Борис Соколов

Иосиф Сталин – беспощадный созидатель

Введение

Гитлер, как известно, проявил удивительное постоянство в своих идеях, от конца Первой мировой войны и до собственного самоубийства в финале Второй мировой. Но мало кто на свете, кроме маргиналов неофашистов, помянет его за это добрым словом. А вот Сталину верность убеждениям многие историки, не стесняясь, ставят в заслугу. Вот что, например, пишет Ю.В. Емельянов: «Будучи выходцем из народа, носителем богатств народной традиции и древней духовной культуры, Сталин своей жизнью и деятельностью показал, как важно руководителю страны сохранять близость к народу, понимать народ, уметь говорить языком, понятным народу, поощрять народные таланты, создавая максимум благоприятных условий для образования и движения вперед наиболее способных и талантливых выходцев из народа. В то же время Сталин является примером исключительной требовательности к себе как в личной жизни, так и в работе, примером полнейшей самоотдачи во имя осуществления великого и благородного народного идеала – создания общества социального равенства и процветания. Будучи образцом стойкости в своих идейно-политических взглядах, Сталин не побоялся пойти на решительный отказ от ряда положений учения, в которое он свято верил, для того, чтобы добиться перелома в общественном сознании людей и воспитания у них гордости за свою страну, ее достижения не только в настоящем, но и за великие деяния прошлого. Сын Грузии, он стал великим русским патриотом, отстаивавшим интересы русского народа… Создав СССР и управляя этим Союзом, Сталин поощрял условия для долговременного межнационального мира в нашей стране на основе прочной дружбы народов… При этом он не поступался принципами, которыми он руководствовался всю сознательную жизнь, и сохранял верность многим из духовных ценностей, обретенных им в течение своего сложного жизненного пути».

Читается это как пародия и иных чувств, кроме искреннего смеха, не вызывает. Подобный житийный панегирик в стиле «Повести о пламенном коммунисте» заставляет вспомнить то место из булгаковского «Ивана Васильевича», где царица обращается к Бунше-Грозному, пьянице и бабнику, силою обстоятельств вынужденному играть роль царя и рассуждающему на «интереснейшую тему об учреждении жактов»: «И все-то ты в трудах, все в трудах, великий государь…»

Давайте подумаем, ради чего всю жизнь самоотверженно трудился Сталин, ради какой великой цели пренебрегал личным бытом и отдыхом, ради создания общества социальной справедливости или ради укрепления и расширения собственной единоличной власти, сначала над Советским Союзом, а потом и над всем миром? И главное: в какую цену обошлась сталинская власть народам СССР и остального мира, если даже считать эту цену в одних только человеческих жизнях?

Если национал-патриоты уподобляют Сталина Ивану Грозному, понимаемому как положительный герой русской истории, то многие либералы и сторонники «социализма с человеческим лицом» стремятся опустить генералиссимуса до уровня Бунши, по принципу: «Какой он царь, он управдом!» Вот что, например, пишет Л.М. Баткин: «Входила ли в драматургический замысел советской истории с середины 20-х годов потребность в таком исполнителе главной роли, которого отличали бы необычность, яркость, блеск личности? Есть ли основания поставить Сталина в один ряд с Цезарем, Наполеоном, Петром I или, по крайней мере, Иваном Грозным? Обладал ли он личной значительностью хотя бы таких политиков, как Бисмарк, Столыпин, или де Голль, или Рузвельт? Был бы этот человек с трубкой интересен и на острове Св. Елены – то есть лишившись власти, в качестве частного лица и собеседника?»

И историк так отвечает на этот вопрос: «Из объедков, из старого идеологического жаргона он мог изжарить даже как бы «теорию», мог глядеться большим шкафом по части «марксизма» на фоне сереньких, как мыши, Молотова, Жданова, Берии или Ворошилова. Он определенно был умнее их всех, значительнее их всех, потому что был самым гениальным выражением их принципиальной серости и бездарности… «Паханом» нового партаппарата он стал заслуженно».

Насчет того, что Сталин был никаким теоретиком, уважаемый историк вполне прав. И на острове Святой Елены с ним не о чем было бы разговаривать. Вне власти он был неинтересен. И определение «пахан» вполне уместно по отношению к Иосифу Виссарионовичу. Ибо власть большевиков была нелегитимна в своей основе, а ее носители принципиально отрицали принципы христианской или любой другой религиозной морали. В своих взаимоотношениях большевистские руководители следовали кодексу партийной морали, а он не отличается от мафиозной омерты – беспрекословное подчинение вождю, культ вождя, партия превыше всего (у мафии – «семья» превыше всего), в том числе семьи, беспощадная расправа с отступниками, вход в руководящую шайку – рубль, а выход – сто. При Сталине же выйти из системы нельзя было и за миллион. Отставка влекла за собой рано или поздно насильственную смерть.

Сталин имел в жизни только одну страсть – власть, и в этом была его сила. В своих действиях он не был ограничен ни моральными, ни прагматическими соображениями.

Но вот тактиком внутрипартийной борьбы, мастером политической интриги Сталин был выдающимся. Это никак нельзя отрицать. Ведь Коба легко одолел во внутрипартийной борьбе таких интеллектуалов-теоретиков, как Троцкий и Зиновьев, Бухарин и Каменев. И не так много нашлось бы в мире людей, которые бы проделали это с таким изяществом и мастерством. И еще Сталин умел заставить людей работать на себя, беспрекословно выполнять его распоряжения. И здесь дело не только в страхе, который он нагнал террором. Ведь партийный аппарат был всецело послушен его воле еще с начала 20-х годов, когда о терроре против «своих», партийцев, речи не шло.

Вот построенный по принципу от противного портрет Сталина, литературного, фантастического Сталина, продолжающего жить в 1954 году, из романа Владимира Сорокина «Голубое сало»: «Вождь был высокого роста, хорошо сложенным, с открытым, умным, словно выточенным из слоновой кости лицом; черные, коротко подстриженные волосы его были с проседью, высокий лоб плавно переходил в залысины, красивые черные брови плавно изгибались над живыми, проницательными карими глазами; небольшая горбинка не портила носа, волевые большие губы выступали над небольшим, но упрямым раздвоенным подбородком; гладкие щеки были слегка впалы. На вид Сталину было лет пятьдесят. Он был одет в белую шелковую косоворотку, подпоясанную серебряным поясом, и узкие брюки белого бархата, заправленные в белые лаковые полусапожки с серебряным шитьем».

А вот, для сравнения, портрет Кобы из бесстрастного полицейского протокола: «Приметы: рост – 2 аршина 4,5 вершка (164 см. – Б. С.), телосложения посредственного, производит впечатление обыкновенного человека, волосы на голове темно-каштановые, на усах и бороде каштановые, вид волос прямой, без пробора, глаза темно-карие, средней величины, склад головы обыкновенный, лоб прямой, невысокий, нос прямой, длинный. Лицо длинное, смуглое, покрытое рябинками от оспы, на правой стороне нижней челюсти отсутствует передний коренной зуб, рост умеренный, подбородок острый, голос тихий, уши средние, походка обыкновенная, на левом ухе родинка, на левой ноге второй и третий пальцы сросшиеся».

Сорокинский Сталин, несомненно, колоритнее и симпатичнее. Реальный же Сталин, согласимся, обладал вполне заурядной, можно сказать, невзрачной внешностью. Недаром в полицейской ориентировке всячески подчеркивается его обыкновенность. Необычное здесь, пожалуй, только сросшиеся пальцы на ноге – по народным поверьям, примета дьявола. Но полицейские чины были люди трезвомыслящие, в мистику не верили и особого значения этому врожденному дефекту не придавали. Разве что вдруг кому-то из агентов посчастливится оказаться со Сталиным в бане, и он его по этой примете опознает. Или заставит подозреваемого снять сапоги. В советское же время это уродство, равно как и сухость левой руки, тщательно скрывались. А вот на фотографиях с помощью ретуши и на официальных портретах дефектную руку делали больше, чем она была на самом деле, и выбирали соответствующий ракурс, чтобы ее отличие от здоровой правой руки не так бросалось в глаза. Но даже парадные портреты вождя не впечатляют, не остаются в памяти как нечто эстетически значимое, достойное запоминания. Чего уж тут говорить о вполне объективных, без тени ретуши полицейских фотографиях.

Произведения Сорокина, и особенно «Голубое сало», можно рассматривать как мощнейшую реакцию на Великий Сталинский проект. Его суть очень хорошо вскрыл искусствовед Борис Гройс: «Творчество становится, по меньшей мере, невозможным, поскольку различие между искусством и неискусством исчезает: вся реальность преобразуется, становится искусством, превращается в музей, где ничего нельзя более изменить. Отсюда, в частности, тотальная тавтология искусства сталинского времени. Поскольку вся советская жизнь была пронизана единым произведением искусства, автором которого являлись Сталин и партия, инновационный обмен между искусством и реальностью стал невозможным – и новое исчезло, сменившись вечным возвращением прошлого». Сорокин расщепляет тоталитарный поток смыслов, демонстрирует воочию ту гниль, что таится за высокими словами и лозунгами Великого Проекта преобразования человека и природы. Гной «Голубого сала» – символ воплощения «русской национальной мечты» в фантастическом Советском Союзе 1954 года, где Сталин благополучно синтезировал коммунизм с «русской идеей». Как настаивает писатель, «гной и мед в этой стране – близнецы братья». В романе мотив гноя, гниения – один из основных. Здесь писатель создал пародийно-фантастическое прошедшее будущее сталинского культурного проекта, который и в состоянии гниения и распада на путях соединения коммунизма с национализмом остается величественен и в своей гибели.

Плоды сталинского культурно-политического проекта воспринимались и продолжают восприниматься на Западе как нечто оригинальное и величественное благодаря монументальности форм и грандиозности замысла. Здесь еще и то очевидное преимущество сталинского проекта, что, в отличие от гитлеровского и муссолиниевского, он успел в основных чертах воплотиться в жизнь.

А многие произведения, посвященные Сталину, выставляют его в карикатурном виде, как смешного, нелепого, злобного и глупого диктатора, который лез в те вопросы, в решении которых был совсем не компетентен, всегда только мешал настоящим специалистам-профессионалам. И у власти оставался дуриком, и к победе в войне никакого отношения не имел. Правда, при ближайшем рассмотрении нередко выясняется, что специалисты, с которыми спорил Сталин, будь то военные или гражданские, по западным меркам, были не такими уж профессионалами. Да и созданной Сталиным системе, за редким исключением, касавшемся, главным образом, выдающихся ученых, а также мастеров культуры, получивших всемирное признание, высококлассные профессионалы были не нужны. Она обходилась простыми исполнителями. Ведь основные решения все равно принимал один человек.

В сочинениях сталинистов, например того же Юрия Жукова, при их полной научной безграмотности, порой находятся не публиковавшиеся ранее архивные документы (в доступе к некоторым весьма закрытым по сей день архивам историки-сталинисты имеют гораздо более свободный доступ, чем историки-антисталинисты). Эти документы непредвзятому историку могут дать хороший материал для анализа советского общества. Беда, однако, в том, что все документы сталинисты, как профессиональные историки, так и публицисты, сроду в архивах не работавшие, трактуют только для того, чтобы сделать единственный, с их точки зрения, верный вывод. Сталин был великий человек, народ его любил, и вождь платил ему тем же, оставив после себя в наследство великую империю. Да, он массами уничтожал врагов народа, наверное, когда-то здесь бывали и ошибки, но в тех ошибках больше повинен не вождь, а разного рода окружавшие его соратники-супостаты, всякие там ягоды, ежовы, кагановичи, хрущевы. Берию обычно в этот ряд не включают, как творца ядерного оружия. Он, дескать, мог бы спасти СССР, да умучили его злодеи Хрущев с Маленковым. В целом же вывод такой: без репрессий, без отхода от демократии, без создания могучей империи, попрания прав других народов мы бы не только не победили в Великой Отечественной, но и вообще не уцелели бы как независимое государство, которое всегда мечтали растерзать хищники как с Запада, так и с Востока. Последняя, имперская составляющая сталинизма находит полное понимание и сочувствие у нынешней российской власти, в чем и заключается одна из причин ее терпимости к пропаганде сталинизма. Империя – это хорошо, а репрессии – это так, мелочи, небольшие тени на светлом лике генералиссимуса. И народу приятнее жить в империи, чем без нее, поскольку с Советской империей он связывает былую стабильность и, как тогда казалось, относительное житейское благополучие.

Сталин и советская культура второй половины 20-х – начала 50-х годов – это если и не сиамские близнецы, то, по крайней мере, два общественных феномена, тесно связанных друг с другом. Безусловно, определяющим в этой связке было влияние Иосифа Виссарионовича, с конца 20-х годов ставшего безраздельным диктатором обширной Советской страны. Но, в свою очередь, произведения новой послеоктябрьской культуры и личности их творцов также влияли на Сталина и порой подсказывали ему те или иные ходы во внешней и внутренней политике. «Великий кормчий» считал себя демиургом не только нового общества, но и новой культуры, но и сам, в свою очередь, во многом был их порождением.

Сталин так или иначе, по телефону лично либо путем взаимной переписки общался со многими представителями советской культуры. Сразу вспоминаются Максим Горький и Демьян Бедный, Михаил Булгаков и Михаил Зощенко, Борис Пильняк и Борис Пастернак. Список можно без труда продлить. Иосиф Виссарионович так или иначе повлиял на трагические судьбы Исаака Бабеля, Всеволода Мейерхольда, Михаила Кольцова… Но еще более существенно он повлиял на судьбы советской культуры с середины 20-х и до начала 50-х годов, постепенно приведя ее к монументально-мертвому стилю и в литературе, и в живописи, и в архитектуре, и в музыке. Вождь лично вершил судьбу не только авторов, но и их произведений, и целых культурных явлений. Сталин верил, что великой коммунистической империи должна сопутствовать великая культура, которой предстоит стать первой в мире. Она прошла быструю эволюцию от порожденного революцией нигилизма к старой культуре и претензий на рождение всемирной культуры пролетариата до строго государственной советской культуры, больше всего напоминающей классицизм Российской империи XVIII века. В своем законченном варианте классическая советская культура существовала лишь последнее десятилетие жизни Сталина. Затем она все больше отходила от канона «борьбы хорошего с отличным» и от классической завершенности псевдореалистических форм, где точность деталей прикрывала жизненную неправду.

Приведение деятелей культуры к единому идеологическому знаменателю шло бок о бок с политическими репрессиями. Но известных писателей, артистов, художников, режиссеров сажали и расстреливали значительно реже, чем политиков или военных. И чаще всего поводом для репрессий людей литературы и искусства служила не их творческая деятельность сама по себе, а близость к кому-то из впавших в опалу политических функционеров. В некоторых случаях, как, например, с Бабелем и Кольцовым, политика и культура оказывались тесно переплетены между собой.

Ту же роль, которую в отношении политиков и военных, а также «классово чуждых» элементов играли репрессии, в отношении людей культуры играли цензурные запреты и идеологические проработочные кампании против тех или иных писателей, композиторов, режиссеров. Их достаточно было отлучить от читателя или зрителя. «Изъятие» же кого-то из международно признанных культурных авторитетов оказывало весьма негативное влияние на левонастроенную зарубежную интеллигенцию, и на это шли только в крайнем случае. Ведь для громких процессов деятели культуры не годились. И отнюдь не потому, что проявляли необыкновенную стойкость в застенках. Скорее наоборот, для творческих, ранимых натур часто даже не физические пытки, а сама мысль о них была мощнейшим стимулом к тому, чтобы согласиться со всеми зловещими фантазиями следователей. Особенно это касалось тех, кто еще на воле был достаточно хорошо осведомлен, какими методами добывают признания в НКВД. Главной причиной, почему не было ни одного процесса с участием писателей или артистов, композиторов или художников, было то, что подобное судилище могло иметь лишь негативный для Сталина и коммунистической власти эффект. В случае с Троцким, Бухариным, Зиновьевым, Тухачевским и другими политиками и военными все их мнимые заговоры и даже столь же мнимую шпионскую деятельность как обыватель, так и интеллигент, что в СССР, что на Западе, мог объяснить себе банальным стремлением к власти. А вот зачем писатель или режиссер, вроде бы принявшие, и порой с энтузиазмом, Советскую власть, вдруг решили против нее бороться, толково объяснить широкой публике не было никакой возможности. Получилось бы, что Советская власть действительно стесняет свободу творчества, раз творцы восстают против нее. Сталин был достаточно умен, чтобы не разрушать подобными процессами положительный имидж Страны Советов. А уж на роль шпионов артисты и писатели не годились, поскольку, что было очевидно даже для рядового обывателя, никакими секретами не обладали.

При Сталине перед политиками, хозяйственниками, военными, деятелями культуры, равно как и просто перед рядовыми рабочими, крестьянами, интеллигентами стоял страшный выбор – приспособиться или погибнуть. Отказ от приспособленчества часто вел к физической гибели, особенно если человек не обладал широкой известностью или не вызвал, по каким-то необъяснимым порой причинам, личной симпатии со стороны Сталина. Личная же ненависть вождя была почти стопроцентной гарантией гибели. Но и те, кто приспособился, чаще всего тоже платили за это смертью, не физической, но духовной. Уделом Шолохова, Фадеева, отчасти Алексея Толстого, многих других стало творческое бесплодие, неспособность даже отдаленно приблизиться к своим прежним высоким достижениям. Горько звучат предсмертные слова Фадеева, обращенные к Хрущеву, но во многом применимые и к предшествующей эпохе: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено… Литература – эта святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа… Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения… привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды».

Уделом уцелевших военных и хозяйственников было превратиться в простые винтики системы, лишенные самостоятельности. Потому-то, например, нельзя считать настоящими полководцами ни Жукова, ни других советских маршалов. Они были лишены главного, что делает полководца великим полководцем – свободы воли в принятии решений. Поэтому в Великой Отечественной войне мог быть только один Сталин, но для того, чтобы быть хорошим полководцем, ему недоставало военного опыта и образования и природных полководческих способностей. И, что еще важнее, его полководческий инструмент – Красная Армия, по выражению Иосифа Бродского, была мечом, который «вражьих тупей». И солдаты, и командиры этой армии были плохо обучены и не умели действовать самостоятельно. Поэтому, в частности, командиры фатально запаздывали с принятием решений на всех уровнях. Побеждать Красная Армия, представлявшая собой фактически плохо обученное ополчение, могла только очень большой кровью. Но хорошо подготовленная, профессиональная армия Сталину была не нужна. В такой армии он видел угрозу своей власти, так как она могла послужить опорой для «бонапартистского переворота».

При Сталине бюрократы, столь же активно вмешивающиеся в сферу прекрасного, были все же сильнейшим образом ограничены эстетическими и человеческими предпочтениями вождя. Ценой за то, что не угадал истинное намерение Сталина, могла быть жизнь нерадивого исполнителя. Хрущев же потакал самым примитивным народным вкусам, поскольку сам в эстетическом плане над ними нисколько не поднимался. Неслучайно любимым поэтом Никиты Сергеевича был Демьян Бедный. Главное же, Хрущев полностью отдал искусство на откуп бюрократов, над которыми уже не висел дамоклов меч репрессий. Такая же разница была и в экономике. При Сталине директора боялись репрессий и потому беспрекословно выполняли указания сверху. При Хрущеве же, когда самой страшной угрозой стало снятие с работы и перевод на нижестоящую должность, они позволили себе расслабиться.

И еще замечу, что проведению сталинской политики как в искусстве, так и в стране очень помогала зависть одних номенклатурных деятелей к другим, их соперничество за доступ к государственной кормушке. Ее дух отлично передает фрагмент из донесения Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД от 3 июня 1937 года о реакции артистов Большого театра на награждение орденами и присвоение почетных званий: «Мелик-Пашаев, дирижер ГАБТа, заслуженный деятель искусств: «Нет границ моему счастью. Я передать свой восторг не в состоянии. Я счастлив еще потому, что Небольсин (дирижер ГАБТа) получил меньше моего». А.Ш. Мелик-Пашаев, кроме звания заслуженного деятеля искусств РСФСР, получил орден Трудового Красного Знамени, а В.В. Небольсин – только орден Знак Почета.

Очень бы хотелось предложить апологетам Сталина совершить мысленное путешествие в прошлое лет так на шестьдесят-семьдесят и представить себе такую картину: их самих, господ кремлевых, жуковых, мухиных, пыхаловых, которых так любят все, бравые ребята в фуражках с синим верхом заталкивают в черный воронок, чтобы доставить до ближайшей стенки, а Берия или Абакумов ласково утешают плачущих родных и близких: «Время у нас сейчас такое, нельзя нам без сирот». И, кстати сказать, без сирот российское государство никогда не обходилось.

Я не собираюсь писать икону, пародию или карикатуру. Не парадный портрет, а по возможности объективный, хотя и не беспристрастный. Ибо свершения моего героя очень красноречивы и без труда поддаются вполне однозначной оценке, если убрать с них романтический имперский глянец. Недаром в рейтингах самых знаменитых злодеев XX века, выводимых в Северной Америке и Европе, за пределами России, Сталин устойчиво делит с Гитлером первое-второе места.

Детство и юность

6(18) декабря 1878 года в городе Гори Тифлисской губернии в семье сапожника Виссариона Джугашвили и его жены Екатерины родился сын Иосиф. Об этом была сделана соответствующая запись в метрической книге местного Успенского собора. Крестили новорожденного 17/29 декабря. Восприемником при крещении стал некий Михаил Цихитатришвили. В то время было принято праздновать не день рождения, а день ангела, т. е. день того святого, в чью честь человек был окрещен. Поэтому люди далеко не всегда помнили точную дату своего рождения. А в семьях простонародья нередко забывали и год своего появления на свет. Сталин в этом отношении не был исключением, колебался в выборе года рождения между 1878 и 1879-м, и в дальнейшем изобрел условную дату своего рождения – 9 (21) декабря 1879 года (хотя в первых своих анкетах и указывал 1878 год как год своего рождения). Впервые она была отмечена как государственный праздник в 1929 году, в качестве 50-летнего юбилея вождя. Подлинная же дата сталинского рождения была обнародована только в 1990 году историком Л.М. Спириным.

Фамилия Джугашвили упоминается в документах селения Диди Лило в 1819 году. Существует несколько версий ее происхождения. По наиболее вероятной из них, прапрадед Сталина жил в горах Мтиулетии (нынешняя Южная Осетия) и был очень хорошим пастухом. За это односельчане прозвали его «Джогисшвили», что значит «сын стада». Позднее «Джогисшвили» трансформировалось в «Джугашвили». По воспоминаниям матери Сталина, первоначальная фамилия предков ее мужа была Берошвили.

Прапрадед Сталина жил в Мтиулетии в конце XVIII века, когда в этой местности шла ожесточенная борьба между грузинами и осетинами. К какой из этнических групп принадлежал Джогисшвили, точно неизвестно. Однако, учитывая, что в дальнейшем его потомки селились в селениях, основанных осетинами, можно предположить, что он тоже был осетином. Кстати, по одной из версий, слово «джуга» в одном из диалектов осетинского языка означает «железо», и будто бы поэтому Иосиф Виссарионович в дальнейшем взял псевдоним «Сталин».

Первый Джугашвили, чье имя – Заза, точно известно, до того, как осесть в Диди Лило, жил в селении Гери в северной части Горийского уезда, недалеко от села Мерети. Его имя упоминается в показаниях священника селения Мерети Иосифа Пурцеладзе, данных им 8 декабря 1805 года после подавления антирусского восстания во главе с князем Элизбаром Эристави: «Я знаю и видел, что к сыну кулар агаси Элизбару хаживали осетины, жившие по ту и сю сторону… Элизбаром посылаемые люди были Джука-швили Заза и Таури-хата, но Заза чаще хаживал днем и приводил осетин по ночам». Замечу, что тот факт, что Зазу Джугашвили князь использовал для связи именно с осетинами, косвенно указывает на его осетинскую национальность.

Между 1812 и 1819 годами Заза Джугашвили (или его сын Иван) перебрался из селения Гери, принадлежавшего князьям Мачабели (в 1869 году оно насчитывало лишь 341 жителя – все осетины), в другое, более крупное осетинское село – Диди Лило, также пожалованное роду Мачабели. Здесь в 1850 году у Ивана (Ванно) родился сын Виссарион – отец Сталина. Он занимался сапожным ремеслом. После того как отец умер, а брата Георгия, владельца харчевни, убили разбойники, Виссарион во второй половине 1860-х годов подался в Цинандали, а потом в Тифлис. По преданию, распространенному среди односельчан, Бесо бежал от долгов и налогов, душивших ремесленников. В начале 1870-х годов он приехал в Гори для работы на обувной фабрике местного армянского купца Иосифа Барамова (Барамянца). Для своих 20 лет Виссарион Джугашвили был довольно-таки образован, по сравнению с другими ремесленниками. Он не только был грамотным, каковых в Тифлисской губернии было только 16 % населения, но и, кроме родного грузинского, говорил еще на русском, армянском и тюркском (азербайджанском). Отец Сталина живо интересовался поэзией и на память цитировал обширные фрагменты «Витязя в тигровой шкуре». У его сына наследственное увлечение проявилось в юности в стихотворчестве, но в зрелые годы он не только оставил писать стихи, но и, как кажется, утратил интерес к поэзии, которая превратилась для него в не более чем средство агитации.

Характерно, что Бесо уже, безусловно, считал себя грузином и лишь помнил о своем осетинском происхождении. Сосед Сталина Нико Тлашидзе так описал его отца: «Он был среднего роста, смуглый, с большими черными усами и длинными бровями, выражение лица у него было строгое, он всегда ходил мрачный… носил короткий карачогельский архалук и длинную карачогельскую черкеску, опоясывался узким кожаным поясом, надевал сапоги, заправляя шаровары в голенища, шапку носил с козырьком». Другой сосед, Давид Папиташвили, оставил такой портрет Бесо Джугашвили: «Был выше среднего роста и худощав. Волосы у него были черные, носил усы и бороду… У него не было ни одного седого волоса. В молодости наш вождь внешне очень походил на своего отца. Черты характера и внешность Иосиф, действительно, унаследовал у Бесо. И в юные годы носил и усы, и бороду, очевидно, для солидности, и лишь позднее сохранил одни усы.

Мать Сталина Екатерина (Кеке) была дочерью крепостных крестьян князей Амилахвари. Ее отца звали Георгий (Глах, Габриэль) Геладзе (Гелашвили). Он был выходцем из района Казбеги в Южной Осетии и жил в селении Свенети вблизи Гори, а затем переселился в предместье Гори Гамбареули. По профессии Глах был то ли гончаром, то ли кирпичником, а в Гамбареули переквалифицировался в садовники. Его жена, бабка Сталина, Мелания Хомезурашвили, также была крепостной князей Амилахвари. В Гамбареули в 1856 году родилась Екатерина Геладзе. В 1864 году она вместе с семьей переселилась в Гори. Родители вскоре умерли, и Екатерина вместе с другими детьми воспитывалась в семье брата матери, Петра Хомезурашвили. Там познакомилась с Виссарионом Джугашвили и в 1874 году вышла за него замуж. К тому времени отец Сталина уже успел открыть собственную мастерскую. Отец и мать сознавали себя грузинами, и грузинами сознавали себя и их дети, в том числе и Иосиф.

Бесо и Кеке поженились 17 мая 1874 года, а первый ребенок Михаил родился 14 февраля 1875 года. Очевидно, он был зачат сразу после свадьбы. Первенец прожил лишь неделю и скончался 21 февраля. Его восприемником (крестным отцом) стал Шалва Мачабели, крестьянин, очевидно, из бывших крепостных князей Мачабели.

Второй сын у Бесо и Кеке Джугашвили появился на свет 24 декабря 1876 года. Его назвали Георгием. Крестным отцом был горийский виноторговец Яков Эгнатошвили. Георгий прожил недолго и 19 июня 1877 года скончался от кори.

Третий сын, Иосиф, родился 6/18 декабря 1878 года и остался единственным ребенком у своих родителей.

По воспоминаниям ученика Виссариона Джугашвили Давида Гаситашвили, «среди людей нашего ремесла Бесо жил лучше всех. Масло дома у него было всегда. Продажу вещей он считал позором». Это было около 1880 года. Но уже через 5–6 лет взгляды и образ жизни Бесо сильно изменились. Он стал страдать запоями.

Можно предположить, что между родителями Сталина произошел какой-то серьезный конфликт где-то около 1883 года. Возможно, Виссарион встретил другую женщину и не стал перевозить жену и сына в столицу Закавказья. Предполагают и другие причины разрыва: увлечение Бесо вином или увлечение Кеке другим мужчиной. Кроме того, жизнь в Тифлисе была значительно дороже, чем в Гори, и у Бесо могло не быть достаточно денег, чтобы содержать семью в Тифлисе. Из-за отъезда мужа в Тифлис Кеке с сыном в 1883–1893 годах вынуждена была сменить не менее десяти адресов. У семьи явно не хватало денег на то, чтобы снять более или менее приличную квартиру.

Во второй половине 80-х годов Бесо пил уже очень крепко, и супруге не раз приходилось искать дома пятый угол. А вот сына, похоже, он никогда не бил. Во всяком случае, Сталин утверждал впоследствии, что отец всегда относился к нему хорошо. По воспоминанию Котэ Чарквиани, сына священника Христофора Чарквиани, у которого семья Джугашвили снимала квартиру в 1886–1887 годах, «дядя Бесо с каждым днем сворачивал с пути, начал пить, бывали неприятности с тетей Кеке. Бедная тетя Кеке! Входила, бывало, к нам и изливала душу с бабушкой. Жаловалась, что дядя Бесо уже не содержит семью».

В шестилетнем возрасте из-за ушиба у Сосо случилось гнойное воспаление локтевого сустава левой руки. В результате локтевой и плечевой сустав атрофировались. Сухорукость не позволяла Сталину играть во многие детские игры, ограничивала его общение со сверстниками, что он болезненно переживал.

Эта детская травма закрыла Иосифу путь к труду крестьянина, ремесленника или рабочего. Мальчик рано должен был осознать, что без образования он никак не сможет преуспеть в жизни.

Кеке была прачкой. Зарабатывала она мало, а после того, как они расстались с Бесо, матери в одиночку приходилось содержать Иосифа. Тем не менее Кеке делала все, чтобы Иосиф мог учиться. Между Кеке и Бесо существовали серьезные разногласия насчет образования сына. Отец видел в сыне будущего сапожника, а мать – лицо духовного звания. Бесо возмущался: «Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я – сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, да и все равно будет он сапожником!» Но Кеке понимала, что сапожное ремесло – не для человека, у которого одна рука – сухая. Она поступила по-своему. В 1888 году мать отдала сына в местное духовное училище. Сперва он два года учил русский язык, а затем уже поступил в первый класс. Конечно, мать никогда и не думала, что Иосиф станет не то что митрополитом, а человеком, перед которым не только митрополиты, а сам патриарх по струнке ходить будет.

Принимая во внимание тяжелое материальное положение и отличную учебу, Иосифу Джугашвили назначили стипендию – три рубля в месяц. Зимой он ходил в школу в войлочной шляпе, в серых вязаных рукавицах, синем пальто и в широком красном шарфе, с которым гармонировала сумка из красного ситца. Осенью он одевался в сапоги с высокими голенищами и в черную суконную фуражку с лакированным козырьком.

По воспоминаниям соседей и товарищей по детским играм, Иосиф был с виду худой, но крепкий мальчик. Он отличался жизнерадостностью, был весьма общителен, имел много товарищей. Как не похож был юный Джугашвили на зрелого Сталина, который в обществе говорил мало. В ту пору он мог разговориться лишь в узком кругу соратников, но там дело сводилось в основном к сталинским монологам. И право на шутки принадлежало всецело ему. Собеседники шутить не рисковали. И друзей у Иосифа Виссарионовича не осталось. Кого расстрелял, как Бухарина, кого довел до самоубийства, как Орджоникидзе, кого запугал, как Ворошилова и Молотова. Остались только прихлебатели, трясущиеся от страха, что станут следующими в списке репрессированных.

Между тем, в начале 1890-х годов между родителями Сосо произошел разрыв. 6 января 1890 года Иосиф попал под фаэтон. Отец отвез его в тифлисскую лечебницу и навсегда остался в этом городе, намереваясь оставить сына у себя. Кеке направилась за ними в Тифлис, жила там несколько месяцев и в конце концов вернула сына в Гори. С этим эпизодом был связан вынужденный перерыв в учебе, поэтому Сосо окончил духовное училище на год позже, чем должен был. Бесо же уехал в Тифлис работать на большой обувной фабрике купца Адельханова. Он периодически наведывался в Гори, пытался помириться с Кеке, но неудачно. В 1891 году Иосифа исключили из первого класса, так как отец отказался внести 25 рублей за обучение, а у матери таких денег не нашлось. Правда, очень скоро его не только восстановили в училище, но и перевели во второй класс, назначив стипендию 3 рубля в месяц, а к концу обучения повысив ее до 7 рублей. Вероятно, дирекция училища сочла необходимым поддержать подающего надежды ученика.

В 1892 году родители Сосо окончательно расстались. По воспоминаниям Котэ Чарквиани, когда Сосо учился во втором классе, «дядя Бесо бросил семью и уехал в Тифлис». Хотя формально они и не развелись, поскольку расторжение церковного брака было трудной и дорогостоящей процедурой. Он отказался платить за учебу сына. 28 августа 1895 года Иосиф писал в заявлении на имя ректора Тифлисской духовной семинарии: «Отец мой уже три года не оказывает мне отцовского попечения в наказание того, что я не по его желанию продолжил образование» (Бесо думал, что сыну достаточно уметь читать и писать да иметь некоторые познания в арифметике, чтобы стать хорошим сапожником). Мать теперь целиком содержала себя и сына. В добавление к обязанностям прачки и прислуги она освоила искусство кройки и шитья, и это дало верный кусок хлеба.

В духовном училище Сосо учился очень хорошо. 2, 3-й и 4-й классы окончил по первому разряду первым и получил похвальный лист. Его рекомендовали в Тифлисскую духовную семинарию, куда он и поступил в 1894 году. А вот здесь уже начались проблемы. Среди первых учеников Иосиф не был, и его зачислили не полным пансионером, целиком обеспечивавшимся на казенный счет, а только полупансионером, вынужденным частично оплачивать свое пребывание в семинарии. От платы за учебу – 40 рублей в год и за наем квартиры освобождались только дети священнослужителей, а Иосиф к ним не принадлежал. Ему пришлось платить за учебу и за обмундирование, бесплатно он только питался и жил в общежитии.

В семинарии Иосиф увлекся марксистской литературой, прочел первый том «Капитала». Читал и художественную литературу, грузинскую – романтическую, русскую – реалистическую. Сталину нравились «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина, «Мертвые души» Гоголя, «Ярмарка тщеславия» Уильяма Теккерея. Из грузинской прозы он увлекся романами о разбойниках Александра Казбеги (в честь одного из героев он взял позднее свой революционный псевдоним «Коба»). Из грузинской поэзии с увлечением читал поэму Ильи Чавчавадзе «Разбойник Како». Особенно ему нравился эпизод, когда Како убивал помещика, до этого избившего его старого отца. Сталин также знал наизусть многие стихи «Витязя в тигровой шкуре», вечно живого творения Шоты Руставели. И стихи Ильи Чавчавадзе и Важи Пшавелы.

Начитавшись родной поэзии, Иосиф Джугашвили сам начал писать стихи. К числу шедевров их вроде бы не отнесешь. Тем не менее, стихотворение «Утро» вошло в изданную в 1916 году хрестоматию грузинской литературы.

Большинству эти стихотворения доступны только в русских переводах, по которым трудно заключить, что они обладают какими-либо выдающимися поэтическими достоинствами. Вот как, например, начинается «Утро»:

Раскрылся розовый бутон,

Прильнул к фиалке голубой,

И, легким ветром пробужден,

Склонился ландыш над травой.

Пел жаворонок в синеве, и т. д.

Все эпитеты здесь предсказуемые, давно уже превратившиеся в штамп. Может быть, грузинский оригинал несколько живее, но в целом можно предположить, что сталинское произведение было включено в хрестоматию только как образец грамматически правильно построенной и соответствующей романтическому канону поэтической речи. И сегодня никто бы этих стихов не вспоминал, если бы их автор не стал властителем второй по своей мощи державы мира.

Наверное, более замечательно другое его стихотворение – о певце, который нес людям «великую правду», чистую, как солнечный блеск, и у многих разбудил разум и сердце. В ответ же получил от «людей своей земли» чашу с ядом, как Сократ, со словами: «И песня твоя чужда нам, и правда твоя не нужна!» Сталин, возможно, уже тогда надеялся стать пророком в своем отечестве. И верил, что знает правду, которую будет нести людям. Хотя не факт, что тогда юный Иосиф уже мечтал о политической власти. Скорее он воображал себя лишь духовным наставником и утешался, что слова правды чаще всего встречают в лучшем случае насмешками, а в худшем – камнями, пулями или ядом. Марксизм показался юному семинаристу новой правдой. А в итоге жизни ему удалось совместить роль политического властителя и единственного духовного наставника на территории в одну шестую часть суши.

Пока же Иосифу приходилось испытывать судьбу героя своего будущего стихотворения. В 1896 году на уроке в семинарии у Иосифа конфисковали романы Виктора Гюго «Девяносто третий год» и «Труженики моря» – как произведения запрещенной к чтению светской литературы. Семинариста наказали карцером. Изъяли у Джугашвили и абонементный лист Тифлисской Дешевой библиотеки: воспитанникам семинарии запрещалось читать иные книги, кроме тех, что имелись в семинарской библиотеке.

В 1898 году Иосиф удостоился карцера за то, что активно протестовал против обысков, периодически устраивавшихся инспекцией в комнатах семинаристов. Помощник инспектора А. Ржавенский докладывал: «Джугашвили Иосиф заявил при этом, что-де ни в одной семинарии подобных обысков не производится. Ученик Джугашвили вообще непочтителен и груб в обращении с начальствующими лицами, систематически не кланяется одному из преподавателей (С.А. Мураховскому) …» До чаши цикуты, разумеется, дело не дошло. Джугашвили в конце концов просто исключили из семинарии.

Успеваемость Иосифа постоянно деградировала. Если первый класс он закончил по 1-му разряду со средним балом 4,5, то в третьем не получил ни одной годовой пятерки, а по церковной истории и Священному Писанию имел тройки. В четвертом классе Джугашвили удостоился тройки по поведению, по Священному Писанию заработал двойку, а единственную четверку имел только по церковнославянскому пению. Весной 1899 года он отказался сдавать экзамены за пятый класс. По всем предметам он тогда имел тройки.

Манкировать учебой Иосиф стал после того, как с осени 1896 года он начал посещать нелегальный ученический кружок. Члены кружка читали легальную, но светскую литературу, что семинаристам было категорически запрещено.

Дальше пошли дела посерьезнее. В 1897–1898 годах Сосо установил контакты с тифлисскими социал-демократами. Он впервые познакомился с «Капиталом» и другими работами Маркса и Энгельса. Джугашвили так увлекся новым учением, что собирался выучить немецкий, чтобы познакомиться с трудами основоположников марксизма в оригинале. Правда, успехи в иностранных языках у него всю жизнь были весьма скромные и дальше чтения со словарем ни в немецком, ни в иных наречиях он не продвинулся. Да еще, когда ездил в Европу, выучил несколько немецких фраз из разговорника.

В августе 1898 года Джугашвили приняли в члены тифлисской организации грузинской социал-демократической организации «Месаме-даси», возникшей в 1893 году, а позднее влившейся в РСДРП. В 1926 году Сталин так рассказывал об этом: «Я вспоминаю 1898 год, когда я впервые получил кружок из рабочих железнодорожных мастерских… На квартире у Стуруа в присутствии Сильвестра Джибладзе (он был тогда одним из моих учителей), Закро Чодришвили, Михо Бочоришвили, Нинуа и других передовых рабочих Тифлиса получил уроки практической работы. В сравнении с этими товарищами я был тогда молокососом. Может быть, я был тогда немного больше начитан. Но, как практический работник, я был тогда, безусловно, начинающим. Здесь, в кругу этих товарищей, я получил тогда первое свое боевое, революционное крещение».

В мае 1898 года прежний руководитель семинарского кружка Сеид Девдориани закончил семинарию и поступил в Юрьевский университет. Теперь кружок возглавил Джугашвили, быстро переориентировавший его с просветительских на общественно-политические цели.

С осени 1898 года Иосиф сделался завсегдатаем карцера. Его наказывали за отсутствие или неподобающее поведение на молитве, дерзость преподавателям, самовольный уход со всенощной и т. п. К тому времени он порой выступал пропагандистом и в рабочих кружках.

29 мая 1899 года Иосиф Джугашвили был исключен из пятого класса семинарии «за неявку на экзамены при неизвестной причине». За несдачу экзамена семинарист лишался казенного содержания. Можно предположить, что начальство решило избавиться от строптивого семинариста, лишив его казенного содержания. Было заранее известно, что платить за обучение Джугашвили не в состоянии и потому вынужден будет уйти. Заполняя формуляр в батумской тюрьме 13 июля 1902 года, Иосиф указал: «До пятого класса воспитывался на казенный счет, после была потребована плата за обучение и за содержание как не из духовного звания, за неимением средств вышел из училища». В 1932 году Сталин излагал причину своего исключения несколько иначе: «Вышиблен из православной духовной семинарии за пропаганду марксизма». В принципе оба объяснения не противоречат друг другу. Семинарское начальство могло узнать, что Джугашвили причастен к нелегальным марксистским кружкам, в частности, о его участии в тифлисской маевке 19 апреля 1899 года. И решило оформить исключение, так сказать, по экономическим причинам, чтобы не раздувать политический скандал. Характерно, что в свидетельстве, выданном на руки исключенному семинаристу, об окончании четырех классов семинарии (полный курс состоял из шести классов), по поведению фигурирует пятерка, хотя в последние два года пребывания в семинарии Джугашвили имел по поведению только тройки. Но эта тройка в тогдашних условиях была равносильна «волчьему билету» и закрывала пути для продолжения образования. Семинарское начальство тоже были не звери. Ректор смилостивился и пошел на небольшую подтасовку в пользу ученика, от которого не чаял как избавиться.

После 1927 года Сталин четверть века не возвращался к вопросу о своей отставке. Как мы увидим дальше, только в октябре 1952 года, за несколько месяцев до смерти, Иосиф Виссарионович попросил ЦК отпустить его на покой. Но тогда цели были уже другие.

В личном листке Всесоюзной переписи населения 1926 года Сталин указал в пункте «На каких языках читает и пишет» – «на русском, грузинском», а в пункте «или только читает» – «немецком и английском». Но на практике Сталин ни немецкого, ни английского не знал и литературу на этих языках не читал. В его произведениях ссылки на англоязычные или немецкоязычные издания отсутствуют. Это обстоятельство существенно ограничивало возможности самообразования Сталина, который мог читать литературу только на русском языке и лишь те произведения зарубежных авторов, которые были переведены на русский.

Даже в детстве и юности, еще до его прихода в революцию, Сталина очень трудно представить обыкновенным юношей, дружащим со сверстниками, ухаживающим за девушками (правда, последнее в условиях семинарии сделать было непросто). Да и воспоминаний о детской дружбе с ним что-то не осталось. Если мемуары и писали, то больше товарищи по революционному подполью. Чувствуется, что Сталин с ранних лет проявлял себя человеком эгоистичным и твердо верящим в свою исключительную миссию. Это мешало ему сближаться со сверстниками. Ведь Сосо был глубоко убежден, что выше их.

Начало революционной деятельности

После исключения Джугашвили вернулся в Гори. Мать была потрясена, что сына исключили из семинарии. Она надеялась, что он станет священником, получит почет, уважение и верный кусок хлеба. По воспоминаниям соседей, Кеке так разгневалась, что Сталину пришлось несколько дней прятаться в садах селения Гамбареули, куда товарищи приносили ему пищу. Затем некоторое время Иосиф провел в Цроми у товарища по кружку Михи Давиташвили и усиленно занимался самообразованием, а затем возвратился в Гори. Мать его уже простила. В конце сентября он приехал в Тифлис, где 2 октября 1899 года получил свидетельство об окончании 4 классов семинарии. Оценки в нем были существенно завышены не только по поведению, но и по другим предметам – в основном это были четверки. Такой либерализм объяснялся просто. Бывшему семинаристу требовалось поступить на службу по духовному ведомству или учителем в начальные народные школы. Иначе он обязан был вернуть около 680 рублей казенных денег, затраченных на его обучение и содержание. А с плохими оценками шансов устроиться на работу было гораздо меньше, чем с более или менее сносными. Надежды же, что Джугашвили вернет такую огромную сумму, все равно не было. Вот в семинарии и постарались притушить остроту проблемы, рассчитывая, что Джугашвили приткнется куда-нибудь учителем, и голова о нем болеть у семинарского начальства не будет.

Ни в учителя, ни в сотрудники духовного ведомства Джугашвили не пошел. Гораздо интереснее ему было делать революцию. Иосиф перебивался случайными заработками в каких-то конторах, иногда давал уроки в качестве репетитора. До конца 1899 года Иосиф жил на квартире Д.Е. Каландарашвили на Михайловском проспекте, 102.

28 декабря 1899 года Сосо был зачислен в Тифлисскую физическую обсерваторию, где начал работать в качестве наблюдателя-метеоролога. Там он поселился в комнатке флигеля, примыкавшего к двухэтажному зданию обсерватории. Устроил Джугашвили в лабораторию его товарищ по семинарии и по «Месаме-даси» Вано Кецховели. Зарплата наблюдателя составляла 20 рублей в месяц, после полугода службы полагалась 5-рублевая надбавка.

В «Месаме-даси» Сталин принадлежал к радикальному меньшинству и резко критиковал лидера организации Ноя Жорданию и других будущих меньшевиков за отказ от решительных методов борьбы вроде демонстраций и политических забастовок.

В самом начале своей работы в обсерватории, в январе 1900 года Сталин подвергся первому в своей жизни кратковременному аресту. Причины его не ясны до сих пор. По одной из версий, с Иосифа требовали вернуть долг отца Диди-Лиловскому сельскому правлению, к которому тот был приписан. Долг уплатили товарищи по партии, и Иосиф вышел на свободу. Местожительство отца, очевидно, в тот момент было неизвестно, почему долг и требовали с сына.

На рубеже XIX и XX веков активизировалось социал-демократическое движение в Российской империи, в том числе и в Закавказье. В декабре 1900 года в Лейпциге вышел первый номер газеты «Искра». В ряде городов готовились широко отпраздновать 1 мая 1901 года. В связи с этим Тифлисское Главное жандармское управление подготовило обзор деятельности Тифлисской организации РСДРП. В списке из 29 ее предполагаемых членов Иосиф Джугашвили значился под номером 2. Это, вероятно, можно расценить как признак его влияния. Жандармы так описывали будущего диктатора: «Иосиф Джугашвили, наблюдатель в Физической обсерватории, где и квартирует. По агентурным сведениям, Джугашвили социал-демократ и ведет сношения с рабочими. Наблюдение показало, что он держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно оглядывается; из числа его знакомых выяснены: Василий Цабадзе и Северин Джугели; кроме того нужно думать, что и Сильвестр Джибладзе заходил в обсерваторию именно к Джугашвили».

По списку, содержащемуся в обзоре, стали проводить обыски и аресты. 21 марта 1901 года добрались и до обсерватории. Джугашвили дома не застали и сначала подвергли обыску его квартиру. На подходе к дому Иосиф заметил жандармов и повернул обратно к объектам обсерватории. Однако в конце концов его обнаружили и подвергли личному обыску. Ничего компрометирующего найдено не было, и задерживать его не стали, но после обыска Джугашвили предпочел от греха подальше перейти на нелегальное положение. У него изъяли книгу С.Н. Прокоповича «Рабочее движение на Западе», которую трактовали в качестве нелегальной литературы. Было решено привлечь Джугашвили к дознанию в качестве обвиняемого по делу тифлисской социал-демократической организации. Однако вскоре выяснилось, что книга Прокоповича была легально издана в Петербурге в 1899 году, и дело Джугашвили окончательно развалилось.

Уйдя в подполье, Сталин стал активно готовить первомайскую демонстрацию. Всего в ней участвовало 2–3 тыс. человек. Они собрались у Солдатского базара небольшими группами и подняли красный флаг. Тут на них набросились прятавшиеся в соседних улочках солдаты и полицейские. Демонстрацию разогнали, часть участников арестовали. Сразу же появилась листовка «Долой тиранию! Да здравствует свобода!», подготовленная социал-демократами. В Тифлисе в тот момент победила линия Сталина на политизацию движения и сочетание легальных и нелегальных методов борьбы.

Весной и летом 1901 года почти все руководители тифлисских социал-демократов, остававшиеся на легальном положении, были либо арестованы, либо взяты под плотное наблюдение. В этих условиях Джугашвили стал играть значительно большую роль в координации действий организации. 11 ноября 1901 года на общегородской партийной конференции он был избран одним из четырех руководителей. Вскоре после конференции Джугашвили был направлен в Батум для пропаганды среди местных рабочих. Отъезд был связан также с тем, что в Тифлисе ему угрожал арест.

Джугашвили, по признанию, содержащемуся в жандармских сводках, удалось активизировать деятельность батумской организации. Соратникам по Батуму он запомнился как молодой человек в черной рубахе, летнем длиннополом пальто и мягкой черной шляпе. Джугашвили стал одним из организаторов забастовки на заводе Манташева в январе 1903 года. Рабочим разъяснили их право на выходной день, и они потребовали не только предоставления им еженедельного воскресного отдыха, но и запрещения ночных работ, а также вежливого обращения со стороны администрации. В феврале их требования были удовлетворены. Джугашвили также устроил в Батуме нелегальную типографию.

Кульминацией батумского периода в революционной деятельности Джугашвили стала забастовка на заводе Ротшильда и устроенная в связи с ней рабочая демонстрация. Забастовка состоялась в январе 1902 года вскоре после пожара, случившегося на складе досок 3 января. Кстати, на этом складе работал Джугашвили с окладом 35 рублей в месяц. Рабочие требовали отмены работы в выходные дни и выплаты премии всем участвовавшим в тушении, а не только мастерам и бригадирам. Инициатором забастовки был Джугашвили. Новый управляющий завода Франц Гьюн удовлетворил все требования бастующих, выдав всем участникам ликвидации пожара по два рубля. Но вскоре начались аресты. 15 февраля жандармы арестовали 4 членов Тифлисского комитета РСДРП, собравшихся на заседание в доме З. Чодришвили, и захватили типографию. Той же ночью были арестованы еще 13 человек, но Джугашвили удалось скрыться. Он уехал в Тифлис, и почти сразу после этого, 26 февраля, на заводе Ротшильда был объявлен локаут. Увольнению подлежали почти 400 из 900 рабочих. 28 февраля «товарищ Сосо», как его называли соратники, срочно вернулся из Тифлиса и возглавил новую забастовку с требованием восстановления на работе жертв локаута. 3 марта власти в лице кутаисского военного губернатора генерал-майора Смагина и начальника губернского жандармского управления собрали рабочих (пришло не более 400 человек) и потребовали прекратить забастовку, заявив, что требования бастующих незаконны. В ночь с 7 на 8 марта были арестованы 30 рабочих, объявленных зачинщиками забастовки. Тогда 8 марта 350 рабочих явились с требованием либо выпустить задержанных, либо взять их самих под стражу. В ответ их тоже арестовали.

И вот 9 марта по решению Джугашвили у стен пересыльной тюрьмы состоялась новая демонстрация 400 рабочих, требовавших освобождения своих товарищей. Однако власти узнали о демонстрации и подтянули к тюрьме войска. 37 лет спустя, работая над пьесой «Батум», Михаил Булгаков в изданной в 1937 году книге «Батумская демонстрация 1937 года» подчеркнул следующие во многом саморазоблачительные слова Сталина, обращенные к демонстрантам: «Солдаты в нас стрелять не будут, а их командиров не бойтесь. Бейте их прямо по головам…» Такие провокационные призывы в значительной мере и вызвали кровавую расправу войск над батумской демонстрацией. Когда демонстранты пошли на штурм тюрьмы, а арестованные, взломав двери, вырвались на свободу, солдаты получили приказ стрелять. 13 рабочих было убито, 20 – ранено. Как раз в эти дни Джугашвили наладил работу подпольной типографии и успел выпустить две листовки, посвященных расстрелу демонстрации.

5 апреля 1902 года на квартире Д. Дарахвелидзе наш герой был арестован по делам о забастовке на заводе Ротшильда и батумской демонстрации 9 марта. Ничего компрометирующего при аресте обнаружить не удалось, но 8 апреля охрана тюрьмы перехватила записки, написанные Иосифом. На допросах он утверждал, что во все время батумских событий, вплоть до середины марта, жил в Гори у матери. В записках Джугашвили просил информировать мать о своем аресте, чтобы она подтвердила, что с лета 1902 года он безвыездно жил в Гори. Батумские жандармы стали догадываться о важной роли Джугашвили в батумских событиях и запросили о нем данные из Тифлиса. В результате стало известно что Джугашвили, по агентурным данным, является членом Тифлисского комитета РСДРП. В заключении прокурора Тифлисской судебной палаты говорилось: «Что же касается проявления преступной деятельности Джугашвили в г. Батуме, то хотя в этом отношении в произведенном помощником начальника Кутаисского ГЖУ по Батумскому округу дознании имеются некоторые указания на то, что Иосиф Джугашвили был причастен к рабочему движению, возбуждал рабочие беспорядки, устраивал сходки и разбрасывал противоправительственные воззвания, – но все эти указания лишь вероятны и допустимы; никаких же точных и определенных фактов по сему предмету дознанием не установлено и указание на участие Джугашвили на сходках и на распространение им по г. Батуму революционных воззваний основывается единственно на предположениях, слухах или возбуждающих сомнение в достоверности подслушанных отрывочных разговорах. При таком положении дела характер деятельности Иосифа Джугашвили за время пребывания его в Батуме подлежит считать невыясненным». Ничего не дало и следствие о возможной причастности Джугашвили к Тифлисскому комитету.

23 ноября 1902 года Джугашвили обратился с «нижайшим прошением» к главноуправляющему гражданской частью на Кавказе князю Г.С. Голицыну: «Все усиливающийся удушливый кашель и беспомощное положение состарившейся матери моей, оставленной мужем вот уже 12 лет и видящей во мне единственную опору в жизни, заставляет меня… обратиться к Канцелярии главноначальствующего с нижайшей просьбой освобождения из-под ареста под надзор полиции. Умоляю Канцелярию главноначальствующего не оставить меня без внимания и ответить на мое прошение». Просьба была оставлена без ответа, хотя об освобождении также просила мать узника.

Джугашвили оставался в батумской тюрьме вплоть до 19 апреля 1903 года, когда его перевели в кутаисскую тюрьму. Это стало следствием организованной им демонстрации заключенных против экзарха Грузии, посетившего батумскую тюрьму двумя днями ранее.

В кутаисской тюрьме Сталин встретился с социал-демократом Григорием Уратадзе, который впоследствии вспоминал: «На вид он был невзрачный, оспой изрытое лицо делало его вид не особенно опрятным… Все портреты, которые я видел после того, как он стал диктатором, абсолютно не похожи на того Кобу, которого я видел в тюрьме в первый раз, и на того Сталина, которого я знал в продолжении многих лет потом. В тюрьме он носил бороду, длинные волосы, причесанные назад. Походка вкрадчивая, маленькими шагами. Он никогда не смеялся полным открытым ртом, а улыбался только. И размер улыбки зависел от размера эмоции, вызванной в нем тем или иным происшествием… Был совершенно невозмутим. Мы прожили вместе в кутаисской тюрьме более чем полгода, и я ни разу не видел его, чтобы он возмущался, выходил из себя, сердился, кричал, ругался, словом, проявлял себя в ином аспекте, чем в совершенном спокойствии. И голос его в точности соответствовал его «ледяному характеру», каким его считали близко его знавшие».

В описании, данном Уратадзе, позднее ставшим противником Сталиным, легко заметить черты характера, которые идеально подходят для политика, полагающегося в достижении своих целей на интригу. Сталин прекрасно умел хранить в тайне от окружающих свои подлинные чувства, усыплять бдительность будущих жертв и сохранять невозмутимость в самых критических ситуациях.

По представлению министерства юстиции, в июле 1903 года Джугашвили был определен трехлетний срок административной ссылки в Иркутскую губернию. Однако тут возникла пикантная ситуация. Поскольку о переводе арестанта в кутаисскую тюрьму не было извещено Главное тюремное управление, там продолжали считать, что Джугашвили находится в батумской тюрьме и, не обнаружив его там, решили, что он был выпущен под надзор полиции, и даже объявили его в розыск. Только 4 сентября выяснилось, что Джугашвили пребывает в кутаисской тюрьме. Здесь он 28 июля успел организовать бунт заключенных. Они требовали прекратить издевательства со стороны стражников, устроить в камерах нары (спать приходилось на цементном полу), предоставлять баню дважды в месяц и не допускать грубого обращения с узниками. В знак протеста заключенные стали бить по железным воротам тюрьмы. Гулкие удары всполошили весь Кутаис. Требования были удовлетворены, но после этого всех политических поместили в отдельную камеру – чтобы не смущали тюремный люд.

В начале октября Джугашвили отправили обратно в Батум, а в ноябре с этапом – к месту ссылки через Новороссийск, Ростов-на-Дону, Самару и Челябинск. До Новороссийска ссыльных везли пароходом, а оттуда – поездом, в арестантском вагоне. Так Иосиф впервые увидел российские просторы – Поволжье, Урал. Товарищи снабдили Джугашвили деньгами на дорогу и провизией. Только в Батуме он получил 10 рублей. Еще какая-то сумма денег была выслана в Ростов. Уже на Урале ссыльных встретила суровая зима, а в Сибири морозы доходили до 30 градусов. Для выросших в субтропиках грузин это была настоящая трагедия.

Местом ссылки Джугашвили было определено селение Новая Уда, находившееся в 70 верстах от уездного центра Балаганска и в 120 верстах от ближайшей железнодорожной станции Тыреть. Иосиф не собирался задерживаться в этой глухомани. Обстоятельства его побега темны и не прояснены по сей день. Неизвестно также, один раз или дважды бежал Сталин из Новой Уды. Успешный побег датируют 5 января 1904 года, неуспешный (если он был) – ноябрем или декабрем 1903 года.

Находившийся в ссылке в Балаганске Абрам Гусинский оставил нам описание своей встречи со знаменитым беглецом: «Ночью зимой 1903 г. в трескучий мороз, больше 30 градусов по Реомюру (т. е. больше 37 градусов по шкале Цельсия, так как один градус Реомюра равен пяти четвертым градуса по шкале Цельсия. – Б. С.) … стук в дверь. «Кто?»… к моему удивлению, я услышал в ответ хорошо знакомый голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Вошел озябший, обледенелый Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щеголеватый кавказский башлык. Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьяновой подкладке и белого башлыка (этот самый башлык, понравившийся моей жене и маленькой дочке, т. Сталин по кавказскому обычаю подарил им). Несколько дней отдыхал и отогревался т. Сталин, пока был подготовлен надежный ямщик для дальнейшего пути к станции железной дороги не то Черемхово, не то Тыреть – километров 80 от Балаганска. Документы у него были уже. Эти дни… т. Сталин провел безвыходно со мной и моей семьей».

Джугашвили благополучно добрался до Тифлиса во второй половине января 1904 года. Здесь он познакомился с социал-демократом Львом Борисовичем Розенфельдом, более известным в дальнейшем под псевдонимом Каменев, который устроил ему убежище на квартире рабочего Морочкова. В дальнейшем Сосо отблагодарил Льва за эту услугу по-царски – пулей в затылок (пулю эту затем хранил у себя «железный нарком» Ежов, пока не отправился вслед за Каменевым).

Многие из прежних товарищей были к тому времени арестованы и сосланы. Одним из немногих уцелевших был Миха Бочаридзе, на квартире у которого Джугашвили познакомился в тот приезд со своим будущим тестем рабочим Сергеем Яковлевичем Аллилуевым. Вскоре Сосо, опасаясь полиции, перебрался в Батум. Но в местном комитете РСДРП теперь преобладали меньшевики, которые не горели желанием сотрудничать с радикально настроенным однопартийцем. Кроме того, они распустили слухи, что Сосо – провокатор. Спустя месяц Сталин вынужден был покинуть Батум. Как писал в мемуарах, опубликованных в 1937 году в сборнике о Батумской демонстрации, Доментий Вадачкория, товарищ Сталина по батумскому подполью, Коба, по его собственным словам, «сфабриковал удостоверение на имя агента при одном из сибирских исправников». Это давало основания недоброжелателям подозревать, что «великий вождь и учитель» действительно был полицейским агентом, ибо непонятно, как он мог изготовить удостоверение секретного агента настолько хорошо, что оно не вызвало сомнений у полицейских и жандармов, один из которых будто бы даже по указанию Сталина арестовал следившего за ним полицейского шпика. Этот рассказ также мог укрепить подозрения в провокации. Тем более, что побег из Сибири до Кавказа стоил не меньше 100 рублей, и неизвестно, кто дал Джугашвили такие деньги и снабдил его необходимыми документами, в том числе, быть может, и агентским удостоверением. А в Батум Сосо добрался гол как сокол, раз просил товарищей о вспомоществовании в размере жалких полутора рублей, в чем ему было отказано.

Однако 1 марта 1904 года в Батуме состоялась очередная демонстрация, после которой был арестован почти весь социал-демократический комитет. Новый комитет был настроен к Джугашвили гораздо лояльнее, и он вернулся в Батум, но 18 апреля, заболев, уехал в Гори, а потом перебрался в Тифлис.

Сталина не раз обвиняли в провокаторстве, особенно после его прихода к власти в партии и в стране. Сначала это делали авторы-эмигранты, а в годы перестройки подобные публикации в изобилии появились и в нашей стране. Отмечу, однако, что никаких серьезных доказательств ни одна из версий сотрудничества Сталина с охранкой так и не получила. Наоборот, архивные документы доказывают, что все те провалы, которые приписывают Сталину, в действительности были результатом работы других известных агентов охранки. Наиболее убедительно этот вопрос освещен в работах З.И. Перегудовой, к которым я и отсылаю читателей. Например, в Баку аресты большевиков, в том числе и самого Сталина, были на совести агента Фикуса (в миру – Николай Степанович Ериков, проживавший по паспорту Давида Виссарионовича Бакрадзе, член РСДРП с 1897 года). Он входил в Бакинский комитет и ни разу не был под подозрением у своих товарищей, хотя трудился сексотом с 1909 по 1917 год. Ему даже поручали расследовать дела о возможном провокаторстве других членов организации. Другой провокатор, по кличке Дорогой, Исаак Минасович Саркисянц, помог полиции в 1912 году арестовать С. Шаумяна и С. Спандаряна. Перечень настоящих провокаторов можно длить и длить. Интересно, что в сентябре 1909 года Бакинский комитет публично объявил, что подозревает в провокаторстве пятерых членов организации, из которых лишь один, Фирсов Балаханский, действительно был связан с охранкой. На практике разоблачить провокаторов, не имея доступ к полицейским досье, было практически невозможно. Против же кандидатуры Сталина на роль сексота есть еще два весомых и лежащих буквально на поверхности аргумента. Никто не стал бы держать своего агента так долго в тюрьмах и ссылках, где от него не было практической пользы. К тому же многие руководители полиции благополучно эмигрировали из России, в частности, бывший начальник Тифлисского главного жандармского управления и Особого отдела Департамента полиции генерал-майор А.М. Еремин. Располагай они сведениями о провокаторстве одного из своих злейших противников, неужели испугались бы обнародовать столь «горячую» информацию?

Весной 1904 года Коба (Иосиф взял такой партийный псевдоним) встретился с руководителем Кавказского союза РСДРП Миха Цхакая. Тот попросил Джугашвили ознакомиться с последними партийными документами, в частности, с материалами II съезда РСДРП, а затем написать статью по национальному вопросу, которая была опубликована на страницах тифлисской «Борьбы пролетариата». Затем Цхакая направил Кобу на работу в Имеретино-Мингрельский комитет. Тем временем прежние члены Союзного комитета были арестованы, и Цхакая кооптировал в новый состав комитета Джугашвили вместе с Каменевым. Комитет стал на сторону Ленина и его сторонников против меньшевистского большинства ЦК.

С началом первой русской революции Коба пытался смягчить межнациональные отношения в Закавказье. Так, в феврале 1905 года в ходе резни между армянами и азербайджанцами (татарами) в Баку погибли и были ранены десятки людей. Сталин в эти дни был в городе и пытался умерить страсти и направить гнев обоих народов против «классового врага» – нефтепромышленников, но не слишком преуспел в этом. В это время в Баку уже действовала боевая дружина социал-демократов. Однажды по приказу Сталина пять вооруженных винтовками дружинников охраняли армянский район в Балаханах и не допустили здесь межнациональных столкновений, но это была капля в море.

В апреле 1905 года социал-демократы Закавказья раскололись на большевистский Союзный комитет и меньшевистское Кавказское бюро РСДРП. Коба все время был в разъездах, устраивал собрания, агитировал против меньшевиков. А как только появилась свободная минутка в Тифлисе, Иосиф написал письмо старшим товарищам по партии в Лондон, где они собрались на III съезд РСДРП: «Я опоздал с письмом, товарищ. Не было ни времени, ни охоты писать. Пришлось все время разъезжать по Кавказу, выступать на дискуссиях, ободрять товарищей и т. д. Поход был повсеместный со стороны меньшевиков, и надо было дать отпор. Людей у нас почти не было (и теперь очень мало, в два-три раза меньше, чем у меньшевиков), и приходилось работать за троих…» В данном случае Коба позиционирует себя как сугубого практика, которому некогда заниматься теоретическими изысками. Летом 1905 года он занялся формированием в Чиатурах «красных сотен» – вооруженных отрядов, которые сначала мыслились как защита от черносотенцев, а затем – как орудие для захвата власти.

Между тем 20–22 августа 1905 года в Баку прошли самые ожесточенные армяно-татарские столкновения. Были подожжены нефтепромыслы, сгорела почти половина вышек, нефтедобыча сократилась вдвое и до 1917 года так и не успела достичь прежнего уровня. На этом фоне, по крайней мере на Кавказе, борьба с социал-демократами отходила для власти на второй план.

Но и социал-демократы доставляли властям немало хлопот. 29 августа 1905 года в Тифлисской городской управе на собрании общественности обсуждался проект законно-совещательной Думы, одобренный царем. Социал-демократы привели с собой на собрание рабочих. Полиция и казаки попытались их вывести из зала. В результате стычки было несколько убитых и десятки раненых. По инициативе Джугашвили была выпущена листовка с протестом против «злодейского убийства рабочих» и призывом к забастовке, не имевшим, впрочем, особого успеха. В начале сентября под руководством Джугашвили большевики попытались похитить 2 тыс. винтовок из кутаисского цейхгауза, прокопав подкоп, но условия почвы не позволили довести задуманное до конца.

В сентябре 1905 года произошли важные перемены в личной жизни нашего героя. Он поселился в доме № 3 по Фрейлинской улице Тифлиса по соседству с семьей Сванидзе, владевшей швейной мастерской. Семья состояла из трех сестер – Сашико (Александры), Като (Екатерины) и Машо (Марии), их брата Александра и мужа Сашико Михаила Монаселидзе, товарища Джугашвили по семинарии. Монаселидзе вспоминал: «Жена моя Александра и сестра ее Като были известными во всем городе портнихами. Кто только не ходил к ним шить платья. Приходили жены генералов, крупных чиновников канцелярии наместника, жены офицеров и тому подобных лиц, которых во время примерок сопровождали их мужья. Поэтому наша квартира была гарантирована от всяких подозрений со стороны полиции… Как-то мой шурин (Александр Семенович Сванидзе, партийный псевдоним «Алеша». – Б. С.) отозвал меня в сторону и сообщил, что желает привести к нам на ночевку товарища Сосо Джугашвили, он просил ничего не говорить пока об этом его сестрам. Я был согласен. С этой поры товарищ Сталин начал проживать в нашей квартире. Это было в 1905 году». Сосо покорил сердце Като, и они поженились. Венчание происходило в ночь с 15 на 16 июля 1906 года в церкви Святого Давида. К тому времени Екатерина уже ждала ребенка. Тогда первой жене Сталина было 17 лет. Как вспоминал М. Монаселидзе, «несмотря на мои старания, ни один священник не соглашался венчать их в церкви, так как Сосо не имел собственных документов и жил нелегально по паспорту какого-то Галиашвили. Спустя несколько дней я встретился на улице со священником церкви Святого Давида Кита Тхинвалели, однокурсником Сосо по семинарии. Я ему сообщил про наше дело, и он дал согласие, но с условием, что об этом ничего не должен был знать первый священник церкви, ввиду чего в церковь надо было подняться в один или два часа пополуночи и в небольшом количестве».

В середине декабря 1905 года Коба участвовал в конференции большевиков в Таммерфорсе. Там он делал доклад о положении на Кавказе, и деятельность большевистского Кавказского союза РСДРП удостоилась одобрительной резолюции. Джугашвили также выступил решительным сторонником бойкота выборов в Думу, и эта его позиция была поддержана Лениным.

В Тифлис Сталин вернулся вскоре после подавления вспыхнувшего там восстания рабочих, продолжавшегося 18–24 декабря. Он стал одним из организаторов покушения на начальника штаба Кавказского военного округа генерала Федора Федоровича Грязнова, смертельно раненного 16 января 1906 года бомбой, брошенной на улице террористом Арсеном Джорджиашвили, рабочим железнодорожных мастерских. Генерала обвинили в жестокости при подавлении восстания. Убийцу повесили. В 1921 году даже сняли пропагандистский фильм «Убийство Грязнова (Арсен Джорджиашвили)».

В январе 1906 года Сосо постигла большая неприятность. Садясь в конку, он оступился, упал и в кровь разбил себе лицо. А когда отлеживался на конспиративной квартире, нагрянул военный патруль, и Джугашвили едва унес ноги. С разукрашенной физиономией ходить по улицам было опасно. Полиция и военные задерживали всех подозрительных. Вынужденное безделье он посвятил подробной разработке планов вооруженного восстания. Как свидетельствует хозяин одной из конспиративных квартир доктор Н.Г. Ахметели, Джугашвили, будучи сторонником вооруженного восстания, «все время мечтал о взятии Тифлиса. Я помню это хорошо, как он раздобыл где-то карту Тифлиса и лелеял мысль взять его вооруженными силами». Хозяин другой сталинской квартиры, Александр Микабели, вспоминал, как однажды его сын с удивлением сообщил ему, что живущий у них «дядя» «играет в солдатики». Микабели не поверил, но оказалось, что Коба действительно сидел на полу и двигал оловянных солдатиков по карте Тифлиса. Он пояснил хозяину, что возглавляет штаб по подготовке вооруженного восстания, созданный Тифлисской организацией РСДРП. Возможно, он уже тогда мечтал о славе полководца. А в данный момент определяет, где сподручнее строить баррикады. Что такие планы имели вполне серьезный характер, подтверждают и воспоминания Рубена Даштаяна: «В первой половине 1906 г. на меня была возложена обязанность по подготовке рабочих боевых дружин… Нас было пять человек: я, Карапетян, бывший сапер, и три юнкера, уволенных из юнкерского училища за революционную работу… Нами руководил тов. Сосо. В 1906 г. у нас было два или три собрания вместе с тов. Сосо. Собирались мы на Фрейлинской улице… Мы обсуждали военные вопросы, намечали пункты на плане города Тифлиса». Но революция пошла на спад, и нового восстания в Тифлисе так и не произошло.

В апреле 1906 года Джугашвили посетил Стокгольм, где выступил на IV Объединенном съезде РСДРП (там преобладали меньшевики). Здесь он отстаивал раздел помещичьих земель и передачу их в частную собственность, тогда как большинство меньшевиков стояло за муниципализацию помещичьих земель, т. е. за передачу их в собственность органов местного самоуправления, а основная часть большевиков – за их муниципализацию. Он также утверждал: «Или гегемония пролетариата, или гегемония демократической буржуазии – вот как стоит вопрос в партии, вот в чем наши разногласия».

По дороге домой Джугашвили заехал в Германию и повидался там с Александром Сванидзе. В Тифлис он вернулся в июне 1906 года. Сашико Сванидзе вспоминала: «Когда Сосо вернулся, его нельзя было узнать. В Стокгольме товарищи заставили его купить костюм, фетровую шляпу и трубку, он был похож на настоящего европейца. Мы впервые видели Сосо так хорошо одетым». Отмечу, что всю жизнь к одежде Сталин оставался равнодушным. Даже после прихода к власти он предпочитал появляться перед народом сначала в полувоенном френче, а потом в маршальском мундире. И в быту он тоже никогда не блистал разнообразием костюмов. Это для него было совсем не главным. Для образа вождя, по его разумению, вполне подходил скромный форменный костюм. Форма олицетворяла власть и в то же время не отделяла его от масс, где многие донашивали гимнастерки с армии. Вождь в модном или даже просто в приличном штатском костюме ассоциировался бы в глазах миллионов рабочих и крестьян с «буржуями и помещиками», которых только-только прогнали.

Тем временем Екатерину Сванидзе арестовали по обвинению в хранении нелегальной литературы. Это случилось 13 ноября 1906 года. Сашико просила за нее у своих высокопоставленных заказчиц. В результате Като, учитывая ее беременность, в тюрьму сажать не стали, а присудили к двухмесячному аресту в полицейской части. Жена пристава шила платья у сестер Сванидзе. Она не разрешила мужу держать Като в комнате полицейской части, а отвезла ее к себе на квартиру. Сидеть там узнице пришлось не два, а полтора месяца. Сосо в это время был в отъезде в Баку. Вернувшись, он был удручен случившимся и захотел повидать Като. Это удалось устроить неожиданно легко. Как свидетельствует М. Монаселидзе, «моя жена отправилась к жене пристава и заявила ей, что из деревни приехал наш двоюродный брат, который желает повидать Като, если будет дано разрешение. Пристав дал на это разрешение по настоянию своей жены. Мы взяли Сосо на квартиру пристава ночью и устроили ему свидание с Като. На наше счастье ни пристав, ни его жена не знали Сосо в лицо. Затем в результате нашей настойчивой просьбы жена пристава добилась для Като ежедневного отпуска на два часа по вечерам на нашу квартиру, где Сосо и Като виделись друг с другом».

Что ж, Иосифу Сталину не чужды были простые человеческие чувства. Наверняка он искренне беспокоился за здоровье жены и будущего сына. Он родился 18 марта 1907 года. Из-за того, что брак Иосифа и Като был совершен тайно и о нем не было даже сделано отметки в паспорте жены, которая сохранила девичью фамилию, крестить его удалось лишь несколько месяцев спустя. Сына назвали Яковом. Как вспоминал М. Монаселидзе, «если ребенок начинал плакать в то время, когда он работал, Сосо нервничал и жаловался, что ребенок мешает ему работать; но когда накормят, бывало, ребенка и он успокоится, Сосо целовал его, играл с ним и щелкал его по носику. Лаская ребенка, он называл его «пацаном», и это имя осталось за ним до сегодняшнего дня».

Джугашвили не только подготовкой вооруженного восстания занимался. Он также издавал в 1906–1907 годах легальные газеты «Ахале дроеба» («Новое время») и «Чвени Цховреба» («Наша жизнь»), которые в конце концов были закрыты властями из-за пропаганды социал-демократических идей.

Джугашвили был избран делегатом на V съезд РСДРП, который состоялся в Лондоне в конце апреля – середине мая 1907 года. По дороге в Берлине он встретился с Лениным. Они обсудили предстоящую крупную экспроприацию в Закавказье. На съезде большинством голосов было принято решение в связи со спадом революции распустить боевые дружины. Среди голосовавших против были Ленин и Коба. В Лондоне Миха Цхакая заболел. Джугашвили и Степан Шаумян ухаживали за ним, но, не дождавшись выздоровления, вынуждены были пуститься в обратный путь. Цхакая думал последовать за ними, однако из-за наступившей реакции попасть в Россию не смог и вернулся только через десять лет, уже после Февральской революции. Так наиболее авторитетный руководитель закавказских большевиков оказался на долгие годы за границей, что автоматически увеличило влияние Кобы в закавказской парторганизации.

Вскоре после возвращения со съезда Джугашвили надолго перебрался из Тифлиса в Баку. Этому предшествовало одно важное событие, происшедшее при его деятельном участии. 13 июня 1907 года на Эриванской площади Тифлиса среди бела дня было совершено нападение на почтовую карету и похищено 250 тыс. рублей, перевозившихся в местное отделение государственного казначейства. В ходе перестрелки было убито более 10 человек, в основном – случайных прохожих. Непосредственным руководителем экспроприации был С.М. Тер-Петросян (Камо). Эта экспроприация была категорически осуждена меньшевиками, потребовавшими исключения из партии всех, к ней причастных. Ведь съезд только что постановил отказаться от эксов, а большевики на это решение демонстративно наплевали. В результате Коба вынужден был покинуть Тифлис, где в местной социал-демократической организации резко преобладали меньшевики. Он вынужден был вместе с женой и ребенком в июле 1907 года перебраться в Баку, где влияние большевиков, хотя они и не были в большинстве, оставалось гораздо более сильным. В Баку работа социал-демократов велась в основном легально, и полиция всех знала в лицо. Здесь Джугашвили издавал газеты «Гудок» и «Бакинский пролетарий». В первом номере «Бакинского пролетария», вышедшем 20 июня 1907 года, еще до переезда Сталина в Баку, была опубликована его статья «Лондонский съезд Российской социал-демократической партии (записки делегата)». Она была подписана псевдонимом Коба Иванович. Так партийный псевдоним Сталина впервые появился в печати.

Осенью 1907 года Сталин предложил возродить Бакинскую боевую дружину. К тому времени в руководстве Бакинского комитета уже преобладали большевики. Из меньшевиков эту идею поддержал Андрей Януарьевич Вышинский, предложивший «достать» оружие у полиции и жандармов (попросту – купить). По данным Бакинского охранного отделения, уже к 15 сентября 1907 года большевики потратили на эти цели около 80 тыс. рублей. С этого времени берет начало определенная близость Сталина и Вышинского, которой не помешала принадлежность к разным фракциям.

Одновременно Сталин не забывал и о легальных методах борьбы. Он руководит в Баку кампанией большевиков по выборам в III Государственную думу. 22 сентября 1907 года в Баку на собрании уполномоченных от рабочей курии был принят «Наказ социал-демократическим депутатам».

Вскоре Кобу постигла тяжелая утрата. 22 ноября 1907 года от брюшного тифа умерла его жена Като. Она скончалась в Тифлисе на руках у мужа. Екатерину Сванидзе похоронили на Кукийском кладбище святой Нины. Восьмимесячного Яшу забрала к себе сестра Като Сашико. Сталин горевал, но недолго. Любовь и семья всегда были подчинены у него интересам борьбы.

В начале 1908 года бакинские большевики стали готовить новую крупную экспроприацию. Им стало известно, что из центра в Баку Каспийским морем везут 4 млн рублей для последующей переправки в Туркестанский край. Чтобы раздобыть оружие, боевики устроили налет на флотский арсенал. Однако дом, где хранилось похищенное оружие, привлек внимание жандармов. Двое боевиков погибли при аресте, подготовка к эксу была сорвана. Сталин на время покинул Баку. Позднее, 15 марта 1908 года, ему только чудом удалось ускользнуть из рук жандармов, которые окружили Бакинский народный дом. Там должна была состояться конференция РСДРП. Делегатам удалось смешаться со зрителями, смотревшими спектакль, и избежать ареста. Но Коба уже догуливал на свободе последние недели.

Путешествия по ссылкам

Джугашвили-Кобу взяли в ночь на 25 марта 1908 года в одном из бакинских притонов с документами жителя селения Маквини Кутаисского уезда Кайоса Бесовича Нижерадзе. При нем обнаружили «нелегальную переписку» – документы Бакинского комитета РСДРП. Мнимый Нижерадзе утверждал, что служил конторщиком в Союзе нефтепромышленных рабочих и был корреспондентом газеты «Гудок». Но очень скоро, 1 апреля 1908 года, задержанный признался, что он – Иосиф Джугашвили, но что после побега из ссылки ничего дурного не делал: «В 1904 г., зимой, я скрылся из места ссылки, откуда я поехал в г. Лейпциг, где пробыл около 11 месяцев. Около восьми месяцев тому назад я приобрел паспорт на имя дворянина Кайоса Нижерадзе, по которому и проживал». То, что найденный у него при аресте номер «Гудка» действительно принадлежит ему, Джугашвили охотно признал – за это ему ничего сделать не могли. А вот от «резолюции представителей ЦК по делу о расколе в Бакинском комитете РСДРП», также найденной у него, категорически открещивался, заявляя, что она будто бы была прислана в Союз нефтепромышленных рабочих для редакции «Гудка». В позднейших показаниях Сосо уточнил, что вообще обретался в Лейпциге больше года – вплоть до Высочайшего манифеста 17 октября 1905 года, после которого была объявлена амнистия политическим преступникам. Значит, теперь побег из ссылки Джугашвили уже не могли поставить в вину. А до манифеста, мол, сидел себе мирно в Германии, прихлебывал пиво. Затем вернулся в Закавказье, стал потягивать родное кавказское вино, писать корреспонденции в «Гудок» да трудиться в профсоюзе конторщиком. Правда, не очень понятно, почему Джугашвили не сделал попытки легализоваться под своим настоящим именем, а потратился на покупку паспорта какого-то Нижерадзе. Такой вопрос наверняка возник и у жандармов, осведомленных по донесениям агентуры о роли Джугашвили в деятельности Бакинского комитета, а ранее – в Батуме и Тифлисе. Информация из Тифлисского жандармского управления доказывала, что в 1905 году Джугашвили находился в Закавказье, а не в Германии. Однако конкретных улик против Джугашвили, которые были бы весомы для суда, не было. Поэтому предлагалось выслать Джугашвили в Сибирь на три года под гласный надзор полиции. Особое совещание при МВД 26 сентября 1908 года сократило срок ссылки с 3 до 2 лет, причем, как и другим пяти клиентам Бакинского жандармского управления, одновременно с сокращением срока ссылки Тобольская губерния была заменена Вологодской, откуда не бежал только ленивый.

Из Баку Сталин ушел по этапу 9 ноября 1908 года, а на место ссылки, в город Сольвычегодск прибыл 27 февраля 1909 года. Здесь ему полагалось ежемесячное пособие в 7 рублей 40 копеек. Особо не разгуляешься, но на пропитание вполне хватит. Вот на побег из этой суммы, как ни старайся, никак не отложишь. А Сталин сразу же стал думать о побеге. С.Я. Аллилуев вспоминал, как весной 1909 года будущий зять писал ему в Петербург с просьбой сообщить ему точный домашний и рабочий адрес. 1 мая 1909 года один из тифлисских социал-демократов сообщал в Киев, что «Сосо (Коба) пишет из ссылки и просит прислать денег на обратное путешествие». Но денег ему так и не прислали. Пришлось прибегнуть к помощи своих ссыльных товарищей, которые, чтобы не быть потом привлеченными к ответственности за соучастие в побеге, передали ему деньги – 70 рублей под видом карточного выигрыша. В доме учительницы Мокрецовой, за городом, Коба переоделся в крестьянский сарафан. Учительница проводила его до берега, там Джугашвили сел в лодку и переправился через Вычегду до Котласа, проплыв 27 верст. Из-за слабости левой руки Сталину было сложно грести, поэтому гребли двое ссыльных, Сергей Шкарпеткин и Антон Богатырев. Побег был совершен вскоре после утренней поверки заключенных, 24 июня 1909 года, так что сопровождающие успели до темноты вернуться в Сольвычегодск. Беглеца хватились лишь следующим утром, когда он уже был в Вятке, а вечером 26 июня добрался до Петербурга. Здесь Сталин связался с С.Я. Аллилуевым, который устроил его на одну из конспиративных квартир. В Петербурге Коба успел поучаствовать в совещании по поводу издания центральной большевистской газеты, а уже около 7 июля выехал в Тифлис. Уже 12 июля Сталин оказался в поле зрения агентов Бакинского охранного отделения. Но жандармы не торопились установить подлинную фамилию Кобы. Только в августе они выяснили, что тот проживает по паспорту Оганеза Вартановича Тотомянца. Тем временем тот успел возобновить выпуск подпольной газеты «Бакинский пролетарий». А когда руководитель Бакинского комитета П.А. Джапаридзе вынужден был в конце августа покинуть Баку, руководство комитетом перешло к Джугашвили. В октябре Джапаридзе был арестован на своей квартире, а находившиеся там Джугашвили и Орджоникидзе сумели скрыться.

Между тем в Тифлисе 12 августа 1909 года, немного не дожив до 60 лет, тихо скончался от цирроза печени отец Сталина Бесо Джугашвили. Его похоронили на общественный счет, никого из родственников на похоронах не было. Коба о смерти отца тогда так и не узнал. Лишь через 20 лет ему рассказал об этом сапожник Ягор Незадзе.

Уже в феврале 1910 года Сталин был намечен в центральное руководство РСДРП. Тогда было создано Русское бюро партии. Туда намечалось включить В.П. Ногина, И.Ф. Дубровинского, Р.В. Малиновского, Сталина и В.П. Милютина. Как вспоминал М.И. Фрумкин, «Сталин был нам обоим известен как один из лучших и более активных бакинских работников. В.П. Ногин (приехавший из-за границы. – Б. С.) поехал в Баку договариваться с ним». Однако между Кобой и другим руководителем Бакинского комитета Кузьмой возник конфликт, поскольку Коба неосновательно обвинил ряд соратников в провокации. Кузьма – секретарь Союза нефтепромышленных рабочих Сергей Дмитриевич Сильдяков, год спустя эмигрировал в США. Но тогда он грозил расколом бакинской организации и грозился присвоить 150 рублей, данных ему на устройство типографии. В условиях острого конфликта с включением Сталина в состав Русского бюро решили повременить. А тут вопрос отпал сам собой благодаря жандармам.

Взяли Джугашвили 23 марта 1910 года в Баку. Охранке надоело, что он постоянно уходит от наблюдения и водит за нос филеров. В докладе наверх об аресте Джугашвили бакинские жандармы сообщали, что следить за Молочным (такую кличку дали объекту для оперативных нужд) стало решительно невозможно, «так как все филеры стали ему известны и даже назначаемые вновь, приезжие из Тифлиса, немедленно проваливались… Молочный, успевая каждый раз обмануть наблюдение, указывал на него встречавшимся с ним товарищам, чем, конечно, уже явно вредил делу». Противники Кобы признавали, что он был искусный конспиратор и по части подпольной работы собаку съел. В скрытой от посторонних глаз организаторской работе была стихия Сталина, тогда как по части выступлений на рабочих митингах он не мог конкурировать не только с Жорданией, Чхеидзе и другими ораторами-меньшевиками, но и с многими соратниками-большевиками – Шаумяном, Спандаряном, Цхакая и др.

После ареста Джугашвили запираться не стал и сразу назвал свое подлинное имя и признался в побеге из вологодской ссылки. На допросе 26 марта он показал: «Принадлежащим себя к каким бы то ни было политическим партиям – не считаю. В Баку проживаю уже около 6 месяцев. Жил я здесь без прописки. Ночевал – где придется. Положение мое было довольно неустойчивое. Искал я себе какое-либо место, но нигде не находил… В Баку купил у одного неизвестного мне лица бессрочную паспортную книжку, выданную Управлением Бакинского полицмейстера на имя Захария Крикорова Меликянца, но по ней я не жил, ибо жил без прописки. Отобранное у меня при обыске письмо на русском языке адресовано Петровской, которое по просьбе одной женщины я еще не успел передать Петровской. Со Стефанией Леандровной Петровской я познакомился, находясь в ссылке в г. Сольвычегодске Вологодской губернии. Отобранный у меня по обыску печатный лист – копия «Комиссия промышленной гигиены при Обществе врачей г. Баку», получена мною от неизвестного мне лица в клубе под названием «Знание – сила» в Черном городе. Клочок бумаги – от бланка для сообщения бюджетных сведений при Комиссии промышленной гигиены при Обществе врачей г. Баку. В крепости в д. № 495 я не проживал и паспорт на имя Оганеса Вартанова Тотомянца никогда не имел. С Петровской я вообще никогда не жил и в сожительстве не состоял».

Слушая и читая эти откровения, жандармские офицеры посмеивались в усы. Потому что в них не было ни грана правды. В том числе и насчет несожительства с Петровской. Арестованная в тот же день, 23 марта, Стефания Леандровна на допросе революционную деятельность отрицала, зато призналась в интимной связи с Джугашвили.

В мае 1910 года товарищи Кобы с помощью взяток добились его перевода в тюремную больницу, достав справку, будто у него туберкулез 3-й степени. Затем Сталин, апеллируя к своей мнимой болезни и к отсутствию улик, просил бакинского градоначальника «применить ко мне возможно меньшую меру пресечения», а также «разрешить мне вступить в законный брак с проживающей в Баку Стефанией Леандровой Петровской». Петровскую-то освободили, и Сталин надеялся, что брак с ней может позволить ему остаться в Баку. Однако прошение осталось без ответа в части смягчения наказания.

23 сентября 1910 года разрешение на брак с Петровской последовало, но уже не застало Джугашвили в Баку. Ему было на пять лет запрещено жительство на Кавказе, и он был возвращен к прежнему месту ссылки в Вологодскую губернию. На этап его отправили как раз 23 сентября. Между тем, 15 сентября в руки жандармов попал архив Бакинского комитета РСДРП, а там нашлись расписки Кобы за деньги, полученные «на нужды техники» – для устройства типографии. Но никакого хода новому делу против Джугашвили давать не стали. То ли жандармское начальство подкармливалось взятками со стороны оставшихся на свободе друзей Кобы, то ли, что вернее, решило просто не возиться с судебным процессом, удовлетворившись тем, что баламута Джугашвили удалось спровадить за пределы Кавказа.

Перед отправкой по этапу были составлены приметы ссыльного Джугашвили: «лета – 30, рост – 2 аршина 6 вершков (171 сантиметр. – Б. С.), лицо – рябоватое, глаза, волосы, брови, усы – черные, нос умеренный, особые приметы – над правой бровью родинка, Левая рука вывихнута и в локте не разгибается». Родинка над правой бровью делала Сталина похожим на Самозванца из пушкинского «Бориса Годунова». Рост же, заметим, в разное время разные полицейские ориентировки определяли с разницей в полтора вершка (1 вершок = 4,44 см), а также то указывали, то забывали указать на дефект левой руки. Никакого злого умысла тут не было. Полицейские оценивали рост на глазок, и ошибка в 7 сантиметров при таком методе была вполне допустима (действительный рост Сталина был около 171 сантиметра). При этом кто-то из чиновников обращал внимание на то, что левая рука у Сталина в локте не сгибается и вообще плохо действует, а кто-то забывал это сделать.

29 октября 1910 года Коба был водворен в Сольвычегодск. Отсюда он писал Ленину в последний день 1910 года: «По-моему, для нас очередной задачей, не терпящей отлагательства, является организация центральной (русской) группы, объединяющей нелегальную, полулегальную и легальную работу на первых порах в главных центрах (Питер, Москва, Урал, Юг). Назовите ее, как хотите, – «Русской частью Цека» или вспомогательной группой при Цека – это безразлично. Но такая группа нужна как воздух. Как хлеб… С этого, по-моему, и пойдет дело возрождения партийности. Не мешало бы организовать предварительное совещание работников, признающих решения Пленума, конечно, под руководством Цека… Теперь о себе. Мне остается 6 месяцев. По окончании срока я весь к услугам. Если нужда в работниках в самом деле острая, то я могу сняться немедленно». Партия была ослаблена арестами, поступления денег от спонсоров и экспроприаций сильно уменьшились, и вопрос о новом побеге Сталин затронул только вскользь: мол, если уж партии я так необходим, то, пожалуй, мог бы сбежать.

А 24 января 1911 года он писал в Москву своему знакомому по Тифлису и Баку В.С. Бобровскому: «Я недавно вернулся в ссылку («обратник»), кончаю в июле этого года. Ильич и К° зазывают в один из двух центров, не дожидаясь окончания срока. Мне же хотелось бы отбыть срок (легальному больше размаха), но если нужда острая (жду от них ответа), то, конечно, снимусь. А у нас здесь душно без дела, буквально задыхаюсь. О заграничной «буре в стакане воды», конечно, слышали: блоки – Ленина – Плеханова, с одной стороны, и Троцкого – Мартова – Богданова, с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: «Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится». Это, по-моему, к лучшему».

Тем не менее, Коба дожидаться конца срока не стал, наплевав на все преимущества легальности. Произошло это потому, что товарищи за границей настояли на его присутствии в Петербурге как человека положительно незаменимого. В конце февраля 1911 года Сталин под предлогом лечения несуществующего туберкулеза уехал в Вологду. Там по его просьбе врач-большевик Саммер дал справку, что Джугашвили находился у него на излечении. Сталин впоследствии так описывал этот эпизод в письме от 7 июня 1926 года Закавказской контрольной комиссии, рассматривавшей персональное дело работника Наркомата внешней торговли СССР А.И. Иваняна (Иванянца): «Живя нелегально в Вологде в 1911 году, я провел у т. Иваняна две или три ночи по его приглашению. Он (Иванян) жил тогда на одной квартире с Татариновым и его (Татаринова) женой, где я и столовался около недели. Он (Иванян) устроил меня (после двухдневной ночевки у него) у ссыльного Доррера (видного эсера, бывшего графа. – Б. С.), где я прожил недели две или больше. Я получил от ЦК 70 рублей на побег по адресу, данному мне Иваняном. Денег этих мне не передал т. Иванян, а показал лишь телеграмму о присылке для меня указанной суммы (в телеграмме было вытравлено несколько слов), причем т. Иванян не мог объяснить ни «пропажу» денег, ни факт вытравления из телеграммы нескольких слов. Впоследствии, приехав за границу, в ЦК, я получил все документы, говорящие о том, что действительно было послано для меня в Вологду по адресу, данному Иваняном, 70 рублей, что эти деньги не пропали, а были получены адресатом в Вологде».

Поскольку бывший студент Томского технологического института ссыльный Арам Исаакович Иванянц банально присвоил предназначенные для Кобы деньги, тому не оставалось ничего другого, как вернуться в Сольвычегодск, запасшись справкой, что в Вологде он был на лечении.

Кстати сказать, в Сольвычегодске у Сталина была мимолетная интимная связь с Серафимой Владимировной Хорошениной, с которой они вместе были прописаны в доме М.П. Кузаковой с 20 по 23 февраля 1911 года. В этот последний день Хорошенина была отправлена этапом в Никольск и оставила ему прощальную открытку.

27 июня 1911 года у Джугашвили истек срок ссылки. 6 июля он выехал в Вологду. Туда он добрался пароходом только 16 июля. Из Вологды Коба писал в «Рабочую газету»: «…Узнал, что Вами послано Кобе письмо, ответа на которое требуете от него. Заявляю, что никакого письма от Вас не получал, старые адреса провалены, новых у меня нет, и я лишен возможности переписываться с Вами. О чем Вы могли мне писать? Быть может, не лишне будет, если заранее заявлю, что я хочу работать, но работать буду лишь в Питере или Москве: в других пунктах в данное время моя работа будет – я в этом уверен – слишком малопроизводительна (Сталин к тому времени ценил свою персону очень высоко. – Б. С.). Было бы хорошо предварительно побеседовать о плане работы и т. п. с кем-либо из ваших, ну, хотя бы из русской части ЦК. Более того, это, по-моему, необходимо, если, конечно, русская часть ЦК функционирует. Словом, я готов – остальное Ваше дело. Может быть, я сузил вопрос и забежал вперед… Тогда повторите Ваше письмо. Жду ответа. Коба. P. S. Вы, конечно, догадались, что я уже свободен…»

Тон письма, согласимся, несколько нагловатый, но товарищи по партии, вероятно, отнесли его на счет пребывания в тюрьме и ссылке и опьянения воздухом свободы. А ссыльному Моисею Михайловичу Лашевичу Коба писал в Вологодскую губернию: «Ставить целью работы лаять на ликвидаторов и впередовцев я не могу и над такими людьми, которые лают, я могу только издеваться». Сталин в тот момент стремился сгладить противоречия между различными фракциями большевиков.

Уже в августе 1911 года, согласно данным полицейской агентуры, на Сталина были возложены обязанности разъездного агента ЦК. Тем самым он был причислен к руководству партии. В августе Коба также совершил нелегальную поездку в Петербург (жительство в столицах было ему запрещено), оставшуюся вне поля зрения полиции. А вот во время второй поездки в Северную Пальмиру Джугашвили был уже под плотным наружным наблюдением. 9 сентября его арестовали в гостинице «Россия». Коба сразу назвал свою подлинную фамилию. У него нашли паспорт на имя крестьянина Орловской губернии Петра Чижикова и записную книжку с записью немецких фраз и слов, которые могут понадобиться при поездке поездом в Берлин. Под арестом Кобу продержали два месяца, а затем вкатили новую административную ссылку на три года «в избранном им самим месте жительства, кроме столиц и столичных губерний». Сталин выбрал хорошо знакомую и близкую к Петербургу Вологду.

До Вологды наш герой добирался 10 дней и прибыл 24 декабря 1911 года, хотя поездом туда было ехать меньше суток. Очевидно, несколько дней он пробыл Петербурге, где успел провести совещание с отъезжавшими в Прагу на конференцию РСДРП делегатами. На этой конференции, прошедшей с 5 по 17 января 1912 года, Сталин был заочно кооптирован в состав ЦК.

Нет никаких данных, что Сталин когда-либо принадлежал к масонам или к какому-либо тайному обществу, помимо РСДРП. Но с литературой о масонстве он наверняка был знаком. Во всяком случае свой революционный путь в одной из речей 1926 года он описывал во вполне масонских терминах: «От звания ученика (Тифлис), через звание подмастерья (Баку), к званию одного из мастеров нашей революции (Ленинград) – вот какова, товарищи, школа моего революционного ученичества». Сталину импонировала закрытая орденская структура, наличие избранного числа посвященных, которым лишь доступен свет истины и сокровенное знание. Недаром партию большевиков он называл «орденом меченосцев». Сталин считал наилучшим инструментом власти строгую иерархию, столь характерную как для масонских лож, так и для духовно-рыцарских орденов. И тогда, в Петербурге в 1912 году, он уже ощущал себя лицом значительным в партийной иерархии, настоящим мастером. А масонство, по всей вероятности, в чем-то импонировало Сталину своей близостью к рыцарскому ордену и стремлением нести людям свет истины. Неслучайно же он позднее, в 1921 году, писал о коммунистической партии «как своего рода ордене меченосцев внутри государства Советского».

В Вологде Сталин начал переписываться с Молотовым (в миру – Вячеславом Михайловичем Скрябиным). Позднее эта переписка перешла в дружбу, которая, однако, постепенно сошла на нет к середине 40-х годов.

На этот раз в Вологде Джугашвили пробыл два месяца. 29 февраля 1911 года он уехал в Москву. Здесь он посетил квартиру Р.В. Малиновского, но не застал его дома, зато был взят в наружное наблюдение. Коба направился сразу же в Петербург, где на вокзале заметил филера. С вокзала Сталин направился к С.И. Кавтарадзе, своему товарищу по подпольной работе в Закавказье, бывшему члену Имеретино-Мингрельского комитета РСДРП, учившемуся в то время в Петербургском университете. В квартире Кавтарадзе он просидел до темноты, чтобы избавиться от слежки, и покинул ее только тогда, когда уже ни один шпик увидеть его не мог. Остановившись на конспиративной квартире на Выборгской стороне, Коба пробыл в городе несколько дней, посетив несколько собраний рабочих ячеек и приняв участие в заседании Петербургского комитета РСДРП. Затем в середине марта он прибыл в Тифлис. Оттуда в начале апреля Сталин вернулся в Петербург, где встретился с Орджоникидзе. Тот до этого однажды ночевал у Малиновского, после чего попал под плотное наблюдение. В Питере Орджоникидзе и Сталин организовали финансовую комиссию ЦК. Вскоре им удалось обнаружить наблюдение и уйти от него.

Сталин опубликовал несколько статей в газете «Звезда» и готовил вместе с другими большевиками издание «Правды». Она издавалась на 300 тыс. рублей, которые внес в партийную кассу Виктор Александрович Тихомирнов, получивший наследство от отца – богатого казанского купца. Тихомирнов был дружен с Молотовым, который вскоре стал секретарем редакции «Правды» – после того, когда 22 мая 1912 года был арестован первый секретарь редакции Федор Федорович Раскольников (Ильин). Но еще раньше, 22 апреля, Джугашвили покинул квартиру депутата Думы Н.Г. Полетаева, которую жандармы не имели права обыскивать, но зато держали под наблюдением. К тому времени уже имелось указание о том, чтобы арестовать Кобу. Его взяли сразу же на улице.

Теперь дело Джугашвили, поскольку он был членом ЦК РСДРП, взял на контроль Департамент полиции. Но улик для суда у полиции не было, и на этот раз Сталина отправили в новую ссылку – на три года в Нарымский край, откуда, казалось, сбежать было не так просто, как из Вологодской губернии. Туда он отбыл 2 июля, а прибыл 25 июля 1912 года. Но задержался в затерянном в таежной глуши Нарыме Коба всего на 38 дней. Он сразу же стал деятельно готовить побеги своих товарищей, а затем и свой собственный. Сталин добрался на лодке до пристани, а затем пароходом – до Томска. Уже 12 сентября он оказался в Петербурге. И одним из первых, с кем он встретился, опять стал Кавтарадзе, который вспоминал: «Встреча произошла на Невском проспекте… в пятом часу дня. Вид у него был неподходящий для Невского проспекта. Он оброс бородой, на голове измятое кепи, одет в поношенный пиджак сверх черной блузы, брюки тоже измяты, ботинки стоптаны. Вид пролетария мастерового резко бросался в глаза на фоне респектабельного Невского проспекта. «Я из Нарыма, – сообщил Сталин, – добрался до Питера довольно благополучно… Но вот беда: явки есть, ходил, никого не застал… Хорошо, хоть тебя встретил».

Из Петербурга Сталин совершил поездку на Кавказ, где 24 сентября на Каджорском шоссе под Тифлисом боевики под руководством Камо пытались захватить транспорт с деньгами, но неудачно. Не исключено, что Сталин имел отношение и к этой экспроприации.

4 октября 1912 года Джугашвили участвовал в заседании Петербургского комитета РСДРП, посвященном выборам депутатов Думы от рабочей курии. Он вспоминал: «4 октября поздно вечером, накануне выборов выборщиков, нам стало известно, что уездной комиссией «разъяснены» (т. е. исключены из коллегии выборщиков. – Б. С.) уполномоченные наиболее крупных заводов (Путиловского и прочие). Через час собирается Исполнительная комиссия Петербургского комитета вместе с представителем ЦК (этим представителем и был Сталин. – Б. С.) и, составив новый список выборщиков, выносит решение об однодневной забастовке протеста. Ночью в тот же день собирается Путиловская заводская социал-демократическая группа и принимает решение Петербургского комитета. 5-го начинается Путиловская забастовка. Бастует весь завод. 7-го… собирается заводская социал-демократическая группа Невского судостроительного завода и присоединяется к решению Петербургского комитета. 8-го бастует весь завод. За ним идут прочие фабрики и заводы. Бастуют не только «разъясненные предприятия», но и не «разъясненные»… А также те, которые по «правилам о выборах» не имели права выбирать по рабочей курии. Бастуют из солидарности… 8 октября поздно ночью становится известным, что губернская комиссия по выборам кассирует выборщиков, отменяет «разъяснения» уездной комиссии, «восстанавливает в правах» путиловцев, привлекает к выборам большее число предприятий. Рабочие торжествуют победу».

Октябрьская забастовка 1912 года еще раз показала властям, что социал-демократы – большевики получили преобладание среди рабочих крупных столичных предприятий. От Петербурга был выбран в Думу большевик А.Е. Бадаев, от Москвы был избран большевик Малиновский при немалом содействии Сталина, который отправился в Москву после завершения петербургских выборных баталий. О провокаторстве Малиновского тогда ничего не знали. В Думу прошло 6 большевиков, 6 меньшевиков и один беспартийный. Фракцию возглавил меньшевик Н.С. Чхеидзе, а его заместителем стал Р.В. Малиновский.

27 октября, накануне отъезда Кобы обратно в Петербург, Малиновский сообщил о нем в Московское охранное отделение: «Коба был задержан весной текущего года в Петербурге и административно выслан в Нарымский край, откуда бежал, съездил за границу (скорее всего, под поездкой за границу имеется в виду визит Сталина на Кавказ. Данных о том, что Коба после побега из Нарыма пересекал границы Российской империи, у нас нет. Если только на Кавказе он не заглянул ненадолго в Персию, граница которой с Россией была достаточно условна и легко проницаема – десятки тысяч персов работали на бакинских нефтепромыслах. – Б. С.) и, возвратившись в Петербург, в течение полутора месяцев работал при редакции газеты «Правда» по вопросам текущей избирательной кампании. В настоящее время ему поручено организовать поездку за границу попавших в члены Государственной думы выборщиков по рабочим куриям. Вопрос о поездке означенных депутатов от Петербургской губернии уже решен в положительном смысле. Костромских и владимирских депутатов по поручению Кобы отправится приглашать депутат от Московской губернии Малиновский, депутатов Харьковской и Екатеринославской на этих же днях по его же, Кобы, поручению едет приглашать Петр Петрович (рабочий Василий Григорьевич Шумкин)».

29 октября Сталин через Финляндию выехали в Краков для встречи с Лениным. Туда же отправились и большевики-думцы. Но из них до Кракова добрались только Р.В. Малиновский и М.К. Муранов. Здесь в 10-х числах ноября состоялось совещание их с В.И. Лениным и Г.Е. Зиновьевым. Обсуждались тактика поведения в Думе и вопрос о партийном единстве. Джугашвили стоял за объединение всех фракций, кроме ликвидаторов, и был противником культурно-национальной автономии. Вместо нее он выдвигал тезис о необходимости территориального единства как обязательного условия для существования нации. В дальнейшем, когда Сталин стал властителем Советского Союза, это определение нации самым пагубным образом сказалось на судьбе тех национальных меньшинств, которые не составляли большинства в основных районах своего проживания, особенно в случае, когда большинство данного этноса находилось в составе другого государства. В СССР наиболее угнетались и преследовались поляки, немцы, финны, евреи, латыши, эстонцы, литовцы, китайцы, корейцы, на них в первую очередь обрушивались репрессии и они же к концу сталинского правления имели меньше всего шансов сохранить свою национальную культуру. Их уделом становилась ассимиляция русскими, причем даже в ассимилированном состоянии они оставались гражданами второго сорта.

По возвращении в Петербург Сталин участвовал в выработке декларации социал-демократической фракции. В связи с ней возникла необходимость новой встречи Ленина, Сталина и депутатов-большевиков. Ленин возмущался, что в оглашенной Малиновским в Думе 7 декабря декларации социал-демократической фракции был поддержан тезис о культурно-национальной автономии. Выражая мнение Ленина, Крупская в письме Малиновскому и Сталину возмущалась, что «большинство кооператива водворило опять национально-культурную автономию в угоду еврейским националистам». В том же письме она настаивала на приезде депутатов-большевиков за границу. И вот в конце декабря, когда начались думские каникулы, Сталин опять отбыл в Краков через Финляндию. К месту назначения он прибыл в 20-х числах декабря. С 28 декабря по 1 января 1913 года прошло совещание, на котором был сформирован ЦК. Характерно, что, сообщая охранке о составе Центрального Комитета из 9 человек, Малиновский поставил Кобу на третье место – после Ленина и Зиновьева и перед членами Думы и Свердловым. Вероятно, это отражало реальный вес Сталина в руководстве партии к тому времени. Наряду с Я.М. Свердловым он возглавил Русское бюро ЦК, но при этом обладал большим опытом и связями, чем Яков Михайлович.

В тот момент партия переживала финансовый кризис. В начале 1913 года в партийной кассе была ничтожная сумма в 7500 франков. Резко сократились поступления от партийных спонсоров, прекратились экспроприации, поскольку немногочисленные, в сравнении с эсеровскими, большевистские боевики почти не имели оружия из-за тех же финансовых трудностей и были загнаны в глубокое подполье. Согласно одному из агентурных донесений, «выяснилось, что благодаря отсутствию средств в пределах России на партийном содержании может жить только один представитель ЦК. Таковым, несмотря на свои отказы по принципиальным соображениям, назначен «Коба», коему и ассигновано по 60 руб. в месяц. «Ленин» получает от «Правды» по 100 руб. в месяц; такую же сумму получает от редакции названной газеты и «Зиновьев». Получается, что и по зарплате Сталин занял в партии почетное третье место. И полиция пришла к выводу, что оставлять его на свободе слишком долго не стоит.

Из Кракова Сталин отправился в Вену, где познакомился с Л.Д. Троцким и Н.И. Бухариным. Здесь Коба работал над статьей «Марксизм и национальный вопрос». Малиновскому он по этому поводу писал: «Пока сижу в Вене и… пишу всякую ерунду… Передайте Ветрову (редактору журнала «Просвещение». – Б. С.), чтобы он не печатал «Национальный вопрос», а переслал его сюда». По этому поводу Ленин писал Горькому: «Насчет национализма вполне с Вами согласен, что надо этим заняться посурьезнее. У нас один чудесный грузин засел и пишет для «Просвещения» большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы». Поскольку немецкий Коба знал очень слабо, переводить австрийские материалы ему помогал Бухарин. Тогда завязалась их дружба, в одночасье оборвавшаяся в 1928 году.

Работа над статьей заняла почти три недели. В Петербург Коба вернулся только 16 февраля 1913 года. Гулять на свободе ему оставалось неделю. К тому времени на страницах меньшевистской газеты «Луч» появилась статья, в которой Малиновский обвинялся в провокаторстве. Большевики заподозрили, что ее автором был Ф.И. Дан (Гурвич), и направили только что вернувшегося из-за границы Джугашвили разобраться с ним. Как вспоминала жена Дана Л.О. Дан (Цедербаум), «к нам на квартиру пришел, добиваясь прекращения порочащих Малиновского слухов, большевик Васильев (среди меньшевиков его называли Иоська Корявый). Это был не кто иной, как Сталин Джугашвили». Между тем, Малиновский, которого Сталин защищал, уже к 20 февраля известил о его возвращении Департамент полиции. А 23 февраля во время благотворительного бала-маскарада на Калашниковской бирже Коба был арестован в последний раз в своей жизни. Наводку полиции дал все тот же Малиновский, знавший, что Сталин будет на маскараде. Назвать себя при аресте Джугашвили отказался. Но в этом не было нужды, ибо на этот раз полицейские брали именно Джугашвили.

Первый допрос состоялся только 13 марта. А уже 7 июня министр внутренних дел Н.А. Маклаков утвердил постановление Особого совещания о высылке Джугашвили на 4 года в Туруханский край. Оттуда, из Заполярья, не сбежишь, решили в МВД.

1 июля 1913 года Сталин отправился по этапу в далекий северный край. 11 июля он прибыл в Красноярск. Оттуда по Енисею он двинулся к месту ссылки. 20 июля, когда Сталин еще находился в пути, Ленин направил ему перевод в 120 франков (60 рублей). А 27 июля на совещании руководства партии в Поронине было решено организовать побег Сталину и Свердлову, также угодившему в Туруханск, о чем Малиновский по возвращении в Россию сразу же проинформировал Департамент полиции. И уже 25 августа о возможности побега проинформировали Енисейское главное жандармское управление, хотя в реальность такого побега вряд ли верили и в Петербурге, и в Красноярске. Беглецу пришлось бы долго плыть на пароходе по Енисею, а телеграфная связь с многочисленными пристанями позволяла оперативно перехватить беглецов.

После недолгого пребывания в селе Мироедиха Джугашвили был переведен в село Костино. Но еще прибыв в административный центр Туруханского края село Монастырское, он писал в Краков Зиновьеву: «Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Если моя помощь нужна, напишите, приеду». Но бежать не удалось.

Неподалеку, в селе Селивановка, в 15 верстах от Монастырского, отбывал ссылку Свердлов. Костино было в 138 верстах от Монастырского, но периодически Сталину приходилось бывать в административном центре, и в одну из поездок, 20 сентября 1913 года, он нанес визит Свердлову. Неделю спустя Яков Михайлович писал Малиновскому: «Только простился с Васькой («Василий» – партийный псевдоним Сталина. – Б. С.), он гостил у меня неделю… Завтра он уже уезжает из Монастыря домой. Теперь сюда придвинулся телеграф. Через месяц, вероятно, все будет уже закончено. Если будут деньги, мы пошлем вам в Питер телеграмму. Теперь вот наша просьба. Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай по следующему адресу: Туруханск, Енисейской губернии, с. Монастырское, Карлу Александровичу Лукашевиц. И больше ничего, никаких пометок для кого и тому подобное не надо. Одновременно пошли или мне, или Ваське открытку с сообщением об отправке и пометь при этом цифру. Вот и все». Естественно, провокатор Малиновский никакого содействия побегу оказывать не стал.

1 октября новое заграничное совещание ЦК подтвердило решение об организации побега Сталина и Свердлова и ассигновало на эти цели 100 рублей (сумма более чем скромная, которой даже одному из беглецов вряд ли хватило бы добраться даже до Урала). Около 20 октября Джугашвили получил предложение одного из товарищей «переселиться в Питер» с обещанием, что «деньги на дорогу будут». 21 октября он получил посылку, вероятно, с теплой одеждой. В конце октября и в ноябре Сталин отправил несколько писем в Питер с просьбой прислать денег. Все эти письма перлюстрировали жандармы. Так, в конце ноября Коба писал Малиновскому: «Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да и не только к тебе, – и к Петровскому, и к Бадаеву (большевики-думцы. – Б. С.). Моя просьба состоит в том, что если у социал-демократической фракции до сих пор остается «Фонд репрессированных», пусть она, фракция, или бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы в рублей 60». Сталин просил обратиться к Чхеидзе – и как к земляку, и как к председателю социал-демократической фракции. Интересовался, можно ли будет получить гонорар за свои статьи по национальному вопросу. И сетовал: «Околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, – не хочется… Неужели мне суждено здесь прозябать четыре года?» Сталин также отметил в письме Малиновскому, что «за все свое пребывание в Туруханской ссылке получил всего 44 рубля из-за границы и 25 рублей от Петровского. Больше я ничего не получал». Аналогичные письма шли Зиновьеву в Краков. Жаловался на кашель, долги, на то, что в кредит не отпускают. Деньги нужны были для побега, а сетованья на кашель и безденежье должны были обмануть жандармов. Тем временем в конце ноября в Монастырское пришли цековские 100 рублей, но на имя Свердлова, а не Сталина. Однако предназначалась эта сумма обоим ссыльным.

Полиция была прекрасно в курсе всех движений денежных средств для туруханских сидельцев. 29 января 1914 года директор Департамента полиции С.П. Белецкий известил Красноярск, что в дополнение к 100 рублям Сталину и Свердлову послано для побега еще 50 рублей. 30 января на имя Джугашвили пришли сразу три перевода в 85 рублей. Принимая это во внимание, туруханский пристав И.И. Кибиров лишил его казенного пособия по 20 июля включительно, что сразу уменьшило сумму, которую можно было заначить для путешествия по Енисею. Вскоре Сталин получил еще один перевод на 50 рублей. Но побег возможен был только летом, когда открывалась навигация по Енисею, а власти были прекрасно в курсе планов ссыльнопоселенцев. 24 февраля 1914 года секретный сотрудник Енисейского розыскного пункта «Кирсанов» информировал начальство: «Гласно-поднадзорные Джугашвили и Свердлов предполагают с места высылки бежать. Если не удастся на юг, то на первом же из ожидающихся летом к устью Енисея пароходе». И начальство приняло срочные меры – распорядилось выслать обоих дальше на север – в станок Курейка, приставив к ним там двух специальных надзирателей. Об этом Свердлов писал сестре в начале марта: «Меня и Иосифа Джугашвили переводят на 180 верст севернее, на 80 верст севернее Полярного круга. От почты оторвали. Последняя раз в месяц через ходока, который часто запаздывает, практически не более 8–9 почт в год». Он сообщал также, что за получение денег на четыре месяца лишен казенного пособия. В Курейку Свердлова и Сталина отправили 11 марта. А уже 20 марта Сталин написал Малиновскому. Жаловался на неприсылку денег, что рублей получил не он, а Свердлов, «товарищ Андрей», и что он, Сталин, подозревает, что в ЦК решили «переселять» только Свердлова, а не его (о 135 рублях, полученных им в феврале, Иосиф Виссарионович скромно умолчал). Но ответить Малиновский уже не смог. 22 апреля 1914 года товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский известил председателя Думы Родзянко, что Малиновский является сексотом департамента полиции, но запретил разглашать эту информацию, а 8 мая Малиновский сложил с себя депутатские полномочия. Джунковский считал, что разоблачение Малиновского как сексота может нанести правительственному престижу такой вред, который не может быть компенсирован поступавшей от него информацией. К тому же его практическая деятельность как члена ЦК РСДРП, прежде всего в плане легальной агитации, объективно расшатывала позиции власти. Так что в полиции решили, что сама по себе отставка Малиновского принесет больше пользы, дезорганизовав на время деятельность большевиков в Думе, чем поступавшая от него информация. Тем более, что практически все члены ЦК РСДРП(б) в России уже были арестованы.

Для Ленина и его коллег по ЦК Малиновский сначала предстал лишь в обличье «дезертира», без разрешения партии покинувшего свой ответственный пост в Думе. Но сразу после отставки Роман Вацлавович отбыл за границу, в Галицию, на встречу в Лениным, и сумел убедить его, что уход из Думы – следствие душевного переутомления и сложных семейных обстоятельств. Ленин не поверил публикациям меньшевиков о провокаторстве Малиновского. Из ЦК его, конечно, вывели, но доверия он не потерял, и, будучи в войну в германском плену, переписывался с Заграничным бюро ЦК РСДРП, сообщал, что ведет среди пленных революционную агитацию. Малиновскому верили, считали, что он стремится загладить свою вину. Лишь когда после Февральской революции открылись архивы Департамента полиции, выяснилось, что Малиновский с 1910 года, после ареста, состоял сексотом, получая в последний год своей работы баснословное содержание в 500, а затем и в 700 рублей в месяц. В 1918 году Малиновский, движимый угрызениями совести, вернулся из германского плена в Советскую Россию, был судим и расстрелян.

В Курейке выяснилось, что в быту Джугашвили был соседом малоприятным, даже для людей, идейно ему близких, соратников по партии, прежде симпатизировавших «милому грузину». В письме к своей знакомой Л.И. Бессер от 22 марта 1914 года Я.М. Свердлов так описывал свои взаимоотношения со Сталиным в Курейке: «Устроился я на новом месте значительно хуже. Одно то уже, что я живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда. Но это не так важно. Гораздо хуже то, что нет изоляции от хозяев. Комната примыкает к хозяйской и не имеет отдельного хода. У хозяев – ребята. Естественно, торчат часами у нас. Иногда мешают».

Сталин, как настоящий человек Востока, не привык вести домашнее хозяйство. В Курейке же приходилось колоть дрова, носить воду, топить печь, готовить обед, мыть пол и т. п. А Свердлов совсем не собирался нести единолично бремя домашнего труда. Через месяц они разъехались по разным домам. И уже 27 мая 1914 года Свердлов писал Л.И. Бессер: «Со мной (в Курейке) товарищ… Мы хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся». А жене Свердлов откровенно писал 27–29 июня 1914 года: «Со своим товарищем мы не сошлись «характером» и почти не видимся, не ходим друг к другу». А после того, как он уже покинул Курейку, Яков Михайлович с облегчением сообщал жене: «Ты же знаешь, родная, в каких гнусных условиях я жил в Курейке. Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись».

В это время произошел конфликт Сталина с наблюдавшим за ним стражником Иваном Лалетиным, настолько острый, что начальство вынуждено было заменить его в мае 1914 года на другого стражника – Михаила Мерзлякова. Местный житель Федор Тарасеев вспоминал: «Как-то вечером весной 1914 года мы наблюдали такую картину: жандарм пятился к Енисею и трусливо махал обнаженной шашкой впереди себя, а товарищ Сталин шел на него возбужденный и строгий со сжатыми кулаками. Оказывается, в этот день товарищ Сталин сидел дома, работал и не выходил на улицу. Жандарму показалось это подозрительным, он и решил проверить. Без спроса ворвался в комнату, и товарищ Сталин в шею выгнал этого мерзавца». По всей видимости, Лалетин застал Сталина в некий весьма интимный момент. Дело в том, что Сталин сожительствовал с местной девушкой Лидией Платоновной Перепрыгиной, которую соблазнил, когда ей было всего 14 лет. В 1956 году глава КГБ И.А. Серов докладывал Хрущеву: «По рассказам гр-ки Перелыгиной (в действительности – Перепрыгиной. – Б. С.) было установлено, что И.В. Сталин, находясь в Курейке, совратил ее в возрасте 14 лет и стал сожительствовать. В связи с этим И.В. Сталин вызывался к жандарму Лалетину для привлечения к уголовной ответственности за сожительство с несовершеннолетней. И.В. Сталин дал слово жандарму жениться на Перелыгиной, когда она станет совершеннолетней. Как рассказывала в мае с. г. Перелыгина, у нее примерно в 1913 г. родился ребенок, который умер. В 1914 г. родился второй ребенок, который был назван по имени Александр. По окончании ссылки Сталин уехал, и она была вынуждена выйти замуж за местного крестьянина Давыдова, который и усыновил родившегося мальчика Александра. За все время жизни Сталин ей никогда не оказывал никакой помощи. В настоящее время сын Александр служит в Армии и является майором». В том же письме Серов отмечал, что, по показаниям работников Красноярского архива, в последние 15 лет к ним неоднократно наведывались люди из Москвы и изымали документы, связанные со Сталиным.

Сразу скажу, что в 1913 году мертвый ребенок от Сталина у Перепрыгиной родиться никак не мог. Ведь Сталин прибыл в Курейку только 11 марта 1914 года, и лишь в конце марта они со Свердловым стали жить раздельно. Да и рождение первого ребенка в 1914 году крайне сомнительно. Самое раннее время, когда у Иосифа с Лидией мог появиться первенец, это начало 1915 года. Тогда второй, выживший ребенок должен был родиться не ранее начала 1916 года. А один из исследователей биографии Сталина, А.Д. Колесник, называет временем рождения сына Перепрыгиной Александра 1917 год.

23 сентября 1914 года Свердлов получил разрешение вернуться в Селиваниху. Джугашвили, который успел подружиться с новыми ссыльными, появившимися в Монастырском – С.С. Спандаряном и В.Л. Швейцер, вернулся в Курейку один. 25 ноября 1914 года он писал Ольге Евгеньевне, жене Сергея Яковлевича Аллилуева: «Я буду доволен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае природа скупа до безобразия, – летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, и я до глупости истосковался по видам природы, хотя бы на бумаге». Периодически его навещали Спандарян и Швейцер, им Сталин давал доверенности на получение посылок из Петербурга. В июле 1915 года в Монастырском Сталин участвовал в совещании с сосланными депутатами-большевиками во главе с А.Е. Бадаевым, а также с Л.Б. Каменевыми и еще несколькими товарищами по партии. А 10 ноября 1915 года Джугашвили направил жалостливое письмо в большевистский заграничный центр: «Дорогой друг! Наконец-то, получил ваше письмо. Думал было, что совсем забыли раба божьего – нет, оказывается, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Почти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном отсутствии или почти полном отсутствии серьезных книг? Что касается национального вопроса, не только «научных трудов» по этому вопросу не имею (не считая Бауэра и пр.), но даже выходящих в Москве паршивых «Национальных проблем» не могу выписать из-за недостатка денег. Вопросов и тем много в голове, а материалу – ни зги. Руки чешутся, а делать нечего. Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу вам сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли у вас случайно денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Что же, валяйте! Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати. Адрес для денег тот же, что для писем, т. е. на Спандаряна.

А как вам нравится выходка Бельтова (Г.В. Плеханова. – Б. С.) о «лягушках»? Не правда ли, старая, выжившая из ума баба, болтающая вздор о вещах для нее совершенно непостижимых.

Видел я летом Градова (Л.Б. Каменева. – Б. С.) с компанией. Все они немножечко похожи на мокрых куриц. Ну, и «орлы»!..

Между прочим… Письмо ваше получил я в довольно оригинальном виде: строк десять зачеркнуто, строк восемь вырезано, а всего-то в письме не более тридцати строчек. Дела…

Не пришлете ли чего-либо интересного на французском или на английском языке? Хотя бы по тому же национальному вопросу. Был бы очень благодарен (очевидно, Сталин в той или иной степени мог читать со словарем на этих языках. – Б. С.).

На этом кончаю. Желаю вам всем всего-всего хорошего. Ваш Джугашвили».

Продукты на Крайнем Севере стоили дорого, а денежные переводы ссыльные получали весьма скудные и сильно нуждались. Тем более что местная власть старалась уменьшить на сумму перевода ежемесячное казенное содержание. С отчаяния туруханские сидельцы организовали зимой 1916 года ограбление кладовой фирменного магазина компании «Ревельон», занимавшейся заготовкой пушнины. Ограбление было совершено при содействии заведующего магазином ссыльного большевика Мартына Тылока. Об ограблении знали знакомые Сталина С.С. Спандарян и В.Л. Швейцер, покупавшие потом краденый сахар по бросовой цене. Во время полицейского дознания ссыльный Иван Алексеевич Петухов указал приставу И.И. Кибирову на воров, у которых было изъято похищенное. Часть ссыльных, в том числе Спандарян, потребовала бойкота Петухова, а другие, включая Свердлова, наоборот, поддержали действия Петухова, считая, что политические не должны скатываться до уголовщины. Когда дело дошло до голосования, часть ссыльных потребовала также бойкотировать Свердлова, который будто бы слишком тесно связан с полицией. С небольшим перевесом победили сторонники Петухова и Свердлова. Сталин при голосовании воздержался, причем, как было записано в протоколе собрания, «свое воздержание он объяснил тем, что он считает, что надо было исключить обоих, т. е. Петухова и Свердлова». В дальнейшем один из сторонников Свердлова был избит, а у переволновавшегося Спандаряна пошла горлом кровь. У бедняги обнаружился запущенный туберкулез, и его освободили от дальнейшего отбывания ссылки. Но Сурен успел добраться только до Красноярска, где и скончался 11 сентября 1916 года. Интересно, что после революции февраля 1917 года Свердлов помог приставу Кибирову вместе с семьей добраться до Транссибирской магистрали. Так что отношения между ними явно были неплохие, хотя подозревать Якова Михайловича в том, что он был сексотом, оснований как будто нет.

В октябре 1916 года, испытывая острую нехватку живой силы на фронте, правительство решило призвать на военную службу всех административно ссыльных. Джугашвили в составе партии ссыльных 14 декабря был направлен из Монастырского в Красноярск, куда и прибыли в начале февраля 1917 года. 9 февраля медицинская комиссия признала Сталина негодным к воинской службе из-за сухости левой руки. 17 февраля он получил разрешение оставшиеся 4 месяца ссылки отбыть в Ачинске, куда Джугашвили приехал 21 февраля. 2 марта сюда пришла телеграмма об отречении Николая II. А 4 марта здесь стало известно, что от престола отрекся и его брат Михаил. Тысячелетняя монархия в России пала. В этот день в Ачинске состоялось собрание общественности, 500 участников которого избрали своим председателем ссыльного депутата Думы М.К. Муранова. Собрание, по предложению Л.Б. Каменева, направило приветственную телеграмму великому князю Михаилу Александровичу, одобрив его решение не принимать корону. В 1926 году Сталин, на собрании не присутствовавший, вспоминал, что, узнав на другой день о злополучной телеграмме, высказал свое возмущение Каменеву, который будто бы признал, что допустил глупость. Правда тогда, в 1926 году, Каменев это утверждение опроверг: «Врешь, никогда тебе ничего подобного не говорил».

8 марта Сталин вместе с Мурановым, Каменевым, Швейцер и другими ссыльными выехал в Петроград, куда и прибыл 12 марта.

В водовороте революции

Приезд Сталина в Петроград запечатлела в своих мемуарах В.Л. Швейцер: «12 марта 1917 г. утром тов. Сталин приехал в Петроград. Шел мягкий пушистый снежок. Стоило нам выйти из вагона на платформу, как на нас пахнуло политической и революционной жизнью столицы… Сливаясь с толпой, мы пошли по Невскому… Беседуя с нами, тов. Сталин незаметно подошел к Таврическому дворцу». В Таврическом Сталин встретился с членами редколлегии «Правды». На квартире одного из них, М.С. Ольминского, состоялось расширенное заседание ЦК, в результате которого Джугашвили, Каменев и Муранов возглавили редколлегию «Правды». Все статьи в этой газете Джугашвили подписывал теперь только одним псевдонимом: Сталин. В первой же статье «О Советах рабочих и солдатских депутатов», увидевшей свет 14 марта, он призывал: «Укрепить эти Советы, сделать их повсеместными, связать их между собой во главе с центральным Советом рабочих и солдатских депутатов, как органом революционной власти народа».

Через несколько дней в статье «О войне» Сталин высказал идею давления на Временное правительство, чтобы заставить его начать переговоры о мире. Позднее, в 1924 году, он признал эту позицию задним числом ошибочной, так как «она плодила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла революционное воспитание масс».

28 марта 1917 года Сталин опубликовал в «Правде» статью «Против федерализма», где утверждал: «В 1776 году Соединенные Штаты представляли собой не федерацию, а конфедерацию дотоле независимых колоний или штатов… Для защиты общих интересов против, главным образом, внешних врагов колонии заключили между собой союз (конфедерация), не переставая быть вполне независимыми государственными единицами. В шестидесятых годах XIX столетия происходит перелом в политической жизни страны: северные штаты требуют более прочного сближения штатов вопреки южным штатам, протестующим против «централизма» и ратующим за старый порядок. Возгорается «гражданская война», в результате которой северные штаты берут верх. В Америке устанавливается федерация, т. е. союз суверенных штатов, делящих власть с федеральным (Центральным) правительством. Но такой порядок продолжается недолго. Федерация оказывается такой же переходной мерой, как и конфедерация. Борьба между штатами и центральным правительством не прекращается, двоевластие становится невыносимым, и в результате дальнейшей эволюции Соединенные Штаты из федерации превращаются в унитарное (слитное) государство с едиными конституционными нормами, с ограниченной автономией (не государственной, а административно-политической) штатов, допускаемой этими нормами. Название «федерация» по отношению к Соединенным Штатам превращается в пустой звук, пережиток прошлого, давно уже не соответствующий действительному положению вещей. То же самое можно сказать о Швейцарии и Канаде…»

Фактически тут Сталин описывал не реальную эволюцию федерализма в США, Канаде и Швейцарии, а чаемое им самим идеальное устройство бывшей Российской империи. Ведь на самом деле в США конфедерация существовала лишь 13 лет – до принятия конституции 1789 года, окончательно превратившей страну в федерацию. И гражданская война 1861–1865 годов была отнюдь не войной федерального (а по Сталину – конфедеративного) центра против государственной самостоятельности отдельных штатов, а войной против попытки группы южных штатов отделиться от Союза и создать новое государство, где можно будет сохранить рабовладение. И уж, конечно, никакого двоевластия в Штатах после гражданской войны не было и быть не могло. Равным образом США и не думали превращаться в унитарное государство, по сей день благополучно оставаясь государством федеративным. Точно так же Швейцария и Канада конфедерациями были лишь сравнительно небольшой период своей истории. В начале XX века обе эти страны представляли собой федерации. Но двоевластие существовало в России как раз в тот момент, когда Сталин писал свою статью. И он в ней прозрел дальнейшее развитие России – конец двоевластия Советов и Временного правительства за счет перехода власти к большевикам и возвращение страны к унитарному устройству. Та федерация, которая образовалась в 1922 году в качестве Союза Советских Социалистических Республик, практически с самого начала представляла собой унитарное государство под маской федерации. Все руководство союзных республик назначалось в Москве и без одобрения Москвы не могло принять ни одного принципиального решения ни в одной сфере, будь то даже развитие национальных языков и культур.

Сталин отвергал идею федерации для России, настаивая: «Области в России (окраины) связаны с центральной Россией экономическими и политическими узами, и чем демократичнее Россия, тем прочнее будут эти узы… Не ясно ли, что федерализм в России не решает и не может решить национального вопроса, что он только запутывает и усложняет его донкихотскими потугами повернуть назад колесо истории?»

Однако в конечном счете сталинский унитаризм не спас империю от крушения, а лишь на несколько десятилетий заморозил процесс ее распада. Когда власть на «окраинах» стала более или менее демократической, зависимой не от Москвы, а от местных избирателей, дезинтеграция стала необратимой.

В конце 1924 года, комментируя статью «Против федерализма», Сталин отмечал, что в то время большевики отрицали федерализм: «Только после Октябрьского переворота становится партия твердо и определенно на точку зрения государственной федерации, выдвигая ее, как собственный план государственного устройства советских республик в переходный период». Но он прекрасно знал уже тогда, что декларируемый «свободный союз советских республик», это лишь способ повесить побольше лапши на уши тем местным националистам, кто нерасчетливо поставил на большевиков. На самом деле реальной власти, не подконтрольной Кремлю, им никто давать не собирался, хотя против осуществления части их программы, в частности переводу делопроизводства и школьного образования на национальные языки, Сталин противодействовать пока не стал. В этой сфере гайки начали закручивать с середины 30-х, а особенно – после Великой Отечественной войны. Выступая же на III Всероссийском съезде Советов в январе 1918 года, Иосиф Виссарионович подчеркивал «необходимость толкования принципа самоопределения как права на самоопределение не буржуазии, а трудовых масс данной нации. Принцип самоопределения должен быть средством для борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма». Иными словами, право наций на самоопределение вплоть до отделения – это лишь средство ослаблять своих империалистических противников. А от бывшей Российской империи и других стран, где победит пролетарская революция, отделяться разрешать не следует, поскольку этого, мол, не желают трудящиеся. И, как показали дальнейшие события, всегда можно было найти несколько десятков «трудящихся», чтобы создать ревком и пригласить в страну части Красной Армии. Так было с Украиной и республиками Закавказья. С Польшей, Финляндией и государствами Прибалтики этот номер не прошел только потому, что здесь сторонники независимости, поддержанные Германией или Антантой, оказались сильнее.

В апреле же 1918 года Сталин откровенно заявлял: «Федерализм в России – переходная ступень к социалистическому унитаризму… Принудительный царистский унитаризм сменяется федерализмом добровольным для того, чтобы с течением времени федерализм уступил место такому же добровольному и братскому объединению трудовых масс всех наций и племен России. Федерализму в России суждено, как и в Америке и Швейцарии, сыграть переходную роль – к будущему социалистическому унитаризму.

Но вернемся в 1917 год. В марте Сталина делегировали в Исполком Петросовета. В 1926 году Иосиф Виссарионович не без гордости вспоминал 1917 год как год завершения своего восхождения по ступеням партийной иерархии, своего причисления к лику партийных вождей: «Я вспоминаю 1917 год, когда я волей партии, после скитаний по тюрьмам и ссылкам, был переброшен в Ленинград. Там, в кругу русских рабочих, при непосредственной близости с великим учителем пролетариев всех стран – т. Лениным, в буре великих схваток пролетариата и буржуазии, в обстановке империалистической войны, я впервые научился понимать, что значит быть одним из руководителей великой партии рабочего класса. Там, в кругу русских рабочих – освободителей угнетенных народов и застрельщиков пролетарской борьбы всех стран и народов, я получил свое третье боевое революционное крещение. Там, в России, под руководством Ленина, я стал одним из мастеров от революции». Еще одним шагом по лестнице власти стало избрание Сталина 20 июня 1917 года на I съезде Советов членом Центрального Исполнительного Комитета.

Сталин фактически стал одним из пяти вождей партии к октябрю 1917 года – наряду с Лениным, Троцким, Свердловым и Зиновьевым. Правда, в этой четверке он пока был еще только на пятом месте, но его выдвижение на первую позицию оказалось только вопросом времени, благодаря слабому здоровью Ленина и Свердлова и неумению Зиновьева и Троцкого грамотно вести внутрипартийную борьбу. Троцкий, характеризуя позднее Сталина в 1917 году, отмечал, что этот «практик», «без теоретического кругозора, без широких политических интересов и без знания иностранных языков, был неотделим от русской почвы». Сталин, в отличие от того же Троцкого или Зиновьева, не был сколько-нибудь выдающимся оратором, и поэтому сравнительно редко выступал на массовых митингах. Его сила была не в ораторстве, а в организационной работе. Сталин тогда не снискал популярности в массах, да и не особенно жаждал ее тогда. Ведь отнюдь не популярность в народе вознесла его в конце концов к вершинам власти.

Скудость публичных выступлений Сталин частично компенсировал публикациями статей и заметок, которых в период с марта по октябрь 1917 года появилось более 60.

После подавления июльского выступления большевиков и обвинений, что их руководители ведут пропаганду на немецкие деньги и являются германскими шпионами, Ленин и Зиновьев перешли на нелегальное положение. Их эвакуацией из Петрограда руководил Сталин как опытный мастер конспирации. Он сам побрил Ленина, подобрал ему парик, документы. Зиновьев также постригся наголо. В сопровождении Сталина они двинулись к Приморскому вокзалу, где их ожидал рабочий-большевик Н.А. Емельянов с билетами на последний поезд. Ленин и Зиновьев укрылись в домике Емельянова на станции Разлив.

26 июля 1917 года, в отсутствие Ленина, скрывавшегося в Разливе, Сталин делал отчетный доклад на VI съезде партии, что само по себе стало знаком его растущего влияния в партийном руководстве. А.Е. Преображенский предложил в заключительный, девятый пункт резолюции по докладу положение о том, что после захвата революционными классами государственной власти движение к социализму будет возможно только «при наличии пролетарской революции на Западе». Сталин добился провала этой поправки, аргументируя свою позицию следующим образом: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитала. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего».

Сталин не очень любил, чтобы кто-нибудь указывал ему, по какой дороге идти. А вот политический анализ страдает передержками или неточностями. Почему рабочий класс в Западной Европе должен быть слабее российского только потому, что последний опирается еще и на поддержку беднейшего крестьянства (к последнему большевики относили вообще больше половины всего крестьянства)? Ведь доля в населении рабочих там была на порядок выше, чем в России. И почему аппарат власти после Февраля в России «буржуазный», если ведущую роль во Временном правительстве играют социалистические партии?

В своем докладе Сталин также призвал товарищей по партии «не пренебрегать легальными возможностями, ибо никакая контрреволюция не может серьезно загнать нас в подполье».

В июле 1917 года также произошло важное событие в личной жизни Сталина. Он познакомился с 16-летней Надеждой Сергеевной Аллилуевой, дочерью рабочего Сергея Яковлевича Аллилуева. С семьей Аллилуевых Джугашвили впервые встретился в Тифлисе еще в 1903 году. Тогда Иосиф Виссарионович организовал сложную операцию по переправке ручного печатного станка из Тифлиса в Баку, для местной нелегальной типографии. Руководил операцией С.Я. Аллилуев. Теперь в Петрограде Сталин стал часто бывать у Аллилуевых.

Вот как описывала Надежду Аллилуеву бывший секретарь Совнаркома Лидия Фотиева в беседе с писателем Александром Беком: «Красивая она была, очень красивая. Грузинские глаза (дед грузин), почти всегда красивая, но иногда неинтересная. Вдруг проступало что-то грубое. Сталин с ней бывал очень груб».

Портрет Надежды оставила нам и ее дочь Светлана: «Мама родилась в Баку, и ее детство прошло на Кавказе. Южная ее внешность иногда заставляла тех, кто плохо знает Грузию, принимать ее за грузинку. На самом деле такими бывают болгарки, гречанки, украинки – с правильным овалом лица, черными бровями, чуть вздернутым носом, смуглой кожей и мягкими карими глазами в черных прямых ресницах. Правда, у мамы к этому облику было добавлено что-то от цыган – какая-то восточная томность, печальные глаза и длинные суховатые пальцы. Она очень любила кутаться в шали, ей это шло; на ней естественно выглядело бы и индийское сари».

Словом, Надежда была настоящая восточная красавица, и неудивительно, что Сталин ее полюбил. Сталин же не был красавцем: рябой, низкорослый, с высохшей левой рукой. Однако романтический ореол, которым был окружен в глазах юной Нади бывалый революционер, искупал все внешние недостатки ее избранника.

Брак Надежды и Иосифа был зарегистрирован 24 марта 1919 года. Но, по утверждению их дочери Светланы Аллилуевой, родители поженились еще весной 18-го, в самый канун переезда Совнаркома, где Сталин возглавлял Наркомат по делам национальностей, из Петрограда в Москву. Для того времени такой разрыв между фактическим началом семейной жизни и официальным оформлением супружеских отношений был делом обычным.

Но вернемся в лето 1917 года. Торжество Временного правительства оказалось эфемерным. Керенский и его министры оказались не в состоянии разрешить ни одной из проблем страны: ни заключить мир, ни разрешить аграрный вопрос, ни остановить растущую инфляцию и прогрессирующий паралич промышленности. Его падение было предрешено. И в столицах не было другой силы, кроме большевиков, готовых поднять падающую власть. 3 августа 1917 года, по случайному совпадению – в день закрытия VI съезда РСДРП(б), выдвинувшего лозунг «Полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии», в Богословской аудитории Московского университета открылся II Всероссийский торгово-промышленный съезд. На нем выступил лидер Торгово-промышленного союза видный русский предприниматель Павел Рябушинский. Он предупреждал: «…Мы знаем, что естественное развитие жизни пойдет своим чередом, и, к сожалению, оно жестоко покарает тех, которые нарушают экономические законы… Поэтому, господа, мы поневоле вынуждены ждать: эта катастрофа, этот финансово-экономический провал будет для России неизбежен, если мы уже не находимся перед катастрофой, и тогда уже, когда она для всех станет очевидной, тогда только почувствуют, что шли по неверному пути… Мы чувствуем, что то, о чем я говорю, является неизбежным. Но, к сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились… в этот трудный момент, когда надвигается новое смутное время, все живые культурные силы страны должны образовать одну дружную семью. Пусть появится стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую». Под гром аплодисментов, когда весь зал встал, приветствуя оратора, худощавый человек с бородкой, в пенсне покинул трибуну, еще не подозревая, что его горячие и искренние слова уже завтра будут обращены против того класса, который он столь самоотверженно защищал. И уже 6 августа Сталин писал в петроградской газете «Рабочий и солдат»: «Вы слышите: потребуется костлявая рука голода, народная нищета… Гг. Рябушинские, оказывается, не прочь наградить Россию «голодом» и нищетой, чтобы «схватить за горло» демократические советы и комитеты. Они не прочь, оказывается, закрыть заводы и фабрики, создать безработицу и голод для того, чтобы вызвать преждевременный бой и успешнее справиться с рабочими и крестьянами».

«Преждевременным боем», однако, оказался вовсе не большевистский переворот, а выступление генерала Корнилова. Его провал развязал большевикам руки и привел к большевизации столичных Советов.

16 октября 1917 года Сталин вошел в состав «практического центра», непосредственно занимавшегося подготовкой вооруженного захвата власти. Этот центр, в свою очередь, действовал под руководством Военно-революционного комитета при Петросовете. В тот же день на заседании ЦК он всецело поддержал предложенный Троцким и одобренный Лениным курс на взятие власти насильственным путем, осудив предложение Зиновьева и Каменева отложить вооруженное выступление: «То, что предлагают Каменев и Зиновьев, объективно приводит к возможности для контрреволюции подготовиться и сорганизоваться. Мы без конца будем отступать и проиграем революцию. Почему бы нам не обеспечить себе возможности выбора для восстания и условий, чтобы не давать сорганизоваться контрреволюции?»

Троцкий был убежден, что «1917 г. вошел важнейшим этапом в формирование будущего диктатора… В центре политической жизни стояла проблема власти. Временное правительство с участием меньшевиков и народников, вчерашних товарищей по подполью, тюрьме и ссылке, позволило ему ближе заглянуть в ту таинственную лабораторию, где, как известно, не боги обжигают горшки. Та неизмеримая дистанция, которая отделяла в эпоху царизма подпольного революционера от правительства, сразу исчезла. Власть стала близким, фамильярным понятием. Коба освободился в значительной мере от своего провинциализма, если не в привычках и нравах, то в масштабах политического мышления. Он остро и с обидой почувствовал то, чего ему не хватает лично, но в то же время проверил силу тесно спаянного коллектива одаренных и опытных революционеров, готовых идти до конца. Он стал признанным членом штаба партии, которую массы несли к власти. Он перестал быть Кобой, став окончательно Сталиным».

Но в организации Октябрьской революции Сталин играл сугубо подчиненную, техническую роль. Главными были Ленин и Троцкий. Троцкий сам поднимал полки Петроградского гарнизона. Ленин убеждал товарищей по ЦК, не колеблясь, взять власть. В 1924 году в очерке о Ленине Троцкий вспоминал: «А что, – спросил меня однажды Владимир Ильич вскоре после 25 октября, – если нас с вами убьют, то смогут ли справиться с делом Свердлов и Бухарин?

– Авось не убьют, – ответил я смеясь.

– А черт их знает, – сказал Ленин и сам рассмеялся».

Сталин тогда еще не был в первом ряду вождей революции. Но «октябрьский эпизод» Зиновьева и Каменева, отказавшихся поддержать курс на вооруженное восстание, сыграл на пользу Кобы. Двое ближайших к Ленину вождей на время лишились доверия Ильича. Соответственно, тот больше внимания обратил на Сталина. Хотя до уровня влияния Троцкого или Зиновьева с Каменевым ему еще было далеко, но после 25 октября 1917 года Сталин навсегда вошел в самый узкий руководящий слой большевистской партии.

В огне гражданской войны

В первом советском правительстве Сталин был назначен наркомом по делам национальностей и стал одним из разработчиков «Декларации прав народов России» (в марте 1919 года Сталин был также назначен наркомом Госконтроля, позднее переименованного в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции). Там провозглашалось право наций на самоопределение вплоть до полного государственного отделения и отменялись все национальные и национально-религиозные ограничения и привилегии. Декларация имела в основном пропагандистское значение. В действительности Ленин, Троцкий, Сталин и другие большевистские лидеры не собирались просто так отпускать ни один народ бывшей Российской империи. Наоборот, к ним в идеале к всемирной Советской республике собирались добавить немцев, венгров и другие европейские народы. Независимость Финляндии, Польши, Латвии, Литвы и Эстонии большевики признали только после того, как Красной Армии не удалось на своих штыках принести в эти страны Советскую власть. Поэтому Наркомат национальностей занимался в основном пропагандой, и особой властью его руководитель не обладал. Гораздо важнее для Сталина оставалось его членство в ЦК и в Реввоенсовете Республики, а также руководстве Наркоматом Рабоче-Крестьянской инспекции. В этом качестве он участвовал в принятии важнейших политических и военных решений.

На фронтах гражданской Сталин преданность Советской власти ценил выше военного профессионализма. Так, в декабре 1917 года он указывал командованию Оренбургского фронта, сражавшегося с казаками атамана Дутова: «Негодные элементы распускайте, годные сплачивайте в революционные отряды. Пусть будет меньше людей, но зато будут верные. Это путь верный, и можно идти по нему смело». Между прочим, этот принцип Сталин исповедовал и в политике – пусть рядом будет меньше соратников, но зато верные. Отсюда и широкомасштабные кровавые чистки – пусть людей будет меньше, но зато выйдут в расход все подозрительные.

В период жаркой дискуссии в руководстве, подписывать или не подписывать мир с немцами на тяжелых условиях, продиктованных Берлином, Сталин проявил колебания. Так, 23 февраля 1918 года, когда Ленин пригрозил подать в отставку, если большинство членов ЦК откажется подписать мир, Сталин заявил: «Мира можно не подписывать». На это Ленин горячо возразил: «Сталин неправ, когда он говорит, что можно не подписать. Эти условия надо подписать. Если вы их не подпишете, то вы подпишете смертный приговор Советской власти через три недели. Эти условия Советской власти не трогают. У меня нет ни малейшей тени колебания. Я ставлю ультиматум не для того, чтобы его снимать. Я не хочу революционной фразы». В итоге в вопросе о Брестском мире Сталин перешел на ленинскую позицию. В тот момент, да и позднее он не умел делать долгосрочные политические прогнозы и не ожидал, что «похабный мир» просуществует всего восемь месяцев. Сталин вообще всегда больше оставался мастером политической тактики, а не стратегии, и не был способен к нестандартным и неожиданным стратегическим решениям.

31 мая 1918 года Сталин был назначен руководителем продовольственного дела на юге России. Здесь центром влияния большевиков был Царицын, куда свозили изъятый по разверстке хлеб со всех южных губерний. Сталин стал одним из руководителей обороны Царицына от казачьей армии атамана П.Н. Краснова. При этом Иосиф Виссарионович нередко сносился по военным вопросам непосредственно с Лениным через голову председателя Реввоенсовета Троцкого. Тогда у них с Троцким возникли первые конфликты.

7 июля 1918 года Ленин известил находившегося в Царицыне Сталина об убийстве германского посла Мирбаха и о мятеже левых эсеров и потребовал: «Повсюду необходимо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюристов, ставших орудием контрреволюционеров». Сталин ответил в тот же день: «Гоню и ругаю всех, кого нужно, надеюсь, скоро восстановим положение. Можете быть уверены, что не пощадим никого, ни себя, ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные «специалисты» (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прорвана, и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им. Что касается истеричных – будьте уверены, у нас рука не дрогнет. С врагами будем действовать по-вражески». Офицеров-«спецов», без всякого энтузиазма участвовавших в российской усобице на стороне красных, часто – только потому, что их семьи оставались в заложниках, Сталин не любил и им не доверял. И почти все бывшие царские офицеры были вычищены из Красной Армии в 1930 и в 1937–1938 годах, что никак не способствовало повышению ее боеспособности.

В Царицыне Сталин проявил выдающуюся жестокость, причем одним из главных объектов террора стали бывшие офицеры, работавшие в штабе фронта и Северо-Кавказского округа. 11 июля 1918 года он телеграфировал Ленину: «…Штаб Северо-Кавказского округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши «специалисты» психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они, как «штабные» работники, умеющие лишь «чертить чертежи» и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям… и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости. Военкомы не смогли восполнить пробел… Смотреть на это равнодушно, когда фронт Калинина оторван от пунктов снабжения, а север – от хлебного района, считаю себя невправе. Я буду исправлять эти и многие другие недочеты на местах, я принимаю ряд мер и буду принимать вплоть до смещения губящих дело чинов и командиров, несмотря на формальные затруднения, которые при необходимости буду ломать. При этом понятно, что беру на себя всю ответственность перед всеми высшими учреждениями». 11 августа 1918 года в разговоре по прямому проводу с Васильевым, командиром одного из отрядов, оборонявших Царицын, Сталин утверждал: «Сегодня последний раз обращаюсь к Южному фронту с требованием незамедлительно перебросить на север необходимые части… Если эта переброска не произойдет сегодня же, Царицын будет отрезан, весь Юг останется без снарядов и патронов. Следует помнить что кадеты направляют все свои силы против Царицына… Никакие колебания недопустимы, колебания преступны, либо вы спасаете Царицын и тогда спасен весь Южный фронт, либо вы останетесь глухи к требованиям момента, и тогда неизбежно погибнет весь фронт. Торопитесь, не запаздывайте, ибо запоздать – все, значит, проиграть».

Получив известие о покушении на Ленина, Сталин и Ворошилов 31 августа 1918 года телеграфировали Свердлову: «Военный Совет Северо-Кавказского военного округа отвечает на это низкое покушение из-за угла организацией открытого массового систематического террора на буржуазию и ее агентов». Здесь они не были сколько-нибудь оригинальны. Подобные кровожадные телеграммы большевистские руководители в эти дни отправляли в центр по всей стране.

Нельзя сказать, что среди офицеров, служивших в Царицыне, не было врагов Советской власти. Как раз в августе 1918 года в Царицыне был раскрыт заговор инженера Алексеева, имевшего советский мандат «спеца-организатора по транспортированию нефтетоплива с Кавказа». В ночь на 18 августа заговорщики собирались захватить город и соединиться с войсками Краснова. Однако попытка привлечь к выступлению сербский батальон, охранявший местное ЧК, привела к провалу заговора. Сербы сообщили чекистам о заговоре и помогли выявить основных членов организации. По приказу Сталина были расстреляны не только инженер Алексеев с двумя сыновьями и те заговорщики, чья причастность к организации была установлена ЧК, но также и ряд офицеров, которые только подозревались в участии в заговоре. Все они были расстреляны без суда. С точки зрения удержания большевиками власти это была вполне разумная, хотя бесчеловечная и преступная мера. Так Сталин впервые применил широкомасштабный террор не только против тех, кто был действительным врагом, но также и против тех, кто еще только потенциально мог стать врагом. В дальнейшем это стало для него главным принципом удержания власти. Сталин всегда играл на опережение, уничтожая не только действительных, но и потенциальных противников – тех, кто, как он подозревал, в будущем мог выступить против него. А уж раз открыто выступившие против него становились людьми мертвыми, сколько бы потом ни каялись. Печальные примеры Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Каменева и других участников разного рода оппозиций это хорошо доказывают.

В Донской армии атамана Краснова началось разложение, вызванное надвигающимся поражением Германии и осознанием безнадежности политического будущего Донского правительства. В связи с этим Сталин и Ворошилов 30 августа 1918 года издали специальный приказ: «Донские генералы и контрреволюционное офицерство принудительно мобилизовали иногородний и трудовой казачий элемент, среди которых имеется больше половины сторонников Советской власти.

По дошедшим до нас достоверным сведениям, трудовое население в войсках противника подымает оружие против насильников командиров и стремится с оружием в руках переходить одиночками, группами и целыми частями на сторону советских войск.

Ввиду этого Военный совет строжайше предписывает всему командному составу и каждому солдату советских армий: 1. Продолжать беспощадную войну против контрреволюционных банд. 2. Но, вместе с тем, отнюдь не расстреливать переходящих на нашу сторону перебежчиков, добровольно складывающих оружие, и не чинить над ними никаких насилий».

Вскоре разложение среди донского казачества приняло широкий масштаб. После поражения под Царицыном войска Краснова откатывались в глубь Донской области. Многие казаки бросали фронт и расходились по домам. 16 октября 1918 года Сталин и Ворошилов опубликовали «Письмо Военно-революционного совета Царицынского фронта к донской бедноте». Там, в частности, говорилось: «Вот вам правда о Советской России. Помещики, буржуазия, царские чиновники сидят в тюрьмах, а некоторые, особенно преступные из них, расстреляны. Власть выбирают сами рабочие и деревенская беднота. Рабочие городов и деревенская беднота пользуются полной свободой (наверное, когда писали такое, Иосиф Виссарионович с Климентом Ефремовичем понимающе улыбались в усы. – Б. С.). Крестьяне получили уже год тому назад все помещичьи земли. Рабочие сами управляют фабриками, рудниками (что заводы и фабрики благополучно стоят, уточнять не стали. – Б. С.).

В выборах депутатов в советы и в центральное правительство принимает участие только беднота городов, станиц и деревень. А все помещики, спекулянты, банкиры и их прислужники лишены избирательных прав. В командном составе у нас почти нет генералов и офицеров (это были враки чистой воды – треть всего дореволюционного офицерского корпуса служила в Красной Армии, причем отнюдь не только на инструкторских и штабных должностях – многие офицеры и генералы командовали дивизиями, армиями и фронтами. – Б. С.). Зато сколько простых тружеников солдат выдвинулось боевыми успехами и поставлены во главе крупных боевых единиц!

Вот видите, как вам лгут (самый надежный способ прикрыть собственную ложь – обвинить во лжи оппонента. Сталин в дальнейшем не раз с успехом использовал этот прием. – Б. С.) …

Вам говорят о восстаниях в Советской России. Да, они были. Но восставали не рабочие, как вам пишут и говорят (Сталин и Ворошилов предпочли не заметить рабочих Ярославля, Ижевска и Воткинска, восстававших против «диктатуры пролетариата». – Б. С.). Устраивали заговор и покушались на выборную рабоче-крестьянскую власть шайки помещиков, потерявших свои земли, кучки спекулянтов и банкиров, потерявших свои барыши. Чаще других выступают погонники-генералы, офицерские отбросы, все те, кому так не хотелось потерять власть над простым солдатом…

Ваши самозваные командиры пользовались помощью Вильгельма и его своры. Но теперь в Германии началась революция. Солдаты уничтожают своих офицеров и генералов, рабочие с красными знаменами выступают против Вильгельма и начинают войну за Советскую власть. Германские войска уходят из России и Украины…

В Украине начались восстания, снова поднялась борьба за Советскую власть. При мирных переговорах России с Украиной принято, что Донская область принадлежит Советской России. Значит, генерал Краснов – бунтовщик, значит, генерал Краснов и вся его разбойничья свора – это преступники перед всеми трудящимися.

Час возмездия близок, и страшен будет суд рабоче-крестьянской России против холеных барчуков, дворянских последышей, поднявших руки на красное знамя труда.

Товарищи, вам пишет генеральско-кулацкий круг:

«Мы помним, что мы донские казаки. Предки наши, не помирившись с гнетом, который покорно нес русский народ, ушли в вольные степи тихого Дона. Вот этим старым казачьим укладом мы и дорожим. За его неприкосновенность бьемся, и к этому укладу тянулись с Руси все обиженные, обездоленные».

Ох вы, лыком шитые генеральские побасенки (сталинско-ворошиловские были шиты тем же лыком. – Б. С.)!

Да посмотрите на улицы Новочеркасска, Ростова, взгляните на командный состав, кто командует, кто прожигает жизнь в донских городах. Обиженные? Обездоленные? Да, это верно: все те, кого обидели рабочие и крестьяне, у кого отняли землю, фабрики, заводы, рудники, кого лишили погон и сытных должностей. Вот все эти обижены. Эти несчастненькие. Вся эта золотопогонная накипь, все эти буржуазные отбросы, дворянские последыши, все эти господа, которые всю жизнь не видали на своих руках мозолей, – это они собрались на тихом Дону, это они гонят тебя, донская беднота, гонят в бой за их дворянское дело. Это они лгут вам про Советскую Россию (а ведь до начала политики «расказачивания» оставалось менее 3 месяцев. – Б. С.). Потому что они хотят вернуть земли, фабрики и заводы и все свои привилегии, но вы, товарищи, смотрите за ними, их дело проиграно.

В Болгарии свершилась революция. В Украине и Германии поднимается красное знамя. Советские армии окружают всю Донскую область. Не дайте убежать вашим насильникам и обманщикам, следите за их каждым движением, за их поездками, за их работой в тылу. Не дайте ускользнуть никому.

Час расплаты приближается. Скоро они сами сознаются перед судом бедноты во всей своей лжи, как генерал Федоров сказал на допросе, что они борются за царскую власть. (Думаю, что при некоторых усилиях со стороны чекистов бедняга легко мог признаться, что они с Красновым действуют по поручению дьявола)».

Когда угроза захвата Царицына казаками Краснова миновала, Сталин был отозван в Москву. Но вскоре тяжелая ситуация сложилась на Восточном фронте. В декабре 1918 года, когда 3-я Красная армия сдала войскам Колчака Пермь, ЦК РКП(б) направил в штаб Восточного фронта в Вятку комиссию во главе со Сталиным и Дзержинским, чтобы разобраться в причинах катастрофы. Часть командиров и комиссаров посланцы центра предали суду трибунала, причем, как позднее решили в Москве, сделано это было с большим избытком, и впоследствии многих освободили из-под ареста.

Главным оппонентом Сталина по военным вопросам был Троцкий. Лев Давыдович при строительстве Красной Армии делал упор на использование бывших царских офицеров и генералов – выходцев из дворян и интеллигенции, тогда как Иосиф Виссарионович предпочитал им унтер-офицеров из рабоче-крестьянской среды, вроде того же Буденного. Унтер-офицеры умели говорить с солдатской массой, умели повести ее в бой, но по части планирования операций, вопросов организации и стратегии, а порой – и элементарной работы с картой без помощи специалистов оказывались как без рук. Сталин больше внимания уделял моральному фактору, надеялся, что коммунисты и рабочие сумеют перевоспитать «в духе коммунистической сознательности» и повести за собой солдатскую массу – вчерашних крестьян. На VIII съезде партии в марте 1919 года, где против Троцкого выступила «военная оппозиция», отвергавшая призыв в Красную Армию бывших офицеров, Сталин заявил, что «крестьяне не будут добровольно драться за социализм». Поэтому «их надо перевоспитать в духе железной дисциплины, повести их за пролетариатом не только в тылу, но и на фронтах, заставить воевать за наше общее социалистическое дело и в ходе войны завершить строительство настоящей регулярной армии». Троцкий же, понимая, что заставить воевать за идею мировой революции архангельских или калужских мужиков практически невозможно, предлагал упирать в пропаганде на патриотические мотивы, убеждая мужиков в том, что им приходится отражать натиск Антанты. В чем не расходились Ленин, Троцкий и Сталин, так это в том, что по-настоящему Советская власть может опереться на пролетариат и беднейшее крестьянство, из которых и состояли наиболее надежные части Красной Армии. Другой опорой советской власти являлись интернациональные части из латышей, китайцев и бывших военнопленных солдат германской и австро-венгерской армии. Их использовали, в частности, для подавления восстаний крестьян, недовольных продразверсткой.

Весной 1919 года Сталину пришлось еще раз выполнять функцию «пожарного для безнадежных положений». Под Петроградом войска Юденича подступили к городу, взяли Ямбург, Гдов и Псков. 19 мая в северную столицу прибыл Сталин. Он сразу же мобилизовал в армию 13 тыс. рабочих, а также провел широкие аресты в Петрограде офицеров и «буржуазных элементов, подозреваемых в принадлежности к белогвардейской организации «Национальный центр». Часть арестованных была расстреляна. 13 июня подняли мятеж гарнизоны фортов Красная Горка и Серая Лошадь. Через три дня с помощью корабельной артиллерии Сталину удалось принудить мятежников к капитуляции. А 21 июня Красная 7-я армия перешла в контрнаступление и оттеснила Юденича к Гдову.

На какой бы фронт ни попадал Сталин, он широко применял репрессии. В этом отношении он не был оригинален и ничем не отличался от других членов Реввоенсовета. Троцкий тоже утверждал: «Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни». И Сталин, и Троцкий, и другие, не колеблясь, расстреливали трусов, паникеров и изменников (или тех, кто казался им изменниками), а также заложников из представителей имущих классов населения. Но Лев Давыдович еще и сам поднимал в атаку под огнем врага дрогнувший полк под Петроградом, произносил зажигательные речи на митингах. Сталин же работал преимущественно в штабах, канцеляриях, давал поручения другим, а сам не был мастером в общении с людьми.

Его соперничество с Троцким объяснялось старым как мир стремлением военачальников всех времен и народов стать единоличным отцом победы, а вину за поражение свалить на других. В ряде случаев при решении оперативных вопросов Сталин, минуя Троцкого, апеллировал непосредственно к Ленину. Будучи, как и Троцкий, с марта 1919 года членом Политбюро, он считал, что не обязан подчиняться главе военного ведомства. Разумеется, подобное своеволие одного из членов Реввоенсовета не могло радовать Льва Давыдовича. Однако такого рода конфликты случались у него по военным вопросам и с другими руководителями, и нельзя сказать, что у Сталина и Троцкого в то время был настоящий антагонизм, хотя впоследствии оба соперника именно так старались представить свои взаимоотношения в период гражданской войны.

Сталин был членом Реввоенсовета Южного фронта в период разгрома Деникина осенью и зимой 1919 года. Впоследствии именно ему приписывали авторство плана наступления через Донбасс с целью рассечь Вооруженные силы Юга России и получить поддержку местного пролетариата. Троцкого же выставляли главным противником этого плана и сторонником наступления через Донскую область, где Красной Армии пришлось бы иметь дело с настроенным к ней враждебно казачьим населением. На самом же деле в этом вопросе разногласий между Сталиным и Троцким не было, ибо и Иосиф Виссарионович, и Лев Давыдович были сторонниками нанесения главного удара через Донбасс. Военный историк Н.Е. Какурин еще в 1925 году писал: «Главное командование намеревалось взять организацию контрудара в свои руки, подготовив его из глубины вне непосредственного воздействия противника. Первое зарождение этой идеи мы можем усмотреть из телеграммы главкома командъюжу (предшественнику Егорова В.Н. Егорьеву. – Б. С.) от 24 сентября за № 4514/оп, в которой первый указывает об имеющем произойти в районе Навля – Дмитриевск сосредоточении войск, которые останутся в подчинении главкома.

В последующие дни эта идея получила окончательное оформление. Удар мыслилось нанести по наиболее выдвинувшимся к северу частям Добровольческой армии двумя группами: одною – из района северо-западнее г. Орла – резервом главкома в составе Латышской дивизии, бригады Павлова и кавалерийской бригады червонных казаков Примакова общею численностью в 10 тыс. штыков, 1500 сабель и 80 орудий; другой – в составе конного корпуса Буденного вместе с кавалерийскими частями 8-й армии из района восточнее Воронежа. Таким образом, здесь налицо была идея срезания клина противника ударами по его основанию». Так и действовали в октябре – ноябре. Впоследствии, уже в 30-е годы, Николай Евгеньевич Какурин за свою объективность поплатился смертью в тюрьме.

Следовательно, на самом деле план разгрома Деникина родился у главнокомандующего Красной Армии С.С. Каменева и председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого (последний был одним из инициаторов формирования червонного казачества в качестве ударной кавалерийской силы, наряду с Конармией). Кстати, несмотря на то, что именно Троцкий был автором лозунга «Пролетарий на коня!» и инициатором создания крупных кавалерийских соединений, позднее сталинская историография обвинила председателя Реввоенсовета в том, что он был якобы противником создания красной кавалерии, утверждая, что конница – это аристократический род войск и рабочим и крестьянам не нужна.

С командующим Южным фронтом – бывшим полковником царской армии А.И. Егоровым и руководителями 1-й Конной армии – ее командующим С.М. Буденным и членом Реввоенсовета К.Е. Ворошиловым Сталин тесно сблизился еще в период обороны Царицына. Впоследствии именно командиры-конармейцы заняли ведущее положение в Красной Армии. Именно в их пользу сделал выбор Сталин в 1937 году, когда расправился с конкурировавшей с ними группировкой Тухачевского. А вот Егорову повезло меньше. Хотя в статье «Героическая эпопея», появившейся в «Правде» 2 января 1937 года, он подобострастно утверждал: «В 17-ю годовщину борьбы за Царицын я не могу хотя бы вкратце не вспомнить одного из классических уроков военного искусства, который был дан нам с командной высоты царицынских полей великим стратегом классовых битв товарищем Сталиным… Боевые операции, проведенные товарищем Сталиным, неизгладимым уроком стоят в нашем сознании как образцы классического военного искусства эпохи гражданской войны… Ему, товарищу Сталину, мы обязаны тем, что на царицынских полях кадры Красной Армии, и в первую очередь, славные кадры 10-й и Первой Конной армии получили наглядные, классические образцы методов ведения войны». Тем не менее в разговоре с друзьями – высокопоставленными сотрудниками Наркомата обороны Е.А. Щаденко и А.В. Хрулевым Александр Ильич посетовал, что его роль в гражданской войне принижают, а роль Сталина и Ворошилова – незаслуженно возвеличивают. Друзья тотчас донесли о крамольных речах Ворошилову, а тот сообщил о них Сталину. Вскоре Егоров, считавшийся до этого другом Сталина и Ворошилова, был арестован, а затем расстрелян. Дружба со Сталиным отнюдь не была гарантией от того, что в один отнюдь не прекрасный для бывшего друга день за ним не придут люди в форме с синими петлицами. Скорее даже наоборот. Дружба со Сталиным повышала вероятность оказаться среди жертв репрессий. Вот Буденный, например, в отличие от Егорова и Ворошилова, другом Сталина не числился, хотя порой и веселил сталинских гостей игрой на гармони. И благополучно миновал все волны репрессий, оказавшись среди тех, кто отправлял на смерть, а не среди тех, которых отправляли. О печальной судьбе Егорова мы уже знаем. А Ворошилов в последние годы жизни Сталина удостоился от Кобы клейма английского шпиона, и, похоже, вопрос о его отправке туда, где сгинул Егоров, был только вопросом времени. Но вот времени Иосифу Виссарионовичу как раз и не хватило. Он умер внезапно, в самом начале новой кампании репрессий.

Заслуги Сталина в гражданской войне были 27 ноября 1919 года отмечены орденом Красного Знамени. В представлении говорилось: «В минуту смертельной опасности, когда окруженная со всех сторон тесным кольцом врагов Советская власть отражала удары неприятеля; в минуту, когда враги Рабоче-Крестьянской Революции в июле 1919 года подступали к Красному Питеру и уже овладели Красной Горкой, в этот тяжелый для Советской России час, назначенный Президиумом ВЦИК на боевой пост Иосиф Виссарионович Джугашвили (Сталин) своей энергией и неутомимой работой сумел сплотить дрогнувшие ряды Красной Армии. Будучи сам в районе боевых действий, он под боевым огнем личным примером воодушевлял ряды борющихся за Советскую Республику. В ознаменование всех заслуг по обороне Петрограда, а также самоотверженной его дальнейшей работы на Южном фронте, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет постановил наградить И.В. Джугашвили орденом Красного Знамени».

После гражданской войны и прихода к власти, после подавления всех оппозиций Сталин заместил Троцкого в советском мифе гражданской войны в качестве главного архитектора побед Красной Армии. Ему стало приписываться единоличное авторство планов разгрома Колчака, Деникина, Юденича. «Там, где смятение и паника могли в любую минуту превратиться в беспомощность, катастрофу, – там появлялся товарищ Сталин», – писал Ворошилов в юбилейном 1929 году в статье «Сталин и Красная Армия». А в изданной уже после Великой Отечественной войны «Краткой биографии» применительно к периоду 1918–1920 годов утверждалось: «Непосредственным вдохновителем и организатором важнейших побед Красной Армии был Сталин. Всюду, где на фронтах решались судьбы революции, партия посылала Сталина. Он был творцом важнейших стратегических планов. Сталин руководил решающими боевыми операциями».

В этих утверждениях было немало передержек. В 1918 году Царицынский фронт против казаков Краснова играл важную, но отнюдь не решающую роль в судьбах революции. Главным в тот момент был Восточный фронт, а на юге более грозным противником уже к концу года, к тому моменту, когда Краснов был отброшен от Царицына, уже стала Добровольческая армия Деникина, подкрепленная отрядами кубанских казаков. Роль Сталина на Восточном фронте заключалась в поездке под Пермь в конце 1918 года, что, безусловно, помогло стабилизировать фронт после захвата белыми Перми. Однако к решающим операциям против Колчака, развернувшимся в 1919 году, он непосредственного отношения не имел. Точно так же разгром Юденича осенью 1919 года проходил под руководством Троцкого, а не Сталина. Да и во время наступления на Варшаву Сталин, строго говоря, был членом Реввоенсовета второстепенного в тот момент Юго-Западного фронта. И ничего особо выдающегося лично Сталин на этом фронте не сделал ни в военно-стратегическом, ни в организационном отношении. Однако справедливости ради надо подчеркнуть, что в поражении под Варшавой вины командования Юго-Западного фронта – Егорова и Сталина не было, хотя бывший командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский и выдвинул версию, что промедление с передачей его фронту 1-й Конной и 12-й армий, происшедшее будто бы по вине командования Юго-Западного фронта, рассчитывавшего с помощью конницы Буденного взять Львов, сыграло роковую роль в разгроме советских войск под Варшавой. Эту версию, замечу, категорически опроверг в своих мемуарах Пилсудский, показавший, что у польской стороны было достаточно сил, чтобы замедлить продвижение Буденного до тех пор, пока польская ударная группировка не одержала бы решающего успеха на Висле. А вот что писал Егоров по поводу передачи Первой конной армии Западному фронту: «От района местонахождения 1-й конной армии 10 августа (район Радзивилов – Топоров) до района сосредоточения польской ударной 4-й армии (на р. Вепш – на линии Коцк – Ивангород) по воздушной линии около 240–250 км. Даже при условии движения без боев просто походным порядком 1-я Конная армия могла пройти это расстояние, учитывая утомленность ее предшествующими боями, в лучшем случае не меньше, чем в 8–9 дней (3 перехода по 40–45 км, дневка и т. д.), т. е. могла выйти на линию р. Вепш лишь к 19–20 августа, и то этот расчет грешит преувеличением для данного частного случая. При этом в него необходимо внести еще и поправку за счет сопротивления противника. Возьмем за основание ту среднюю скорость движения, которую показала именно в такой обстановке конная армия в 20-х числах августа при своем движении от Львова на Замостье, т. е. 100 км за 4 дня. Исходя из этих цифр, надо думать, что раньше 21–23 августа конная армия линии р. Вепш достигнуть никогда не сумела бы. Совершенно очевидно, что она безнадежно запаздывала и даже тылу польской ударной группы угрозой быть никак не могла. Это не значит, конечно, что сведения о движении 1-й Конной армии 11 августа на Сокаль – Замостье не повлияли бы на мероприятия польского командования. Но очень трудно допустить, чтобы одним из этих мероприятий оказалась бы отмена наступления 4-й армии. По пути своего движения 1-я Конная армия встречала бы, помимо польской конницы, 3-ю дивизию легионеров на линии Замостья, у Люблина – отличную во всех отношениях 1-ю дивизию легионеров, следовавшую к месту сосредоточения у Седлице по железной дороге. Польское командование могло без труда переадресовать и бросить на Буденного 18-ю пехотную дивизию, также перевозившуюся в эти дни по железной дороге из-под Львова через Люблин к Варшаве… Не забудем, что к вечеру 16-го противник мог сосредоточить в Ивангороде в резерве всю 2-ю дивизию легионеров. Кроме того, надо же учесть и прочие части 3-й польской армии, обеспечивавшей сосредоточение 4-й армии юго-восточнее Люблина. В Красноставе к 15 августа сосредоточивалась 6-я украинская дивизия, у Холма – 7-я. Короче говоря, очень трудно, почти совершенно невозможно допустить, чтобы польское командование, игнорируя расчет времени, пространства и свои возможности, панически отказалось от развития контрудара, решавшего, как последняя ставка, судьбу Варшавы, только под влиянием слухов о движении Конной армии в северо-западном направлении. Надо думать, что не пострадала бы особенно даже сама сила контрудара, ибо его начали бы непосредственно три дивизии (14-я, 16-я и 21-я) вместо четырех, как было на самом деле (если отбросить 1-ю дивизию легионеров). Это ничего существенно не изменило бы, поскольку дивизии польской ударной группы с началом наступления «двигались почти без соприкосновения с противником, так как незначительные стычки в том или ином месте с какими-то небольшими группами, которые при малейшем столкновении с нами рассыпались и убегали, нельзя было называть сопротивлением» (здесь Александр Ильич вполне к месту процитировал книгу Пилсудского «1920 год». – Б. С.)».

С этими аргументами трудно не согласиться. Действительно, более раннее движение армии Буденного к Замостью могло бы привести только к ослаблению польской ударной группировки на одну дивизию, что все равно не помешало бы Пилсудскому разбить войска Мозырской группы и зайти во фланг армиям Западного фронта.

Кстати сказать, только после неудачного похода на Варшаву возникла некоторая неприязнь между Сталиным и Тухачевским. До этого отношения Иосифа Виссарионовича и Михаила Николаевича были вполне теплыми. Вот только один пример. В январе 1920 года деникинцы нанесли контрудар и вновь овладели Ростовом. 3 февраля, в день прибытия Тухачевского на Кавказский фронт, Буденный сообщал Сталину: «На фронте неблагополучно. Сегодня собирались сдать Новочеркасск. Если не приедете вы или кто-нибудь равный вам в Ростов, здесь произойдет катастрофа». Сталин ответил: «Я добился отставки Шорина и назначения нового комфронта Тухачевского – завоевателя Сибири и победителя Колчака. В Ревсовет вашего фронта назначен Орджоникидзе, который очень хорошо относится к Конармии». Сталин хлопотал о назначении Тухачевского командующим фронтом, а тот вполне лояльно отнесся к Конармии, приняв сторону ее командования в спорах со штабом фронта и командующим соседней 8-й армии Г.Я. Сокольниковым.

В целом же в гражданскую войну Сталин, не будучи военным и не имея никакого военного опыта и знаний, боевыми операциями и не руководил, а занимался укреплением тыла, организацией войск, политической пропагандой и карательными органами. Он был организатором и трибуном, но не полководцем, и больше преуспел на ниве террора.

На пути к абсолютной власти

Сталин, как и Ленин, с самого начала своей революционной деятельности считал террор вполне допустимым методом революционной борьбы, отрицал жизнеспособность демократических институтов и ратовал за широкое применение большевиками государственного насилия в случае их прихода к власти. Придя в революционное движение на десятилетие позже Ленина, он в большей мере опирался как на труды классиков марксизма, так и на работы самого Ленина, не будучи оригинальным мыслителем. Оговоримся, что о первых годах революционной деятельности Сталина воспоминаний сохранилось мало, и на вопрос о его отношении к террору и насилию, особенно в случае прихода революционеров к власти, они ответа не дают. Публицистом Сталин до 1917 г. был куда менее плодовитым, чем Ленин, Троцкий, Зиновьев, Бухарин и другие партийные вожди. Оратором же Сталин считался плохим, выступал сравнительно редко и пространных речей не произносил, тем более, что в первые годы еще недостаточно владел русским языком. Другими же иностранными языками он практически не владел. Поэтому труды классиков марксизма читал только в русских переводах или судил о них, как и о трудах других западноевропейских авторов, по работам российских партийных публицистов.

Из свидетельств об отношении Сталина к террору в первые годы революционной деятельности можно привести следующее. Один из соратников Сталина по проведению батумской демонстрации 1902 г. вспоминал, что Коба обращался к демонстрантам: «Солдаты в нас стрелять не будут, а их командиров не бойтесь. Бейте их прямо по головам…» Такие провокационные призывы в значительной мере и вызвали кровавую расправу войск над батумской демонстрацией. Данное свидетельство доказывает, что Сталин с самого начала был склонен к применению насилия.

В сентябре – октябре 1904 г. в «Письме из Кутаиса» он утверждал: «Если сама масса и ее стихийное движение дают нам теорию социализма, то нечего ограждать массу от вредного влияния ревизионизма, терроризма, зубатовщины, анархизма: «стихийное движение само из себя рождает социализм». Эту теорию Сталин считал оппортунистической и противопоставлял ей как правильную ленинскую теорию, согласно которой необходимо «возвысить пролетариат до сознания истинных классовых интересов, до сознания социалистического идеала, а не то чтобы разменять этот идеал на мелочи или приспособить к стихийному движению». Но Ленин, как мы помним, осуждал только индивидуальный террор, да и то лишь на ранних этапах партийного строительства. Поэтому можно предположить, что в данном случае Сталин под вредным влиянием на рабочих имел в виду эсеровскую проповедь индивидуального террора.

В статье «Анархизм или социализм?», опубликованной в декабре 1906 – апреле 1907 года, Сталин цитировал высказывания основоположников марксизма о значении насилия: «Карл Маркс и Фридрих Энгельс еще в конце 1847 года писали:

«Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (см. «Манифест коммунистической партии») …

Сталин также цитировал Маркса, осуждавшего парижских коммунаров за мягкотелость и утверждавшего: «Надо было сейчас же идти на Версаль, как только Винуа, а вслед за ним и реакционная часть парижской Национальной гвардии бежали из Парижа. Момент был упущен из-за совестливости. Не хотели начинать гражданской войны, как будто бы чудовищный выродок Тьер не начал ее уже своей попыткой обезоружить Париж!»…

Так думали и действовали Карл Маркс и Фридрих Энгельс.

Так думают и действуют социал-демократы…

Ясно, что диктатура бывает двоякого рода. Бывает диктатура меньшинства, диктатура небольшой группы, диктатура Треповых и Игнатьевых, направленная против народа. Во главе такой диктатуры стоит обычно камарилья, принимающая тайные решения и затягивающая петлю на шее у большинства народа.

Марксисты являются врагами такой диктатуры, причем они борются против такой диктатуры гораздо более упорно и самоотверженно, чем наши крикливые анархисты.

Есть диктатура и другого рода, диктатура пролетарского большинства, диктатура массы, направленная против буржуазии, против меньшинства. Здесь во главе диктатуры стоит масса, здесь нет места ни камарилье, ни тайным решениям, здесь все делается открыто, на улице, на митингах, – и это потому, что это – диктатура улицы, массы, диктатура, направленная против всяких угнетателей.

Такую диктатуру марксисты поддерживают «обеими руками», – и это потому, что такая диктатура есть величественное начало великой социалистической революции».

Здесь Сталин вслед за Марксом и Энгельсом выступает решительным поборником революционного насилия и диктатуры пролетарского большинства над буржуазным меньшинством.

В марте 1908 г. в статье «Экономический террор и рабочее движение» Сталин утверждал: «…рабочие, разочаровавшись в силе поджогов и разрушений, переходили к «более резким формам», – к убийству директоров, управляющих, заведующих и т. д. Всех машин и заводов не уничтожишь, говорили тогда рабочие, да оно и не выгодно для рабочих, а напугать управляющих и скрутить в бараний рог всегда возможно при помощи террора, – так бей же их, нагоняй страх!

Это было время единоличных террористических столкновений на почве экономической борьбы.

Рабочее движение резко осудило как ту, так и другую форму борьбы, отбросив их в прошлое…

Ясно, что не ломать мы должны машины и заводы, – а завладеть ими, когда будет возможность, если мы в самом деле стремимся к уничтожению нищеты.

Вот почему отвергает рабочее движение анархически-бунтарские столкновения.

Нет сомнения, что и экономический террор имеет за собой известное, видимое «оправдание», поскольку он пускается в ход для устрашения буржуазии. Но что значит такой страх, если он мимолетен и скоропреходящ? А что он может быть только мимолетным, это ясно хотя бы из того, что невозможно практиковать экономический террор всегда и везде. Это во-первых. Во-вторых, что может дать нам мимолетный страх буржуазии и вызванная им уступка, если не будет у нас за спиной сильной массовой организации рабочих, всегда готовой бороться за рабочие требования и могущей удержать за собой завоеванные уступки?…

Нет, товарищи! Нам не пристало пугать буржуазию отдельными набегами из-за угла – предоставим заниматься такими «делами» известным налетчикам. Мы должны открыто выступать против буржуазии, мы должны все время, до окончательной победы, держать ее под страхом! А для этого требуется не экономический террор, а крепкая массовая организация, могущая повести рабочих на борьбу.

Вот почему отвергает рабочее движение экономический террор».

Сталин осуждал как луддизм (разрушение рабочими машин), так и индивидуальный и экономический террор, поскольку он мог нагнать на буржуазию лишь «мимолетный страх». Сталин явно подразумевал необходимость массового террора, когда в противоположность экономическому террору говорил о массовой организации рабочих. Очевидно, среди прочего, и для массового террора, который считал одним из эффективнейших орудий революции.

В дальнейшем к проблеме террора и насилия в государственном масштабе Сталин, поглощенный прежде всего сочинениями по национальному вопросу, вернулся уже после Февральской революции и в преддверии революции Октябрьской. В статье «Правительство буржуазной диктатуры» 27 сентября (10 октября) 1917 года он писал: «Чем отличается диктатура буржуазии от диктатуры пролетариата и революционного крестьянства?

Тем, что диктатура буржуазии есть господство меньшинства над большинством, осуществимое лишь путем насилия над большинством, требующее гражданской войны против большинства. Между тем как диктатура пролетариата и революционного крестьянства, как господство большинства над меньшинством, вполне может обойтись без гражданской войны».

Здесь он практически дословно повторял ленинские формулы.

Необходимо подчеркнуть, что, в отличие от некоторых других большевистских вождей вроде Бухарина или Рыкова, у Сталина в годы гражданской войны был непосредственный опыт организации массового террора в одном отдельно взятом регионе – в Царицыне.

31 августа 1918 года Сталин и Ворошилов из Царицына направили телеграмму председателю ВЦИК Свердлову: «Военный совет Северо-Кавказского военного округа, узнав о злодейском покушении наймитов буржуазии на жизнь величайшего революционера в мире, испытанного вождя и учителя пролетариата, товарища Ленина, отвечает на это низкое покушение из-за угла организацией открытого, массового систематического террора против буржуазии и ее агентов». Но к тому времени массовый террор в Царицыне, на который наступала казачья армия Донского атамана П.Н. Краснова, уже был развернут вовсю.

Деятельность Сталина в Царицыне летом и осенью 1918 года хорошо описал бывший полковник царской армии Анатолий Леонидович Носович, в белой армии Врангеля ставший генерал-майором. По заданию белого подполья он работал в штабе Северо-Кавказского военного округа, был арестован вместе почти со всем штабом округа по распоряжению Сталина, затем освобожден по настоянию Троцкого и в октябре 1918 г. благополучно перешел к белым. Носович, лично наблюдавший деятельность Сталина, еще в 1919 г. опубликовал под псевдонимом «А. Черноморцев» посвященный ему очерк в ростовском журнале «Донская Волна». Он писал: «Сталин не стесняется в выборе путей для достижения своих целей. Хитрый, умный, образованный и чрезвычайно изворотливый, он – злой гений Царицына и его обитателей. Всевозможные реквизиции, выселения из квартир, обыски, сопровождающиеся беззастенчивым грабежом, аресты и прочие насилия над мирными гражданами стали обычным явлением в жизни Царицына.

Главное назначение Сталина было снабжение продовольствием северных губерний, и для выполнения этой задачи он обладал неограниченными полномочиями и таким же кредитом. Кроме того, положение Сталина в рядах так называемых народных комиссаров весьма почетно, и он пользуется в «совнаркоме» большим весом. Все это вместе взятое позволило Сталину при его появлении в Царицыне сразу стать персоной, с которой вынуждены были считаться все: как местные власти, так и военный комиссариат кавказского округа, т. е. главным образом его комиссары латыш Зедин и казак Урюпинской станицы Селиванов, а после заменивший его Анисимов, находящийся ныне в такой же должности в Астрахани. Сталин сразу поставил себя как бы в стороне от внутренних и оперативных дел Северного Кавказа, но на самом деле, все комиссары как округа, так и города не предпринимали ни одного решения без одобрения этого важного наркома.

Немедленно после его приезда началась мобилизация буржуев на окопные работы в окрестностях города. Мобилизация проводилась с большими несправедливостями. Все уважаемые люди города были взяты на работы. Жизнь в городе стала пыткой.

Между тем, к концу июля положение Царицына и южных большевистских армий стало очень тяжелым.

Линия Грязи – Царицын оказалась окончательно перерезанной. На севере осталась лишь одна возможность получать припасы и поддерживать связь – это Волга. На юге, после занятия добровольцами Тихорецкой, положение стало тоже весьма шатким. А для Сталина, черпающего свои запасы исключительно из Ставропольской губернии, такое положение граничило с окончанием его миссии на юге. Но не в правилах, очевидно, такого человека, как Сталин, уходить от раз начатого им дела. Надо отдать справедливость ему, что его энергии может позавидовать любой из старых администраторов, а способности применяться к делу и обстоятельствам следовало бы поучиться многим.

Постепенно, по мере того, как он оставался без дела, вернее, попутно с уменьшением его прямой задачи, Сталин начал входить во все отделы управления городом, а главным образом в широкие задачи обороны Царицына в частности и всего кавказского, так называемого, революционного фронта вообще.

Сталин, благодаря своему положению, конечно, имел много преимуществ против присланного от центра же военного комиссариата и штаба округа, а потому борьба его и этих учреждений не предвещала для последних ничего хорошего. Но, тем не менее, борьба началась.

К этому времени в Царицыне вообще атмосфера сгустилась. Царицынская чрезвычайка работала полным темпом. Не проходило дня без того, чтобы в самых, казалось, надежных и потайных местах не открывались бы различные заговоры, настоящие или мнимые. Все тюрьмы города переполнялись.

Борьба на фронте достигла крайнего напряжения, а вместе с этим крайнего напряжения достигло и недоверие местных вождей к управлению краем, присланному из центра…

С 20 июля Царицын, а вместе с ним и весь Северный Кавказ перешел в ведение ничем не ограниченного сатрапа Сталина-Джугашвили.

К этому времени и местная контрреволюционная организация, стоящая на платформе Учредительного Собрания, значительно окрепла и, получив из Москвы деньги, готовилась к активному выступлению для помощи донским казакам в деле освобождения Царицына.

К большому сожалению, прибывший из Москвы глава этой организации, инженер Алексеев и его два сына, были мало знакомы с настоящей обстановкой, и, благодаря неправильно составленному плану, основанному на привлечении в ряды активно выступающих сербского батальона, организация быстро оказалась раскрытой. Многие из знающих настроение этих сербских выходцев предупреждали Алексеева о ненадежности данного элемента.

Но Алексеев не послушался, попался в руки ловкого шпиона, в лице помощника коменданта города, который прикинулся контрреволюционно настроенным, заслужил доверие и выдал всех, а также выдал место, где были спрятаны деньги организации в количестве 9 миллионов.

Резолюция Сталина была короткая: расстрелять. Инженер Алексеев, его два сына, а вместе с ними значительное количество офицеров, которые частью состояли в организации, а частью лишь по подозрению в соучастии в ней, были схвачены чрезвычайкой и немедленно без всякого суда расстреляны.

Незадолго до раскрытия этого заговора Сталин совершенно покончил с военным комиссариатом и штабом округа…

Открытие заговора Алексеева… дало Сталину в руки мотив, при помощи которого он сумел уговорить рабочих стать под ружье.

Сталин в своих уговорах рабочих опирался на то, что буржуазия, при помощи вышеуказанных заговоров, вновь хочет взять верх…

Сталин крепко надеялся на агитацию. Он частенько поговаривал в спорах о военном искусстве: «Это все хорошо, что все говорят о необходимости военного искусства, но если у самого талантливого полководца в мире не будет сознательного и подготовленного правильной агитацией солдата, то, поверьте, он ничего не сможет сделать с самым ничтожным по количеству, но воодушевленным революционером».

И Сталин, сообразно своему убеждению, не жалел никаких средств на пропаганду, на издание газет, на их распространение, на посылку агитаторов…»

Как известно, благодаря принятым Сталиным чрезвычайным мерам, красным тогда удалось удержать Царицын. А после прихода к власти в 1924 году Сталин стал постепенно распространять чрезвычайные меры на всю страну. В Царицыне существовали вполне реальные контрреволюционные организации. Однако террор распространился как на их действительных членов, так и на лиц, ошибочно заподозренных в причастности к контрреволюции. Кроме того, в рамках развязанной кампании террора, поводом к которой послужило разоблачение организации Алексеева, осуществленное с помощью классической чекистской провокации (по такой же схеме был сконструирован знаменитый «заговор послов» в Москве), Сталин заодно полностью сломил всякую оппозицию по отношению к себе как со стороны местного коммунистического руководства, так и со стороны штаба военного округа, пользовавшегося поддержкой Троцкого. Важным элементом стало использование факта раскрытия контрреволюционных заговоров в агитационных целях как среди советских войск, защищавших Царицын, так и среди царицынских рабочих.

Сталин в полной мере оценил потенциал всех выгод, получаемых от применения массового террора против «врагов народа». В Царицыне в 1918 году террор оправдывался сложившейся критической ситуацией. Город был осажденной крепостью, на которую наступали казаки Краснова. Сталин хорошо усвоил урок: достаточно объявить страну крепостью, осаждаемой враждебным капиталистическим окружением, и внутри страны можно развязывать массовый террор против «врагов народа» в интересах сохранения личной диктатуры. Но если в Царицыне в 1918 году существовали реальные антисоветские заговоры, то в Советском Союзе конца 20-х годов и в 30-е годы, когда Сталин решил распространить царицынский опыт на всю страну, реальных заговоров уже не было, поэтому для уничтожения потенциальной будущей оппозиции Сталину как из числа бывших «эксплуататоров», так и из числа бывших партийных оппозиционеров, ОГПУ, а потом НКВД пришлось обильно фабриковать мнимые заговоры. Реальными были только стихийные антисоветские крестьянские восстания в ходе коллективизации в начале 30-х годов. Большой террор 30-х годов также сыграл свою пропагандистскую роль. Разоблаченные мнимые заговоры, подкрепленные большими политическими судебными процессами, должны были доказать большинству населения, что империалисты по-прежнему плетут заговоры против Страны Советов и вот-вот собираются на нее напасть. Поэтому надо потуже затянуть пояса, сплотиться вокруг Сталина и усиленно вооружаться. А заодно во имя единства простить своему руководству и ошибки, и бесхозяйственность, и низкий уровень жизни, и отсутствие свободы.

В статье «Логика вещей (По поводу «Тезисов» ЦК меньшевиков)», опубликованной в «Правде» 29 октября 1918 года, Сталин призывал к расширению «красного террора». Он утверждал: «ЦК меньшевиков требует ни больше, ни меньше, как:

«Отмены чрезвычайных органов полицейских репрессий и чрезвычайных трибуналов» и «прекращения политического и экономического террора»…

С одной стороны, признается «историческая необходимость» диктатуры пролетариата, призванной подавить сопротивление буржуазии, с другой стороны, требуют отмены некоторых весьма важных орудий власти, без коих немыслимо это подавление! Как же быть в таком случае с завоеваниями Октябрьской революции, против которой воюет буржуазия всеми силами, вплоть до организации террористических выступлений и разбойничьих заговоров? Как можно признавать «историческую необходимость» Октябрьского переворота, не признавая вытекающих из него неизбежных результатов и последствий?!»

Новый аппарат насилия, гораздо более совершенный, чем царский, Сталин считал необходимым и неизбежным следствием Октябрьской революции.

В статье «Наши разногласия», появившейся в «Правде» 19 января 1921 года в связи с дискуссий о профсоюзах, Сталин утверждал: «Существуют два метода: метод принуждения (военный метод) и метод убеждения (профсоюзный метод). Первый метод отнюдь не исключает элементов убеждения, но элементы убеждения подчинены здесь требованиям метода принуждения и составляют для него подсобное средство. Второй метод, в свою очередь, не исключает элементов принуждения, но элементы принуждения подчинены здесь требованиям метода убеждения и составляют для него подсобное средство. Смешивать эти два метода так же непозволительно, как непозволительно сваливать в одну кучу армию и рабочий класс.

Одна группа партийных работников, во главе с Троцким, упоенная успехами военных методов в армейской среде, полагает, что можно и нужно пересадить эти методы в рабочую среду, в профсоюзы для того, чтобы достичь таких же успехов в деле укрепления союзов, в деле возрождения промышленности. Но эта группа забывает, что армия и рабочий класс представляют две различные среды, что метод, пригодный для армии, может оказаться непригодным, вредным для рабочего класса и его профсоюзов.

Армия не есть однородная величина, она состоит из двух основных социальных групп, крестьян и рабочих, из коих первые преобладают над вторыми в несколько раз. Обосновывая необходимость преимущественного применения в армии методов принуждения, VIII съезд партии исходил из того, что армия наша состоит, главным образом, из крестьян, что крестьяне не пойдут бороться за социализм, что их можно и нужно заставлять бороться за социализм, применяя методы принуждения. Отсюда выросли такие чисто военные способы воздействия, как система комиссаров с политотделами, ревтрибуналы, дисциплинарные взыскания, сплошное назначенство и т. д.

В противоположность армии, рабочий класс представляет однородную социальную среду, предрасположенную, в силу экономического положения, к социализму, легко поддающуюся коммунистической агитации, добровольно организующуюся в профсоюзы и составляющую, ввиду всего этого, основу, соль Советского государства. Неудивительно поэтому, что преобладающее применение методов убеждения легло в основу практической работы наших производственных профсоюзов. Отсюда выросли такие чисто профсоюзные методы воздействия, как разъяснение, массовая пропаганда, развитие инициативы и самодеятельности рабочих масс, выборность и т. д.

Ошибка Троцкого состоит в том, что он недооценивает разницы между армией и рабочим классом, ставит на одну доску военные организации и профсоюзы, пытается, должно быть по инерции, перенести военные методы из армии в профсоюзы, в рабочий класс.

«Голое противопоставление, – говорит Троцкий в одном из документов, – военных методов (приказ, кара) профессионалистским методам (разъяснение, пропаганда, самодеятельность) представляет собой проявление каутскиански-меньшевистски-эсеровских предрассудков… Само противопоставление трудовой и военной организации в рабочем государстве представляет собой позорную капитуляцию перед каутскианством».

Так говорит Троцкий.

Если отвлечься от ненужной словесности о «каутскианстве», «меньшевизме» и пр., то ясно, что Троцкий не понял разницы между рабочими и военными организациями, не понял, что противопоставление военных методов методам демократическим (профсоюзным) в момент ликвидации войны и возрождения промышленности необходимо, неизбежно, что, ввиду этого, перенесение военных методов в профсоюзы ошибочно, вредно».

Там же Сталин заявил: «РСФСР и союзные с ней республики имеют теперь около 140 миллионов населения. Из них 80 % – крестьяне. Для того, чтобы править такой страной, необходимо иметь на стороне Советской власти прочное доверие рабочего класса, ибо только через рабочий класс и силами рабочего класса можно руководить такой страной. Но для того, чтобы сохранить и укрепить доверие большинства рабочих, нужно систематически развивать сознательность, самодеятельность, инициативу рабочего класса, нужно систематически воспитывать рабочий класс в духе коммунизма, организуя его в профсоюзы, вовлекая его в дело строительства коммунистического хозяйства.

Осуществить эту задачу методами принуждения и «перетряхивания» союзов сверху, очевидно, нельзя, ибо эти методы раскалывают рабочий класс… и порождают недоверие к Советской власти. Кроме того, нетрудно понять, что методами принуждения, вообще говоря, немыслимо развить ни сознательность масс, ни доверие их к Советской власти.

Ясно, что только «нормальными методами пролетарской демократии внутри союзов», только методами убеждения можно будет осуществить задачу сплочения рабочего класса, поднятия его самодеятельности и упрочения его доверия к Советской власти, доверия, столь необходимого теперь для того, чтобы поднять страну на борьбу с хозяйственной разрухой.

Как видите, политика говорит тоже за методы убеждения».

В данном случае Сталин считал совершенно необходимым применение методов принуждения к основной массе населения страны – к крестьянству. Что же касается рабочих, то до какого-то момента, пока в руководстве партии продолжалась борьба группировок, он готов был допустить для них некоторые элементы демократии, в том числе выборность руководства профсоюзов, чтобы привлечь их на сторону своей группировки. Но после своего прихода к власти в 1924 году в качестве наследника Ленина Сталин быстро свел элементы внутрипартийной и профсоюзной демократии к нулю. К тому времени, когда в 1927 году была окончательно подавлена троцкистская оппозиция, Коба полностью подчинил своему влиянию не только партию, но и профсоюзы, где все руководство фактически назначалось по согласованию с партийными органами.

В программной статье «Партия до и после взятия власти», опубликованной 28 августа 1921 года, Сталин писал, что партия большевиков «из партии переворота внутри России превратилась в партию строительства, в партию созидания новых форм хозяйства. Раньше она вербовала лучшие силы рабочих для штурма старых порядков, теперь она вербует их для налаживания продовольствия, транспорта, основных отраслей индустрии. Раньше она привлекала революционные элементы крестьянства для свержения помещика, теперь она вербует их для улучшения сельского хозяйства, для упрочения союза между трудящимися элементами крестьянства и стоящим у власти пролетариатом. Раньше она вербовала лучшие элементы различных национальностей для борьбы с капиталом, теперь она вербует их для устроения жизни трудящихся элементов этих национальностей на началах сотрудничества с русским пролетариатом. Раньше она разрушала армию, старую генеральскую армию, теперь она должна создать новую рабоче-крестьянскую армию, необходимую для защиты завоеваний революции от внешних врагов».

Сталин акцентировал внимание на мирном строительстве государства, что было вполне логично после окончания гражданской войны и перехода от военного коммунизма к нэпу. Он утверждал: «Раньше можно было обойтись без знатоков военного и хозяйственного дела, ибо работа партии была по преимуществу критическая, а критиковать легко… Теперь партия не может обойтись без знатоков дела; наряду с использованием старых специалистов она должна выработать своих знатоков: формировщиков, снабженцев, операторов (по военной линии), продовольственников, сельскохозяйственников, железнодорожников, кооператоров, знатоков индустрии, внешней торговли (по хозяйственной линии). Без этого строить нельзя». Сталин делал упор на привлечение чиновников из народа, которые стали его главной опорой во внутрипартийной борьбе. Ему не нужны были ни «буржуазные спецы», в благонадежности, а тем более в личной преданности которых он сильно сомневался, ни старые партийцы, которые его сравнительно мало знали и не воспринимали как единоличного вождя.

Выступая на I Всероссийском совещании ответственных работников РКИ 15 октября 1920 г., Сталин прямо заявил: «Страной управляют фактически те, которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами. Если рабочий класс действительно хочет овладеть аппаратом государства для управления страной, он должен иметь опытных агентов не только в центре, не только в тех местах, где обсуждаются и решаются вопросы, но и в тех местах, где решения проводятся в жизнь. Только тогда можно сказать, что рабочий класс действительно овладел государством. Для того, чтобы добиться этого, нужно иметь достаточное количество кадров инструкторов по управлению страной. Основная задача РКИ состоит в том, чтобы выращивать, подготовлять эти кадры, привлекая к своей работе широкие слои рабочих и крестьян». Он одним из первых среди вождей партии понял значение аппарата для государственного управления и постарался сосредоточить подготовку руководящих кадров в рамках подчиненного ему Наркомата рабоче-крестьянской инспекции.

В докладе «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве» на XII съезде РКП(б) 23 апреля 1923 года Сталин объяснил переход к нэпу поражением Красной Армии под Варшавой и необходимостью укрепить союз с крестьянством: «…Мы предприняли поворот внутри – в сторону нэпа и вне – в сторону замедления движения вперед, решив, что надо передохнуть, залечить свои раны – раны передового отряда, пролетариата, учинить контакт с крестьянским тылом, повести дальнейшую работу среди резервов, которые отстали от нас, – резервов западных и резервов восточных…»

Следовательно, нэп воспринимался Сталиным лишь как временное тактическое отступление и вовсе не мыслился всерьез и надолго даже при жизни Ленина.

Выступая на III Всероссийском съезде Советов 18/31 января 1918 года, Сталин озвучил формулу пролетарской диктатуры: «Нам, представителям рабочих, нужно, чтобы народ был не только голосующим, но и правящим. Властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто правит». Это чрезвычайно созвучно сталинским словам, приводимым бывшим секретарем Политбюро Борисом Бажановым: «Совершенно неважно, кто и как будет в партии голосовать; но вот что чрезвычайно важно, это – кто и как будет считать голоса». Иосиф Виссарионович ясно давал понять, что в деле управления допустимы любые манипуляции, если они направлены на укрепление пролетарской диктатуры, а фактически – его личной власти.

Вскоре после окончания гражданской войны в личной жизни Сталина произошло важное событие. 21 марта 1921 года у него родился сын Василий. Но отец был огорчен, так как мечтал о дочери. По свидетельству секретаря Ленина Л.А. Фотиевой, тогда «Сталин перестал с Надей разговаривать… Не разговаривал целый месяц. Она решила уйти от него, переселиться к отцу. Произошло, наконец, объяснение. Сталин сказал, что обижен на нее за то, что она говорит ему «вы». После этого и она перешла на «ты». И помирились». Но окончательно Иосиф успокоился только через пять лет, когда родилась Светлана.

По утверждению племянника Надежды Владимира Аллилуева, ее ссора с Иосифом произошла еще до рождения Василия. В результате «перед родами Надежда ушла из дома, и никто не знал, где она находится. Родился Василий в каком-то родильном доме на окраине Москвы».

В отличие от второй жены, к матери Сталин относился с неизменным почтением, но навещал очень редко. Общались они главным образом посредством писем. Так, 16 апреля 1922 года Сталин писал матери: «Мама – моя! Здравствуй! Будь здорова, не допускай к сердцу печаль. Ведь сказано: «Пока жив – радовать буду свою фиалку, умру – порадуются черви могильные». Эта женщина – моя жена. Постарайся не дать ее в обиду». А 1 января 1923 года Иосиф желал матери жить десять тысяч лет. Это формула не раз повторялась в дальнейшем в сталинских письмах матери, которые становились все короче – сын сетовал на занятость. Вот, пожалуй, одно из наиболее содержательных писем от 24 марта 1934 года: «Письмо твое получил. Получил также варенье, чурчхели, инжир. Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет. Приятно, что чувствуешь себя хорошо, бодро. Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю выдержу. Не знаю, нужны ли тебе деньги, или нет (сам Сталин с деньгами давно уже дела не имел. – Б. С.). На всякий случай присылаю тебе пятьсот рублей. Присылаю также фотокарточки – свою и детей. Будь здорова мама – моя! Не теряй бодрости духа!»

И к этому письму Сталин сделал еще приписку: «Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но, ничего, мужественный человек должен оставаться всегда мужественным».

А в письме от 11 июня 1935 года, узнав о болезни матери, Сталин стремился ее ободрить: «Знаю, что тебе нездоровится… Не следует бояться болезни, крепись, все проходит». Этому принципу – не бояться болезней – Сталин следовал всю жизнь. Он верил, что сможет подчинить ход болезни своей воле. И еще верил, что «наш род, видимо, крепкий род» (слова из письма к матери от 10 марта 1937 года). И на похороны матери, скончавшейся 4 июня 1937 года, Иосиф не поехал. Думаю, дело здесь не только в загруженности государственными заботами. Сталин просто не хотел видеть мать мертвой, хотел сохранить ее образ вечно живым.

Рождение сына не внесло никаких коррективов в распорядок жизни Сталина, не побудило его больше внимания уделять семье. Политика оставалась его единственной страстью. Через год после рождения Василия произошло одно из важнейших событий в политической карьере Сталина. 3 апреля 1922 года Пленум ЦК, избранного на XI партсъезде, следуя ленинскому предложению, учредил должность генерального секретаря и избрал генсеком Сталина. Секретарями ЦК были избраны близкие Сталину В.М. Молотов и В.В. Куйбышев. В протоколе пленума было специально записано: «Принять следующее предложение Ленина: ЦК поручает Секретарю строго определить и соблюдать распределение часов официальных приемов и опубликовать его, при этом принять за правило, что никакой работы, кроме действительно принципиальной руководящей, секретари не должны возлагать на себя лично, перепоручая таковую работу своим помощникам и техническим секретарям. Тов. Сталину поручается немедленно приискать себе заместителей и помощников, избавляющих его от работы (за исключением принципиального руководства) в советских учреждениях. ЦК поручает Оргбюро и Политбюро в 2-х недельный срок представить список кандидатов в члены коллегии и замы Рабкрина с тем, чтобы т. Сталин в течение месяца мог быть совершенно освобожден от работы в РКИ…»

Сталин с радостью сосредоточился на работе в секретариате, ибо это была реальная власть, а не во многом эфемерные наркоматы по делам национальностей и рабоче-крестьянской инспекции.

На том же пленуме было избрано Политбюро из семи полноправных членов (Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Зиновьев, Томский, Рыков) и трех кандидатов (Молотов, Калинин, Бухарин). Троцкий оказался в полной изоляции, поскольку Ленин в самое ближайшее время полностью утратил трудоспособность. В редкие периоды просветления он пытался наладить сотрудничество с Троцким, чтобы не допустить чрезмерного усиления Сталина. Остальные же члены Политбюро относились к Троцкому откровенно враждебно и, даже если и не питали особо теплых чувств к малообразованному и грубому Сталину, то, во всяком случае, считали его меньшим злом по сравнению с чрезвычайно амбициозным и авторитарным Троцким. Сталин, по крайней мере, были старым большевиком, в отличие от Троцкого, присоединившегося к фракции только в 1917 году. На стороне Сталина было и то, что он не был публичным политиком, не обладал сколько-нибудь заметной популярностью в массах. Ни Каменев, ни Зиновьев (а только они считались вождями первого ряда) не видели в нем политического соперника, а скорее хорошего бюрократа, своего рода заведующего партийной канцелярией. И просчитались, на свою голову, создав вместе со Сталиным триумвират против Троцкого.

Замечу, что иной раз тогда Сталин поддерживал Троцкого, правда, в вопросах, которые не имели первостепенного политического значения. Так, 3 июля 1922 года Сталин писал в Политбюро: «Возбужденный тов. Троцким вопрос о завоевании близких к нам молодых поэтов путем материальной и моральной их поддержки является, на мой взгляд, вполне своевременным. Я думаю, что формирование советской культуры (в узком смысле слова), о которой так много писали и говорили одно время некоторые «пролетарские идеологи» (Богданов и другие), теперь только началось. Культура эта, по-видимому, должна вырасти в ходе борьбы тяготеющих к Советам молодых поэтов и литераторов с многообразными контрреволюционными течениями и группами на новом поприще. Сплотить советски настроенных поэтов в одно ядро и всячески поддерживать их в этой борьбе – в этом задача. Я думаю, что наиболее целесообразной формой этого сплочения молодых литераторов была бы организация самостоятельного, скажем, «Общества развития русской культуры» или чего-нибудь в этом роде. Пытаться пристегнуть молодых писателей к цензурному комитету или к какому-нибудь «казенному» учреждению, значит оттолкнуть молодых поэтов от себя и расстроить дело. Было бы хорошо во главе такого общества поставить обязательно беспартийного, но советски настроенного, вроде, скажем, Всеволода Иванова. Материальная поддержка вплоть до субсидий, облеченных в ту или иную приемлемую форму, абсолютно необходима».

К своей записке Сталин приложил докладную записку заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК РКП(б) Я.А. Яковлева о настроениях в писательской среде. Там утверждалось: «В настоящее время уже выделился ряд писателей всех групп и литературных направлений, стоящих четко и определенно на нашей позиции. 21-й год оказался годом бурного литературного расцвета, выдвинувшего десятки новых крупных литературных имен из молодежи. В настоящий момент идет борьба между нами и контрреволюцией за завоевание значительной части этих литературных сил. (Вся эмигрантская печать стремится «купить» нашу литературную молодежь; «Утренники», журнал Питерского дома литераторов, орган откровенной контрреволюции, принужден оперировать теми же литературными именами, что и мы.) Основные организационные литературные центры – в руках белых (скрытых или явных) – Питерский дом литераторов, Всероссийский союз писателей. Наши организационные центры бездеятельны, немощны, не умеют привлечь нового писателя-революционера, советского человека, но не члена РКП…

Основные группы, политически нам близкие в настоящий момент:

А) старые писатели, примкнувшие к нам в первый период революции, – Валерий Брюсов, Сергей Городецкий, Горький и т. д.;

Б) пролетарские писатели, Пролеткульт (питерский и московский), насчитывающий ряд несомненно талантливых людей;

В) футуристы – Маяковский, Асеев, Бобров и т. д.;

Г) имажинисты – Мариенгоф, Есенин, Шершеневич, Кусиков и т. д.;

Д) Серапионовы братья – Всеволод Иванов, Шагинян, Н. Никитин, Н. Тихонов, Полонская и т. д.; ряд колеблющихся, политически неоформленных, за души которых идет настоящая война между лагерями эмиграции и нами (Борис Пильняк, Зощенко и т. д.);

Е) идущие к нам через сменовеховство – Алексей Толстой, Эренбург, Дроздов и т. д.

Оформить настроение сочувствия нам, привлечь на свою сторону колеблющихся можно путем создания единого центра, объединяющего эти группы писателей. Объединение должно быть безусловно беспартийным. Коммунистическое меньшинство должно отрешиться от недопустимого, ничем не оправдываемого коммунистического чванства, мешающего коммунистическому влиянию на беспартийных, но политически или социально близких нам писателей, особенно из молодежи.

Таким организационным центром может стать Всероссийский Союз Писателей, имеющий некоторую материальную базу и который при некоторой работе (достаточно тактичной и осторожной) завоевать можно…

Можно пойти и иным путем – путем организации «Общества развития русской культуры» – как беспартийного общества, объединяющего прежде всего литературную молодежь и имеющего некоторую материальную базу.

Можно пойти комбинированным путем – путем создания «Общества» с более строго ограниченным составом и одновременного завоевания Всероссийского Союза Писателей, рамки которого могли быть в этом случае более широкими».

И уже 6 июля 1922 года Политбюро приняло в целом предложения Троцкого «О молодых писателях и художниках», но добавило важный пункт: «В качестве формы организации и поддержки молодых поэтов наметить в предварительном порядке создание художественного издательства (при государственной субсидии), которое в общем и целом находилось бы под контролем Госиздата, но имело бы беспартийный характер и давало бы вполне достаточный простор для всяких художественных тенденций и школ, развивающихся в общесоветском направлении».

Ленин раньше Каменева и Зиновьева, в последние месяцы жизни диктаторскую натуру Сталина почувствовал, опасался, что другим партийным руководителям от него будет несладко, но сделать уже ничего не успел.

В начале 1920-х годов важным фактором, обострившим борьбу в партийном руководстве, стала болезнь Ленина. Именно она способствовала упрочению влияния Сталина внутри Политбюро. При находившемся в добром здравии Ленине Каменев, Зиновьев и Сталин никогда бы не рискнули заключить открытый блок против Троцкого. А выиграл от этого блока, как очень скоро выяснилось, один только Сталин.

Во время болезни он чаще других вождей навещал Ильича. Через него Ленин в те периоды, когда его ум прояснялся, пытался руководить партией. Кроме того, Иосиф Виссарионович был известен как человек жесткий и непреклонный, и Каменев и Зиновьев решили, что он лучше подходит, чтобы следить за режимом содержания больного Ленина. А последнего все чаще охватывали приступы отчаяния.

30 мая 1922 года Сталин в очередной раз посетил больного. Ильич попросил достать яду: «Теперь момент, о котором я Вам говорил раньше, наступил, у меня паралич, и мне нужна Ваша помощь». Сталин обещал, но уверил Ленина, что думать о яде пока рано, поскольку все шансы на выздоровление сохраняются. Вот что рассказывала об этом эпизоде Мария Ильинична Ульянова: «Зимой 20/21, 21/22 годов В.И. чувствовал себя плохо. Головные боли, потеря работоспособности сильно беспокоили его. Не знаю точно когда, но как-то в этот период В.И. сказал, что он, вероятно, кончит параличом, и взял со Сталина слово, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Сталин обещал.

Почему В.И. обратился с этой просьбой к Сталину? Потому что он знал его за человека твердого, стального, чуждого всякой сентиментальности».

Такой человек, как думал Ленин, лучше всего проведет его, ленинскую линию в партийных делах. У него есть большой опыт повседневной организационной, бюрократической работы. Он не болтает, а делает. И, с другой стороны, – не является публичным вождем, посредственный оратор, и при живом Ленине не будет претендовать на его место. Ведь Ильич еще надеялся поправиться, хотя надежда все чаще сменялась приступами отчаяния.

Однако в дальнейшем отношения между Лениным и Сталиным ухудшились. В сентябре 1922 года Сталин выступил с тезисами об «автономизации», т. е. о вхождении Украины, Белоруссии и Закавказских республик в состав РСФСР на правах автономных образований, но без атрибутов государственности. Ленин же считал, что для привлечения симпатий национальной интеллигенции надо соблюсти национально-государственный декорум и объявить на бумаге все эти образования равноправными республиками, «добровольно» (под сенью красноармейских штыков) объединившимися в Советский Союз. При этом ни военной, ни политической самостоятельности Ильич, как и Виссарионович, на практике предоставлять национальным окраинам бывшей Российской империи не собирался, будучи готов пойти на уступки лишь в расширении использования национальных языков наряду с непременным функционированием русского как общегосударственного. И направляя записку Каменеву и другим членам Политбюро в связи с «автономизацией», Ленин осторожно отмечал, что «Сталин немного имеет устремление торопиться», и советовал коллегам «подумать хорошенько». После чего вызвал Сталина к себе в Горки и убедил от «автономизации» отказаться. Дело, в конце концов, не в названиях, а в сути. Пусть будут союзные республики, а не автономии, если национальному уху это приятнее. А в специальной записке «К вопросу о национальностях или об «автономизации» Ленин отметил «торопливость и административное увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма». Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль». Здесь Ильич ошибся. Сталин чувствам в политике воли не давал и, казалось, к мести прибегал лишь тогда, когда видел в уничтожении противника политический выигрыш для себя. Но, с другой стороны, он уничтожил практически всех врагов, до которых смог добраться, от Москвы до далекой Мексики, и ни в одном случае не проиграл в политическом плане. Очевидно, все дело в созданной Сталиным системе режима личной власти, в которой гибель очередного или подлинного врага пропагандой обращалась на укрепление системы.

23 декабря 1922 года, после нового острого приступа болезни, Ленин начинает диктовать секретное «Письмо к съезду» (XII съезд РКП должен был открыться 11 января 1923 года). Диктовку он закончил 4 января 1923 года. Впоследствии оно часто именовалось «политическим завещанием» вождя.

Ленин не скупился на яркие тона при характеристике коллег по Политбюро и ЦК: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела. Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу…» Беспомощный вождь больше всего боялся все же не раскола, а того, что в случае, если один из двух главных соперников, Сталин или Троцкий, укрепится на партийном Олимпе, для него, Ленина, там больше не будет места.

Других членов ЦК Ленин в «Письме к съезду» охарактеризовал еще менее уважительно. Зиновьеву и Каменеву напомнил их «октябрьский эпизод», когда они не только проголосовали против вооруженного восстания, но и сообщили об этом секретном решении в газетах. Чем-чем, а храбростью Григорий Евсеевич и Лев Борисович никогда не отличались, и Ленин прямо намекал на это.

Теоретические воззрения Бухарина, по ленинскому определению, схоластичны и «очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским» (таковыми Владимир Ильич скромно считал только воззрения Маркса, Энгельса и свои собственные).

Досталось и Юрию Леонидовичу Пятакову – человеку «несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающемуся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе». В переводе на общечеловеческий язык это означало, что Пятаков, в ту пору – заместитель председателя ВСНХ Дзержинского (от «железного Феликса», не обладавшего административными способностями, в Высшем Совете Народного Хозяйства толку было мало), был прежде всего озабочен вопросами управления народным хозяйством и профессиональными качествами своих сотрудников, а не их политической благонадежностью. Это, по мнению Ленина, делало не вполне благонадежным самого Юрия Леонидовича.

Словом, всем сестрам по серьгам. Но в заключительной части письма, продиктованной 4 января 1923 года, больше всего досталось Кобе: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. … С точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною… о взаимоотношениях Сталина и Троцкого это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».

Положим, чем-чем, а бранью Ленина удивить было трудно. Он сам и устно, и письменно не раз ругал как своих оппонентов, так и соратников по партии последними словами, так что порой в собрании сочинений приходилось ставить многоточия. Очень точно охарактеризовал заключительный период деятельности Ленина на посту главы Совнаркома Михаил Восленский в книге «Номенклатура»: «Когда читаешь страницу за страницей последние тома Полного собрания сочинений, встает образ постоянно раздраженного, капризного и придирчивого начальника, который по всякому поводу устраивает разносы своим подчиненным».

Но раз грубость в общении между коммунистами – вещь вполне терпимая, то что за беда, если Сталин лишний раз обругает кого-нибудь из партийцев. Может быть, Ленин считает недопустимым, если Сталин, занимающий ключевой пост в партии, будет груб с партийными товарищами. А те от него всецело зависят и не смогут ответить генсеку столь же непочтительно. Однако разве сам Ильич не позволял себе в эмиграции ругать соратников-большевиков, зависимых от него в денежном или ином отношении? Ведь ни один из обруганных соратников никогда не ответил вождю в адекватных непарламентских выражениях. Создается впечатление, что грубость Сталина для Ильича – только предлог, чтобы убрать его с поста генерального секретаря. Занемогший председатель Совнаркома всерьез опасался, что сосредоточенную в своих руках огромную власть вершителя судеб всех членов партии Сталин может не отдать никому, в том числе и ему, Ленину.

Секретарь Совнаркома Л.А. Фотиева прочитала письмо и ознакомила с ним Сталина, Зиновьева и Каменева. На первом съезде без Ленина, XIII, обсуждение ленинского письма было организовано антитроцкистским триумвиратом не на пленарном заседании, а по делегациям, руководители которых уже были ориентированы генеральным секретарем в нужном духе. В результате Сталин остался на своем посту, ограничившись обещанием исправить отмеченные Лениным недостатки.

Троцкий так излагал историю своих взаимоотношений с Лениным в период болезни Ильича: «Ленин чуял, что в связи с его болезнью, за его и за моей спиною плетутся пока еще почти неуловимые нити заговора… Нет никакого сомнения в том, что для текущих дел Ленину было во многих случаях удобнее опираться на Сталина, Зиновьева или Каменева, чем на меня. Озабоченный неизменно сбережением своего и чужого времени, Ленин старался к минимуму сводить расход сил на преодоление внутренних трений. У меня были свои взгляды, свои методы работы, свои приемы для осуществления уже принятых решений. Ленин достаточно знал это и умел уважать. Именно поэтому он слишком хорошо понимал, что я не гожусь для поручений. Там, где ему нужны были повседневные исполнители его заданий, он обращался к другим… Так, своими заместителями по председательствованию в Совете народных комиссаров Ленин привлек сперва Рыкова и Цюрупу, а затем… Каменева. Я считал этот выбор правильным. Ленину нужны были послушные практические помощники. Для такой роли я не годился…

В последние недели перед вторым ударом (т. е. в ноябре или начале декабря 1922 года. – Б. С.) … Ленин имел со мной большой разговор о моей дальнейшей работе… «Да, бюрократизм у нас чудовищный, – заметил Ленин, – я ужаснулся после возвращения к работе… Но именно поэтому вам не следует, по-моему, погружаться в отдельные ведомства сверх военного… Вам необходимо стать моим заместителем (в Совнаркоме. – Б. С.)». Я… сослался на «аппарат», который все более затрудняет мне работу даже и по военному ведомству. «Вот вы и сможете перетряхнуть аппарат», – живо подхватил Ленин, намекая на употребленное мною некогда выражение. Я ответил, что имею в виду не только государственный бюрократизм, но и партийный; что суть всех трудностей состоит в сочетании двух аппаратов и во взаимном укрывательстве влиятельных групп, собирающихся вокруг иерархии партийных секретарей. Ленин слушал напряженно и подтверждал мои мысли тем глубоким грудным тоном, который у него появлялся, когда он, уверившись в том, что собеседник понимает его до конца, и отбросив неизбежные условности беседы, открыто касался самого важного и тревожного. Чуть подумав, Ленин поставил вопрос ребром: «Вы, значит, предлагаете открыть борьбу не только против государственного бюрократизма, но и против Оргбюро ЦК (определявшего кадровую политику. – Б. С.)?» Я рассмеялся от неожиданности. Оргбюро ЦК означало самое средоточие сталинского аппарата. «Пожалуй, выходит так». «Ну, что ж, – продолжал Ленин, явно довольный тем, что мы назвали по имени существо вопроса, – я предлагаю вам блок: против бюрократизма вообще, против Оргбюро в частности». «С хорошим человеком лестно заключить хороший блок», – ответил я. Мы условились встретиться снова через некоторое время. Ленин предлагал обдумать организационную сторону дела. Он намечал создание при ЦК комиссии по борьбе с бюрократизмом. Мы оба должны были войти в нее. По существу, эта комиссия должна была стать рычагом для разрушения сталинской фракции, как позвоночника бюрократии, и для создания таких условий в партии, которые дали бы мне возможность стать заместителем Ленина, по его мысли: преемником на посту председателя Совнаркома. Только в этой связи становится полностью ясен смысл так называемого завещания… Бесспорная цель завещания: облегчить мне руководящую работу». По утверждению Троцкого, только обострение ленинской болезни помешало успеху задуманного блока.

Думаю, что подобный разговор между Лениным и Троцким действительно мог быть. Только Владимир Ильич про себя думал немножко другое, чем понял Лев Давыдович. Ленин чувствовал во все усиливавшемся контроле Сталина над партийным аппаратом угрозу собственной власти. Ильич тогда еще надеялся, что время для активной политической деятельности у него есть. И надеялся, что сможет сам огласить «завещание» на одном из партийных съездов. И наверняка не помышлял назначить Троцкого, впрочем, как и Сталина или любого другого своим преемником. Иначе бы ясно обозначил в завещании имя преемника.

Предлагаемая комиссия по борьбе с бюрократизмом была чистой фикцией, и сам Ильич это понимал. Он рассчитывал, что Троцкий клюнет на это предложение и решит, что получит действенный рычаг укрепления своего влияния. На самом деле, как показал опыт советских десятилетий, неоднократно создававшиеся комиссии такого рода призваны были лишь создать у народа впечатление, что власть борется с бюрократами. Однако болезнь свела на нет ленинский замысел.

Неприязнь Ленина к Сталину усилил один инцидент, случившийся 21 декабря 1922 года. В тот день по просьбе мужа Крупская продиктовала письмо Троцкому, где поддерживалась его позиция по укреплению государственной монополии внешней торговли. О содержании письма стало известно Сталину. Генсек заподозрил, что о решении пленума ЦК поддержать позицию Троцкого, противоположную сталинской, Ильича информировала Надежда Константиновна. На другой день он устроил Крупской разнос.

Вот как описывает эти события Мария Ильинична Ульянова: «Сталин вызвал ее к телефону и в довольно резкой форме, рассчитывая, видимо, что до В.И. это не дойдет, стал указывать ей, чтобы она не говорила В.И. о делах, а то, мол, он ее в ЦКК потянет. Н.К. этот разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр.»

Надежда Константиновна 23 декабря 1922 года обратилась с письмом к Каменеву: «Лев Борисович, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Владимира Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину. Сейчас мне нужен максимум самообладания. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичом, я знаю лучше всякого врача, так как знаю, что его волнует, что нет, и во всяком случае лучше Сталина. Я обращаюсь к Вам и к Григорию (Зиновьеву. – Б. С.), как более близким товарищам В.И. и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз». А в конце сказала несколько слов и о ЦКК: «В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая, и нервы напряжены у меня до крайности».

Каменев дело замял, никаких оргвыводов по отношению к Крупской, разумеется, не последовало, но и Сталина осторожный Лев Борисович за его выходку журить не стал. Только осталась на сердце у Надежды Константиновны тяжесть от происшедшего. Хотя, по воспоминаниям Марии Ильиничны Ульяновой, через несколько дней Сталин звонил Крупской и, «очевидно, старался сгладить неприятное впечатление, произведенное на Надежду Константиновну его выговором и угрозами».

5 марта 1923 года Ильич диктовал письмо Троцкому в присутствии Крупской. Надежда Константиновна не выдержала и рассказала мужу о своем столкновении с генеральным секретарем. Может быть, на этот поступок ее спровоцировал критический тон письма по отношению к Сталину. Два с половиной месяца крепилась и ничего не говорила о неприятном происшествии, чтобы не волновать больного. Личный секретарь Крупской Вера Соломоновна Дридзо в письме в журнал «Коммунист», написанном в 1989 году, со слов Надежды Константиновны так рассказывала об объяснении супругов в тот мартовский день: «Надежда Константиновна и Владимир Ильич о чем-то беседовали. Зазвонил телефон. Надежда Константиновна пошла к телефону (телефон в квартире Ленина всегда стоял в коридоре). Когда она вернулась, Владимир Ильич спросил: «Кто звонил?» – «Это Сталин, мы с ним помирились». – «То есть как?» И пришлось Надежде Константиновне рассказать все, что произошло в декабре 1922 года».

Ленин, узнав об этом случае, тоже сильно разволновался. Продиктовал гневное письмо Сталину: «Уважаемый т. Сталин. Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением Ленин».

После этого Ленину стало плохо. Запись в журнале дежурных секретарей от 5 марта 1923 года свидетельствует: «Владимир Ильич вызывал около 12-ти. Просил записать два письма: одно Троцкому, другое – Сталину; передать первое лично по телефону Троцкому и сообщить ему ответ как можно скорее. Второе пока просил отложить, сказав, что сегодня у него что-то плохо выходит. Чувствовал себя нехорошо».

На следующий день, согласно записи Володичевой, Ленин прочитал письмо, адресованное Сталину, и «просил передать лично и из рук в руки получить ответ. Продиктовал письмо группе Мдивани. Чувствовал себя плохо. Надежда Константиновна просила этого письма Сталину не посылать, что и было сделано в течение 6-го (т. е., переводя с канцелярского на общепонятный: в этот день письмо Сталину так и не было передано. – Б. С.). Но 7-го я сказала, что я должна исполнить распоряжение Владимира Ильича. Она переговорила с Каменевым, и письмо было передано мной лично Сталину и Каменеву, а затем и Зиновьеву, когда он вернулся из Питера. Ответ от Сталина был получен тотчас же после получения им письма Владимира Ильича (письмо было передано мной лично Сталину и мне был продиктован его ответ Владимиру Ильичу). Письмо Владимиру Ильичу еще не передано, так как он заболел».

Вот текст сталинского письма, которое Ленин, возможно, никогда не получил: «Ленину от Сталина. Только лично. Т. Ленин! Недель пять назад я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей по телефону приблизительно следующее: «Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим, нельзя играть жизнью Ильича» и пр. Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое «против» Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Константиновной подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть.

Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя вина и чего собственно от меня хотят. И. Сталин».

Иосиф Виссарионович тонко почувствовал нарастающее беспокойство вождя по поводу своего положения в партии. И понял, что Ленин уже не выздоровеет и не обретет прежнего могущества. Поэтому в письме говорит с ним абсолютно на равных, не признавая ни превосходства Ильича, ни ленинского права критиковать его, Сталина, в чем-либо.

Тогда же, в марте 1923 года, Ленин осудил позицию Сталина в связи с инцидентом, когда Орджоникидзе ударил одного из лидеров грузинских коммунистов Буду Мдивани, выступавшего против вхождения Грузии в состав Закавказской Федерации. Орджоникидзе обвинил грузинских коммунистов в «буржуазном национализме». Сталин не осудил поведение Серго и попытался спустить инцидент «на тормозах». Ленин осудил такую позицию, увидев в ней проявление «великодержавного шовинизма». 5 марта 1923 года он просил Троцкого «взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив». Но Троцкий сам в тот момент тяжело болел и вынужден был отклонить просьбу Ленина. А 6 марта Ленин продиктовал последний в своей жизни текст: «Тт. Мдивани, Махарадзе и др. Копия – тт. Троцкому и Каменеву. Уважаемые товарищи! Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для Вас записки и речь. С уважением. Ленин». Но Сталина поддержали Каменев и Зиновьев, и дело с рукоприкладством Орджоникидзе было замято. А Буду Мдивани расстреляли в 1938 году.

В начале января 1924 года в беседе с только что назначенным помощником главкома по кавалерии Семеном Михайловичем Буденным Сталин заявил: «Владимир Ильич тяжело болен. Оппозиция поднимает голову. Им не нравится партийная дисциплина, требуют свободы фракций. Керзоны, всякая белогвардейская шваль, меньшевики только и ждут, что в нашей партии начнется стычка».

Тогда троцкистская оппозиция уже рассматривалась Сталиным в качестве будущего первоочередного объекта для террора, даже по сравнению с «эксплуататорами» и бывшими белогвардейцами.

Сталин уже в период болезни Ленина ощутил приближение своего звездного часа. Он вполне мог стать главным олицетворением диктатуры пролетариата, готовым применять самые крайние меры для сохранения большевистской власти, которую он стал отождествлять со своей личной диктатурой. Уже тогда он понимал значение аппарата как главной опоры собственной диктатуры и не собирался длить нэп, сделав главный упор на индустриализацию (а фактически – милитаризацию) народного хозяйства. Готовой теории государственного строительства у Сталина не было, зато был немалый практический опыт аппаратной работы, что и оказалось решающим в развернувшейся после смерти Ленина борьбе за власть.

Бывший секретарь Политбюро Борис Бажанов вспоминал: «Когда вы хорошо знакомитесь с личностью Ленина или Сталина, вас поражает потрясающее, казалось бы, маниакальное стремление к власти, которому все подчинено в жизни этих двух людей. На самом деле ничего особенно удивительного в этой жажде власти нет. И Ленин, и Сталин – люди своей доктрины, марксистской доктрины, их системы мысли, определяющей всю их жизнь. Чего требует доктрина? Переворота всей жизни общества, который может и должен быть произведен только путем насилия. Насилия, которое совершит над обществом какое-то активное, организованное меньшинство, но при одном непременном, обязательном условии – взявши предварительно в свои руки государственную власть. В этом альфа и омега: ничего не сделаешь, говорит доктрина, не взявши власть. Все сделаешь, все переменишь, взяв в свои руки власть. На этой базе построена вся их жизнь.

Власть приходит в руки Ленина, а потом Сталина не только потому, что они маниакально, безгранично к ней стремятся, но и потому, что они в партии являются и наиболее полными, наиболее яркими воплощениями этой основной акции партийной доктрины. Власть – это все, начало и конец. Этим живут Ленин и Сталин всю жизнь. Все остальные вынуждены идти за ними следом.

Но власть взята активным меньшинством при помощи насилия и удерживается этим же активным меньшинством при помощи насилия над огромным большинством населения. Меньшинство (партия) признает только силу. Население может как угодно плохо относиться к установленному партией социальному строю, власть будет бояться этого отрицательного отношения и маневрировать (Ленин – нэп), только пока будет считать, что ее полицейская система охвата страны недостаточно сильна и что есть риск потерять власть. Когда система полицейского террора зажимает страну целиком, можно применять насилие, не стесняясь (Сталин – коллективизация, террор 30-х годов), и заставить страну жить по указке партии, хотя бы это стоило миллионов жертв».

Сталин внес важное принципиальное дополнение в ленинскую модель социалистического (коммунистического) государства. Генсек распространил возможность применения государственного насилия на несогласных с ним членов партии, тогда как Ленин никогда не говорил о такой возможности, полагая, что по отношению к товарищам по партии надо применять только методы убеждения. Кроме того, Сталин, имея опыт практического осуществления террора в Царицыне в 1918 году, очень хорошо представлял себе как пропагандистские возможности террора для сплачивания народа, так и возможности использования террора для того, чтобы заставить работать на новую власть тех, кто без какого-либо сочувствия относится к идее построения коммунистического государства.

В своей монографии «Сталин», закончить которую помешала смерть от ледоруба подосланного главным героем книги убийцы, Лев Троцкий утверждал, что на XI съезде РКП(б) (март 1921) «Ленин в тесном кругу, возражая против назначения Сталина генеральным секретарем, произнес свою знаменитую фразу: «Не советую, этот повар будет готовить только острые блюда!»

Несомненно, Ленин понимал, что Сталин и грубее его, и более жесток по отношению к своим партийным товарищам (по отношению к остальному населению оба вождя не уступали друг другу в жестокости), но никакой реальной альтернативы Сталину не видел. По мнению А. Безансона, «Сталин довольствовался тем, что с ленинской решимостью и последовательностью применял ленинские принципы».

Ленин был личностью харизматической, обладал замечательным политическим чутьем и глубоким стратегическим мышлением. Недаром ему удалось убедить коллег по ЦК заключить «похабный» Брестский мир, поскольку он один из немногих тогда понимал, что находящаяся в расцвете своего могущества Германия долго не продержится. Ленин также убедил ряд колебавшихся соратников, что в октябре 17-го – самое время для новой революции и что столь благоприятный момент нескоро может повториться. Но вот в решении конкретных организационных задач как в партии, так и в правительстве, вождь большевиков не был силен. Доказательство тому – многие тысячи записок, которые Ильич оставил своему аппарату в попытках решать мельчайшие вопросы государственной жизни, вплоть до снабжения канцтоварами. Все это как раз и говорит о неумении правильно организовать работу только еще становившейся на ноги советской бюрократии. Поэтому Ленину с самого начала требовался дуумвир-соправитель, который взял бы на себя решение всех организационных вопросов. И такой человек нашелся сразу же. Этот человек – Яков Михайлович Свердлов, еще в апреле 1917 года возглавивший секретариат ЦК партии, а после победы Октябрьского восстания ставший председателем ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов. Он играл важную, если не главную роль в ряде важнейших решений, например в принятии директивы о расказачивании или в решении вопроса об убийстве царской семьи. Практически он играл при Ленине ту же роль, которую в 1922 году стал играть Сталин, став генеральным секретарем партии. Если бы не внезапная смерть Свердлова от «испанки» в марте 1919 года, в возрасте всего 33 лет, Яков Михайлович наверняка стал бы преемником Ленина и выполнил бы примерно ту же программу террора и укрепления личной диктатуры, какую в реальности воплотил в жизнь Сталин. Тогда бы вместо «сталинщины» был бы в ходу термин «свердловщина», а сам Сталин был бы, скорее всего, расстрелян вместе с Бухариным, Рыковым и другими «правыми уклонистами». Хороший сюжет для романа в жанре альтернативной истории. И, кстати сказать, встает вопрос, пощадил бы Свердлов, придя к единоличной власти, своих дальних родственников – главу НКВД Генриха Ягоду и главу РАППа Леопольда Авербаха. Генрих Григорьевич был сыном Гирша Филипповича Ягоды, который приходился двоюродным братом Михаилу Израилевичу Свердлову, отцу Якова Свердлова. Также Ягода был женат на Иде Леонидовне Авербах, дочери родной сестры Якова Свердлова Софьи Михайловны, своей троюродной племяннице. Подозреваю, что Генрих Григорьевич все равно был обречен из-за своей должности главы карательного ведомства. В эпоху террора это была очень плохая должность с точки зрения выживаемости тех, кто ее занимал. Как известно, в реальности насильственной смертью умер не только Ягода, но и почти все преемники на этом посту – Ежов, Берия, Абакумов. Повезло только Семену Денисовичу Игнатьеву, который сменил во главе МГБ Абакумова. А вот у Леопольда Леонидовича Авербаха в случае, если бы диктатором стал не Сталин, а Свердлов, появился бы реальный шанс уцелеть. И, разумеется, Максим Горький, который, как и Свердлов, был родом из Нижнего Новгорода, имел бы возможность и при свердловской диктатуре играть роль первого советского писателя. Правда, учитывая национальность Свердлова, вряд ли бы послевоенная идеологическая кампания была бы посвящена не борьбе с «безродными космополитами», а только с «низкопоклонством перед Западом».

В своей биографии Сталина Троцкий писал: «Русские террористы были, по сути дела, мелкобуржуазными демократами, но крайне решительными и смелыми. Марксисты не раз называли их «либералами с бомбой». Сталин был и остается политиком золотой середины, не останавливающимся, однако, перед самыми крайними средствами. Стратегически он – оппортунист; тактически – «революционер». В своем роде оппортунист с бомбой».

Можно сказать, что Сталин был оппортунистом в плане идеологии, ради сохранения личной власти без труда отступая от тех или иных марксистских догм. По готовности же применять крайние средства в виде массового террора Сталин был настоящим ультрареволюционером, далеко превосходящим в этом отношении и Робеспьера, и Кромвеля, и Кальвина. В то же время, еще до своего прихода к власти Сталин сформулировал основные принципы работы и комплектования государственного аппарата, который при нем окончательно сросся с партийным аппаратом.

Как и у Ленина, революционными кумирами прошлого у Сталина были Кромвель и Робеспьер. Исаак Дойчер в своей «Политической биографии Сталина», впервые появившейся в 1949 г., писал: «Как Кромвель, Робеспьер и Наполеон, он начал как слуга восставшего народа и стал его хозяином. Как Кромвель, он воплощал преемственность революции во всех ее фазах и метаморфозах… Как Робеспьер, он обескровил свою собственную партию. Как Наполеон, он создал свою отчасти консервативную, отчасти революционную империю и распространил революцию за пределы ее границ». Здесь Сталин назван «хозяином» народа. Что характерно, именно этим словом называли за глаза Сталина его соратники уже во второй половине 20-х годов, и генсек об этом наверняка знал. Несомненно, такое определение Сталину импонировало. Дойчер прав в том, что, подобно Наполеону, Сталин создал революционную империю и распространил коммунистические порядки далеко за пределы России. А вот тезис о том, что он обескровил партию, требует пояснения. Сталин действительно уничтожил много старых большевиков, тем самым создав послушную и подконтрольную себе партию. Но тем самым он как раз и создал послушное орудие для проведения своей политической линии, которая, в частности, предусматривала отказ от подготовки мировой революции и превращение России в коммунистическую империю, распространяющую влияние коммунизма на другие страны прежде всего силой оружия, а не силой идей.

В беседе с Г. Д. Уэллсом 23 июля 1934 г. Сталин прямо говорил о своих симпатиях к Кромвелю: «Коммунисты исходят из богатого исторического опыта, который учит, что отжившие классы добровольно не уходят с исторической сцены. Вспомните историю Англии XVII века. Разве не говорили многие, что сгнил старый общественный порядок? Но разве, тем не менее, не понадобился Кромвель, чтобы его добить силой?» А на возражение Уэллса, что «Кромвель действовал, опираясь на конституцию и от имени конституционного порядка», советский диктатор возразил: «Во имя конституции он прибегал к насилию, казнил короля, разогнал парламент, арестовывал одних, обезглавливал других!»

Что же касается Робеспьера, то Сталин еще во время ссылки в Курейке тщательно проштудировал «Политическую историю французской революции» Франсуа Виктора Альфонса Олара. Наверняка ему, как и Ленину, были особо близки слова из выступления Робеспьера в Конвенте 5 февраля 1794 г: «…первым правилом нашей политики должно быть управление народом – при помощи разума и врагами народа – при помощи террора». А в ноябре 1927 г. в статье «Международный характер Октябрьской революции» Сталин заявил: «Раньше «якобинец» был страшилищем всей буржуазии.

Теперь большевик является страшилищем буржуазии…

Как раньше, в период падения феодализма, слово «якобинец» вызывало у аристократов всех стран ужас и омерзение, так и теперь, в период падения капитализма, слово «большевик» вызывает у буржуазии всех стран ужас и омерзение».

Сталин ощущал свою связь с якобинцами, хотя и не слишком часто публично обращался к опыту Французской революции, поскольку эту тему во многом приватизировали троцкисты, обвинявшие Сталина в «термидорианском перерождении». И Кромвель импонировал Сталину, как и Ленину, прежде всего потому, что одержал политическую победу, тогда как Робеспьер оказался неудачником, заплатившим за проигрыш жизнью.

Важную роль в становлении Сталина как вождя в глазах масс сыграла его клятва, произнесенная над гробом Ленина. 26 января 1924 года, выступая на II Всесоюзном съезде Советов, Сталин произнес эту знаменитую клятву. Речь называлась «По поводу смерти Ленина», которую в дальнейшем стали называть «сталинской клятвой». Он заявил: «Товарищи! Мы, коммунисты, – люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы – те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина (слово «армия», как и другие военные термины, Сталин любил. Они часто встречаются в его речах и статьях применительно к сугубо политическим и экономическим, а не военным вопросам. – Б. С.). Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Сыны рабочего класса, сыны нужды и борьбы, сыны неимоверных лишений и героических усилий вот кто, прежде всего, должны быть членами такой партии. Вот почему партия ленинцев, партия коммунистов называется вместе с тем партией рабочего класса.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и держать в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!..

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии, как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своих сил для того, чтобы выполнить с честью и эту твою заповедь!

Диктатура пролетариата создалась в нашей стране на основе союза рабочих и крестьян. Это первая и коренная основа Республики Советов. Рабочие и крестьяне не могли бы победить капиталистов и помещиков без наличия такого союза. Рабочие не могли бы разбить капиталистов без поддержки крестьян. Крестьяне не могли бы разбить помещиков без руководства со стороны рабочих. Об этом говорит вся история гражданской войны в нашей стране. Но борьба за укрепление Республики Советов далеко еще не закончена, – она приняла лишь новую форму. Раньше союз рабочих и крестьян имел форму военного союза, ибо он был направлен против Колчака и Деникина. Теперь союз рабочих и крестьян должен принять форму хозяйственного сотрудничества между городом и деревней, между рабочими и крестьянами, ибо он направлен против купца и кулака, ибо он имеет своей целью взаимное снабжение крестьян и рабочих всем необходимым. Вы знаете, что никто так настойчиво не проводил эту задачу, как товарищ Ленин.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять Союз республик. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь!..

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам верность принципам Коммунистического Интернационала. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим жизни для того, чтобы укреплять и расширять союз трудящихся всего мира – Коммунистический Интернационал!»

Французский философ Ален Безансон так комментирует следующее место из «сталинской клятвы»: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и держать в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии, как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!»: «Понять «клятву» Сталина позволяет следующее: унаследованная от Ленина триада «идеология – партия – власть» не может быть разъята. Ленин свободно ее сформулировал, и она стала необходимостью. Отныне ее приходится терпеть. В свое время Ленину пришла в голову первая часть триады. Он выковал вторую. Он завоевал третью. Его наследникам следует читать триаду в обратном порядке. Если они хотят сохранить власть, они должны защищать единство партии, а для этого надо сохранять ее нематериальную душу, идеологию. И теперь в России невозможно потерять власть, не потеряв жизнь. Сохранение идеологии, не важно, живой или мертвой, стало вопросом жизни и смерти».

Здесь французский философ верно подметил, что с приходом Сталина к власти сама власть уже полностью отождествлялась с партией. Весьма показательно, что Сталину не пришлось даже наследовать ленинский пост председателя Совнаркома. До 1930 г. он спокойно терпел на этом посту «правого» Рыкова, а потом до 1941 г. – послушного Молотова. Главным постом в советской системе власти окончательно стал пост Генерального секретаря. Теперь любое покушение на единство партии (а под «единством» понималось теперь исключительно следование сталинским программным установкам) рассматривалось как преступление с применением к провинившемуся всех средств государственного насилия. В этом, безусловно, было новаторство Сталина. При Ленине объектом репрессий и вообще объектом деятельности ВЧК не могли быть члены партии. Прежде, чем передать жертву в руки Дзержинского, ее обязательно исключали из партии. При этом основанием для привлечения к ответственности могли послужить либо явный переход на сторону контрреволюции, либо свершение какого-либо уголовного преступления, в том числе должностные: убийства, грабежи, хищения казенного имущества, в том числе конфискованного у буржуазии, и т. п. При Сталине же основанием для исключения из партии и последующих репрессий, вплоть до расстрела, могла послужить только принадлежность к одной из партийных фракций, отличной от сталинской. И «сталинская клятва» впервые закрепила нарушение партийного единства как страшное преступление против ленинского завещания, хотя такого завещания не существовало в природе. Единственный документ, который впоследствии называли «завещанием Ленина», – это «Письмо к съезду», продиктованное Лениным в конце декабря 1922 г. и адресованное XII съезду партии. Оно было оглашено только в мае 1924 г. перед XIII съездом партии. Но как раз в этом письме Ленин предлагал переместить Сталина с поста генерального секретаря. Однако, поскольку Ленин имени сталинского преемника не назвал, руководство партии, где в то время существовал блок Сталина, Зиновьева и Каменева против Троцкого, пожелание Ленина проигнорировало. И в дальнейшем почти все его члены за это поплатились жизнью. Теперь измена сталинской идеологии на самом деле стоила высшим партийным функционерам жизни.

После смерти Ленина Троцкий в борьбе со Сталиным изначально был обречен на поражение. Хотя Владимир Ильич и предупреждал в «Письме к съезду», чтобы Льву Давыдовичу не ставили в вину его прежний «небольшевизм», большинство в Политбюро и ЦК думало иначе. В борьбе за овладение руководством большевистской партии Троцкий в принципе не мог одержать верх. Тут главную роль, однако, сыграло не столько предубеждение по отношению к нему основной части старых членов партии, помнящих о его выступлениях против большевиков, сколько сталинский контроль над партийным аппаратом. Борис Бажанов, бывший секретарь Политбюро, процитировал нехитрый принцип, сформулированный Сталиным: «Неважно, как голосуют, важно, как считают». Считали же, во время различных внутрипартийных дискуссий, проводившихся по инициативе троцкистов, подконтрольные Сталину чиновники. Так что результат предрешен. Особенно если учесть, что сталинский аппарат подбирал делегатов для партконференций и контролировал поток агитационных материалов.

Лев Троцкий первым обосновал теорию советского бонапартизма применительно к Сталину. О советском бонапартизме Лев Давыдович писал, уже будучи в эмиграции, в книге «Преданная революция» и статьях «Бюллетеня оппозиции»: «Классовая природа советского государства», «О термидорианстве и бонапартизме», «Бонапартизм и фашизм», «Рабочее государство, термидор и бонапартизм», «Еще к вопросу о бонапартизме», «Бонапартистская философия государства», «Бонапартизм, фашизм и война». Над последней статьей Троцкий работал в тот момент, когда Р. Меркадор обрушил на него удар ледоруба.

Для него его главный противник Сталин был таким же жалким персонажем, как и Наполеон III для Карла Маркса. Но если последний паразитировал на буржуазном государстве, которое, как считал Маркс, должно было быть уничтожено, и бонапартизм только приближал момент его краха, то Сталин, как считал Троцкий, паразитировал на пролетарском, коммунистическом государстве, созданию и укреплению которого Лев Давыдович отдал всю свою жизнь. Поэтому, критикуя Сталина и не сомневаясь в его скором падении, Троцкий беспокоился о том, чтобы при его свержении непременно уцелело советское социалистическое государство.

Впервые Троцкий применил термин «бонапартизм» по отношению к советскому государству в 1933 г. в статье «Классовая природа советского государства». Здесь уже присутствовал параграф «Бонапартизм», где данный феномен определялся следующим образом: «Поскольку бюрократическое лавирование увенчалось личным плебисцитарным режимом Сталина, можно говорить о советском бонапартизме. Но если бонапартизм обоих Бонапартов, как и нынешних жалких последышей, развертывался и развертывается на основе буржуазного режима, то бонапартизм советской бюрократии имеет под собой почву пролетарского режима. Терминологические новшества или исторические аналогии могут представлять те или иные удобства для анализа, но не могут изменить социальной природы советского государства».

В статье «Рабочее государство, термидор и бонапартизм», опубликованной в «Бюллетене оппозиции» 1 февраля 1935 года, он утверждал: «Было бы нелепым педантизмом пытаться приурочить отдельные этапы русской революции к сходным событиям в конце XVIII века во Франции. Но прямо-таки бросается в глаза, что нынешний политический режим Советов чрезвычайно напоминает режим первого консула, притом к концу консульства, когда оно приближалось к империи. Если Сталину не хватает блеска побед, то режимом организованного пресмыкательства он, во всяком случае, превосходит первого Бонапарта. Такая власть могла быть достигнута лишь путем удушения партии, советов, рабочего класса в целом. Та бюрократия, на которую опирается Сталин, связана материально с результатами завершившейся национальной революции, но не имеет с развивающейся интернациональной революцией никаких точек соприкосновения. По образу жизни, интересам, психологии нынешние советские чиновники отличаются от революционных большевиков не менее, чем генералы и префекты Наполеона отличались от революционных якобинцев». И Троцкий делал из этого следующие выводы:

«Нынешний политический режим СССР есть режим «советского» (или антисоветского) бонапартизма, по типу своему ближе к империи, чем к консульству…

По своим социальным основам и хозяйственным тенденциям СССР продолжает оставаться рабочим государством…

Противоречие между политическим режимом бонапартизма и потребностями социалистического развития представляет важнейший источник внутренних кризисов и непосредственную опасность самому существованию СССР как рабочего государства…

Неизбежное крушение сталинского политического режима лишь в том случае приведет к установлению советской демократии, если устранение бонапартизма явится сознательным актом пролетарского авангарда. Во всех других случаях на смену сталинизму могла бы прийти только фашистско-капиталистическая контрреволюция».

Тем самым Троцкий намекал, что бонапарта Сталина может свергнуть другой бонапарт, только «фашистско-капиталистический». Троцкого же устраивало только свержение Сталина посредством демократической революции.

В том же 43-м выпуске «Бюллетеня оппозиции» Троцкий дал следующее определение бонапартизма: «Под бонапартизмом мы понимаем такой режим, когда экономически господствующий класс, способный к демократическим методам правления, оказывается вынужден в интересах сохранения своей собственности терпеть над собою бесконтрольное командование военно-полицейского аппарата, увенчанного «спасителем». Подобное положение создается в периоды особого обострения классовых противоречий: бонапартизм имеет целью удержать их от взрыва. Буржуазное общество не раз проходило через такие периоды, но это были, так сказать, лишь репетиции. Нынешний упадок капитализма не только окончательно подкопал демократию, но и обнаружил полную недостаточность бонапартизма старого типа: его место занял фашизм. Однако мостом между демократией и фашизмом (в России 1917 г. – «мостом» между демократией и большевизмом) оказывается «личный режим», поднимающийся над демократией, лавирующий меж двух лагерей и охраняющий в то же время интересы господствующего класса: достаточно дать это определение, чтоб термин «бонапартизм» оказался полностью обоснован».

В написанной в эмиграции работе «Преданная революция» (1936–1937) Троцкий утверждал: «Цезаризм, или его буржуазная форма, бонапартизм, выступает на сцену в те моменты истории, когда острая борьба двух лагерей как бы поднимает государственную власть над нацией и обеспечивает ей, на вид, полную независимость от классов, а на самом деле – лишь необходимую свободу для защиты привилегированных. Сталинский режим, который возвышается над политически атомизированным обществом, опирается на полицейский и офицерский корпус и не допускает над собою никакого контроля, представляет явную вариацию бонапартизма, нового, еще не виданного в истории типа. Цезаризм возник в условиях потрясаемого внутренней борьбой рабского общества. Бонапартизм есть одно из политических орудий капиталистического режима, в его критические периоды. Сталинизм есть разновидность той же системы, но на фундаменте рабочего государства, раздираемого антагонизмом между организованной и вооруженной советской аристократией и безоружными трудящимися массами».

Доказательство сталинского бонапартизма Лев Давыдович видел и в предстоящих выборах в Верховный Совет: «В каждой из отдельных республик Советского Союза, в каждой из областей, в каждом районе происходит кровавая чистка, не менее свирепая, чем в Москве, но более анонимная. Под аккомпанемент массовых расстрелов, сметающих с земли поколение революции, идет подготовка «самых демократических в мире» выборов. В действительности, предстоит один из тех плебисцитов, секрет которых так хорошо известен Гитлеру и Геббельсу. Будет ли иметь Сталин за себя 100 %, или «только» 98,5 %, зависит не от населения, а от предписания, данного сверху местным носителям бонапартистской диктатуры. Будущий московский «рейхстаг» имеет своим назначением – это можно предсказать заранее – короновать личную власть Сталина, под именем ли полномочного президента, пожизненного вождя, несменяемого консула или – кто знает? – императора».

Причину торжества бонапартизма в СССР Троцкий видел в «запоздалости мировой революции». По той же причине в европейских странах появился фашизм. Если бы мировая революция произошла вскоре после Октябрьской революции 1917 года в России, то бонапартистский режим в СССР, по мнению Троцкого, вообще не был бы установлен.

Другие вожди революции, в том числе Ленин и Сталин, под бонапартизмом понимали нечто иное, чем Маркс и Троцкий. Они рассматривали бонапартизм как классический вариант захвата власти выдвинутым революцией победоносным полководцем. Такое определение, кстати сказать, исключало из числа бонапартистских установленный Сталиным режим, поскольку он не был полководцем, тем более победоносным, по крайней мере, к моменту захвата власти. Сталин пришел к власти исключительно как партийный аппаратчик. Он понял, что даже те массы, которые поддерживали большевистскую революцию, устали от нестабильности и лишений. Поэтому его противники, вроде Троцкого или Зиновьева, по-прежнему апеллировавшие к массам, были обречены на поражение. Сталин же апеллировал прежде всего к аппарату, партийному и государственному, т. е., другими словами, к бюрократии, чиновничеству.

Именно классического бонапартизма советские вожди опасались с самой победы Октябрьской революции. Первым кандидатом на роль Бонапарта в их глазах являлся бывший подполковник царской армии М.А. Муравьев, успешно командовавший советскими войсками во время выступления Керенского – Краснова на Петроград и последующего успешного похода на Украину в январе 1918 года.

Видный британский троцкист Тэд Грант в книге «Россия: от революции до контрреволюции» (1997) писал, что Троцкий в 1935 году определил сталинский режим как формы пролетарского бонапартизма. Грант также в специальном параграфе «Сталинизм: форма бонапартизма» подчеркивал, что в СССР государство «явно представляет интересы сталинской бюрократии. Но как особая форма бонапартизма, в конечном счете, оно представляет рабочий класс, пока оно защищает национализированные средства производства, планирование и монополию внешней торговли». По его мнению, «сталинская бюрократия являлась не новым правящим классом, как утверждали Дж. Бурнхам, М. Шахтман, М. Джилас, Дж. Куронь и Т. Клифф (в компании с буржуазией и правым крылом лейбористской партии), а паразитической кастой, не играющей никакой роли в процессе производства. Именно по этой причине значительные реформы сверху были исключены». Грант утверждал: «Рабочая демократия, существовавшая при Ленине и Троцком, была заменена бюрократическим режимом Сталина. Хотя политические формы и были совершенно другими, чем в первые годы революции, отношение к национализированной собственности сохранилось».

Тут не вполне понятным остается вопрос, а каким образом противники Сталина собирались строить новое государство без бюрократии. Такое государство на практике быстро скатилось бы к анархии. Или они надеялись на быструю победу мировой революции и отмирание государства? Однако Троцкий уже в конце гражданской войны, после неудачи польского похода Красной Армии, крайне скептически смотрел на возможность скорого наступления мировой революции в Европе, а, следовательно, должен был ориентироваться на более или менее длительное существование советского государства. Реальная разница между Троцким и Сталиным была в том, что первый предполагал сохранение внутрипартийной демократии, допускавшей борьбу и конкуренцию различных платформ и фракций, что должно было, по замыслу Троцкого, ограничить всевластие бюрократии, тогда как второй планировал установить единоличную диктатуру.

Грант следующим образом формулировал отличия между сталинизмом и фашизмом: «Фашистская бюрократия опиралась на частную собственность на средства производства и была наиболее чудовищным выражением упадочного режима. Сталинская бюрократия опиралась на новые отношения собственности, установленные революцией, которые на протяжении целой эпохи демонстрировали колоссальную жизненную силу. До недавнего времени российская бюрократия была вынуждена защищать государственную собственность как источник своей власти и доходов. Этот факт позволял играть ей относительно прогрессивную роль в развитии производительных сил. Однако даже в лучшие периоды она оставалась паразитическим наростом на рабочем государстве, источником бесконечных убытков, коррупции и ошибок в управлении. Она имела все пороки, но никаких добродетелей правящего класса». Грант признавал, что после смерти Сталина «были проведены большие реформы, которые привели к росту жизненных стандартов, улучшению социального обслуживания и так далее. Но все это время жесткий контроль оставался в руках бюрократии. Такие реформы всегда проводились сверху и никоим образом не модифицировали отношения между рабочим классом и правящей кастой. Не имелось никаких элементов рабочей демократии».

Несмотря на то, что Троцкий и его последователи, вроде Т. Гранта, старались поместить советский бонапартизм в прокрустово ложе марксистских схем, они верно указывали на главную опору Сталина в виде им же созданной и от него же зависимой бюрократии, которая постепенно оттесняла старых большевиков и выходцев из других партий от реальных рычагов власти.

Для председателя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам единственным реальным путем к власти оставался путь военного переворота. Троцкий был по-прежнему популярен среди командного состава и рядовых красноармейцев. В его руках был контроль над аппаратом Красной Армии. Технически вооруженный захват власти после смерти Ленина был бы для Троцкого достаточно простой операцией. Многие сторонники искушали Льва Давыдовича этой заманчивой перспективой. Но Троцкий мысль о перевороте отверг. Чем бы в таком случае он отличался от какого-нибудь латиноамериканского диктатора или только что, в 1922 году, осуществившего успешный «поход на Рим» вождя итальянских фашистов Бенито Муссолини? Троцкому нужна была не просто власть в России, а власть для осуществления определенной идеи – мировой пролетарской революции. Россия нужна была как плацдарм, но главным образом – как пример для такой революции. В экспорт мировой революции на штыках Красной Армии Лев Давыдович после неудачи польского похода не верил. Но в утопию самой мировой революции продолжал, в отличие от Сталина, свято верить до своего последнего дня.

Между тем, триумвират Сталин – Зиновьев – Каменев действовал. Троцкий еще при жизни Ленина почувствовал себя в Политбюро в полной изоляции. Однажды на заседании Сталин так прямо и сказал ему: «Разве вы не видите, что вы в «обруче» (так на партийном жаргоне называли триумвират Сталина, Зиновьева и Каменева. – Б. С.)? Ваши фокусы не пройдут, вы в меньшинстве, в единственном числе». Кроме того, в последние месяцы жизни Ленина и в решающий период в январе-феврале 1924 года Лев Давыдович был тяжело болен, страдал эпилепсией и не мог поэтому активно участвовать в политической борьбе. Позднее он все же попробовал обратиться к партийной массе, но остался в меньшинстве. Идея мировой революции не вдохновляла партийцев, после гражданской войны мечтавших о мирном существовании и возможности спокойно насладиться предоставленными материальными благами, с началом нэпа более обильными, чем во времена военного коммунизма. А со смещением Троцкого в январе 1925 года с поста председателя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам для него исчезла даже теоретическая возможность военного переворота. Впрочем, справедливости ради замечу, что такой возможности он никогда не рассматривал, хотя вроде бы кое-кто из соратников и пытался подбить его на переворот. Даже находясь в эмиграции, Троцкий надеялся, что Сталина низвергнет широкое восстание недовольных масс, наподобие революции 1917 года, но отнюдь не выступление руководителей Красной Армии.

Идея бонапартистского переворота родилась у одного из ближайших соратников Троцкого Николая Ивановича Муралова, командующего Московским военным округом с марта 1921 по май 1924 г. Именно о нем говорил Маяковский, когда описывал в поэме «Хорошо» похороны Ленина:

И вот издалека, оттуда, из алого

В мороз, в караул умолкнувший наш

Чей-то голос, как будто Муралова,

Скомандовал: «Шагом марш».

В мемуарах Троцкий упомянул о своей «неразрывной боевой и политической дружбе» с Мураловым. Одна из современниц вспоминала: «В день похорон я пришла к Мураловым под вечер. В полутемной столовой из угла в угол ходил Николай Иванович, негромко повторяя: «Что нас ждет? Это очень страшно». Я опешила и сказала: «Что вы, Николай Иванович, ведь у Ленина есть достойный наследник». Николай Иванович зло посмотрел на меня и сказал: «Не говори о том, чего не знаешь. Страшный человек. Что будет со страной! Что будет со всеми нами!».

Когда в 1923 году во время болезни В.И. Ленина ставший генсеком И.С. Сталин начал активно захватывать власть, Муралов пришел к Троцкому и предложил ему силой сместить с поста и расстрелять Сталина, Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева и провозгласить вождем Троцкого. В войсках округа Муралов был популярен, тем более что он создавал Московский округ в 1917–1919 гг., когда был его первым командующим. Солдаты округа распевали: «Нам не надо генералов, у нас есть солдат Муралов». Популярность Муралова и авторитет Троцкого гарантировали успех переворота. Красная Армия не выступила бы против своего вождя, а наоборот, поддержала бы его, а других, сравнимых с ней по мощи вооруженных сил в стране не было. Однако Троцкий не позволил командующему войсками Московского военного округа осуществить этот план. 27 декабря 1923 года начальник Политического управления РККА В.А. Антонов-Овсеенко написал в Политбюро письмо с угрозой «обратиться к крестьянским массам, одетым в красноармейские шинели, и призвать к порядку зарвавшихся вождей». Он признал, что «среди военных коммунистов уже ходят разговоры о том, что нужно поддержать, как один, т. Троцкого». За это он уже в январе 1924 г. поплатился снятием с поста, а в 1938 г. – расстрелом.

В течение 1924 года Троцкий постепенно потерял контроль над армией. И прежде всего уже в мае из Московского военного округа был удален Н.И. Муралов. Но ранее, на протяжении 1923 года и в первые месяцы 1924 г., пока во главе МВО оставался Муралов, у Троцкого была возможность совершить военный переворот. Но Лев Давыдович от этой возможности вполне сознательно отказался. Почему?

Троцкий мыслил исключительно в идеологических категориях мировой коммунистической (пролетарской) революции. Для того чтобы продолжать дело мировой революции, ему надо было стать главным вождем партии большевиков, полноправным членом которой он стал только с середины 1917 г. Но борьба на этом фронте была для Троцкого заведомо проигрышной. Ведь не только весь партийный аппарат контролировался Сталиным, но и среди старых партийцев преобладало отношение к Троцкому как к выскочке, который и большевиком стал в 1917 г. только по конъюнктурным соображениям. Однако Лев Давыдович не собирался захватывать власть путем военного переворота и становиться бонапартом-диктатором. Ведь тогда бы он ничем не отличался от какого-нибудь латиноамериканского каудильо. Это означало бы конец русской революции и крах всех надежд на мировую революцию. А Троцкому власть нужна была не сама по себе, а лишь для того, чтобы иметь возможность проводить определенные идеи, причем в мировом масштабе. И в этом отношении он безнадежно проигрывал Сталину, для которого власть представляла безусловную ценность сама по себе. Троцкий вспоминал: «В январе 1925 г. я был освобожден от обязанностей народного комиссара по военным делам. Больше всего боялись… моей связи с армией. Я уступил пост без боя… чтобы вырвать у противников орудие инсинуаций насчет моих военных замыслов».

Троцкий был едва ли не единственным из советских политиков, кто имел реальную возможность осуществить бонапартистский переворот, но сознательно отказался от этой возможности, исходя из высших интересов революции, как он их понимал.

Между прочим, Зиновьев и Каменев тогда, в январе 1925 года, предложили вместо Троцкого назначить главой военного ведомства Сталина, очевидно, надеясь тем самым ослабить его влияние на партаппарат. Они прекрасно понимали, что Коба не пользуется популярностью в Красной Армии и использовать ее в борьбе за власть в обозримом будущем не сможет. Однако Сталин превосходно понимал все выгоды поста генсека, и честь стать председателем Реввоенсовета и наркомвоенмором решительно отверг. Триумвират фактически распался. Укрепив свои позиции в Политбюро и ЦК, Сталин больше не нуждался в Зиновьеве и Каменеве.

Здесь проявилось одно из важнейших качеств Сталина, которое помогло ему в борьбе за власть, – постепенность. Он никогда не форсировал события, заключая блок с союзниками против того, кого считал наиболее опасным противником в данное время. Затем постепенно укреплял Политбюро и ЦК верными людьми, не игравшими никакой самостоятельной политической роли, чтобы в подходящий момент отказаться от услуг союзников, мнивших себя самостоятельными политиками. При этом Сталин искусно устраивал дело так, что инициатива разрыва исходила от его прежних союзников. Сначала Зиновьев и Каменев, почувствовав, что Сталин оттеснил их на второй план, затеяли авантюру с изначально провальной ленинградской «новой оппозицией». Затем Бухарин и его сторонники выступили против начатой без их согласия «сплошной коллективизации», но легко оказались биты, ибо не имели поддержки партийных масс. Аппарат рассчитывал, что коллективизация только укрепит его позиции. А рядовые партийцы – в основном из рабочих и крестьян-бедняков ничего не имели против раскулачивания, рассчитывая, что и им от этой акции что-то перепадет. Ведь коллективизация предпринималась под флагом обеспечения продовольствием городов и преодоления нищеты в деревне.

31 октября 1925 года, в результате неудачной полостной операции умер преемник Троцкого на посту наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета, кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) Михаил Васильевич Фрунзе. Его смерть породила много слухов о том, что она была неслучайна, а явилась результатом целенаправленных действий Сталина, стремившегося избавиться от опасного политического конкурента.

Надежда Владимировна Брусилова, жена генерала Алексея Алексеевича Брусилова, так прокомментировала смерть Фрунзе в своем дневнике «Мои впечатления»:

«Сегодня утром умер М.В. Фрунзе. Этого давно все ждали, так как болезнь его, по отзывам врачей, была очень серьезна. (Его на днях оперировали очень неудачно). Алексей Алексеевич очень жалел этого человека, так как много раз я слышала от него, что он ему очень симпатичен…

Сегодня звонили из газеты «Правда», прося отзыва Алексея Алексеевича о военных заслугах Фрунзе. Он велел мне ответить, что не может касаться этой стороны дела, совершенно не зная ее, так как в гражданской войне не участвовал, но что очень сожалеет о кончине этого незаурядного человека.

И действительно, вся деятельность Фрунзе была в Туркестане и на юге России, и совместно с ним мой муж никогда не служил. Следить издали или по газетам трудно, тем более, что все эти годы Алексей Алексеевич вначале от раны, а потом от общего состояния много болел и по этим вопросам ничего не читал. Не мог же он сообщить, что слышал о том, будто Фрунзе и Котовский, оба бессарабцы, мечтали отделить Украину, соединить ее с Бессарабией и устроить там правление без Москвы. За что те, кому это не нравилось, одного зарезали, другого убили. И не мог Алексей Алексеевич сообщить в газеты, что о некоторых вопросах с полуслова понимал дело и сочувствовал и одобрял некоторые их планы. (Всего один раз Алексей Алексеевич виделся с Котовским без меня, в Манеже кавалерийской школы. Мне в тот же день говорил об этом один курсант. Я спросила мужа, о чем он с ним говорил, и он очень загадочно улыбнулся: «Почему-то он мне очень хвалил Фрунзе, рассказывал о своей южной кавалерии, о «червонном казачестве». Он толковый, этот бывший разбойник, а я как бывший генерал, вполне его планы одобряю. Ведь эти места Волынской, Подольской губерний, границы Бессарабии, мои дорогие места по воспоминаниям. Но все это еще настолько туманно, что лучше об этом не говорить».) Несколько лет назад, когда по делам наркомата В.П. Засецкий (с семьей В.П. Засецкого мы были очень хороши, но ввиду своего выезда за границу, они несколько отдалились от нас. Мы это хорошо понимали. Алексей Алексеевич говорил: «Не надо им мешать в их хлопотах!») ездил на юг, то вернувшись говорил нам, что слышал много хорошего о Фрунзе и даже видел его, и что он очень хорошо относится к бывшим военным и что он просил передать Алексею Алексеевичу от него поклон. Затем, полтора года назад, когда понадобилось место инспектора кавалерии для Буденного, наконец было дано согласие, после нескольких просьб Алексея Алексеевича об отставке, дать ее ему. Вместо него был назначен Буденный, и в то же время, вместо Троцкого, был назначен Фрунзе…

Когда Алексею Алексеевичу назначили пенсию, то Фрунзе так устроил, что она идет через военное ведомство и будто он не в отставке, а «состоит при Р.В.С. по особо важным поручениям». Когда, вернувшись из санатории «Узкое», Алексей Алексеевич поехал к Фрунзе и спросил его, зачем он это сделал, то он ему ответил:

Вам несравненно будет удобнее быть как бы на службе. Никаких поручений мы вам давать не будем, а в случае каких-либо придирок или неприятностей мы вас в обиду не дадим. Да притом вы можете еще многое сделать, сказал он, понизив голос и внимательно посмотрев мне в глаза, говорил мне тогда Ал. Ал., прося не повторять даже своим этих загадочных слов, которые слышал он от Фрунзе.

И во многих житейских затруднениях нынешнего времени Фрунзе сдержал слово и поддерживал Алексея Алексеевича, чаще всего, когда ему приходилось хлопотать о других. Когда я заболела, и нам стало необходимо ехать за границу лечиться, то Фрунзе все для нас устроил и помог во всех отношениях, даже сестре моей Елене Владимировне дали возможность с нами ехать. Мужа моего отпустили за границу на лечение в Карлсбад, на лечение под личное поручительство Фрунзе перед ЦИКом. Фрунзе спросил тогда Ал. Ал.: «Вы даете мне слово, что вернетесь и едете только для лечения?» Мой муж ответил утвердительно, и дело было сделано. Ал. Ал. говорил мне тогда: «Если он мне поверил, значит, он сам умеет держать слово или хотя бы понимает всю силу его!..»

А затем и ранее и позднее от многих военных и юристов мы много раз слышали, что отношение Фрунзе по вопросу пенсий бывших военных и во многих других вопросах достойно всякого уважения и одобрения.

Вот все, что Алексей Алексеевич знает о М.В. Фрунзе. Но мы с сестрой, лично не зная умершего, подали сегодня частицу об упокоении души «новопреставленного Михаила». Он был коммунист и, следовательно, ни во что не верил, и ему здесь, на земле, не нравились наши христианские обряды, таинства и вероисповедания, но кто знает, может быть там, за гробом, проснувшись, он поймет свою ошибку и будет нам благодарен…»

Супруги Брусиловы, как и многие другие, кого большевики считали «внутренними эмигрантами», равно как и большинство настоящих эмигрантов, мечтали о том, чтобы явился какой-нибудь Бонапарт и их сверг, восстановив историческую Россию, пусть даже без императора, но зато уж точно без Третьего Интернационала. И видели потенциального Бонапарта в любом понравившемся им военном. Фрунзе и Котовский были среди них, хотя ни у того, ни у другого бонапартистских планов не было. Котовский вообще играл вспомогательную роль и был по-настоящему популярен лишь среди бойцов своей кавбригады. Алексей Алексеевич и Надежда Владимировна прислушивались к каждому их слову, ища за ними какие-то скрытые смыслы, которых на самом деле не было. Так, слова Фрунзе Брусилову при проводах на фактическую пенсию – должность для особых поручений при Реввоенсовете, что он, Брусилов, может еще много сделать – это просто дежурная вежливая фраза. При этом и Фрунзе, и другие советские руководители были заинтересованы в имени прославленного генерала, чтобы можно было при случае заявить, что он не коротает время полным пенсионером, отставленным от дел, а, дескать, работает в Реввоенсовете Республики.

Точно так же слухи о том, что Фрунзе и Котовский собирались отделить Украину от СССР и соединить ее с Бессарабией, воспринимались четой Брусиловых как доказательство их стремлений создать жизнеспособное антикоммунистическое государство, к которому постепенно присоединятся остальные части бывшей Российской империи. В действительности, слухи о том, будто Фрунзе с Котовским могут отделить Украину, очевидно, отражали реально существовавший в Кремле план по присоединению Бессарабии. Для этого войска Котовского и, вероятно, Фрунзе, командовавшего тогда войсками Украины и Крыма, должны были временно «выйти из повиновения», быстро, без официального объявления войны, разбить румынскую королевскую армию и, благополучно присоединив Бессарабию к Украине, вернуться в состав Красной Армии и СССР. Но Алексей Алексеевич и Надежда Владимировна готовы были, ради воплощения своих мечтаний, простить Фрунзе и Котовскому и атеизм, и борьбу против царского правительства. А стоило Котовскому похвалить Фрунзе, а заодно и своих «червонных казаков», как генералу Брусилову пригрезилось, что это – подготовка к походу на Москву, и он даже намекнул, что планы Котовского и Фрунзе одобряет. И хорошее отношение Фрунзе к бывшим офицерам и генералам царской армии, служившим у большевиков «военспецами», также истолковывалось как стремление восстановить «национальную» армию. Между тем, и Троцкий, и Фрунзе рассматривали привлечение в Красную Армию царских офицеров как временную необходимость, пока не подрастут свои, «пролетарские» командные кадры. Сразу после окончания гражданской войны царских офицеров и генералов стали массово увольнять с командных должностей в войсках, а с середины 20-х – вообще из армии, оставляя, в лучшем случае, преподавателями академий, институтов и военных школ.

Что же касается Фрунзе, то, вопреки распространенному мнению, на роковой операции настаивали не Сталин и Политбюро, а прежде всего сам Михаил Васильевич. Вот что писал Фрунзе своей жене Софье Алексеевне в Ялту: «Я все еще в больнице. В субботу будет новый консилиум. Боюсь, как бы не отказали в операции». «На консилиуме было решено операцию делать». Михаил Васильевич пишет жене, что этим решением удовлетворен. И ни слова о том, что хотел бы отказаться от операции. Наоборот, он полон оптимизма:

«Ну вот, наконец, подошел и конец моим испытаниям! Завтра (фактически переезд состоялся 28.10.1925. – Авт.) утром я переезжаю в Солдатенковскую больницу, а послезавтра (в четверг) будет и операция. Когда ты получишь это письмо, вероятно, в твоих руках уже будет телеграмма, извещающая о ее результатах. Я сейчас чувствую себя абсолютно здоровым и даже как-то смешно не только идти, а даже думать об операции. Тем не менее, оба консилиума постановили ее делать. Лично этим решением удовлетворен. Пусть же раз навсегда разглядят хорошенько, что там есть, и попытаются наметить настоящее лечение. У меня лично все чаще и чаще мелькает мысль, что ничего серьезного нет, ибо, в противном случае, как-то трудно объяснить факт моей быстрой поправки после отдыха и лечения. Ну, уж теперь нужно делать… После операции думаю по-прежнему недельки на две приехать к вам. Твои письма получил. Читал их, особенно второе – большое, прямо с мукой. Что это действительно навалились на тебя все болезни? Их так много, что прямо не верится в возможность выздоровления. Особенно если ты, не успев начать дышать, уже занимаешься устройством всяких других дел. Надо попробовать тебе серьезно взяться за лечение. Для этого надо прежде всего взять себя в руки. А то у нас все как-то идет хуже-хуже. От твоих забот о детях, выходит, хуже тебе, а в конечном счете и им. Мне как-то пришлось услышать про нас такую фразу: «Семья Фрунзе какая-то трагическая… Все больны, и на всех сыплются все несчастия!..» И правда, мы представляем какой-то непрерывный, сплошной лазарет. Надо попытаться изменить это все решительно. Я за это дело взялся. Надо сделать и тебе».

Фрунзе ничего не пишет ни о каком-либо принуждении, ни о давлении со стороны врачей. Он сам надеется как можно скорее сделать операцию, чтобы можно было полноценно жить и работать.

А вот что говорилось в протоколе вскрытия, которое после смерти Фрунзе провел известный хирург А.И. Абрикосов:

«Анатомический диагноз. Зажившая круглая язва двенадцатиперстной кишки с резко выраженным рубцовым уплотнением серрозного покрова соответственно местоположению упомянутой язвы. Поверхностные изъязвления различной давности выхода желудка и верхней части двенадцатиперстной кишки, фиброзно-пластический перитонит в области выхода желудка, области печеночно-двенадцатиперстной связки, области слепой кишки и области рубца старой операционной раны правой подвздошной области. Острое гнойное воспаление брюшины.

Паренхиматозное перерождение мышцы сердца, печени, почек.

Ненормально большая сохранившаяся зобная железа. Недоразвитие (гипоплазия) аорты и крупных артериальных стволов. Рубец стенки живота в правой подвздошной области и отсутствие червеобразного отростка после бывшей операции. (1916 г.)

Заключение. Заболевание Михаила Васильевича Фрунзе, как показало вскрытие, заключалось, с одной стороны, в наличии круглой язвы двенадцатиперстной кишки, подвергшейся рубцеванию и повлекшей за собой развитие рубцовых разрастаний вокруг двенадцатиперстной кишки, выхода желудка и желчного пузыря; с другой стороны, в качестве последствий от бывшей в 1916 году операции – удаления червеобразного отростка, имелся старый воспалительный процесс в брюшной полости. Операция, предпринятая 29 октября 1925 года по поводу язвы двенадцатиперстной кишки, вызвала обострение имевшего место хронического воспалительного процесса, что повлекло за собой острый упадок сердечной деятельности и смертельный исход. Обнаруженные при вскрытии недоразвитие аорты и артерий, а также сохранившаяся зобная железа являются основой для предположения о нестойкости организма по отношению к наркозу и в смысле плохой сопротивляемости его по отношению к инфекции.

Наблюдавшиеся в последнее время кровотечения из желудочно-кишечного тракта объясняются поверхностными изъязвлениями (эрозиями), обнаруженными в желудке и двенадцатиперстной кишке и являющимися результатом упомянутых выше рубцовых разрастаний».

Практически Михаила Васильевича обрекли на смерть скрытые патологии, проявившиеся в ходе операции, которые выявить ранее не представлялось возможным. Тут и неудачная операция по удалению аппендицита в 1916 году, и больное сердце, и увеличенный зоб. Объективно говоря, операция Фрунзе требовалась, так как уплотнения, возникшие в результате язвы, можно было ликвидировать только хирургическим путем. Роковым же стал застарелый локальный перитонит, вызвавший после операции острое гнойное воспаление брюшины, что вызвало повышенную нагрузку на сердце и его остановку. Ни перитонит, ни врожденное сужение сердечных артерий и аорты заранее обнаружить медицина того времени не могла. Спасти Фрунзе могли бы только антибиотики, но их тогда не было. Если бы операции не было, то Фрунзе, вероятно, прожил бы еще несколько лет, постоянно страдая от желудочных болей и обладая очень ограниченной работоспособностью. Очевидно, ему пришлось бы выйти в отставку и вести размеренную жизнь пенсионера. Но о такой судьбе Фрунзе даже не помышлял, потому и настаивал на скорейшей операции, не подозревая, что она будет смертельной. Однако ее трагический исход заранее прогнозировать не могли ни Сталин, ни врачи, проводившие консилиум.

«Бывшие» думали и надеялись, что такие большевики, как Фрунзе и Котовский (потом в этом списке стал фигурировать Тухачевский), могут «переродиться» и свергнут наследников Ленина, вернув Россию на путь здорового национального развития.

Уже в июне 1924 г. Фрунзе был сделан кандидатом в члены Политбюро – единственным из членов Реввоенсовета, кроме Троцкого. Было очевидно, что именно его готовят Троцкому на смену.

Писатель Борис Пильняк в «Повести непогашенной луны» отразил широко распространенную версию о том, что Фрунзе был убит по приказу Сталина, причем убийство было замаскировано под неудачную хирургическую операцию. Повести было предпослано посвящение: «Воронскому, скорбно и дружески». А.К. Воронский был другом Пильняка и другом и земляком Фрунзе, а также видным марксистским литературным критиком, близким к Троцкому. Версию о причастности Сталина к смерти Фрунзе было решено использовать в борьбе против генсека и его союзников. Повесть была опубликована в 1926 г. в журнале «Новый мир». Номер журнала с повестью был вскоре после выхода конфискован и изъят из библиотек и даже по возможности – у подписчиков. В запретительном постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 13 мая 1926 года «О № 5 «Нового мира» говорилось:

«…а) Признавая, что «Повесть о непогашенной луне» (так! – Авт.) Пильняка является злостным, контрреволюционным и клеветническим выпадом против ЦК и партии, подтвердить изъятие пятой книги «Нового мира»… в) Предложить тов. Воронскому письмом в редакцию «Нового мира» отказаться от посвящения Пильняка с соответствующей мотивировкой, которая должна быть согласована с Секретариатом ЦК… Запретить какую-либо перепечатку или переиздание рассказа Пильняка «Повесть о непогашенной луне»…».

В предисловии, как будто призванном усыпить бдительность цензоров, читателю ясно давалось понять, что прототип главного героя – Фрунзе:

«Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к написанию его и материалом послужила смерть М.В. Фрунзе. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видел его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю, – и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не являлся репортаж о смерти наркомвоена. – Все это я нахожу необходимым сообщить читателю, чтобы читатель не искал в нем подлинных фактов и живых лиц. Москва. 28 янв. 1926 г. Бор. Пильняк».

Сталин не хуже Пильняка понимал, что Фрунзе никаким кандидатом в бонапарты не являлся и никакой опасности для его власти не представлял. Иначе бы не стал исподволь готовить его в преемники Троцкому в Реввоенсовете. Но для всей антисталинской оппозиции (не только троцкистской, но и любой другой, включая ту, что возникла после разоблачения культа личности Сталина на XX съезде партии) Фрунзе стал жертвой Сталина, а для того, чтобы как-то мотивировать это «убийство», подспудно подразумевалось, что у него могли быть бонапартистские замыслы. На самом деле Сталин никогда не рассматривал Фрунзе как угрозу для своей власти. Михаил Васильевич политических амбиций никогда не выказывал.

В чисто военной иерархии он стоял ниже С.С. Каменева, М.Н. Тухачевского и А.И. Егорова, которые в гражданскую войну командовали более крупными и важными фронтами. Его выдвижение на пост главы военного ведомства обосновывалось главным образом тем обстоятельством, что он был старым большевиком. Большой популярности в армии у него не было. Не было и лично преданных ему дивизий, которые он сам формировал и во главе которых сражался. Поэтому никакого военного переворота с его стороны опасаться не стоило. Зато в послесталинской традиции было принято противопоставлять «хорошего» Фрунзе «плохому» Сталину, хотя в реальности такого противостояния никогда не было. Фрунзе ни разу не критиковал Сталина и не имел с ним конфликтов, не состоял ни в одной из оппозиционных группировок. Он был одним из первых мнимых бонапартов в советской традиции.

4 января 1931 года с просьбой о помощи обратился к Сталину Борис Пильняк. Повод для деятелей культуры был вполне традиционен: ОГПУ не выпускало подвергавшегося резкой критике в печати писателя за границу. Пильняк писал:

«Глубокоуважаемый товарищ Сталин.

Я обращаюсь к Вам с просьбой о помощи. Если бы у Вас нашлось время принять меня, я был бы счастлив гораздо убедительнее сказать о том, ради чего я пишу.

Позвольте сказать первым делом, что решающе, навсегда я связываю свою жизнь и свою работу с нашей революцией, считая себя революционным писателем и полагая, что и мои кирпичики есть в нашем строительстве. Вне революции я не вижу своей судьбы.

В моей писательской судьбе множество ошибок. Я знаю их лучше, чем кто-либо. Оправдываться в них надо только делами. Должен все же сказать, как это ни парадоксально, – обдумывая свои ошибки, очень часто наедине с самим собою, я видел, что многие мои ошибки вытекали из убеждения, что писателем революции может быть лишь тот, кто искренен и правдив с революцией: мне казалось, что, если мне дано право нести великую честь советского писателя, то ко мне есть и доверие.

Последней моей ошибкой (моей и ВОКСа) было напечатание «Красного Дерева». Наша пресса обрушилась на мою голову негодованием. Я понес кары. Ошибки своей я не отрицал и считал, что исправлением моих ошибок должны быть не только декларативные письма в редакции, но дела: с величайшим трудом (должно быть, меня боялись) я нашел издателя и напечатал мой роман «Волга впадает в Каспийское море» (который ныне переведен и переводится на восемь иностранных языков и немецкий перевод которого я сейчас посылаю Вам), – я поехал в Среднюю Азию и печатал в «Известиях ЦИК» очерки о Таджикистане, последнее, что я напечатал, в связи с процессом вредителей, я прилагаю к этому письму и прошу прочитать хотя бы подчеркнутое красным карандашом. Содержание этих вещей я считал исправлением моих писательских ошибок, – этими вещами я хотел разрушить то недоверие, которое возникло к моему имени после печатной кампании против «Красного Дерева».

Мои книги переводятся от Японии до Америки, и мое имя там известно. Ошибка «Красного Дерева» комментировалась не только прессою на русском языке, но западноевропейской, американской и даже японской. Буржуазная пресса пыталась изобразить меня мучеником, – я ответил на это «мученичество» письмом в европейской прессе и вещами, указанными выше. Но мне казалось, что это мученичество можно было бы использовать и политически, что был бы неплохой эффект, если бы этот «замученный» писатель в здравом теле и уме, неплохо одетый и грамотный не меньше писателей европейских, появился б на литературных улицах Европы и САСШ (уже в течение трех лет я имею от американских писателей приглашение в САСШ, а в Европе я оказался бы принятым, как равный, писателями, кроме пролетарских, порядка Стефана Цвейга, Ромена Роллана, Шоу), – если б этот писатель заявил хотя б о том, что он гордится историей последних лет своей страны и убежден, что законы этой истории будут и есть уже перестраивающими мир, – это было бы политически значимо. Мне казалось, что именно для того, чтобы окончательно исправить свои ошибки и использовать мое положение для революции, мне следовало бы съездить за границу, тем паче, что это было у меня в обычае, так как с 1921 года, когда я впервые был за границей, я переезжал советские границы четырнадцать раз, а сейчас не был там с 1928 года.

Кроме этого, у меня есть другие причины, по которым мне надо ехать за границу.

Полупричиной я считаю то обстоятельство, что, не приехав на место, я никак не могу наладить моих переводно-литературных дел, когда переводчики меня безбожно обворовывают, – хотя эта полупричина дала бы Госбанку в год тысячу-полторы валютных рублей, если бы я наладил получение гонораров.

Главная причина – следующая. Годы уходят, и время не ждет, и с дней десятилетия годовщины Октября я задумал написать роман, к которому я подхожу, как к первой моей большой и настоящей работе. Мой писательский возраст и мои ощущения говорят мне, что мне пора взяться за большое полотно и силы во мне для него найдутся. Этот роман посвящен последним полуторадесятилетиям истории земного шара, – и я хочу противопоставить нашу, делаемую, строимую, созидаемую историю всей остальной истории земного шара, текущей, проходящей, происходящей, умирающей, – ведь на самом деле перепластование последних лет истории гигантско, – и на самом деле историю перестраиваем мы. Сюжетная сторона этого романа уже продумана, уже лежит в моей голове, – место действия этого романа – СССР и САСШ, Азия и Европа, – Азию и Европу я представляю, в САСШ я не был, – у меня не хватает знаний, а роман я должен сделать со всем напряжением.

Эти мои соображения я излагал ряду моих товарищей-партийцев, и по совету с ними я подал ходатайство о разрешении мне выезда за границу, месяцев на три – на шесть. Валюты я не прошу, так как все же часть моих переводов оплачена.

В разрешении выехать за границу мне отказано.

Почему – я не знаю. Неужели мне надо предположить, что обо мне думают, что я убегу, что ли, – но ведь это же чепуха! Не могу же я убежать от самого себя и от своей писательской судьбы, от революции, от своей страны, от языка, от жены, от детей!?

Надо предположить, что это есть продолжение недоверия ко мне, – или меня наказывают? Я оказался в положении мальчишки, потому что, после разговоров с товарищами, я был убежден в получении паспорта, – озаботился в связи с этим об иностранных визах, переговорил с отделом печати НКИД, с ВОКСом о моих маршрутах и о предполагаемых делах и выступлениях за границей. Если это есть наказание, то оно очень жестоко.

Иосиф Виссарионович, даю Вам честное слово всей моей писательской судьбы, что, если Вы мне поможете выехать за границу и работать, я сторицей отработаю Ваше доверие. Я могу поехать за границу только лишь революционным писателем. Я напишу нужную вещь.

Позвольте в заключение сказать о моем теперешнем состоянии. Я говорил о моих ошибках и о том методе, который я избрал, чтобы их исправить. Всем сердцем и всеми помыслами я хочу быть с революцией, и очень часто у меня за последний год возникает ощущение, что кто-то меня отталкивает от нее, – я окружен недоверием, в окружении которого работать нельзя, – если бы Вы знали хотя б о том, сколько я обивал порог «Известий», чтобы напечатать ту статью, которую я шлю Вам, и обиваю до сих пор, чтобы допечатать мои таджикские очерки, которые приняты, но для которых катастрофически отсутствует в газете место.

Не ходить же мне ко всем и не говорить: верьте мне.

Но Вас я могу просить об этом, – и я прошу Вас мне помочь.

С величайшим нетерпением жду Вашего ответа.

Позвольте пожелать Вам всего хорошего».

Разумеется, Сталин ничему из того, в чем клялся Пильняк, не поверил. Иосиф Виссарионович был убежден, что осторожно помянутая писателем «полупричина» – желание наладить положение с переводами и получить причитающиеся гонорары – и есть подлинная причина его стремления на Запад. Сталин же Пильняка не простил и вполне справедливо считал своим врагом. И отнюдь не из-за «Красного дерева», старательно поминаемого Пильняком в письме, а из-за «Повести непогашенной луны».

В тот раз Пильняка после покаянного письма в тот же «Новый мир» как будто простили, постановлением Политбюро от 24 января 1927 года сняв запрет на сотрудничество в журналах и на публикацию пильняковских сочинений. Однако дело было в том, какие именно слухи отразил Пильняк в злополучной повести. Это были слухи о том, что глава военного ведомства старый большевик и бывший земгусар М.В. Фрунзе под давлением Сталина должен был согласиться на роковую операцию язвы желудка, причем Иосиф Виссарионович был заранее уверен, что Михаил Васильевич этой операции не перенесет. Эти слухи вряд ли соответствовали истине. В конце концов, вопрос об операции решал консилиум врачей, и Политбюро, обязав Фрунзе пойти на операцию, лишь выполняло рекомендации профессуры. Да и не было у Сталина серьезных мотивов убирать Фрунзе, к Троцкому никаких симпатий не питавшего и в близости ни к кому из потенциальных соперников в Политбюро не замеченного. Для Сталина в случае с «Повестью непогашенной луны» важнее было другое. Писатель понял, что Сталин мог так поступить с одним из ближайших соратников по партии. Значит, вождь способен уничтожить любого, кто станет на его пути. В этом своем прогнозе Пильняк не ошибся, но и Сталин, естественно, собирался рано или поздно перевести такого человека из разряда живых в разряд мертвых. Хотя, впрочем, Иосиф Виссарионович, быть может, допускал возможность, что Пильняк предпочтет остаться в «эмигрантском далеко». И не видел в этом ничего особенно страшного, полагая, что иностранной публике он интересен только как революционный писатель из России, рискующий критиковать неприглядные стороны социалистической действительности. В качестве писателя-эмигранта его очень быстро забудут и на родине, и за ее пределами.

Но пока что Сталин сделал вид, что внял аргументам Пильняка. И предложил членам Политбюро выезд писателя за границу разрешить. Самому же Пильняку Сталин 7 января 1931 года писал:

«Уважаемый тов. Пильняк!

Письмо Ваше от 4.I. получил. Проверка показала, что органы надзора не имеют возражений против Вашего выезда за границу. Были у них, оказывается, колебания, но потом они отпали. Стало быть, Ваш выезд за границу можно считать в этом отношении обеспеченным.

Всего хорошего».

В тот момент вождь, очевидно, не сомневался, что Пильняк благополучно вернется назад, и его заграничное путешествие можно будет разрекламировать как образец терпимости Советской власти и ее заботы о литературных кадрах. Вот, хоть и подвергали не раз Пильняка суровой критике (последней – в 1929 году, в связи с «Красным деревом»), но беспрепятственно выпустили в Европу. А он, как надеялся Сталин, постарается показать себя революционным писателем, чтобы и в дальнейшем иметь право прикоснуться к европейской жизни.

В середине мая 1935 года Пильняк вновь обратился с просьбой к Сталину, на этот раз, чтобы его выпустили за границу вместе с женой: «Прошу мне и жене моей Кире Георгиевне (Андроникашвили. – Б. С.), студентке Государственного института кинематографии, выдать заграничные паспорта для поездки в Латвию, Эстонию, Финляндию, Швецию и Норвегию. В Латвии, Эстонии и Финляндии я сделал бы доклады в связи с продлением пактов о ненападении, что находит необходимым отдел печати НКИД, где и возникла мысль о моей поездке. Швецию и Норвегию я никогда не видел и хотел бы написать о них для советского читателя, равно как написал бы и о лимитрофах, бывших российских губерниях. Моя жена никогда не была за границей, и я считаю нужным взять ее с собой для того, чтобы будущий советский режиссер заграницу знал. Мы намереваемся пробыть за границей не больше двух месяцев. Я хотел бы выехать за границу около пятнадцатого мая». И опять благополучно выехал. Сталин начертал на письме резолюцию: «Можно удовлетворить». Члены Политбюро, разумеется, не возражали.

Если бы Пильняк сделал логически верные выводы из истории с «Повестью непогашенной луны», то должен был бы сообразить, что Сталин его не простит и не пощадит. Однако он так и не остался за границей ни в одной из своих зарубежных поездок, последовавших после письма Сталину. Может быть, то, что его теперь легко выпускали за кордон, создавало иллюзию, что время в запасе еще есть.

Американский журналист Юджин Лайонс, корреспондент ЮПИ в СССР, вспоминал: «Весной 1931 года Борис Пильняк, над которым всего несколько лет назад сгущались грозные политические тучи, получил визу для заграничного путешествия. Это стало литературной сенсацией сезона. Вставал молчаливый вопрос, готов ли писатель вернуться в Советский Союз. Однажды вечером в Нью-Йорке я задал ему этот вопрос. «Нет, – ответил Пильняк задумчиво. – Я должен ехать домой. Вне России я чувствую себя словно рыба, вынутая из воды. Я просто не могу писать, и даже ясно думать нигде, кроме как на русской почве». Любовь к родной почве обернулась для Пильняка трагедией. В октябре 1937 года он был арестован, а 21 апреля 1938 года расстрелян.

Не помогло писателю даже публичное славословие в адрес Сталина. Так, в 1935 году он писал о Сталине в одной из своих статей как о «поистине великом человеке, человеке великой воли, великого дела и слова». Он послушно клеймил подсудимых на процессе «параллельного троцкистского центра» в январе 1937 года, требуя им смертного приговора, призывал «уничтожить каждого, кто посягнет на нашу Конституцию». Иосиф Виссарионович в эту риторику, тем не менее, не поверил и уничтожил самого Пильняка.

Интересно, что в разговоре с Лайонсом Пильняк фактически полемизировал со знаменитым булгаковским письмом к правительству от 28 марта 1930 года, текст которого был ему известен. Кстати сказать, Булгаков подавал прошение о заграничной поездке одновременно с Пильняком, но его, вдоволь поиздевавшись, так и не выпустили в Европу. В том письме Михаил Афанасьевич открыто заявил себя «горячим поклонником» свободы печати и высказал мнение: «…Если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода». Он задавался вопросом: «Мыслим ли я в СССР?» и просил правительство: «…Приказать мне в срочном порядке покинуть пределы СССР…» Пильняк же готов был идти на компромисс относительно свободы, лишь бы только остаться в родной стране, вне которой своего творчества не мыслил. За что и поплатился пулей в затылок.

Борис Андреевич Пильняк (Вогау) был арестован 28 октября 1937 года и расстрелян 21 апреля 1938 года по ложному обвинению в шпионаже в пользу Японии. В 1956 году его реабилитировали.

Уже знакомый нам американский журналист Юджин Лайонс в 1953 году выпустил книгу «Наши секретные союзники – народы России». Здесь впервые было употреблено выражение «Гомо советикус», тоже, как кажется, имеющее в основе русский источник – еще в 1918 году философ о. Сергий Булгаков в «современных диалогах» «На пиру богов» говорил о появлении в России «Гомо социалистикуса». Лайонс доказывал, что новый человек, сформировавшийся в СССР, «Гомо советикус», существо с мучительно раздвоенным сознанием, советскую идеологию воспринимает лишь по необходимости, из чувства самосохранения, в глубине души оставаясь русским патриотом и противником большевизма. Эта его подлинная сущность рано или поздно проявится и сделает его союзником Запада в начавшейся «холодной войне». Американский журналист был убежден, что старая Россия, которую большевики стремились представить отсталой страной, оказавшейся на обочине мирового развития, вовсе не была «интеллектуальной Сахарой», хотя в какой-то мере была «Сахарой экономической». «Лучшим доказательством этого… служат ее вершинные достижения в литературе, искусстве, науке, – писал Лайонс. – Они выражены в именах, которые пересекли границы России, чтобы сделаться частью достояния цивилизованного человечества, – имена, вроде Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Льва Толстого, Чехова, Мережковского, Горького в литературе, Чайковского, Глинки, Римского-Корсакова, Скрябина, Рахманинова, Прокофьева в музыке, Репина в живописи, Станиславского и Немировича-Данченко в театре, Менделеева в химии, Мечникова в медицине, Павлова в физиологии, Струве в астрономии, Бакунина, Кропоткина и, да, Ленина в социальной теории. Весь мир вдохновлен русской литературой, Московским Художественным театром, русским балетом».

В качестве примера «Гомо советикуса» Лайонс привел Алексея Толстого, с которым был близко знаком. Однажды Лайонс с женой были на вечере в особняке Толстого в Детском Селе, стены которого украшали эрмитажные гобелены и картины. Стол ломился от вин и закусок, хотя в то время горожане сидели на карточках, а крестьяне пухли с голода. После изрядной выпивки хозяин вдруг пригласил американца наверх в мансарду, где располагалась его библиотека. В комнате Лайонс увидел массивный рабочий стол в центре и множество книг по стенам. Из окна открывался типично русский пейзаж: деревянная церковь, коровы на лугу, мужики за работой. Толстой показал Лайонсу посмертную маску Петра Великого, над романом о котором как раз работал. Затем обернулся к окну и тихо сказал: «Джин, вот это настоящая Россия, моя Россия… Остальное – обман. Когда я вхожу в эту комнату, то стряхиваю с себя советский кошмар, закрываюсь от его зловония и ужаса. На то малое время, пока я со своим Петром, я могу сказать этим мерзавцам (это слово Лайонс процитировал по-русски): идите к чертям… В один прекрасный день, поверьте, вся Россия пошлет их к чертям… Это все, что я хотел, чтобы вы знали. А теперь вернемся к гостям».

Лайонс так прокомментировал этот монолог: «Хотя он больше никогда не высказывал мне своих подлинных чувств, это осталось между нами тихим секретом. С тех пор всегда, когда я слышу рассуждения о том, что приверженный традиции русский человек умер, что его заменил роботоподобный «Гомо советикус», я вспоминаю тот случай в библиотеке. Это был один из многочисленных случаев, которые убедили меня, что поверхностный слой советского конформизма может быть очень тонким. Сотни раз я видел, как под воздействием водки или еще более пьянящей обстановки конфиденциальности, этот слой разрушался, и вскоре перестал удивляться, когда люди, на виду у всех казавшиеся образцами правоверных коммунистов, внезапно начинали ругать все советское. Одержимость Толстого эпохой Петра была, в определенном смысле, бегством от ненавистного настоящего. Были и другие, кто пытался спрятаться в прошлом, в произведениях на историческую тему, чтобы избежать необходимости врать о современности».

Итак, по мнению Юджина Лайонса, «Гомо советикуса» нет и никогда не было, по крайней мере, среди русской интеллигенции (а он приводит немало примеров искренней ненависти к «нашим новым барам» со стороны рабочих, домохозяек и крестьян).

Алексей Толстой, как и Демьян Бедный, слишком любил жизненные блага, чтобы согласиться хотя бы на полудиссидентское существование в литературе, хотя бы на то, чтобы, как Пастернак, существовать главным образом переводами и неидеологизированной литературной поденщиной. Вот о чем свидетельствует Осаф Литовский: «Алексей Николаевич любил рассказывать про еду. Он с увлечением описывал мне особый способ изготовления печеной картошки, так, чтобы соль выступила наружу («Ты ее сначала помой, потом мокрую посоли – и в духовку… Соль-то и выступит кристаллами, шкурка сморщится, хрустит… Хороша! Ну, и выпить, конечно!»). Печеная картошка была любимой закуской Алексея Николаевича.

С полным пониманием дела мог Толстой поговорить и о сравнительном качестве разных кусков мяса, и о преимуществе вареной говядины над жареной. У Алексея Николаевича вкус к еде был одной из сторон его полнокровного, радостного существования.

Здоровый человек, который не любит есть и пить, – пропащий человек, в этом Алексей Николаевич был убежден. А по мнению Демьяна Бедного, такой человек даже и доверия не заслуживал…

Когда я сейчас его вспоминаю, я вижу широкую, исключительно приветливую улыбку и озорной глаз Толстого: он разглядывает со всех сторон только что вынутый из щей большой дымящийся кусок вареного мяса. Разговор идет своим чередом: он спрашивает, я отвечаю, но главное не забывается.

Поставлена «серьезная задача»: захватить мозговую косточку и все, что вокруг нее. И хотя мы знаем наперед, что лакомый кусочек непременно попадет Алексею Николаевичу – таковы уж правила игры, – все-таки во взгляде Толстого азарт.

Итак, трофей захвачен!

Толстой радостно, совершенно по-детски, смеется, издевается надо мной. И лишь после этого мы приступаем к священнодействию…

Можно было бы при тяготении к литературным образам назвать Алексея Николаевича Толстого Гаргантюа, но мне кажется, что никакое иностранное сравнение не подошло бы к этой чисто русской фигуре. Русский, русский с головы до пят!»

Не с Толстого ли писал Булгаков Никанора Ивановича Босого во время обеда в «Мастере и Маргарите»? Сравните: «Супруга его принесла из кухни аккуратно нарезанную селедочку, густо посыпанную зеленым луком. Никанор Иванович налил лафитничек водки, выпил, налил второй, выпил. Подхватил на вилку три куска селедки… и в это время позвонили. А Пелагея Антоновна внесла дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде на которую сразу можно было догадаться, что в ней, в гуще огненного борща, находится то, чего вкуснее нет в мире, – мозговая кость…

Никанор Иванович разливательной ложкой поволок из огнедышащего озера – ее, кость, треснувшую вдоль. И в эту минуту в столовую вошли двое граждан, а с ними почему-то очень бледная Пелагея Антоновна».

Дальнейшее – известно.

И Алексей Толстой, и Демьян Бедный, и другие писатели и деятели искусства прекрасно сознавали, что за ними в любой момент могут прийти двое в штатском или в форме, и спешили пить чашу жизни до дна, как и, кстати сказать, герой булгаковского рассказа «Чаша жизни».

Сталин стремился выстроить в партии строгую иерархию, при этом постепенно растворяя в аппарате старых большевиков, для которых он не был безусловным вождем, теми, кто вступил в партию уже после 1917 года и настроениями которых было куда легче манипулировать. Еще 17 апреля 1923 года, выступая с организационным отчетом на XII съезде партии – последнем, прошедшем при жизни Ленина, Сталин заявил: «Внутри ЦК имеется ядро в 10–15 человек, которые до того наловчились в деле руководства политической и хозяйственной работой наших органов, что рискуют превратиться в своего рода жрецов по руководству. Это, может быть, и хорошо, но это имеет и очень опасную сторону: эти товарищи, набравшись большого опыта по руководству, могут заразиться самомнением, замкнуться в себе самих и оторваться от работы в массах… Если они не имеют вокруг себя нового поколения будущих руководителей, тесно связанных с работой на местах, то эти высококвалифицированные люди имеют все шансы закостенеть и оторваться от масс… Ядро внутри ЦК, которое навострилось в деле руководства, становится старым, ему нужна смена. Вам известно состояние здоровья Владимира Ильича; вы знаете, что и остальные члены основного ядра ЦК достаточно поизносились. А новой смены еще нет – вот в чем беда. Создать руководителей партии очень трудно: для этого нужны годы, 5—10 лет, более 10-ти; гораздо легче завоевать ту или другую страну при помощи т. Буденного, чем выковать 2—3-х руководителей из низов, могущих в будущем действительно стать руководителями страны». Так исподволь Сталин готовил замену старой гвардии в ЦК своими аппаратными выдвиженцами, будто бы «тесно связанными с массами» и зачастую не имевшими ни нормального образования, ни опыта дореволюционной подпольной борьбы. Объявленный же после смерти Ленина массовый так называемый «ленинский призыв» в партию еще больше укрепил позиции Сталина. Ведь призывом управлял его аппарат, а для новообращенных партийцев Сталин был уже почитаемым вождем.

Когда Зиновьев и Каменев заключали со Сталиным блок против Троцкого, они рассчитывали что Коба не будет представлять для них, опытных ораторов и публицистов, популярных в массах, никакой серьезной опасности. Но, помимо прочего, Григорий Евсеевич и Лев Борисович не учли одного важного обстоятельства. К тому времени гражданская война закончилась, и в стране установилась однопартийная диктатура. Убеждать массы в своей правоте и искать их популярности вождям больше не требовалось. За них это делал пропагандистский аппарат. А организационный аппарат занимался подбором людей на съезды и конференции, а также подбором кадров во все партийные и государственные учреждения. Сталин же, как генеральный секретарь, успел подчинить себе партаппарат, что предопределило его победу. И в дальнейшем в схватках за власть, когда возникал вопрос о преемнике, победу неизменно одерживал тот из вождей, кто контролировал партию: так Хрущев одолел Маленкова, а Брежнев – Шелепина и других конкурентов в борьбе за власть. Сталину же только на руку было то, что Каменев и Зиновьев недооценили его как выдающегося политического тактика, а также его способность в нужный момент предавать товарищей по партии, с которыми только недавно заключил блок или союз. Разумеется, ни Зиновьев, ни Каменев не были людьми особо моральными, и с «чуждыми элементами» могли поступать вполне аморально. Троцкий, по словам Б. Бажанова, несколько отличался в этом плане от других партийных вождей: «Я бы сказал, что Троцкий – тип верующего фанатика. Троцкий уверовал в марксизм; уверовал затем в его ленинскую интерпретацию. Уверовал прочно и на всю жизнь. Никаких сомнений в догме и колебаний у него никогда не было видно. В вере своей он шел твердо. Он мог только капитулировать перед всей партией, которую он считал совершенным орудием мировой революции, но он никогда не отказывался от своих идей и до конца дней своих в них твердо верил; верил с фанатизмом. Из людей этого типа выходят Франциски Ассизские, и Петры Отшельники, и Савонаролы; но и Троцкие, и Гитлеры…

Не приняв специфической морали Ленина, он был в отличие от него человеком порядочным. Хотя и фанатик, и человек нетерпимый в своей вере, он был отнюдь не лишен человеческих чувств – верности в дружбе, правдивости, элементарной честности. Он в действительности не был ленинским большевиком».

Подчеркну, что эти качества Троцкого – фанатизм, честность и следование моральным принципам хотя бы в отношениях с однопартийцами – решающим образом ослабляли его позиции в борьбе со Сталиным. Тот фанатиком не был, и поэтому проявлял необходимую гибкость в схватке за власть, с легкостью заключал временные союзы, чтобы завтра же предать и даже уничтожить союзников. Кстати, позднее фанатизм Гитлера, невозможность отказаться от расовой доктрины и привлечь на свою сторону народы СССР сослужили фюреру плохую службу в борьбе со Сталиным.

Характерно, что проблема террора ни Зиновьева, ни Каменева, ни Троцкого, ни Бухарина не беспокоила, пока они сами в конце концов не стали его жертвами. Но по отношению к партийцам они еще считали нужным соблюдать хоть какие-то партийные нормы и не думали, что Сталин поступит с ними столь круто и подло, сначала выбросив на обочину политической жизни, а затем уничтожив – сперва морально, а потом физически.

Мощным орудием в руках Сталина стала система номенклатуры. 8 ноября 1923 года ЦК РКП(б) принял постановление о порядке подбора всех руководящих партийных и государственных работников. Еще в 1919 году в ЦК был создан Учетно-распределительный отдел, ведавший распределением по ответственным должностям наиболее надежных и проверенных коммунистов. Уже к 1922 году Учраспред произвел назначения на 10 тысяч постов. И вот в 1923 году постановление ЦК завершило формирование в основных чертах номенклатурной системы. В дальнейшем вошли в обиход выражения «номенклатура ЦК», «номенклатура обкома». Для масс существовала Советская власть, которую они, пусть и весьма условно, особенно после «сталинской конституции» 1936 года, но все-таки выбирали. Действительное же назначение на все посты осуществляли партийные органы, которые утверждали, в том числе, и кандидатов в Советы всех уровней, и деятельность которых проходила под покровом тайны.

Само слово «номенклатура» – латинское. В античном Риме был специальный раб, в обязанность которого входило громко выкрикивать имена гостей. Его называли «номенклатор». Отсюда «номенклатура» – список имен или названий.

Согласно постановлению 1923 года было создало 7 комиссий по пересмотру состава работников основных государственных и хозяйственных органов. Комиссии занимались промышленностью, кооперацией, торговлей, транспортом и связью, финансово-земельными органами, органами просвещения, административно-советскими органами. Отдельная комиссия курировала наркоматы иностранных дел и внешней торговли. Список 3500 наиболее важных постов, в том числе членов Совнаркома, ВЦИК, ЦИК СССР, членов президиумов и коллегий наркоматов, руководство ВЦСПС и ВСНХ и т. д., вплоть до руководителей крупнейших промышленных предприятий и кооперативов, составил номенклатуру № 1. Заместители начальников главков и управлений центральных органов попали в другой список – номенклатуру № 2, а руководители на местах составили номенклатуру № 3. Всего в номенклатуру тогда было включено 13 163 человека. Это была номенклатура ЦК РКП(б). Дальше следовали номенклатуры работников, находящихся в ведении республиканских, областных, городских и районных комитетов партии. Как отмечалось в советском учебнике «Партийное строительство», «номенклатура – это перечень наиболее важных должностей, кандидатуры на которые предварительно рассматриваются, рекомендуются и утверждаются данным партийным комитетом (райкомом, горкомом, обкомом партии и т. д.). Освобождаются от работы лица, входящие в номенклатуру партийного комитета, также лишь с его согласия. В номенклатуру включаются работники, находящиеся на ключевых постах». Наряду с партийной, существовала подчиненная ей хозяйственная номенклатура. Были должности номенклатуры министерства, главка и т. д. И, разумеется, ни в каких конституциях и законах номенклатура никогда не отражалась – только в документах с грифом «секретно» или, в крайнем случае, «для служебного пользования».

Советские органы существовали только как ширма, прикрывавшая от народа диктатуру партии. Все решения как бы принимались от имени Совета министров, исполкомов местных Советов, правительств союзных республик. Широкая публика не ведала, что каждому такому решению предшествовала соответствующая директива партийного органа. Когда в 1923 году заместитель наркома внешней торговли М.И. Фрумкин передал постановление пленума ЦК ВКП(б) о монополии внешней торговли уполномоченному Наркомвнешторга Украины и сослался на это постановление в телеграмме торгпредам, то удостоился гневной отповеди от Бюро Секретариата ЦК: «Постановления ЦК оформляются в советском порядке в виде законодательных актов или распоряжений. Поэтому сами вопросы часто по существу не являются секретными, но, наоборот, доводятся до сведения широких слоев населения в советском порядке. Секретным является порядок прохождения вопросов через партийную организацию, постановления которой являются директивой партии тому или иному члену. Поэтому каждый член партии, получив директиву партийного органа, проводит таковую в жизнь от своего имени по занимаемой должности».

Инициатором официального оформления номенклатурных списков был именно Сталин. В апреле 1923 года на XII партсъезде он заявил: «Доселе дело велось так, что дело учраспреда ограничивалось учетом и распределением товарищей по укомам, губкомам и обкомам. Теперь учраспред не может замыкаться в рамках укомов, губкомов, обкомов… Необходимо охватить все без исключения отрасли управления». Система номенклатуры стала основой неограниченной диктатуры партийного вождя.

Сталин на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 года, давая старт кампании репрессий против представителей партийного аппарата, говорил, выражая свою приверженность к военному порядку построения партии и общества: «В составе нашей партии… около 3–4 тысяч высших руководителей. Это, я бы сказал, – генералитет нашей партии. Далее идут 30–40 тысяч средних руководителей. Это – наше партийное офицерство. Дальше идут около 100–150 тысяч низшего партийного командного состава. Это, так сказать, наше партийное унтер-офицерство». Перед нами – на военный манер построенная вертикаль исполнительной власти в отсутствие власти законодательной и власти судебной – тот идеал, который построил Сталин.

Автор классического труда «Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза», изданного в СССР только в год его падения, Михаил Восленский писал: «Главное в номенклатуре – власть. Не собственность – власть». У номенклатуры путинского призыва, особенно из числа силовиков, задача другая – власть как можно быстрее трансформировать в собственность. И тот же Восленский заметил, что на ответственные посты обычно выдвигали людей, которые не слишком к этим постам подходили. Это делалось умышленно – чтобы человек ощущал, что он поставлен на это место только благодаря воле начальства и только лояльность начальству гарантирует его выживание. А поскольку бездарностью управлять легче, чем талантом, в номенклатуре преобладали люди неяркие, посредственные, иногда просто глупые. Стоит посмотреть на нынешних членов путинской команды, хотя бы на главу Совета Федерации, чтобы уяснить себе, что данная номенклатурная заповедь здесь свято соблюдается.

Против номенклатурной системы попытался робко возразить Каменев. 21 декабря 1925 года, на XIV съезде партии, где зиновьевцы попытались дать бой Сталину, Лев Борисович заявил: «Мы против того, чтобы создавать теорию «вождя», мы против того, чтобы делать «вождя». Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластие Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем чтобы был подчиненный ему и технически выполняющий его постановления Секретариат… Лично я полагаю, что наш генеральный секретарь не является той фигурой, которая может объединить вокруг себя старый большевистский штаб… Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба… Эту часть своей речи я начал словами: мы против теории единоначалия, мы против того, чтобы создавать вождя!»

Это был глас вопиющего в пустыне. Ведь делегатов съезда за пределами лояльной Зиновьеву ленинградской парторганизации назначал все тот же ненавидимый Каменевым, но полностью подвластный Сталину секретариат. Это одно уже предрешало исход борьбы со всеми оппозициями. Восстание секретариата случилось лишь один раз в истории – против Хрущева, который уж очень нервировал аппаратчиков своими экспериментами и критикой Сталина, критикой, во многом лишавшей их смысла существования.

Сталин опирался на «сынов нужды и борьбы» – выходцев из рабочих и крестьян, пополнивших партию после октября 1917 года, а еще больше – после января 1924 года, в рамках так называемого «ленинского призыва». Заняв номенклатурные посты, они были обязаны своим выдвижением только Сталину и поддержали его во всех перипетиях внутрипартийной борьбы, что все равно не избавило многих из них от печальной участи в 1937 году и позже.

В период борьбы с оппозицией Сталин не раз прибегал к угрозе своей отставкой. Это был чисто риторический прием, призванный сплотить вокруг него партийные ряды. Впервые Сталин написал заявление об отставке 19 августа 1924 года. Это была хорошо рассчитанная игра на высокопоставленную партийную публику, ибо Иосиф Виссарионович прекрасно знал, что никто его отставку принимать не собирается. Заодно Сталин «опустил» в глазах соратников по партии своих коллег по «триумвирату» Каменева и Зиновьева, все более превращавшихся в конкурентов в борьбе за ленинское наследство и власть в партии и в стране. Его письмо пленуму ЦК РКП(б) гласило:

«Полуторагодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти Ленина, сделала для меня совершенно ясно невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими товарищами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Пол. Бюро ЦК.

Ввиду того, что ген. Секретарем не может быть не член Пол. Бюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК.

Прошу дать отпуск для лечения месяца на два.

По истечении срока прошу считать меня распределенным либо в Туруханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу.

Все эти вопросы просил бы Пленум разрешить в моем отсутствии и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела дать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма.

Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма.

С ком. прив. И. Сталин».

Сталин юродствовал, предлагая отправить себя на места былых ссылок, Сталин издевался над коллегами по Политбюро, которые все еще терпели эти издевательства, видя в генсеке единственную и желаемую альтернативу Троцкому. И, разумеется, пленум отставки не принял.

Еще раз Сталин попросился в отставку 27 декабря 1926 года, в разгар борьбы с троцкистско-зиновьевской оппозицией, мотивируя свою просьбу тем, что «не в силах больше работать на этом посту», и нисколько не сомневаясь, что товарищи по партии эту просьбу отвергнут. А третий раз, для законченности сюжета, Сталин заявил о намерении уйти в отставку 19 декабря 1927 года, в официальный день своего рождения и вскоре после окончательной победы над Троцким. Во всех трех случаях это был не более чем риторический жест, поскольку Иосиф Виссарионович нисколько не сомневался, что ЦК единогласно (или почти единогласно) попросит его остаться.

Все время своего нахождения на высшем партийном посту Сталин неизменно клялся именем Ленина, освящал все свои действия авторитетом создателя партии и главного архитектора Октябрьской революции. Например, 21 января 1925 года, в первую годовщину со дня смерти Ленина, Сталин писал в письме в редакцию «Рабочей Газеты»: «Помните, любите, изучайте Ильича, нашего учителя, нашего вождя (от избытка патетики Иосиф Виссарионович невольно сбился на белый стих. – Б. С.). Стройте новую жизнь, новый быт, новую культуру, – по Ильичу. Боритесь и побеждайте врагов, внутренних и внешних, – по Ильичу. Никогда не отказывайтесь от малого в работе, ибо из малого строится великое, – в этом один из важных заветов Ильича».

Данный текст более всего напоминает народную сказку, адаптированную для детей. Простые слова, многократный, ритмический повтор слов и мыслей. Очень напоминает, замечу, гайдаровскую «Сказку о Мальчише-Кибальчише»: «Летят самолеты – салют мальчишу, плывут пароходы – салют мальчишу». Как и другие статьи и выступления Сталина, это письмо было рассчитано на полуграмотную массу, действовало на подсознание, должно было воодушевлять на трудовые подвиги и беспощадную борьбу с врагами, побуждать бездумно доверять живому вождю, воплощающему в жизнь заветы умершего вождя, превращенного теперь в нетленного бога.

Как сторонники, так и противники Сталина противопоставляли и до сих пор противопоставляют его Ленину. Одни, как Троцкий и те из «шестидесятников», кто пытался вернуться к «неискаженному ленинскому социализму», противопоставляли Ленина Сталину как положительного культурного героя – отрицательному. Другие, как, например, сторонники некоторых фашистских течений в русской эмиграции в 30—40-е годы и позднейшие националисты-сталинисты уже в СССР и в постсоветской России, противопоставляют Сталина Ленину уже в качестве положительного героя – истинного русского патриота, отказавшегося от ленинских «интернационалистских бредней» и «химер мировой революции» (последнее, впрочем, сталинисты в большей мере склонны приписывать Троцкому) и создавшего великую империю – мировую сверхдержаву. Порой сталинисты, особенно из числа национал-большевиков, смягчают это противопоставление, признавая определенные заслуги и за Лениным и делая также и его одним из своих культурных и политических героев, но все-таки – героем № 2, вслед за героем № 1 – Сталиным. Если же объективно сравнивать Ленина и Сталина, то можно сказать, что между ними не было сколько-нибудь принципиального различия. Оба делали упор на построение социализма прежде всего в одной стране. В этом было их принципиальное сходство. В борьбе и Ленин и Сталин беспощадно применяли террор, но первый использовал его только против «чужих», а второй – также и против своих оппонентов из числа большевиков. Принципиально отличался от них Троцкий, который мыслил себе победу коммунизма только в мировом масштабе. На самом деле даже теоретической возможности победы мировой революции, хотя бы в виде ее торжества не только в России, но еще также, например, в Германии и Италии, не было в принципе. Надежды на это были утопией. В более благополучных, чем Россия, странах лишь меньшинство населения желало радикального переустройства общества на коммунистических началах, и активность этого меньшинства в целом уравновешивалась теми слоями, которых отнюдь не вдохновлял пример Москвы. И невозможно было себе представить, чтобы сразу в нескольких странах в один и тот же момент сложились бы столь экстремальные внешние и внутренние условия, как в России в 1917 году. Но Троцкий, ошибаясь насчет мировой революции, безусловно оказался прав в том смысле, что торжество ленинско-сталинского социализма в России так и не привело к его победе во всемирном масштабе и вообще, по историческим меркам, оказалось довольно коротким – каких-нибудь 70 лет.

Сравнение Ленина и Сталина стало, повторю, общим местом. Сталина и Троцкого сравнивают реже и часто не в пользу Троцкого. Расхожим является мнение, будто Сталин просто заимствовал программу Троцкого. Но в действительности Троцкий никогда не предполагал насильственную коллективизацию по типу сталинской, и когда она случилась, категорически осудил ее методы, хотя и приветствовал результат. Он также не предполагал делать индустриализацию за счет полного ограбления крестьянства и говорил о необходимости уменьшить ножницы цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию. Троцкий после неудачи похода на Варшаву (противником которого он был, считая непосильным для Красной Армии) также придерживался мнения, что Красная Армия должна придерживаться стратегии истощения, а не сокрушения, и оборонительного, а не наступательного образа действий. Лев Давыдович видел мировую революцию как результат внутреннего взрыва, наподобие того, что произошел в России в 17-м, а не как результат интервенции Красной Армии. Сталин в этом плане был куда большим реалистом и понимал, что за пределы СССР коммунистические порядки можно принести только на красноармейских штыках.

Внук одного из «отцов» советской водородной бомбы Игоря Тамма Леонид Вернский вспоминал, как однажды они с дедом и с другим «отцом» водородной бомбы Андреем Сахаровым обсуждали, «что бы вышло, приди к власти не Сталин, а Троцкий. Дед полагал, что жертв было бы в 10 раз меньше, АДС – в 100, а я – в 1000… Дед сравнивал Троцкого с Берией, подчеркивая их рационализм и проницательность. Ему запомнилось, как Троцкому удавалось быстро схватить суть совершенно незнакомых ему вопросов. (Еще будучи наркомвоенмором, Троцкий посетил электроламповый завод, а Тамм давал ему необходимые пояснения.) Точно так же Берия во время «ядерных» совещаний мгновенно улавливал суть дела и задавал вполне разумные вопросы. Он совершенно игнорировал «неблагонадежность» тех, кто был нужен для дела… Он-то знал цену любому компромату…

Но дед Гора (так Вернский называл И.Е. Тамма. – Б. С.) вспоминал и о том, как «фанатик» Троцкий во время гражданской войны раскатывал в залитом электричеством бывшем царском салон-вагоне. Дед был настолько убежден (с 17-го года!) в преимуществах социалистического строя, что даже неоправданные жертвы пытался объяснить «детской болезнью»».

Насчет салона-вагона Троцкого стоит заметить, что Сталин тоже не в теплушке по фронтам гражданской войны разъезжал. Однако разница в этом отношении между Сталиным и Троцким действительно существовала. Лев Давыдович был неравнодушен к жизненным благам, будь хорошая одежда, гастрономические деликатесы или красивые женщины (у председателя Реввоенсовета было немало любовниц, и даже его убийство, осуществленное спецгруппой НКВД, сталинская пропаганда пыталась представить как результат разборок из-за женщин). Сталин тоже аскетом не был, в отличие от Гитлера, в пище себя не ограничивал, от спиртных напитков не отказывался, да и прекрасным полом, как мы убедились на примере его амурных похождений еще в дореволюционные годы, отнюдь не пренебрегал. Однако в целом Иосиф Виссарионович к роскоши был равнодушен, модно и красиво одеваться не стремился. Как влез в 43-м в маршальский мундир, так и проходил в нем одном 10 лет, до самой смерти. Для Сталина на первом месте была власть и только власть, власть сама по себе, а не для осуществления какой-нибудь великой, с его точки зрения, идеи или какого-либо государственного замысла. В этом было отличие Сталина от Гитлера, для которого власть была тоже абсолютной ценностью, но необходимой только для реализации одной идеи – превосходства германской расы во всемирном масштабе. Троцкому же скорее важна была даже не власть, а идея. В принципе он готов был бы смириться, что она у кого-нибудь другого, если этот кто-то осуществит идею мировой «пролетарской революции». Для Льва Давыдовича было важно быть идеологом, теоретиком, мыслителем, чей авторитет признавали бы за ум и выдающиеся, как он полагал, административные качества, а отнюдь не ловкость в политической борьбе. То, что власть была главным и единственным принципом Сталина, давало ему громадное преимущество во внутрипартийной борьбе, освобождало его от химеры идеологии и от каких-либо моральных оков. Троцкий был революционер, а не политик. Сталин был политик, а не революционер.

Еще в январе 1918 года, выступая на III Всероссийском съезде Советов, Сталин откровенно заявил: «Нам, представителям рабочих, нужно, чтобы народ был не только голосующим, но и правящим. Властвуют не те, кто выбирает и голосует, а те, кто правит». Если вспомнить другое высказывание Сталина, можно сказать, что властвует не тот, кто выбирает, а тот, кто считает голоса. Отмечу, что постсоветская действительность дает тому массу примеров.

А вот пример типичной для Сталина передержки. В декабре 1925 года, на XIV съезде партии, где был дан бой ленинградской «новой оппозиции» во главе с Зиновьевым, Сталин провозгласил: «Превратить нашу страну из аграрной в индустриальную, способную производить своими собственными силами необходимое оборудование, – вот в чем суть, основа нашей генеральной линии».

Позиция оппонентов Сталина в его «Краткой биографии» была расценена следующим образом: «Сталинскому плану социалистической индустриализации Зиновьев и Каменев пытались противопоставить свой «план», согласно которому СССР должен был остаться аграрной страной. Это был предательский план закабаления СССР и выдачи его со связанными ногами и руками империалистическим хищникам». На самом деле «новая оппозиция» отнюдь не была противником индустриализации и критиковала Сталина не по этому, а по другим пунктам – за слишком большие, по ее мнению, уступки, сделанные кулаку, в угоду Бухарину, за отказ от провоцирования мировой революции, за ликвидацию внутрипартийной демократии. Но это было одним из приемов, который Сталин нередко использовал в полемике: подменить один тезис другим, чтобы поставить противника в неудобное положение и заставить аудиторию забыть, из-за чего, собственно, идет спор.

По поводу данной ему в ленинском завещании не самой лестной характеристики Сталин заявил, выступая 23 октября 1927 года на объединенном пленуме ЦК и ЦКК, где троцкистско-зиновьевской оппозиции был нанесен последний удар: «Говорят, что в этом «завещании» Ленин предлагал съезду ввиду «грубости» Сталина обдумать вопрос о замене Сталина на посту генерального секретаря другим товарищем. Это совершенно верно. Да, я груб, товарищи, в отношении тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают партию. Я этого не скрывал и не скрываю. Возможно, что здесь требуется известная мягкость в отношении раскольников. Но этого у меня не получается. Я на первом же заседании пленума ЦК после XIII съезда просил пленум ЦК освободить меня от обязанностей генерального секретаря. Съезд сам обсуждал этот вопрос. Каждая делегация обсуждала этот вопрос, и все делегации единогласно, в том числе и Троцкий, Каменев, Зиновьев, обязали Сталина остаться на своем посту.

Что же я мог сделать? Сбежать с поста? Это не в моем характере, ни с каких постов я никогда не убегал и не имею права убегать, ибо это было бы дезертирством. Человек я, как уже раньше об этом говорил, подневольный, и, когда партия обязывает, я должен подчиниться.

Через год после этого я вновь подал заявление в пленум об освобождении, но меня вновь обязали остаться на посту.

Что же я мог еще сделать?

Что же касается опубликования «завещания», то съезд решил его не опубликовывать, так как оно было адресовано на имя съезда и не было предназначено для печати».

Троцкий пожинал плоды собственной беспринципности. В 1925 году, подчиняясь решению Политбюро, он в отклике на книгу американского журналиста Истмена фактически отрицал подлинность опубликованного там текста ленинского завещания и утверждал: «Всякие разговоры о скрытом или нарушенном «завещании» представляют собой злостный вымысел и целиком направлены против фактической воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии». Сталин со злорадством процитировал на пленуме эти слова своего главного оппонента. Тем более, что в бюллетене, предназначенном для руководящих партийных органов и изданном более чем десятитысячным тиражом, Иосиф Виссарионович ленинское завещание все-таки издал.

Внешнеполитическая программа Сталина в 20-е годы заключалась прежде всего в противостоянии с державами Антанты и ассоциировавшимися в его сознании с ними Соединенными Штатами Америки. Стратегической же задачей было вбить клин между Европой и Америкой, в частности отдалить США от решения германских дел. Именно неустойчивость положения в Германии создавала надежду на новую мировую войну. Но возможности влиять на европейские и мировые дела в то время у Сталина были весьма ограничены. Сокращенная после гражданской войны Красная Армия едва превышала по численности армии государств-лимитрофов, взятых вместе. Разумеется, опасаться совместного нападения этих государств на Советский Союз не было никаких оснований, хотя бы потому, что между ними существовали достаточно серьезные противоречия (взять хотя бы виленский спор между Литвой и Польшей). Что еще важнее, правительства лимитрофов совсем не хотели рисковать своей недавно обретенной государственностью или, в случае с Румынией, новыми территориями в столкновении с Советским Союзом. Но и сил у СССР для успешного нападения на пояс лимитрофов тогда еще не было. Как торговый партнер Советский Союз, ориентированный на автаркию и не имевший в своем распоряжении конкурентоспособных на мировом рынке товаров, большого интереса не представлял. Автаркия, а также бедность населения препятствовали также широкомасштабному импорту в СССР из Западной Европы потребительских товаров. Оставалось только с помощью местной компартии вносить свой вклад в поддержание политической нестабильности в Германии (благо такая нестабильность успешно сохранялась и без советского вмешательства) и делать упор на милитаризацию экономики (для широких масс она называлась модным словом «индустриализация»), результаты которой должны были дать Сталину возможность проводить политику с позиции силы.

В декабре 1925 года, выступая на XIV съезде партии, Сталин заявил: «В данный момент Америка не желает войны в Европе. Они как бы говорят Европе: я тебе ссудила миллиарды, ты не рыпайся, если хочешь и впредь получать денежки, если не хочешь, чтобы твоя валюта вверх тормашками полетела, сиди и работай, зарабатывай денежки и выплачивай проценты по долгам (сам Иосиф Виссарионович по долгам платить не любил и продолжил ленинскую традицию отказа от уплаты по обязательствам царского и Временного правительства тем, что отказался рассчитываться с Англией и США за ленд-лиз: «Мы не лохи, чтобы платить!» – Б. С.)…

Со времени победы пролетарской революции в нашей стране из мировой системы капитализма выпала целая громадная страна с громадными рынками сбыта, с громадными источниками сырья, и это, конечно, не могло не повлиять на хозяйственное положение Европы. Потерять одну шестую часть мира, потерять рынки и источники сырья нашей страны это значит для капиталистической Европы сократить свое производство, поколебать его коренным образом. И вот для того, чтобы положить конец этой отчужденности европейского капитала от нашей страны, от наших рынков и источников сырья, оказалось необходимым пойти на некую полосу «мирного сожительства» с нами, чтобы пробраться к нашим рынкам и к источникам сырья, – иначе нет, оказывается, возможности достичь какой-нибудь хозяйственной устойчивости в Европе…»

Здесь Сталин, не знаю, искренне или лукаво, в пропагандистских целях, преувеличивал степень зависимости мировой экономики от России. Не то чтобы российские зерно или нефть совсем уж ничего не значили на мировом рынке. Но, в конце концов, зерно можно было покупать еще и в США, Канаде, Австралии или Аргентине. Да и на бакинской нефти свет клином не сошелся. Ее можно было закупать в той же Румынии, Иране, Индонезии, Венесуэле… Российский уголь вообще никогда не играл существенной экспортной роли. Что же касается России как рынка, то тот же текстиль или посуда с гораздо большим успехом могли найти спрос и у более состоятельного европейского потребителя.

Сталин был прав, что европейскую, да и мировую экономику еще до великой депрессии 1929–1933 годов серьезно лихорадило. Но причиной этого было вовсе не «выпадение России из системы мирового капиталистического хозяйства», как утверждал Сталин, а положение Германии, изнемогавшей под гнетом репарационных выплат и не способной в прежнем объеме поставлять промышленную продукцию своим соседям. Еще важнее было то, что Германия практически выпала из мировой финансовой системы, что делало последнюю заведомо нестабильной.

На XIV съезде Сталин предложил программу сотрудничества с капиталистическими странами – с тем, чтобы потом их вернее закопать: «Мы не можем отменить известного закона нашей страны, изданного в 1918 году, – об аннулировании царских долгов. Мы остаемся на основе этого закона. Мы не можем аннулировать тех декретов, которые были провозглашены и которые узаконили у нас экспроприацию экспроприаторов. На базе этих законов мы стоим и будем стоять в будущем. Но мы не прочь некоторые исключения, в плане в порядке практических переговоров, сделать и для Англии и для Франции по части бывших царских долгов, с тем чтобы малую толику выплатить и кое-что получить за это. Мы не прочь бывших частных собственников удовлетворить предоставлением им концессий, но опять-таки с тем, чтобы условия концессий были не кабальными…

Мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую систему капиталистического развития как ее подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мирового капитализма, а как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся, главным образом, на внутренний рынок, опирающаяся на смычку нашей индустрии с крестьянским хозяйством нашей страны.

Есть две генеральные линии: одна исходит из того, что наша страна должна остаться еще долго страной аграрной, должна вывозить сельскохозяйственные продукты и привозить оборудование, что на этом надо стоять и по этому пути развиваться и впредь. Эта линия требует, по сути дела, свертывания нашей индустрии… Эта линия ведет к тому, что наша страна никогда, или почти никогда, не могла бы по-настоящему индустриализироваться, наша страна из экономически самостоятельной единицы, опирающейся на внутренний рынок, должна была бы объективно превратиться в придаток общей капиталистической системы. Эта линия означает отход от задач нашего строительства.

Это не наша линия.

Есть другая генеральная линия, исходящая из того, что мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну страной экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке, страной, которая послужит очагом для притягивания к себе всех других стран, понемногу отпадающих от капитализма и вливающихся в русло социалистического хозяйства. Эта линия требует максимального развертывания нашей промышленности, однако в меру и в соответствии с теми ресурсами, которые у нас есть. Она решительно отрицает политику превращения нашей страны в придаток мировой системы капитализма. Это есть наша линия строительства, которой держится партия и которой будет она держаться и впредь. Эта линия обязательна, пока есть капиталистическое окружение».

И еще Сталин коснулся государственной винной монополии: «Кстати, два слова об одном из источников резерва – о водке. Есть люди, которые думают, что можно строить социализм в белых перчатках. Это – грубейшая ошибка, товарищи. Ежели у нас нет займов, ежели мы бедны капиталами и если, кроме того, мы не можем пойти в кабалу к западноевропейским капиталистам, не можем принять тех кабальных условий, которые они нам предлагали и которые мы отвергли, – то останется одно: искать источники в других областях. Это все-таки лучше, чем закабаление».

Автаркия – вот какой экономический курс взял Сталин окончательно и бесповоротно. А автаркическую экономику, т. е. экономику, абсолютно не зависящую от импорта и ориентированную исключительно на внутренние ресурсы, создают те государства, которые готовятся к войне. Но для создания военной промышленности было необходимо современное оборудование, которое в СССР не производилось. Для его закупок требовалось продавать продукцию сельского хозяйства, а чтобы сподручнее было изымать ее у крестьян в пользу государства, Сталин провел коллективизацию и загнал крестьян в колхозы, где они не имели уже никаких прав на продукты своего труда. Вот когда Красная Армия получит с избытком вооружения и боевой техники, тогда можно будет начать с ее помощью «притягивать» к СССР другие страны и помещать их «в русло социалистического хозяйства».

Сталин, как и Ленин, любил представлять СССР центром мирового развития, к которому будто бы постоянно обращены взоры как друзей, так и врагов. Но на самом деле в 20-е годы внутреннее положение Советского Союза и происходившая там борьба за власть не слишком волновало великие державы Запада, занятые преодолением последствий Первой мировой войны. А в той мере, в какой западных политиков все же волновало соперничество Сталина и Троцкого, первый казался меньшим из двух зол. С Троцким прочно ассоциировалась идея мировой революции, именно он был вождем Красной Армии, когда она пыталась ворваться в Польшу. Сталин казался более вменяемым политиком, с которым можно иметь дело, можно так или иначе договориться. И Кобе такая позиция была, безусловно, на руку.

На объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 года, где троцкистско-зиновьевской оппозиции был нанесен решающий удар и ее лидеры были выведены из руководства партии, Сталин говорил о себе уже в третьем лице: «Вы слышали здесь, как старательно ругают оппозиционеры Сталина, не жалея сил. Это меня не удивляет, товарищи. Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина, этот факт объясняется тем, что Сталин знает лучше, может быть, чем некоторые наши товарищи, все плутни оппозиции, надуть его, пожалуй, не так-то легко, и вот они направляют удар прежде всего против Сталина. Что ж, пусть ругаются на здоровье (расстрелять мы их всегда успеем. – Б. С.).

Да что Сталин, Сталин человек маленький. Возьмите Ленина. Кому не известно, что оппозиция во главе с Троцким, во время Августовского блока, вела еще более хулиганскую травлю против Ленина. Послушайте, например, Троцкого:

«Каким-то бессмысленным наваждением кажется дрянная склока, которую систематически разжигает сих дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении» (см. Письмо Троцкого Чхеидзе в апреле 1913 г.).

Язычок-то, язычок какой, обратите внимание, товарищи. Это пишет Троцкий. И пишет он о Ленине.

Можно ли удивляться тому, что Троцкий, так бесцеремонно третирующий великого Ленина, сапога которого он не стоит, ругает теперь почем зря одного из многих учеников Ленина – тов. Сталина.

Более того, я считаю для себя делом чести, что оппозиция направляет всю свою ненависть против Сталина. Оно так и должно быть. Я думаю, что было бы странно и обидно, если бы оппозиция, пытаясь разрушить партию, хвалила Сталина, защищающего основы ленинской партийности».

Миф великого Ленина, который начал создаваться еще при жизни основоположника большевистской партии, в полной мере использовался Сталиным для возвеличивания собственной персоны. Он неоднократно скромно именовал себя одним из многих учеников великого Ленина. Однако только Иосиф Виссарионович на съездах и пленумах позволял говорить сам о себе в третьем лице. Уже одно это давало понять партийцам, кто есть самый верный и самый главный ленинский ученик. И, в полном соответствии с законами построения мифа, главный злодей Троцкий должен был стремиться извести главного культурного героя Сталина, но неизменно терпел неудачу. Здесь миф отнюдь не расходился с жизнью. Троцкий действительно избрал главной мишенью своей критики Сталина, но совсем не преуспел в борьбе с ним.

Кстати, Троцкий, как и Сталин, неоднократно подчеркивал, что является учеником Ленина, а своих сторонников называл «подлинными марксистами-ленинцами». В статье, посвященной памяти Ленина, он, в частности, писал: «Наши сердца поражены сейчас такой безмерной скорбью, что мы все, великой милостью истории, родились современниками Ленина, работали рядом с ним, учились у него… Как пойдем вперед? – С фонарем ленинизма в руках…»

Троцкому припомнили и его небольшевизм, и острую полемику с Лениным. О последних же ленинских записках, где Ленин во многом солидаризировался с Троцким и остро критиковал Сталина, Иосиф Виссарионович предпочитал не вспоминать. А послушное воле генсека большинство делегатов, естественно, вспоминало только об ошибках Троцкого, Зиновьева и Каменева и их действительных и мнимых разногласиях с Лениным.

В борьбе с троцкистско-зиновьевским блоком задачу Сталина сильно облегчало то обстоятельство, что еще вчера Троцкий, с одной стороны, и Зиновьев и Каменев – с другой, были врагами и объединились, по сути, только по тактическим соображениям – чтобы попытаться сместить Сталина с поста генсека и не допустить установления его диктатуры в партии и в стране. Поэтому Сталину не надо было грешить против истины, подводя на XV партсъезде в декабре 1927 года итоги борьбы с оппозицией: «Известно, что в конце 1924 года Троцкий издал брошюру под названием «Уроки Октября». Известно, что в этой брошюре Троцкий квалифицировал Каменева и Зиновьева как правое, полуменьшевистское крыло нашей партии. Известно, что брошюра Троцкого послужила причиной целой дискуссии в нашей партии. И что же? Прошло всего около года – и Троцкий отказался от своих взглядов, провозгласив, что Зиновьев и Каменев представляют не правое крыло нашей партии, а ее левое, революционное крыло.

Еще пример, уже из области истории зиновьевской группы. Известно, что Зиновьев и Каменев написали целый ворох брошюр против троцкизма. Известно, что еще в 1925 году Зиновьев и Каменев объявили, вместе со всей партией, о несовместимости троцкизма с ленинизмом. Известно, что Зиновьев и Каменев, вместе со всей партией, проводили резолюции как на съездах нашей партии, так и на V конгрессе Коминтерна, о мелкобуржуазном уклоне троцкизма. И что же? Не прошло и года после того, как они отреклись от своих взглядов, отказались от них и провозгласили, что группа Троцкого является подлинно ленинской и революционной группой в составе нашей партии. (Голос: «Взаимная амнистия!») … Не ясно ли из этого, что никому еще в нашей партии не удавалось так легко и свободно отрекаться от своих принципов, как Троцкому, Зиновьеву и Каменеву? (Смех.)».

И тогда же, на XV съезде, Сталин уже наметил программу коллективизации, заявив о необходимости перехода «мелких и распыленных крестьянских хозяйств на крупные и объединенные хозяйства на основе общественной обработки земли… на базе новой, высшей техники». В тот момент Бухарин еще был союзником Сталина, и тот, чтобы успокоить друга и соратника, подчеркнул, что коллективизация должна иметь сугубо добровольный характер: «Выход в том, чтобы мелкие и мельчайшие крестьянские хозяйства постепенно, но неуклонно, не в порядке нажима, а в порядке показа и убеждения, объединять в крупные хозяйства на основе общественной, товарищеской, колхозной обработки земли, с применением сельскохозяйственных машин и тракторов, с применением научных приемов интенсификации земледелия. Другого выхода нет». И Бухарин поверил. А всего через год другой выход нашелся. К тому времени выяснилось, что «в порядке показа» крестьян завлечь в колхозы невозможно, что большинство из них не желает отдавать в безраздельную собственность государству плоды своего труда в обмен на жалкие подачки в виде трудодней и право обрабатывать себе на пропитание крошечные приусадебные участки. «Научные приемы интенсификации земледелия» не вышли за пределы опытных участков. Тракторов, правда, уже к концу 30-х годов появилось много, но только потому, что тракторные заводы вообще-то предназначались для выпуска танков. Оттого трактора получались громоздкие, тяжелые и не очень приспособленные для работы на земле.

Не знаю, действительно ли Сталин в 1927 году верил, что крестьян можно добром побудить вступать в колхозы. Думаю, вряд ли он так считал. Ведь на памяти был совсем недавний опыт продразверстки, когда крестьяне не проявляли никакой готовности даром отдавать хлеб, а оказывали продотрядам вооруженное сопротивление и поднимали восстания. Дать же им что-то существенное взамен за сданный хлеб государство не могло ни в 1918 году, ни в конце 20-х годов. Ведь тогда даже костюмы, платья и сапоги выдавались только по ордерам. Развивать же в ходе первых пятилеток планировалось только тяжелую промышленность, которая никак не могла уменьшить потребительский голод в стране. К 1927 году валовой сбор зерна был уже почти на уровне довоенного 1913 года, а вот товарная часть урожая составляла лишь 37 процентов от уровня царских времен. Крестьяне побогаче, кулаки и середняки, не торопились продавать урожай, поскольку на вырученные деньги мало что можно было купить. Так что Сталин и в 1927 году наверняка понимал, что крестьян придется загонять в колхозы «в порядке нажима». А Бухарин еще питал иллюзии о возможности «мирного врастания» крестьянина в социализм.

Комментируя параллельные официальным демонстрации, устроенные троцкистско-зиновьевской оппозицией в Москве и Ленинграде 7 ноября 1927 года, и другие акции своих противников, Сталин заявил: «Необходимость со всей ясностью поставить вопрос о троцкистской подпольной организации диктуется всей ее деятельностью последнего времени, которая заставляет партию и Советскую власть относиться к троцкистам принципиально иначе, чем относилась к ним партия до XV съезда.

7 ноября 1927 года открытое выступление троцкистов на улице было тем переломным моментом, когда троцкистская организация показала, что она порывает не только с партийностью, но и с советским режимом.

Этому выступлению предшествовал целый ряд антипартийных и антисоветских действий: насильственный захват государственного помещения для собрания (МВТУ), организация подпольных типографий и т. п. …

Год, прошедший со времени XV съезда, показал правильность решения XV съезда, исключившего активных деятелей троцкистов из партии. В течение 1928 года троцкисты завершили свое превращение из подпольной антипартийной группы в подпольную антисоветскую организацию. В этом то новое, что заставило в течение 1928 года органы Советской власти принимать репрессивные мероприятия по отношению к деятелям этой подпольной антисоветской организации.

Не могут органы власти пролетарской диктатуры допускать, чтобы в стране диктатуры пролетариата существовала подпольная организация, хотя бы и ничтожная по числу своих членов, но имеющая все же свои типографии, свои комитеты, пытающаяся организовать антисоветские стачки, скатывающаяся к подготовке своих сторонников к гражданской войне против органов пролетарской диктатуры. Но именно до этого докатились троцкисты, бывшие некогда фракцией внутри партии и ставшие теперь подпольной антисоветской организацией.

Понятно, что все, что есть в стране антисоветского, меньшевистского, все это выражает сочувствие троцкистам и группируется теперь вокруг троцкистов».

А еще раньше, в докладе на XV Всесоюзной партконференции 1 ноября 1926 года Сталин заявил, обращаясь к троцкистам: «Партия не может больше терпеть и не будет терпеть, чтобы вы каждый раз, когда вы остаетесь в меньшинстве, выходили на улицу, объявляли кризис в партии и трепали партию… Партия не может и не будет терпеть того, чтобы вы, шельмуя партийный руководящий аппарат и ломая режим в партии, ломая железную дисциплину, объединяли и оформляли все и всякие осужденные партией течения в новую партию, под флагом свободы фракций… Мы знаем, что у нас имеются большие трудности на путях строительства социализма. Мы видим эти трудности и имеем возможность преодолевать их. Мы приветствовали бы всякую помощь со стороны оппозиции в преодолении этих трудностей. Но партия не может и не будет терпеть того, чтобы вы делали попытки использовать эти трудности для ухудшения нашего положения, для нападения на партию, для атак против партии… Партия не может и не будет терпеть того, чтобы оппозиционеры продолжали и впредь сеять идейную сумятицу в партии, преувеличивать наши трудности, культивировать пораженческие настроения, проповедовать идею невозможности построения социализма в нашей стране и подрывать тем самым основы ленинизма. Партия не может и не будет терпеть этого».

Фактически Троцкий и его сторонники не могли быть терпимы в тоталитарной системе, поскольку угрожали создать конкурирующую со сталинской вторую политическую партию, подвергали сомнению декларируемые Сталиным догматы, критиковали, и отнюдь нелицеприятно, его действия. А Сталину нужна была только одна, истинно верная линия, которая не должна была вызывать сомнения ни у рабочих, ни у крестьян. Интеллигенция пусть сомневается, лишь бы помалкивала. И столь же опасны были призывы повысить зарплату рабочим в тот момент, когда для создания тяжелой промышленности, предназначенной для войны, требовалось потуже затянуть пояса. Подготовку к войне можно было осуществлять в советских условиях только в отсутствие всякой оппозиции. Троцкий, Зиновьев, Каменев, а потом Бухарин, Рыков, Томский были обречены. Ради идеологической монолитности общества их требовалось уничтожить, сначала морально, а потом физически.

Кстати, на той же XV партконференции Троцкий как будто начал допускать возможность, что капитализм, быть может, еще совсем не загнивает, и тогда не только мировая пролетарская революция невозможна в сколько-нибудь обозримом будущем, но и Октябрьская революция в России теряет смысл. Лев Давыдович гнал от себя эту мысль, бежал от нее, как черт от ладана, но все же рискнул высказать товарищам по партии, пребывать в которой ему осталось всего лишь год, крамольное предположение: «А что же будет, если и в тридцать лет не будет мировой революции? Думаете ли вы, что капитализм может обеспечить себе новую полосу подъема, расширенное воспроизведение того процесса, который был до империалистической войны? Если считать, что это возможно (а я полагаю, что на это шансов у капитализма нет), если теоретически это допустить, то это означало бы, что капитализм в европейском и мировом масштабе своей миссии не исчерпал, что это не империалистический загнивающий капитализм, а развивающийся капитализм, ведущий хозяйство и культуру вперед, – но это означало бы, что мы пришли слишком рано».

Сталина подобные «тонкие материи» не волновали. Ему была важна власть, а не идея. Кобе важно было получить в свои руки власть в одной стране, а потом употребить ее и для достижения господства в соседних государствах, а дальше – как бог даст. Если при этом местный пролетариат восстанет, Красной Армии – очень хорошо. Но в идеале Красную Армию надо сделать настолько мощной, чтобы она не зависела от симпатий и антипатий иностранных трудящихся, а сам Сталин – от позиций местных компартий. Для того же, чтобы Красная Армия была сильной, нужна индустриализация, что и требовалось доказать.

В борьбе с троцкистами Сталин, пусть и не открыто, использовал, в форме своеобразной «серой» пропаганды, еврейское происхождение лидеров оппозиции, играя на антисемитских настроениях значительной части народа. Замечу, что в борьбе с руководством правых этот тезис был бесполезен, поскольку верхушка этой группировки состояла из этнических русских. А вот по отношению к молодым марксистам – теоретикам и журналистам из так называемой «школы Бухарина» этот прием также использовался, но в достаточно прикрытом виде.

В феврале 1937 года в статье «Термидор и антисемитизм» Троцкий утверждал: «Во время последнего московского процесса («параллельного троцкистского центра» в январе 1937 года. – Б. С.) я отметил в одном из своих заявлений, что в борьбе с оппозицией Сталин эксплуатирует антисемитские настроения в стране…

Евреи – типично городское население. На Украине, в Белоруссии, даже в Великороссии они составляют значительный процент городского населения. Советский режим нуждается в таком количестве чиновников, как никакой другой режим в мире. Чиновники вербуются из более культурного городского населения. Естественно, если евреи занимают в среде бюрократии, особенно в ее нижних и средних слоях, непропорционально большое место… Ненависть крестьян и рабочих к бюрократии есть основной факт советской жизни (поэтому в Великую Отечественную войну население, особенно на недавно присоединенных территориях, нередко с энтузиазмом выдавало немцам партийных функционеров. – Б. С.). Деспотический режим, преследование всякой критики, удушение живой мысли, наконец, судебные подлоги представляют собой лишь отражение этого основного факта. Даже априорно невозможно допустить, чтобы ненависть к бюрократии не принимала антисемитской окраски, по крайней мере там, где чиновники-евреи составляют значительный процент населения.

В 1923 году я на партийной конференции большевистской партии Украины выставил требование: чиновник должен уметь говорить и писать на языке окружающего населения. Сколько по этому поводу было иронических замечаний, исходивших в значительной мере от еврейской интеллигенции, которая говорила и писала по-русски и не хотела учиться украинскому языку! Надо признать, что в этом отношении положение значительно изменилось к лучшему. Но мало изменился национальный состав бюрократии и, что неизмеримо важнее, антагонизм между населением и бюрократией чудовищно возрос за последние 10–12 лет. О наличии антисемитизма, причем не только старого, но и нового, «советского», свидетельствуют решительно все серьезные и честные наблюдатели, особенно те, которым приходилось длительное время жить среди трудящихся масс.

Советский чиновник чувствует себя морально в осажденном лагере. Он стремится всеми силами выскочить из своей изолированности. Политика Сталина по крайней мере на 50 % продиктована этим стремлением. Сюда относятся: лжесоциалистическая демагогия («социализм уже осуществлен», «Сталин даст, дает, дал народу счастливую жизнь» и пр. и пр.); 2) политические и экономические меры, которые вокруг бюрократии должны создать широкий слой новой аристократии (непропорционально высокий заработок стахановцев, чины, ордена, новая «знать» и пр.) и 3) подлаживание к националистическим чувствам и предрассудкам отсталых слоев населения…

Мои сыновья со дня рождения носят фамилию своей матери (Седова). Никогда никакой другой фамилии у них не было – ни в школе, ни в университете, ни в дальнейшей деятельности. Что касается меня, то я в течение 34 лет ношу фамилию Троцкий. За советский период никто и никогда не называл меня фамилией Бронштейн (строго говоря, называли. Например, Маяковский в поэме 1927 года «Хорошо» вложил в уста контрреволюционно настроенного штабс-капитана Попова (прототипом которого послужил вполне реальный мемуарист и писатель штабс-капитан 13-го Лейб-Гренадерского Эриванского полка Константин Сергеевич Попов) следующую тираду: «Офицерам – Суворова, Голенищева-Кутузова благодаря политикам ловким быть под началом Бронштейна бескартузого, какого-то бесштанного Левки?!» – Б. С.), как Сталина никто не называл Джугашвили. Чтоб не заставлять сыновей менять фамилию, я для «гражданских» надобностей принял фамилию жены (что по советским законам вполне допускается). После того, однако, как мой сын Сергей Седов был привлечен по совершенно невероятному обвинению в подготовке истребления рабочих, ГПУ сообщило советской и иностранной печати, что «настоящая»(!) фамилия моего сына не Седов, а Бронштейн. Если б эти фальшивомонетчики хотели подчеркнуть связь обвиняемого со мной, они назвали бы фамилию Троцкого, ибо политически фамилия Бронштейн никому ничего не говорит. Но им нужно было другое, именно: подчеркнуть мое еврейское происхождение и полуеврейское происхождение моего сына. Я остановился на этом эпизоде только потому, что он имеет животрепещущий и отнюдь не исключительный характер. Вся борьба против оппозиции полна таких эпизодов.

Между 1923 и 1926 годом, когда Сталин входил еще в «тройку» с Зиновьевым и Каменевым, игра на струнах антисемитизма носила очень осторожный и замаскированный характер. Особо вышколенные агитаторы (Сталин уже тогда вел подспудную борьбу против своих союзников) говорили, что последователями Троцкого являются мелкие буржуа из «местечек», не определяя национальности. На самом деле это было неверно (действительно, трудно было вообразить себе не только евреев-нэпманов, но и мелких торговцев и ремесленников, которые были бы в большом восторге от Троцкого, с именем которого связывались террор и насилие в отношении «буржуазии». – Б. С.). Процент еврейской интеллигенции в оппозиции был, во всяком случае, не выше, чем в партии и в бюрократии. Достаточно назвать штаб оппозиции 23—25-х годов: И.Н. Смирнов, Серебряков, Раковский, Пятаков, Преображенский, Крестинский, Муралов, Белобородов, Мрачковский, В. Яковлева, Сапронов, В.М. Смирнов, Ищенко – сплошь коренные русские люди (строго говоря, из приведенного списка Раковский (Станчев) был болгарином, Мрачковский, скорее всего, имел если не еврейские, то польские корни, а Ищенко, скорее всего, был украинцем. Однако в целом преобладание в этом списке троцкистов этнических русских несомненно. – Б. С.). Радек в тот период был только полусочувствующим. Но, как и в судебных процессах взяточников и других негодяев, так и при исключении оппозиционеров из партии бюрократия охотно выдвигала случайные и второстепенные еврейские имена на первый план. Об этом совершенно открыто говорилось в партии, и в этом обстоятельстве оппозиция уже в 1925 году видела безошибочный симптом загнивания правящего слоя.

После перехода Зиновьева и Каменева в оппозицию положение резко изменилось к худшему. Теперь открылась полная возможность говорить рабочим, что во главе оппозиции стоят «три недовольных еврейских интеллигента». По директиве Сталина Угланов в Москве и Киров в Ленинграде проводили эту линию систематически и почти совершенно открыто. Чтоб легче демонстрировать перед рабочими различие между «старым» курсом и «новым», евреи, хотя бы и беззаветно преданные генеральной линии, снимались с ответственных партийных и советских постов. Не только в деревне, но даже на московских заводах травля оппозиции уже в 1926 году принимала нередко совершенно явный антисемитский характер. Многие агитаторы прямо говорили: «Бунтуют жиды». У меня были сотни писем, клеймившие антисемитские приемы в борьбе с оппозицией.

На одном из заседаний Политбюро я написал Бухарину записку: «Вы не можете не знать, что даже в Москве в борьбе против оппозиции применяются методы черносотенной демагогии (антисемитизма и пр.)». Бухарин уклончиво ответил мне на той же бумажке: «Отдельные случаи, конечно, возможны». Я снова написал ему: «Я имею в виду не отдельные случаи, а систематическую агитацию партийных секретарей на больших московских предприятиях. Согласны ли вы отправиться со мной для расследования, например, на фабрику «Скороход» (я знаю ряд других предприятий)». Бухарин ответил: «Что ж, можно отправиться…» Тщетно, однако, я пробовал заставить его выполнить обещание: Сталин строго-настрого запретил ему это.

В месяцы подготовки исключения оппозиции из партии, арестов и ссылок (вторая половина 1927 года) антисемитская агитация приобрела совершенно разнузданный характер. Лозунг «бей оппозицию» окрашивался нередко старым лозунгом: «Бей жидов, спасай Россию». Дело зашло так далеко, что Сталин оказался вынужден выступить с печатным заявлением, которое гласило: «Мы боремся против Троцкого, Зиновьева, Каменева не потому, что они евреи, а потому, что они оппозиционеры» и пр. Для всякого политически мыслящего человека было совершенно ясно, что это сознательно двусмысленное заявление, направленное против «эксцессов» антисемитизма, в то же время совершенно преднамеренно питало его. «Не забывайте, что вожди оппозиции – евреи», таков был смысл заявления Сталина, напечатанного во всех советских газетах. Когда оппозиция в ответ на репрессии перешла к более открытой и решительной борьбе, Сталин в виде многозначительной «шутки» сказал Пятакову и Преображенскому: «Вы теперь против ЦК прямо с топорами выходите, тут видать вашу «православную» работу; Троцкий действует потихоньку, а не с топором». Пятаков и Преображенский рассказали мне об этом разговоре с горячим возмущением. Попытки противопоставить мне «православное» ядро оппозиции делались Сталиным десятки раз».

Оппозиционеры, будучи интернационалистами и сторонниками мировой революции, никогда не опускались в антисталинской пропаганде до тезиса, например, о «кавказском засилье» в Политбюро. Хотя повод для подобной спекуляции на чувствах славянского большинства был – в сталинской группировке в Политбюро, кроме Сталина, были еще Орджоникидзе и Микоян, а позднее, в 1939 году, кандидатом в члены Политбюро Берия, которому и довелось организовать убийство Троцкого.

В дальнейшем, в 30-е годы, слово «троцкист» стало синонимом слова «враг». Самыми страшными политическими статьями стали «контрреволюционно-троцкистская» и «троцкистско-террористическая» деятельность. Сторонников Троцкого обвиняли в шпионаже в пользу всех «империалистических держав», в том числе и нацистской Германии, объявляли их «пятой колонной» Германии и Японии в СССР, обвиняли в террористических намерениях против Сталина и других партийных и государственных руководителей. Троцкистами называли не только действительных сторонников Троцкого, но и всех, к кому НКВД намеревался применить особо жестокие политические репрессии. Троцкистами называли и сторонников Бухарина, и деятелей прежней «рабочей оппозиции», и «децистов», и любых других участников партийных оппозиций. Да и вообще всех, кто особо не нравился органам, даже если в оппозициях и даже в партии несчастный никогда не состоял. Считалось, что все троцкисты – изменники и предатели, которые спят и видят, как бы помочь иностранным интервентам поработить Советскую страну.

Действительность Великой Отечественной войны, разумеется, все эти пропагандистские построения начисто опровергла. Из настоящих троцкистов никто не встал и не мог встать в ряды вермахта, не стал пособником Гитлера. Да иного и нельзя было ожидать. И не только потому, что среди сторонников Троцкого было значительное число (но отнюдь не большинство) евреев, которым расовая доктрина Третьего рейха не оставляла места на земле. Главным было то, что троцкисты были искренними приверженцами идеи мировой пролетарской революции и ни с какими империалистами, а тем более фашистами (нацистами) сотрудничать никогда не собирались, даже если бы ценой такого сотрудничества можно было надеяться свергнуть горячо ненавидимого ими Сталина. Видный деятель троцкистского подполья на Украине в начале 30-х годов журналист Эммануил Казакевич, ставший впоследствии известным писателем, войну начал в ополчении, а закончил ее в Германии помощником начальника разведки армии. Видный троцкист поэт Иосиф Уткин в 1944 году погиб на фронте. Многие другие троцкисты вступили в ополчение рядовыми (офицерами их не брали из-за неблагонадежности, несмотря на то, что многие имели опыт командования в гражданскую войну), и уцелевшие порой сделали довольно успешную карьеру. Кадры же коллаборационистов рекрутировались совсем из других людей. Прежде всего, это были сторонники национальных партий, выступавших за независимость соответствующих территорий, особенно на Северном Кавказе, а также донские и кубанские казаки, жители недавно присоединенных Прибалтики и Западной Украины и Западной Белоруссии, а также некоторые ветераны Белого движения, ориентировавшиеся на ту (меньшую) часть белой эмиграции, которая сотрудничала с Гитлером. Наиболее крупное русское коллаборационистское движение – Русскую освободительную армию возглавил кадровый генерал Красной Армии А.А. Власов, всю свою карьеру сделавший при Сталине и ни в каких партийных оппозициях никогда не состоявший. Среди других руководителей РОА были как люди, подвергшиеся репрессиям (Малышкин, Мальцев), или выходцы из дворян (Трухин), но и вполне правоверный сталинский партийный функционер Жиленков. Сложнее обстоит дело с одним из идеологов власовского движения М. Зыковым, чья подлинная биография до сих пор не написана (он бесследно исчез в Берлине в 1944 году). Однако, судя по имеющимся отрывочным сведениям, он был сторонником не Троцкого, а Бухарина, хотя, возможно, и не подвергся за это репрессиям и, во всяком случае, избежал ГУЛАГа.

Руководителей же другого крупного коллаборационистского формирования – Русской освободительной народной армии (РОНА) – инженеров Воскобойника и Каминского, НКВД причислял к сторонникам мифической Трудовой крестьянской партии. Изучение же документов РОНА заставляет думать, что взгляды ее создателей были близки эсеровским, например лозунг «Все для народа, все через народ».

Террористических намерений, которые им приписывал Сталин, троцкисты в действительности не имели, и уж тем более они не были агентами иностранных государств. Деятельность троцкистского подполья ограничивалась агитацией – распространяли печатавшийся за границей «Бюллетень оппозиции» или сами изготовляли листовки. Особой угрозы Сталину от этой деятельности, надо признать, никогда не было. Тиражи троцкистских листовок были мизерными, их авторы чаще всего рано или поздно попадали в руки ОГПУ – НКВД, и большого влияния на общество троцкистская пропаганда иметь никак не могла.

В отличие от троцкистов, которые действительно боролись против Сталина, в том числе и в подполье, те, кого Сталин отнес к «правому уклону», борьбы против него не вели. Бухарин, Рыков, Томский и другие вместе со Сталиным громили Троцкого и Зиновьева. Когда же между ними и Сталиным обнаружились принципиальные разногласия по вопросу о методах и темпах коллективизации сельского хозяйства, то «правые», в отличие от троцкистов, не пытались сместить Сталина с поста генсека, а лишь старались убедить его в правильности своего курса. Лишь когда стало ясно, что это – пустая затея, Бухарин и Рыков в июле 1928 года попытались вступить в союз с опальными Сокольниковым и Каменевым, но не представляя ни способов, каким может быть осуществлен подобный блок, ни методов, какими надо бороться со Сталиным. Этим они лишь приблизили свой трагический конец. Тем более, что троцкисты, когда в начале 1929 года стало ясно, что песенка Бухарина спета, обнародовали факт встречи и содержание переговоров Каменева и Бухарина в специальной листовке. После этого доверие Сталина к Бухарину было подорвано окончательно и бесповоротно.

Сталин, выступая на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 года, утверждал: «Рыков говорил здесь в своей речи, что генеральная линия у нас одна, и если у нас имеются некоторые «незначительные» разногласия, то это потому, что существуют оттенки в понимании генеральной линии.

Верно ли это? К сожалению, неверно. И не только неверно, но прямо противоположно истине. В самом деле, если линия у нас одна и существуют между нами лишь оттенки, то почему Бухарин бегал ко вчерашним троцкистам, во главе с Каменевым, пытаясь устроить с ними фракционный блок против ЦК и его Политбюро? Разве это не факт, что Бухарин говорил там о «гибельности» линии ЦК, о принципиальных разногласиях Бухарина, Томского и Рыкова с ЦК партии, о необходимости коренного изменения состава Политбюро? Если линия одна, почему Бухарин конспирировал со вчерашними троцкистами против ЦК и почему его поддерживали в этом деле Рыков и Томский? Если генеральная линия одна, то как можно допустить, чтобы одна часть Политбюро, придерживающаяся одной общей генеральной линии, строила подкопы против другой части Политбюро, придерживающейся той же самой генеральной линии?

Разве можно допускать такую политику перелетов при наличии одной общей генеральной линии?..

Рыков уверял здесь, что Бухарин является одним из самых «безупречных» и «лояльных» членов партии в отношении ЦК нашей партии.

Позвольте в этом усомниться. Мы не можем верить на слово Рыкову. Мы требуем фактов. А фактов-то и нет у Рыкова.

Взять, например, такой факт, как закулисные переговоры Бухарина с группой Каменева, связанной с троцкистами, об организации фракционного блока, об изменении политики ЦК, об изменении состава Политбюро, об использовании хлебозаготовительного кризиса для выступления против ЦК. Спрашивается, где же тут «лояльность», «безупречность» Бухарина в отношении своего ЦК?

Не есть ли это, наоборот, нарушение всякой лояльности со стороны одного из членов Политбюро в отношении своего ЦК, в отношении своей партии? Если это называется лояльностью в отношении ЦК, то что называется тогда предательством своего ЦК?

Бухарин любит говорить о лояльности, о честности, но почему он не попытается взглянуть на себя и спросить себя: не нарушает ли он самым нечестным образом элементарные требования лояльности в отношении своего ЦК, ведя закулисные переговоры с троцкистами против своего ЦК и предавая таким образом свой ЦК?

Бухарин говорил здесь об отсутствии коллективного руководства в ЦК партии, уверяя нас, что требования коллективного руководства нарушаются большинством Политбюро ЦК…

Конечно, наш пленум все терпит. Он может стерпеть и это бесстыдное и лицемерное заявление Бухарина. Но нужно действительно потерять чувство стыда, чтобы взять на себя смелость выступить на пленуме в таком духе против большинства ЦК.

В самом деле, о каком коллективном руководстве может быть здесь речь, если большинство ЦК, запрягшись в государственную телегу, двигает ее вперед с напряжением всех своих сил, прося группу Бухарина помочь ему в этом трудном деле, а группа Бухарина не только не помогает своему ЦК, а, наоборот, – всячески мешает ему, бросает палки в колеса, угрожает отставкой и сговаривается с врагами партии, с троцкистами, против ЦК нашей партии?

Кто же, кроме лицемеров, может отрицать, что Бухарин, устраивающий блок с троцкистами против партии и предающий свой ЦК, не желает и не будет осуществлять коллективное руководство в Центральном Комитете нашей партии?

Кто же, кроме слепых, может не видеть, что если Бухарин все же болтает о коллективном руководстве в ЦК, кивая против большинства ЦК, то это он делает для того, чтобы замаскировать таким образом свою предательскую позицию?..»

Главным пунктом разрыва Сталина с Бухариным стала коллективизация. Во время поездки по Сибири в январе 1928 года Сталин так обосновал необходимость коллективизации в связи со срывом плана хлебозаготовок: «Кулаки ждут не просто повышения цен, а требуют повышения цен втрое в сравнении с государственными ценами. Думаете ли вы, что можно удовлетворить кулаков? Беднота и значительная часть середняков уже сдали государству хлеб по государственным ценам. Можно ли допустить, чтобы государство платило втрое дороже за хлеб кулакам, чем бедноте и середнякам? Стоит только поставить этот вопрос, чтобы понять всю недопустимость удовлетворения кулацких требований…

Предлагаю:

А) потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам;

Б) в случае отказа кулаков подчиниться закону, – привлечь их к судебной ответственности по 107 статье Уголовного кодекса РСФСР и конфисковать у них хлебные излишки в пользу государства, с тем чтобы 25 процентов конфискованного хлеба было распределено среди бедноты и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита…

Но нет гарантий, что саботаж хлебозаготовок со стороны кулаков не повторится в будущем году. Более того, можно с уверенностью сказать, что пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок. Чтобы поставить хлебозаготовки на более или менее удовлетворительную основу, нужны другие меры. Какие именно меры? Я имею в виду развертывание колхозов и совхозов.

Колхозы и совхозы являются, как вам известно, крупными хозяйствами, способными применить тракторы и машины. Они являются более товарными, чем помещичьи и кулацкие хозяйства. Нужно иметь в виду, что наши города и наша промышленность растут и будут расти с каждым годом. Это необходимо для индустриализации страны. Следовательно, будет расти с каждым годом спрос на хлеб, а значит, будут расти и планы хлебозаготовок. Поставить нашу индустрию в зависимость от кулацких капризов мы не можем. Поэтому нужно добиться того, чтобы в течение ближайших трех-четырех лет колхозы и совхозы, как сдатчики хлеба, могли бы дать государству хотя бы третью часть потребного хлеба. Это оттеснило бы кулаков на задний план и дало бы основу для более или менее правильного снабжения хлебом рабочих и Красной Армии…»

Для полной же победы социализма и советского строя Сталин потребовал в близкой перспективе не частичной, а полной коллективизации сельского хозяйства – «чтобы поставить на прочную базу вполне достаточное снабжение всей страны продовольствием с обеспечением необходимых резервов продовольствия в руках государства» и «добиться победы социалистического строительства в деревне, в земледелии». Он призывал: «Нужно покрыть все районы нашей страны, без исключения, колхозами (и совхозами), способными заменить, как сдатчика хлеба государству, не только кулаков, но и индивидуальных крестьян». Тем самым будут ликвидированы «все источники, рождающие капиталистов и капитализм», и удастся «уничтожить возможность реставрации капитализма». Здесь Сталин сослался на мысль Ленина о том, что преобладающее в России индивидуальное крестьянство постоянно порождает капиталистов и капитализм и тем самым создает угрозу капиталистической реставрации. Коллективизация, утверждал Сталин, создаст «прочную базу для бесперебойного и обильного снабжения всей страны не только хлебом, но и другими видами продовольствия с обеспечением необходимых резервов для государства». А также – создаст «единую и прочную социалистическую базу для советского строя, для Советской власти».

Уже через несколько лет, после страшного голода 1932–1933 годов с миллионами жертв, слова о продовольственном изобилии воспринимались злой иронией. «Бесперебойного снабжения различными видами продовольствия» так и не удалось достичь за все 70 с лишним лет Советской власти. Что же касается «реставрации капитализма», то она, может быть, и не слишком благополучно, но все-таки состоялась в начале 90-х годов. И если бы провозглашенные Сталиным цели действительно были бы для него главными, можно было бы сказать, что в исторической перспективе он оказался полным политическим банкротом. Но такое суждение вряд ли справедливо. Дело в том, что жизненные цели у Сталина были совсем другие. Коллективизация, недопущение капиталистической реставрации служили главному – обеспечению абсолютной власти вождя и созданию могучей империи, если не на ближайшую тысячу лет, то хотя бы до конца своего земного бытия и хотя бы на несколько десятилетий после смерти: чтобы помнили. И, признаем, этих целей Сталин в основном достиг. В идеале грезилось ему мировое господство, но оно Сталину не было дано и не столько потому, что слишком слаба в социально-экономическом отношении оказалась для этого страна, доставшаяся ему во владение, – Сталину не удалось завоевать даже всю Европу. Мировое господство, как показывает мировой опыт, в принципе недостижимо. Если бы было иначе, прекратилось бы развитие человечества как социального организма.

Сталин любил скромно подчеркивать, что он – лишь ученик великого Ленина. Что же касается приверженности интернационализму или, наоборот, российским государственным ценностям, то Иосиф Виссарионович в разное время выступал в роли сторонника и того, и другого – в зависимости от обстоятельств. Например, в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом он утверждал: «Что касается меня, то я только ученик Ленина, и цель моей жизни – быть достойным его учеником. Задача, которой я посвящаю свою жизнь, состоит в возвышении… рабочего класса. Задачей этой является не укрепление какого-либо «национального» государства, а укрепление государства социалистического, и значит – интернационального, причем всякое укрепление этого государства содействует укреплению всего международного рабочего класса. Если бы каждый шаг в моей работе по возвышению рабочего класса и укреплению социалистического государства этого класса не был направлен на то, чтобы укреплять и улучшать положение рабочего класса, то я считал бы свою жизнь бесцельной». А Бухарин и Преображенский, например, еще в 1920 году писали в «Азбуке коммунизма», что новый коммунистический человек должен отречься от любви к отечеству, и до поры до времени это положение никаких возражений у Сталина не вызывало и отнюдь не мешало его дружбе с Бухариным.

27 декабря 1929 года, выступая на конференции аграрников-марксистов, Сталин выдвинул лозунг перехода к сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса. Он назвал коллективизацию вторым этапом Октябрьской революции в деревне (первым была конфискация помещичьих земель).

«Год великого перелома» ознаменовался широким празднованием 50-летнего юбилея вождя. Годом его рождения был объявлен 1879 год, вероятно, без какого-либо хитрого политического умысла. Просто до 1917 года люди и в России, и в Грузии праздновали день ангела, а не день рождения, и точный день и год своего появления на свет часто не помнили, и Сталин в этом отношении не был исключением. Отвечая на многочисленные поздравления, он заявил, что «готов и впредь отдать делу рабочего класса, делу пролетарской революции и мирового коммунизма все свои силы, все свои способности и, если понадобится, всю свою кровь, каплю за каплей». Очень скоро Сталину пришлось обильно пролить кровь, только не свою, а, как водится у всех диктаторов, чужую. Начиналась насильственная коллективизация, а затем последовала Великая чистка 1936–1938 годов.

В «Кратком курсе» истории ВКП(б), писавшемся под наблюдением Сталина, коллективизация была названа революцией, которая «была произведена сверху, по инициативе государственной власти, при прямой поддержке снизу со стороны миллионных масс крестьян (те, кто не поддерживали, – передохли с голоду. – Б. С.), боровшихся против кулацкой кабалы, за свободную колхозную жизнь».

В период очередного «обострения классовой борьбы» – коллективизации и экспроприации крестьянства, подавления связанных с ним национальных культур, разумеется, было неудобно признаваться в симпатиях к национальной государственности. Здесь, наоборот, требовалось продемонстрировать западной леволиберальной интеллигенции свою приверженность интернациональным социалистическим ценностям и благу рабочего класса – самого передового класса современности. Вот когда в конце 30-х годов в воздухе запахло порохом, Сталин сместил акцент в сторону патриотических ценностей. Тогда были востребованы многие герои русской истории, в том числе и Петр Великий, родство с которым в беседе с Людвигом Сталин еще решительно отрицал.

А 28 января 1929 года на встрече с американским бизнесменом Кэмпбеллом Сталин утверждал: «Каждый период в национальном развитии имеет свой пафос. В России мы имеем теперь пафос строительства. В этом ее преобладающая черта теперь. Этим объясняется, что мы переживаем теперь строительную горячку. Это напоминает о периоде, пережитом ССШ (Североамериканскими Соединенными Штатами. – Б. С.) после гражданской войны. В этом основа и возможность технико-промышленной и торговой кооперации с ССШ». Вскоре грянул мировой финансовый кризис, особенно больно ударивший по Соединенным Штатам. В результате Сталин получил возможность по дешевке покупать американское промышленное оборудование и заполучить для его монтажа первоклассных американских инженеров, которые в условиях массовой безработицы были рады любой работе.

В феврале 1930 года Сталин позволил наградить себя вторым орденом Красного Знамени «за огромные заслуги на фронте социалистического строительства». Иосиф Виссарионович с собственными наградами и званиями не перебарщивал, до брежневского «звездопада» ему было далеко, но все же время от времени ордена и иные регалии на себя возлагал. Этим он принципиально отличался от Гитлера, который так и не позволил ни разу наградить себя в бытность канцлером и президентом.

На первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 года Сталин открыл нехитрый рецепт счастливой жизни на селе: «Чтобы стать колхозниками зажиточными, для этого требуется теперь только одно – работать в колхозе честно, правильно использовать тракторы и машины, правильно использовать рабочий скот, правильно обрабатывать землю, беречь колхозную собственность». Он забыл еще добавить: надо было еще не умереть с голода. А беречь собственность колхозов колхозникам предписывал драконовский закон от 7 августа 1932 года, прозванный в народе «законом о колосках». Сбор колосков на колхозном поле приравнивался к хищению социалистической собственности и карался заключением в лагерь на срок до 10 лет или, при отягчающих обстоятельствах, высшей мерой социальной защиты – расстрелом. А без «кражи» колхозных запасов колхозникам, частенько получавшим на трудодни лишь галочки в табеле, порой было не выжить.

Коллективизация, в основном завершившаяся в 1934 году, позволила Сталину завершить процесс социальной унификации советского общества. В результате крестьянство было деклассировано, лишено возможности сопротивляться любым, самым диким и абсурдным мероприятиям власти. Колхозники нужны были диктатору только как поставщики почти дармовой сельскохозяйственной продукции и как пушечное мясо во время войны. Наиболее активные и непокорные из крестьян были расстреляны во время подавления стихийных бунтов, сгинули в ссылках и концлагерях, наконец, просто погибли от голода. Показательно, что на Украине закон от 6 декабря 1932 года предусматривал занесение в «черный список» тех деревень, жителей которых признавали виновными в саботаже и диверсии (а таковыми считалось сокрытие зерна). В этих деревнях немедленно закрывались государственные и кооперативные магазины и изымались их запасы. Здесь запрещались все виды торговли и кредитования, производился немедленный возврат всех прежних долгов, а также осуществлялась чистка от всех «чуждых элементов» и «саботажников». Аналогичные меры применялись в России и других союзных республиках. Голод 1932–1933 годов был хорошо организован и направлен в первую очередь против тех, кто сопротивлялся коллективизации. Например, уже к 15 декабря 1932 года на Украине в «черный список» попали все деревни 88 районов из 358.

С 26 января по 10 февраля 1934 года состоялся съезд победителей – XVII съезд партии, после которого раскаявшийся Бухарин был назначен редактором газеты «Известия», и другие раскаявшиеся оппозиционеры получили второстепенные номенклатурные должности. Сталин играл с ними, как кошка с мышкой.

С лета 1933 года многим в стране стало казаться, что наступила «оттепель», что период репрессий против оппозиционеров и казней тех, кто выступал против коллективизации, позади. Многие раскаявшиеся троцкисты возвращались из тюрем и лагерей. Но уже 13 мая 1934 года, всего через три месяца после общепримиряющего «съезда победителей», арестовали поэта Осипа Эмильевича Мандельштама. При обыске были найдены стихи «О кремлевском горце».

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

Еще до ареста это крамольное стихотворение Мандельштам читал ряду своих знакомых, в том числе Пастернаку. Борис Леонидович прямо сказал ему: «То, что вы мне прочитали, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принять участие. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал и прошу вас не читать их никому другому». Но Мандельштам продолжал читать «Кремлевского горца» друзьям и знакомым, среди которых, несомненно, были «стукачи».

Сталин позвонил Пастернаку. Разговор шел о Мандельштаме. Сталин спросил, какого мнения Пастернак об опальном поэте и почему он, Пастернак, не хлопочет за Мандельштама. Пастернак отвечал, что если бы он не хлопотал, то Сталин ничего бы не узнал об этом деле. Сталин до конца не выслушал ответ и повесил трубку, заметив, что если бы его друг попал в такое положение, он бы его защищал. Крайне расстроенный и недовольный собой, Борис Леонидович стал звонить в Кремль и просил соединить его со Сталиным. Но ответ был один: «Сталин занят»…

На многих писателей и поэтов у НКВД имелся компромат. На того же Пастернака, автора революционных поэм «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт», которого и в СССР, и на Западе нередко называли «первым советским поэтом». Бухарин на 1-м Съезде советских писателей охарактеризовал Пастернака, наряду с Тихоновым, Сельвинским и «отчасти» Асеевым, «поэтом очень крупного калибра», хотя и признал, что Борис Леонидович «является поэтом, наиболее удаленным от злобы дня, понимаемой даже в очень широком смысле. Это поэт – песнопевец старой интеллигенции, ставшей интеллигенцией советской. Он безусловно приемлет революцию, но он далек от своеобразного техницизма эпохи, от шума битв, от страстей борьбы».

Зато Пастернаку крепко попало в докладе В.П. Ставского на общегородском собрании московских писателей, посвященном принятию советской Конституции. Попало за положительный отзыв в кулуарном разговоре об Андре Жиде. 9 января 1937 года в спецсправке секретно-политического отдела НКВД о настроениях среди писателей отмечалось: «В своей критике поведения Пастернака Ставский указал на то, что в кулуарных разговорах Пастернак оправдывал А. Жида.

Б. Пастернак (рассказывая об этом кулуарном разговоре с критиком Тарасенковым): «…Это просто смешно. Подходит ко мне Тарасенков и спрашивает: «Не правда ли, мол, какой Жид негодяй».

А я говорю: «Что мы с вами будем говорить о Жиде. О нем есть официальное мнение «Правды». И потом, что это все прицепились к нему – он писал, что думал, и имел на это полное право, мы его не купили».

А Тарасенков набросился: «Ах, так, а нас, значит, купили. Мы с вами купленные».

Я говорю: «Мы – другое дело, мы живем в стране, имеем перед ней обязательства».

Чекистам особенно не понравилось, что многие из писателей поддержали Пастернака:

Всеволод Иванов: «Ставский, докладывая о съезде (съезде Советов, на котором была принята новая конституция. – Б. С.), в общем сделал такой гнетущий доклад, что все ушли с тяжелым чувством. Его доклад политически неправилен. Он ругал всех москвичей, а москвичи – это и есть советская литература. И хвалил каких-то неведомых провинциалов. Ставский остался один. Писатели от него отворачиваются. То, что на собрании демонстративно отсутствовали все крупные писатели, доказывает, как они относятся к Ставскому и к союзу… Выходка Пастернака не случайна. Она является выражением настроений большинства крупных писателей».

Павел Антокольский: «Пастернак трижды прав. Он не хочет быть мелким лгуном. Жид увидел основное, – что мы мелкие и трусливые твари. Мы должны гордиться, что имеем такого сильного товарища».

Алексей Гатов (поэт): «Пастернак сейчас возвысился до уровня вождя, он смел, неустрашим и не боится рисковать. И важно то, что это не Васильев, его в тюрьму не посадят (поэт Павел Васильев был посажен в тюрьму за пьяный дебош. – Б. С.). А в сущности, так и должны действовать настоящие поэты. Пусть его посмеют тронуть, вся Европа подымется. Все им восхищаются».

Но Пастернак, автор посвященных Сталину стихов, понравившихся вождю («За древней каменной стеной живет не человек, – деянье: Поступок, ростом с шар земной»), никак не мог при жизни Иосифа Виссарионовича оказаться в ГУЛАГе или, еще хуже, у расстрельной стенки. Эти стихи Сталину нравились. Вот одно из этих стихотворений:

Мне по душе строптивый норов

Артиста в силе: он отвык

От фраз, и прячется от взоров,

И собственных стыдится книг.

Но всем известен этот облик.

Он миг для пряток прозевал.

Назад не повернуть оглобли,

Хотя б и затаясь в подвал.

Судьбы под землю не заямить.

Как быть? Неясная сперва,

При жизни переходит в память

Его признавшая молва.

Но кто ж он? На какой арене

Стяжал он поздний опыт свой?

С кем протекли его боренья?

С самим собой, с самим собой.

Как поселенье на Гольфштреме,

Он создан весь земным теплом.

В его залив вкатило время

Все, что ушло за волнолом.

Он жаждал воли и покоя,

А годы шли примерно так,

Как облака над мастерскою,

Где горбился его верстак.

А в те же дни на расстоянье

За древней каменной стеной

Живет не человек, – деянье:

Поступок, ростом с шар земной.

Судьба дала ему уделом Предшествующего пробел.

Он – то, что снилось самым смелым,

Но до него никто не смел.

За этим баснословным делом

Уклад вещей остался цел.

Он не взвился небесным телом,

Не исказился, не истлел.

В собранье сказок и реликвий,

Кремлем плывущих над Москвой,

Столетья так к нему привыкли,

Как к бою башни часовой.

Но он остался человеком

И если, зайцу вперерез

Пальнет зимой по лесосекам,

Ему, как всем, ответит лес.

И этим гением поступка

Так поглощен другой, поэт,

Что тяжелеет, словно губка,

Любою из его примет.

Как в этой двухголосной фуге

Он сам ни бесконечно мал,

Он верит в знанье друг о друге

Предельно крайних двух начал.

«Поступок, ростом с шар земной» Кобе импонировал. Правда, вождю могло показаться дерзостью, что поэт поставил себя вровень с ним, Сталиным. Но гению такую дерзость можно было простить. С «Кремлевским горцем» она не шла ни в какое сравнение.

Настоящие неприятности начались у Пастернака уже при Хрущеве. Хотя, справедливости ради, при Сталине ему и в голову бы не могло прийти опубликовать «Доктора Живаго» на Западе под своим именем (да и под псевдонимом бы, наверное, побоялся).

Пастернак, кроме того, был благодарен Сталину за то, что он проявил интерес к судьбе творческого наследия Маяковского. Напомню, что 24 ноября 1935 года Лиля Брик написала Сталину письмо, где жаловалась, что, несмотря на то, что стихи Маяковского «не только не устарели, но… сегодня абсолютно актуальны и являются сильнейшим революционным оружием», что Маяковский «как был, так и остается крупнейшим поэтом нашей революции», «далеко не все это понимают» и тормозят издание его сочинений и создание музея. Сталин наложил на письмо историческую резолюцию: «Т. Ежов! Очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны. Свяжитесь с ней (с Брик) или вызовите ее в Москву, привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, все, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов. Привет! И. Сталин».

И уже в начале декабря 1935 года Пастернак в письме Сталину писал: «…Горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. Они отвечают моим собственным чувствам, я люблю его и написал об этом целую книгу. Но и косвенно Ваши строки о нем отозвались на мне спасительно. Последнее время меня, под влиянием Запада, страшно раздували, придавали преувеличенное значение (я даже от этого заболел): во мне стали подозревать серьезную художественную силу. Теперь, после того, как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято, и я с легким сердцем могу жить и работать по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями и таинственностями, без которых я бы не любил жизни».

Это позднее, в 1956 году, в очерке «Люди и положения», Пастернак напишет свое многократно растиражированное: «Были две знаменитые фразы о времени. Что жить стало лучше, жить стало веселее и что Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом эпохи. За вторую фразу я личным письмом благодарил автора этих слов, потому что они избавляли меня от раздувания моего значения, которому я стал подвергаться в середине 30-х годов, к поре Съезда писателей. Я любил свою жизнь и доволен ей. Я не нуждаюсь в ее дополнительной позолоте. Жизни вне тайны и незаметности, жизни в зеркальном блеске выставочной витрины.

Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью. В ней он неповинен».

Несомненно, Пастернак в 30-е годы всерьез опасался, что ему могли устроить своего рода государственный культ, которого в конце концов удостоился Маяковский, а это могло погубить Бориса Леонидовича и в творческом плане, и в плане читательского восприятия. С точки зрения сегодняшнего дня страхи Пастернака выглядят весьма сильно преувеличенными, этаким поэтическим кокетством. В глазах Сталина Маяковский имел перед ним два громадных преимущества. Во-первых, он уже умер, а потому не мог написать или сказать что-нибудь не то. Во-вторых, у Маяковского было много чисто агитационных стихов, и лишь немногие из его произведений отличались такой усложненностью формы, которая делала затруднительным знакомство с ними массового читателя. Пастернак же на семь лет пережил Сталина и, как показывали донесения осведомителей, а в дальнейшем – и история с «Доктором Живаго», был способен на очень неудобные для властей поступки. И, кроме того, для агитационных целей пастернаковская философская, пронизанная христианскими мотивами поэзия не годилась.

Но Пастернаку повезло в том смысле, что ореол полуопального поэта породил его невероятную популярность среди широких масс читателей стихов. И вот ныне, в начале XXI века, Пастернака читают гораздо чаще Маяковского, которого изрядно «объелись» в советское время и само прочтение которого было строго канонизировано. В этом смысле поэзия Пастернака сохранилась куда лучше, чем поэзия Маяковского, в том числе и в плане влияния на последующие поэтические поколения.

Достигнув единоличной власти, Сталин озаботился созданием не только идеологического, но и эстетического единообразия. В эстетическом многообразии он видел некую угрозу тоталитарному государству. Писатели при Сталине, как и при его преемниках, нередко удостаивались суровых проработочных кампаний на государственном уровне, но подобные кампании далеко не всегда влекли за собой заключение в лагерь или расстрел (хотя такой вариант развития событий тоже не исключался). Так, за публикацию стихотворения «Кого баюкала Россия» поэт Илья Сельвинский 10 февраля 1944 года удостоился специального постановления секретариата ЦК ВКП(б), гласившего: «Отметить, что стихотворение И. Сельвинского «Кого баюкала Россия», опубликованное в журнале «Знамя» (№ 7–8 за 1943 г.), содержит грубые политические ошибки. Сельвинский клевещет в этом стихотворении на русский народ. Появление этого стихотворения, а также политически вредных произведений – «Россия» и «Эпизод» свидетельствует о серьезных идеологических ошибках в поэтическом творчестве Сельвинского, недопустимых для советского писателя, тем более для писателя – члена ВКП(б).

Освободить т. Сельвинского от работы военного корреспондента до тех пор, пока т. Сельвинский не докажет своим творчеством способность правильно понимать жизнь и борьбу советского народа».

На этот раз высокий партийный гнев вызвали такие строки в стихотворении «Кого баюкала Россия» (подчеркнутый текст выделен Г.Ф. Александровым):

Сама как русская природа

Душа народа моего:

Она пригреет и урода,

Как птицу, выходит его.

Она не выкурит со света,

Держась за придури свои —

В ней много воздуха и света

И много правды и любви.

В стихотворении «Эпизод» целомудренных партийцев возмутил рассказ автора о минутах интимной близости, в промежутке между боями, с девушкой с Кубани. По иронии судьбы, Г.Ф. Александров в 1955 году полетел со всех партийных и государственных постов (а был он тогда министром культуры) и отправлен в ссылку в Минск зав. сектором в местный Институт философии за то, что посещал подпольный бордель. В стихотворении же «России» гнев вызвали, по всей вероятности, следующие строки:

Взлетел расщепленный вагон!

Пожары… Беженцы босые…

И снова по уши в огонь

Вплываем мы с тобой, Россия.

Люблю, Россия, птиц твоих:

Военный строй в гусином стане,

Под небом сокола стоянье

В размахе крыльев боевых,

И писк луня среди жнивья

В очарованье лунной ночи,

И на невероятной ноте

Самоубийство соловья.

Люблю стихию наших масс:

Крестьянство с философской хваткой,

Станину нашего порядка —

Передовой рабочий класс

И выношенную в бою

Интеллигенцию мою —

Все общество, где мир впервые

Решил вопросы роковые.

Тут можно было усмотреть намек на смерть поэзии тогда, когда предпочтительнее военный строй. Плюс столь нелюбимая инстанциями неприглядная картина беженцев. А в строках о любви к «стихии масс» и «философской хватке крестьянства», равно как и о «рабочем классе – станине» при желании можно было почувствовать рифмованное издевательство над истматом.

Так или иначе, но 10 февраля 1944 года, перед тем, как принять постановление, Сельвинского вызвали «на ковер» – в секретариат ЦК. Заседание вел Маленков. Вот как оно отразилось в дневнике Ильи Львовича: «Выступление Маленкова, напоминающее допрос, не предвещало ничего хорошего: «Кто этот урод?.. Вы нам тут бабки не заколачивайте. Скажите прямо и откровенно: кто этот урод? Кого именно вы имели в виду? Имя!» – «Я имел в виду юродивых» – «Неправда, – покрикивает Маленков. – Умел воровать, умей и ответ держать!» Сельвинский решил, что его судьи «имеют в виду Сталина: лицо его изрыто оспой, мол, русский народ пригрел урода» (к тому же у Иосифа Виссарионовича одна рука сухая!). Так это, или Илье Львовичу подобное опаснейшее соображение, что вождь усмотрел в «уроде» намек на самого себя, лишь со страху пришло в голову, сказать трудно. Может быть, Маленков здесь болел лишь за русский народ, в составе которого, оказывается, имеется немало уродов. Но самый драматический момент настал, когда в комнату вошел Сталин, по словам Сельвинского, «неизвестно как и откуда»: «Взглянул на меня: «С этим человеком нужно обращаться бережно, его очень любили Троцкий и Бухарин…» Я понял, что тону. Сталин уже удалялся. «Товарищ Сталин! – заторопился я ему вдогонку. – В период борьбы с троцкизмом я еще был беспартийным и ничего в политике не понимал». Сталин… подошел к Маленкову… И сказал: «Поговорите с ним хорошенько: надо… спасти человека»». Сельвинский еще легко отделался. Его лишь временно отстранили от престижной и хлебной, хотя и небезопасной работы военного корреспондента.

В докладе В.Н. Меркулова от 31 октября 1944 года так передана реакция Сельвинского на вызов на секретариат ЦК: «Я не ожидал, что меня вызовут в Москву для проработки. Стихотворение «Кого баюкала Россия» для меня проходящее. Я ожидал, что наконец меня похвалят за то, что я все же неплохо воюю. За два года получил два ордена и представлен к третьему (третий орден Сельвинский так и не получил. 22 февраля 1943 года он был награжден за свои «высоко патриотические» стихи и песни, которые пользовались популярностью среди бойцов, и за личное участие в двух наступлениях, орденом Красной Звезды, а 16 октября 1943 года, уже произведенный из старших батальонных комиссаров в подполковника, – орденом Отечественной войны I степени – за его стихи и очерки, популярные у бойцов, и за то, что «проявлял в трудной, тяжелой обстановке выдержку, стойкость, храбрость». Кроме того, Сельвинский, находившийся на фронте с августа 41-го, был дважды контужен и один раз тяжело ранен. – Б.С.).

Меня вызывали в ЦК, ругали не очень, сказали, что я молодой коммунист, ничего, исправлюсь. Я думаю, что теперь меня перестанут прорабатывать, не сразу, конечно, а через некоторое время…

Мне очень не везет уже 15 лет, со времени «Пушторга». Бьют и бьют. На особый успех я не надеюсь. Видно такова уж моя писательская биография».

Обобщая свои мысли о положении в советской литературе, Сельвинский говорит:

«Боюсь, что мы – наша сегодняшняя литература, как и средневековая – лишь навоз, удобрение для той литературы, которая будет уже при коммунизме.

… Сейчас можно творить лишь по строгому заказу и ничего другого делать нельзя…

На особое улучшение (в смысле свободы творчества) после войны для себя я не надеюсь, так как видел тех людей, которые направляют искусство, и мне ясно, что они могут и захотят направлять только искусство сугубой простоты».

Последнее время Сельвинский усиленно работает над исторической поэмой и заявляет о своем стремлении занять ведущее место в советской литературе».

Еще со времен Александра Блока поэты, благодаря тонкости и особой ранимости своей натуры, особо остро чувствовали нараставшее состояние творческой несвободы и даже пытались отразить свои чувства в стихах, надеясь, что сложность поэтической формы позволит обмануть цензуру. Иной раз это удавалось, и тогда крамольные книги стихов изымались из продажи специальными постановлениями партийных инстанций. Но авторов, за редкими исключениями, вроде Мандельштама, Васильева или Клюева, все-таки не репрессировали. Власть вполне устраивала ситуация, когда оппозиционно настроенные поэты молчали и зарабатывали на жизнь переводами, сценариями, журналистикой и прочей халтурой.

2 мая 1933 года на приеме в Кремле в честь участников первомайского парада Сталин произнес тост за Ленина: «Ленин не умер, он живет вместе с созданной им партией, вместе с созданной властью Советов. Кто мы такие – советская власть и партия большевиков? Нас считают большими людьми. Нет, мы все маленькие люди в сравнении с Лениным. Ленин организовал партию и пролетарскую революцию на одной шестой земного шара, которая потрясает весь мир. Он создал государство рабочей диктатуры из замухрышек в союзе с крестьянством и он заложил организацию власти Советов – Красную Армию, которой завидует теперь весь мир. Он первый революционер, который соединил слово с делом. Он первый пробил брешь. За диктатуру пролетариата, – за великого учителя, за Ленина».

И здесь же Сталин сказал доброе слово о русском народе: «Партия, руководящая миллионами людей, бросила лозунг «догнать и перегнать», и эти миллионы умирали за этот лозунг в ожесточенной борьбе… Этот лозунг смерти бывшей России, которая никого не догоняла, и сотни миллионов людей топтались на месте, никого не догоняя, в этом была смерть бывшей России способнейших людей. Оставляя в стороне вопросы равноправия и самоопределения, русские – это основная национальность мира, она первая подняла флаг Советов против всего мира. Русская нация – это талантливейшая нация в мире. Сравните русский и германский капитализм в смысле вооружения до Октября и сейчас у нас. Русских били все – турки и даже татары, которые 200 лет нападали, и им не удалось овладеть русскими, хотя они тогда были плохо вооружены. Если русские вооружены танками, авиацией, морским флотом – они непобедимы, непобедимы.

Но нельзя двигаться вперед плохо вооруженными, если нет техники, а вся история старой России заключается именно в этом. Но вот новая власть – власть Советов организовала и технически перевооружила свою армию – страну. Я знаю, что у нас еще много трудностей, я знаю, что мы их преодолеваем… я знаю, что не все гладко и сейчас, мы сделали так, чтобы нас никто не бил, никто не посмел бы бить, и мы сделаем так, чтобы этот год был последним годом, чтобы кое-кто перестал брюзжать по этому поводу. Знайте – что большевики слов даром на ветер не бросают. Год пройдет, и мы изживем наши трудности, мы заживем весело – бодро. За нашу военную технику! За авиаторов! За летчиков! Танкистов! За их безумную храбрость, но нам мало храбрости, надо владеть техникой, как гармонией, и драться надо техникой – подводным флотом!.. За руководителя и вождя Красной Армии! За лучшего ученика Ленина – Клима Ворошилова! Ура!»

Фактически Сталин уже в 1933 году взял на вооружение, по крайней мере, в выступлениях перед военной и политической элитой, русский патриотизм как один из главных инструментов создания массовой армии – именно то, что предлагал Троцкий еще в начале 20-х годов. А мысль о русских как о самой талантливейшей нации предвосхитила пресловутые «споры о русском приоритете» конца 40-х – начала 50-х годов.

Сталин еще до Гитлера воплотил в Советском государстве принцип «один народ, один вождь, одна партия». Никакой критики Сталина не допускалось даже в скрытой форме уже с конца 20-х годов. Государство фактически стало унитарным, федерализм окончательно превратился в фикцию, на «национал-уклонистов» обрушивались репрессии, а все национальности СССР считались частью единого советского народа, преодолевшего классовую и национальную рознь. Как отмечал уже в 1932 году идеолог панъевропеизма венгерский граф Роберт Куденхове-Калерги в книге «Большевизм и Европа» о Советском Союзе: «Там господствует одна воля, одно миросозерцание, одна партия, одна система. Весь Советский Союз – это одна-единственная плантация, все население – одна-единственная рабочая армия».

Кстати сказать, на кремлевском приеме в честь железнодорожников 30 июля 1935 года советский вождь прямо назвал Гитлера «талантливым человеком», что, тем не менее, не помешало генсеку испытывать к фюреру лютую ненависть, особенно после того, как Гитлер осуществил внезапное и вероломное нападение на СССР.

А ведь этот талантливый человек сделал для Сталина, сам того не сознавая, очень много. Думаю, Иосиф Виссарионович не случайно через Коминтерн в конце 20-х и в 30-е годы ориентировал германских коммунистов против социал-демократов, а не против национал-социалистов в качестве главного врага, что облегчило победу Гитлера. Сталин наверняка оценил взрывное значение программы Гитлера для Версальской системы. С его приходом к власти Германия твердо встала на путь, ведущий ко Второй мировой войне. Но Сталину только того и нужно было. В содружестве с Гитлером он ликвидировал пояс лимитрофов, а затем выступил в качестве спасителя Запада от германской агрессии. Правда, Иосиф Виссарионович рассчитывал, что ему удастся напасть на Гитлера прежде, чем фюрер нападет на него, но тут уж просчитался. Что, однако, не изменило конечный итог войны.

В отличие от политической, семейная жизнь приносила Сталину одни неприятности. В 1926 году Надежда во время одной из ссор забрала детей и грозила разводом, но потом все-таки решила сохранить семью. А 9 апреля 1928 года Иосиф с возмущением писал Надежде Аллилуевой в связи с попыткой самоубийства старшего сына, которую он расценил не более чем игру на публику: «Передай Яше от меня, что он поступил, как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет». Сталин не принимал жену сына. Между тем Яков действительно страдал комплексом самоубийства. Не чем иным, как замаскированным самоубийством, была его гибель в концлагере Заксенхаузен в 1943 году: Яков сознательно зашел в запретную зону, чтобы спровоцировать часового на роковой выстрел.

Светлана Аллилуева утверждает, что Яков очень хорошо относился к ее матери, так же, как и она к нему: «Старший брат мой Яша был моложе мамы только на семь лет. Она очень нежно к нему относилась, заботилась о нем, утешала его в первом неудачном браке, когда родилась дочка и вскоре умерла. Мама очень огорчилась и старалась сделать жизнь Яши возможно более сносной, но это было вряд ли возможно, так как отец был недоволен его переездом в Москву (на этом настоял дядя Алеша Сванидзе), недоволен его первой женитьбой, его учебой, его характером – словом, всем.

Должно быть, на маму произвела очень тягостное впечатление попытка Яши покончить с собой. Доведенный до отчаяния отношением отца, совсем не помогавшего ему, Яша выстрелил в себя у нас в кухне, на квартире в Кремле. Он, к счастью, только ранил себя, – пуля прошла навылет. Но отец нашел в этом повод для насмешек: «Ха, не попал!» – любил он поиздеваться. Мама была потрясена. И этот выстрел, должно быть, запал ей в сердце надолго и отозвался в нем…

Яша очень любил и уважал мою маму, любил меня, любил маминых родителей. Дедушка и бабушка опекали его как могли, и он уехал потом в Ленинград и жил там на квартире у дедушки, Сергея Яковлевича».

Несмотря на кажущуюся душевную хрупкость, выразившуюся в попытке покончить с собой, Яков Джугашвили обладал твердой волей и имел мужество перечить отцу, оба раза женившись против его воли. А Иосиф Сталин терпеть не мог, если кто-нибудь ему не подчинялся, тем более – старший сын. Отсюда – нараставшее отчуждение между Яковом и отцом, остановить которое Надежда Сергеевна оказалась не в состоянии.

Вот Василий рос избалованным, отцу старался никогда не перечить, обещал все его требования выполнить, исправиться, взяться за ум. Правда, обещаний, как правило, не выполнял. Тем не менее Сталин сына любил, хотя и меньше, чем дочь, которую ласково называл «Сетанкой-хозяйкой». Но времени заниматься воспитанием детей у генсека абсолютно не было. Он весь был поглощен работой, борьбой за единоличную власть, а позднее – деятельностью по укреплению своей власти и реализацией грандиозных планов коренной ломки страны и мира. А семья для Сталина всегда оставалась на втором плане и играла сугубо подчиненную роль. Жена, по мысли Иосифа Виссарионовича, должна была прежде всего обслуживать его в быту, дабы он не отвлекался на бытовые мелочи от своих великих свершений.

Тем не менее теплые чувства к Надежде Иосиф, несомненно, испытывал. Хотя в их переписке они практически не проявились. Дальше «целую крепко» Иосиф в письмах не заходил. Вместе с тем, родственники второй жены еще при ее жизни раздражали Иосифа. 16 сентября 1929 года он с возмущением писал Надежде: «Оказывается, мое первое письмо (утерянное) получила в Кремле твоя мать. До чего надо быть глупой, чтобы получать и вскрывать чужие письма».

Переписка с Надеждой приоткрывает нам сталинский быт, доказывает, что генсеку не чужды были простые человеческие чувства и радости. Так, отдых на Кавказе, на даче под Сочи, Сталину явно нравился. 29 августа 1929 года он с удовлетворением сообщал жене: «Я успел уже принять две ванны. Думаю принять ванн 10. Погода хорошая. Я теперь только начинаю чувствовать громадную разницу между Нальчиком и Сочи в пользу Сочи. Думаю серьезно поправиться».

На отдыхе Сталин изучал иностранные языки. Об этом можно судить, в частности, по тому, что в письме от 5 сентября 1930 года в Сочи жена сообщала, что не могла найти просимого супругом самоучителя английского языка.

Надежду, повторю, Сталин любил скупой любовью диктатора. 24 сентября 1930 года он писал ей: «Попрекнуть тебя в чем-либо насчет заботы обо мне могут лишь люди, не знающие дела. Такими людьми и оказались в данном случае Молотовы. Скажи от меня Молотовым, что они ошиблись насчет тебя и допустили в отношении тебя несправедливость. Что касается твоего предположения насчет нежелательности твоего пребывания в Сочи, то твои попреки так же несправедливы, как несправедливы попреки Молотовых в отношении тебя».

В письме от 6 октября 1930 года Надежда сообщала Иосифу: «А в Москве уже вьюга снежная. Сейчас кружит вовсю. Вообще, погода очень странная, холодно. Бедные москвичи зябнут, т. к. до 15.X. Москвотоп дал приказ не топить. Больных видимо-невидимо. Занимаемся в пальто, так как иначе все время нужно дрожать». Но, судя по всему, жена Сталина ревновала. Ибо писала дальше: «О тебе я слышала от молодой интересной женщины, что ты выглядишь великолепно, она тебя видела у Калинина на обеде, что замечательно был веселый и тормошил всех, смущенных твоей персоной. Очень рада» (в последней фразе можно усмотреть иронию).

12 сентября 1931 года Надежда вновь жаловалась на московский холод и замечала: «Москва выглядит лучше, но местами похожа на женщину запудривающую свои недостатки, особенно во время дождя, когда после дождя краска стекает полосами. В общем, чтобы Москве дать настоящий желаемый вид, требуется, конечно, не только эти меры и не эти возможности, но на данное время и это прогресс».

Иосиф любил Надежду. Но и постоянно подозревал ее. Так, 8 октября 1930 года он писал: «Ты что-то в последнее время начинаешь меня хвалить. Что это значит? Хорошо или плохо?» И тут же отвел ревнивые подозрения супруги: «Ты намекаешь на какие-то мои поездки. Сообщаю, что никуда (абсолютно никуда!) не ездил и ехать не собираюсь». Из письма Аллилуевой видно, что московские власти больше занимались показухой, на скорую руку перебелив фасады – так, что они не выдерживали даже хорошего дождя. Сталин, однако, как кажется, этой показухе верил. Во всяком случае, в ответном письме жене от 14 сентября 1931 года он вполне серьезно заключал: «Из твоего письма видно, что внешний облик Москвы начинает меняться к лучшему. Наконец-то!» Как тут не вспомнить монолог булгаковского Воланда о москвичах: «Горожане сильно изменились, внешне… как и сам город… Но меня интересует… гораздо более важный вопрос: изменились ли эти горожане внутренне?» Писатель словно заглянул в переписку Сталина и Аллилуевой. Сталин же, кажется, насчет перемены внутреннего мира москвичей к лучшему был настроен скептически.

В последнем из известных писем Н.С. Аллилуевой, датированном 29 сентября 1931 года, Сталин описал разыгравшуюся в Сочи бурю: «Был, как говорят здесь, «небывалый» шторм. Два дня дула буря с бешенством разъяренного зверя. На нашей даче вырвано с корнями 18 (восемнадцать) больших дубов. 3 (три) дуба – великана перед самой дачей на горе (на Пузановке) вырвано с корнями. Температура почвы 28-го сентября упала до 4 градусов Реомюра. Теперь погода начинает выправляться, но печку приходится топить».

Трагическая развязка наступила в ноябрьские праздники 1932 года. Надежда Аллилуева покончила с собой. Замечу, что для возлюбленных диктаторов такой исход – дело обычное. Любовница Гитлера Геля Раубаль покончила с собой, а его будущая жена Ева Браун также пыталась уйти из жизни из-за, как она считала, недостаточного внимания к ней как к человеку со стороны Гитлера. Характерно, что и Гитлера, и Сталина подозревали, без каких бы то ни было оснований в обоих случаях, в убийстве, соответственно, любовницы и жены. Вероятно, все дело в том, что законченный в общественном сознании портрет тирана и диктатора требовал, чтобы он непременно кого-то убил собственноручно, а не только своими письменными и устными приказами. Сталин же, в отличие от ветерана Первой мировой ефрейтора Адольфа Гитлера, лично никого никогда не убивал и, скорее всего, даже не умел стрелять из пистолета.

В тот роковой день Надежда с мужем была в Большом театре. Супруги в очередной раз поссорились из-за какой-то ерунды. А вечером, на праздничном банкете, Иосиф бросил Надежде в тарелку апельсиновую корку и крикнул: «Эй, ты!». Это он так любил шутить с детьми. Аллилуева оскорбилась, не девочка ведь уже: «Я тебе не «эй, ты»!» – и демонстративно ушла из-за стола. Это – в изложении Владимира Аллилуева. А по версии Светланы Аллилуевой, роковой диалог звучал несколько иначе: «Всего-навсего небольшая ссора на праздничном банкете в честь XV годовщины Октября. «Всего-навсего», отец сказал ей: «Эй, ты, пей!» А она «всего-навсего» вскрикнула вдруг: «Я тебе не – Эй!» – и встала, и при всех ушла вон из-за стола».

Следом за Надеждой бросилась жена Молотова Полина Семеновна Жемчужина, постаралась успокоить. Они вместе гуляли по Кремлю. Полине показалась, что Надежда перекипела. Она проводила жену Сталина до дверей квартиры. Позднее Полина Семеновна рассказывала Светлане: «Она успокоилась и говорила уже о своих делах в Академии, о перспективах работы, которые ее очень радовали и занимали. Отец был груб, ей было с ним трудно – это все знали; но ведь они прожили уже немало лет вместе, были дети, дом, семья. Надю все так любили… Кто бы мог подумать! Конечно, это не был идеальный брак, но бывает ли он вообще?

Когда она совсем успокоилась, мы разошлись по домам спать. Я была в полной уверенности, что все в порядке, все улеглось. А утром нам позвонили с ужасным известием…»

Надежду Аллилуеву нашли мертвой с пулевой раной в голове. Она застрелилась из маленького дамского «браунинга», когда-то подаренного братом Павлом. О дальнейшем, со слов матери, бабушки и других родственников, рассказывает племянник Надежды Сергеевны Владимир Станиславович Аллилуев: «Бабушке (Ольге Евгеньевне Федоренко) сообщили о случившемся сразу, как только обнаружили труп, и она на подкашивающихся ногах едва добежала до квартиры Сталина. Там уже были Молотов и Ворошилов. Был врач. Бабушку встретил совершенно убитый и ошеломленный случившимся Сталин. Ольге Евгеньевне стало совсем плохо, и врач принес ей рюмку с валерьянкой. Бабушка рюмку взяла, но выпить капли не смогла, спазм сдавил ей горло, рюмка беспомощно болталась в трясущейся руке. Сталин обнимал бабушку за плечи, пытаясь успокоить, и поняв, что валерьянку ей не выпить, взял от нее рюмку и потом, махнув рукой, сказал:

«А, давай я сам ее выпью» (возможно, Иосиф Виссарионович в эту скорбную минуту вспомнил о той злосчастной рюмке, которую он понуждал Надежду выпить, спровоцировав тем самым роковую ссору. – Б. С.) …

Сталин переживал самоубийство жены тяжело и болезненно. Его долгое время боялись оставлять одного. Кто-нибудь из семьи обязательно был рядом. Моя мать (Анна Сергеевна Аллилуева, в 1948 году по приказу Сталина отправленная шефом МГБ В.С. Абакумовым в ГУЛАГ. – Б. С.), бабушка или Евгения Александровна, жена Павла, ночевали у него в кремлевской квартире».

Сталин был лишь на гражданской панихиде, на похороны не пошел. По словам В.С. Аллилуева, «у многих членов нашей семьи, и у меня в том числе, было убеждение, что обида на Надежду за самоубийство была столь глубока, что Сталин никогда так и не приходил на ее могилу. Но оказалось, что это не так…

В октябре 1941 года, когда судьба Москвы висела на волоске и предполагалась эвакуация правительства в Куйбышев, Сталин приехал на Новодевичье проститься с Надеждой. Сотрудник охраны Иосифа Виссарионовича А.Т. Рыбин… утверждает, что Сталин несколько раз ночью приезжал на Новодевичье и подолгу молча сидел на мраморной скамейке, установленной напротив памятника… Сталин горько переживал случившееся, называя этот Надеждин акт предательством».

Иосиф не мог простить жене, что она оставила сиротами детей, заниматься которыми у него не было ни времени, ни особого желания. М.А. Сванидзе 9 мая 1935 года записала в дневнике: «Женя (жена Павла Сергеевича Аллилуева Евгения Александровна Земляницына, впоследствии проведшая несколько лет в ГУЛАГе. – Б. С.) сказала: «У Нади были приступы тоски, Надя была больна – (это со слов Канель (врача, лечившей Н.С. Аллилуеву. – Б. С.) я сказала Нюре и Жене)». – Я этого не знал, я не знал и того, что она постоянно принимала Koffein, чтобы подбадривать себя». (Канель мне сказала после смерти Нади, что при просвечивании рентгеном установили, что у нее был череп самоубийцы.) Не знаю, так ли это, во всяком случае, у нее был ранний климакс и она страдала приливами и головными болями».

Однако в последние годы жизни и на даче, и на кремлевской квартире Сталин повесил фотографии Надежды. Хотя в тот момент в его жизни уже была другая женщина – Валентина Васильевна Истомина, экономка на «ближней» даче, носившая погоны лейтенанта госбезопасности. Светлана Аллилуева так описала ее: «…Молоденькая, курносая Валечка, рот которой целый день не закрывался от веселого, звонкого смеха. Поработав в Зубалове года три, она была переведена на дачу отца в Кунцево и осталась там до его смерти, став позже экономкой (или, как было принято говорить, сестрой-хозяйкой». Возле Сталина Истомина провела восемнадцать лет и в голос рыдала над его гробом. Такая женщина, в отличие от Надежды, не страдавшая от избытка гордости и жизнерадостная, устраивала Сталина. Функцию домоправительницы она выполняла неплохо, в сексуальном плане вождя, очевидно, тоже вполне удовлетворяла, а особого интеллекта он не требовал от любовницы, которую и не думал сделать женой.

17 ноября 1932 г. в «Литературной газете» было опубликовано соболезнование советских писателей И.Сталину с припиской Бориса Пастернака.

«Дорогой т. Сталин!

Трудно найти такие слова соболезнования, которые могли бы выразить боль собственной нашей утраты.

Примите нашу скорбь о смерти Н.С.Аллилуевой, отдавшей все силы делу освобождения миллионов угнетенного человечества, тому делу, которое ВЫ возглавляете и за которое мы готовы отдать свои жизни, как утверждение несокрушимой жизненной силы этого дела.

Л. Леонов, Вера Инбер, Л. Никулин, Г.Никифоров, В. Шкловский, Ю. Олеша, А. Малышкин, Вс. Иванов, В. Лидин, И.Сельвинский, А. Архангельский, И.Ильф, Е. Петров, Раиса Азарх, Б.Пильняк, М.Светлов, Эд. Багрицкий, С.Кирсанов, В. Киршон, К. Зелинский, М.Шагинян, А. Фадеев, П. Павленко, В.Катаев, С. Буданцев, М. Кольцов, С.Динамов, Е. Усиевич, А.Селивановский, М. Серебрянский, Л. Авербах, М.Субоцкий, И. Анисимов.

Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине, как художник – впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел.

Борис Пастернак».

Это подобострастное соболезнование вряд ли порадовало Сталина. Достойно написал один лишь Пастернак, что, возможно, впоследствии побудило Иосифа Виссарионовича позвонить Борису Леонидовичу, когда решалась судьба Мандельштама.

Жителей столицы Сталин, как мы убедились из его переписки с женой, ценил совсем иначе, чем каких-нибудь там крестьян Дона, Кубани или Украины. 6 мая 1933 года Сталин ответил на письма Михаила Шолохова. Автор «Тихого Дона» писал о перегибах при раскулачивании в его родном Вешенском районе: «Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике (Ваши письма – не беллетристика, а сплошная политика), надо обозреть, надо уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили «итальянку» (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию – без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), – этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну с Советской властью. Войну на измор, дорогой товарищ Шолохов…

Конечно, это обстоятельство ни в какой мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание.

Но все же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло бы показаться издали».

А Шолохов, между прочим, писал Сталину, что секретарь крайкома Зимин распорядился, чтобы выселенные из домов в лютый мороз ночевали не у родных, а на улице: «И выселенные стали замерзать. В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках у матери. Сама мать обморозилась. Женщину эту выселил кандидат партии – работник Базковского колхоза. Его, после того, как ребенок замерз, тихонько посадили в тюрьму. Посадили за «перегиб». За что же посадили? И если посадили правильно, то почему остается на свободе т. Зимин?» И остался ведь – до самого 1938 года, когда пришел его черед.

И в дальнейшем Сталин неизменно оправдывал и превозносил коллективизацию как «вторую революцию», признавая лишь отдельные «перегибы». В беседе со знаменитым английским писателем-фантастом Гербертом Уэллсом, поклонником социалистических идей, состоявшейся 23 июля 1934 года, Сталин заявил: «Вы возражаете против упрощенной классификации людей на богатых и бедных. Конечно, есть средние слои, есть и та техническая интеллигенция, о которой Вы говорите и в среде которой есть очень хорошие, очень честные люди. Есть в этой среде и нечестные, злые люди. Всякие есть. Но, прежде всего, человеческое общество делится на богатых и бедных, на имущих и эксплуатируемых, и отвлечься от этого основного деления и от противоречия между бедными и богатыми – значит отвлечься от основного факта. Я не отрицаю наличие промежуточных средних слоев, которые либо становятся на сторону одного из этих двух борющихся между собой классов, либо занимают в этой борьбе нейтральную или полунейтральную позицию… Эта борьба идет и будет идти. Исход этой борьбы решается классом пролетариев, классом работающих…

Конечно, имеются и мелкие землевладельцы, ремесленники, мелкие торговцы, но не эти люди определяют судьбы стран, а те трудящиеся массы, которые производят все необходимое для общества».

В своей стране Иосиф Виссарионович только что ликвидировал мелких землевладельцев как класс, физически уничтожив миллионы из них. Но Уэллс, не знавший и не хотевший знать о трагедии коллективизации, благоговейно внимал Сталину, видя в советском эксперименте возможный пример подражания для Запада и способ преодоления мирового экономического кризиса, подобного Великой депрессии 1929–1932 годов. Английский писатель радостно сообщил советскому вождю: «Я хотел бы подчеркнуть, что за последнее время в англосаксонских странах произошел по отношению к СССР серьезный перелом в общественном мнении. Причиной этому является, в первую очередь, позиция Японии и события в Германии (имелась в виду японская агрессия в Маньчжурии и приход Гитлера к власти. – Б. С.). Но есть и… причина более глубокая: осознание широкими кругами того факта, что система, покоящаяся на частной наживе, рушится. И в этих условиях, мне кажется, что не надо выпячивать антагонизм между двумя мирами, а стремиться сочетать все конструктивные движения, все конструктивные силы, в максимально возможной степени». И кокетливо пошутил: «Мне кажется, что я левее Вас, м-р Сталин, что я считаю, что мир уже ближе подошел к изжитию старой системы».

М-ра Сталина такая постановка вопроса вполне устраивала. Англосаксонские страны, да, наверное, еще и Франция, будут вместе с ним бороться против Германии и Японии, т. е. против тех стран, которые являлись первоочередными потенциальными противниками Советского Союза. И при этом западные державы готовы были закрыть глаза на то, что творилось внутри СССР. Подобные настроения следовало поощрять не только у Уэллса, непосредственного влияния на правящие круги Англии не имевшего, но и у тех, кто принимает политические и экономические решения. Понимая, что содержание его беседы немедленно станет широко известно и получит резонанс в западном общественном мнении, Сталин, дабы поощрить оппортунистические настроения на Западе, разразился примирительной тирадой по отношению к «чужим» капиталистам (благо, своих к тому времени уже свел к ногтю): «Когда я говорю о капиталистах, которые стремятся лишь к профиту, к наживе, я этим вовсе не хочу сказать, что это – последние люди, ни на что иное не способные. У многих из них имеются несомненно крупные организаторские способности, которые я и не думаю отрицать. Мы, советские люди, многому у капиталистов учимся. И Морган, которому Вы даете такую отрицательную характеристику, является, безусловно, хорошим, способным организатором. Но если Вы говорите о людях, готовых реконструировать мир, то их, конечно, нельзя найти в среде тех, которые верой и правдой служат делу наживы… И капитализм будет уничтожен не «организаторами» производства, не технической интеллигенцией, а рабочим классом, ибо эта прослойка не играет самостоятельной роли. Ведь инженер, организатор производства, работает не так, как он хотел бы, а так, как ему прикажут, как велит интерес хозяина. Есть, конечно, исключения, есть люди из той прослойки, которые освободились от дурмана капитализма. Техническая интеллигенция может, в определенных условиях, творить «чудеса», приносить человечеству громадную пользу. Но она же может приносить и большой вред. Мы, советские люди, имеем свой немалый опыт с технической интеллигенцией. После Октябрьской революции определенная часть технической интеллигенции не захотела участвовать в строительстве нового общества, противилась этому строительству, саботировала его. Мы всячески стремились включить техническую интеллигенцию в это строительство, подходили к ней и так, и этак. Прошло немало времени, прежде чем наша техническая интеллигенция стала на путь активной помощи новому строю. Ныне лучшая ее часть – в первых рядах строительства социалистического общества. Мы, имея этот опыт, далеки от недооценки как положительных, так и отрицательных сторон технической интеллигенции, и мы знаем, что она может и повредить, и творить «чудеса». Конечно, дело обстояло бы иначе, если можно было бы единым ударом оторвать духовно-техническую интеллигенцию от капиталистического мира. Но это утопия. Разве много найдется людей из технической интеллигенции, которые решатся порвать с буржуазным миром и взяться за реконструкцию общества? Как, по-вашему, много ли есть таких людей, скажем, в Англии, во Франции? Нет, мало имеется охотников порвать со своими хозяевами и начать реконструкцию мира!

Кроме того, разве можно упускать из виду, что для того, чтобы переделать мир, надо иметь власть? Мне кажется, г-н Уэллс, что вы сильно недооцениваете вопрос о власти, что он вообще выпадает из Вашей концепции. Ведь что могут сделать люди даже с наилучшими намерениями, если они не способны поставить вопрос о взятии власти и не имеют в руках власти? Они могут, в лучшем случае, оказать содействие тому новому классу, который возьмет власть, но сами перевернуть мир они не могут. Для этого требуется большой класс, который заменил бы класс капиталистов и стал бы таким же полновесным хозяином, как он. Таким классом является рабочий класс. Конечно, надо принять помощь технической интеллигенции и надо, в свою очередь, оказать ей помощь. Но не надо думать, что она, техническая интеллигенция, может сыграть самостоятельную историческую роль. Переделка мира есть большой, сложный и мучительный процесс. Для этого большого дела требуется большой класс. Большому кораблю – большое плаванье».

В данном случае Сталин фактически оправдывал процессы по обвинению представителей технической интеллигенции во «вредительстве», прошедшие в СССР. На инженеров дореволюционной школы стремились списать просчеты пятилетних планов, низкую квалификацию рабочих и плохое состояние оборудования, значительная часть которого была установлена еще до 1917 года. Кроме того, партийные начальники нередко вмешивались в производственный процесс, командовали инженерами. Порой это также приводило к авариям, которые и списывали на вредительство тех интеллигентов, кто не принял Октябрьскую революцию и будто бы «не желал участвовать в строительстве нового общества». В точном соответствии со сталинской схемой «вредителей» обвиняли в том, что они действовали по приказу своих бывших хозяев – владельцев фабрик и заводов и совершали акты саботажа и диверсии, чтобы ослабить Советскую власть и подготовить будущую военную интервенцию Запада.

И еще Сталин мягко корил английского писателя: «Вы, г-н Уэллс, исходите, как видно, из предпосылки, что все люди добры. А я не забываю, что имеется много злых людей. Я не верю в доброту буржуазии». Прямо-таки диалог булгаковских Понтия Пилата и Иешуа Га-Ноцри!

Сталин продолжал: «Капиталистическое общество находится теперь в тупике. Капиталисты ищут и не могут найти такого выхода из этого тупика, который был бы совместим с достоинством этого класса, с интересами этого класса. Они могут частично выкарабкаться из кризиса на четвереньках, но такого выхода, через который они могли бы выйти с высоко поднятой головой, который не нарушал бы в корне интересов капитализма, они найти не могут. Это, конечно, чувствуют широкие круги технической интеллигенции. Значительная часть ее начинает осознавать общность интересов с тем классом, который способен указать выход из тупика».

Замечу, что подобные впечатления от сравнения капиталистического кризиса и социалистических пятилеток возникали только у тех представителей российской технической и иной интеллигенции, которые никогда не были на Западе. А на Западе, в свою очередь, такие настроения были лишь у тех интеллигентов, бизнесменов и тех же рабочих, кто не был непосредственно знаком с повседневной жизнью советских людей, с их суровой борьбой за существование. Поскольку СССР был страной весьма закрытой, мало кто из западной публики мог прожить там достаточно долго и общаться с простыми людьми без контроля со стороны ОГПУ. Это облегчало задачу Сталину и его пропаганде. В тех же случаях, когда люди получали возможность сравнивать жизненные реалии на собственной шкуре, выводы получались отнюдь не в пользу Советского Союза. Так, жена поэта Осипа Мандельштама Н.Я. Мандельштам вспоминала: «У деда (отца О.Э. Мандельштама. – Б. С.) в Риге жил родной брат, вполне благополучный коммерсант. Он звал к себе деда в гости, и в двадцатых годах это было вполне осуществимо, но так старик и не поехал, потому что процедура получения разрешения на выезд и тогда была головоломной. Изредка к деду приходили из Риги подарки, и он ими очень гордился. В 32-м году к нам на Тверской (бульвар. – Б. С.) пришел двоюродный брат Мандельштама. Он прослышал, что у нас в Советском Союзе люди благоденствуют, а у них начался экономический кризис. В семье стали поговаривать, что неплохо переехать в Советский Союз, и послали на рекогносцировку самого бойкого и толкового. Он приехал с туристической группой – они уже тогда существовали, но не играли никакой роли в нашей жизни, потому что встреча с иностранцем называлась шпионажем. За такое легко было заработать десять лет.

Кузен привез в подарок деду пару теплых кальсон и спросил Мандельштама, как у нас обстоит дело с коммерцией и с юрисконсульскими службами. Насчет коммерции Мандельштам знал, что такого не бывает, а про службы ничего сказать не мог. Он только посоветовал кузену хорошенько осмотреться и не действовать опрометчиво. Кузен и сам был не лыком шит. Дня через два он снова забежал к нам и сообщил, что у нас такой же кризис, как повсюду, но мы об этом не догадываемся, потому что на службах нам ничего не платят. У людей создается иллюзия, что они при деле, а зарабатывать средства к жизни они так отвыкли, что не замечают, что работают задаром. Еще он поинтересовался, почему у нас все так плохо одеты. Неужели не хватает денег на хороший костюм? Экономические идеи кузена рассмешили Мандельштама, и ему захотелось «дать отпор» – так назывался бойкий ответ иностранцу, который нам полагалось давать в случае нечаянной встречи. Он заверил кузена, что каждый служащий покупает два костюма в год, а выглядят они плохо одетыми потому, что брюки «просиживаются» в один месяц, а пиджаки скроены как на памятниках. Ничего более убедительного для иллюстрации нашего благополучия он придумать не мог. В Риге действительно никто из мелких служащих не заказывал себе двух костюмов в год. Кузен вынужден был это признать. Почему-то он усмехнулся и потом исчез. Юрисконсульская должность осталась вакантной, а дед больше никаких кальсон не получал».

Благодушному Уэллсу «давать отпор» не требовалось, и Сталин спокойно излагал ему основные принципы достижения победы коммунизма в мировом масштабе: «Революция, смена одного общественного строя другим всегда была борьбой, борьбой мучительной и жестокой, борьбой на жизнь и смерть. И всякий раз, когда люди нового мира приходили к власти, им надо было защищаться от попыток старого мира вернуть силой старый порядок, им, людям нового мира, всегда надо быть настороже, быть готовыми дать отпор покушениям старого мира на новый порядок… Процесс смены одного общественного строя другим является для коммунистов процессом не просто стихийным и мирным, а процессом сложным, длительным и насильственным…

Богатый исторический опыт учит, что добровольно до сих пор ни один класс не уступал дорогу другому классу. Нет такого прецедента в мировой истории. И коммунисты освоили этот исторический опыт. Коммунисты приветствовали бы добровольный уход буржуазии. Но такой оборот дел невероятен, как говорит опыт. Поэтому коммунисты хотят быть готовыми к худшему и призывают рабочий класс к бдительности, к боевой готовности. Кому нужен полководец, усыпляющий бдительность своей армии, полководец, не понимающий, что противник не сдастся, что его надо добить? Быть таким полководцем – значит обманывать, предавать рабочий класс… То, что кажется Вам старомодным, на самом деле является революционной мерой целесообразности для рабочего класса…

Во-первых, главное для революции – это наличие социальной опоры. Этой опорой для революции является рабочий класс.

Во-вторых, необходима вспомогательная сила, то, что называется у коммунистов партией. Сюда войдут и интеллигентные рабочие, и те элементы из технической интеллигенции, которые тесно связаны с рабочим классом. Интеллигенция может быть сильна, только если соединится с рабочим классом. Если она идет против рабочего класса, она превращается в ничто.

В-третьих, нужна власть, как рычаг преобразования. Новая власть создает новую законность, новый порядок, который является революционным порядком. Я стою не за всякий порядок. Я стою за такой порядок, который соответствует интересам рабочего класса. Если же некоторые законы старого строя могут быть использованы в интересах борьбы за новый порядок, то следует использовать и старую законность».

Восемь лет спустя, во время большой дружбы Сталина с Англией и Америкой, он столь же вдохновенно вешал лапшу на уши Уинстону Черчиллю насчет коллективизации во время дружеского ужина в ночь на 16 августа 1942 года. Сталин утверждал: «Коллективизация ликвидировала нищенство, поскольку каждый член крестьянской семьи получил возможность самостоятельно зарабатывать и независимо жить. Коллективизация была вызвана желанием внедрить в сельское хозяйство крупные машины, поднять его производительность. Это было возможно осуществить только в крупном хозяйстве. В результате коллективизации в СССР сильно возросла урожайность, особенно благодаря внедрению высококачественных семян. Что касается кулаков, то некоторое количество их было выселено в северные области СССР, где они получили участки земли. Остальные кулаки были перебиты самими крестьянами – настолько велика была ненависть к ним со стороны крестьян».

Черчилль в колхозный рай точно не поверил, но перечить союзнику не стал. Только заметил дипломатично, что «коллективизация была, вероятно, весьма трудной работой», в чем Сталин с ним охотно согласился.

К середине 30-х годов, в результате осуществления первых пятилеток в СССР начал создаваться современный военно-промышленный комплекс и возросла мощь Красной Армии, численность которой с середины 20-х годов почти удвоилась. Пора было готовить дипломатическую почву для активной внешней политики.

В июле 1934 года Сталин, делая Отчетный доклад на XVII съезде, «съезде победителей» (большинство из делегатов до следующего съезда не дожили), заявил: «Наша внешняя политика ясна. Она есть политика сохранения мира и усиления торговых отношений со всеми странами. СССР не думает угрожать кому бы то ни было и – тем более – напасть на кого бы то ни было. Мы стоим за мир и отстаиваем дело мира. Но мы не боимся угроз и готовы ответить ударом на удар поджигателей войны… А те, которые попытаются напасть на нашу страну, – получат сокрушительный отпор, чтобы впредь неповадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород».

И в том же докладе вождь перечислил всех поверженных врагов, победа над которыми позволила успешно противостоять проискам империалистического лагеря. Сталин провозгласил: «Настоящий съезд проходит под флагом полной победы ленинизма, под флагом ликвидации остатков антиленинских группировок.

Разбита и рассеяна антиленинская группа троцкистов. Ее организаторы околачиваются теперь за границей на задворках буржуазных партий.

Разбита и рассеяна антиленинская группа правых уклонистов. Ее организаторы давно уже отреклись от своих взглядов и теперь всячески стараются загладить свои грехи перед партией.

Разбиты и рассеяны национал-уклонистские группировки. Их организаторы либо окончательно спаялись с интервенционистской эмиграцией, либо принесли повинную.

Большинство сторонников этих антиреволюционных групп вынуждено было признать правильность линии партии и капитулировать перед партией.

Если на XV съезде приходилось еще доказывать правильность линии партии и вести борьбу с известными антиленинскими группировками, а на XVI съезде – добивать последних приверженцев этих группировок, то на этом съезде – и доказывать нечего, да, пожалуй – и бить некого. Все видят, что линия партии победила (гром аплодисментов).

Победила политика индустриализации… Победила политика ликвидации кулачества и сплошной коллективизации… Доказано на опыте нашей страны, что победа социализма в одной, отдельно взятой стране – вполне возможна…

Значит ли это, однако, что борьба кончена и дальнейшее наступление социализма отпадает, как излишняя вещь?

Нет, не значит.

Значит ли это, что у нас все обстоит в партии благополучно, никаких уклонов не будет в ней больше и – стало быть – можно теперь почить на лаврах?

Нет, не значит.

Врагов партии, оппортунистов всех мастей, национал-уклонистов всякого рода – разбили. Но остатки их идеологии живут еще в головах отдельных членов партии и нередко дают о себе знать. Партию нельзя рассматривать, как нечто оторванное от окружающих людей. Она живет и подвизается внутри окружающей ее среды. Неудивительно, что в партию проникают нередко извне нездоровые настроения. А почва для таких настроений несомненно имеется в нашей стране, хотя бы потому, что у нас все еще существуют некоторые промежуточные слои населения как в городе, так и в деревне, представляющие питательную среду для таких настроений».

Сталин торжествовал. Оппозиции больше не существует, ни одного слова критики в его адрес больше не может раздаться открыто по всей стране. Полным ходом идет подготовка к войне, осуществлена конфискация хлеба в пользу государства – для нужд города, заложена база военно-промышленного комплекса. Но он предупреждает – окончательное искоренение внутренних врагов – пособников империалистов еще только предстоит. Готовиться к войне без репрессий нельзя, надо истребить любую потенциальную «пятую колонну» (хотя такого термина тогда еще не было), всех, кому он, Сталин, не доверяет. А поскольку на самом деле Иосиф Виссарионович не доверял никому, то поле для репрессий было неограниченно. Но Сталин был по-своему мудрым политиком. Он всегда в каждый данный момент уничтожал только меньшинство членов общества, мобилизуя на эту акцию энтузиазм большинства. А потом доходила очередь и до других, кто думал, что за участие в преследовании прежних изгоев его минует чаша сия. И фактически Сталин предупредил участников «съезда победителей», что предстоит еще более масштабная кровавая чистка, касающаяся целых прослоек, чтобы ликвидировать питательную среду для любой оппозиции. Но делегаты, в том числе и бывшие оппозиционеры, этого предупреждения не услышали. Впрочем, независимо от того, услышали или нет, их судьба была предрешена – большинство до следующего съезда не дожило. Даже догадайся они тогда, в 34-м, о грядущей участи, ничего сделать для своего спасения они бы не смогли. За границу партийных функционеров не выпустили бы без санкции и фактически – без прямого поручения вождя. Иосиф Виссарионович высший слой выпускал за кордон очень неохотно, помня о перебежчиках – том же Бажанове. А бороться против ОГПУ и любви к Сталину партийных масс не было уже никакой возможности.

Вместе с тем Сталин любил убеждать народ, что он, народ, живет зажиточно. А не верить ему было опасно. Например, в ноябре 1935 года, выступая на Первом Всесоюзном совещании стахановцев, он утверждал: «Наша революция является единственной, которая не только разбила оковы капитализма и дала народу свободу, но успела еще дать народу материальные условия для зажиточной жизни. В этом сила и непобедимость нашей революции». Может быть, люди и пытались убедить себя в этом, ибо не верить Сталину после убийства Кирова становилось все опаснее. А «временные трудности» народ призывали списать на происки «вредителей» и «троцкистов», а также на «враждебное капиталистическое окружение», которое будто бы в любую минуту может обрушиться на СССР, а потому надо постоянно быть готовыми к войне и отдавать последнее на «войсковые нужды».

В том же выступлении на совещании стахановцев Сталин постарался польстить рабочим, заявив: «Ленин учил, что настоящими руководителями-большевиками могут быть только такие руководители, которые умеют не только учить рабочих и крестьян, но и учиться у них». Что сие значило, и Ильич, и Виссарионович вряд ли могли толком сформулировать. Но слушатели Сталина в смысл сказанного им не вдумывались. Им важно было не что, а кто и как говорил.

В сфере изобразительного искусства на монопольное положение претендовала Ассоциация Художников Революционной России. Ее руководство стояло на позициях приверженности реализму передвижников, который следовало воплотить в произведениях революционной тематики. Элементы модернизма или авангарда допускались только как инкрустации для сугубо реалистических полотен. Против этого выступали художники, придерживавшиеся иных эстетических взглядов. В качестве арбитра они апеллировали к верховной власти.

В начале февраля 1926 года с письмом к Сталину обратилась группа художников. В тот момент его положение первого лица в партии и государстве уже ни у кого не вызывало сомнения. Видные члены творческих объединений «Ост», «Маковец», «4 Искусства», «Бытие» и «Общество молодых» Д. Штеренберг, Л. Вайнер, М. Родченко, Л. Бруни, Д. Геро, П. Кузнецов, К. Истомин, А. Осмеркин, Фельдман и др. утверждали: «В Москве имеется несколько художественных групп с довольно неравномерным составом объединяемых ими художников, как АХРР, ОСТ, Маковец, 4 искусства, Бытие, АСНОВА (Ассоциация Новых Архитекторов), Общество Молодых и некоторые другие. В каждом из этих художественных обществ есть художники, получившие большую или меньшую степень признания и оказывающие заметное влияние на состояние и развитие советского изобразительного искусства. Все они призваны двигать вперед ту культурную надстройку нашего нового социально-политического и общественно-экономического уклада, которая ждет еще своего яркого и плодотворного обнаружения, которая предстанет в формах и образцах нового стиля, нового искусства советской эпохи. Подобно литературе, здесь лишь намечаются те поиски, те усилия и тот фермент культурного развития, которые в дальнейшем должны дать зрелые плоды подлинно советского искусства.

С точки зрения этого процесса объективная роль всех этих групп одинаково ценна и необходима – в их взаимно перекрещивающемся развитии заложены семена будущих художественно-изобразительных форм, которых нельзя добыть средствами циркулярной директивы.

Для интересов нормального и нестесняемого развития этого искусства было бы делом гибельным и культурно-близоруким провозглашение одной из этих группировок, как олицетворяющей политически и общественно-признанный, официально-рекомендуемый курс развития советского изобразительного искусства.

А между тем, условия существования современных художественных групп обнаруживают преимущественное положение одной из них, не столько в силу объективных причин, сколько в силу прямого содействия и исключительной моральной и материальной поддержки власти, в противовес всем остальным художественным группировкам. Такой крупной, отмеченной весьма осязательными знаками благоволения, является Ассоциация Художников Революционной России (АХРР). Эта поддержка не только создает для АХРРа прочную материальную базу, но (что гораздо важнее) открывает для нее тот априорный моральный кредит в глазах широких кругов советской общественности, который ни в какой мере не может быть оправдан культурно-художественным уровнем и достижениями этой группы, сравнительно с другими…

Сам по себе личный состав Ассоциации «революционных художников» ни в какой мере не может почитаться показательным для признания за ним «революционного качества» в большей мере, чем за любой из других групп. Как раз наиболее заметная по своему художественному уровню часть Ассоциации состоит главным образом из тех маститых, вполне устоявшихся художников, которые едва ли могут оправдывать признак «революционности», либо искать новых путей в искусстве; что же касается остальной части состава, его средней массы, то, за вычетом небольшого ядра членов партии, это как раз не те художники, которые решительно и активно стали на сторону революции в первый, наиболее тяжкий ее период. Как бы ни относиться к тому или другому направлению в нашем изобразительном искусстве, исторически остается, однако, бесспорно зафиксированным тот факт, что именно в первый период революции, в начальные месяцы ее борьбы за организацию нового строя, наиболее активными ее сторонниками на фронте искусства явились по преимуществу не те художники, которые составляют массу Ассоциации. Эти художники составляют наиболее заметный кадр не в АХРРе, а в других художественных группировках. С другой стороны, тот художественный молодняк, который психологически в большей мере предрасположен к усвоению революционной идеологии, сосредоточен преимущественно не в АХРРе, а в значительно большем проценте в таких обществах, как ОСТ, АСНОВА, Общество молодых и др. …

Семь последовательных выставок АХРРа показали, что если этой Ассоциации суждено обогатить наше искусство новыми, революционными формами, то это – дело лишь гадательного будущего: до сего же времени сколько-нибудь заметных завоеваний отметить не приходится. Минуя обывательские, мелко-буржуазные оценки, нельзя же в самом деле считать революционным искусством приспособление закоренелых старых форм к спросу на портреты видных современников, либо на современно-ходовые сюжеты. Необходимо со всей решительностью и прямотой художественной совести заявить, что писание портретов партийных и советских вождей в манере и стиле старых генеральских портретов ни в какой мере не только не совпадает с подлинным революционным искусством, но и лежит в стороне от его предчувствуемых путей. Приспособление к новому потребителю, по вкусу мало еще разборчивого рынка и к формальным лозунгам эпохи не должно вводить в обольстительное заблуждение, когда речь идет о подлинном искусстве, о серьезном творчестве… И, конечно уж, те многочисленные натюрморты, которые весьма заметно культивируются многими художниками АХРРа, не становятся революционным искусством только оттого, что авторы их вступили в АХРР: они те же, что и были до момента покрова их эгидой Ассоциации Революционных художников».

На полях письма Сталин оставил красноречивую пометку: «Приспособление. Верно», явно одобряя в тот момент противников ложноклассического стиля АХРРа.

Художники-диссиденты полагали «необходимым:

1) чтоб нормальная линия художественной политики в области изобразительного искусства получила ясную формулировку в виде партийной руководящей директивы по аналогии с резолюцией по вопросу о художественной литературе;

2) чтоб всякая активная поддержка или содействие, оказываемое государством в лице центральной власти какой-либо группе художников, распространялась равномерно на все существующие художественные группировки, чтобы тем самым объективно не отмечался выбор или признание за одной группой характера государственно-рекомендуемого направления. При этом необходимо заметить, что предпочтительной формой поддержки является не денежная субсидия, а усиление фондов для приобретения продукции художников;

3) чтоб воспрепятствовать одной какой-либо художественной группе пользование революционным «ярлыком» во всех тех отраслях искусства, где специфические условия его существования и выявления в общественном обороте способны объективно в глазах широких потребляющих масс создать иллюзию монопольной привилегии группы на «революционность» художественной продукции ее участников».

Однако никаких реальных шагов к устранению монополии АХРР политическое руководство так и не сделало. В дальнейшем, когда вместо многообразия группировок партия стала создавать союзы писателей, художников и иные творческие союзы, АХРР фактически стал основой для Союза советских художников. В этом было принципиальное отличие от положения в Союзе советских писателей, в руководстве которого бывшие руководители Российской Ассоциации Пролетарских Писателей (РАПП) – аналога АХРР в литературе – заняли видное, но отнюдь не доминирующее положение. И дело здесь не только в одиозности фигуры Л.Л. Авербаха для подавляющего большинства писателей, в том числе и с партийным билетом в кармане, но и в отсутствии у РАППа внятной эстетической программы, которую можно было использовать в пропагандистских целях. Она целиком подменялась у Авербаха и его ближайших сторонников политическими лозунгами-штампами. Тут гораздо полезнее оказался Горький, освятивший своим международно-признанным авторитетом программу огосударствления литературы и новую доктрину социалистического реализма, простую и понятную как для широких читательских масс, так и для начинающих писателей с подходящим социальным происхождением. Вот ахрровская программа предвосхищала социалистический реализм в изобразительном искусстве еще до появления самого этого термина.

Еще раз к изобразительному искусству Политбюро вынуждено было обратиться 23 января 1935 года. В этот день завотделом культуры и пропаганды ленинизма ЦК ВКП(б) А.И. Стецкий направил докладную записку о крамольной картине Николая Михайлова на тему похорон Кирова: «Сегодня с утра была собрана партгруппа правления Московского Союза художников по поводу контрреволюционной картины Михайлова (Вольтер, Богородский, Ряжский, Львов, Лехт, Вязьменский и проч.). Затем были вызваны крупнейшие художники Юон, Машков, Герасимов С., Герасимов А., Кузнецов П., Лентулов, Кацман, Моор, Фаворский, Перельман. Я и т. Бубнов говорили с ними.

Юон, который является крупнейшим знатоком живописи и раньше картину Михайлова не видел, сразу сам обратил внимание на скелет и дал, как специалист, детальный анализ, заявив, что это ни в коем случае не может быть «случайным», что это определенный замысел.

К такому же выводу пришли и другие крупнейшие специалисты, обратив наше внимание и на другие детали фигуры смерти, которая дана в картине: на то, что детали ног ее, суставы и прочее даны иными красками и пятнами, что никак не вяжется с пологом, что самые складки противоестественны, что на голове этой смерти подчеркнут блеск и цвет твердой части черепа и что это не может быть человеческой головой; затем выведен отчетливо позвоночный хребет.

Юон далее сказал, что эта картина сделана специально для фотографии, так как самый выбор красок построен на том, чтобы фигура смерти наиболее отчетливо выделилась при фотографировании и помещении в печати.

Затем состоялась заседание правления Союза в составе 40 человек художников. Был вызван Михайлов. Сами художники его допрашивали и по поводу всех деталей картины, и по поводу его биографии. Михайлов вначале держался вызывающе и нахально, заявляя, что в картине ничего плохого он не видит, что это эскиз, и угрожал застрелиться. Под перекрестным допросом специалистов, особенно Юона, Лентулова, Герасимова, Моора и др., он в конце заявил, что скелет у него действительно получился в результате его увлечения мистикой и что впредь это для него будет уроком.

Опрос художниками Михайлова с точки зрения его биографии выяснил, что отец его был военным интендантом в гор. Казани, что он сам в 1918 году отправился вместе с белыми из Казани на Восток. Дошел с ними до Владивостока, получил там польский паспорт якобы от художника Шабель-Табулевича (который сейчас тоже находится в Москве и которого обязательно надо проверить. – Примечание Стецкого), отправился с этим паспортом в Харбин, где работал как театральный художник, далее был в Китае. Вернулся в СССР в 1923 году.

На правлении выступали – после сообщения тов. Вольтера – Перельман, Ряжский (коммунист), Богородский (коммунист), Лентулов, Машков, Кацман, Герасимовы С. и А., Нюренберг, Львов (коммунист), Белянин, Радимов и проч., а всего 20 человек, которые вскрыли картину, как контрреволюционную, и клеймили ее автора, требуя исключения его из союза.

После выступлений была принята единогласно под аплодисменты… резолюция (об исключении Михайлова из членов союза за «контрреволюционную картину» и с осуждением правления МОСХа за то, что оно «не проявило должной политической бдительности». – Б. С.).

Необходимо добавить, что в картине расстрела парижских коммунаров этого же Михайлова за группой расстреливаемых коммунаров виден череп.

Считаю, что ввиду выяснившихся обстоятельств дела Михайлова его необходимо арестовать и провести у него тщательный обыск.

Прошу разрешения дать соответствующие указания НКВНудел».

На записке Стецкого по просьбе Сталина Молотов, Ворошилов и Каганович высказались за арест художника. Бедняга Николай Михайлович Михайлов отправился в ГУЛАГ, получив пять лет лагерей. Освободился в 1939 году, приехал в Краснодар, где в следующем году умер от инсульта. Николаю Михайловичу было всего 42 года.

Да, хороши братья-художники, вдохновенно топящие товарища по цеху. Причем в этом постыдном действе участвуют не только такие столпы соцреализма, как Константин Юон и Александр Герасимов, автор канонического полотна «Сталин и Ворошилов на прогулке в Кремле», но и отнюдь не ортодоксальный Аристарх Лентулов. Мастера культуры с энтузиазмом работают в жанре доноса, литературного или художественного, не подозревая, что это само по себе не дает никаких гарантий безопасности.

Но были среди художников и действительно смелые люди, не боявшиеся публично высказывать свое мнение. И при этом откровенность им сходила с рук. Так, 2 декабря 1935 года Секретно-политический отдел НКВД с тревогой докладывал о событиях на творческой конференции МОСХа, посвященной невинной на первый взгляд теме «О проблеме советского портрета: «Поворотным моментом в работе конференции явилось выступление заслуженного деятеля искусства – художника Штеренберга 19/XI-35 г., бывшего руководителя Общества художников-станковистов (ОСТ) …

Выступление Штеренберга было резко демонстративным. Штеренберг в очень резких формулировках выдвинул требование свободы творческих группировок и обрушился на руководство Московского общества советских художников (МОСХ), обвиняя его в зажиме творческого соревнования, в навязывании всем художникам вкусов и установок той группы, в руках которой в данный момент находится руководство МОСХа, группы бывших членов Ассоциации Художников Революционной России.

Штеренберг заявил, что руководство МОСХ привело к тому, что настоящие художники голодают, что он лично голодает уже два года, и что постановление ЦК ВКП(б) от 23/IV-32 г. является мертвым трупом, так как, по его мнению, в художественной жизни осуществляется не социалистический, а «коммерческий» реализм.

Продолжение выступления Штеренберга состоялось 27/XI. Заявив вначале, что он признает ошибочным некоторые моменты в своем первом выступлении, например, заявление о том, что художники, в частности он, голодают, Штеренберг, продолжая речь, допустил контрреволюционные утверждения о том, что в советской действительности нет свободы творчества, что творчество заключено в узкие рамки и что творчество превратилось в «продажный труд».

Выступление Штеренберга имело большой успех у аудитории, речь его неоднократно прерывалась аплодисментами и одобрительными возгласами.

27/XI – на заседании конференции выступил писатель И. Эренбург, который в ряде моментов поддержал установки Штеренберга. Эренбург объявил руководящую группу МОСХа – Бродского, Кацмана, А. Герасимова и др. «обозом советского искусства», непонятно почему выдвинувшимся в авангард, и заявил, что искусство этой группы не может быть большим революционным искусством, так как ему неведомы ни муки исканий, ни восторги достижений.

Выступление Эренбурга имело шумный успех. Характерен следующий инцидент: художник Богородский крикнул с места, что Эренбург говорит так потому, что его жена учится у Пикассо (крайне левый в формальном отношении французский художник). Эта реплика вызвала огромное возмущение зала, и под крики: «долой», «вон его», «бей его», «хулиган с партбилетом» и т. д. Богородский должен был уйти с заседания.

29/XI – на дискуссии выступили артист еврейского камерного театра Михоэлс и художник Дейнека, также с успехом поддержавшие Штеренберга. В частности, Дейнека совершенно неожиданно для руководства МОСХа и для президиума конференции заявил, что «у нас художники, которые держат в своих руках источники материальных благ, сидят в президиумах», между тем, как в президиуме место не им, а Штеренбергу, которого художники уважают, потому что многому научились и продолжают учиться у него.

В значительной степени успех речи Штеренберга объясняется тем обстоятельством, что Центральное Бюро МОСХа (хозяйственная организация Московского союза художников) за 1935 г. в финансовом отношении вышла с большим прорывом и задолженность художникам по договорам и за исполнение работы достигает до 100.000 рублей. Задолженность отдельным художникам не выплачивается по 3–6 и более месяцев.

Такое состояние ЦБ МОСХа особенно болезненно отражается на молодых художественных кадрах, основной заработок которых слагается из заказов, полученных через ЦБ и по контрактации.

На этой почве среди художников, в том числе и членов ВКП(б), наблюдаются нездоровые настроения. Отмечены отдельные случаи разговоров о голоде и самоубийстве…

В кругах, близких к Штеренбергу, говорят с его слов, что будто бы инструктор ЦК ВКП(б) тов. Динамов заявил Штеренбергу о предстоящем снятии нынешнего руководства МОСХа. Этот слух… комментируется, как признаки ожидаемого восстановления ранее существовавших художественных групп и организаций».

Из царства единения – в царство репрессий

Своеобразным сигналом к постепенному развертыванию массового террора послужило убийство Кирова, совершенное террористом-одиночкой Леонидом Васильевичем Николаевым в Смольном 1 декабря 1934 года. Многим казалось, что в решении Сталина в тот же день издать репрессивное постановление ЦИК, упрощавшее производство следствия и суда и ужесточавшее наказание по делам о терроризме, сыграли и личные мотивы. Действительно, ближе всех из членов Политбюро Сталин был с Сергеем Мироновичем Кировым, которого он сначала сделал главой ленинградской парторганизации, а затем членом Политбюро и секретарем ЦК (сотрудничество Мироныча с кадетами на заре революционной деятельности их дружбе никак не мешало). Сразу после убийства Кирова М.А. Сванидзе, свояченица первой жены Сталина, отмечала в дневнике, что Сталин с Кировым «был очень хорош и близок… Убит злодеем Киров, этот совершенно обаятельный человек, любимый всеми и пользовавшийся дружбой и любовью Иосифа… Какое неслыханное злодеяние… Иосиф сильный человек, он геройски перенес всю боль и тяжесть утраты Надюши, но это такие большие испытания за короткое время».

М.А. Сванидзе также описала похороны Кирова: «На ступеньки гроба поднимается Иосиф, лицо его скорбно, он наклоняется и целует в лоб мертвого Сергея Мироновича. – Картина раздирает душу, зная, как они были близки, и весь зал рыдает, я слышу сквозь собственные всхлипывания всхлипывания мужчин. Так же тепло, заплакав, прощается Серго – его близкий соратник, потом поднимается весь бледный – меловой Молотов, смешно вскарабкивается толстенький Жданов, наклоняется, но не целует Каганович и с другой стороны расставив руки, опираясь на гроб, наклоняется А.И. Микоян». Далее Мария Анисимовна заметила: «Иосиф… улыбается, смеется, шутит, но все равно у меня ныло сердце смотреть на него. Он очень страдает. Павлуша Аллилуев был у него за городом в первые дни после смерти Кирова – и они сидели вдвоем с Иосифом в столовой. Иосиф подпер голову (никогда я его не видела в такой позе) и сказал: «осиротел я совсем». Павлуша говорит, что это было так трогательно, что он кинулся его целовать.

Как ужасно быть свидетелем минутной слабости такого большого человека – настоящего непобедимого орла (Сталин прекрасно умел убеждать окружающих в собственном величии – в том числе и показной скромностью. – Б. С.). Иосиф говорил Павлуше, что Киров ухаживал за ним как за ребенком. Конечно, после Надиной трагической смерти это был самый близкий человек, который сумел подойти к Иосифу сердечно, просто и дать ему недостающее тепло и уют. Мы все как-то всегда стесняемся лишний раз зайти, поговорить, посмотреть на него. Я лично не стесняюсь. Я настолько люблю Иосифа и привязана к нему, в особенности после Надиной смерти, чувствуя его одиночество, что я бы часто ходила к нему, но Алеша как-то относится к этому подозрительно, вносит в это элемент и как будто ревности и боязни быть навязчивыми. Он говорит, что Иосиф не любит, когда к нему ходят женщины, но ведь я не женщина для него, перед которой он должен выдерживать светский этикет, я близкая подруга его покойной жены, я друг его семьи, я люблю его детей любовью близкого к дому человека и я привязана к нему, не говоря о респекте и уважении перед ним как перед большим человеком, с которым мне посчастливилось быть так близко знакомой».

Киров был, может быть, единственным из членов Политбюро, кого Сталин считал своим подлинным другом и к кому питал по-настоящему дружеские чувства. А по части славословия вождя Сергей Миронович мог дать фору любому другому из руководства. Так, накануне XVII партсъезда он заявил ленинградскому партийно-хозяйственному активу: «Товарищи, говоря о заслугах нашей партии, об успехах нашей партии, нельзя не сказать о великом организаторе тех гигантских побед, которые мы имеем. Я говорю о товарище Сталине.

Я должен сказать вам, что это действительно полный, действительно всегранный последователь, продолжатель того, что нам оставил великий основатель нашей партии…

Трудно представить себе фигуру гиганта, каким является Сталин. За последние годы, с того времени, когда мы работаем без Ленина, мы не знаем ни одного поворота в нашей работе, ни одного сколько-нибудь крупного начинания, лозунга, направления в нашей политике, автором которого был бы не товарищ Сталин, а кто-нибудь другой. Вся основная работа – это должна знать партия – проходит по указаниям, по инициативе и под руководством товарища Сталина. Самые большие вопросы международной политики решаются по его указанию, и не только эти большие вопросы, но и, казалось бы, третьестепенные и даже десятистепенные вопросы интересуют его, если они касаются рабочих, крестьян и всех трудящихся нашей страны.

Я должен сказать, что это относится не только к строительству социализма в целом, но и к отдельным вопросам нашей работы. Например, если взять вопросы обороны нашей страны, то надо со всей силой подчеркнуть, что всеми нашими успехами… мы целиком и полностью обязаны Сталину.

Могучая воля, колоссальный организаторский талант этого человека обеспечивает партии своевременное проведение больших исторических поворотов, связанных с победоносным строительством социализма».

Ну, разве мог Сталин организовать убийство столь ценного кадра! Чтобы получить предлог для террора против оппозиции, можно было пожертвовать кем-нибудь попроще, например, Чубарем, которого Иосиф Виссарионович в конце концов все равно расстрелял, или уж хотя бы Кагановичем. И каким «здоровым силам» в партии будто бы, согласно версии Хрущева, спавшим и видевшим, как бы свалить Сталина, пришло бы в голову выставлять Кирова в качестве альтернативы Кобе!

Другое дело, что Сталин никогда не позволял личным мотивам вторгнуться в сферу политической целесообразности. План репрессий против недобитых кулаков, представителей эксплуататорских классов, «контрреволюционных партий», бывших офицеров, оппозиционеров, «национал-уклонистов» и просто против старой большевистской гвардии существовал у него давно, и для начала его реализации нужен был только предлог. В преддверии неизбежной, как считал Сталин, войны требовалось «зачистить тыл» от «неблагонадежных элементов». Может быть, версия о том, что Сталин приложил руку к убийству Кирова, потому и оказалась такой долговечной, что люди хорошо помнили, что именно это убийство послужило началом кампании репрессий. При этом не задумывались о том, что Сталин в 1934 году не был ограничен в начале кампании какими-либо жесткими сроками и вполне мог начать ее годом раньше или позже. Непосредственной угрозы большой войны еще не существовало. Поэтому при необходимости можно было дождаться, например, нескольких крупных аварий в промышленности, обвинив в них врагов-вредителей, которых-де надо выжигать каленым железом. Убивать Кирова только для того, чтобы получить предлог для репрессий, было слишком большой роскошью и напрасной растратой ценного и безусловно преданного в тот момент кадра.

Причины же, почему версии о заговоре с целью убийства Кирова были столь популярны в народе как при жизни Сталина, так и после его смерти, при Хрущеве и его преемниках (только заговорщиками в первом случае выступали Зиновьев, Каменев, позднее Бухарин и другие оппозиционеры, а во втором случае – Сталин и Ягода), надо искать в особенностях массовой психологии. Журналисту, например, в любом громком убийстве привлекательнее версии заговора, чем версия убийцы-одиночки, ибо первая всегда выигрышнее и политически, и с точки зрения своей сенсационности. Хотя такие громкие убийства XX века, как убийства премьера Петра Столыпина, секретаря Ленинградской парторганизации Сергея Кирова и президента США Джона Кеннеди, были совершены террористами-одиночками, рядовому обывателю кажется невероятным, что столь значительная личность, как Столыпин, Киров или Джон Кеннеди, могла пасть в результате действий всего одного человека. Поэтому толпа всегда охотнее верит теориям заговора. Сталин это прекрасно знал и использовал убийство Кирова на полную катушку для расправы со своими бывшими политическими оппонентами.

В дневнике Сванидзе есть также описание празднования дня рождения Сталина 21 декабря 1934 года. Оно показывает, как воспринимался вождь в «ближнем кругу»: «Двадцать первого отпраздновали день рождения хозяина. Собрались на его «ближней даче» к 9-ти часам. Были все близкие, т. е. люди, с которыми он не только работает, но и встречается запросто (Молотовы – 2, Ворошилов – 1, Орджоникидзе, Андреевы – 2, Чубари – 2, Мануильский, Енукидзе, Микоян – 1, Берия, Лакоба, Поскребышев и родня – Сванидзе – 3, Реденсы, Аллилуевы), были до 10 1/2 ч. Светлана, Вася и Томик, Артема сын, потом они уехали.

Собрались все и сели к столу, вдруг хозяину показалось, что будет тесно, все вскочили, стали передвигать столы, принесли другой приставной стол, все переставили и прибавили несколько приборов.

Запоздали Лакоба, Берия, Сашико и позже пригласили по просьбе Нюры Элиав. Иосиф сделал это явно неохотно. Они приехали к середине ужина. Тамадой были избраны Анастас Микоян и для другой половины Серго.

Тосты были трафаретные. Я приготовила поздравление в стихотворной форме, но посоветовались с Алешей, он стихотворение одобрил, но читать его за столом не позволил…

Ужинали до 1 ч. ночи, потом шумели, хозяин вытащил граммофон, пластинки, стал его сам заводить и ставил пластинки по своему вкусу (как всегда). Мы танцевали, причем он заставлял мужчин брать дам и кружиться. Потом кавказцы пели песни унылые, многоголосные – хозяин запевал высоким тенорком…

В тот вечер… была масса штрихов и деталей, о которых хочется писать. Иосиф был в благодушном настроении, но не такой веселый, каким я привыкла его видеть в тесном кругу, когда только мы, Аллилуевы и Нюра. Во время тостов Серго встал и поднял бокал за Кирова: «какой-то мерзавец убил его, отнял у нас…» Слезы покатились у всех и на минутку воцарилась тишина. Сейчас же зашумели «что-то неслышно тамады» и вновь пошли тосты. Спустя некоторое время, выпили тост за Андрееву – она училась в Академии с Надей. Иосиф встал и сказал: «Раз заговорили об академии, разрешите выпить за Надю». Я пишу, а у меня опять полные глаза слез, как в тот момент. Все встали и молча подходили с бокалами к Иосифу. Нюра и я подошли и поцеловали Иосифа в щеку. У него было лицо полное страдания. Минута была тяжелая. Опять отогнали настроение и зашумели…

После двух тяжелых потерь Иосиф очень изменился. Стал мягче, добрее, человечней. До Надиной смерти он был неприступный, мраморный герой, а теперь в особенности он потрясает своими поступками, я бы сказала, даже слишком обывательски, человеческими».

Спора нет, Сталин любил и Надежду, и Кирова и искренне горевал об их гибели. Однако Мария Анисимовна Сванидзе трагически ошибалась, думая, что Иосиф стал мягче и добрее. Она не могла знать, что ее, как и большинство взрослых представителей рода Сванидзе, расстреляют в 1942 году по сталинскому приказу. Вообще, большинство присутствовавших на том дне рождения умерли не своей смертью. Чубаря, члена Политбюро, Сталин тихо, без огласки, расстрелял. Тамаду Орджоникидзе острый конфликт с Кобой довел до самоубийства. Енукидзе Сталин сначала опозорил, обвинил, кстати сказать, справедливо, в «моральном разложении» (кто не помнит ловеласа Аркадия Аполлоновича Семплеярова из «Мастера и Маргариты», прототипом которого как раз и послужил Енукидзе). А потом и расстрелял. Лакобе повезло умереть своей смертью, но посмертно Сталин все-таки объявил бывшего друга врагом народа. Берии довелось пережить Сталина на несколько месяцев, после чего с ним безжалостно расправились вчерашние соратники. Молотов и Микоян в последний период жизни Сталина пребывали в малоприятной роли очередных кандидатов на отстрел, но диктатор, на их счастье, умер раньше, не успев окончательно оформить свои планы в отношении Вячеслава Михайловича и Анастаса Ивановича.

М.А. Сванидзе тут же вспомнила, как годом раньше Сталин «так остроумно и метко высмеивал стяжание Марико и Сашико и даже своего старшего сына. Когда год тому назад я заговорила о том, что Яшу надо изъять из той среды, где он находится, и протянуть ему руку помощи, что он жертва окружающих (его тетушек и пр.), он на меня довольно резко напал и сказал: «Извините. Вы говорите чепуху – его ничто не спасет и стремится он ко мне, потому что это выгодно». И даже сострил насчет семьи Орахелашвили, которые усиленно хлопотали вокруг Яши, чтоб его женить на Кетуси (которая послужила прототипом героини фильма «Покаяние». – Б. С.). Кетусе надоело ждать Яшиного предложения, отец не пускал его после Надиной смерти к себе, и она вышла замуж за дирижера оперы Микеладзе. Иосиф сострил так: «Да что Вы, если Яша будет жить у меня, то не только Кетуся разведется с мужем, но и ее мать (Мария Платоновна Орахелашвили)». Мы много хохотали и на этом поставили точку, предоставив все времени. И вот теперь, через два года с чем-то, по настоянию Сашико он принял у себя (в Зубалове) Яшу, Марико и Резо (сын Сашико).

Мы тоже были приглашены в эти родственные объятия (для многих представителей рода Сванидзе эти объятия очень скоро оказались смертельными, тогда как некоторые из Аллилуевых отделались ссылками. – Б. С.), но я просто чудом избегла этого «фестиваля 23-го декабря». Постепенно, конечно, эти настроения Иосифа расшифруются, думаю, что они связаны с тяжелыми переживаниями – потеря Нади, Кирова, чувство надвигающейся старости и невозможность в такие годы сближения с новыми людьми…

Я спросила Алешу, как вел себя 23-го Иосиф в кругу чуждых ему родственников. Он говорит, как всегда, он был мил, гостеприимен, но сидел не долго и с Алешей уехал ночевать на другую дачу».

М.А. Сванидзе, как и многие в стране, искренне приветствовала репрессии Сталина против прежних друзей. Так, 29 апреля 1935 года она записала в дневнике: «После разгрома ЦИК’а и кары, достойной кары, которую понес Авель, я твердо верю, что мы идем к великому лучезарному будущему – это гнездо измен, беззаконий и узаконенной грязи меня страшило. Теперь стало светлее, все дурное будет сметено и люди подтянутся и все пойдет в гору. Об Авеле, как личности, вошедшей в историю советского быта 17 лет революции, я еще коснусь в дальнейшем. Сейчас довольно».

9 мая 1935 года Сванидзе описала свой визит к Сталину накануне: «Были в выходной у Иосифа… У меня была на даче Сашико, и мы вынуждены были взять ее с собою. Впечатление было такое, что Иосиф был недоволен ее приездом. Он ее встретил фразой: «А она откуда взялась?..» и тон был далеко не любезный. После такой встречи мы все чувствовали себя неважно. Он предложил обед, чай – мы отказались. Тогда он, Каганович и Павел ушли играть на биллиарде, а мы, три женщины, остались одни… Под конец решили пойти в биллиардную. Встретили нас без энтузиазма. Иосиф и Каганович были определенно не в духе. Видимо, у них был деловой разговор. Играл Иосиф неудачно, проигрывал. В 1^1/2 ч. ночи сказал: «Довольно» (тогда подхалимаж среди родственников и соратников еще не был развит до такой степени, чтобы лучший друг советских детей и летчиков стал еще и лучшим бильярдистом. Соратник по Политбюро и свояк могли себе позволить обыграть гения всех времен и народов и при этом умереть своей смертью – от сердечного приступа. Вот Леонид Брежнев, как говорят, никогда не проигрывал в карты, что характерно, а первый президент России Борис Ельцин – в теннис, хотя играть начал уже в весьма зрелом возрасте. – Б. С.). Быстро оделся и ушел из биллиардной. Сашико понеслась за ним, но не догнала. Мы вернулись в дом. Смотрели альбомы, а Иосиф с Кагановичем продолжали тут же свой разговор. Речь шла о работниках (кадрах крупных). Иосиф критиковал Шатова (заместителя наркома путей сообщения, окончившего свои дни в 1943 году в ГУЛАГе. – Б. С.) и кого-то еще, рекомендовал назначить – выдвинуть кого-то из молодых, чем-то себя проявивших…

Иосиф нервничал, сделал замечание девушке, что долго не дают ужина. Сели за стол – с одной стороны мужчины, с другой – дамы. Все напряженно молчали, не находили общей темы, ели и чувствовали себя чем-то разобщенными.

Первую улыбку у Иосифа вызвал маленький диалог. Подали шашлык с луком и гранатами из молодого барашка. Я стала есть и хвалить. Женя попробовала и ей не понравилось. Она говорит: «Вы грузинка и поэтому вам это нравится». Сашико подала реплику: «Она вовсе не грузинка», а я вставила: «Хотя я и даже моя мать родились в Грузии, права грузинского гражданства мне не дают». Иосиф рассмеялся и лукаво посмотрел на меня. Каганович думал, что я грузинка, и когда я сказала, что еврейка, очень удивился. С этого момента все заговорили, стали пить тосты, вспомнили поездку в метро совместную 22/IV, перешли на ребят, их переживания в тот вечер (слезы Васи), Светланину фразу (мы передали ее Иосифу) – «пусть меня весь свет ненавидит, лишь бы меня любил папа. Если папа скажет мне лезь на луну – я полезу». Заговорили о Яше. Тут Иосиф опять вспомнил его отвратительное отношение к нашей Надюше, вновь его женитьбу, все его ошибки, его покушение на жизнь, и тут Иосиф сказал: «Как это Надя, так осуждавшая Яшу за этот его поступок, могла сама застрелиться. Очень она плохо сделала, она искалечила меня». Сашико вставила реплику – как она могла оставить двух детей – «Что дети, они ее забыли через несколько дней, а меня она искалечила на всю жизнь. Выпьем за Надю!» И мы пили за здоровье дорогой Нади, так жестоко нас покинувшей (Сталин, безусловно, был эгоцентристом, а потому после самоубийства Аллилуевой больше жалел не погибшую жену и осиротевших детей, а самого себя, которого так трагически оставила в одиночестве единственная женщина, которую, как он считал, он любил. – Б. С.). Женя сказала: «У Нади были приступы тоски, Надя была больна – (это со слов Каннель я сказала Нюре и Жене)». «Я этого не знал, я не знал и того, что она постоянно принимала Koffein, чтобы подбадривать себя». (Каннель мне сказала после смерти Нади, что при просвечивании рентгеном установили, что у нее был череп самоубийцы. Не знаю, так ли это, во всяком случае у нее был ранний климакс и она страдала приливами и головными болями).

Когда мы обсуждали поездку в метро и восторг толпы, энтузиазм, Иосиф опять высказал мысль о фетишизме народной психики, о стремлении иметь царя. Я сказала, что если это есть свойство психики всех народов, то у нас это иначе – каждый в нем видит проводника своих стремлений, своих мечтаний, своих волевых импульсов – ведь все это делается для народа и от народа, если даже моментами кажется, что что-то навязано, то в конечном итоге выясняется, что это толчок, а все остальное уже свершается по доброй воле. Находиться в таком исключительном сооружении, как наше метро, и быть в обществе своих вождей, являющихся воплотителями коллективной воли нашей, – разве это не может вызвать подъем и энтузиазм. О, конечно!

Иосиф был плохо настроен, вернее, он был чем-то озабочен, что-то его занимало до глубины, чему он еще не нашел разрешения. Он показался нам похудевшим и осунувшимся. Весь его вид вызывал какое-то жалостливое сострадание. Хотелось сказать ему что-либо ласковое и теплое».

О Сашико Сталин отозвался очень плохо. 25 июня 1935 года, во время очередной встречи, когда ее стали упрекать за незаконное присвоение фотографий с 55-летия вождя, Сталин, по словам М.А. Сванидзе, «в конце концов послал Сашико к черту: «Я знаю, она оказывала услуги мне и некоторым старым большевикам, правда тут же нас попрекая куском, но все же она добрая женщина, я и решил ей отплатить, но она вздумала на меня обижаться, пишет письма по разному поводу и вообще требует, чтобы я ею занимался. Мне некогда собою заниматься, я женою совсем не занимался. Она всегда была обижена, так стану я ею заниматься и т. д.». В общем, мы ушли все трое с сознанием, что мы выполнили свой долг, а там посмотрим». Именно М.А. Сванидзе с П.С. и Е.А. Аллилуевыми накапали Сталину на родственницу Александру Семеновну Сванидзе (Сашико). Нравы в сталинской семейке были еще те, но это, согласимся, не повод, чтобы вот так запросто расстреливать или сажать ее членов. Замечу, что родственникам Надежды Аллилуевой повезло больше, чем родственникам Екатерины Сванидзе: они отделались тюрьмами и ссылками. Расстреляли только С.Ф. Реденса – мужа А.С. Аллилуевой, но он был не жилец по своей должности – возглавлял Московское управление НКВД, а затем – НКВД Казахстана, и стал жертвой очередной смены караула в органах. Показательно, однако, что Сталин то ли инициировал, то ли, по меньшей мере, санкционировал его арест и казнь, а значит, наверняка не питал к свояку теплых чувств.

Атмосферу полуночных сталинских застолий хорошо передает запись в дневнике М.А. Сванидзе о праздновании 56-летия вождя: «Приехали – все сидели за столом (Ворошиловы, Каганович, Косиор, Постышев, Берия, Микоян, Молотов, Серго). Когда мы приехали, Иосиф был в прекрасном настроении и все за столом были шумны и веселы (кроме Кагановича и Микояна, которые на другой день должны были делать доклады на Пленуме ЦК – оба были бледны и задумчивы, все подшучивали над ними). Когда мы вошли, Иосиф обратился к Алеше и сказал: «Если б не ты, всего этого (показывая на длинный накрытый стол и многочисленное общество) не было бы. Я забыл совсем об этом дне» (свояка Сталин отблагодарил по-царски – 20 августа 1941 года Александра (Алешу) Семеновича Сванидзе расстреляли. – Б. С.). Климент Ефремович возразил: «Нет, нет, мы бы все равно приехали (с Екатериной Давыдовной), я после Пленума вспомнил, посмотрел на календарь и мы решили к тебе ехать». Климент Ефремович был в новой маршальской форме, виски у него совсем поседели, выглядит браво и молодо… За ужином пели песни. Жданов прекрасно играл на гармонии, но она у него несколько раз портилась. Песни пели заздравные абхазские, украинские, старинные студенческие и просто шуточные. Постышев был очаровательно весел, плясал с Молотовым шуточно русскую, говорил с ним по казакистански, и очень веселила эта пара Иосифа и всех гостей (Сталин повеселился всласть, постепенно низвергая Постышева с вершин партийного Олимпа – из Политбюро в лубянский подвал. – Б. С.). После ужина перешли в кабинет (большую комнату). Иосиф завел граммофон (радио) и плясали русскую, Анастас Иванович лезгинку дико и не в такт, как всегда, мы танцевали фокстрот. Приглашали Иосифа, но он сказал, что после Надиной смерти он не танцует. Иосиф ставил для фокстрота все время одну пластинку, ту самую, которую ставил в прошлом году – она ему нравится, и он уже не признает других (у него есть постоянство в натуре). За ужином он сказал, что «хозяйка требует рояль», мы поддержали. Конечно, Жданов играет и на рояле, Иосиф любит музыку. Очень хорошо, что у него будет рояль. Настроение не падало до конца… Хотелось бы встретить Новый год с Иосифом, но думаю, что это не выйдет, вероятно, встреча будет в более замкнутом кругу».

Здесь примечательны два момента. Члены Политбюро лихо отплясывают русскую и лезгинку, но Сталин не пляшет, хотя вроде бы до смерти второй жены тоже мог пуститься в пляс в кругу соратников. Разумеется, пережитая трагедия могла отбить у него охоту к танцам. Но думаю, что была и более глобальная причина. К 1933 году Сталин уже ощущал себя на недосягаемой высоте и считал ниже своего достоинства отплясывать вместе с простыми смертными – родственниками и членами Политбюро, кое-кого из которых он уже твердо решил вычеркнуть из списка живых.

А замечание Марии Анисимовны насчет того, что Сталин ставит все время один и тот же любимый фокстрот, помогает понять некоторые особенности сталинского восприятия искусства, да, пожалуй, и самой жизни. Для Иосифа Виссарионовича необходима была одна абсолютная ценность в каждом роде человеческой деятельности, будь то музыка, живопись, литература, политика или экономика. Остальное должно было сравниваться с эталоном, равняться на него. Отсюда слова о Маяковском как лучшем, талантливейшем поэте советской эпохи, отсюда Стаханов и прочие передовики производства, на которых в своих отраслях должны были равняться основные работники. А в политике таким абсолютом Сталин считал самого себя.

28 июня 1935 года Сталин беседовал с М.А. Сванидзе за ужином. Она записала в дневнике: «Иосиф спросил меня: «довольна ли я, что Авель понес наказание» и улыбнулся – он знал, как я его презирала всеми фибрами души за его разложение личное, за его желание разлагать всех вокруг себя.

Я сказала то, что думала. Сказала, что я не верила в то, что наше государство правовое, что у нас есть справедливость, что где-то можно найти правый суд (кроме ЦК, конечно, где всегда все правильно оценивалось), а теперь я счастлива, что нет того разложения морали, нравов и быта. Авель, сидя на такой должности, колоссально влиял на наш быт в течение 17 лет после революции. Будучи сам развратен и сластолюбив – он смрадил все вокруг себя, – ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек. Имея в своих руках все блага жизни, недостижимые для всех, в особенности в первые годы после революции, он использовал все это для личных грязных целей, покупая женщин и девушек. Тошно говорить и писать об этом, будучи эротически ненормальным и очевидно не стопроцентным мужчиной, он с каждым годом переходил на все более и более юных и, наконец, докатился до девочек в 9—11 лет, развращая их воображение, растлевая их, если не физически, то морально. Это фундамент всех безобразий, которые вокруг него происходили. Женщины, имеющие подходящих дочерей, владели всем, девочки за ненадобностью подсовывались другим мужчинам, более неустойчивым морально. В учреждение набирали штат только по половым признакам, нравившимся Авелю. Чтоб оправдать свой разврат, он готов был поощрять его во всем – шел широко навстречу мужу, бросавшему семью, детей, или просто сводил мужа с ненужной ему балериной, машинисткой и пр. Чтоб не быть слишком на виду у партии, окружил себя беспартийными (административный аппарат, секретарши, друзья и знакомые из театрального мира). Под видом «доброго» покровительствовал только тех, которые ему импонировали чувственно прямо или косвенно. Контрреволюция, которая развилась в его ведомстве, явилась прямым следствием всех его поступков – стоило ему поставить интересную девочку или женщину, и все можно было около его носа разделывать».

А ведь Авель Енукидзе – это один из немногих, с кем Сталин был на «ты» и кто считался одним из его ближайших друзей. Авель Софронович наверняка был не самым достойным из людей, живших на земле в те бурные годы, но за свои амурные похождения вряд ли заслуживал смерти. Однако он стал жертвой т. н. «Кремлевского дела», когда был обвинен в антисоветском заговоре, а курировавший обслугу Кремля, как секретарь ЦИК СССР, Енукидзе 3 марта 1935 года был снят со своего поста, а 7 июня исключен из членов ЦК и изгнан из рядов партии «за политическое и бытовое разложение». Но Коба не ограничился тем, что сослал Енукидзе в Харьков директором автотреста. 30 октября 1937 года Авеля Софроновича расстреляли по стандартному обвинению в заговоре и шпионаже в пользу Германии, где он часто бывал на отдыхе.

А черед М.А. Сванидзе пришел 29 декабря 1939 года, когда Мария Анисимовна была осуждена постановлением Особого совещания при НКВД СССР к восьми годам лишения свободы за то, что «скрывала антисоветскую деятельность своего мужа, вела антисоветские разговоры, осуждала карательную политику Советской власти и высказывала террористические намерения против одного из руководителей Коммунистической партии и Советского правительства». А 3 марта 1942 года Особым совещанием при НКВД СССР она была приговорена к расстрелу и расстреляна в тот же день.

Сталину необходимо было уничтожить всех прежде близких ему людей, чтобы не осталось в живых тех, кто знал его просто как обыкновенного человека, а не живого бога, мог позволить говорить ему «ты». Все усиливавшемуся культу вождя живые свидетели только мешали.

Культ Сталина в Советском Союзе принципиально ничем не отличался от культа Гитлера в Германии, культа Муссолини в Италии, культа Франко в Испании или, если брать более близкий к нам по времени пример, культ Саддама Хусейна в Ираке. Вместе с тем стоит отметить, что важным отличием СССР от нацистской Германии было то, что здесь, по крайней мере в 30-е годы, наряду с грандиозным культом вождя № 1 – Сталина существовали и поддерживались усилиями пропагандистского аппарата культы вождей поменьше – Молотова, Ворошилова, Кагановича. В Германии существовал по-настоящему только культ Гитлера, культы вождей второго ряда были его жалким подобием. Советские школьники пели песню: «Климу Ворошилову письмо я написал…» Невозможно представить себе германских школьников, лихо распевающих: «Вильгельму Кейтелю письмо я написал…»

А вот, наверное, самая известная песня о Сталине, написанная в 1938 году композитором Матвеем Блантером на стихи поэта Алексея Суркова:

На просторах Родины чудесной,

Закаляясь в битвах и труде,

Мы сложили радостную песню

О великом Друге и Вожде.

Припев:

Сталин – наша слава боевая!

Сталин – нашей юности полет!

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет!

Солнечным и самым светлым краем

Стала вся Советская земля.

Сталинским обильным урожаем.

Ширятся колхозные поля.

Припев.

Нам даны сверкающие крылья,

Смелость нам великая дана.

Песнями любви и изобилья

Славится Советская Страна.

А вот песня «Для нас открыты солнечные дали», написанная теми же авторами к сталинскому юбилею в 1949 году, представляет уже лишь набор приевшихся штампов:

На все века великими делами

Прославил Сталин наш родной народ.

Над миром реет ленинское знамя,

На путь борьбы и подвиги зовет.

Припев:

Для нас открыты солнечные дали,

Горят огни победы над страной,

На радость нам живет товарищ Сталин —

Наш мудрый вождь, учитель дорогой.

В огне труда и в пламени сражений

Сердца героев Сталин закалил.

Как светлый луч, его могучий гений

Нам в коммунизм дорогу осветил.

Припев.

Мы строим счастье волей непреклонной,

Дорога нам указана Вождем;

Подняв высоко красные знамена,

Мы в коммунизм за Сталиным идем.

Припев.

В культ Сталина свою достойную лепту внесли иностранные писатели коммунистических или левых убеждений. Например, Анри Барбюс в биографии Сталина, впервые опубликованной в 1936 году, утверждал: «Он не старался превратить трибуну в пьедестал, не стремился стать «громовой глоткой» на манер Муссолини или Гитлера или вести адвокатскую игру по типу Керенского, так хорошо умевшего действовать на хрусталики, барабанные перепонки и слезные железы слушателей; ему чуждо гипнотическое завывание Ганди». И еще писатель-коммунист подарил миру формулу, популярную и сегодня: «Человек с головою ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата, живет в небольшом домике. Кто бы вы ни были, лучшее в вашей судьбе находится в руках этого человека. Он подлинный вождь. Сталин – это Ленин сегодня».

А Лион Фейхтвангер в своей знаменитой книге о Сталине с простодушной восторженностью писал: «Не позднее 1935 года весь мир признал, что социализм в одной стране построен и что, более того, эта страна и вооружена и готова к защите от любого нападения». Возможно, тогда родился анекдот о сходстве Советского Союза и амура: «СССР раздет, вооружен и говорит, что он всех любит».

Фейхтвангер с потрясающей наивностью предлагал Троцкому идеальный сценарий поведения: «Что же мог сделать Троцкий? Он мог молчать. Он мог признать себя побежденным и заявить о своей ошибке и примириться со Сталиным. Но он этого не сделал. Он не мог решиться на это. Человек, который раньше видел то, что не видели другие, теперь не видел того, что было видно каждому ребенку. Питание было налажено (после массового голода, вызванного той же коллективизацией, но Фейхтвангер сделал вид, что о голоде ничего не знает. – Б. С.), машины работали, сырье добывалось в невиданных ранее размерах, страна была электрифицирована, механизирована. Троцкий не хотел этого признать. Он заявил, что именно быстрый подъем и лихорадочные темпы строительства обусловливают непрочность этого строительства. Советский Союз – «государство Сталина», как он его называл, – должен рано или поздно потерпеть крах и без постороннего вмешательства, и он, несомненно, потерпит крах в случае нападения на него фашистских держав. И Троцкий разражался вспышками беспредельной ненависти к человеку, под знаменем которого осуществлялось строительство». Если бы Лев Давыдович последовал совету Фейхтвангера, сломался и покаялся, то наверняка бы стал третьим главным подсудимым на процессе в августе 1936 года вместе с Зиновьевым и Каменевым и умер бы на четыре года раньше и гораздо более позорной смертью.

А уж над следующим пассажем из фейхтвангеровской книги Сталин наверняка долго и от души смеялся. Наивный немецкий еврей, видевший в Сталине единственную альтернативу Гитлеру, утверждал в главке с характерным названием «Ненависть-любовь»: «Отношения Сталина и Троцкого друг к другу не исчерпываются вопросами их соперничества, ненависти, различия характеров и взглядов. Великий организатор Сталин, понявший, что даже русского крестьянина можно привести к социализму, он, этот великий математик и психолог (справедливости ради замечу, что никто, кроме Фейхтвангера, выдающихся математических способностей за Сталиным не замечал, и почему он пришел к выводу о наличии у Сталина математических способностей, абсолютно неясно. – Б. С.), пытается использовать для своих целей своих противников, способностей которых он никоим образом не недооценивает. Он заведомо окружил себя многими людьми, близкими по духу Троцкому. Его считают беспощадным, а он в продолжение многих лет борется за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное». Куда как трогательное! Тут уж «великий математик и психолог» точно ухмыльнулся в усы. Фейхтвангер, дурак, не может знать, что некоторым недобитым, переметнувшимся троцкистам дозволяется пастись на сталинском лужку строго определенное время – пока не пришел их черед идти на бойню. Ведь так уже было с Радеком, живой пример которого был у Фейхтвангера перед глазами. Некоторые из привлеченных в момент приезда Фейхтвангера в Москву еще паслись, но до начала Второй мировой войны практически все они были уничтожены.

Правдоподобность, близость к истине обвинений, выдвинутых против Троцкого на московских процессах, Фейхтвангер обосновывал чертами натуры бывшего председателя Реввоенсовета: «После тщательной проверки оказалось, что поведение, приписываемое Троцкому обвинением, не только не невероятно, но даже является единственно возможным для него поведением, соответствующим его внутреннему состоянию.

Нужно хорошо себе представить этого человека, приговоренного к бездействию, вынужденного праздно наблюдать за тем, как грандиозный эксперимент, начатый им вместе с Лениным, превращается в некоторого рода гигантский мелкобуржуазный шреберовский сад. Ведь ему, который хотел пропитать социализмом весь земной шар, «государство Сталина» казалось – так он говорил, так писал – пошлой карикатурой на то, что первоначально ему представлялось. К этому присоединялась глубокая личная неприязнь к Сталину, соглашателю, который ему, творцу плана, постоянно мешал и в конце концов изгнал его. Троцкий бесчисленное множество раз давал волю своей безграничной ненависти и презрению к Сталину. Почему, выражая это устно и в печати, он не мог выразить этого в действии? Действительно ли это так «невероятно», чтобы он, человек, считавший себя единственно настоящим вождем революции, не нашел все средства достаточно хорошими для свержения «ложного мессии», занявшего с помощью хитрости его место? Мне это кажется вполне вероятным… Если Алкивиад пошел к персам, то почему Троцкий не мог пойти к фашистам? (фашисты только Троцкого и ждали! – Б. С.) …

Русским патриотом Троцкий не был никогда (только вот хвалил Есенина как русского национального поэта да требовал у румын обратно Бессарабию как исконно российскую территорию! – Б. С.). «Государство Сталина» было ему глубоко антипатично. Он хотел мировой революции. Если собрать все отзывы изгнанного Троцкого о Сталине и о его государстве воедино, то получится объемистый том, насыщенный ненавистью, яростью, иронией, презрением. Что же являлось за все эти годы изгнания и является и ныне главной целью Троцкого? Возвращение в страну любой ценой, возвращение к власти».

И уж совсем по-идиотски звучало заключение, которым Фейхтвангер завершил книгу: «Советский Союз имеет два лица. В борьбе лицо Союза – суровая беспощадность, сметающая со своего пути всякую оппозицию. В созидании его лицо – демократия, которую он объявил в конституции своей конечной целью. И факт утверждения чрезвычайным съездом новой Конституции как раз в промежутке между двумя процессами – Зиновьева и Радека – служит как бы символом этого».

Милейший Лион Фейхтвангер ничуть не задумался, какая может быть демократия в отсутствие всякой оппозиции. У Советского Союза действительно было два лица. На потребу легковерным иностранцам существовала «самая передовая в мире» сталинская Конституция, декларировавшая всевозможные права и свободы, провозгласившая равенство всех граждан перед законом, соответствующая как будто принципам демократии. Внутри же страны процветала жесточайшая диктатура и террор и подавлялось всякое свободомыслие. Население СССР, в отличие от Фейхтвангера, насчет советской демократии в своем большинстве не обманывалось и прекрасно понимало, что начальник всегда прав, а спорить с ним – опасно для жизни и здоровья.

Сталинская Конституция СССР, как известно, была принята 5 декабря 1936 года. Выступая на утвердившем Конституцию VIII Чрезвычайном съезде Советов, Сталин, в качестве главы Конституционной комиссии, так охарактеризовал ее значение: «Теперь, когда мутная волна фашизма оплевывает социалистическое движение рабочего класса и смешивает с грязью демократические устремления лучших людей цивилизованного мира, новая Конституция СССР будет обвинительным актом против фашизма, говорящим о том, что социализм и демократия непобедимы. Новая Конституция СССР будет моральной помощью и реальным подспорьем для всех тех, кто ведут ныне борьбу против фашистского варварства». Здесь Сталин невольно проговорился: Конституция СССР имела только пропагандистское, моральное значение, и предназначена была главным образом для внешнего потребления. Внутри страны никто соблюдать ее не собирался. И мутный поток террора, начавшийся после убийства Кирова и продолжившийся процессом Зиновьева и Каменева, как раз после принятия Конституции стал особенно бурным и вылился в «ежовщину».

Сталинская Конституция оказалась самой долговечной из советских конституций – она действовала более сорока лет. В выступлении при ее принятии Сталин утверждал: «Особенность проекта новой Конституции состоит в том, что он не ограничивается фиксированием формальных прав граждан, а переносит центр тяжести на вопрос о гарантиях этих прав, на вопрос о средствах осуществления этих прав. Он не просто провозглашает равенство прав граждан, но и обеспечивает его законодательным закреплением факта ликвидации режима эксплуатации, факта освобождения граждан от всякой эксплуатации. Он не просто провозглашает право на труд, но и обеспечивает его законодательным закреплением факта отсутствия кризисов в советском обществе, факта уничтожения безработицы. Он не просто провозглашает демократические свободы, но и обеспечивает их в законодательном порядке известными материальными средствами». Вождь обещал: «Это будет исторический документ, трактующий просто и сжато, почти в протокольном стиле, о фактах победы в СССР развернутой, до конца последовательной демократии». Действительно, новая Конституция провозглашала полное равноправие всех советских граждан, независимо от национальности, социального происхождения и классовой принадлежности в настоящем. Ликвидировалась категория «лишенцев» – лиц, лишенных избирательных прав и права ведения предвыборной агитации из-за принадлежности к «эксплуататорским классам». Теперь «эксплуататоры» (кулаки и нэпманы) были либо физически уничтожены (в ходе коллективизации), либо отправлены в ГУЛАГ, либо сосланы и, таким образом, все равно лишены избирательных прав. Осуществить же декларированные конституцией основные демократические права и свободы (слова, собраний, всеобщего прямого равного и тайного голосования и др.) у граждан не было никаких реальных возможностей. Единственным работодателем в стране выступало государство, и те, кто вступал в конфликт с ним, моментально лишался работы, если даже и не подвергался впоследствии более серьезным репрессиям. В сталинское время это большого значения, как правило, не имело, поскольку сразу за увольнением обычно следовал арест. Позднее же, в 60-е и 70-е годы, диссиденты столкнулись с практикой запрета на профессии за убеждения. Уволенных же со службы правозащитников могли привлечь к ответственности за тунеядство, так как в СССР люди не только обладали правом на труд, но и обязаны были трудиться под страхом уголовного преследования, поскольку Конституция провозглашала: труд есть священная обязанность и «дело чести» каждого трудоспособного гражданина.

Крестьяне фактически оставались прикреплены к колхозам и, не имея паспортов, не могли свободно переехать в город или другую деревню. Рабочие же после принятия соответствующего закона в 1940 году оказались на своих заводах и фабриках на положении крепостных, а за малейшие нарушения трудовой дисциплины подвергались драконовским наказаниям. Все издательства и пресса находились под полным контролем государства, а государство являлось органом, проводящим политику коммунистической партии. Поэтому реализовать право на свободу слова возможностей у населения не было. Любая критика социализма и коммунизма как идеологии и конечной цели развития страны пресекалась в зародыше, равно как и критика принципиальных решений и мероприятий партии и правительства. Под контролем партии находились полицейские органы (НКВД), суд и прокуратура, так что политические оппоненты большевиков не могли рассчитывать на объективное следствие и судебное разбирательство. Кроме того, еще в 1934 году были учреждены внесудебные органы – Особое совещание НКВД и разного рода чрезвычайные «тройки» и «двойки», заочно осуждавшие людей на лагеря или смерть. Что касается права на бесплатное медицинское обслуживание и образование, то они осуществлялись на уровне тех довольно скудных материальных возможностей, которыми располагало государство. Еще к концу 30-х годов медпункты в сельской местности порой уступали дореволюционным земским больницам. Советские же школы не могли сравниться по качеству образования с прежними гимназиями. Зато и образование, и медицинская помощь стали доступны более широким массам населения.

Высшим органом власти в государстве стал Верховный Совет, выборы в который прошли в следующем 1937 году на безальтернативной основе. Он формировал Совнарком и президиум, который в перерывах между сессиями Верховного Совета осуществлял законодательные функции. Как и ВЦИК, Верховный Совет состоял из двух палат – Совета Союза и Совета Национальностей. Впервые выборы в органы власти осуществлялись по месту жительства граждан, а не на предприятиях, но голосовать люди могли только за кандидатов «единого блока коммунистов и беспартийных». Ведь в Конституции было прямо записано, что коммунистическая партия является «передовым отрядом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя» и представляет собой «руководящее ядро всех организаций трудящихся как общественных, так и государственных». Конституция утверждала, что социализм в СССР уже построен, и в качестве непосредственной цели намечала строительство второй фазы коммунистического общества, собственно коммунизма, где реализуется принцип «от каждого по способностям, каждому – по потребностям». Мысли о грядущем земном рае должны были скрасить людям их не слишком благополучное (как в материальном, так и в моральном отношении) существование в момент принятия конституции.

Историк Юрий Жуков с упорством, достойным лучшего применения, пытается внушить почтенной публике, будто Сталин хотел все сделать как лучше, но неизменно натыкался на злостное сопротивление партийного аппарата. В частности, он действительно хотел провести в 1937 году прямые, равные, тайные и, что самое главное, альтернативные выборы в Верховный Совет СССР. Но вот партийная номенклатура испугалась, что ее не выберут, запротестовала, и Сталин вынужден был отступить. Зато он отомстил высокопоставленным фрондерам-номенклатурщикам, почти поголовно расстреляв их в 1937–1938 годах.

На самом деле о возможности альтернативных выборов Сталин говорил только в интервью американскому журналисту, предназначенном в основном для внешнего потребления. И даже рассылка на места в конце 1936 года образцов бюллетеней, в которых было несколько фамилий кандидатов, вовсе не означала, что в день выборов в бюллетенях не останется всего одна фамилия. Кстати сказать, когда 14 октября 1937 года на заседании Центральной избирательной комиссии были утверждены три формы реальных избирательных бюллетеней для выборов, которые состоялись 12 декабря, в каждой предлагалось вычеркнуть всех кандидатов кроме того, за которого избиратель голосует. Однако в каждом бюллетене в итоге была фамилия всего одного кандидата. Ведь выдвигалось-то действительно по нескольку кандидатов, а регистрировался только один. У избирателей же до последнего момента поддерживалась иллюзия, что выборы могут быть альтернативными. Вот и «Правда» 21 ноября писала, что кандидатов «может быть один или несколько». Главное же, Сталин всегда говорил: неважно, как голосуют, важно, кто и как считает.

Вообще-то Конституция СССР 1936 года была вполне демократической по форме. Только вот выполнять ее никто не собирался ни при Сталине, ни при его преемниках. И уже с начала 30-х годов не было никаких политических дискуссий в Политбюро, укомплектованном сталинскими назначенцами, которые полностью преобладали и среди секретарей обкомов и республиканских ЦК. Так что никакой фронды в партийном руководстве просто не могло возникнуть.

В 1936–1938 годах Сталин развернул кампанию массового террора против бывших деятелей внутрипартийной оппозиции, а также всех казавшихся неблагонадежными представителей партийной и советской номенклатуры, даже не участвовавших в разного рода оппозициях. Тем самым генсек не только устранял любых потенциальных конкурентов и их возможных сторонников в борьбе за власть, но и укреплял тыл в преддверии будущей войны. Сталин хотел быть уверенным, что угрозы его диктатуре не возникнет даже в случае, если в ходе военного конфликта страна вдруг окажется в критическом положении. Убирался целый слой людей – тех, кто начинал свой путь в революции еще тогда, когда Коба еще не был великим Сталиным, а являлся всего лишь одним из вождей, да и то не первого ряда.

Один из этого слоя, обреченного на заклание, Карл Радек, еще в конце 20-х годов сочинил «самый лучший анекдот о том, что Троцкий решил покончить жизнь самоубийством и прислал Сталину письмо, что вызывает его на социалистическое соревнование». Это гораздо точнее передавало характер взаимоотношений Сталина и Троцкого, чем прекраснодушные рассуждения Фейхтвангера. О самом же Радеке Сталин весьма нелицеприятно отозвался еще в январе 1924 года, на XIII конференции РКП(б): «Я напомнил вам об этих препятствиях, стоящих перед нами, и о тех внешних и внутренних условиях, без которых демократия превращается в пустую демагогическую фразу, потому что некоторые товарищи фетишизируют, абсолютизируют вопрос о демократии, думая, что демократия всегда и при всяких условиях возможна, и что проведению ее мешает якобы лишь «злая» воля «аппаратчиков». Вот против этого идеалистического взгляда, взгляда не нашего, не марксистского, не ленинского, напомнил я вам, товарищи, об условиях проведения демократии и о препятствиях, стоящих в данный момент перед нами».

По большому счету, Иосифу Виссарионовичу никакая демократия не была нужна – ни всеобщая, ни более узкая, внутрипартийная. Его противники – Троцкий, Зиновьев, Каменев, а позднее – Бухарин, Рыков, также к демократии в широком смысле слова никакого касательства не имели. Но они, по крайней мере, были сторонниками демократии внутри большевистской партии. И к числу тех, кто «фетишизирует и абсолютизирует демократию», Сталин отнес прежде всего Карла Радека: «Перехожу к Радеку. Есть люди, которые имеют язык, чтобы владеть и управлять им. Это – люди обыкновенные. И есть люди, которые сами подчинены своему языку и управляются им. Это – люди необыкновенные. К такого рода необыкновенным людям принадлежит Радек. Человек, которому дан язык не для того, чтобы управлять им, а для того, чтобы самому подчиниться своему собственному языку, не будет в состоянии знать, когда и что сболтнет язык. Если бы вы имели возможность послушать речи Радека на различных собраниях, вы поразились бы сегодняшним его выступлением. На одном из дискуссионных собраний Радек утверждал, что вопрос о внутрипартийной демократии – пустяковый вопрос, что он, Радек, собственно говоря, против демократии, что дело теперь идет, в сущности, не о демократии, а о том, что думает делать ЦК с Троцким. На другом дискуссионном собрании тот же Радек заявил, что демократия внутри партии – дело несерьезное, а вот демократия внутри ЦК – самое важное дело, ибо в ЦК, по его мнению, создалась Директория. А сегодня тот же Радек с открытым лбом заявляет, что внутрипартийная демократия так же необходима, как воздух и вода, ибо без демократии нет, оказывается, возможности управлять партией. Кому из этих Радеков прикажете верить – первому, второму или третьему? Где гарантия, что Радек или его язык не сделает в ближайшем будущем новых неожиданных заявлений, опровергающих все предыдущие заявления? Можно ли полагаться на такого человека, как Радек?»

Сталин, тем не менее, одно время пользовался услугами Радека, после того, как Карл Бернгардович отрекся от Троцкого и стал клеймить былого кумира, а заодно – и Бухарина, Рыкова и других правых. В 1934 году на I съезде советских писателей Радек клялся в верности Сталину: «И Ленин, и лучший ученик Ленина т. Сталин, всегда учили нас: не хвалитесь, не зазнавайтесь… Мы глубоко убеждены, что все, что есть лучшего в мировой литературе… выйдет на исторический путь и станет под знамя литературы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, ибо только под этим знаменем человечество победит». Все это, однако, не спасло Радека от политического процесса «параллельного троцкистского центра». Правда, за активное сотрудничество со следствием вместо расстрела ему дали только 10 лет тюрьмы, чтобы два года спустя, 19 мая 1939 года, убить его руками чекистов (как действующих, так и находящихся в заключении) в Верхнеуральске.

Кстати сказать, сами разборки Сталина с оппозицией в 20-е—30-е годы очень напоминают разборки кланов одной и той же мафии. Ведь все они, и Ленин, и Сталин, и Троцкий, и Бухарин, пришли к власти в 1917 году без какого-либо налета легитимности, опираясь только на насилие. Попытки Троцкого или Бухарина апеллировать к каким-либо моральным нормам, пусть только партийным, своего рода «воровскому закону», были смешны Сталину и стоявшему за ним партийному большинству. Впрочем, и оппозиционеры в конце концов от внутрипартийных дискуссий перешли к иным формам борьбы – пытались поднять против Сталина массы, выпускать нелегальные листовки, пытались блокироваться со вчерашними злейшими врагами. Томский по пьянке как-то грозил Сталину на даче, что и на него пули найдутся. Но в итоге пули нашлись на всех оппозиционеров. У Томского хватило прозорливости и смелости застрелиться. Мафиози послабее волей и духом, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков и прочие, покаялись, остались в стране и в свое время получили пулю в затылок в полном соответствии с практикой мафиозных разборок. Троцкий, мафиози крепкий волей и духом, но в интригах не искушенный, привыкший изничтожать врагов открыто, сдаваться отказался. Сталин тогда, в конце 20-х, когда память о популярности Троцкого в массах еще не изгладилась, а в партийном аппарате, в армии, да и в ОГПУ еще оставалось немало его тайных сторонников, уничтожить его побоялся, а предпочел насильственно выдворить за границу, где Льва Давыдовича в конце концов достал сталинский ледоруб. А расправы с верными сталинцами в конце 30-х – начале 50-х – это даже не разборки внутри клана. Жертвы здесь против Сталина абсолютно ничего не замышляли и никак не сопротивлялись диктатуре. Здесь был тот случай, когда главарю банды почему-то не понравилась физиономия одного из соратников или неосторожно сказанное им во хмелю слово, и он приказывает своим подручным его убрать. Постышев и Чубарь, маршал Кулик и генерал Павлов, Вознесенский, Кузнецов и Родионов ни в каких оппозициях или заговорах сроду не участвовали, в правильности сталинского руководства не сомневались, если и высказывали недовольство, то лишь сугубыми частностями. И еще меньше в подобном можно было заподозрить Молотова и Микояна, с которыми, судя по всему, Сталин предполагал расправиться в ближайшее время, да не успел из-за собственной смерти.

При подготовке первого московского процесса Николай Иванович Ежов, которому вскоре предстояло сменить выходящего из доверия Ягоду, выступал лишь в роли наблюдателя и госприемщика. Формально процесс готовили чекисты. В сценарий не вписалось только самоубийство бывшего члена Политбюро и главы профсоюзов Михаила Томского, соратника Бухарина, происшедшее 22 августа 1936 года в элитном дачном поселке Болшево под Москвой. Ежов немедленно выехал в Болшево. Томский застрелился после того, как его имя было упомянуто на процессе. В постскриптуме предсмертного письма Сталину Томский писал: «Если ты хочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 г. – спроси мою жену лично, только тогда она их назовет». Вдова Томского назвала Ежову, как он писал в отчете Сталину, «фамилию товарища, игравшего роль в выступлении правых». Это была фамилия наркома внутренних дел Ягоды. Томская хотела сообщить эту тайну лично Сталину. К моменту завершения процесса Зиновьева и Каменева Лазарь Каганович и Серго Орджоникидзе предложили Ежову выехать в Сочи к отдыхавшему там Сталину и лично проинформировать вождя о новых обстоятельствах дела. Далее в черновике-отчете Ежов отмечал: «Ягода сказал Агранову: «Ежов и Молчанов знают фамилию, но не хотят мне сообщить. Видимо, речь идет обо мне». Судьба Генриха Григорьевича была решена. 26 сентября его заменили на посту главы НКВД Ежовым и назначили на малозначительный пост наркома связи, а расстреляли вместе с другими подсудимыми по процессу «правотроцкистского блока».

3 марта 1937 года, давая на пленуме ЦК старт большому террору, Сталин заявил: «Вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых действительно активную роль играли троцкисты, задела в той или иной степени все или почти все наши организации, как хозяйственные, так и административные и партийные… Агенты иностранных государств, в том числе троцкисты, проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты… Некоторые наши руководящие товарищи, как в центре, так и на местах, не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты».

Тогда же Сталин остановился на понятии «капиталистическое окружение»: «Капиталистическое окружение – это не пустая фраза, это очень реальное и неприятное явление. Капиталистическое окружение – это значит, что имеется одна страна, Советский Союз, которая установила у себя социалистические порядки, и имеется, кроме того, много стран – буржуазные страны, которые продолжают вести капиталистический образ жизни и которые окружают Советский Союз, выжидая случая для того, чтобы напасть на него, разбить его или, во всяком случае – подорвать его мощь и ослабить его…

Взять, например, буржуазные государства. Наивные люди могут подумать, что между ними существуют исключительно добрые отношения, как между государствами однотипными. Но так могут думать только наивные люди. На самом деле отношения между ними более чем далеки от добрососедских отношений. Доказано, как дважды два четыре, что буржуазные государства засылают друг к другу в тыл своих шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц, дают им задание внедриться в учреждения и предприятия этих государств, создать там свою сеть и «в случае необходимости» – взорвать их тылы, чтобы ослабить их и подорвать их мощь… Сейчас Франция и Англия кишат немецкими шпионами и диверсантами, и, наоборот, в Германии в свою очередь подвизаются англо-французские шпионы и диверсанты. Америка кишит японскими шпионами и диверсантами, а Япония – американскими. Таков закон взаимоотношений между буржуазными государствами.

Спрашивается, почему буржуазные государства должны относиться к Советскому социалистическому государству более мягко и более добрососедски, чем к однотипным буржуазным государствам? Почему они должны засылать в тылы Советского Союза меньше шпионов, вредителей, диверсантов и убийц, чем засылают их в тылы родственных им буржуазных государств? Откуда вы это взяли? Не вернее ли будет с точки зрения марксизма предположить, что в тылы Советского Союза буржуазные государства должны засылать вдвое и втрое больше вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства?

Не ясно ли, что, пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы, засылаемые в наши тылы агентами иностранных государств?

Обо всем этом забыли наши партийные товарищи и, забыв об этом, оказались застигнутыми врасплох…

Наши партийные товарищи не заметили, что троцкизм перестал быть политическим течением в рабочем классе, каким он был 7–8 лет тому назад, троцкизм превратился в оголтелую и беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, действующих по заданиям разведывательных органов иностранных государств».

Жуткие картины толпами гуляющих по Парижу и Берлину шпионов и диверсантов понадобились Сталину для того, чтобы обосновать тезисы о том, что враждебное капиталистическое окружение засылало и засылает в СССР огромное количество «вредителей, шпионов, диверсантов и убийц» и что троцкистская оппозиция превратилась в «оголтелую и беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц». В роли же потерявших бдительность руководителей выступали как сторонники Бухарина, так и остававшиеся еще в номенклатуре прочие старые большевики, а также большевики, прежде состоявшие в каких-либо «мелкобуржуазных партиях». Практически теория, выдвинутая Сталиным, позволяла причислить к «оголтелой банде» любого неугодного, будь то член партии или беспартийный.

Хотя, если разобраться, «враждебное капиталистическое окружение» было таким же мифом, как и тезис Сталина об обострении классовой борьбы по мере построения социализма. Ведь Иосиф Виссарионович сам же признал, что отношения между буржуазными государствами – совсем не дружественные. Значит, шансов, что они прекратят засылать шпионов и диверсантов в тыл друг к другу и дружно начнут вместе засылать агентов в советский тыл, практически нет. А что они вместе сумеют сговориться напасть на СССР – совсем невероятно. Ведь объединялись Англия и Германия, США и Япония, Польша и Франция в стремлении вести подрывную работу против СССР только в сталинских речах да в выступлениях Вышинского на московских процессах.

На февральско-мартовском пленуме 1937 года было принято и вполне примирительное постановление. Чтобы несколько затушевать смысл сказанного для рядовых членов партии, чтобы те не поняли, что теперь находятся в бесконтрольной власти генерального секретаря и в любой момент могут быть лишены свободы (если признают вредителем или беспечным ротозеем), а то и самой жизни (если зачислят в диверсанты, шпионы или убийцы). В постановлении говорилось: «Некоторые наши партийные руководители страдают отсутствием должного внимания к людям… Они не изучают работников, не знают, чем они живут и как они растут, не знают вообще своих кадров. Именно поэтому у них нет индивидуального подхода к членам партии, к работникам партии. А индивидуальный подход составляет главное дело в нашей организационной работе». Постановление предписывало «осудить практику формального и бездушно-бюрократического отношения к вопросу о судьбе отдельных членов партии, об исключении из партии членов партии или о восстановлении исключенных в правах членов партии. Обязать партийные организации проявлять максимум осторожности и товарищеской заботы при решении вопроса об исключении из партии или о восстановлении исключенных в правах членов партии».

Теперь троцкистов и прочих неугодных исключали не формально и бездушно-бюрократически, а с индивидуальным подходом, с товарищеской заботой, выясняя, чем они дышат, как живут, растут ли в духовном отношении. Но суть репрессивной политики от этого не менялась.

Для Сталина в политике ничего не значила личная дружба. Мы уже убедились в этом на примере Енукидзе. И с другими друзьями получилось ничуть не лучше. И партия, и страна хорошо знали о дружественных отношениях Сталина с Бухариным. Когда в 1925 году оппозиционеры на пленуме особенно остро нападали на Бухарина, Сталин взял друга под защиту: «Вы крови бухаринской хотите? Не дадим вам крови товарища Бухарина!» А на XV партконференции в следующем году Бухарин предложил исключить вождей оппозиции из партии, вызвав одобрительную реплику Сталина: «Здорово, Бухарин, здорово! Не говорит, а режет!»

Бухарин, не имевший большой склонности к практической организаторской работе, рассчитывал, что Сталин оставит на его долю безраздельно теорию и идеологию. Курс на ускоренную насильственную коллективизацию оказался для Бухарина неприятным сюрпризом. На апрельском пленуме 1929 года он предупреждал: «…Революционная законность обязательна… Крестьянин сейчас, когда мы сами пропагандируем и агитируем за новые, более культурные методы ведения своего хозяйства, нуждается в революционной законности: без нее он не может хозяйствовать. Нужно же понять, что мы сами дезорганизуем его, не только с экономического конца, но и с конца законодательного, если сегодня будет одно, завтра – другое, послезавтра – третье; если ничего нельзя заранее ни предвидеть, ни рассчитать, то он не может тогда хозяйствовать. Он убежит из этой области, он будет тыкаться куда угодно: в извоз, в кустарные промысла, в город, на строительные работы, куда угодно, но он не будет заниматься хлебом». Однако Сталину как раз и надо, чтобы крестьяне шли от безысходности на каторжные стройки пятилетки. Тех же, кого определили заняться выращиванием хлеба, надежно прикрепили к земле, лишив паспортов. Наивный Бухарин думал, что кулака из хозяйственной жизни надо вытеснять экономическими средствами, доказав преимущество кооперативов, а не репрессиями: расстрелами и высылками. Он отнюдь не считал себя и своих сторонников: Рыкова, Томского и других, оппозицией, не пытался поставить под сомнение руководящую роль Сталина в партии и стране и, тем более, организовать его смещение. Бухарин так и заявил: «…Огромное большинство товарищей… исходит из совершенно ложного предположения о некоей новой оппозиции, которая-де зарождается в партии…»

4 мая 1935 года на кремлевском приеме в честь выпускников военных академий Сталин поднял тост за Бухарина: «Выпьем, товарищи, за Николая Ивановича, все мы его любим и знаем, а кто старое помянет, тому глаз вон!» На самом деле это был приговор. Особенно если учесть, как Сталин этот тост продолжил: «Говорят, кто старое помянет, тому глаз вон, но все-таки у человека в памяти остается. У многих из наших товарищей выдержки не хватило. Что нам ваша индустрия, что нам ваши трактора, сельскохозяйственные машины, подкормиться дайте, побольше хлопка, сырья, чтобы люди получше одевались. Но на это нужны миллионы валюты, потому что нашего хлопка никогда не хватало для удовлетворения минимальных потребностей. Побольше мануфактуры в готовом виде завезите, побольше всяких мелочей, чтобы для человека жизнь была прекрасна, наш быт красив, а что касается вашей индустрии, да еще первоклассной (что теперь есть в нашей стране), и что касается того, чтобы сельское хозяйство перевести с рельс мелкого, на рельсы индустриального сельского хозяйства, перевести сельское хозяйство с его жалкой техникой, если вообще можно было назвать это техникой, на рельсы крупного производства, тракторов и комбайнеров…

Вы помните заявления, что можно заранее сказать, что вы, руководители Центрального Комитета, вы идете на авантюру, вы слышали такие речи, да и не только речи, а целые группы, коллективы, организации нашей партии, около партии, создавались они, угрожали свергнуть нынешнее руководство, другие угрожали убить кой-кого из нас, хотели поколебать руководство».

Тут был явный намек на деятельность Бухарина и его сторонников, вплоть до пьяных угроз Томского Сталину, что и на него пули найдутся.

Этот нехороший разговор происходил осенью 1928 года на даче Сталина в Сочи после обильного застолья. Сын М.М. Томского Юрий вспоминал: «Был чей-то день рожденья. Мама со Сталиным готовили шашлык. Сталин сам жарил его на угольях. Потом пели русские и революционные песни и ходили гулять к морю». В тот роковой майский вечер все много выпили, и особенно Томский. И спьяну сказал Кобе много лишнего. 1 октября 1936 года Ежову докладывали: «Не кем иным, как ближайшими доверенными людьми и помощниками Н. Бухарина и М. Томского – А. Слепковым, Д. Марецким и Л. Гинзбургом, распространялся еще осенью 1928 года белогвардейский рассказ о том, что «мирный» Томский, доведенный, якобы, до отчаяния тов. Сталиным, угрожал ему пулями…» Бухарин же в своем заявлении на пленуме ЦК 7 декабря 36-го, оправдываясь, почему не сообщил Сталину о «террористических намерениях» Томского, утверждал: «Во время встречи Томский был в абсолютно невменяемом состоянии. Сообщать Сталину дополнительно о том, что Томский говорил тому же Сталину, было бы по меньшей мере странно. Я не придал значения угрозе Томского. Но, по-видимому, и сам т. Сталин не придал ей значения большего, чем пьяной выходке».

Тут Николай Иванович ошибался. Иосиф Виссарионович ничего не забывал и ко всему прислушивался. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Сталин поверил, что оппозиционеры хотят его смерти. С этого момента троцкисты и бухаринцы были обречены на физическое уничтожение.

Томский понимал, что слов о пулях Коба не простит. И поспешил добровольно уйти из жизни, когда понял, что вслед за Каменевым и Зиновьевым настала его с Бухариным и Рыковым очередь. И если бы Бухарин не был заворожен сталинским тостом тогда, в мае 35-го, то, наверное, должен был почувствовать скрытую угрозу.

В выступлении на приеме 4 мая 1935 года реальный голод начала 30-х годов, вызванный коллективизацией, Сталин ловко трансформировал в голод метафорический: «…Мы должны были тем нашим товарищам, которые не соглашались с Центральным Комитетом и которые видели только рядом, но закрывали глаза на ближайшее будущее, может быть люди меньше бы скулили, но у нас не было бы промышленности, не было бы нынешнего сельского хозяйства, у нас не было бы авиации, не было бы танков, не было бы настоящего железнодорожного транспорта, не было бы химии, не было бы тракторов, комбайнов, не было бы сельскохозяйственных машин.

Вот нам нужно было перебороть этих людей и у нас была… альтернатива… Мы не могли 3 миллиарда валюты отдать на предметы потребления и 3 миллиарда на индустриализацию и коллективизацию страны.

Наш учитель – Ленин учил нас, что индустрию можно создать только путем большой и строжайшей экономии, надо экономить на школе, на питании, на всем прочем, чтобы создать советскую индустрию, которая потом даст свои плоды, и перевести сельское хозяйство, погибающее, гниющее на старых устоях, перевести это хозяйство на новые условия, на крупное сельское хозяйство с крупной машинной базой…

И вот мы, стало быть, изжили голод техники, голод промышленности и голод крупного сельского хозяйства.

Через 10 лет мы страну из состояния голода, страну громадную, с маленькими очагами промышленности, полудикую, мелкокрестьянскую, полусредневековую страну, мы эту страну вывели и поставили на новые рельсы, идя на жертвы – это верно; кое-кому из нас перепала одна, другая пуля. Мы добились успехов, изжили голод техники, у нас есть теперь чем похвастаться.

Но у нас теперь другой голод – голод в людях. Голод в людях есть в нашей промышленности…»

Здесь уже в зародыше были сценарии московских процессов 1936–1938 годов. Если бы Бухарин, Рыков, Томский внимательнее прислушивались бы, повторяю, к сталинским словам, они заметили бы, как пули, о которых говорил Томский, превратились в пули, которые поразили Кирова. А жертвы крестьян были подменены жертвами сталинского любимца Кирова и других партийцев, павших от рук недовольных коллективизацией крестьян или озлобленных террористов-одиночек, вроде убийцы Кирова Леонида Николаева.

Сталин решил немножко поиграть с очередной из намеченных жертв, как кот с мышью. Весной 1936 года Бухарин был послан в Париж для приобретения вывезенных туда архивов Социал-демократической партии Германии. Семья осталась в Москве заложниками. Здесь он рискнул навестить старого меньшевика Федора Дана и говорил ему, что Сталин «даже несчастен оттого, что не может уверить всех, и даже самого себя, что он больше всех, и это его несчастье, может быть, самая человеческая в нем черта… но уже не человеческое, а что-то дьявольское есть в том, что за это самое свое «несчастье» он не может не мстить людям, всем людям, а особенно тем, кто чем-то выше, лучше его… Если кто лучше его говорит, он – обречен, он уже не оставит его в живых… если кто лучше его пишет – плохо его дело… Это маленький злобный человек, не человек, а дьявол». На вопрос же собеседника, как могли Бухарин и другие коммунисты доверить этому дьяволу судьбы партии, страны и свои собственные, Николай Иванович ответил: «…Вот уж так случилось, что он вроде как символ партии, низы, рабочие, народ верят ему, может, это и наша вина, но так это произошло, вот почему мы все и лезем к нему в хайло… зная наверняка, что он пожрет нас». Но предложение Дана остаться во Франции отверг: «Нет, жить как вы, эмигрантом, я бы не мог… Нет, будь что будет… Да может, ничего и не будет».

Но развязка была не за горами. В августе 36-го на процессе Зиновьев и Каменев дали показания против Бухарина. Он потребовал опровержения и сразу после процесса, 1 сентября 1936 года, спустившись с Памира, где проводил отпуск, и прочтя газеты, направил письмо Сталину, а сразу за ним – Ворошилову. Вот его текст:

«Дорогой Климент Ефремович,

Ты, вероятно, уже получил мое письмо членам Политбюро и Вышинскому: я писал его ночью сегодня в секретариат тов. Сталина с просьбой разослать: там написано все существенное в связи с чудовищно-подлыми обвинениями Каменева. (Пишу сейчас и переживаю чувство полуреальности: что это – сон, мираж, сумасшедший дом, галлюцинации? Нет, это реальность.) Хотел спросить (в пространство) одно: и вы все верите? Вправду?

Вот я писал статьи о Кирове. Киров, между прочим, когда я был в опале (поделом) и в то же время заболел в Ленинграде, приехал ко мне, сидел целый день, укутал, дал вагон свой, отправил в Москву, с такой нежной заботой, что я буду помнить об этом и перед самой смертью. Так вот, что же я неискренне писал о Сергее? Поставьте честно вопрос. Если неискренне, то меня нужно немедля арестовать и уничтожить, ибо таких негодяев нельзя терпеть. Если вы думаете «неискренне», а сами меня оставляете на свободе, то вы сами трусы, не заслуживающие уважения…

В связи с этим должен сказать, что с 1933 года оборвал всякие личные отношения со своими бывшими единомышленниками М. Томским и А. Рыковым. Это можно установить… опросом шоферов, анализом их путевок, опросом часовых, агентуры НКВД, прислуги и т. д.

Только однажды с Каменевым… Я спросил Каменева, не вернется ли он вести литературный отдел «Правды», и что я тогда, мол, поговорю об этом с товарищем Сталиным… Но Каменев объявил: «Я хочу, чтоб обо мне позабыли, и чтоб Сталин не вспоминал даже моего имени». После этой декларации обывательщины я свое предложение снял… Циник-убийца Каменев омерзительнейший из людей, падаль человеческая…

На квартире у Радека я однажды встретил Зиновьева… он пришел к Радеку за книгой. Мы заставили его выпить за Сталина. (Он жаловался на сердце.) Зиновьев пел тогда дифирамбы Сталину (вот подлец!). Добавлю: людям такого склада, как я и Радек, иногда трудно вытолкать публику, которая приходит…

Правда, я – поскольку сохраняю мозги – считал бы, что с международной точки зрения глупо расширять базис сволочизма (это значит идти навстречу желаниям прохвоста Каменева! Им только и надо было показать, что они – не одни) (Николай Иванович то ли действительно не понимал, то ли делал вид, что не понимает, что Каменев сказал только то, что ему продиктовали следователи. – Б. С.). Но не буду говорить об этом, еще подумаете, что я прошу снисхождения под предлогом большой политики.

А я хочу правды: она на моей стороне. Я много в свое время грешил перед партией и много за это или в связи с этим страдал. Но еще и еще раз заявляю, что с великим внутренним убеждением я защищал все последние годы политику партии и руководство Кобы, хотя я и не занимался подхалимством.

Хорошо было третьего дня лететь над облаками: 8° мороза, алмазная чистота, дыхание спокойного величия.

Я, быть может, написал тебе какую-то нескладицу. Ты не сердись. Может, в такую конъюнктуру тебе неприятно получить от меня письмо – бог знает: все возможно.

Но «на всякий случай» я тебя (который всегда так хорошо ко мне относился) заверяю: твоя совесть должна быть внутренне совершенно спокойна; за твое отношение я тебя не подводил: я действительно ни в чем не виновен, и рано или поздно это обнаружится, как бы ни старались загрязнить мое имя.

Бедняга Томский! Он, быть может, и «запутался» – не знаю. Не исключаю. Жил один. Быть может, если б я к нему ходил, он был бы не так мрачен и не запутался. Сложно бытие человека! Но это – лирика. А здесь – политика, вещь мало лиричная и в достаточной мере суровая.

Что расстреляли собак – страшно рад. Троцкий процессом убит, политически, и это скоро станет совершенно ясным. Если к моменту войны буду жив – буду проситься на драку (не красно словцо), и ты тогда мне окажи последнюю эту услугу и устрой в армии хоть рядовым (даже если каменевская отравленная пуля поразит меня).

Советую когда-либо прочесть драмы из французской революции Ромена Роллана.

Извини за сумбурное письмо: у меня тысячи мыслей, скачут как бешеные лошади, а поводьев крепких нет.

Обнимаю, ибо чист.

Ник. Бухарин».

Ворошилов наверняка показал письмо Сталину. И Коба понял, что Бухарчик поплыл, до смерти испугался и начал не только проклинать Каменева с Зиновьевым, но и сдавать своего друга Томского, пусть уже и покойного. Значит, из Бухарина можно будет веревки вить и выставлять на открытый процесс, еще лучше зиновьевского. Ворошилов же понял, что Бухарин – покойник, и дружить с ним – все равно что дружить с чумным, который и тебя с собой в могилу утянет. Разумеется, до боев Бухарину ни в коем случае не могли позволить дожить. Его и убирали в преддверии грядущих боев – чтобы не примазался к победе или не выступил альтернативой Сталину в случае поражения. Поэтому ответил Ворошилов Бухарину предельно жестко: «Тов. Бухарину. Возвращаю твое письмо, в котором ты позволил себе гнусные выпады в отношении партруководства. Если ты твоим письмом хотел убедить меня в твоей полной невинности, то убедил пока в одном – впредь держаться от тебя подальше, независимо от результатов следствия по твоему делу, а если ты письменно не откажешься от мерзких эпитетов по адресу руководства, буду считать тебя и негодяем».

Убитый Бухарин начал догадываться, что песенка его спета, но все же направил Ворошилову последнее письмо: «Тов. Ворошилову.

Получил твое ужасное письмо… Если я так сумбурно написал, что это можно понять, как выпад, то я – не страха ради иудейска, а по существу, – трижды, письменно и как угодно, беру все эти фразы назад, хотя я совсем не то хотел сказать, что ты подумал. Партийное руководство я считаю замечательным…»

Сталин решил, что игру с Бухариным еще рано кончать. 10 сентября «Правда» объявляет, что нет данных для привлечения к ответственности Бухарина и Рыкова.

Отсрочка была недолгой. В декабре на пленуме Бухарина обвинили в контрреволюционной деятельности. В январе 37-го его убрали из «Известий», а на новом московском процессе Пятакова, Радека и Сокольникова вновь прозвучало имя Бухарина. Николай Иванович отказался явиться на пленум ЦК для разбора обвинений и объявил голодовку (застрелиться не хватило духу). Ему пообещали, что разбирательство будет объективным, и Бухарин все-таки пришел. Пришел, чтобы 27 февраля выслушать заявление Ежова, будто он, Бухарин, виновен в заговоре против партии, и постановление пленума об исключении из ВКП(б) и передаче дела в НКВД. В тот же день бывшего «любимца партии» арестовали.

Во время следствия Бухарин из тюрьмы написал Сталину 43 отчаянных письма. Вот одно из них: «Коба!.. Все мои мечты последнего времени шли только к тому, чтобы прилепиться к руководству, к тебе, в частности… Чтобы можно было работать в полную силу, целиком подчиняясь твоему совету, указаниям, требованиям. Я видел, как дух Ильича почиет на тебе». Узник предлагал: «…А почему меня не могут поселить где-нибудь под Москвой, в избушке, дать другой паспорт, дать двух чекистов, позволить жить с семьей, работать на общую пользу над книгами, переводами (под псевдонимом, без имени), позволить копаться в земле, чтоб физически не разрушиться… А потом, в один прекрасный день, Х или У сознается, что меня оболгал…»

В последнем письме, датированном 10 декабря 1937 года, Бухарин просил, если ему сохранят жизнь: «…Либо выслать меня в Америку на 10 лет… Я провел бы кампанию по процессам, вел бы смертельную борьбу против Троцкого… Но если есть хоть какое-то в этом сомнение, то послать меня хоть на 25 лет на Печору и Колыму, в лагерь, где я поставил бы университет, институты, картинную галерею, зоо– и фитомузеи. Однако, по правде сказать, я на это не надеюсь». Николай Иванович утверждал: «Мне не было никакого выхода, кроме как подтверждать обвинения и показания других и развивать их: ибо иначе выходило бы, что я не разоружаюсь. Я… соорудил примерно такую концепцию: есть какая-то большая и смелая политическая идея Генеральной чистки: а) в связи с предвоенным временем; б) в связи с переходом к демократии эта чистка захватывает а) виновных, б) подозрительных, с) потенциально подозрительных… Без меня здесь не могли обойтись. Одних обезвреживают так-то, других по-другому, третьих по-третьему… Ради бога не думай, что здесь скрыто тебя упрекаю».

И в том же последнем письме Бухарин еще раз каялся – в надежде умилостивить Кобу: «Я не христианин. Но у меня есть свои странности – я считаю, что несу расплату за те годы, когда я действительно вел борьбу (дальше разговоров в кругу единомышленников эта борьба не шла. – Б. С.) … Больше всего меня угнетает такой факт. Летом 1928 года, когда я был у тебя, ты мне говорил: знаешь, почему я с тобой дружу? Ты ведь не способен на интригу? Я говорю – да. А в это время я бегал к Каменеву. Этот факт у меня в голове, как первородный грех иудея. Боже мой, какой я был мальчишка и дурак, а теперь плачу за это своей честью и всей жизнью. За это прости меня, Коба. Я пишу и плачу, мне уже ничего не нужно… Когда у меня были галлюцинации, я видел несколько раз тебя и один раз Надежду Сергеевну. Она подошла ко мне и говорит: «Что же это такое сделали с вами, Николай Иванович? Я Иосифу скажу, чтобы он вас взял на поруки». Это было так реально, что я чуть было не вскочил и не стал писать тебе, чтобы ты… взял меня на поруки. Я знаю, что Н. С. не поверила бы, что я что-то против тебя замышляю, и недаром «подсознательное» моего «Я» вызвало этот бред».

Над бухаринским бредом Сталин наверняка потешался. Ишь ты, на поруки просится, да еще спекулирует на симпатиях к себе покойной Надежды. И признается все-таки, что пытался сговориться с Каменевым. Как будто он, Сталин, об этом тогда же не знал. Судить надо по революционному правосознанию, основываясь на агентурных данных, а не на судебной системе доказательств. Царская полиция много прогадала, что ограничивалась административной высылкой революционеров на Север и в Сибирь, не имея возможности пришить к судебному делу донесения осведомителей. Он такой ошибки не совершит. Бывших оппозиционеров – в лагерь, в тюрьму или сразу к стенке. Предавший раз предаст и дважды. А предательством Иосиф Виссарионович считал любое несогласие с собой по принципиальным вопросам.

Сталин ни на одно письмо бывшего друга не ответил. На первом члены Политбюро оставили резолюции: «По-моему, писал жулик»; «Все жульничество: я не я и лошадь не моя»; «Безусловно жульническое письмо». В прошении о помиловании, уже после вынесения беспощадного приговора, Бухарин умолял: «Я внутренне разоружился и перевооружился на новый социалистический лад… Дайте возможность расти новому, второму Бухарину – пусть будет он хоть Петровым. Этот новый человек будет полной противоположностью умершему, он уже родился, дайте ему возможность хоть какой-то работы». Но Коба не даровал ему жизни даже под псевдонимом.

Замечу, что справиться с такими конкурентами, как Зиновьев и Каменев, Радек и Бухарин, было не так уж трудно, раз удалось в дальнейшем заставить их на открытых процессах признаваться в самых чудовищных преступлениях, которые они никогда не совершали.

И наверняка Сталин посмеивался над письмами неверного друга. Можно сказать, что Иосифу Виссарионовичу повезло не только в том, что все его соперники оказались людьми, не искушенными в политических интригах. Не менее важным было то, что все деятели оппозиции, за исключением Троцкого, зарекомендовали себя элементарными трусами. В гражданскую они активно поддерживали и проводили в жизнь красный террор, грозили всему миру штыками Красной Армии, хотя на фронтах появляться избегали, пороху не нюхали. А когда сами стали жертвой сталинского гнева, не поделили с Кобой власть, то готовы были славословить вождя и поддерживать любые его действия, лишь бы сохранить приближенное положение к партийному Олимпу, а на финальной стадии – уже только затем, чтобы остаться в живых. Их не хватало ни на серьезную борьбу, ни даже на эмиграцию, ни на смерть с достоинством.

Надо признать, что многие искренние поклонники Сталина с энтузиазмом приветствовали процессы над лидерами оппозиции, не подозревая, что скоро карающая десница вождя доберется до них самих. Так, М.А. Сванидзе записала в дневнике осенью 1936 года: «То, что развернулось, превзошло все мои представления о людской подлости. Все – включая террор, интервенцию, гестапо, воровство государственных средств, вредительство и разложение вокруг себя и все это без политической программы, а только из карьеризма, из алчности, из желания жить, иметь любовниц, заграничные поездки, широкую жизнь и туманные перспективы захвата власти дворцовым переворотом, без опоры на массы, чтоб разрушить то, что создано революцией идей, и это в то время, когда народ приносил тысячу жертв для создания счастливой жизни, для построения бесклассового общества, для укрепления обороноспособности, для индустриализации Союза, для укрепления колхозов – люди вредили, строили гнусные планы, продавали родину.

Где элементарное чувство патриотизма, любви к своей родине, привязанности к «дыму отечества»? Эти моральные уроды заслужили своей участи. Минутами мозги мои теряли точку опоры и мне казалось, что я схожу с ума, так все было непостижимо страшно и бессмысленно».

А 7 августа 1937 года она же отметила: «Беспрерывное изъятие людей с именами, которые много лет красовались наряду с лучшими людьми нашей страны, которые вели большую работу, пользовались доверием, много раз награждались – оказались врагами нашего строя, предателями народа, подкупленными нашими врагами… Как мы могли проглядеть, как могло случиться, что вражеский элемент расцвел таким пышным цветом…

И вот эти хамелеоны на 20-м году революции обнаружились во всем своем лживом облачении. Ни элементарной честности, ни патриотизма, ни чисто животной привязанности к своему государству в них не нашлось. Вредить, продаваться, шипеть, ненавидеть, предавать, только бы не процветание самого справедливого строя. Сколько чуждого и недоброжелательного элемента в момент революции присосались к партии – как клещи всосались и пили соки, все они взгромоздились на командные высоты – сначала маскировались, прикидывались правоверными, а потом снюхавшись и объединившись, обнаглели и к счастью выявились, правда, с большим опозданием, так как успели уже сорганизоваться и причинить немало вреда стране. Настроение создалось тяжелое. Недоверие и подозрительность, да и что удивительного, когда вчерашние знакомые сегодня оказываются врагами, много лет лгавшими и носившими маску. Правда, большинство предателей и вредителей всегда были разложенцами, людьми мало симпатичными мне, я лично не понесла разочарований, так как ко всем обнаруженным преступникам никогда не питала нежных чувств, но противно, что я могла с ними встречаться, говорить, даже некоторых принимать у себя в доме».

Кульминацией Большого террора стал приказ НКВД № 0047 от 30 июля 1937 года. Он предусматривал проведение операции «по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников». Для ее осуществления создавались «тройки» на местах в составе секретаря обкома или республики, главы областного или республиканского НКВД, главы областного Исполкома или республиканского ЦИК или прокурора. Действовали также и «двойки» в составе главы НКВД и прокурора или 1-го секретаря обкома партии и главы НКВД. А более 40 тысяч представителей высшей номенклатуры, а также те, кто признавался наиболее опасными противниками Советской власти, были репрессированы после утверждения списков на Политбюро. Предусматривались две категории репрессии: 1-я категория – расстрел, 2-я категория – заключение в лагерь. На каждую территорию спускались лимиты по числу лиц, которых необходимо репрессировать по 1-й и по 2-й категориям. В последующем эти лимиты, как правило, увеличивались. Так, Никита Хрущев, впоследствии отрицавший свою причастность к репрессиям, сразу после назначения 1-м секретарем компартии Украины в январе 1938 года добился от Политбюро уже в феврале увеличения лимита репрессируемых по 1-й и 2-й категории на 30 тыс. человек. Всего же в период его правления на Украине в 1938 году было казнено около 35 тыс. человек. А в Москве и Московской области в 1937 году, будучи 1-м секретарем горкома и обкома и членом «тройки», он успел отправить на смерть только в рамках исполнения приказа № 00447 не менее 11 тыс. человек. Так что Никита Сергеевич, возглавлявший в эпоху террора две крупнейшие парторганизации, оказался едва ли не самым кровавым палачом из всех членов сталинского Политбюро. Также и все члены Политбюро и секретари областных и республиканских организаций, как уцелевшие, так и сгинувшие в огне Большого террора, отправляли на смерть многими тысячами. Например, Лаврентий Берия в Грузии до своего назначения в НКВД успел казнить только во исполнение приказа № 00447 около 4,5 тыс. человек, а общее число жертв в тот период, скорее всего, достигло 5 тыс. человек. Сталин связал кровавой порукой всех своих сотрудников, всех руководителей партии, Советской власти и НКВД.

Второй крупнейшей операцией НКВД в 1937–1938 годах была т. н. «операция по национальным контингентам». В рамках этой операции с августа 1937 года по ноябрь 1938 года, направленной против лиц «неблагонадежных» национальностей, имевших собственные государства за пределами СССР, прежде всего против поляков, немцев, латышей, литовцев, эстонцев, финнов, греков, румын, болгар, китайцев, корейцев и персидских подданных, в рамках всех «национальных операций» было осуждено 335 513 человек, из них приговорено к расстрелу 247 157 человек, то есть 73,66 % от общего числа осужденных. Их обвиняли в шпионажах, диверсиях и прочей антисоветской деятельности, но не подлежит сомнению, что мотивом для репрессий была исключительно «неподходящая» национальность тех или иных лиц. Еще 9 марта 1936 года Политбюро ЦК ВКП(б) издает постановление «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов». В соответствии с ним усложняется въезд в страну политэмигрантов и создается комиссия для чистки международных организаций на территории СССР. Год спустя, в марте 1937 года, постановлением Политбюро было отказано в продлении вида на жительство проживающим в Западной Сибири иностранцам, в первую очередь гражданам Германии, Японии и Польши. Ежов подписал и ввел в действие по телеграфу приказ № 00439, согласно которому местные органы НКВД были обязаны в пятидневный срок арестовать всех германских подданных, в том числе и политических эмигрантов, работающих или ранее работавших на военных заводах и заводах, имеющих оборонные цеха, а также железнодорожном транспорте, и в процессе следствия по их делам «добиваться исчерпывающего вскрытия не разоблаченной до сих пор агентуры германской разведки». 11 августа 1937 года Ежов подписал приказ НКВД № 00485, согласно которому с 20 августа осуществлялась широкая операция, направленная на полную ликвидацию местных организаций «Польской организации войсковой». Ее планировалось закончить в трехмесячный срок. «Польская операция» стала крупнейшей из «национальных операций». По ней было осуждено 139 815 поляков, из которых 111 071 человек расстреляны. В августе – сентябре 1937 года начались репрессии против советских немцев, которые проводились по образцу «польской операции». Всего по «немецкой линии» были осуждены 55 005 немцев, из них 41 898 человек к расстрелу. 17 августа 1937 года последовал приказ о проведении «румынской операции» в отношении эмигрантов и перебежчиков из Румынии в Молдавию и на Украину. Были осуждены 8292 румын, из которых приговорено к расстрелу 5439 человек. 30 ноября 1937 года телеграмма Ежова № 49990 санкционировала проведение т. н. «латышской операции». В ее рамках было осуждено 21 300 латышей, из которых 16 575 человек были расстреляны. В аналогичной «греческой операции», начатой 1 декабря 1937 года, были репрессированы более 20 тыс. греков, из которых 93 % было расстреляно. По «эстонской линии» было осуждено 9735 человек, в том числе к расстрелу – 7998 человек, а по «финской линии» – соответственно 11 066 и 9078 человек. По директиве НКВД от 29 января 1938 года об «иранской операции» было осуждено 13 297 этнических иранцев, из которых 2046 приговорены к расстрелу. Подавляющее же большинство персидских подданных из числа азербайджанцев были высланы в Иран. Высылке в Казахстан и Среднюю Азию подверглись проживавшие на Дальнем Востоке китайцы и корейцы.

Часто говорят, что принципиальное различие между Гитлером и Сталиным, между нацистским и советским коммунистическим режимами заключалось в том, что фюрер прежде всего репрессировал людей по национально-расовому признаку, а генсек – по социально-классовому. Разница действительно есть, но она не столь принципиальна. Да, действительно, Гитлер в первую очередь уничтожал евреев и цыган и в применении репрессий был явно неравнодушен к полякам (хотя тотальному истреблению, в отличие от евреев, они не подлежали). Сталин же в первую очередь уничтожал «классовых врагов» и своих бывших политических противников в рядах самой коммунистической партии. Однако при этом в нацистской Германии были также широко распространены репрессии по социально-политическому признаку, когда в концлагеря бросали коммунистов, социал-демократов, членов католических и иных религиозных организаций, а также гомосексуалистов (последних, кстати сказать, и Сталин репрессировал). А в Советском Союзе при Сталине, как мы только что убедились, репрессировали не только «троцкистов», кулаков и подкулачников, но и целые народы, причем еще до начала Второй мировой войны. О репрессиях же военного времени, в том числе о расстреле поляков в Катыни и депортации «наказанных народов», мы еще поговорим.

Всего в 1937–1938 годах органы НКВД в рамках кампании Большого террора произвели более 1575 тыс. арестов, расстреляли около 682 тыс. человек и отправили в тюрьмы и лагеря около 635 тыс. человек. Из этого числа по приговорам внесудебных «троек», созданных по приказу НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года, было казнено около 634 тыс. человек. Среди этих последних до 50 тыс. были уголовниками, репрессированными во внесудебном порядке по политическим мотивам в рамках операции по очистке страны от «неблагонадежных элементов» в преддверии Большой войны. Всего же в 1921–1953 годах, т. е. практически за период сталинского правления, было казнено по политическим мотивам около 793 тыс. человек.

Бухарин в предсмертных письмах связывал свой предстоящий процесс с принятием во многом им самим написанной Конституции, с провозглашенными ею правами и свободами. По замыслу Сталина, чтобы этими правами не воспользовались враги, скрытые и явные, надо было их припугнуть, организовав ряд показательных процессов. Хотя, строго говоря, процесс Каменева и Зиновьева начался еще до формального принятия Конституции.

29 октября 1937 года на приеме в честь руководящих работников и стахановцев металлургической и угольной промышленности Сталин утверждал: «У нас руководитель – это человек, который стоит за народ, который, если хочет руководить, должен быть любимцем народа. Если он любим народом, он будет хорошим руководителем… Наши руководители – это хозяева народные, руководители народа, его слуги». Тем временем «нелюбимых народом» (а вернее – Сталиным) руководителей постепенно расстреливали или сплавляли в ГУЛАГ. Тогда же Сталин предупредил: «Руководители у нас приходят и уходят, а народ остается, и он всегда будет жить. Скажите, кто живет вечно? Если кто живет вечно – это народ. Был руководитель – ушел, а народ живет всегда, народ остается. Главное, чтобы руководители имели уважение у народа». Это была скрытая угроза директорам предприятий, которых Сталин ругал за невыполнение планов и рост аварийности. Незаменимых у нас нет. Запросто можно потерять уважение народа (точнее – вождя) и уйти – сами понимаете куда… И в том же выступлении Иосиф Виссарионович воспел «маленького человека», который ему очень нравился: «В нашей работе каждый человек, каждый работник – маленький, средний и большой, а кто из нас маленький, кто из нас средний, кто из нас большой, – это дело нашей страны. Так вот, я бы хотел выпить за людей средних, маленьких, которых мы имеем миллионы и от работы которых зависит успех всего нашего строительства. «Маленькие» люди делают тоже самое большое дело, и они могут стать большими. Выпьем за здоровье тех, которых мы имеем миллионы, ибо эти люди решают и в промышленности, и в сельском хозяйстве сдвиги, сдвиги в нашем руководстве как внутренней, так и внешней политики. Выпьем за рабочих-стахановцев».

Интересы же внешней политики все более требовали начать эксплуатацию темы русского патриотизма, ибо приближалось время большого освободительного похода Красной Армии в Европу. Сталин исподволь начал готовить соответствующий поворот. В 1934 году была осуждена школа М.Н. Покровского, видевшего в российской истории до 1917 года только примеры варварства, отсталости и агрессивной внешней политики. В 1936 году было восстановлено преподавание отечественной истории в средней школе, хотя царизм в учебниках продолжал осуждаться как реакционный общественный строй. Однако в более узком кругу Сталин позволял себе высказываться о внешней политике русских царей довольно позитивно. Так, 7 ноября 1937 года на приеме по случаю 20-й годовщины Октябрьской революции Сталин прямо заявил: «Русские цари сделали много плохого. Они грабили и порабощали народ. Они вели войны и захватывали территории в интересах помещиков. Но они сделали одно хорошее дело – сколотили огромное государство до Камчатки. Мы получили в наследство это государство. И впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство как единое, неделимое государство не в интересах помещиков и капиталистов, а в пользу трудящихся, всех народов, составляющих это государство. Мы объединили государство таким образом, что каждая часть, которая была бы оторвана от общего социалистического государства, не только нанесла бы ущерб последнему, но и не могла бы существовать самостоятельно и неизбежно попала бы в чужую кабалу. Поэтому каждый, кто пытается разрушить это единство социалистического государства, кто стремится к отделению от него отдельной части и национальности, он враг, заклятый враг государства народов СССР. И мы будем уничтожать каждого такого врага, был бы он и старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью. Каждого, кто своими действиями и мыслями (да, и мыслями) покушается на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать. За уничтожение всех врагов до конца, их самих, их рода! (Одобрительные возгласы: за Великого Сталина!)» Подобной державно-патриотической демагогией вождь обосновывал необходимость уничтожения всех своих действительных и потенциальных оппонентов, не только за конкретные дела, но и за одни только «мыслепреступления», а также репрессий против членов их семей.

Между прочим, среди тех, кто криками одобрения встретил людоедский сталинский тост, были и те, кого очень скоро самих прислонили к стенке: член Политбюро В.Я. Чубарь, глава НКВД Н.И. Ежов, 1-й заместитель наркома обороны маршал А.И. Егоров, начальник Морских сил РККА флагман флота 1-го ранга М.В. Викторов, глава ВЛКСМ А.В. Косарев, видные чекисты М.П. Фриновский, С.Ф. Реденс, И.Я. Дагин, П.П. Ткалун, Н.Г. Николаев-Журид, заместитель председателя Совнаркома В.И. Межлаук – всего 11 из 26 присутствовавших на приеме. Сталину удалось воспитать плеяду руководителей с бараньей психологией, моралью и интеллектом, – людей, готовых одобрить любые преступления в наивной надежде, что тогда их минует чаша сия, чтобы потом безропотно идти на плаху. Даже мысли попытаться свергнуть диктатора не возникало ни у погибших, ни у уцелевших.

На том же приеме Сталин предложил выпить за «средние кадры»: «Главное в этих средних кадрах. Генералы ничего не могут сделать без хорошего офицерства. Почему мы победили над Троцким и др.? Известно, что Троцкий, после Ленина, был самый популярный в нашей стране. Популярны были Бухарин, Зиновьев, Рыков, Томский. Нас мало знали, меня, Молотова, Ворошилова, Калинина, тогда. Мы были практики во время Ленина, его сотрудники. Но нас поддержали средние кадры, разъясняли наши позиции массам. А Троцкий не обращал на эти вопросы никакого внимания».

И победа практиков над теоретиками и ораторами была отнюдь не случайна. Убеждать, еще раз повторю, народные массы после победы в гражданской войне уже не требовалось. Над ними была целая сеть надсмотрщиков в виде чекистов и «партийных офицеров». В аппарате же сидели преданные Сталину, им же назначенные практики, и борьбу за аппарат Троцкий, Зиновьев, Бухарин и прочие жертвы террора проиграли еще при жизни Ленина, так что дальнейшее было делом техники.

В записи же Р.П. Хмельницкого, адъютанта Ворошилова, этот пассаж об оппозиции выглядит еще более колоритно: «Вы помните, что после смерти Ленина Каменев, Зиновьев, Бухарин объединились (насчет Бухарина тут была очевидная ложь, поскольку в 1924 году и позже тот был верным соратником Сталина. – Б. С.). Троцкий был известен, большевиком он не был, он пришел к большевикам со своей программой перманентной революции. Многие говорили, что Республика – это Ленин и Троцкий, он оратор. Объединились фигуры – Троцкий, Бухарин, Рыков, Томский, Зиновьев. Пятаков не бог весть какая фигура; прибавьте к этому Надежду Константиновну (Крупскую. – Б. С.), всегда поддерживавшую всех этих «левых» коммунистов (точнее – Зиновьева и Каменева. – Б. С.). Меня, Сталина, знали, но не так, как Троцкого, будьте мужественными и не приписывайте того, чего не было.

Есть люди в политике трусы, не надо смешивать это с физической трусостью. Бывают люди тщедушные, боятся снарядов, ползают по земле, на таких людей смеются, а в политике очень храбры (уж не себя ли самого имел в виду Сталин, который и в гражданскую, в отличие от Троцкого, на линии огня никогда не был, а в Великую Отечественную ближе нескольких сот километров к фронту никогда не подъезжал? – Б. С.). И не бойтесь смотреть правде в глаза.

Кто был известен – это Троцкий, Каменев, Зиновьев, Томский, Бухарин, Рыков.

Кто у нас был? Ну, я вел в ЦК организационную работу. Ну что я был в сравнении с Ильичем? Замухрышкой (подобно Ивану Грозному, Сталин в узком кругу любил награждать себя уничижительными эпитетами. И, очевидно, наслаждался реакцией окружающих: никто из них не смел даже улыбнуться. – Б. С.). Был тов. Молотов, Калинин, Каганович, Ворошилов, – все это были люди неизвестные. И как же это случилось, что судьба этих людей была решена?

Вот пример, как эти люди старались работать. Накануне 6-го съезда партии тов. Ленин обсуждал будущий состав ЦК. Встал вопрос, кого провести в ЦК от редакции «Правда», так как Зиновьев, Каменев, Троцкий, Луначарский и Урицкий настаивали перед Лениным ввести всех в ЦК. Ильич решил поторговаться и не продешевить. Позвал меня и Свердлова и говорит, что хватит из «Правды» одного Троцкого. Мы сидели и молчали, мы практики, ведем себе свою оргработу в ЦК. Тогда Каменев и Зиновьев говорят, что уйдут из редакции, если не проведут всех. Я говорю Каменеву: «Вы не угрожайте уходом, ибо мы можем решить, что троцкистов не пустят ни на один завод (тут Сталин явно совершил забегание вперед, вольно или невольно перенеся в 17-й год фразу, сказанную наверняка значительно позднее, во время борьбы с оппозицией в 20-е годы. Ведь в 1917 году еще не был в ходу термин «троцкисты», а Зиновьев и Каменев отнюдь не блокировались с Троцким, а, наоборот, спорили с ним по многим вопросам, в том числе и о необходимости вооруженного захвата власти. И в тот момент глупо было в ответ на демарш Зиновьева и Каменева угрожать мерами против сторонников Троцкого, тем более, что накануне VI съезда большевики не были еще столь влиятельны в Петрограде, чтобы закрыть доступ своим оппонентам на питерские заводы. Вот начиная с 1924 года, с началом открытого противостояния с Троцким, Сталин действительно сделал так, что доступ троцкистам на крупные предприятия и в большие залы, действительно, был перекрыт. В дальнейшем эта мера коснулась Зиновьева, Каменева, Бухарина, Томского и других оппозиционеров. – Б. С.).

Ленин был орлом, а это были цыплята, дунет на них орел, и цыплята разбегутся.

Ленин уступил им и решил ввести в ЦК двух – Троцкого и Луначарского – полутроцкиста, тогда Каменев и Зиновьев забрали обратно свои заявления о выходе из ЦК (вероятно, здесь ошибка записи, скорее всего, имеются в виду заявления о выходе из редакции «Правды». – Б. С.)

Ленин тогда сказал: «Ладно, пустим двух звонарей в одну большую колокольню». Не так уж продешевил. Так что видите на этом примере, что мы были за фигуры. Мы – замухрышки, а они – фигуры, плюс постоянная поддержка их Надеждой Константиновной (вот слушавшие Сталина наверняка сознавали себя замухрышками, испытывая даже некоторую гордость: глядишь ты, из замухрышек стали первыми, с помощью Сталина повалив такие фигуры, как Троцкий, Зиновьев или Бухарин. – Б. С.).

Какими же путями мы вышли, что победили эту группу людей? Это получилось потому, что этого хотела сама партия, и она сделала сама этот выбор. Нужен не путч, а оценка людей, которые создают общественное мнение…

Оппозиционеры не считались с партией, особенно с ее середняцкой массой, это костяк партии и он умеет ценить людей за дело, а они умели произносить речи (Троцкий в свое время был не так уж неправ, когда назвал Сталина «гениальной посредственностью» и указав, что его привела к власти воля серой массы аппаратчиков. Другое дело, что сам же Сталин создал эту массу, жестко контролируя прием в партию и выдвижение на руководящие посты. Конечно, серости ближе был не тот, кто хорошо говорил речи, а тот, от кого зависело ее, серости, продвижение по службе, кто контролировал партийную канцелярию, т. е., по сути, занимался тем же, что и рядовые аппаратчики, только на другом уровне. – Б. С.). Если меня сравнивать с их ораторскими талантами, так я против них плохой оратор.

Очевидно, у нас в партии есть люди, которые голосуют практически, не как бараны, и нутром своим чувствуют и проводят своих молодых лидеров (тут Сталин лукавил. Он давно уже превратил и руководителей, и рядовых партийцев в стадо баранов, безропотно выполнявших распоряжения сверху и дрожавших за свою шкуру, которую в любую минуту могли начать дубить. – Б. С.). Здесь, на работе, эти лидеры развертывают свои таланты и уменье…

Очень трудно сказать, кто меня воспитал? Вы меня или я вас? Вы скажете: я – выдающийся человек, это неверно. Страх благородный не провалиться в оказанном тебе массами и народом доверии в борьбе с такими фигурами – вот что решало, боязнь провалиться, и мы вышли в лидеры (Иосиф Виссарионович проговорился – именно страх и только страх сплачивал банду руководителей и партийных офицеров и вокруг него. Все присутствовавшие прекрасно понимали, что в любой момент могут отправиться «в штаб Зиновьева». – Б. С.). Работали напряженно тт. Молотов, Ворошилов, Калинин, Каганович, Микоян, Чубарь и другие (положительное упоминание в устах Сталина того или иного из соратников даже в столь приватной обстановке не значило ровным счетом ничего. Ровно через год и три недели, 28 ноября 1938 года, Влас Яковлевич Чубарь был арестован, а 26 февраля 1939 года – расстрелян. – Б. С.).

За середняка, за офицерский состав хозяйственного, партийного, военного дела, за те массы людей, которые несут опыт в себе и выдвигают на работу даже замухрышек, умейте видеть и ценить середняков офицерского состава. Троцкий считал, что не середняк решает вопрос войны и победы, а отборные генштабисты. А фактически было так, что эти генштабисты ушли к Каледину, Деникину, Врангелю, Колчаку, а у нас остались унтер-офицерские кадры и подпрапорщики, которые имеют громадный опыт военного и хозяйственного строительства (на самом деле большинство генштабистов царской армии служили у красных, а не у белых. – Б. С.). За партию, которая является сосудом мудрости, за здоровье середняка во всех областях народного хозяйства и военного дела!»

И тут же Сталин с гордостью добавил: «В 1928 году за линию ЦК голосовало 720 тысяч членов партии, это и есть основной костяк, который голосовал за нас – замухрышек. За Троцкого голосовало 4–6 тысяч человек, 20 тысяч не голосовало, воздержалось». Показательно также, что на этом приеме Сталин подчеркнул: «Я не европеец, а обрусевший грузин-азиат». Многое роднило его с тиранами древности и Средневековья, с «казнелюбивыми владыками» Востока.

Сталин неслучайно произнес этот гимн середняку-партийцу (середняков-крестьян он к тому времени частью уничтожил, частью сослал, а большинство загнал в колхозы). Иосиф Виссарионович следовал нехитрой премудрости, которую преподал в глубокой древности тиран Коринфа Периандр своему другу тирану Милета Фрасибулу в ответ на просьбу объяснить, как наилучшим образом управлять людьми. Вот как это излагается в «Политике» Аристотеля: «Периандр ничего не сказал в ответ глашатаю, посланному к нему за советом, а лишь, вырывая те колосья, которые слишком выдавались своей высотой, сровнял засеянное поле; глашатай, не уразумев, в чем дело, доложил Фрасибулу, что видел, а тот понял поступок Периандра в том смысле, что следует убивать выдающихся людей». Сталин прилежно старался уничтожить всех, кто хоть сколько-нибудь выдавался над средним уровнем, так как видел в них потенциальную угрозу своему всевластию. Исключение было сделано для некоторых деятелей науки и культуры, готовых служить ему или жизненно необходимых для осуществления военных проектов.

То, что вожди, толпившиеся на Олимпе рядом со Сталиным, больше всего напоминали стадо испуганных баранов, подтверждает свидетельство независимого наблюдателя. Генерал Владислав Андерс присутствовал на приеме Сталиным польской делегации 3 декабря 1941 года и так суммировал свои впечатления на следующий день по горячим следам: «Кроме Сталина и Молотова, который исполнял роль хозяина приема, были еще комиссары: Берия, адмирал Кузнецов, Микоян, Каганович, а также, если не ошибаюсь, Маленков, Щербаков, Жданов, Жуков и заместитель начальника Генштаба Василевский. Каждый по отдельности был необыкновенно самоуверен и полон энергии, но в присутствии Сталина все, не исключая и Молотова, совершенно съеживались. Чувствовалось, что они ловят каждый его жест, каждое слово и готовы выполнить любой приказ во что бы то ни стало».

Что и говорить, Сталин был мастером политической тактики. А вот серьезным стратегом он не был и всегда заимствовал основные положения у тех, кого потом и уничтожил. Так, у Бухарина были взяты идеи о победе социализма в одной отдельно взятой стране и об экспорте революции на штыках Красной Армии как средстве достижения мирового коммунистического господства. На IV Конгрессе Коминтерна «любимец партии» Николай Иванович Бухарин в связи с оккупацией Красной Армией демократической Грузии заявил: «Повсюду кричат о красном милитаризме. Нашей программой должно быть утверждено, что каждое пролетарское государство имеет право на интервенцию… В «Коммунистическом манифесте» говорится, что пролетариат должен овладеть всем миром, но для этого недостаточно просто погрозить пальцем. Для этого нужны штыки и ружья. Продвижение Красной Армии – это продвижение социализма, власти пролетариата, революции. На ней держится право красной интервенции. Она… упростит победу социализма». Во время Второй мировой войны Сталин попытался овладеть всем миром с помощью Красной Армии, но сумел захватить лишь Восточную Европу, часть Германии, Китай и Северную Корею, ставшие зоной советского влияния.

Сталин всю жизнь продолжал клясться именем и идеями Ленина. Например, 20 января 1938 года на приеме в Кремле в честь депутатов Верховного Совета СССР Иосиф Виссарионович заявил: «Бывают моменты, когда армия должна отступать. Ленин нас учил, – Ленин, это был такой мужик, левого мизинца которого мы не стоим, мужик, который весь был выкован из нержавеющей стали, – Ленин нас учил, – плоха та армия, которая научилась наступать и не научилась отступать. Всякие моменты бывают, товарищи!

Кто такие большевики? Это такие бойцы, которые первыми идут в бой и последними отступают…

Армия, которая научилась наступать, но не обучена в деле отступления, будет разгромлена. Плоха та армия, которая научилась наступать, но которая не научилась отступать».

И еще Иосиф Виссарионович провозгласил здравицу в честь «организатора и главу всех чекистов – товарища Ежова», которому осталось находиться на своем посту всего 10 месяцев.

Парадоксально, но Сталин признавал необходимость заранее подготовленного отступления только в политике, но не в собственно военном деле (может быть, из-за небольшого военного опыта). В результате Красная Армия в 1941 году, как довольно быстро выяснилось, так и не научилась толком наступать, но, что было еще более печально, совсем не училась и не умела обороняться.

В марте 1939 года прошел последний перед войной и первый после завершения Большого террора XVIII съезд партии. Две трети делегатов предшествовавшего, XVII съезда, за прошедшие пять лет были репрессированы. Остались только проверенные кадры, которым Сталин вроде бы безгранично доверял, что не помешало ему, однако, в 1941 году вывести в расход кое-кого из военных – делегатов съезда, по «делу авиаторов» или в связи с разгромом Западного фронта в Белоруссии, а также таких видных чекистов, как Ежов и Фриновский, которые в момент съезда являлись наркомами соответственно водного транспорта и военно-морского флота. Ежов делегатом съезда избран не был, а Фриновский – был, что, однако, не спасло его от гибели. Но столь масштабной чистке, как в 1937–1938 годах, новые выдвиженцы уже не подвергались.

На XVIII съезде Сталин самонадеянно заявил: «Мы перегнали главные капиталистические страны в смысле техники производства и темпов развития промышленности (о том, что основные промышленные технологии приходилось заимствовать у американцев и немцев, Сталин уточнять не стал. – Б. С.). Это очень хорошо. Но этого мало. Нужно перегнать их также в экономическом отношении. Мы это можем сделать, и мы это должны сделать. Только в том случае, если перегоним экономически главные капиталистические страны, мы можем рассчитывать, что наша страна будет полностью насыщена предметами потребления (как такого добиться, Сталин наверняка не знал, поскольку потребление предметов потребления зависит от потребностей, а потребности имеют обыкновение расти, так что полного насыщения достичь в принципе невозможно. Впрочем, потребности народа Иосифа Виссарионовича заботили мало, и слова о необходимости насытить страну предметами потребления были не более чем пропагандистским лозунгом. В первую очередь вождь думал о насыщении страны танками, самолетами и артиллерийскими орудиями. – Б. С.), у нас будет изобилие продуктов, и мы получим возможность сделать переход от первой фазы коммунизма ко второй его фазе».

Это была демагогия чистейшей воды. Ведь упор делался на производство средств производства, причем именно тех, которые практически не имели никакого отношения к производству товаров народного потребления. Так что даже если бы по объему производства машин СССР когда-либо и догнал Америку, советские люди, повторю, получили бы больше танков и самолетов, но не ситца или мыла.

В послевоенной «Краткой биографии» Сталина утверждалось: «Следуя указаниям товарища Сталина о необходимости держать страну в состоянии мобилизационной готовности на случай вооруженного нападения извне, большевистская партия в течение длительного периода времени последовательно и неуклонно проводила всестороннюю подготовку Советского Союза к активной обороне. В результате осуществления в годы сталинских пятилеток советской политики индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства была создана мощная экономическая база, которая могла быть использована для активной обороны нашего государства.

Эта политика партии дала возможность производить в стране достаточное количество металла для выпуска вооружения, снаряжения и оборудования для предприятий, топлива для поддержания работы предприятий и транспорта, хлопка для производства обмундирования (но отнюдь не для производства гражданских рубашек, платьев или брюк. – Б. С.), хлеба для снабжения армии (но не самих колхозников. – Б. С.)». Сталин утверждал, что в результате увеличения производства по сравнению с 1913 годом стали – в 4,5 раза, угля – в 5,5 раза, нефти – в 3,5 раза произошел скачок, и «наша Родина превратилась из отсталой страны в передовую, из аграрной – в индустриальную».

На практике «активная оборона» с началом Второй мировой войны вылилась в нападение на Польшу, армия которой изнемогала в борьбе с вермахтом, в столь же неспровоцированное нападение Красной Армии на Финляндию, в оккупацию Красной Армией Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины. Что же касается советского экономического потенциала, то с началом Великой Отечественной войны выяснилось, что курс на автаркию провалился. Красная Армия не могла сражаться с врагом без поставок по ленд-лизу грузовых автомобилей и средств связи, для производства самолетов потребовался американский, британский и канадский алюминий, от союзников же поступал авиационный бензин, взрывчатые вещества, легирующие добавки для советской брони.

Культ личности Сталина получил мощный толчок в связи с празднованием 60-летия вождя. 20 декабря 1939 года ему присвоили звание Героя Социалистического Труда – «за исключительные заслуги в деле организации большевистской партии, создания Советского государства, построения социалистического общества в СССР и укрепления дружбы между народами Советского Союза». А через два дня Иосифа Виссарионовича, человека с его незаконченным средним образованием, избрали почетным членом Академии наук СССР. Но почестей на Родине диктатору было мало. Он мечтал, что наступит время, когда все народы Земли назовут его своим учителем и кормчим.

Булгаков и Сталин: мастер и тиран

Тема взаимоотношений писателя Михаила Булгакова и генерального секретаря ВКП(б) Иосифа Сталина – одна из самых популярных как в историографии, так и в литературоведении. Она концентрируется вокруг истории последней и, возможно, самой таинственной (хотя далеко не самой талантливой) пьесы драматурга «Батум», булгаковских писем Сталину и единственного телефонного разговора между ними. При этом мнения об отношении Булгакова к Сталину и Сталина к Булгакову высказываются полярно противоположные: от любви до ненависти. Действительно, в связях писателя и диктатора ощущается какая-то двойственность. Сталин не выпускает Булгакова за границу, не дозволяет постановку булгаковских пьес (за единственным важным исключением) и публикацию булгаковской прозы. В то же время по его распоряжению восстанавливается в репертуаре придворного МХАТа любимая сталинская пьеса «Дни Турбиных». И явно не без указания Сталина Булгакова, не скрывавшего своей идейной оппозиционности большевикам и Советской власти, не коснулись волны репрессий. Думаю, для того, чтобы ответить на все вопросы, надо постараться проследить, как эволюционировали мнения Булгакова и Сталина друг о друге.

В декабре 1928 года с письмом к Сталину обратились члены объединения «Пролетарский театр», аналога РАППа и АХРРа в театральной сфере. Драматурги В. Билль-Белоцерковский, А. Глебов и режиссер Б. Рейх от имени десятка своих соратников, также подписавших письмо, спрашивали: «Считаете ли Вы, что констатированная партией правая опасность в политике, питаясь теми же корнями, просачивается и в область различных идеологических производств, в частности в область художественной литературы и театра? Относятся ли к проявлениям правой опасности такие факты, как нашумевший конфликт во МХТ-2 (где советская общественность пока победила), как «головановщина» (не ликвидированная до конца в Большом театре, но поднявшая голову и в консерватории, где на ее сторону встала… партийная ячейка!), как поощрение Главискусством сдвига вправо МХТ-1 (где советская и партийная общественность бита)?

Считаете ли Вы марксистским и большевистским заявление т. Свидерского (опубликованное в «Рабочей Газете») о том, что «всякое (?) художественное произведение уже по своей сущности революционно»? Считаете ли Вы марксистской и большевистской художественную политику, построенную на таком утверждении?

Находите ли Вы своевременным в данных политических условиях, вместо того, чтобы толкать такую художественную силу, как МХТ-1, к революционной тематике или хотя бы к революционной трактовке классиков, всячески облегчать этому театру соскальзывание вправо, дезорганизовывать идейно ту часть мхатовского молодняка, которая уже способна и хочет работать с нами, сбивать ее с толка, отталкивать вспять эту часть театральных специалистов, разрешая постановку такой пьесы, как «Бег» Булгакова, – по единодушному отзыву художественно-политического совета Главреперткома и совещания в МК ВКП(б), являющейся слабо замаскированной апологией белой героики («Дни Турбиных» Луначарский считал «полуапологией» белой гвардии. – Б. С.), гораздо более явным оправданием белого движения, чем это было сделано в «Днях Турбиных» (того же автора)? Диктуется ли какими-либо политическими соображениями необходимость показа на одной из крупнейших московских сцен белой эмиграции в виде жертвы, распятой на «Голгофе»?..

Как расценивать фактическое «наибольшее благоприятствование» наиболее реакционным авторам (вроде Булгакова, добившегося постановки четырех явно антисоветских пьес в трех крупнейших театрах Москвы; притом пьес, отнюдь не выдающихся по своим художественным качествам, а стоящих, в лучшем случаем, на среднем уровне?»

Оставим на совести ревнителей «пролетарской культуры» их оценку «Багрового острова», «Зойкиной квартиры», «Дней Турбиных» и «Бега» как средних пьес. Непонятно только, почему на этих «средних» пьесах держалось материальное благосостояние трех крупнейших театров столицы: Художественного, Вахтанговского и Камерного, причем Политбюро было даже вынуждено 20 февраля 1928 года повременить с запретом с «Зойкиной квартиры», поскольку она «является основным источником существования для театра Вахтангова».

Билль-Белоцерковский со товарищи продолжал: «О «наибольшем благоприятствовании» можно говорить потому, что органы пролетарского контроля над театром фактически бессильны по отношению к таким авторам, как Булгаков. Пример: «Бег», запрещенный нашей цензурой и все-таки прорвавший этот запрет! в то время, как все прочие авторы (в том числе коммунисты) подчинены контролю реперткома?

Как смотреть на такое фактическое подразделение авторов на черную и белую кость, причем в более выгодных условиях оказывается «белая»? (вернее было бы говорить, быть может, о «красной» и «белой» кости; от того непреложного факта, что «белые» авторы, вроде Булгакова, были гораздо талантливее «красных», вроде Всеволода Вишневского или самого Белоцерковского, автор письма сознательно абстрагировался. – Б. С.)…

Если все вышеприведенное позволяет говорить о том, что в области художественной политики «не все благополучно», то достаточно ли интенсивна и действенна, по Вашему мнению, та борьба, которая ведется с этим «неблагополучием», и в развитии которой нам приходилось слышать ссылки наиболее последовательных представителей правого «либерального» курса на Ваше сочувствие?

Соответствуют ли истине подобные ссылки, которые мы никак не можем отождествить с хорошо известным нам политическим курсом, представляемым Вами?»

На этот литературно-театральный донос, представлявший собой плохо замаскированную попытку утопить опасных своим талантом конкурентов по театральным подмосткам и влиянию на ум и сердца зрителей, Сталин ответил только 1 февраля 1929 года. Ответ он адресовал Билль-Белоцерковскому, безошибочно определив, что именно он является автором текста письма. Той части сталинского послания, где речь идет о «Беге», мы коснемся позже. Сейчас же рассмотрим ответы Сталина на другие вопросы, заданные автором насквозь «революционного», а сегодня заслуженно забытого «Шторма».

Иосиф Виссарионович писал: «Я считаю неправильной саму постановку вопроса о «правых» и «левых» в художественной литературе (а значит и в театре). Понятие «правое» или «левое» в настоящее время в нашей стране есть понятие партийное, собственно – внутрипартийное. «Правые» или «левые» – это люди, отклоняющиеся в ту или иную сторону от чисто партийной линии. Странно было бы поэтому применять эти понятия к такой непартийной и несравненно более широкой области, как художественная литература, театр и пр. Эти понятия могут быть еще применимы к тому или иному партийному (коммунистическому) кружку в художественной литературе. Внутри такого кружка могут быть «правые» и «левые». Но применять их в художественной литературе вообще, где имеются все и всяческие течения, вплоть до антисоветских и прямо контрреволюционных, – значит поставить вверх дном все понятия. Вернее было бы в художественной литературе оперировать понятиями классового порядка, или даже понятиями «советское», «антисоветское», «революционное», «антиреволюционное» и т. д. (в данном контексте понятия «революционное» и «антиреволюционное» отнюдь не означают нечто революционное или консервативное в стилевом и эстетическом отношении, а лишь констатируют, является ли автор данного художественного произведения сторонником или противником Октябрьской революции. – Б. С.)

Из сказанного следует, что я не могу считать «головановщину» ни «правой», ни «левой» опасностью, – она лежит за пределами партийности. «Головановщина» есть явление антисоветского порядка. Из этого, конечно, не следует, что сам Голованов не может исправиться, что он не может освободиться от своих ошибок, что его нужно преследовать и травить даже тогда, когда он готов распроститься со своими ошибками, что его надо заставить таким образом уйти за границу…

Верно, что т. Свидерский сплошь и рядом допускает самые невероятные ошибки и искривления. Но верно также и то, что Репертком в своей работе допускает не меньше ошибок, хотя и в другую сторону.

Вспомните «Багровый остров», «Заговор равных» и тому подобную макулатуру для действительно буржуазного Камерного театра.

Что же касается слухов о «либерализме», то давайте лучше не говорить об этом, – предоставьте заниматься «слухами» московским купчихам».

Сегодня нам очень трудно вообразить себе, что еще в конце 20-х годов Сталина подозревали в «либерализме», если не на политическом, то хотя бы на культурном фронте. Впрочем, как мы убедились, подобные наветы вождь решительно отвергал и повода к ним как будто не давал.

Замечу, что пьеса Михаила Левидова «Заговор равных» удостоилась 17 ноября 1927 года специального разносного постановления Политбюро, где Секретариату ЦК поручалось «установить круг лиц, виновных в том, что Политбюро было поставлено перед необходимостью снять пьесу, разрешенную к постановке без предварительной надлежащей проверки».

Этому предшествовало гневное письмо заместителя заведующего Агитотделом ЦК ВКП(б) С.Н. Крылова Молотову от 16 ноября 1927 г.: «Камерный театр поставил, как юбилейную пьесу, «Заговор равных» бульварного фельетониста Михаила Левидова.

Автор под видом «исторического» изображения периода директории и заговора Бабефа дает пасквиль на партию.

Пьеса пестрит словечками «могильщики революции», «устроившиеся, вскормленные, вспоенные революцией», «предатели революции», «народ устал», «при Робеспьере жилось лучше», «революция кончилась», «я старый мастер политики (Баррас)» и тому подобные выраженьица, взятые на прокат из платформы и речей оппозиции.

Пьеса эта нынешним летом читалась Левидовым группе оппозиционеров в Кисловодске и получила там одобрение. Затем читал ее А.В. Луначарский и тоже одобрил. Затем одобрил Главрепертком (по литере А, т. е. по первой категории, вне всяких сомнений, причем член ГРК т. Попов-Дубовский не знакомился с вещью, а проводил ее Пикель (секретарь Зиновьева. – Б. С.), санкционировал тов. Мордвинкин.

На просмотре пьесы в театре 5 ноября я заявил ГРК, что была совершена большая ошибка с допущением на сцену упадочной, пасквильной вещи, что я лично за снятие, но должен согласовать вопрос с т. Криницким (главой Агитпропа. – Б. С.) … Мнение Криницкого совпало с моим.

По предложению т. Криницкого мною был назначен еще один просмотр спектакля вчера 15-го. На просмотр были приглашены ответственные работники-коммунисты – 30–35 чел. Из обмена мнений после просмотра выяснилось:

1) полное единодушие (за исключением Пикеля и Луначарского) в оценке пьесы, как плохой пьесы, которую не следовало допускать к постановке и

2) расхождение в вопросе – следует ли пьесу снять с репертуара. Большинство высказавшихся товарищей (Луначарский, Пикель, Мордвинкин, Полонский, Лебедев-Полянский, Керженцев, Раскольников, Сапожников и др.) считают невозможным снятие пьесы по разным мотивам, главным образом политическим. Меньшинство (Попов-Дубовской, Крылов, Чернявский и др.) высказалось за немедленное снятие.

О пьесе уже с лета идут слухи, пущенные, видимо, оппозицией. Пьеса явно рассчитана на то, чтобы у зрителя вызвать аналогии: Директория – Политбюро, Бабеф – Троцкий, период термидора и фруктидора – наше время, хвосты у булочных – наши хвосты и т. д.

Публика уже, еще до премьеры, заинтригована спектаклем: все билеты на объявленные 4 спектакля расхватаны.

Во время спектаклей возможны демонстративные выходки.

В настоящей политической обстановке меньше вреда будет от немедленного снятия пьесы с репертуара, чем от оставления пасквиля на сцене».

Причины запрещения «Заговора равных» лежали на поверхности. Только что была разгромлена троцкистско-зиновьевская оппозиция, лидер которой Троцкий не уставал твердить о «термидорианском перерождении» революции, и вот пьеса, рассказывающая как раз об эпохе термидора, причем с весьма явными политическими аллюзиями.

Причем даже сегодня нельзя с уверенностью сказать, входили ли подобные аллюзии в авторский замысел Михаила Юльевича Левидова (Левита), возможно, симпатизировавшего Троцкому, или он стал жертвой собственной теории «организованного упрощения культуры». Ведь драматург провозглашал: «Масса любит халтуру, и препятствовать ее вкусам мы не имеем права». Вот и доупрощался. Вполне возможно, что Левидов лишь пытался самым примитивным образом «осовременить» исторический материал, не задумываясь о том, что в существующем политическом контексте борьбы с оппозицией многие параллели окажутся более чем рискованными. Во всяком случае, за свое легкомыслие Михаил Юльевич заплатил самую дорогую цену. В июне 1941 года он был арестован и расстрелян 5 мая 1942 года. В приговоре говорилось: «За шпионаж в пользу Великобритании, неопровержимо доказанный посещением гробницы Свифта в соборе Святого Патрика в Дублине, приговорить Левидова М.Ю. (р. 1891/92) к высшей мере наказания – расстрелу». Характерно, что в момент расстрела Англия была советской союзницей.

12 февраля 1929 года на встрече с украинскими писателями Сталин потребовал: «Объединить национальную культуру на базе общего социалистического содержания, путем усиления развития национальных культур… Ежели вы, марксисты, думаете, что когда-либо создастся общий язык (а это будет… не русский язык, не французский, – национальный вопрос нельзя в одном государстве решить, национальный вопрос стал внегосударственным уже давно), если когда-либо общий язык создастся, – он создастся безусловно, – то это после того, как мировая диктатура пролетариата будет завоевана… только… когда социализм будет утверждаться не в одной стране, а во многих странах. Так вот – развитие национальных культур в эпоху диктатуры пролетариата, максимальное развитие, покровительство национальным культурам, потому мы этим культурам покровительствуем для того, чтобы они, исчерпав вовсю себя… создали почву для развития языка во всем мире, не русского, а международного языка. Когда это будет? Слишком далеко до того времени. Ленин прав, говоря, что это долго – после того, как установится во всем мире международная диктатура пролетариата».

Иосиф Виссарионович тогда полагал, что до былинного, чаемого марксистами времени, когда вместо мира, состоящего из десятков и сотен «Россий и Латвий», возникнет «единое человечье общежитье», еще очень далеко. Сталин жаловался украинским писателям: «Не понимают того, что… мы хотим подготовить элементы международной социалистической культуры путем предельного развития национальной культуры, точно так же не понимают, как мы хотим прийти к уничтожению классов путем усиления классовой борьбы, или как мы хотим прийти к отмиранию государства путем небывалого расширения функций этого государства, или как мы хотим добиться объединения народов разных стран путем их разъединения, путем освобождения их от какого-либо гнета, путем предоставления им права на образование национального государства».

Ну, насчет «обострения классовой борьбы» и «небывалого расширения функций государства», мы все прекрасно знаем, во что это вылилось: в насильственную коллективизацию с миллионами погибших от голода, в сотни тысяч жертв политических репрессий, в том числе и среди партийной верхушки, в полное сведение на нет даже тех остатков демократических свобод, которые еще в 20-е годы допускались хотя бы в рамках внутрипартийных дискуссий. А насчет «предельного развития национальной культуры»… Оно тоже продолжалось недолго. В том же выступлении перед делегацией украинских писателей Сталин заявил: «На каком… языке мы можем поднять культуру Украины? Только на украинском… Другого средства для поднятия культурности масс, кроме родного языка, в природе не существует… Перспективы такие, что национальные культуры даже самых малых народностей СССР будут развиваться, и мы будем им помогать. Без этого двинуться вперед, поднять миллионные массы на высшую ступень культуры, и тем самым сделать нашу промышленность, наше сельское хозяйство обороноспособными… мы не сможем… Украинские рабочие в качестве героев произведений будут выступать, их много теперь. Даже коренные русские рабочие, которые отмахивались раньше и не хотели изучать украинского языка, – а я знаю много таких, которые жаловались мне: «Не могу, тов. Сталин, изучать украинский язык, язык не поворачивается», теперь по-иному говорят, научились украинскому языку. Я уж не говорю о новых рабочих, за счет которых будет пополняться состав рабочего класса».

12 февраля 1929 года на встрече с делегацией украинских писателей Сталин наиболее подробно высказался о творчестве Булгакова: «…Взять, например, этого самого всем известного Булгакова. Если взять его «Дни Турбиных», чужой он человек, безусловно. Едва ли он советского образа мысли. Однако, своими «Турбиными» он принес все-таки большую пользу, безусловно.

Каганович: Украинцы не согласны (шум, разговоры).

Сталин: А я вам скажу, я с точки зрения зрителя сужу. Возьмите «Дни Турбиных», – общий осадок впечатления у зрителя останется какой? Несмотря на отрицательные стороны, – в чем они состоят, тоже скажу, – общий осадок впечатления остается такой, когда зритель уходит из театра, – это впечатление несокрушимой силы большевиков. Даже такие люди крепкие, стойкие, по-своему «честные», как Турбин и его окружающие, даже такие люди, «безукоризненные» по-своему и «честные» по-своему, должны были признать в конце концов, что ничего с этими большевиками не поделаешь. Я думаю, что автор, конечно, этого не хотел, в этом он неповинен, дело не в этом, конечно. «Дни Турбиных» – эта величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма.

Голос: И сменовеховства.

Сталин: Извините. Я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения. Для беллетристической литературы нужны другие меры – не революционная и революционная, советская – не советская, пролетарская – не пролетарская. Но требовать, чтобы и литература была коммунистической – нельзя. Говорят часто: правая пьеса или левая, там изображена правая опасность. Это неправильно, товарищи. Правая и левая опасность – это чисто партийное… Разве литература партийная?.. гораздо шире литература, чем партия, и там мерки должны быть другие, более общие… Требовать, чтобы беллетристическая литература и автор проводили партийную точку зрения, – тогда всех беспартийных надо изгонять…

С этой точки зрения, с точки зрения большего масштаба, и с точки зрения других методов подхода к литературе я и говорю, что даже и пьеса «Дни Турбиных» сыграла большую роль. Рабочие ходят смотреть эту пьесу и видят: ага, а большевиков никакая сила не может взять! Вот вам общий осадок впечатлений от этой пьесы, которую никак нельзя назвать советской. Там есть отрицательные черты, в этой пьесе. Эти Турбины по-своему честные люди, даны как отдельные оторванные от своей среды индивиды. Но Булгаков не хочет обрисовать настоящего положения вещей, не хочет обрисовать того, что, хотя они, может быть, и честные по-своему люди, но сидят на чужой шее, за что их и гонят.

У того же Булгакова есть пьеса «Бег». В этой пьесе дан тип одной женщины – Серафимы и выведен один приват-доцент. Обрисованы эти люди честными и проч. И никак нельзя понять, за что же их собственно гонят большевики, – ведь и Серафима, и этот приват-доцент, оба они беженцы, по-своему честные неподкупные люди, но Булгаков – на то он и Булгаков, – не изобразил того, что эти, по-своему честные люди, сидят на чужой шее. Вот подоплека того, почему таких, по-своему честных людей, из нашей страны вышибают. Булгаков умышленно или не умышленно этого не изображает.

Но даже у таких людей, как Булгаков, можно взять кое-что полезное. Я говорю в данном случае о пьесе «Дни Турбиных». Даже в такой пьесе, даже у такого человека можно взять кое-что для нас полезное».

Но недолго музыка играла, недолго коренной русский рабочий изучал украинский язык. Уже во второй половине 30-х годов многие украинские партийные и советские работники и деятели культуры подверглись репрессиям по обвинению в «буржуазном национализме». Аналогичные обвинения предъявлялись элите и других союзных республик, только национализмы, соответственно, были разные: казахский, белорусский, грузинский, азербайджанский и т. д.

Аллюзии же становились все более страшным грехом с точки зрения Сталина и цензуры. Это испытал на себе и Михаил Булгаков в связи со своими произведениями о Мольере – биографией для «ЖЗЛ» и пьесой «Кабала святош».

Булгаковскую драматургию Сталин оценивал с двух сторон: политически и эстетически. Еще 14 января 1929 года для решения судьбы «Бега» Политбюро образовало комиссию в составе К.Е. Ворошилова, Л.М. Кагановича и А.П. Смирнова. 29 января Ворошилов сообщил Сталину, что комиссия пришла к выводу «о политической нецелесообразности постановки пьесы в театре», основываясь на анализе «Бега». Свой ответ Билль-Белоцерковскому Иосиф Виссарионович написал 1 февраля, а накануне, 30 января, на Политбюро принял решение «о нецелесообразности постановки пьесы в театре», основываясь на выводах комиссии и на анализе «Бега», проведенном заместителем заведующего агитационно-пропагандистским отделом ЦК П.М. Керженцевым. Вероятно, по инициативе Сталина слово «политической» из текста решения Политбюро исчезло, что означало, несомненно, более мягкую форму запрета, не предполагавшую каких-либо оргвыводов против театра и драматурга.

Керженцев, в частности, признавал немалые художественные достоинства пьесы, из которой можно было бы сделать очень сильный спектакль, но именно эти достоинства в обрисовке «отрицательных», по советским меркам, персонажей считал политически вредными: «Крайне опасным в пьесе является общий тон ее. Вся пьеса построена на примиренческих, сострадательных настроениях, какие автор пытается вызвать и, бесспорно, вызовет у зрительного зала к своим героям.

Чарнота подкупит зрителей своей непосредственностью, Хлудов – гамлетовскими терзаниями и «искуплением первородного греха», Серафима и Голубков – своей нравственной чистотой и порядочностью, Люська – самопожертвованием, и даже Врангель будет импонировать зрителям.

В эмиграции автор рисует ужасы их материального и морального бытия. Булгаков не скупится в красках, чтобы показать, как эта группа людей, среди которых каждый по-своему хорош – терзалась, страдала и мучилась, часто незаслуженно и несправедливо».

Наверное, Сталин и сам прочел «Бег». И был солидарен с Керженцевым в высокой эстетической оценке пьесы. Что же касается оценки политической, то здесь их мнения, похоже, несколько разошлись. Если Платон Михайлович основную опасность видел в «реабилитации» белых генералов, то Иосиф Виссарионович смотрел на дело глубже. Он в своем письме Билль-Белоцерковскому генералов даже не упоминал, а сосредоточил огонь критики на «всяких приват-доцентах» и «по-своему «честных» Серафимах», то есть на тех, кого Керженцев считал персонажами, хотя наделенными чистотой и порядочностью, но сугубо второстепенными. Для Сталина победа большевиков, достигнутая, среди прочего, с помощью невероятной жестокости, беспощадности к тем, кто не с ними, могла быть оправдана только безусловной виной всех их жертв. Сталину необходимо было верить, что и вовсе не принадлежавшая белому движению часть русской интеллигенции, по выражению Керженцева, «чистая, кристальная в своей порядочности, светлая духом, но крайне оторванная от жизни и беспомощная в борьбе», в действительности замарана уже тем, что сидела на шее у рабочих и крестьян, строила свое благополучие на их поте и крови. Согласись Булгаков унизить Серафиму и Голубкова, допиши требуемые один-два сна, где они противопоставлены «человеку из народа», и «Бег», наверное, был бы пропущен на сцену сталинского любимого Художественного театра. Но Михаил Афанасьевич, в письме правительству открыто назвавший одной из основных черт своего творчества «упорное изображение русской интеллигенции, как лучшего слоя в нашей стране», на компромиссы с совестью не шел.

Похоже, что вплоть до 1926 года, до постановки «Дней Турбиных», и даже позднее, фигура Сталина для Булгакова значит еще очень мало. В булгаковском дневнике 1923–1925 годов имя Сталина не упоминается ни разу, хотя присутствуют Ленин, Троцкий, Зиновьев, Рыков (последний, правда, лишь из-за своего поистине легендарного пьянства). Первое булгаковское письмо, попавшее в руки Сталину, было адресовано еще не ему лично, а «Правительству СССР», и, кроме генсека, имело еще целый ряд адресатов, вроде руководителя ОГПУ Генриха Ягоды и председателя Главискусства Феликса Кона. После этого письма от 28 марта 1930 года и состоялся памятный телефонный разговор Сталин – Булгаков. Ход его разные свидетели описывают по-разному. Вторая жена Булгакова, Любовь Евгеньевна Белозерская, единственная, слышавшая весь разговор по отводной телефонной трубке, утверждает: «На проводе был Сталин. Он говорил глуховатым голосом, с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице: «Сталин получил, Сталин прочел…» Он предложил Булгакову:

– Может быть, вы хотите уехать за границу?..

Но М.А. предпочел остаться в Союзе».

Существует несколько иная версия, изложенная третьей булгаковской женой, Еленой Сергеевной Шиловской (Нюрнберг), которой Булгаков рассказал о разговоре со Сталиным в тот же день, 18 апреля 1930 года: «…Голос с явно грузинским акцентом:

– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков…

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… А может быть, правда – вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?

(Михаил Афанасьевич сказал, что он настолько не ожидал подобного вопроса (да он и звонка вообще не ожидал) – что растерялся и не сразу ответил):

– Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.

– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел. Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами.

– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.

– Да, нужно найти время и встретиться обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего».

Существуют и другие варианты булгаковского рассказа о знаменитом разговоре. Очень интересен, в частности, тот, что приводит в своих мемуарах американский друг Булгакова сотрудник посольства США в Москве Чарльз Боолен: «Сталин спросил Булгакова, почему он хочет покинуть родину, и Булгаков объяснил, что поскольку он – профессиональный драматург, но не может работать в таком качестве в СССР, то хотел бы заниматься этим за границей. Сталин сказал ему: «Не действуйте поспешно. Мы кое-что уладим». Через несколько дней Булгаков был назначен режиссером-ассистентом в Первый Московский Художественный театр…» Конечно, все эти воспоминания писались несколько десятилетий спустя и на абсолютную точность, разумеется, не претендуют. Думается, однако, что в целом ход разговора воссоздан довольно верно, тем более, что его отзвуки встречаются в последующих булгаковских письмах.

В послании от 28 марта 1930 года Булгаков предлагал руководителям страны альтернативу: «писателя, который не может быть полезен у себя, в отечестве, великодушно отпустить на свободу» или назначить «лаборантом-режиссером в 1-й Художественный Театр – в лучшую школу, возглавляемую мастерами К.С. Станиславским и В.И. Немировичем-Данченко» – иначе ему грозит «нищета, улица и гибель». Сталин предпочел оставить Булгакова в СССР. Позднее, в 1946 году, булгаковский антагонист и удачливый конкурент драматург Всеволод Вишневский, выступая на одном из собраний во МХАТе, передавал сталинские слова: «Наша сила в том, что мы и Булгакова научили на нас работать». Теперь Булгакову до конца жизни пришлось служить в советских театрах, неофициально называвшихся «придворными» – в Художественном и Большом. Правда, началась его театральная служба в куда менее престижном московском Театре рабочей молодежи – ТРАМе и, очевидно, еще без всякого вмешательства Сталина. На работу в ТРАМ Булгаков был зачислен с 1 апреля 1930 года, и, по свидетельству Елены Сергеевны, руководители театра пришли приглашать опального драматурга на должность консультанта по литературной части еще 3 апреля. Не исключено, что это – самый ранний результат булгаковского письма, инициатива Ф. Кона или кого-либо из его подчиненных, попытавшихся таким довольно простым образом решить проблему жизнеустройства гонимого, но выказавшего в письме лояльность Советской власти драматурга. Да и принципиальное решение о булгаковской судьбе на значительно более высоком уровне было принято еще до телефонного разговора Сталин – Булгаков.

Уже 12 апреля Ягода наложил на письме от 28 марта спасительную для его автора резолюцию: «Надо дать возможность работать, где он хочет». Наверное, мы никогда так и не узнаем точно, принял ли это решение шеф НКВД самостоятельно или по указанию Сталина. Правда, в Художественный театр даже на скромную должность режиссера-ассистента Булгакова допустили не сразу и не буквально на следующий день после беседы со Сталиным, как представляют дело некоторые мемуаристы. Только 25 апреля вопрос о булгаковском трудоустройстве был положительно решен на Политбюро. Сам писатель знать об этом не мог, и 5 мая направил Сталину новое отчаянное послание: «Многоуважаемый Иосиф Виссарионович! Я не позволил бы себе беспокоить Вас письмом, если бы меня не заставляла сделать это бедность. Я прошу Вас, если это возможно, принять меня в первой половине мая. Средств к спасению у меня не имеется». Именно об этом письме вспоминала Л.Е. Белозерская, которой был неизвестен до его публикации текст письма от 28 марта, печатавшегося Е.С. Шиловской. Вот что писала по этому поводу в мемуарах Любовь Евгеньевна: «…Подлинное письмо, во-первых, было коротким. Во-вторых, за границу он не просился. В-третьих, – в письме не было никаких выспренных выражений, никаких философских обобщений. Основная мысль булгаковского письма была очень проста.

«Дайте писателю возможность писать. Объявив ему гражданскую смерть, вы толкаете его на самую крайнюю меру».

Насчет отсутствия письма с «философскими обобщениями» Белозерская, повторяю, добросовестно заблуждалась. Но вот насчет одного из мотивов, почему Сталин решил пойти навстречу Булгакову в выполнении самого скромного из его желаний, вторая жена писателя, я думаю, не ошиблась. Вспомним хронику событий:

в 1925 году кончил самоубийством поэт Сергей Есенин;

в 1926 году – писатель Андрей Соболь;

в апреле 1930 года, когда обращение Булгакова, посланное в конце марта, было уже в руках Сталина, застрелился Владимир Маяковский. Ведь нехорошо получилось бы, если бы в том же году наложил на себя руки Михаил Булгаков?»

Сталин Булгакова не принял, но в исполнение апрельского решения Михаила Афанасьевича 10 мая зачислили во МХАТ. Вряд ли на самом деле это было хоть как-то связано с булгаковским обращением к генсеку от 5 мая. Скорее всего, две недели ушло на доведение по инстанциям решения Политбюро до руководства Художественного театра. Но Булгаков, по всей видимости, связал поступление «в лучшую школу, возглавляемую мастерами К.С. Станиславским и В.И. Немировичем-Данченко», именно со своим вторым письмом Сталину, что укрепило в нем чувство благодарности вождю.

Теперь все надежды на лучшее будущее Михаил Афанасьевич возлагал на встречу с Иосифом Виссарионовичем. В письме к В.В. Вересаеву 22 июля 1931 года он признавался: «Есть у меня мучительное несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсекром. Это ужас и черный гроб. Я исступленно хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с нею засыпаю». До этого в наброске письма Сталину Булгаков просил его: «…стать моим первым читателем…», а в письме от 30 мая 1931 года испрашивал разрешение на краткосрочную зарубежную поездку: «В годы моей писательской работы все граждане беспартийные и партийные внушали и внушили мне, что с того самого момента, как я написал и выпустил первую строчку, и до конца моей жизни я никогда не увижу других стран.

Если это так – мне закрыт горизонт, у меня отнята высшая писательская школа, я лишен возможности решить для себя громадные вопросы. Привита психология заключенного.

Как воспою мою страну – СССР?»

В заключение Булгаков писал: «…Хочу сказать Вам, Иосиф Виссарионович, что писательское мое мечтание заключается в том, чтобы быть вызванным лично к Вам.

Поверьте, не потому только, что вижу в этом самую выгодную возможность, а потому что Ваш разговор со мной по телефону в апреле 1930 года оставил резкую черту в моей памяти.

Вы сказали: «Может быть, вам действительно нужно ехать за границу…»

Я не избалован разговорами. Тронутый этой фразой, я год работал не за страх режиссером в театрах СССР».

В письме же Вересаеву Булгаков задавался вопросом, почему Сталин его не принял: «Год я ломал голову, стараясь сообразить, что случилось? Ведь не галлюцинировал же я, когда слышал его слова? Ведь он же произнес фразу: «Быть может, Вам действительно нужно уехать за границу?..»

Он произнес ее! Что произошло? Ведь он же хотел принять меня?..»

И написанную в 1931 году пьесу «Адам и Ева» Булгаков завершает словами, обращенными к автобиографичному во многом герою – ученому-творцу Ефросимову: «Иди, тебя хочет видеть генеральный секретарь».

Сталин молчал. Разрешения на выезд дано не было. Зато в январе 1932 года по личному сталинскому распоряжению восстановили во МХАТе «Дни Турбиных». А еще раньше, в октябре 31-го, цензура разрешила булгаковскую пьесу о Мольере. Из двух вопросов, которые неизменно поднимал драматург в своих взаимоотношениях с генсеком, о выезде за границу и о судьбе своих произведений, первый неизменно получал отрицательное решение. Особенно унизительным был отказ в зарубежной поездке летом 1934 года, вызвавший возмущенное письмо Сталину, оставшееся, как и предыдущее, без ответа. А вот насчет, пусть очень дозированного, проникновения булгаковских пьес на сцену Сталин, возможно, позаботился. Только старался при этом, чтобы Булгаков, не имевший достойных конкурентов среди «идеологически благонадежных» драматургов, никоим образом здесь не доминировал. В чем же причина подобного двойственного отношения?

Сталин, несомненно, любил «Дни Турбиных» и около двадцати раз смотрел мхатовский спектакль. Как подметил В.Я. Лакшин, в знаменитой речи 3 июля 1941 года, в самые тяжелые дни Великой Отечественной, «Сталин, ища слова, которые могли бы дойти до сердца каждого, сознательно или бессознательно использовал фразеологию и интонацию монолога Алексея Турбина на лестнице в гимназии: «К вам обращаюсь я, друзья мои…»» (вместо казенно-партийных «товарищей»). А исполнитель роли Алексея Турбина Николай Хмелев сообщил Елене Сергеевне, что «Сталин раз сказал ему: хорошо играете Алексея. Мне даже снятся ваши черные усики (турбинские). Забыть не могу». Сталин даже защищал пьесу перед «неистовыми ревнителями». Так, в феврале 29-го, на встрече с украинскими писателями, откровенно заявившими: «Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело своим результатом снятие этой пьесы», он вполне резонно возразил: «Если вы будете писать только о коммунистах, это не выйдет. У нас стосорокамиллионное население, а коммунистов только полтора миллиона. Не для одних же коммунистов эти пьесы ставятся». И тогда же, в феврале, Сталин написал ответ драматургу Владимиру Билль-Белоцерковскому о пьесе «Бег», где высказался и о «Днях Турбиных»: «Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает. На безрыбье даже «Дни Турбиных» – рыба…

Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «Если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма.

Конечно, автор ни в какой мере «не повинен» в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?»

Но «Бег» Сталин отверг как «проявление попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины», как попытку «оправдать или полуоправдать белогвардейское дело», как «антисоветское явление». Впрочем, при определенных изменениях текста, невозможного для драматурга насилия над любимыми героями, он готов был и эту пьесу разрешить: «Впрочем, я бы не имел ничего против постановки «Бега», если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам еще один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти, по-своему «честные» Серафимы и всякие приват-доценты, оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа (несмотря на свою «честность»), что большевики, изгоняя вон этих «честных» сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно».

Сталин внимательно следил и за судьбой булгаковского «Мольера». После многолетних мытарств пьеса в феврале 1936 года была наконец доведена во МХАТе до генеральной репетиции. Елена Сергеевна записала в дневнике 6-го числа: «Вчера… была первая генеральная репетиция «Мольера»… Это не тот спектакль, которого я ждала с 30-го года, но у публики… он имел успех». На первом закрытом просмотре спектакля, «для пролетарского студенчества», присутствовал секретарь Сталина Поскребышев, которому, по словам сестры Елены Сергеевны Ольги Бокшанской, ссылавшейся, в свою очередь, на директора Художественного театра, постановка понравилась и он будто бы даже высказал пожелание: «Надо непременно, чтобы И.В. посмотрел». Кажется, однако, что жена Булгакова в данном случае стала жертвой «испорченного телефона». То ли Поскребышеву «Мольер» в действительности не понравился, то ли Сталин, на основе рассказа своего секретаря, сделал вывод, что «это не тот спектакль, о котором мечталось». Во всяком случае, он одобрил предложения все того же Керженцева, теперь ставшего главой Комитета по делам искусств, по «тихому» снятию «Мольера», без формального запрета, а посредством публикации разгромной редакционной статьи в «Правде». Такая статья, «Внешний блеск и фальшивое содержание», не замедлила появиться 9 марта и поставила крест на сценической судьбе «Мольера». Керженцев же еще 29 февраля доносил в Политбюро, что Булгаков «хотел в своей новой пьесе показать судьбу писателя, идеология которого идет вразрез с политическим строем, пьесы которого запрещают… Против талантливого писателя ведет борьбу таинственная «Кабала» (первоначальное название пьесы «Кабала святош» показалось цензуре чересчур актуальным. – Б.С.), руководимая попами, идеологами монархического режима. Против Мольера борются руководители королевских мушкетеров, – привилегированная гвардия и полиция короля… И одно время только король заступается за Мольера и защищает его против преследований католической церкви…» Платон Михайлович полагал, будто Булгаков «хочет вызвать у зрителя аналогию между положением писателя при диктатуре пролетариата и при «бессудной тирании Людовика XIV». И вывод: «Несмотря на всю затушеванность намеков, политический смысл, который Булгаков вкладывает в свое произведение, достаточно ясен, хотя, может быть, большинство зрителей этих намеков и не заметят». Вероятно, Сталину не понравилось и то, что в отношениях Мольера и Людовика XIV зрители могли усмотреть намек на отношения самого Булгакова с его могущественным собеседником.

Между тем, сразу после генеральной «Мольера» у драматурга зародилась неожиданная идея. В тот день Елена Сергеевна записала: «М.А. окончательно решил писать пьесу о Сталине». 18 февраля Булгаков повторил эту мысль директору МХАТа М.П. Аркадьеву и очень скептически отнесся к его обещанию достать соответствующие материалы. Аркадьев 31 марта 1936 года информировал Поскребышева о булгаковском предложении «написать пьесу о подполье, о роли Партии и ее руководства в борьбе за торжество коммунизма» и утверждал, будто «драматург хочет в своем творчестве через показ эпохи, героев и событий передать ощущение гениальной личности тов. Сталина и то воодушевление, которое испытывает страна при упоминании его имени». Директор просил «дать указания о возможности подобной работы, осуществление которой в театре будет обеспечено политическим руководством». Разрешения тогда, сразу после снятия «Мольера», естественно, не последовало.

Позднее, 19 августа 1939 года, когда рухнула затея с «Батумом», жена драматурга зафиксировала в дневнике булгаковские слова о том, что «у него есть точные документы, что задумал он эту пьесу в начале 1936 года, когда вот-вот должны были появиться на свет и «Мольер», и «Пушкин», и «Иван Васильевич». Думаю, здесь Булгаков честно обрисовал контекст, в котором принял решение создать пьесу о Сталине. Действительно, в тот момент вот-вот должны были выйти на сцену ведущих театров сразу три его пьесы. Михаил Афанасьевич всерьез рассчитывал занять место одного из наиболее популярных драматургов страны. Создание пьесы о вожде могло бы окончательно упрочить положение Булгакова, избавить от материальных забот, от отнимавшей много дорогого времени, но не приносившей творческого удовлетворения службы во МХАТе. Кроме того, подобная пьеса могла рассматриваться как форма благодарности Сталину, позволившему опальному прежде драматургу вернуться на сцену со своими пьесами. Булгаков мечтал, что в случае успеха «Мольера» и других своих пьес сможет целиком отдаться работе над романом «Мастер и Маргарита», который осознавал как главное дело своей жизни.

Удар с запретом «Мольера» оказался для Булгакова особенно тяжелым. Исчезли надежды на постановку новых пьес, а вместе с этим – и необходимость писать пьесу о Сталине. Этот замысел воскрес лишь осенью 1938 года, когда в преддверии сталинского шестидесятилетия Художественный театр захотел обзавестись юбилейной пьесой. 9 сентября к Булгакову пришли завлит МХАТа П.А. Марков и его помощник В.Я. Виленкин. Сетуя на то, что театр в кризисе, задыхается от нехватки современных пьес, Марков как бы между делом поинтересовался: «Ты ведь хотел писать пьесу на тему о Сталине?» Елена Сергеевна так передала булгаковский ответ: «Миша ответил, что очень трудно с материалами, нужны, а где достать? Они предлагали и материалы достать через театр, и чтобы Немирович написал письмо Иосифу Виссарионовичу с просьбой о материале. Миша сказал – это очень трудно, хотя многое мне уже мерещится из этой пьесы. От письма Немировича отказался. Пока нет пьесы на столе – говорить и просить не о чем».

Тем не менее, Булгаков, не дожидаясь помощи, начал собирать материал буквально на следующий день. 10 сентября в «Правде» появилась статья по истории ВКП(б), где подчеркивалось значение рабочей демонстрации, организованной Сталиным в Батуме в марте 1902 года (вырезка с этой статьей сохранилась в булгаковском архиве). Очевидно, именно знакомство с этой статьей подсказало драматургу обратиться к указанному эпизоду сталинской биографии. Тем более, что вскоре в его руки попал солидный источник – роскошная подарочная книга «Батумская демонстрация 1902 года», выпущенная Партиздатом к 35-й годовщине, в 1937 году, с предисловием главы закавказских коммунистов Л.П. Берии. Здесь можно было найти воспоминания соратников Сталина по батумскому подполью, статьи «Искры» о событиях в Батуме, а также полицейские документы о расстреле демонстрации и суде над ее руководителями. Тут, вероятно, и лежит ответ на вопрос, почему Булгаков обратился к батумскому периоду сталинской биографии. Ведь события, связанные с участием Сталина в революции 1917 года и гражданской войне, равно как и послереволюционная деятельность, давно уже стали объектом мифологизации и могли излагаться, как в исторических работах, так и в художественных произведениях, только в рамках строго заданных канонических схем. А вот ранние годы сталинской биографии только-только попали в поле зрения партийных пропагандистов. Здесь канон еще не успел устояться, и это обстоятельство обещало драматургу относительно большую творческую свободу. К тому же в сборнике, посвященном Батумской демонстрации, имелись материалы из обоих лагерей, – как революционного, так и антиреволюционного, что на первых порах могло создать у Булгакова иллюзию объективности. Да и сам Сталин тех лет, по всей видимости, сначала казался искренним молодым революционером, стремившимся улучшить жизнь народа и еще не повинным в иных преступлениях, кроме борьбы против самодержавия. Автор «Батума» наверняка надеялся, что можно будет написать пьесу о вожде, показав главного героя в самом благоприятном свете и не поступившись правдой. Тем горше было разочарование при более внимательном знакомстве с той же книгой «Батумская демонстрация».

Булгаков, в частности, подчеркнул то место в воспоминаниях Доментия Вадачкории, где воспроизведен рассказ самого Сталина о побеге из сибирской ссылки: «Перед побегом товарищ Сосо сфабриковал удостоверение на имя агента при одном из сибирских исправников. В поезде к нему пристал какой-то подозрительный субъект – шпион. Чтобы избавиться от этого субъекта, товарищ Сосо сошел на одной из станций, предъявил жандарму свое удостоверение и потребовал от него арестовать эту «подозрительную» личность. Жандарм задержал этого субъекта, а тем временем поезд отошел, увозя товарища Сосо…» Наверняка у драматурга зародились сомнения, не был ли Сталин в действительности агентом охранки. Слишком уж фантастична история со столь ловко сфабрикованным агентским удостоверением, что и жандарм не усомнился! Из-за этих подозрений Булгаков не использовал данный эпизод в «Батуме». Подчеркнул он (но в пьесе не отразил) и весьма двусмысленные слова Сталина, обращенные к демонстрантам: «Солдаты в нас стрелять не будут, а их командиров не бойтесь. Бейте их прямо по головам…» Такого рода провокационные призывы как раз и спровоцировали расправу властей над демонстрацией. Вероятно, если какие иллюзии насчет личности вождя ранее имелись у Булгакова, после знакомства даже со столь официозным документальным материалом, как «Батумская демонстрация», они рассеялись. Но в пьесе, конечно же, критическая оценка личности Сталина категорически исключалась. Булгаков достаточно натерпелся с политическими аллюзиями, которые бдительные идеологи нашли в «Мольере», чтобы не понимать их смертельную опасность в «Батуме». Ведь если не первым, то самым внимательным читателем, с решающим голосом, этой пьесы должен был стать сам Сталин. И он сказал свое веское слово.

После того, как «Батум» был запрещен, к Булгакову 17 августа 1939 года пришли режиссер несостоявшегося спектакля В.Г. Сахновский и один из «искусителей» драматурга В.Я. Виленкин. Сахновский, как записала в дневнике Елена Сергеевна, сообщил: «Пьеса получила наверху (в ЦК наверно) резко отрицательный отзыв. Нельзя такое лицо, как И.В. Сталин, делать романтическим героем, нельзя ставить его в выдуманные положения и вкладывать в его уста выдуманные слова. Пьесу нельзя ни ставить, ни публиковать.

Второе – … наверху посмотрели на представление этой пьесы Булгаковым как на желание перебросить мост и наладить отношение к себе». Елена Сергеевна дала здесь следующий комментарий: «Это такое же бездоказательное обвинение, как бездоказательно оправдание. Как можно доказать, что никакого моста М.А. не думал перебрасывать, а просто хотел, как драматург, написать пьесу – интересную для него по материалу, с героем, – и чтобы пьеса эта не лежала в письменном столе, а шла на сцене?!»

Е.С. Булгакова, до конца своих дней сохранившая благодарность Сталину за тот телефонный звонок, который, как она считала, дал писателю лишних десять лет жизни, пыталась уверить себя, что не сам Иосиф Виссарионович, а кто-то из его высокопоставленных подчиненных запретил «Батум». Между тем, совершенно невероятно, чтобы кто-нибудь из партийных чиновников позволил себе самостоятельно рассуждать на тему, в каких положениях Сталина можно изображать, а в каких нельзя. Нет, Сахновский передал именно сталинский отзыв, и Булгаков в этом не сомневался. Тем более, что, в отличие от Елены Сергеевны, он знал, кому и когда говорил слова о «мосте», и не верил позднейшим уверениям директора МХАТа Г.М. Калишьяна, будто «фраза о «мосте» не была сказана». В действительности осведомитель НКВД еще 23 мая 1935 года привел слова писателя: «Я хотел начать снова работу в литературе большой книгой заграничных очерков. Я просто боюсь выступать сейчас с советским романом или повестью. Если это будет вещь не оптимистическая – меня обвинят в том, что я держусь какой-то враждебной позиции. Если это будет вещь бодрая – меня сейчас же обвинят в приспособленчестве и не поверят. Поэтому я хотел начать с заграничной книги – она была бы тем мостом, по которому мне надо шагать в литературу». В этих рассуждениях, думается, лежит ответ сразу на многие вопросы: почему Булгаков взялся за «Батум», почему избрал данный период сталинской биографии и почему был потрясен отзывом Сахновского, сказанной «наверху» (очевидно, Сталиным) фразой о «мосте». Ведь ему фактически вернули его же слова, некогда сказанные им самим очень близкому человеку. А человек этот оказался агентом НКВД, как сам Сталин в прошлом, возможно, был агентом «при одном из сибирских исправников». Ряд фактов привел меня к предположению, что осведомителем органов был булгаковский свояк артист МХАТа Е.В. Калужский, муж сестры Е.С. Булгаковой О.С. Бокшанской. Характерно, что первый и последний раз после разговора с Сахновским о «мосте» Булгаков виделся с Калужским 31 августа. В следующий раз свояк навестил Михаила Афанасьевича только 9 марта 1940 года, накануне смерти, когда больной уже впал в беспамятство. Не исключено, что Булгаков дал понять Калужскому, что знает о его неблаговидной роли и больше не желает его видеть.

Что же касается «Батума», то Булгаков обратился к революционной молодости Сталина, надеясь: как и несостоявшаяся книга о несостоявшейся зарубежной поездке, эта тема избавит от необходимости повторять официальные штампы, не потребует прямой лжи в виде восхваления несимпатичной ему советской действительности, не навлечет подозрений в приспособленчестве и уж никак не вызовет обвинений во враждебности к существующему строю. На практике вышло иначе.

Почему же Сталин не разрешил ставить «Батум»? О пьесе руководителям Художественного театра передали еще один сталинский отзыв: «Все дети и все молодые люди одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине». Многоопытный администратор МХАТа Ф.Н. Михальский, Филя «Театрального романа», указал Булгакову на те эпизоды, которые могли спровоцировать запрещение «Батума»: «цыганка, родинка, слова, перемежающиеся с песней». Здесь интереснее всего первое: сцена, когда только что исключенный из семинарии Сталин рассказывает товарищу-семинаристу о цыганке, предсказавшей ему счастливое будущее: «Понимаешь, пошел купить папирос, возвращаюсь на эту церемонию, и под самыми колоннами цыганка встречается. «Дай погадаю, дай погадаю!» Прямо не пропускает в дверь. Ну, я согласился. Очень хорошо гадает. Все, оказывается, исполнится, как я задумал. Решительно сбудется все. Путешествовать, говорит, будешь много. А в конце даже комплимент сказала – большой ты будешь человек! Безусловно, стоит заплатить рубль». Эрудированный читатель может заметить тут сходство с известной повестью Алексея Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус». Там главный герой самозваный граф Невзоров, порой ощущающий себя инфернальным Ибикусом гадальной колоды, говорящим черепом, символизирующим смерть, тоже встречает цыганку, предсказывающую ему завидную судьбу. Вот невзоровский рассказ приятелю об этом достопамятном событии: «Подходит ко мне старая, жирная цыганка: «Дай, погадаю, богатый будешь, – и – хвать за руку: – Положи золото на ладонь».

В совершенно трезвом виде вынимаю из кошелечка пятирублевый золотой, кладу себе на ладонь, и он тут же пропал, как его и не было. Я – цыганке: «Сейчас позову городового, отдай деньги». Она, проклятая, тащит меня за шиворот, и я иду в гипнотизме, воли моей нет, хотя и в трезвом виде. «Баринок, баринок, – она говорит, – не серчай, а то вот что тебе станет, – и указательными пальцами показывает мне отвратительные крючки. – А добрый будешь, золотой будешь – всегда будет так», – задирает юбку и моей рукой гладит себя по паскудной ляжке, вытаскивает груди, скрипит клыками.

Я заробел, – и денег жалко, и крючков ее боюся, не ухожу. И цыганка мне нагадала, что ждет меня судьба, полная разнообразных приключений, буду знаменит и богат. Этому предсказанию верю, время мое придет, не смейтесь». Но товарищи как Сталина, так и Невзорова над предсказаниями смеются и, как выясняется, ошибаются. Поскольку оба действительно становятся: один – богатым, другой – самым настоящим «большим человеком», хотя и свершает до этого не по своей воле дальнее путешествие в Сибирь.

Таким образом, у части зрителей «Батума» могла в принципе возникнуть неприятная, крайне нежелательная ассоциативная связь между молодым революционером Иосифом Виссарионовичем Джугашвили, превратившимся во всесильного диктатора Сталина во главе огромной страны, и скромным конторщиком Семеном Ивановичем Невзоровым, сделавшимся преуспевающим мошенником, авантюристом, обретшим в финале толстовской повести желанное богатство с помощью устройства «тараканьих бегов», отразившихся и в булгаковском «Беге». Герой Толстого успевает, помимо своей воли, правда, послужить и агентом белой контрразведки. Как знать, не мысль ли о возможной вынужденной связи сосланного в Сибирь организатора Батумской демонстрации с охранкой подспудно руководила Булгаковым, когда он уподобил своего героя зловещему Ибикусу. Однако, если такое уподобление и имело место в действительности, сделано оно могло быть только подсознательно. Вряд ли Булгаков рискнул бы в такой пьесе без нужды дразнить гусей, что могло вызвать смертельно опасный для опального автора гнев всемогущего «первого читателя».

Скорее всего, мы никогда достоверно не узнаем, читал ли Сталин толстовскую повесть и возникли ли у него опасные для Булгакова ассоциации по прочтении эпизода с цыганкой. Скорее всего, нет, не возникли, иначе бы на одолеваемого смертельной болезнью драматурга не обрушились бы некоторые запоздалые милости: полная выплата гонорара за так и не поставленный «Батум», помещение Булгакова в правительственный санаторий в Барвихе, забота о больном, которые проявлял в последние недели булгаковской жизни глава советских писателей Александр Фадеев, явно по указанию, исходившему от Сталина. Да и так ли уж много зрителей действительно различили бы опасные аллюзии в насквозь мифологичной пьесе, рассчитанной на мифологичное же восприятие в атмосфере все усиливающегося культа Сталина, апофеозом которого и должны были стать юбилейные торжества?

Думаю, что и два других эпизода, названных Михальским, не могли на самом деле сыграть сколько-нибудь значительной роли в запрете пьесы. Полицейское описание сталинской внешности: «Телосложение среднее. Голова обыкновенная. Голос баритональный. На левом ухе родинка» отнюдь не заимствовано из пушкинского описания Самозванца в «Борисе Годунове», как думают многие сегодняшние читатели, а взято из более близкого к Булгакову по времени источника – сталинской биографии, написанной французским писателем-коммунистом Анри Барбюсом и вышедшей на русском языке в 1936 году. Барбюс цитировал полицейский протокол допроса Сталина, где было зафиксировано: «Телосложение среднее… Голос низкий… На левом ухе родинка… Склад головы обыкновенный…» Никакой крамолы в данном случае Иосиф Виссарионович при всем желании приписать Булгакову не мог. Сходным образом и сцена избиения Сталина тюремными надзирателями, на которую обычно ссылаются исследователи как на одну из возможных причин запрета, особо выделяя фразу начальника тюрьмы: «У, демон проклятый!», отнюдь не была придумана Булгаковым, а успела уже стать важной составной частью сталинской мифологии. Она есть и у Барбюса. Первоисточником же здесь послужило выступление на Первом съезде советских писателей неутомимого борца с религией Емельяна Ярославского: «Вы знаете, например, рассказ о том, как т. Сталин, будучи в тюрьме, однажды вместе с другими был избит тюремной стражей, полицейскими, согнанными туда солдатами. Он проходил через строй, держа книгу Маркса в руках, с гордо поднятой головой». Трудно сказать, был ли подобный случай со Сталиным в действительности. То, что тюремный персонал действительно избивал новоприбывших заключенных, пропуская их сквозь строй, подтвердил, в частности, прошедший после революции процесс бывших сотрудников Орловского каторжного централа. Так что у Булгакова не было оснований не доверять Ярославскому и Барбюсу. Слова же о Сталине-демоне у Булгакова говорил заведомо отрицательный персонаж, так что и в этом случае канон не нарушался, и зрители вполне могли уподобить в своем воображении страдания узника Джугашвили голгофским страданиям Христа.

Наконец, последнее, о чем говорил Булгакову мхатовский администратор: слова, перемежающиеся с песней. Что здесь имеется в виду? По всей вероятности, речь идет о сцене демонстрации, когда вызванные для усмирения рабочих солдаты поют довольно-таки фривольную строевую песню:

«Рота поет:

Шел я речкой, камышом,

Видел милку нагишом!..

СТАЛИН. Товарищи! Нельзя бежать! Стойте тесно, стеной!

Рота поет:

Шел я с милкою в лесу,

Милку дернул за косу!..

Иначе солдаты навалятся, озвереют! Прикладами покалечат! Пропадет народ!»

Нельзя исключить, что Булгаков здесь, опять же, подсознательно, в завуалированной форме отразил столь поразивший его сталинский призыв к демонстрантам бить офицеров. В пьесе Сталин призывает противостоять силе, что в итоге приводит только к многочисленным жертвам. Трудно представить, однако, чтобы Сталин мог реконструировать именно такой ход мыслей драматурга. Наоборот, сложившиеся представления об этике поведения революционера требовали смело противостоять врагу, не считаясь с жертвами и поднимая массы для организованного отпора самодержавию. Поэтому ничего крамольного по тем временам в словах, которые Булгаков заставил произнести своего Сталина, не было. Другое дело, что помещены они были в довольно легкомысленный контекст. Но не стал бы герой «Батума» запрещать пьесу из-за подобной ерунды! Можно же было просто попросить автора сократить или переделать не понравившийся эпизод. Нет, причина запрета была в чем-то ином.

Так в чем же? Наверное, многие читатели очень удивятся моему предположению, что главную роль в решении Сталина не выпускать «Батум» на сцену сыграли соображения не политического, а эстетического свойства. Ведь, вопреки распространенному мнению, у вождя был определенный эстетический вкус, и отличить художественный шедевр от ремесленнической поделки Иосиф Виссарионович мог без особого труда. В частности, столь авторитетный свидетель как Константин Симонов, много общавшийся со Сталиным в связи с присуждением Сталинских премий по литературе, утверждает: «Прежде всего он действительно любил литературу, считал ее самым важным среди других искусств, самым решающим и в конечном итоге определяющим все или почти все остальное. Он любил читать и любил говорить о прочитанном с полным знанием предмета. Он помнил книги в подробностях. Где-то у него была – для меня это несомненно – некая собственная художественная жилка, может быть, шедшая от юношеского занятия поэзией, от пристрастия к ней, хотя в общем-то он рассматривал присуждение премий как политик, как дело прежде политическое, и многочисленные его высказывания, которые я слышал, подтверждают это. В то же время некоторые из этих книг он любил как читатель, а другие нет. Вкус его отнюдь не был безошибочен. Но у него был свой вкус. Не буду строить домыслов насчет того, насколько он любил Маяковского или Пастернака, или насколько серьезным художником считал Булгакова. Есть известные основания считать: и в том, и в другом, и в третьем случае вкус не изменял ему».

Елена Сергеевна приводит рассказ своего знакомого А.Н. Тихонова, присутствовавшего при разговоре Сталина с Горьким по поводу «Самоубийцы» Николая Эрдмана. Сталин заявил: «Мне лично пьеса не нравится. Эрдман мелко берет, поверхностно берет. Вот Булгаков!.. Тот здорово берет! Против шерсти берет! (Он рукой показал – и интонационно.) Это мне нравится!» Читая же «Батум», Сталин не мог не видеть, что на этот раз Булгаков «мелко берет» и никакого сравнения с «Днями Турбиных» новая пьеса не выдерживает. Конечно, в мифологическом жанре невозможно было изобразить «гамлетовские терзания», психологическую сложность героев, бурю страстей, борьбу характеров, как в пьесе о Турбиных, в «Беге» или даже в менее удачном в художественном отношении «Мольере». Тем более, что Булгаков не только не знал Сталина лично, но имел вообще очень слабые представления о типе профессиональных революционеров, к которому принадлежал центральный персонаж «Батума». Потому-то, наверное, и безнадежно стремился все-таки получить какие-то архивные материалы о личности Сталина, помимо сухих официальных, дабы попытаться наделить молодого революционера хоть какими-то живыми чертами. Но законы мифа требовали создать по-настоящему яркий образ главного героя, одухотворенный искренним воодушевлением, верой в него драматурга. А вот этого-то в «Батуме» не было. Друзья Булгакова и сотрудники Художественного театра, знакомившиеся с пьесой, публично ей восхищались. Открыто критиковать посвященное Сталину произведение смельчаков не нашлось. Однако наедине с собой они были откровеннее. Один из инициаторов «Батума», В.Я. Виленкин, после одного из авторских чтений пьесы, 5 июля 1939 года записал в дневнике: «Вчера был у Булгакова. Пьеса почти написана. Впечатления: «ах!» не было ни разу…» И тут же поспешил оговориться: «…может быть, потому, что М.А. читал не узловые сцены, а может быть, просто поздно было, трудно было слушать». Нетрудно предположить, что и у Сталина по прочтении «Батума» впечатления: «ах!» не возникло, и ни в каких спасительных оговорках он не нуждался. Еще из первого булгаковского письма он прекрасно знал о скептическом отношении автора к революции, равно как и о том, что лучше всего удаются Булгакову те произведения, где он берет революционную действительность «против шерсти». Достаточно было Сталину прочитать хотя бы несколько сцен «Батума», чтобы убедиться: пьеса написана каким-то вымученным, штампованным, не булгаковским языком. Вот для примера несколько реплик:

«СТАЛИН. Здравствуй, Порфирий. Ты меня поверг в отчаяние своими ответами. Я подумал, куда же я теперь пойду?

ПОРФИРИЙ. Но, понимаешь… понимаешь, я не узнал твой голос…

НАТАША (Сталину). Да снимай шинель!

ПОРФИРИЙ. Нет, постой! Не снимай! Не снимай, пока не скажешь одно слово… а то я с ума сойду! Как?!

…………………………………………………………………………………….

СТАЛИН. Огонь, огонь… погреться…

ПОРФИРИЙ. Конечно, слабая грудь, а там – какие морозы! Ты же не знаешь Иркутской губернии, что это такое!

СТАЛИН. У меня совершенно здоровая грудь и кашель прекратился… (Теперь, когда Сталин начинает говорить, становится понятно, что он безмерно утомлен.) Я, понимаете, провалился в прорубь… там… но подтянулся и вылез… а там очень холодно, очень холодно… И я сейчас же обледенел… Там все далеко так, ну, а тут повезло: прошел всего пять верст и увидел огонек… вошел и прямо лег на пол… а они сняли с меня все и тулупом покрыли… Я тогда подумал, что теперь я непременно умру…»

Эта сцена навеяна не только соответствующим рассказом из книги Барбюса о чудесном избавлении Сталина от туберкулеза после купания в ледяной воде во время побега из ссылки, но и сходным эпизодом из «Дней Трубиных»: приход замерзшего Мышлаевского в турбинский дом. Однако очень уж она далека от уровня самой знаменитой булгаковской пьесы. Герои разговаривают примерно так, как в мексиканских «мыльных операх» 80-х. Сталинский монолог и близко не стоит к турбинскому: «К вам обращаюсь я, друзья мои…» Быть может, подобную ходульную речь Сталин простил бы какому-нибудь провинциальному драматургу, закрыл бы глаза на недостатки ради святого и благородного дела поддержания собственного культа. Но закрыть глаза на халтуру у автора «Дней Турбиных»… Виленкин несколько десятилетий спустя признавался: «Когда я недавно перечитывал эту пьесу, скажу откровенно, она показалась мне в художественном отношении довольно слабой, во всяком случае, несравнимой с другими, любимыми моими пьесами Булгакова. Теперь я почувствовал, как она, должно быть, трудно ему давалась». Почему Сталин не мог точно таким образом посмотреть на «Батум», причем тогда же, в 39-м? Ведь над ним, разумеется, не довлел страх перед собственным именем, в отличие от других слушателей пьесы, и он был вполне свободен в своих оценках. Наверное, Сталин почувствовал, и что пьеса «в художественном отношении довольно слабая» и что давалась она Булгакову с гораздо большим трудом, чем близкие и любимые «Дни Турбиных». Вождь оценил жертву: чтобы обрадовать вконец расстроенного драматурга, передал руководителям МХАТа второй, успокоительный отзыв: пьеса-де хорошая, вот только ставить никак нельзя. Наверняка Сталин пытался вообразить, каким будет «Батум» на сцене Художественного театра, и пришел к неутешительному выводу. Роль молодого Джугашвили должен был играть Николай Хмелев. Зрители неизбежно вспоминали бы его же Алексея Турбина, до которого герою «Батума» было как до небес! Уже одно это впечатление политически представляло несомненный вред, хотя, конечно же, без каких-либо злых намерений со стороны автора. И судьба «Батума» была решена…

А что же Булгаков, еще в самом начале работы над пьесой пророчески говоривший Виленкину: «Нет, это рискованно для меня. Это плохо кончится»? Как же он в действительности относился к Сталину? Ответ мы найдем в «Мастере и Маргарите». 14 мая 1939 года писатель впервые прочел друзьям окончание романа. Реакция слушателей была довольно странная. Елена Сергеевна так передает ее: «Последние главы слушали почему-то закоченев. Все их испугало. Паша (многоопытный завлит Художественного театра П.А. Марков. – Б.С.) в коридоре меня испуганно уверял, что ни в коем случае подавать нельзя – ужасные последствия могут быть». Что же так напугало правоверных советских театральщиков (а, кроме Маркова, Булгакова слушали Бокшанская, Калужский, Виленкин и драматург А.М. Файко)? Скорее всего, один из заключительных эпизодов, когда Воланд в последний раз взирает на горящую Москву: «Он поднял голову, всмотрелся в разрастающуюся с волшебной быстротою точку и добавил: – У него мужественное лицо, он правильно делает свое дело, и вообще все кончено здесь. Нам пора!» Получается, что Сталин удостоился похвалы самого сатаны, которому после него и делать-то в столице особенно нечего. Кстати сказать, этот фрагмент текста так и не был вычеркнут самим писателем из сохранившейся последней версии машинописи романа, и сегодня мы не можем с уверенностью сказать, был ли иной вариант, без крамольных слов о Сталине, известный нам по всем изданиям «Мастера и Маргариты», продиктован жене смертельно больным писателем в последние недели жизни, или Елена Сергеевна сама придумала конец, приемлемый для представления рукописи «первому читателю». Во всяком случае, счастьем для Булгакова стало, что этих слов Сталин так и не прочитал.

А о Сталине Булгаков, кроме «Батума», создал еще одно произведение, только устное. В 60-е годы Елена Сергеевна по памяти записала шуточную сценку, в которой Михаил Афанасьевич спародировал свои отношения с Иосифом Виссарионовичем, в частности первое письмо и телефонный разговор, а также обстоятельства появления в «Правде» 28 января 1936 года статьи «Сумбур вместо музыки», за которой вскоре последовала другая, роковая для булгаковского «Мольера» статья. Здесь Сталин действительно живой, полнокровный, хотя и юмористический герой. Он с полным презрением относится к коллегам по Политбюро, а к Булгакову относится покровительственно. Тот предстает перед генеральным секретарем примерно в том же виде, в каком появляется в «Грибоедове» пострадавший от Воланда и его свиты поэт Иван Бездомный – босым и оборванным. Одеты на нем «старые белые полотняные брюки, короткие, сели от стирки… рубаха расхристанная с дырой, волосы всклокочены». Сталин обращается к подчиненным: «Что такое? Мой писатель без сапог? Что за безобразие! Ягода, снимай сапоги, дай ему!» В конце концов Сталин устраивает постановку булгаковской пьесы во МХАТе:

«СТАЛИН. Я, конечно, не люблю давить на кого-нибудь, но мне кажется, это хорошая пьеса… Что? По-вашему тоже хорошая? И вы собираетесь ее поставить? А когда вы думаете? (Прикрывает трубку рукой, спрашивает у Миши.) Ты когда хочешь?

БУЛГАКОВ. Господи! Да хыть бы годика через три!

СТАЛИН. Ээх!.. Я не люблю вмешиваться в театральные дела, но мне кажется, что вы (подмигивает Мише) могли бы ее поставить… месяца через три… Что? Через три недели? Ну, что ж, это хорошо. А сколько вы думаете платить за нее?.. (Прикрывает трубку рукой, спрашивает у Миши.) Ты сколько хочешь?

БУЛГАКОВ. Тхх… да мне бы… ну хыть бы рубликов пятьсот!

СТАЛИН. Аайй!.. Я, конечно, не специалист в финансовых делах, но мне кажется, что за такую пьесу надо заплатить тысяч пятьдесят. Что? Шестьдесят? Ну, что ж, платите, платите! (Мише.) Ну, вот видишь, а ты говорил…»

После этого Сталин «прямо не может без Миши жить – все вместе и вместе». Но однажды Булгаков уезжает в родной Киев – недельки на три, и «Сталин в одиночестве тоскует без него.

– Эх, Михо, Михо!.. Уехал. Нет моего Михо! Что же мне делать, такая скука, просто ужас!.. В театр, что ли, сходить?.. Вот Жданов все кричит – советская музыка! советская музыка!.. Надо будет в оперу сходить!» Следует коллективный поход Политбюро в театр. За Ждановым в Ленинград посылают «самый скоростной самолет». Срочно прилетевший «сидящий на культуре» соратник становится мишенью для сталинской иронии: «Ну, вот, молодец! Шустрый ты у меня! Мы тут решили в оперу сходить, ты ведь все кричишь – расцвет советской музыки! Ну, показывай! Садись. А, тебе некуда сесть? Ну, садись ко мне на колени, ты маленький». Наутро в «Правде» появляется редакционная статья «Сумбур вместо музыки» с осуждением оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Эта статья, по Булгакову, будто бы представляет собой протокол совещания членов Политбюро, состоявшегося прямо в аванложе:

«СТАЛИН. Я не люблю давить на чужие мнения, я не буду говорить, что, по-моему, это какофония, сумбур в музыке, а попрошу товарищей высказать совершенно самостоятельно свои мнения. Ворошилов, ты самый старший, говори, что ты думаешь про эту музыку?

ВОРОШИЛОВ. Так что, вашество, я думаю, что это – сумбур.

СТАЛИН. Садись со мной рядом, Клим, садись. Ну, а ты, Молотов, что ты думаешь?

МОЛОТОВ. Я, вваше ввеличество, ддумаю, что это ккакафония.

СТАЛИН. Ну, ладно, ладно, пошел уж заикаться, слышу! Садись здесь около Клима. Ну, а что думает наш сионист по этому поводу?

КАГАНОВИЧ. Я так считаю, ваше величество, что это и какофония и сумбур вместе!

СТАЛИН. Микояна спрашивать не буду, он только в консервных банках толк знает… Ну, ладно, ладно, только не падай! А ты, Буденный, что скажешь?

БУДЕННЫЙ. (поглаживая усы). Рубать их всех надо!

СТАЛИН. Ну, что ж уж сразу рубать? Экий ты горячий! Садись ближе! Ну, итак, товарищи, значит, все высказали свое мнение, пришли к соглашению. Очень хорошо прошло коллегиальное совещание. Поехали домой.

Все усаживаются в машину. Жданов растерян, что его мнения не спрашивали, вертится между ногами у всех. Пытается сесть на старое место, то есть на колени к Сталину.

СТАЛИН. Ты куда лезешь? С ума сошел? Когда сюда ехали, уж мне ноги отдавил! Советская музыка!.. Расцвет!.. Пешком дойдешь!»

Мы не знаем точно, когда именно Булгаков сочинил этот рассказ. Скорее всего, незадолго до смерти, уже после краха «Батума», так как Елена Сергеевна запись данной сценки заключает следующими словами: «Настоящий писатель создает свои произведения ценой своего здоровья, своей жизни. Умирая, он шутил с той же силой юмора, остроумия». На исходе жизни писатель, как видно из процитированного текста, прекрасно понимал, кто такой Сталин, чего стоит в сравнении с ним «сброд тонкошеих вождей», сознавал, что не «исполнители – лихие супостаты», а сам «великий вождь и учитель» инициирует все погромные кампании в области литературы и искусства, и не заблуждался насчет любви к нему самому всесильного диктатора. Такая степень прозрения и откровенности сделала рассказ художественно подлинным – не сравнить с «Батумом». Хотя мы и не можем утверждать, что Елена Сергеевна передала слова мужа абсолютно правильно. Ведь записать столь крамольный текст она решилась только в 1963 году. Попади он в руки Сталина или остававшихся в силе и после его смерти Ворошилова, Молотова, Микояна, Кагановича, шансы на публикацию булгаковского наследия могли упасть до нуля.

Сталин так и не встретился с Булгаковым потому, что понял: говорить им, в сущности, не о чем. Через много лет после смерти Михаила Афанасьевича его вдова записала в дневнике: «…Всю жизнь М.А. задавал мне один и тот же вопрос: почему Сталин раздумал? И всегда я отвечала одно и то же: а о чем он мог бы с тобой говорить? Ведь он прекрасно понимал, после того твоего письма, что разговор будет не о квартире, не о деньгах, – разговор пойдет о свободе слова, о цензуре, о возможности художнику писать о том, что его интересует. А что он будет отвечать на это?» Писатель и правитель так и остались в разных мирах. Попытка Булгакова с помощью «Батума» вступить в сталинский мир не удалась и не могла удастся. Свалившуюся на него в день запрета пьесы смертельную болезнь Михаил Афанасьевич воспринял как возмездие свыше за допущенный компромисс. Имея в виду Сталина, он сказал жене: «Он мне подписал смертный приговор». Изменить свою судьбу даже ценой минутной душевной слабости Булгакову было не дано – этому воспротивился его художественный гений.

Сталин и мастера культуры: выстраивание по ранжиру

Параллельно с созданием новых, целиком подконтрольных партии творческих союзов развернулась борьба за максимальное упрощение формы художественных произведений, будь то литературные, театральные, кинематографические, произведения архитектуры и изобразительного искусства и пр. Жертвой этой борьбы частично стал и булгаковский «Мольер», хотя главные причины запрета пьесы были чисто политические: чиновники увидели в булгаковской пьесе опасные аллюзии на современность.

Программной в кампании борьбы против «формализма» стала редакционная статья «Правды» «Сумбур вместо музыки», опубликованная 28 января 1936 года и предварительно одобренная Политбюро. 26 января Сталин, Молотов, Жданов и Микоян пришли на оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» в филиале Большого театра. Опера Сталину активно не понравилась, остальные члены Политбюро не рискнули ему противоречить. Так появилась указанная статья. Об уровне, на каком громилась там опера Шостаковича, можно судить хотя бы по следующему пассажу: «Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге. Следить за этой «музыкой» трудно, запомнить ее невозможно.

Так в течение почти всей оперы. На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию.

Выразительность, которой требует слушатель, заменена бешеным ритмом. Музыкальный шум должен выразить страсть… Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены. И «любовь» размазана во всей опере в самой вульгарной форме. Купеческая двуспальная кровать занимает центральное место в оформлении. На ней разрешаются все «проблемы». В таком же грубо-натуралистическом стиле показана смерть от отравления.

Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ищет в музыке советская аудитория (вернее – один человек, и ты его знаешь! – Б. С.). Он словно нарочно зашифровал свою музыку, перепутал все звучания в ней так, чтобы дошла его музыка только до потерявших здоровый вкус эстетов-формалистов. Он прошел мимо требований советской культуры изгнать грубость и дикость из всех углов советского быта. Это воспевание купеческой похотливости некоторые критики назвали сатирой. Ни о какой сатире здесь и речи не может быть. Всеми средствами и музыкальной и драматической выразительности автор пытается привлечь симпатии публики к грубым и вульгарным стремлениям и поступкам купчихи Екатерины Измайловой».

Если не знать, о каком именно спектакле идет речь, можно подумать, что статья в «Правде» описывает постановку какого-то порнотеатра, в которой присутствуют элементы садомазохизма. Не исключено, что статья, писавшаяся если не самим Сталиным, то явно под его диктовку, отразила какой-то комплекс сексуальной ущербности вождя. Известно, что его тогдашняя любовница, Валентина Истомина, была дородной, пышнотелой, какой традиционно, в кустодиевском духе, представляли русских купчих. Очевидно, именно таким представлялся Сталину идеал женщины. Страстная Катерина Измайлова в опере Шостаковича слишком далеко отстояла от этого идеала тихой, домашней женщины. Возможно, какие-то мотивы оперы ассоциировались у Иосифа Виссарионовича с какими-то его собственными сексуальными проблемами, и это вызвало монарший гнев.

Известно, что музыка – гораздо более абстрактный вид искусства, чем, например, литература. И требует от слушателей для адекватного восприятия существенно более высокого культурного уровня, чем, например, та же литература или кино. Кроме того, восприятие музыки в идеале требует наличия музыкального слуха, а также особого настроения души. И оттенков и вариантов восприятия у каждого музыкального образа значительно больше, чем, скажем, у литературного или кинематографического образа или у картин и скульптур великих художников. Поэтому термины «понятный» и «понятный» в искусстве вообще, и в музыке в особенности, могут применяться лишь сугубо условно, и каждый критик и слушатель будет вкладывать в них свой смысл. В данном случае образцом «новой советской оперы», противостоящим творению Шостаковича, Сталин назвал оперу И.И. Дзержинского «Тихий Дон». Как композитор, Дзержинский супротив Шостаковича – это даже не то же самое, что плотник супротив столяра. Но Сталина и Молотова, которые 17 января 1936 года посмотрели «Тихий Дон» в Большом театре в постановке Ленинградского академического малого театра, именно примитивность музыки Дзержинского и привлекла. Музыкальные вкусы членов Политбюро не поднимались выше вкусов среднесоветского обывателя, предпочитающего настолько простую музыку, чтобы ее мелодию он бы мог легко напеть, даже не имея никакой специальной подготовки. Сталин хотел, чтобы песни и арии шли в народ, как, например, пошли в народ песни его любимых комедий «Веселые ребята» и «Волга-Волга». Арии из опер Шостаковича, разумеется, не имели шансов распространиться в массах. И, конечно, музыка, по мнению вождя, должна была прежде всего писаться на актуальные темы. «Тихий Дон» был в этом смысле идеален, ибо отражал революционную тему, а «Леди Макбет Мценского уезда» не могла рассматриваться всерьез даже как обличение проклятого царского режима. Все это и предопределило снятие оперы Шостаковича с репертуара.

Очень трудно отгадать, почему именно опера Шостаковича была избрана для публичной порки за проявление «формализма» в музыке. Скорее всего, дело было не в том, что было плохого и «идеологически невыдержанного» в «Леди Макбет Мценского уезда», а в том, чего в опере не было. Вот «Тихий Дон» Дзержинского – дело другое. Опера – на актуальную тему гражданской войны, в ней особо выделен мотив победы красных над белыми, от шолоховского оригинала ее создатели в этом смысле отошли достаточно далеко. За нее не жалко орденов и званий. А опера Шостаковича – по теме совсем не актуальная. К тому же – инсценировка Лескова, с точки зрения Советской власти имевшего репутацию сомнительного русского классика (антинигилистические романы ему не простили). Возможно, кампания против оперы Шостаковича призвана была заставить композитора писать более актуальные, гражданственные вещи. Хотя за год до появления «Сумбура вместо музыки» композитор успел написать музыку ко вполне революционной и культовой кинокартине «Юность Максима».

И, может быть, еще важнее было – продемонстрировать культурной общественности, что неприкасаемых в стране нет. Но, между тем, статья «Сумбур вместо музыки» и дружба с расстрелянным Тухачевским не лишила Шостаковича расположения Сталина. Тем более, что Дмитрий Дмитриевич исправился и написал ораторию «Песнь о лесах», прославлявшую великого вождя и учителя. И без возражений подписывал коллективные письма с требованиями смертного приговора «врагам народа». Не говоря уже о том, что Дмитрий Дмитриевич сочинил музыку к фильму «Падение Берлина», где культ Сталина достиг апогея.

После разгромной статьи в «Правде» об опере «Леди Макбет Мценского уезда» обвиненный в страшном грехе формализма Дмитрий Шостакович попытался достучаться до вождей. 7 февраля 1936 года председатель Комитета по делам искусств П.М. Керженцев писал Сталину и Молотов: «Сегодня у меня был (по его собственной инициативе) композитор Шостакович. На мой вопрос, какие выводы он сделал для себя из статей в «Правде», он ответил, что он хочет показать своей творческой работой, что он указания «Правды» для себя принял.

На мой вопрос, признает ли он полностью критику его творчества, он сказал, что большую часть он признает, но всего еще не осознал. Он спросил, считаю ли я нужным, чтобы он написал какое-либо письмо. Я сказал, что для нас самое важное, чтобы он перестроился, отказался от формалистских ошибок и в своем творчестве добился того, чтобы оно могло быть понято широкими массами, что письмо его с пересмотром своего творческого прошлого и с какими-то новыми обязательствами имело бы политическое значение, но только если оно будет не формальной отпиской, а будет продиктовано действительным сознанием того, что он должен идти по другому пути.

Я указал ему, что он должен освободиться от влияния некоторых услужливых критиков, вроде Соллертинского, которые поощряют худшие стороны в его творчестве, создавшиеся под влиянием западных экспрессионистов. Я ему посоветовал по примеру Римского-Корсакова поездить по деревням Советского Союза и записывать народные песни России, Украины, Белоруссии и Грузии (особенно Грузии – чтобы Кобе было приятно! – Б. С.) и выбрать из них и гармонизировать сто лучших песен. Это предложение его заинтересовало, и он сказал, что за это возьмется.

Я предложил ему перед тем, как он будет писать какую-либо оперу или балет, прислать нам либретто, а в процессе работы проверять отдельные написанные части перед рабочей и крестьянской аудиториями.

Он просил меня передать, что советские композиторы очень хотели бы встретиться с т. Сталиным для беседы». Ну, конечно же, Иосиф Виссарионович – лучший друг советских композиторов, равно как и писателей, архитекторов, актеров, и прочая, и прочая, и прочая.

И ведь весь этот бред говорился на полном серьезе, и специалист по истории Франции Платон Михайлович Керженцев без тени сомнения инструктировал гениального композитора, как и какую ему писать музыку. И Шостакович послушно внимал откровениям номенклатурщика!

Секретно-политический отдел НКВД сделал обзор откликов творческой интеллигенции на статью «Сумбур вместо музыки». И писатели и композиторы статьей были изрядно напуганы. Боялись, что после Шостаковича возьмутся за них:

«Олеша Ю. (прозаик): «В связи со статьей в «Правде» против Шостаковича я очень озабочен судьбой моей картины, которая должна со дня на день поступить на экран. Моя картина во много раз левей Шостаковича. Как бы меня не грохнули из всех орудий. Мне непонятны два разноречивых акта: восхваление Маяковского и унижение Шостаковича. Шостакович – это Маяковский в музыке, это полпред советской музыки за границей, это гениальный человек, и бедствием для искусства является удар по Шостаковичу. Если это новый курс, то он ни к чему не приведет, кроме того, что авторы этой статьи дискредитируют себя. Большое искусство будет жить вопреки всему».

И. Бабель: «Не нужно делать много шуму из-за пустяков. Ведь никто этого не принял всерьез. Народ безмолвствует, а в душе потихоньку смеется. Буденный меня еще хуже ругал, и обошлось. Я уверен, что с Шостаковичем будет то же самое».

Л. Славин (прозаик и драматург): «Я не люблю Шостаковича и ничего не понимаю в музыке, но боюсь, что удар по Шостаковичу есть удар по всем тем, кто пытается работать не по трафарету. Если даже «Правда» не думала о таком ударе, то все равно литературные чиновники, которые «рады стараться», немедленно сделают соответствующие оргвыводы в литературе.

Мы накануне торжества панферовщины. Работать становится все трудней».

И. Сельвинский (поэт): «На Западе опера Шостаковича идет с большим успехом уже 3 года. Такая грубая статья, окончательно дискредитирующая Шостаковича, на Западе будет расцениваться, как удар по советской музыке…»

Виктор Шкловский (литератор): «После того, как появилась резолюция Сталина о Маяковском, ей сразу постарались дать ограничительное толкование. Дескать к Асееву это не относится. Теперь разнесли Шостаковича и не преминули мимоходом лягнуть Мейерхольда. И что значит фраза, что «мелкобуржуазное новаторство нам» вообще не нужно. Очень легкомысленно написано…»

Яновский (украинский писатель, автор «Всадников»): «Случай с Шостаковичем – это всемерное хамство. Я убежден, что нам еще через десять лет придется краснеть перед Европой за эту историю».

А. Лежнев (прозаик): «Ужас всякой диктатуры в том и заключается, что диктатор делает так, что хочет его левая нога. Мы, как Дон-Кихоты, все время мечтаем, а действительность нас просто учит истине. Поступок с Шостаковичем я рассматриваю, как явление однородного порядка с сожжением книг в Германии. Чем это лучше? Этот факт еще раз подтвердил то, что я говорил раньше, что мы имеем много общего с немцами, хотя и стыдимся этого родства» (подобной крамолы А. Лежневу, одним из первых заговорившему о сходстве нацизма и коммунизма, что после Второй мировой войны стало краеугольным камнем теории тоталитаризма, не простили. Фамилию бедняги обвели карандашом, против его слов поставили две галочки. В 1938 году Лежнева расстреляли. – Б. С.).

С. Городецкий (поэт): «Хотя и написали, что Шостакович создал чепуху, а я всем и каждому скажу, что «Леди Макбет» – лучшее произведение советской музыки; это безобразие писать как закон то, что хочет чья-то левая нога. И потому ужасно печально, что могут так расправляться с людьми…»

Андрей Платонов (прозаик): «В области искусства у нас строится все случайно, иногда на личной почве. Пример – рецензия в «Правде» на оперу Шостаковича «Леди Макбет». Ведь пьеса идет больше года, все ее вовсю расхвалили, и вдруг такой анонимный разнос. Ясно, что кто-то из весьма сильных случайно зашел в театр, послушал, ничего в музыке не понимая, и разнес (Платонов как в воду глядел: 26 января 1936 года Сталин, Молотов, Жданов и Микоян посетили спектакль «Леди Макбет Мценского уезда» в филиале Большого театра, а уже 28 января в «Правде» появилась статья «Сумбур вместо музыки». – Б. С.). Действительно, выходит дико – Шостакович пишет давно, признанный мастер, хвалили и возносили до небес, и вдруг сейчас только спохватились. Вообще у нас с искусством упадок. И напрасно думают, что если наших литераторов переводят и читают за границей, то это любят временами почитывать экзотику. Переводят и издают индусских писателей, китайских, японских, ну и наших ради экзотики. А у нас уже торжествуют…»

И. Приблудный (поэт): «Просто опера кому-то не понравилась, и бьют человека нагло, бестактно. Как они могут пустить такой термин, как «мейерхольдовщина»!»

О. Литовский (редактор «Советского искусства»): «Здесь перегнули так, что трудно будет разогнуть. Хотя я был одним из инициаторов разгрома оперы, но тем не менее громить в таких тонах я считаю недопустимым» (можно предположить, что именно Осаф Семенович порекомендовал Сталину, Жданову и другим членам Политбюро послушать оперу Шостаковича, предварительно намекнув насчет ее «формалистических» вывертов. – Б. С.).

Вс. Мейерхольд: «Пастернак не едет на пленум ССП, несмотря на то, что его приглашали. Он очень расстроился появлением статьи о Шостаковиче, так как принял на свой счет установку о понятности. Его стихи, конечно, непонятны, и он это знает.

Шостаковича надо было ударить, чтобы он занимался делом, а не писал все, что попадется. Но его ударили слишком сильно. Он теперь не будет знать, как писать. Что бы делал Маяковский, если бы ему сказали: пиши так-то, ну, например, как Тургенев (Всеволод Эмильевич, кажется, не заметил, что говорит ерунду: с одной стороны, композитора надо было ударить, чтобы не писал, что ему вздумается, но при этом нельзя заставлять его писать музыку каким-то строго определенным образом. Мейерхольд совсем запутался в безнадежной попытке доказать властям собственную благонадежность, а коллегам – приверженность свободе творчества. Он одновременно как бы и поддерживал статью «Правды», и осуждал ее. – Б. С.).

Статья «Балетная фальшь» (появилась в «Правде» 6 февраля 1936 года. – Б. С.) неправильно названа – надо назвать ее «Балет-фальшь». Это фальшивое искусство, на сцене одинаково фальшиво выглядят и колхозники в «Светлом ручье», и моряки из «Красного мака». Надо выпускать на сцену самодельное искусство, а не показывать колхозницу в пачках и с крылышками.

Шостакович сейчас в очень тяжелом состоянии. Ему звонили из моего театра, чтобы он написал новую музыку к «Клопу», но он сказал, что ничего не может делать.

Мне тоже трудно. Я сейчас работаю над постановкой «Клопа» и несколько раз ловил себя во время работы на мысли – нет, то будет «мейерхольдовщина», надо по-другому».

Проф. Голованов (главный дирижер государственного Большого театра): «Шостакович – наиболее талантливый советский композитор, но стоит он на совершенно неправильном творческом пути.

Все время им восхищались, и отсутствие объективно правильного руководства привело к тому, что он дошел до озорства и хулиганства в музыкальном изображении.

К Шостаковичу следовало подойти несколько по-иному. Его вещи надо было показать раньше и тут же указать ему на его ошибки.

Но так огульно его крыть и считать его непригодным композитором нельзя.

Шостаковичу в данный момент нужно помочь и оказать моральную поддержку.

Я боюсь, что этим моментом может воспользоваться всякая рапмовская сволочь, в результате чего на поверхность выплывут гораздо менее одаренные композиторы, обладающие способностью легко приспосабливаться к требованиям «момента»».

Композитор Держановский: «Народ смеется навзрыд, так как оказалось, что партийцы не знают, что сказать о композиторах. Как бы мы после этого данного сверху курса не отправились совсем в глубокую провинцию, в лоно XIX века».

Композитор Шапорин: «Эта статья хуже рапмовской критики. Если во время РАПМа можно было жаловаться, например, ЦК партии, то теперь апеллировать некуда. Мнение «одного» человека – это еще не то, что может определить линию творчества. Шостаковича доведут до самоубийства; говорят, что по радио запретили исполнять Шостаковича».

Композитор Мясковский: «Я опасаюсь, что сейчас в музыке может воцариться убогость и примитивность».

Композитор Юровский: «Теперь начнется гонение на Шостаковича, я уже слышал о запрещении этой оперы».

Композитор Кочетов В.Н.: «Перегнули палку, – эта статья убивает Шостаковича. Подобная критика только на руку «правым элементам».

Композитор Синявер Л.С.: «Статья – удар дубиной по черепу Шостаковича. Опера в основном чрезвычайно талантлива».

В связи с травлей Шостаковича высказался и Горький. Свое письмо Сталину от 10 марта 1936 года он начал издалека:

«Дорогой Иосиф Виссарионович,

сообщаю вам впечатления, полученные мною от непосредственного знакомства с Мальро.

Я слышал много хвалебных и солидно обоснованных отзывов от Бабеля, которого считаю отлично понимающим людей и умнейшим из наших литераторов. Бабель знает Мальро не первый год и, живя в Париже, пристально следит за ростом значения Мальро во Франции. Бабель говорит, что с Мальро считаются министры и что среди современной интеллигенции романских стран этот человек – наиболее крупная, талантливая и влиятельная фигура, к тому же обладающая и талантом организатора. Мнение Бабеля подтверждает и другой мой информатор Мария Будберг, которую Вы видели у меня; она вращается среди литераторов Европы давно уже и знает все отношения, все оценки. По ее мнению, Мальро – действительно человек исключительных способностей.

От непосредственного знакомства с ним у меня получилось впечатление приблизительно такое же: очень талантливый человек, глубоко понимает всемирное значение работы Союза Советов, понимает, что фашизм и национальные войны – неизбежное следствие капиталистической системы, что, организуя интеллигенцию Европы против Гитлера с его философией, против японской военщины, следует внушать ей неизбежность всемирной социальной революции. О практических решениях, принятых нами, Вас ознакомит т. Кольцов.

Недостатки Мальро я вижу в его склонности детализировать, говорить о мелочах так много, как они того не заслуживают. Более существенным недостатком является его типичное для всей интеллигенции Европы «за человека, за независимость его творчества, за свободу внутреннего его роста» и т. д.

Т. Кольцов сообщил мне, что первыми вопросами Мальро были вопросы о Шагинян, о Шостаковиче. Основная цель этого моего письма – тоже откровенно рассказать Вам о моем отношении к вопросам этим. По этому поводу я Вам еще не надоедал, но теперь, когда нам нужно заняться широким объединением европейской интеллигенции, – вопросы эти должны быть поставлены и выяснены. Вами во время выступлений Ваших, а также в статьях «Правды» в прошлом году неоднократно говорилось о необходимости «бережного отношения к человеку». На Западе это слышали, и это приподняло, расширило симпатии к нам.

Но вот разыгралась история с Шостаковичем. О его опере были напечатаны хвалебные отзывы в обоих органах центральной прессы и во многих областных газетах. Опера с успехом прошла в театрах Ленинграда, Москвы, получила отличные оценки за рубежом. Шостакович – молодой, лет 25, человек бесспорно талантливый, но очень самоуверенный и весьма нервный. Статья в «Правде» ударила его точно кирпичом по голове, парень совершенно подавлен. Само собою разумеется, что, говоря о кирпиче, я имел в виду не критику, а тон критики. Да и критика сама по себе – не доказательна. «Сумбур», а – почему? В чем и как это выражено – «сумбур»? Тут критики должны дать техническую оценку музыки Шостаковича. А то, что дала статья «Правды», разрешило стае бездарных людей, халтуристов всячески травить Шостаковича. Они это и делают. Шостакович живет тем, что слышит, живет в мире звуков, хочет быть организатором их, создать из хаоса мелодию. Выраженное «Правдой» отношение к нему нельзя назвать «бережным», а он вполне заслуживает именно бережного отношения как наиболее одаренный из всех современных советских музыкантов.

Крайне резко звучит и постановление о театре Берсенева (о ликвидации 2-го МХАТа как «посредственного театра» и передаче его здания Центральному детскому театру. – Б. С.). Берсенев, конечно, тоже ошеломлен и, разумеется, на главу его возложен венец, как на главу безвинно пострадавшего.

Театров в Москве мало, театр для детей необходим, это так, но где репертуар для такого театра? И зачем, для кого существуют театры гениального Мейерхольда и не менее гениального Таирова? Существует мнение, что один из этих театров необходим для актрисы Райх, а другой – для актрисы Коонен».

Замечу, что с обоими этими театрами Сталин в конце концов разобрался. Театр Мейерхольда закрыли в 1938 году, а таировский Камерный театр продержался до 1949 года. Любого рода реформаторство в литературе, театре и музыке и Сталину, и Горькому были одинаково чужды. Ибо искусство оба рассматривали прежде всего с точки зрения пропаганды и воспитания, а для этих целей годилась в первую очередь простая, примитивная форма.

Максим Горький (Алексей Максимович Пешков), еще со времен революции 1905 года считавшийся «первым пролетарским писателем», после 1917 года, потрясенный жестокостью красного террора, разошелся на время с большевиками и предпочел уехать за границу. Троцкий тогда полупрезрительно назвал Горького «достолюбезным псаломщиком русской «культуры». Но к моменту коллективизации писатель уже примирился с Советской властью. Горький был издавна сторонником перековки крестьянства, излечения его от «мелкобуржуазных инстинктов», чтобы освободить его для светлого социалистического будущего. Коллективизация, по мысли Горького, вела русского мужика силой в социализм, прививала ему новую культуру. Уничтожались же, как считал Максимыч, только кулаки и подкулачники. И буревестник родил афоризм. 15 ноября 1930 года в «Правде» появилась его статья под кричащим заголовком: «Если враг не сдается, его уничтожают».

А немного раньше, 8 января 1930 года Горький писал Сталину: «Враждебных писем я, как и Вы, как все мы, «старики» – получаю много. Заскоки и наскоки авторов писем убеждают меня, что после того, как партия столь решительно ставит деревню на рельсы коллективизма – социальная революция принимает подлинно социалистический характер. Это – переворот почти геологический и это больше, неизмеримо больше и глубже всего, что было сделано партией. Уничтожается строй жизни, существовавший тысячелетия, строй, который создал человека крайне уродливо своеобразного и способного ужаснуть своим животным консерватизмом, своим инстинктом собственника. Таких людей – два десятка миллионов. Задача перевоспитать их в кратчайший срок – безумнейшая задача. И, однако, вот она практически решается.

Вполне естественно, что многие из миллионов впадают в неистовое безумие уже по-настоящему. Они даже и не понимают всей глубины происходящего переворота, но они инстинктивно, до костей чувствуют, что начинается разрушение самой глубочайшей основы их многовековой жизни. Разрушенную церковь можно построить вновь и снова посадить в нее любого бога, но когда из-под ног уходит земля, это непоправимо и навсегда. И вот люди, механически усвоившие революционную фразу, революционный лексикон, бешено ругаются, весьма часто скрывая под этой фразой мстительное чувство древнего человека, которому «приходит конец». Обратите внимание: из Сибири, с Дальнего Востока ругаются всего крепче, там и мужик крепче.

Но «брань на вороту не виснет», мне она жить не мешает, а в работе – поощряет. Человек я, как Вы знаете, беспартийный, значит: все, что по моему адресу, – партию и руководящих членов ее не задевает. Пускай ругаются».

Горький верил (или заставлял себя верить), что ломать вековой строй жизни, ломая при этом через колено миллионы крестьян, – дело благое, и потомки погибших Сталину за это спасибо скажут, когда заживут счастливой, зажиточной жизнью.

24 октября 1930 года Сталин ответил Горькому: «Приехал из отпуска недавно. Раньше, во время съезда, ввиду горячки в работе, не писал Вам. Это, конечно, не хорошо. Но Вы должны меня извинить. Теперь другое дело, – теперь могу писать. Стало быть, есть возможность загладить грех. Впрочем: «не согрешив, – не раскаешься, не раскаявшись, – не спасешься»…

Дела у нас идут неплохо. Телегу двигаем: конечно, со скрипом, но двигаем вперед. В этом все дело.

Говорят, что пишете пьесу о вредителях, и Вы не прочь были бы получить материал соответствующий. Я собрал новый материал о вредителях и посылаю вам на днях. Скоро получите.

Как здоровье?

Когда думаете приехать в СССР?

Я здоров.

Крепко жму руку».

В то время Горький работал над пьесой «Сомов и другие» – о «вредительстве» в советской промышленности. Сталин послал ему материалы ОГПУ «О контрреволюционной организации в области снабжения населения продуктами питания» и документы, связанные с подготовкой процесса «Союза инженерных организаций (Промпартии)». «Буревестник революции», не шибко жаловавший «буржуазную интеллигенцию», похоже, поверил откровенной липе, состряпанной чекистами в попытке оправдать вызванные коллективизацией перебои с продовольствием и множившиеся аварии в промышленности. Последние на самом деле были связаны не с мнимым вредительством, а с форсированием темпов и массовым притоком в промышленность неквалифицированных работников.

Алексей Максимович также верил в существование широко разветвленной сети вредителей в стране. 2 ноября 1930 года Горький писал Сталину: «Был совершенно потрясен новыми, так ловко организованными актами вредительства и ролью правых тенденций в этих актах. Но вместе с этим и обрадован работой ГПУ, действительно неутомимого и зоркого стража рабочего класса и партии (Алексей Максимович имел в виду сообщение в «Известиях» от 3 сентября 1930 года об аресте членов вымышленной «Трудовой крестьянской партии» В. Громана, Н. Кондратьева, А. Чаянова, Н. Суханова и др. – Б. С.). Ну, об этих моих настроениях не буду писать, Вы поймете их без лишних слов, я знаю, что и у Вас возросла ненависть ко врагам и гордость силою товарищей…

Пьесу о «вредителе» бросил писать, не удается, мало материала. Чрезвычайно хорошо, что Вы посылаете мне «новый»! Но – еще лучше было бы, конечно, если б нового в этой области не было.

Сегодня прочитал в «Эксельциоре» статью Пуанкаре (статья бывшего президента Франции «Когти СССР» была опубликована 30 октября. – Б. С.). На мой взгляд – этой статьей он расписался в том, что ему хорошо известны были дела «промышленной» и «крестьянской» партии, что Кондратьевы и К° – люди, не чуждые ему. Очевидно, и вопрос об интервенции двигается вперед понемногу. Однако я все еще не могу поверить в ее осуществимость, «обстановочка» для этого, как будто, неподходяща. Но Вам виднее, конечно.

Чувствую, что пришла пора везти старые косточки мои на родину. Здоровье, за лето, окрепло. Приеду к Первому мая».

В середине декабря Сталин сообщал Горькому о процессе «Промпартии»: «Процесс группы Рамзина окончился. Решили заменить расстрел заключением на 10 и меньше лет. Мы хотели этим подчеркнуть три вещи: а) главные виновники не рамзиновцы, а их хозяева в Париже – французские интервенты с их охвостьем «Торгпромом»; б) людей раскаявшихся и разоружившихся советская власть не прочь помиловать, ибо она руководствуется не чувством мести, а интересами советского государства; в) советская власть не боится ни врагов за рубежом, ни их агентуры в СССР.

Дела идут у нас неплохо. И в области промышленности, и в области сельского хозяйства успехи несомненные. Пусть мяукают там, в Европе, на все голоса все и всякие ископаемые средневекового периода о «крахе» СССР. Этим они не изменят ни на иоту ни наших планов, ни нашего дела. СССР будет первоклассной страной самого крупного, технически оборудованного промышленного и сельскохозяйственного производства. Социализм непобедим. Не будет больше «убогой» России. Кончено! Будет могучая и обильная передовая Россия».

За такую Россию Горький готов был проголосовать обеими руками.

А 10 января 1931 года Иосиф Виссарионович писал Алексею Максимовичу:

«Дорогой Алексей Максимович!

Посылаю документы о 1) группе Кондратьева и 2) о меньшевиках. Просьба – не принимать близко к сердцу содержимое этих документов и не волноваться. Герои документов не стоят того. К тому же есть на свете подлецы почище этих пакостников.

У нас дела идут хорошо. Неважно обстоит дело с транспортом (слишком большой груз навалили), но выправим в ближайшее время.

Берегите здоровье.

Привет!»

30 марта 1931 года по инициативе Сталина Политбюро приняло постановление о праздновании 40-летия литературной деятельности Горького:

«Объявить строгий выговор тт. Савельеву, Попову Н.Н. и Мехлису за то, что они поставили в неловкое положение газеты и юбиляра, не подготовив дела.

Поручить тт. Долецкому и Мехлису организовать для «Правды», «Известий» и провинциальных газет отклики на юбилей М.Горького.

Разрешить редакции «Правды» выпустить два вкладных листа, один – посвященный откликам на юбилей М. Горького, и второй – новостройкам и МТС».

Спешно организованные юбилейные чествования призваны были убедить Горького принять участие в затеянной Сталиным политической игре по объединению всех писателей страны в единую организацию под знаменем «социалистического реализма». И он в эту игру охотно включился.

В мае 1931 года Сталин разразился убийственной резолюцией в адрес повести Андрея Платонова «Впрок»: «К сведению редакции «Красная Новь».

Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения и опубликованный головотяпами-коммунистами с целью продемонстрировать свою непревзойденную слепоту.

И. Сталин.

P. S.: Надо бы наказать и автора и головотяпов так, чтобы наказание пошло им «впрок»».

В своих пометках на полях платоновской повести Сталин наградил Платонова следующими нелестными эпитетами: «Дурак», «Пошляк», «Балаганщик», «Беззубый остряк», «Это не русский, а какой-то тарабарский язык», «Болван», «Подлец», «Да, дурак и пошляк новой жизни», «Мерзавец; таковы, значит, непосредственные руководители колхозного движения, кадры колхозов?! Подлец» и т. п.

Главный герой этой «бедняцкой хроники» в эпоху коллективизации отбыл «прочь из верховного руководящего города» в глубь России. Подобные настроения – бежать, укрыться от власти где-то в глуши охватывали в 30-е годы многих писателей – Даниила Хармса, Михаила Зощенко, Осипа Мандельштама, Леонида Добычина.

В мае – начале июня 1931 года Политбюро рассматривало вопрос о наказании Платонова и провинившихся членов редколлегии «Красной Нови», но определенное решение так и не приняли. 8 июня 1931 года Платонов написал письмо Сталину, в котором извинялся за допущенные идеологические ошибки и назвал повесть «Впрок» «гнусной» и «бредовой». Сталин, похоже, покаянием удовлетворился. Репрессий против Платонова не последовало, хотя его возможности для публикаций были очень ограниченны. В том, что его совсем не перестали печатать, Платонову крепко помогло его бесспорно пролетарское происхождение. В стране было не так уж много по-настоящему талантливых литераторов с пролетарскими корнями, призванных символизировать «расцвет новой, пролетарской литературы». В данном случае писателя, возможно, спасла его относительно слабая известность, в том числе практически полное отсутствие зарубежного «паблисити», а также малопонятный, «тарабарский» язык, который, как полагал вождь, простой народ все равно не воспримет, а потому Платонова читать не будет.

Тем не менее гнев Сталина «бедняцкая хроника» вызвала нешуточный. Вот что вспоминал член редколлегии «Красной Нови» Владимир Сутырин: «Однажды вечером ко мне на квартиру приехал курьер из Кремля… и сказал, что меня внизу ждет машина, чтобы отвезти в Кремль… Меня привезли в Кремль, и я понял, что меня ведут к Сталину. В приемной у Поскребышева сидел несколько бледный Фадеев. Через некоторое время Поскребышев, очевидно, получив сигнал, встал и предложил нам войти в кабинет Сталина. В большой комнате за длинным столом сидели… члены Политбюро. Здесь Калинин, рядом Ворошилов, вот тут Молотов и все другие… Сталин ходил вдоль стола, попыхивая трубкой. В руке у него был журнал, который легко было опознать, – «Красная Новь». Мы переглянулись с Фадеевым, нам стало понятно, что речь пойдет о рассказе Андрея Платонова.

Не приглашая нас садиться, Сталин, обращаясь к Фадееву, спросил:

– Вы редактор этого журнала? И это вы напечатали кулацкий и антисоветский рассказ Платонова?

Побледневший Фадеев сказал:

– Товарищ Сталин! Я действительно подписал этот номер, но он был составлен и сдан в печать предыдущим редактором. Но это не снимает с меня вины, все же я являюсь главным редактором, и моя подпись стоит на журнале».

Сталин тут же выяснил фамилию злополучного редактора – И.М. Беспалов. И распорядился: «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» Через полчаса, по словам В. Сутырина, «открылась дверь, и, подталкиваемый Поскребышевым, в комнату вошел бывший редактор. Не вошел, вполз, он от страха на ногах не держался, с лица его лил пот. Сталин с удовольствием взглянул на него и спросил:

– Значит, это вы решили напечатать этот сволочной кулацкий рассказ?

Редактор ничего не мог ответить. Он начал не говорить, а лепетать, ничего нельзя было понять из этих беззвучных звуков.

Сталин, обращаясь к Поскребышеву… сказал с презрением:

– Уведите этого… И вот такой руководит советской литературой… – И обращаясь к нам: – Товарищ Сутырин и товарищ Фадеев! Возьмите этот журнал, на нем есть мои замечания, и завтра же напишите статью для газеты, в которой разоблачите антисоветский смысл рассказа и лицо его автора. Можете идти».

В результате появилась в «Красной Нови» покаянно-ругательная статья Александра Фадеева «Об одной кулацкой хронике». А уже 4 июня 1931 года на пленуме РАПП Платонов был объявлен «агентом буржуазии и кулачества в литературе». По поводу фадеевской статьи сохранилась запись в дневнике редактора «Нового мира» Вячеслава Полонского от 4 июля 1931 года, свидетельствующая, что высказывания Сталина о повести «Впрок» тогда же стали достоянием той части литературной общественности, что была приближена к верхам: «…Вчера статья А. Фадеева о повести Платонова «Впрок»: повесть он напечатал в «Красной Нови» – повесть оказалась контрреволюционной. Когда эта рукопись была у меня, я говорил Платонову: «Не печатайте. Эта вещь контрреволюционная. Не надо печатать». А Фадееву нужен был материал для журнала. Он хотел поднять «Красную Новь» до уровня, на котором она была «при Воронском». Ну, взял, может быть, рассчитывал на шум в печати – поднимет интерес к журналу. Но «Впрок» прочитал Сталин – и возмутился. Написал (передает Соловьев) на рукописи: «Надо примерно наказать редакторов журнала, чтобы им это дело пошло «впрок»». На полях рукописи, по словам того же Соловьева, Сталин написал будто бы по адресу Платонова: «мерзавец», «негодяй», «гад» и т. п. Словом – скандал. В «Правде» была статья, буквально уничтожившая Платонова. А вчера сам Фадеев – еще резче, еще круче, буквально убийственная статья. Но, заклеймив Платонова как кулацкого агента и т. п., он ни звуком не обмолвился о том, что именно он, Фадеев, напечатал ее, уговорил Платонова напечатать. В статье он пишет: «Повесть рассчитана на коммунистов, которые пойдут на удочку» и т. д. Кончается статья призывом к коммунистам, работающим в литературе, чтобы они «зорче смотрели за маневрами классового врага» и давали ему «своевременный и решительный большевистский отпор». Все это превосходно – но ни звука о себе, о том, что именно он-то и попался на удочку, именно он и не оказался зорким и т. д. Это омерзительно – хочет нажиться на собственном позоре».

Да, тут и Александр Александрович, и Вячеслав Павлович стоят друг друга. Что ж, в номерах служить, подол задрать. Ни того, ни другого не волновала судьба писателя, подвергшегося буквально смертельной опасности. Полонский думал, как бы побольнее уесть конкурента на журнальном поле, Фадеев – о том, как бы поточнее повторить все сталинские филиппики против Платонова и тем смягчить гнев вождя, грозивший редактору «Красной Нови» потерей руководящего кресла.

Фадеев в своей статье утверждал: «Одним из кулацких агентов… является Андрей Платонов, уже несколько лет разгуливающий по страницам советских журналов в маске «душевного бедняка», простоватого, беззлобного юродивого, безобидного, «усомнившегося Макара»… Платонов постарался прикрыть классово враждебный характер своей «хроники» тем, что облек ее в стилистическую одежонку простячества и юродивости…

Платонов обнаглел настолько, что позволяет себе заниматься своими юродивыми пошлостями и тогда, когда он говорит о Ленине. Один из его героев сидит в доме заключения за самоуправство и узнает о смерти Ленина. «Упоев сказал самому себе: «Ленин умер, чего же ради такая сволочь, как я, буду жить!» – и повесился на поясном ремне, прицепив его к коечному кольцу. Но неспавший бродяга освободил его от смерти и, выслушав объяснения Упоева, веско возразил:

– Ты действительно сволочь. Ведь Ленин всю жизнь жил для нас таковых… Как же ты не постигаешь, что ведь Ленин-то умнее всех, и если он умер, то нас без призору не покинул».

Убежденный словами «босяка», Упоев стал «обсыхать лицом».

Нужно обладать неисчерпаемым запасом тупой и самодовольной пошлости для того, чтобы вкладывать эти слова о Ленине в уста бродяги, сидящего под арестом в советском доме заключения.

С этим неисчерпаемым запасом пошлости Платонов и подходит к выполнению заказа, данного ему его классом.

Основной смысл его «очерков» состоит в попытке оклеветать коммунистическое руководство колхозным движением и кадры строителей колхозов вообще. Разумеется, Платонов делает все от него зависящее для того, чтобы извратить действительную картину колхозной стройки и борьбы.

С этой целью всех строителей колхозов Платонов превращает в дураков и юродивых. Юродивые и дурачки, по указке Платонова, делают все для того, чтобы осрамиться перед крестьянством в угоду кулаку, а Платонов, тоже прикидываясь дурачком и юродивым, издевательски умиляется над их действиями. Святая, дескать, простота!»

Коллективизация в повести «Впрок» выступает как «второе издание» политики «военного коммунизма», а Ленин – как главный вдохновитель этой политики (с чем, собственно, не рискнет спорить ни один здравомыслящий человек. – Б. С.):

«– Владимир Ильич, товарищ Ленин, – обратился Упоев, стараясь быть мужественным и железным, а не оловянным. – Дозволь мне совершить коммунизм в своей местности! Ведь зажиточный гад опять хочет бушевать, а по дорогам снова объявились люди, которые не только что имущества, а и пачпорта не имеют! Дозволь мне опереться на пешеходные нищие массы!..

Ленин поднял свое лицо на Упоева, и здесь между двумя людьми произошло собеседование, оставшееся навсегда в классовой тайне, ибо Упоев договаривал до этого места, а дальше плакал и стонал от тоски по скончавшемуся (в первоначальном варианте текста, где Упоев еще именовался Крушиловым, вместо этой авторской недоговоренности была прямая речь Ленина: «Ленин поднял свое лицо на Крушилова: – Знаешь что, товарищ! У тебя ведь разума нет: буржуазия лишила тебя разума, но не успела уничтожить в тебе гигантского чувства жизни и того самого высокого ощущения будущего человечества, которое называется революцией. Ты одарен крупной стихией жизни, но ты можешь много навредить нам, если не приобретешь дисциплины и организованности». – Б. С.).

– Поезжай в деревню, – произнес Владимир Ильич на прощанье, – мы тебя снарядим – дадим одежду и пищу на дорогу, а ты объединяй бедноту и пиши мне письма: как у тебя выходит.

– Ладно, Владимир Ильич, – через неделю все бедные и средние будут чтить тебя и коммунизм!

– Живи, товарищ, – сказал Ленин еще один раз. – Будем тратить свою жизнь для счастья работающих и погибающих: ведь целые десятки и сотни миллионов людей умерли напрасно!»

Глава «района сплошной коллективизации» Упоев как раз и демонстрирует, к чему ведет попытка наложить на «крупную стихию жизни».

Вполне возможно, что Фадеев, в отличие от Полонского, не наделенный литературным вкусом и эстетическим чутьем, второпях не углядел в повести Платонова издевку над реальной практикой колхозного строительства. Не исключено, что Александр Александрович простодушно решил, что сатира, содержащаяся в повести Платонова, направлена исключительно против тех «перегибов» в колхозном строительстве, которые были осуждены в сталинской статье «Головокружение от успехов» и тем самым попали в область «разрешенной критики». Но если сколько-нибудь внимательно вчитаться в текст платоновской «бедняцкой хроники», то станет ясно, что писатель отнюдь не заблуждался насчет того, что все «перегибы», якобы допущенные местными работниками, были всего лишь точным следованием директивам из Москвы. Вот что по этому поводу писал Платонов в повести «Впрок»: «Ни один середняк в Перепальном при раскулачивании обижен не был, – наоборот, середняк Евсеев, которому поручили с точностью записать каждую мелочь в кулацких дворах, чтобы занести ее в колхозный доход, сам обидел советскую власть. А именно, когда Евсеев увидел горку каких-то бабье-дамских предметов в доме Ревушкина, то у Евсеева раздвоилось от жадной радости в глазах, и он взял себе лишнюю половину, по его мнению, лишь вторившую предметы, – таким образом, от женского инвентаря ничего не осталось, а государство было обездолено на сумму в сто или двести рублей.

Такое единичное явление в районе обозначили впоследствии разгибом, а Евсеев прославился как разгибщик – вопреки перегибщику. Здесь я пользуюсь обстоятельствами, чтобы объявить истинное положение: перегибы при коллективизации не были сплошным явлением, были места, свободные от головокружительных ошибок, и там линия партии не прерывалась и не заезжала в кривой уклон. Но, к сожалению, таких мест было не слишком много. В чем же причина такого бесперебойного проведения генеральной линии?

По-моему, в самостоятельно размышляющей голове Кондрова. Многих директив района он просто не выполнял.

– Это писал хвастун, – говорил он, читая особо напорные директивы, вроде «даешь сплошь в десятидневку» и т. п. – Он желает прославиться, как автор какой, я, мол, первый социализм бумажкой достал, сволочь такая!

Другие директивы, наоборот, Кондров исполнял со строгой тщательностью.

– А вот это мерно и революционно! – сообщал он про дельную бумагу. – Всякое слово хрустит в уме, читаешь – и как будто свежую воду пьешь: только товарищ Сталин может так сообщать! Наверно, районные черти просто себе списали директиву с центральной, а ту, которую я бросил, сами выдумали, чтобы умнее разума быть!

Действовал Кондров без всякого страха и оглядка, несмотря на постоянно грозящий ему палец из района:

– Гляди, Кондров, не задерживай рвущуюся в будущее бедноту – заводи темп на всю историческую скорость, невер несчастный!

Но Кондров знал, что темп нужно развить в бедняцком классе, а не только в своем настроении; районные же люди приняли свое единоличное настроение за всеобщее воодушевление и рванулись так далеко вперед, что давно скрылись от малоимущего крестьянства за полевым горизонтом.

Все же Кондров совершил недостойный его факт: в день получения статьи Сталина о головокружении к Кондрову по текущему делу заехал предрика. Кондров сидел в тот час на срубе колодца и торжествовал от настоящей радости, не зная, что ему сделать сначала – броситься в снег или сразу приняться за строительство солнца, – но надо было обязательно и немедленно утомиться от своего сбывшегося счастья.

– Ты что гудишь? – спросил его неосведомленный предрика. – Сделай мне сводочку…

И тут Кондров обернул «Правдой» кулак и сделал им удар в ухо предрика».

Весь юмор ситуации можно оценить, если учесть, что председатель колхоза «Доброе начало» Кондров изобрел «колхозное электрическое солнце», которое светило бы «целиком в сторону колхоза», заменяя в пасмурную погоду настоящее солнце, но которое окончательно и бесповоротно вышло из строя, проработав всего полчаса. Колхозы для Платонова – столь же неестественное и бесполезное, противоречащее человеческой природе явление, как и электрическое солнце, призванное заменить подлинное солнце. Разумеется, Сталину не могло понравиться подобное издевательство над своей статьей, которую Платонов уподобил кастету. И в одночасье прозревший Фадеев послушно клеймит Платонова и за Кондрова, и за злосчастное «электрическое солнце»: «И в городах необходимо устроить районное общественное солнце, дабы техника всюду горела и гремела по нашей стране…» Так идут пункт за пунктом, основная цель которых показать: до чего же, дескать, «потешно» получается, когда наши «мужички» («охломоны») берутся за технику. «Остроумие» Платонова, как видим, куцее и убогое, выдумка его – плоская и дешевая. Но она обнаруживает высокую классовую кулацкую сознательность. Враг знает, куда он метит: он высмеивает то массовое движение за овладение техникой, которое является одним из вернейших орудий в классовой борьбе пролетариата и руководимых ими масс крестьянства».

Характерно, что в повести «Впрок» единственный вид кооператива, о котором Платонов говорит вполне серьезно, без тени ерничества и с нескрываемым сочувствием, это объединение, созданное по инициативе самих крестьян, и где такого объединения требуют природные условия: «Придолинное крестьянство еще в 1924 году, когда я был на Тихой Сосне, уже знало, что вести пойменное хозяйство, тем более создать из болота луга, одним напряжением единоличного хозяйства нельзя – и в 1925 году, к моменту начала работ, все заинтересованное обедневшее крестьянство объединилось в мелиоративные товарищества, то есть в зачаточную форму производственного кооператива». Писатель принимал только те формы кооперации, которые находятся в гармонии с природой и народными чаяниями. А ту коллективизацию, которую на практике осуществил Сталин, Платонов рассматривал как неприкрытое ограбление народа в пользу государства. Неслучайно в повести «Впрок» подчеркнуто, что «дальше жизнь пойдет еще хуже… людей придется административно кормить из ложек, будить по утрам и уговаривать прожить очередную обыденку». Издевался он и над гигантоманией, свойственной советским техническим проектам. Один из героев «Впрок», «лучший вождь и друг машин» Григорий Михайлович Скрынко, директор МТС, заявляет: «…Больше не могу терпеть… отсталости. Зачем нам нужны трактора в каких-то двенадцать, двадцать или шестьдесят сил. Это капиталистические слабосильные марки! Нам годятся машины в двести сил, чтоб она катилась на шести широких колесах, чтоб на ней не аэроплан трещал, а дышал бы спокойный нефтяной дизель или газогенератор. Вот что такое советский трактор, а не фордовская горелка!» Наверное, Платонов, сам инженер, догадывался, что мощные трактора нужны не для крестьянских нужд, крестьянам-то как раз лучше пригодились бы «фордовские горелки», сжиравшие куда меньше топлива и гораздо меньше уродовавшие почву. Гигантские трактора мощностью 200 и более лошадиных сил нужны только как прообразы танков и тяжелых артиллерийских тягачей.

Друг Платонова Михаил Шолохов в «Поднятой целине» переиначил в «правильном», партийном духе некоторые сюжеты «Впрок». Так, у Платонова есть злая пародия на массовый убой скота, осуществлявшийся крестьянами накануне коллективизации и представлявшийся пропагандой как «кулацкие происки». На самом-то деле народ не очень горел желанием расставаться с собственностью и предпочитал лучше напоследок наесться мяса «от пуза», чем отдавать корову дяде в колхоз. Один из платоновских героев, кулак Верещагин, морит голодом своих лошадей, чтобы получить за них завышенные страховые премии. У Шолохова же убой скота представлен как происки пробравшегося в колхоз кулака Якова Лукича Островнова. Сам же Яков Лукич морит голодом не лошадей, за которыми, напротив, самоотверженно ухаживает (они должны пригодиться антисоветским повстанцам). Он морит голодом собственную мать, которая случайно проболталась о планах восстания.

В платоновской повести колхозное начальство личным примером демонстрирует колхозникам, как надо правильно работать на тракторе, равно как надо правильно пережевывать пищу (вспомним лозунг «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова: «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу»): «От Упоева колхозники чувствовали не зажим, а отжим, который заключался в том, что Упоев немедленно отжимал прочь всякого нерачительного или ленивого работника и лично совершал всю работу на его глазах.

Мне пришлось наблюдать, как он согнал рулевого с трактора, потому что тот жег керосин с черным дымом, и сам сел править, а рулевой шел сзади пешком и смотрел, как надо работать. Так же внезапно и показательно Упоев внизывался в среду сортировщиков зерна и порочил их невнимательный труд посредством своего уменья. Он даже нарочно садился обедать среди отсталых девок и показывал им, как надо медленно и продуктивно жевать пищу, дабы от нее получалась польза и не было бы желудочного завала. Девки действительно, из страха или сознания – не могу сказать точно, от чего, – перестали глотать говядину целыми кусками. Раньше же у них постоянно бурчало в желудке от несварения. Подобным же способом показа образца Упоев приучил всех колхозников хорошо умываться по утрам, для чего вначале ему пришлось мыться на трибуне посреди деревни, а колхозники стояли кругом и изучали его правильные приемы».

Шолохов же без всякой издевки, на полном серьезе, заставил председателя колхоза Семена Давыдова из балтийских матросов демонстрировать казакам образцовую пахоту, правда, не на тракторе, а на быках. Автор «Поднятой целины» шел от платоновской пародии к социалистическому реализму.

Фадеев особо обрушился на вставную новеллу-притчу о батраке Филате, пародийно уподобленном Иисусу Христу (в его имени легко прочитывается имя прокуратора Иудеи Понтия Пилата, отправившего на крестную смерть Христа): «В… елейно-фальшивом, сладком, лицемерном тоне описывает Платонов и выдуманную им историю о том, как голодающего батрака Филата, неизвестно почему, долго не принимают в колхоз, а потом устраивают ему издевательский прием на первый день пасхи, «дабы вместо воскресения Христа устроить воскресение бедняка в колхозе». Филат умирает от «счастья» (умирает в буквальном смысле), а председатель напутствует: «Прощай, Филат… Велик твой труд, безвестный знаменитый человек». Это – образчик самой подлой и омерзительной клеветы. Потому что на нашей советской земле, которую рабочие и крестьяне кровью отстояли от соединенных сил мирового капитала, миллионы трудящихся Филатов впервые освободились от гнета и издевательств помещиков и капиталистов. Под руководством рабочего класса они освобождаются и от кулацкой кабалы, создают новые формы социалистического труда, становятся в разумные отношения друг с другом, рождают могучие таланты во всех областях человеческой деятельности».

У Платонова Филат пародийно уподоблен пасхальной искупительной жертве, и одновременно – умирающему божеству, призванному воскреснуть в новой колхозной жизни тогда, когда она расцветет полным цветом. Но Филат в повести так и не воскресает. Смерть же, по Платонову, для Филата есть освобождение от мук земной жизни. Неслучайны последние слова Филата: «– Врешь, тайный гад! Вот он я, живой – ты видишь, солнце горит над рожью и надо мной! Меня кулаки тридцать семь лет томили, и вот меня уже нет.

Вслед за тем Филат шагнул два шага, открыл глаза и умер с побелевшим взором».

В финале же Платонов признается: «Расставаясь с товарищами и врагами, я надеюсь, что коммунизм наступит скорее, чем пройдет наша жизнь, что на могилах всех врагов, нынешних и будущих, мы встретимся с товарищами еще раз и тогда поговорим обо всем окончательно». Коммунизм уподоблен второму пришествию Христа, и в то же время здесь отразилось учение любимого Платоновым Николая Федорова о воскрешении мертвых. Но воскреснуть, по мысли автора «Впрок», должны не враги, а только товарищи.

Платонов поспешил оправдаться перед верховным вождем. И это ему, судя по дальнейшему развитию событий, в целом удалось. В письме Сталину от 8 июня 1931 года Платонов писал:

«Товарищ Сталин.

Я прошу у вас внимания, которое делами пока еще не заслужил. Из необходимости беречь ваше время я буду краток, может быть, даже в ущерб ясности дела.

В журнале «Красная Новь» напечатана моя повесть «Впрок». Написана она более года тому назад. Товарищи из рапповского руководства оценили эту мою работу как идеологически крайне вредную. Перечитав свою повесть, я многое передумал; я заметил в ней то, что было в период работы незаметно для меня самого и явно для всякого пролетарского человека – кулацкий дух, дух иронии, двусмысленности, ухищрений, ложной стилистики и т. д. Получилась действительно губительская работа, ибо ее только и можно истолковать во вред колхозному движению. Но колхозное движение – есть самый драгоценный, самый, так сказать, трудный продукт революции. Этот продукт, как ребенок, требует огромного, чуткого внимания, даже при одном только приближении к нему. У меня же, коротко говоря, получилась какая-то контрреволюционная пропаганда (первичные намерения автора не меняют дела – важен результат). Вам я пишу это прямо, хотя тоска не покидает меня. Я увидел, что товарищи из РАППа – правы, что я заблудился и погибаю.

В прошлом году, летом, я был в колхозе средневолжского края (после написания «Впрок»). Там я увидел и почувствовал, что означает в действительности социалистическое переустройство деревни, что означают колхозы для бедноты и батраков, для всех трудящихся крестьян. Там я увидел колхозных людей, поразивших мое сознание, и там же я имел случай разглядеть кулаков и тех, кто помогает им. Конкретные факты были настолько глубоки, иногда трагичны по своему содержанию, что у меня запеклась душа, – я понял, какие страшные, сумрачные силы противостоят миру социализма и какая неимоверная работа нужна от каждого человека, чья надежда заключается в социализме. В результате поездки, в результате идеологической помощи ряда лучших товарищей, настоящих большевиков, я внутренне, художественно отверг свои прежние сомнения – а их надо было отвергнуть и политически, и уничтожить или не стараться печатать. В этом было мое заблуждение, слабость понимания обстановки. Тогда я начал работать над новой книгой, проверяя себя, ловя на каждой фразе и каждом положении, мучительно и медленно, одолевая инерцию лжи и пошлости, которая еще владеет мною, которая враждебна пролетариату и колхозникам. В результате труда и нового, т. е. пролетарского подхода к действительности, мне становилось все более легко и свободно, точно я возвращался домой из чужих мест.

Теперь рапповская критика объяснила мне, что «Впрок» есть вредное произведение для колхозов, для той политики, которая служит надеждой для всех трудящихся крестьян во всем мире. Зная, что вы стоите во главе этой политики, что в ней, в политике партии, заключена работа о миллионах (так в тексте машинописной копии письма, которую Сталин передал Горькому; вероятно, в данном случае здесь мы имеем дело с опечаткой, и в оригинале письма было: «забота о миллионах». – Б. С.), я оставляю в стороне всякую заботу о своей личности и стараюсь найти способ, каким можно уменьшить вред от опубликования повести «Впрок». Этот способ состоит в написании и опубликовании такого произведения, которое бы принесло идеологической и художественной пользы для пролетарского читателя в десять раз больше, чем тот вред, та деморализующая контрреволюционная ирония, которые объективно содержатся во «Впроке».

Вся моя забота – в уменьшении вреда от моей прошлой литературной деятельности.

Над этим я работаю с осени прошлого года, но теперь я должен удесятерить усилия, ибо единственный выход находится в такой работе, которая искупила бы вред от «Впрока». Кроме этого главного дела, я напишу заявление в печать, в котором сделаю признание губительных ошибок своей литературной работы – и так, чтобы другим страшно стало, чтобы ясно стало, что какое бы то ни было выступление, объективно вредящее пролетариату, есть подлость, и подлость особо гнусная, если ее делает пролетарский человек.

Ясно, что такое заявление есть лишь обещание искупить свою вину, но не само искупление. Однако я еще никогда не делал таких заявлений и не сделал бы, если бы не был уверен, что выполню.

Товарищ Сталин, я слышал, что вы глубоко цените художественную литературу и интересуетесь ею. Если вы прочитали или прочитаете «Впрок», то в вас, как теперь мне ясно, это бредовое сочинение вызовет суровое осуждение, потому что вы являетесь руководителем социалистического переустройства деревни, что вам это ближе к сердцу, чем кому бы то ни было.

Этим письмом я не надеюсь уменьшить гнусность «Впрока», но я хочу, чтобы вам было ясно, как смотрит на это дело виновник его – автор, и что он предпринимает для ликвидации своих ошибок.

Перечитав это свое письмо к вам, мне захотелось добавить еще что-нибудь, что бы служило непосредственным выражением моего действительного отношения к социалистическому строительству. Но это я имею право сделать, когда уже буду полезен революции.

Глубоко уважающий вас Андрей Платонов».

Аналогичные мысли писатель высказывал и в других покаянных письмах. Так, через полтора месяца после письма Сталину, 24 июля 1931 года, Платонов писал насчет «Впрок» Горькому:

«Глубокоуважаемый Алексей Максимович!

Вы знаете, что моя повесть «Впрок», напечатанная в № 3 «Красной Нови», получила в «Правде», в «Известиях» и в ряде журналов крайне суровую оценку.

Это письмо я Вам пишу не для того, чтобы жаловаться, – мне жаловаться не на что. Я хочу Вам лишь сказать, как человеку, мнение которого мне дорого, как писателю, который дает решающую, конечную оценку всем литературным событиям в нашей стране, – я хочу сказать Вам, что я не классовый враг, и сколько бы я ни выстрадал в результате своих ошибок, вроде «Впрока», я классовым врагом стать не могу, и довести меня до этого состояния нельзя, потому что рабочий класс – это моя родина и мое будущее связано с пролетариатом. Я говорю это не ради самозащиты, не ради маскировки – дело действительно обстоит так. Это правда еще и потому, что быть отвергнутым своим классом и быть внутренне все же с ним – это гораздо более мучительно, чем сознать себя чуждым всему, опустить голову и отойти в сторону.

Мне сейчас никто не верит – я сам заслужил такое недоверие. Но я очень хотел бы, чтобы Вы мне поверили; поверили лишь в единственное положение: я не классовый враг.

«Впрок» я писал более года назад – в течение 10–12 дней. Отсюда его отрицательные качества технического порядка. Идеологическая же вредность, самое существо дела, произошла не по субъективным причинам. Но этим я не снимаю с себя ответственности и сам теперь признаю, после опубликования критических статей, что моя повесть принесла вред. Мои же намерения остались ни при чем: хорошие намерения, как известно, иногда лежат в основании самых гадких вещей. Ответственности за «Впрок», повторяю, я с себя не снимаю, – это значит, что я должен всею своею будущей литературной работой уничтожить, перекрыть весь вред, который я принес, написав «Впрок».

Лично для Вас, Алексей Максимович, я должен сообщить следующее. Много раз в печати упоминали, что я настолько хитрый, что сумел обмануть несколько простых, доверчивых людей. Вам я должен сообщить: эти «несколько» равны минимум двенадцати человекам; причем большинство из них старше меня возрастом, старше опытом, некоторые уже сами видные литераторы (во много раз сделавшие больше, чем я). Рукопись проходила в течение 8—10 месяцев сложный путь, подвергалась несколько раз коренной переделке, переработкам и т. д. Все это совершалось по указаниям редакторов. Иные редакторы давали такую высокую оценку моей работе, что я сам удивлялся, ибо знал, что по художественным качествам этот «Впрок» произведение второстепенное. Теперь я понимаю, что такие редакторы были неквалифицированные люди. Но тогда мне было понять это трудней. Член одной редколлегии сказал мне следующее: «Ты написал классическую вещь, она будет жить долгие годы» и т. д.

Я редко видел радость, особенно в своей литературной работе, естественно, я обрадовался, тем более, что другие редакторы тоже высоко оценили мою работу (не в таких, конечно, глупых словах, как упомянутый член редколлегии). Однако я умом понимал: что-то уж слишком! Жалею теперь, что я поверил тогда и поддался редкому удовольствию успеха. Нужно было больше думать самому.

Теперь же вышло, что я двенадцать человек обманул – одного за другим. Я их не обманывал, Алексей Максимович, но вещь все же вышла действительно «обманная» и классово враждебная. Я не хочу сказать, что 12 человек отвечают вместе со мной перед пролетарским обществом за вред «Впрока». И чем они могут ответить? Ведь никакой редактор не станет писать таких произведений, которые поднялись бы идеологически и художественно на такой уровень, что «Впрок» бесследно бы исчез.

Я автор «Впрока», и я один отвечаю за свое сочинение и уничтожу его будущей работой, если мне будет дана к тому возможность. У редакторов же было не одно мое дело, и они могли ошибиться, но только я их не обманывал. Некоторых из них я не перестал уважать и теперь.

Если же допустить хитрый сознательный обман с моей стороны, то напрашивается юмористическая мысль: не сделать ли того, кто сумел последовательно обмануть 12 опытных людей, самого редактором, ибо уж его-то не обманет никто!..

Я хотел бы, чтобы Вы поверили мне. Жить с клеймом классового врага невозможно, – не только морально невозможно, но и практически нельзя. Хотя жить лишь «практически», сохраняя собственное туловище, в наше время вредно и ненужно…»

Горький Платонову не рискнул ответить. Неизвестно, заступился ли он за писателя, ранние произведения которого ценил достаточно высоко, но прямых репрессий против Платонова предпринято не было. Как мы увидим дальше, не исключено, что уцелеть автору «Впрок» помогло чистое недоразумение.

Написал Платонов отречение от злосчастной повести и для печатных изданий, но там их так и не опубликовали. 9 июня 1931 года в «Литературную газету» и «Правду»:

«Нижеподписавшийся отрекается от всей своей прошлой литературно-художественной деятельности, выраженной как в напечатанных произведениях, так и в ненапечатанных.

Автор этих произведений в результате воздействия на него социалистической действительности, собственных усилий навстречу этой действительности и пролетарской критики, пришел к убеждению, что его прозаическая работа, несмотря на положительные субъективные намерения, приносит сплошной контрреволюционный вред сознанию пролетарского общества.

Противоречие между намерением и деятельностью автора явилось в результате того, что субъект автора ложно считал себя носителем пролетарского мировоззрения, – тогда как это мировоззрение ему предстоит еще завоевать.

Нижеподписавшийся, кроме указанных обстоятельств, почувствовал также, что его усилия уже не дают больше художественных результатов, а дают даже пошлость, вследствие отсутствия пролетарского мировоззрения.

Классовая борьба, напряженная забота пролетариата о социализме, освещающая, ведущая сила партии, – все это не находило в авторе письма тех художественных впечатлений, которых эти явления заслуживали. Кроме того, нижеподписавшийся не понимал, что начавшийся социализм требует от него не только изображения, но и некоторого идеологического опережения действительности – специфической особенности пролетарской литературы, делающей ее помощницей партии.

Автор не писал бы этого письма, если бы не чувствовал в себе силу начать все сначала и если бы он не имел энергии изменить в пролетарскую сторону свое собственное вещество. Главной же заботой автора является не продолжение литературной работы ради ее собственной «прелести», а создание таких произведений, которые бы с избытком перекрыли тот вред, который был принесен автором в прошлом.

Разумеется – настоящее письмо не есть самоискупление вредоносных заблуждений нижеподписавшегося, а лишь гарантия их искупить и разъяснение читателю, как нужно относиться к прошлым сочинениям этого автора.

Кроме того, каждому критику, который будет заниматься произведениями Платонова, рекомендуется иметь в виду это письмо».

Здесь, в отличие от письма Сталину, содержалась скрытая издевка над основным принципом социалистического реализма – изображать действительность не такой, какой она есть, а такой, какой она должна быть в соответствии с принципами коммунистической идеологии. Счастье Платонова, что газеты его письмо так и не опубликовали. А в финале своей повести «Котлован», так и не напечатанной при его жизни, Платонов заставил одного из героев, инвалида Жачева, потрясенного смертью так и не воскресшей девочки Насти, произнести совсем уж крамольное с «пролетарской» и «советской» точки зрения: «Я теперь в коммунизм не верю!

– Почему, стервец?

– Ты же видишь, что я урод империализма, а коммунизм – это детское дело, за то я и Настю любил… Пойду сейчас на прощанье товарища Пашкина убью.

И Жачев уполз в город, более уже никогда не возвратившись на котлован…

Погибнет ли эсесерша подобно Насте или вырастет в целого человека, в новое историческое общество? Это тревожное чувство и составило тему сочинения, когда его писал автор. Автор мог ошибиться, изобразив в смерти девочки гибель социалистического поколения, но эта ошибка произошла лишь от излишней тревоги за нечто любимое, потеря чего равносильна разрушению не только всего прошлого, но и будущего».

В начале 30-х годов Платонов уже не верил в социализм, по крайней мере, в тот, который был создан в Советском Союзе. Счастье уцелеть для Платонова было оплачено дорогой ценой – смертью любимого сына, заразившегося в тюрьме туберкулезом, и неспособностью в последние годы жизни написать действительно выдающиеся произведения. О его последнем произведении – пьесе «Ноев ковчег» сохранился отзыв сотрудника «Нового мира» А.К. Тарасенкова, адресованный главному редактору А.Т. Твардовскому и написанный 3 февраля 1951 года, вскоре после смерти писателя. Критик признавался, что «ничего более странного и больного… не читал за всю свою жизнь… Пьеса эта есть продукт полного распада сознания». Сюжет пьесы Тарасенков излагал так: «На горе Арарат американцы делают вид, что нашли останки Ноева ковчега. Вслед за этим на Арарате созывается антисоветский религиозный конгресс, на который прибывают Черчилль, Гамсун (забавное соседство одного из лидеров Антигитлеровской коалиции и видного норвежского коллаборациониста. Объединяло их только то, что оба стали Нобелевскими лауреатами по литературе. Но Черчилль получил эту премию в 1953 году, уже после смерти Платонова. – Б. С.), папский нунций, шпион, кинозвезда из Голливуда и другие лица. Их разговоры – пьяная шизофрения (интересно, чем она отличается от «трезвой шизофрении»? – Б. С.). Действуют также глухонемая Ева, брат Иисуса Христа и другие. Внезапно радио сообщает, что США бросили запас атомных бомб в Атлантику (зачем? – Б. С.), треснула земная кора и начался всемирный потоп. С горы Арарат киноактриса шлет телеграмму Сталину с просьбой спасти ее и кстати всех остальных Черчиллей, Гамсунов и прочие. Сталин отвечает приветственной телеграммой и шлет корабль спасать участников антисоветского конгресса (подобный сюжетный ход реальный Сталин наверняка счел бы форменным издевательством над собой. – Б. С.). Дальше изложить содержание уже совсем невозможно: пьеса обрывается.

Видно, у Платонова был какой-то антиамериканский замысел. Он получил чудовищную деформацию, надо полагать, вследствие тяжкой болезни автора. Диалоги бессвязны, алогичны, дики, поступки героев невероятны. То, что говорится в пьесе о товарище Сталине, кощунственно, нелепо и оскорбительно».

Антиамериканский «Ноев ковчег», написанный в эпоху борьбы с «низкопоклонством перед Западом», призван был сыграть ту же роль, что и «Батум» для Булгакова. Но писатель так и не успел завершить пьесу, и она явно не относится к числу его лучших творений. Платонов все принципиально важное сказал еще в «Чевенгуре», «Котловане» и «Ювенильном море». Последние годы его мучил туберкулез легких, и это тоже не могло не сказаться на работоспособности писателя. Но вместе с тем были и более глубокие причины творческого кризиса. В социализме писатель разочаровался, нового равноценного идеала Платонов так и не обрел.

Сталин считал важным работать не только с советскими, но и с иностранными писателями, считая важным, чтобы они доносили до зарубежных читателей «правильный», с его точки зрения, образ Страны Советов. В плане того, как Коба вешал лапшу на уши доверчивым литераторам, весьма показательна его беседа с популярным германским писателем Лионом Фейхтвангером, состоявшаяся 8 января 1937 года:

«Фейхтвангер. Я просил бы вас подробнее определить функции писателя. Я знаю, что вы назвали писателей инженерами душ.

Сталин. Писатель, если он улавливает основные нужды широких народных масс в данный момент, может сыграть очень крупную роль в деле развития общества. Он обобщает смутные догадки и неосознанные настроения передовых слоев общества и инстинктивные действия масс делает сознательными. Он формирует общественное мнение эпохи. Он помогает передовым силам общества осознать свои задачи и бить вернее по цели. Словом, он может быть хорошим служебным элементом общества и передовых устремлений этого общества. Но бывает и другая группа писателей, которая, не поняв новых веяний эпохи, атакует все новое в своих произведениях и обслуживает таким образом реакционные силы общества. Роль такого рода писателей тоже не мала, но с точки зрения баланса истории она отрицательна. Есть третья группа писателей, которая под флагом ложно понятого объективизма старается усидеть между двух стульев, не желает примкнуть ни к передовым слоям общества, ни к реакционным. Такую группу писателей обычно обстреливают с двух сторон: передовые и реакционные силы. Она обычно не играет большой роли в истории развития общества, в истории развития народов, и история ее забывает так же быстро, как забывается прошлогодний снег.

Фейхтвангер. Я попросил бы вас разъяснить, как вы понимаете разницу между призванием научного писателя и писателя-художника, который передает свое мироощущение, самого себя.

Сталин. Научные писатели обычно действуют понятиями, а писатели-беллетристы образами. Они более конкретно, художественными картинами изображают то, что их интересует. Научные писатели пишут для избранных, более квалифицированных людей, а художники для более широких масс (тут, кстати, можно поспорить. Бывают научно-популярные книги, в том числе об исторических событиях и деятелях, которые рассчитаны на миллионы читателей. А, с другой стороны, есть художественные произведения, особенно сложные, экспериментальные по форме, которые рассчитаны лишь на узкий круг ценителей. Но Сталин признавал только такую беллетристику, которая была доступна массам. Поэтому для него как бы не существовали «заумный» Хармс и даже Мандельштам. – Б.С.). Я бы сказал, что в действиях так называемых научных писателей больше элементов расчета. Писатели-художники – люди более непосредственные, в их деятельности гораздо меньше расчета.

Фейхтвангер. Хотел бы спросить, что означает ваше определение интеллигенции как межклассовой прослойки в докладе о Конституции СССР. Некоторые думают, что интеллигенция не связана ни с одним классом, имеет меньше предрассудков, большую свободу суждения, но зато меньше прав. Как говорил Гете – действующий не свободен, свободен только созерцающий.

Сталин. Я изложил обычное марксистское понимание интеллигенции. Ничего нового я не сказал, класс – общественная группа людей, которая занимает определенную стойкую, постоянную позицию в процессе производства. Рабочий класс производит все, не владея средствами производства. Капиталисты – владеют капиталом. Без них, при капиталистическом строе, производство не обходится. Помещики владеют землей – важнейшими средствами производства. Крестьяне владеют малыми клочками земли, арендуют ее, но занимают в сельском хозяйстве определенные позиции. Интеллигенция – обслуживающий элемент, не общественный класс. Она сама ничего не производит, не занимает самостоятельного места в процессе производства. Интеллигенция есть на фабриках и заводах – служит капиталистам. Интеллигенция есть в экономиях и имениях – служит помещикам. Как только интеллигенция начинает финтить – ее заменяют другими (свою «дореволюционную» интеллигенцию Сталин к тому времени уже в основном заменил выходцами из рабочих и крестьян. – Б.С.). Есть такая группа интеллигенции, которая не связана с производством, как литераторы, работники культуры. Они мнят себя «солью земли», командующей силой, стоящей над общественными классами. Но из этого ничего серьезного получиться не может. Была в России в 70-х годах прошлого столетия группа интеллигенции, которая хотела насиловать историю и, не считаясь с тем, что условия для республики не созрели, пыталась втянуть общество в борьбу за республику. Ничего из этого не вышло. Эта группа была разбита – вот вам самостоятельная сила интеллигенции! (В оценке интеллигенции Сталин не имел принципиальных расхождений со своим злейшим врагом Троцким. Тот еще в 1912 году в статье «Об интеллигенции» иронически писал: «Смотрите, говорят, какой мы народ: особенный, избранный, «антимещанский», грядущего града взыскующий… То есть народ-то наш, собственно, если до конца договаривать, – дикарь: рук не моет и ковшей не полощет, да зато уж интеллигенция за него распялась, всю тоску по правде в себе сосредоточила, не живет, а горит полтора столетия подряд… Интеллигенция заместительствует партии, классы, народ. Интеллигенция переживает культурные эпохи – за народ. Интеллигенция выбирает пути развития – для народа. Где же происходит вся эта титаническая работа? Да в воображении той же самой интеллигенции!» – Б.С.)

Другая группа интеллигенции хотела из русской сельской общины непосредственно развить социализм, минуя капиталистическое развитие. Ничего из этого не вышло. Она была разбита. Таких примеров можно привести много также и из истории Германии, Франции и других стран.

Когда интеллигенция ставит себе самостоятельные цели, не считаясь с интересами общества, пытаясь выполнить какую-то самостоятельную роль, – она терпит крах. Она вырождается в утопистов. Известно, как едко Маркс высмеивал утопистов. Всегда, когда интеллигенция пыталась ставить самостоятельные задачи, она терпела фиаско.

Роль интеллигенции – служебная, довольно почетная, но служебная. Чем лучше интеллигенция распознает интересы господствующих классов и чем лучше она их обслуживает, тем большую роль она играет. В этих рамках и на этой базе ее роль серьезная.

Следует ли из всего этого, что у интеллигенции должно быть меньше прав?

В капиталистическом обществе следует. В капиталистическом обществе смотрят на капитал – у кого больше капитала, тот умнее, тот лучше, тот располагает большими правами. Капиталисты говорят: интеллигенция шумит, но капитала не имеет. Поэтому интеллигенция там не равноправна. У нас совершенно иначе.

Если в капиталистическом обществе человек состоит из тела, души и капитала, то у нас человек состоит из души, тела и способностей трудиться. А трудиться может всякий: обладание капиталом у нас привилегий не дает, а даже вызывает некоторое раздражение. Поэтому интеллигенция у нас полностью равноправна с рабочими и крестьянами. Интеллигент может развивать все свои способности, трудиться так же, как рабочий и крестьянин (здесь Сталин не ошибался в том смысле, что интеллигенция в СССР, равно как и рабочий класс и колхозное крестьянство, не имея никаких средств существования, кроме тех, которые давало ему государство, оставалась совершенно бесправной. – Б.С.).

Фейхтвангер. Если я вас правильно понял, вы также считаете, что писатель-художник больше апеллирует к инстинкту читателя, а не к его разуму.

Но тогда писатель-художник должен быть более реакционным, чем писатель научный, так как инстинкт более реакционен, чем разум. Как известно, Платон хотел удалить писателей из своего идеального государства.

Сталин. Нельзя играть на слове «инстинкт». Я говорил не только об инстинкте, но и о настроениях, о неосознанных настроениях масс. Это не то же, что инстинкт, это нечто большее. Кроме того, я не считаю инстинкты неизменными, неподвижными. Они меняются.

Сегодня народные массы хотят вести борьбу против угнетателей в религиозной форме, в форме религиозных войн. Так это было в XVII веке и ранее в Германии и Франции. Потом через некоторое время ведут борьбу против угнетателей более осознанную – например, французская революция.

У Платона была рабовладельческая психология. Рабовладельцы нуждались в писателях, но они превращали их в рабов (много писателей было продано в рабство – в истории тому достаточно примеров) или прогоняли их, когда писатели плохо обслуживали нужды рабовладельческого строя.

Что касается нового, советского общества, то здесь роль писателя огромна. Писатель тем ценнее, что он непосредственно, почти без всякого рефлекса отражает новые настроения масс. И если спросить, кто скорее отражает новые настроения и веяния, то это скорее делает художник, чем научный исследователь. Художник находится у самого истока, у самого котла новых настроений. Он может поэтому направить настроения в новую сторону, а научная литература приходит позже. Непонятно, почему писатель-художник должен быть консерватором или реакционером. Это неверно. Этого не оправдывает и история. Первые попытки атаковать феодальное общество ведутся художниками – Вольтер, Мольер раньше атаковали старое общество. Потом пришли энциклопедисты.

В Германии раньше были Гейне, Берне, потом пришли Маркс, Энгельс. Нельзя сказать, что роль всех писателей реакционна. Часть писателей может играть реакционную (так в тексте. Вероятно, имелось в виду «не реакционную» – Б. С.) роль, защищая реакционные настроения.

Максим Горький отражал еще смутные революционные настроения и стремления рабочего класса задолго до того, как они вылились в революцию 1905 года.

Фейхтвангер. В каких пределах возможна в советской литературе критика?

Сталин. Надо различать критику деловую и критику, имеющую целью вести пропаганду против советского строя.

Есть у нас, например, группа писателей, которые не согласны с нашей национальной политикой, с национальным равноправием. Они хотели бы покритиковать нашу национальную политику. Можно раз покритиковать. Но их цель не критика, а пропаганда против нашей политики равноправия наций. Мы не можем допустить пропаганду натравливания одной части населения на другую, одной нации на другую. Мы не можем допустить, чтобы постоянно напоминали, что русские были когда-то господствующей нацией.

Есть группа литераторов, которая не хочет, чтобы мы вели борьбу против фашистских элементов, а такие элементы у нас имеются. Дать право пропаганды за фашизм, против социализма – нецелесообразно.

Если элиминировать попытки пропаганды против политики Советской власти, пропаганды фашизма и шовинизма (но под эти определения при желании легко можно было подвести любые высказывания, в том числе утверждения, что в стране остро не хватает продовольствия и предметов первой необходимости, критику однопартийности, коллективизации и т. п. – Б.С.), то писатель у нас пользуется самой широкой свободой, более широкой, чем где бы то ни было.

Критику деловую, которая вскрывает недостатки в целях их устранения, – мы приветствуем. Мы, руководители, сами проводим и предоставляем самую широкую возможность любой такой критики всем писателям.

Но критика, которая хочет опрокинуть советский строй, не встречает у нас сочувствия. Есть у нас такой грех.

Фейхтвангер. Получилось некоторое недоразумение. Я не считаю, что писатель должен быть обязательно реакционным. Но так как инстинкт отстает, как бы хромает за разумом, то писатель может оказаться реакционным, сам того не желая. Так, у Горького иногда образы убийц, воров вызывают чувство симпатии. И в моих собственных произведениях есть отражение отсталых инстинктов. Может быть, поэтому они читаются с интересом. Как мне кажется, раньше было больше литературных произведений, критикующих те или иные стороны советской жизни. Каковы причины этого?

Сталин. Ваши произведения читаются с интересом и хорошо встречаются в нашей стране не потому, что там есть элементы отставания, а потому, что там правдиво отображается действительность. Хотели ли вы или не хотели дать толчок революционному развитию Германии, на деле, независимо от вашего желания, получилось, что вы показали революционные перспективы Германии. Прочитавши ваши книги, читатель сказал себе: так дальше жить в Германии нельзя.

Идеология всегда немного отстает от действительного развития, в том числе и литература. И Гегель говорил, что сова Минервы вылетает в сумерки.

Сначала бывают факты, потом их отображение в голове. Нельзя смешивать вопрос о мировоззрении писателя с его произведениями.

Вот, например, Гоголь и его «Мертвые души». Мировоззрение Гоголя было бесспорно реакционное. Он был мистиком. Он отнюдь не считал, что крепостное право должно пасть. Неверно представление, что Гоголь хотел бороться против крепостного права. Об этом говорит его переписка, полная весьма реакционных взглядов. А между тем, помимо его воли, гоголевские «Мертвые души» своей художественной правдой оказали огромное воздействие на целые поколения революционной интеллигенции сороковых, пятидесятых, шестидесятых годов.

Не следует смешивать мировоззрение писателя с воздействием тех или других его художественных произведений на читателя. Было ли у нас раньше больше критических произведений? Возможно. Я не занимался изучением двух периодов развития русской литературы.

До 1933 года мало кто из писателей верил в то, что крестьянский вопрос может быть разрешен на основе колхозов. Тогда критики было больше.

Факты убеждают. Победила установка Советской власти на коллективизацию, которая сомкнула крестьянство с рабочим классом.

Проблема взаимоотношений рабочего класса и крестьянства была важнейшей и доставляла наибольшую заботу революционерам во всех странах.

Она казалась неразрешимой: крестьянство реакционно, связано с частной собственностью, тащит назад, рабочий класс идет вперед. Это противоречие не раз приводило к революции. Так погибла революция во Франции в 1871 году, так погибла революция в Германии. Не было контакта между рабочим классом и крестьянством.

Мы эту проблему успешно разрешили. Естественно, что после таких побед меньше почвы для критики. Может быть, не следовало добиваться этих успехов, чтобы было больше критики? Мы думаем иначе. Беда не так велика.

Фейхтвангер. Я здесь всего 4–5 недель. Одно из первых впечатлений: некоторые формы выражения уважения и любви к вам кажутся мне преувеличенными и безвкусными. Вы производите впечатление человека простого и скромного. Не являются ли эти формы для вас излишним бременем?

Сталин. Я с вами целиком согласен. Неприятно, когда преувеличивают до гиперболических размеров. В экстаз приходят люди из-за пустяков. Из сотен приветствий я отвечаю только на 1–2, не разрешаю большинство их печатать, совсем не разрешаю печатать слишком восторженные приветствия, как только узнаю о них. В девяти десятых этих приветствий – действительно полная безвкусица. И мне они доставляют неприятные переживания.

Я хотел бы не оправдать – оправдать нельзя, а по-человечески объяснить, – откуда такой безудержный, доходящий до приторности восторг вокруг моей персоны. Видимо, у нас в стране удалось разрешить большую задачу, за которую поколения людей бились целые века – бабувисты, гебертисты, всякие секты французских, английских, германских революционеров. Видимо, разрешение этой задачи (ее лелеяли рабочие и крестьянские массы): освобождение от эксплоатации вызывает огромнейший восторг. Слишком люди рады, что удалось освободиться от эксплоатации. Буквально не знают, куда девать свою радость.

Очень большое дело – освобождение от эксплоатации, и массы это празднуют по-своему. Все это приписывают мне, – это, конечно, неверно, что может сделать один человек? Во мне они видят собирательное понятие и разводят вокруг меня костер восторгов телячьих.

Фейхтвангер. Как человек, сочувствующий СССР, я вижу и чувствую, что чувства любви и уважения к вам совершенно искренни и элементарны. Именно потому, что вас так любят и уважают, не можете ли вы прекратить своим словом эти формы проявления восторга, которые смущают некоторых ваших друзей за границей?

Сталин. Я пытался несколько раз это сделать. Но ничего не получается. Говоришь им – нехорошо, не годится это. Люди думают, что это я говорю из ложной скромности.

Хотели по поводу моего 55-летия поднять празднование. Я провел через ЦК ВКП(б) запрещение этого. Стали поступать жалобы, что я мешаю им праздновать, выразить свои чувства, что дело не во мне. Другие говорили, что я ломаюсь. Как воспретить эти проявления восторгов? Силой нельзя. Есть свобода выражения мнений. Можно просить по-дружески (похоже, Фейхтвангер всерьез поверил сказке о том, что культ Сталина мог поддерживаться вопреки его воле. – Б.С.). Это проявление известной некультурности. Со временем это надоест. Трудно помешать выражать свою радость. Жалко принимать строгие меры против рабочих и крестьян.

Очень уже велики победы. Раньше помещик и капиталист был демиургом, рабочих и крестьян не считали за людей. Теперь кабала с трудящихся снята. Огромная победа! Помещики и капиталисты изгнаны, рабочие и крестьяне – хозяева жизни. Приходят в телячий восторг (чувствуется, что к народному восторгу Сталин относился довольно презрительно, зная ему цену. – Б.С.).

Народ у нас еще отстает по части общей культурности, поэтому выражение восторга получается такое. Законом, запретом нельзя тут что-либо сделать. Можно попасть в смешное положение. А то, что некоторых людей за границей это огорчает, тут ничего не поделаешь. Культура сразу не достигается. Мы много в этой области делаем: построили, например, за одни только 1935 и 1936 годы в городах свыше двух тыс. новых школ. Всеми мерами стараемся поднять культурность, но результаты скажутся через 5–6 лет. Культурный подъем идет медленно. Восторги растут бурно и некрасиво.

Фейхтвангер. Я говорю не о чувстве любви и уважения со стороны рабочих и крестьянских масс, а о других случаях. Выставляемые в разных местах ваши бюсты – некрасивы, плохо сделаны. На выставке планировки Москвы, где все равно прежде всего думаешь о вас, – к чему там плохой бюст? На выставке Рембрандта, развернутой с большим вкусом, к чему там плохой бюст?

Сталин. Вопрос закономерен. Я имел в виду широкие массы, а не бюрократов из различных учреждений. Что касается бюрократов, то о них нельзя сказать, что у них нет вкуса. Они боятся, если не будет бюста Сталина, то их либо газета, либо начальник обругает, либо посетитель удивится. Это область карьеризма, своеобразная форма «самозащиты» бюрократов: чтобы не трогали, надо бюст Сталина выставить.

Ко всякой партии, которая побеждает, примазываются чуждые элементы, карьеристы. Они стараются защитить себя по принципу мимикрии – бюсты выставляют, лозунги пишут, в которые сами не верят. Что касается плохого качества бюстов, то это делается не только намеренно (я знаю, это бывает), но и по неумению выбрать. Я видел, например, в первомайской демонстрации портреты мои и моих товарищей: похожие на всех чертей. Несут люди с восторгом и не понимают, что портреты не годятся. Нельзя издать приказ, чтобы выставляли хорошие бюсты – ну их к чорту! Некогда заниматься такими вещами, у нас есть другие дела и заботы, на эти бюсты и не смотришь.

Фейхтвангер. Я боюсь, что употребление вами слова «демократия» – я вполне понимаю смысл вашей новой конституции и ее приветствую – не совсем удачно. На Западе 150 лет слово «демократия» понимается как формальная демократия. Не получается ли недоразумение из-за употребления вами слова «демократия», которому за границей привыкли придавать определенный смысл. Все сводится к слову «демократия». Нельзя ли придумать другое слово?

Сталин. У нас не просто демократия, перенесенная из буржуазных стран. У нас демократия необычная, у нас есть добавка – слово «социалистическая» демократия. Это другое. Без этой добавки путаница будет. С этой добавкой понять можно. Вместе с тем мы не хотим отказываться от слова «демократия», потому что мы в известном смысле являемся учениками, продолжателями европейских демократов, такими учениками, которые доказали недостаточность и уродливость формальной демократии и превратили формальную демократию в социалистическую демократию. Мы не хотим скрывать этот исторический факт.

Кроме того, мы не хотим отказываться от слова «демократия» еще и потому, что сейчас в капиталистическом мире разгорается борьба за остатки демократии против фашизма. В этих условиях мы не хотим отказываться от слова «демократия», мы объединяем наш фронт борьбы с фронтом борьбы рабочих, крестьян, интеллигенции против фашизма за демократию. Сохраняя слово «демократия», мы протягиваем им руку и говорим им, что после победы над фашизмом и укрепления формальной демократии придется еще бороться за высшую форму демократии, за социалистическую демократию.

Фейхтвангер. Может быть, я, как литератор, придаю слишком много значения слову и связанным с ним ассоциациям. Мне кажется, что буржуазная критика, основывающаяся на неправильном понимании слова «демократия», приносит вред. Советский Союз создал столько нового, почему бы ему не создать нового слова и здесь?

Сталин. Вы неправы. Положительные стороны от сохранения слова «демократия» выше, чем недостатки, связанные с буржуазной критикой. Возьмите движение Единого фронта во Франции, в Испании. Различные слои объединились для защиты жалких остатков демократии. Единый фронт против фашизма – есть фронт борьбы за демократию. Рабочие, крестьяне, интеллигенция спрашивают: как вы, советские люди, относитесь к нашей борьбе за демократию, правильна ли эта борьба? Мы говорим: «Правильно, боритесь за демократию, которая является низшей ступенью демократии. Мы вас поддерживаем, создав высшую стадию демократии – социалистическую демократию. Мы наследники старых демократов – французских революционеров, германских революционеров, наследники, не оставшиеся на месте, а поднявшие демократию на высшую ступень».

Что касается критиков, то им надо сказать, что демократия придумана не для маленьких групп литераторов, а создана для того, чтобы дать новому классу – буржуазии возможность борьбы против феодализма. Когда феодализм был побежден, рабочий класс захотел воспользоваться демократией, чтобы вести борьбу против буржуазии. Тут для буржуазии демократия стала опасной. Она была хороша для борьбы буржуазии с феодализмом, она стала плоха, когда рабочий класс стал пользоваться ею в борьбе против буржуазии.

Демократия стала опасна, выступил фашизм. Не напрасно некоторые группы буржуазии соглашаются на фашизм, ибо раньше демократия была полезна, а теперь стала опасна.

Демократизм создает рабочему классу возможность пользоваться различными правами для борьбы против буржуазии.

В этом суть демократии, которая создана не для того, чтобы литераторы могли чесать языки в печати.

Если так смотреть на демократию, то у нас трудящиеся пользуются всеми мыслимыми правами. Тут тебе и свобода собраний, печати, слова, союзов и т. д.

Это надо разъяснить и нашим друзьям, которые колеблются. Мы предпочитаем иметь меньше друзей, но стойких друзей. Много друзей, но колеблющихся – это обуза.

Я знаю этих критиков. Некоторые из этих критиков спрашивают: почему мы не легализуем группу, или, как они говорят, партию, троцкистов. Они говорят – легализуете партию троцкистов, – значит, у вас демократия, не легализуете – значит, нет демократии. А что такое партия троцкистов? Как оказалось – мы это знали давно – это разведчики, которые вместе с агентами японского и германского фашизма взрывают шахты, мосты, производят железнодорожные крушения. На случай войны против нас они готовились принять все меры, чтобы организовать наше поражение: взрывать заводы, железные дороги, убивать руководителей и т. д. Нам предлагают легализовать разведчиков, агентов враждебных иностранных государств.

Ни одно буржуазное государство – Америка, Англия, Франция – не легализуют шпионов и разведчиков враждебных иностранных государств.

Почему же это предлагают нам? Мы против такой «демократии».

Фейхтвангер. Именно потому, что демократия на Западе так уже выщерблена, плохо пахнет, надо было бы отказаться от этого слова.

Сталин. А как же Народный фронт дерется за демократию? А во Франции, в Испании – правительство Народного фронта, – люди борются, кровь проливают, это – не за иллюзии, а за то, чтобы был парламент, была свобода забастовок, свобода печати, союзов для рабочих.

Если демократию не отождествлять с правом литераторов таскать друг друга за волосы в печати, а понимать ее как демократию для масс, то тут есть за что бороться.

Мы хотим держать Народный фронт с массами во Франции и др. странах. Мост к этому – демократия, так, как ее понимают массы.

Есть разница между Францией и Германией? Хотели бы германские рабочие иметь снова настоящий парламент, свободу союзов, слова, печати? Конечно, да. Кашен в парламенте, Тельман – в концентрационном лагере, во Франции могут рабочие бастовать, в Германии – нет и т. д.

Фейхтвангер. Теперь есть три понятия – фашизм, демократизм, социализм. Между социализмом и демократией есть разница.

Сталин. Мы не на острове. Мы, русские марксисты, учились демократизму у социалистов Запада – у Маркса, Энгельса, у Жореса, Геда, Бебеля. Если бы мы создали новое слово – это дало бы больше пищи критикам: русские, мол, отвергают демократию.

Фейхтвангер. О процессе Зиновьева и др. был издан протокол. Этот отчет был построен главным образом на признаниях подсудимых. Несомненно, есть еще другие материалы по этому процессу. Нельзя ли их также издать?

Сталин. Какие материалы?

Фейхтвангер. Результаты предварительного следствия. Все, что доказывает их вину помимо их признаний.

Сталин. Среди юристов есть две школы. Одна считает, что признание подсудимых – наиболее существенное доказательство их вины. Англосаксонская юридическая школа считает, что вещественные элементы – нож, револьвер и т. д. – недостаточны для установления виновников преступления. Признание обвиняемых имеет большее значение.

Есть германская школа, она отдает предпочтение вещественным доказательствам, но и она отдает должное признанию обвиняемых. Непонятно, почему некоторые люди или литераторы за границей не удовлетворяются признанием подсудимых. Киров убит – это факт. Зиновьева, Каменева, Троцкого там не было. Но на них указали люди, совершившие это преступление, как на вдохновителей его. Все они – опытные конспираторы: Троцкий, Зиновьев, Каменев и др. Они в таких делах документов не оставляют. Их уличили на очных ставках их же люди, тогда им пришлось признать свою вину.

Еще факт – в прошлом году произошло крушение воинского поезда на ст. Шумиха в Сибири. Поезд шел на Дальний Восток. Как говорилось на суде, стрелочница перевела стрелку неверно и направила поезд на другой путь. При крушении были убиты десятки красноармейцев. Стрелочница – молодая девушка – не признала свою вину, она говорила, что ей дали такое указание. Начальник станции, дежурный были арестованы, кое-кто признался в упущениях. Их осудили. Недавно были арестованы несколько человек в этом районе – Богуславский, Дробнис, Князев. Часть арестованных по делу о крушении, но еще не приговоренных, показали, что крушение произведено по заданию троцкистской группы. Князев, который был троцкистом и оказался японским шпионом, показал, что стрелочница не виновата. У них, троцкистов, была договоренность с японскими агентами о том, чтобы устраивать катастрофы. Чтобы замаскировать преступление, использовали стрелочницу как щит и дали ей устный приказ неправильно перевести стрелку (эта катастрофа произошла 27 октября 1935 года. Было убито 29 красноармейцев и столько же ранено. Из ошибки стрелочницы и диспетчера сделали разветвленный заговор. – Б.С.). Вещественные доказательства против стрелочницы: она перевела стрелку. Показания людей доказывают, что виновата не она. У нас имеются не только показания подсудимых. Но мы придаем показаниям большое значение. Говорят, что показания дают потому, что обещают подсудимым свободу. Это чепуха. Люди это все опытные, они прекрасно понимают, что значит показать на себя, что влечет за собой признание в таких преступлениях. Скоро будет процесс Пятакова и др. Вы сможете много интересного узнать, если будете присутствовать на этом процессе.

Фейхтвангер. Я написал пьесу из жизни Индии, в которой изображается, как лорд Гастингс поступил с противником, который действительно хотел произвести государственный переворот, приписав ему не это, а совершенно другое преступление. Критики за границей (не я) говорят, что они не понимают психологию подсудимых, почему они не отстаивают своих взглядов, а сознаются.

Сталин. 1-й вопрос – почему они так пали? Надо сказать, что все эти люди – Зиновьев, Каменев, Троцкий, Радек, Смирнов и др. – все они при жизни Ленина вели с ним борьбу. Теперь, после смерти Ленина, они себя именуют большевиками-ленинцами, а при жизни Ленина они с ним боролись.

Ленин еще на Х съезде партии в 1921 г., когда он провел резолюцию против фракционности, говорил, что фракционность против партии, особенно если люди на своих ошибках настаивают, должна бросить их против советского строя, в лагерь контрреволюции. Советский строй таков – можно быть за него, можно быть нейтральным, но если начать бороться с ним, то это обязательно приводит к контрреволюции.

Эти люди боролись против Ленина, против партии:

Во время Брестского мира в 1918 году.

В 1921 году по вопросу о профсоюзах.

После смерти Ленина в 1924 году они боролись против партии.

Особенно обострили борьбу в 1927 году.

В 1927 году мы произвели референдум среди членов партии. За платформу ЦК ВКП(б) высказалось 800 тысяч членов партии, за платформу Троцкого – 17 тысяч.

Эти люди углубили борьбу, создали свою партию. В 1927 г. они устраивали демонстрации против советской власти, ушли в эмиграцию, в подполье.

Осталось у них тысяч 8 или 10 человек.

Они скатывались со ступеньки на ступеньку. Некоторые люди не верят, что Троцкий и Зиновьев сотрудничали с агентами гестапо. А их сторонников арестовывают вместе с агентами гестапо. Это факт. Вы услышите, что Троцкий заключил союз с Гессом, чтобы взрывать мосты и поезда и т. д., когда Гитлер пойдет на нас войной. Ибо Троцкий не может вернуться без поражения СССР на войне.

Почему они признаются в своих преступлениях? Потому что изверились в правоте своей позиции, видят успехи всюду и везде. Хотят хотя бы перед смертью или приговором сказать народу правду. Хоть одно доброе дело сделать – помочь народу узнать правду. Эти люди свои старые убеждения бросили. У них есть новые убеждения. Они считают, что построить в нашей стране социализм нельзя. Это дело гиблое.

Они считают, что вся Европа будет охвачена фашизмом, и мы, советские люди, погибнем. Чтобы сторонники Троцкого не погибли вместе с нами, они должны заключить соглашение с наиболее сильными фашистскими государствами, чтобы спасти свои кадры и ту власть, которую они получат при согласии фашистских государств. Я передаю то, что Радек и Пятаков сейчас говорят прямо. Наиболее сильными фашистскими государствами они считали Германию и Японию. Они вели переговоры с Гессом в Берлине и с японским представителем в Берлине. Пришли к выводу, что власть, которую они получат в результате поражения СССР в войне, должна сделать уступки капитализму: Германии уступить территорию Украины или ее часть, Японии – Дальний Восток или его часть, открыть широкий доступ немецкому капиталу в Европейскую часть СССР, японскому – в Азиатскую часть, предоставить концессии; распустить большую часть колхозов и дать выход «частной инициативе», как они выражаются; сократить сферу охвата государством промышленности. Часть ее отдать концессионерам. Вот условия соглашения, так они рассказывают. Такой отход от социализма они «оправдывают» указанием, что фашизм, мол, все равно победит, и эти «уступки» должны сохранить максимальное, что может остаться. Этой «концепцией» они стараются оправдать свою деятельность. Идиотская концепция. Их «концепция» навеяна паникой перед фашизмом.

Теперь, когда они все продумали, они считают все это неправильным и хотят перед приговором все рассказать, раскрыть.

Фейхтвангер. Если у них такие идиотские концепции, не считаете ли вы, что их надо скорее посадить в сумасшедший дом, чем на скамью подсудимых?

Сталин. Нет. Есть немало людей, говорящих, что фашизм все захватит. Надо пойти против этих людей. Они всегда были паникерами. Они пугались всего, когда мы брали власть в Октябре, во время Бреста, когда мы проводили коллективизацию. Теперь испугались фашизма.

Фашизм – это чепуха, это временное явление. Они в панике и потому создают такие «концепции». Они за поражение СССР в войне против Гитлера и японцев. Именно поэтому, как сторонники поражения СССР, они заслужили внимания гитлеровцев и японцев, которым они посылают информацию о каждом взрыве, о каждом вредительском акте.

Фейхтвангер. Возвращаясь к старому процессу, хочу сказать, что некоторых удивляет, почему не 1, 2, 3, 4 подсудимых, а все признали свою вину.

Сталин. Как это бывает конкретно? Зиновьева обвиняют. Он отрицает. Ему дают очные ставки с пойманными и уличенными его последователями. Один, другой, третий уличают его. Тогда он, наконец, вынужден признаться, будучи изобличен на очных ставках своими сторонниками.

Фейхтвангер. Я сам уверен в том, что они действительно хотели совершить государственный переворот. Но здесь доказывается слишком многое. Не было бы убедительнее, если бы доказывалось меньше.

Сталин. Это не совсем обычные преступники. У них осталось кое-что от совести. Вот возьмите Радека. Мы ему верили. Его оговорили давно Зиновьев и Каменев. Но мы его не трогали. У нас не было других показаний, а в отношении Каменева и Зиновьева можно было думать, что они нарочно оговаривают людей. Однако через некоторое время новые люди, два десятка низовых людей, частью арестованные, частью сами давшие показания, выяснили картину виновности Радека. Его пришлось арестовать. Сначала он упорно все отрицал, написал несколько писем, утверждая, что он чист. Месяц назад он написал длинное письмо, опять доказывая свою невиновность. Но это письмо, очевидно, ему самому показалось неубедительным, и через день он признался в своих преступлениях и изложил многое из того, чего мы не знали. Когда спрашиваешь, почему они сознаются, то общий ответ: «Надоело это все, не осталось веры в правоту своего дела, невозможно идти против народа – этого океана. Хотим перед смертью помочь узнать правду, чтобы мы не были такими окаянными, такими иудами».

Это не обычные преступники, не воры, у них осталось кое-что от совести. Ведь Иуда, совершив предательство, потом повесился.

Фейхтвангер. Об Иуде – это легенда.

Сталин. Это не простая легенда. В эту легенду еврейский народ вложил свою великую народную мудрость».

Иосиф Виссарионович искренне полагал, что демократия «создана не для того, чтобы литераторы могли чесать языки в печати». Для него существовала только «социалистическая» или «народная» демократия, в рамках которой народ послушно голосовал за одного-единственного назначенного властью кандидата, против которого никто и слова сказать не мог, поскольку «чесать языками» в печати, да и просто на улице, было запрещено под страхом оказаться в застенках НКВД. Но что самое удивительное, что Фейхтвангер не рискнул здесь возразить Сталину, уподобившись, по выражению Михаила Булгакова, рыбе, которая заявляет, что ей не нужна вода. И вообще предложил отказаться от самого термина «демократия». Сталин или откровенно передергивал, или действительно находился в неведении, утверждая, будто в англосаксонском праве главное внимание в доказательстве вины обвиняемого уделяется его собственному признанию вины, и только потом идут свидетельские показания, и только потом – вещественные доказательства. На самом деле в странах англосаксонского права – Англии, США, британских доминионах, Индии и др. главный упор делается на вещественные доказательства (предметы, оставшиеся на месте преступления и результаты экспертиз – дактилоскопической, генетической и др.) в силу их большей объективности по сравнению с показаниями свидетелей и признаниями обвинения. Сталин тщетно пытался убедить Фейхтвангера, что в действительности главным в деле Зиновьева и его товарищей была не «царица доказательств», а показания свидетелей, под давлением которых «троцкистам» пришлось в конце концов сознаться. Но Фейхтвангера смутило, что подсудимых обвиняли слишком уж во многих преступлениях, и он усомнился, что по всем из них можно было собрать убедительные доказательства, и высказал осторожный намек, что, может быть, Зиновьева, Каменева и других пришлось обвинить в вымышленных преступлениях, поскольку реальный заговор с целью захвата власти хотя и существовал, но доказать его было очень трудно. Фейхтвангер, разумеется, не поверил, что евреи и коммунисты Троцкий, Зиновьев, Каменев, Радек и др. могли быть агентами гестапо. Но вот в то, что они составили заговор с целью захвата власти, он, по всей видимости, тогда искренне верил. Слишком много подобных примеров было в древней и средневековой истории, на темы которой Фейхтвангер писал свои романы. И потому писатель оправдывал Сталина. Отрезвление пришло, когда после войны в СССР началась борьба с «безродными космополитами», и романы Фейхтвангера на целое десятилетие прекратили издавать на русском языке. И тогда он понял, что никакого заговора Зиновьева, Троцкого и прочих против Сталина не было.

А еще характерно, что в беседе с Фейхтвангером Сталин говорил о неизбежности нападения Германии на СССР и о том, что фашизм – «чепуха» и временное явление. Фактически он готовил почву для своего временного союза с Гитлером, дабы развязать Вторую мировую войну между «буржуазными» и «фашистскими» государствами и оправдать такой союз в глазах левой западной интеллигенции. Раз фашизм (нацизм) – это чепуха, то логично заключить с ним временный союз, чтобы Гитлер разбил основные империалистические державы Англию и Францию, а уж потом с ним одним Красная Армия легко справится. На деле же вышло, что «чепуховый фашизм» оттеснил Красную Армию до Ленинграда, Москвы и Сталинграда, и победа над ним потребует беспрецедентного напряжения сил всего Советского государства и огромных жертв.

Бей своих, чтобы чужие боялись

Прологом к большим политическим процессам 1936–1938 годов послужило начатое в январе 1935 года так называемое «кремлевское дело» о будто бы существовавших террористических планах среди сотрудников правительственных учреждений. Аресту подверглись технические сотрудники кремлевских служб и Президиума ЦИК. В рамках этого дела 11 февраля был арестован ответственный секретарь издававшегося ЦИК журнала «Советское строительство» и главный редактор Государственного издательства художественной литературы Михаил Яковлевич Презент, близкий к секретарю ЦИК Авелю Софроновичу Енукидзе. Он страдал от тяжелого диабета и умер во время следствия, так что дело против него было прекращено в связи со смертью. Главной причиной задержания Презента, однако, стал его дневник, о котором ходили легенды в московской литературной среде. В тот же день дневник оказался на столе у Сталина, а затем был возвращен Ягоде для предметного разбирательства (РГАСПИ, ф. 558, оп. 11, д. 189).

Презент записал многие достаточно откровенные высказывания представителей советской политической и литературной элиты. Им это впоследствии вышло боком. Автор же дневника, тяжело больной диабетом, не вынес потрясения, связанного с неожиданным и несправедливым арестом. В тюрьме он был лишен жизненно необходимого инсулина и 112 дней спустя умер в тюремной больнице.

Ягода (или сам Сталин?) взял на карандаш многие крамольные места из презентовского дневника. Из них следовало, что не только бывшие оппозиционеры, но и просто представители старой большевистской гвардии, не замеченные в особой близости к Троцкому или Бухарину, не испытывали, по крайней мере, на рубеже 20-х и 30-х годов, особого пиетета к Сталину. Они отнюдь не рассматривали его в качестве единственно возможного вождя партии.

Вот, например, разговор Презента 6 июня 1928 года с бывшим троцкистом Леонидом Петровичем Серебряковым, собиравшимся на работу в «Амторг» (это назначение так и не состоялось): «Л.П. Серебрякова предположено послать в Америку заместителем председателя Амторга. Когда ему передали, что я не прочь тоже поехать в Америку, он ответил, что все бы хорошо и парень я хороший, и хорошо, что язык изучаю, но плохо, что я – еврей, а в Амторге всего один русский, а остальные евреи. Это заявление мне настолько противно, что я прекратил на середине разговор. Антисемитизм въелся даже в мозги таких прекрасных людей, как Серебряков, утверждающих, что мне нельзя ехать в Америку, потому что американцы не любят евреев. Думаю, что здесь дело не в американцах».

Прочитав эти строки, Генрих Григорьевич наверняка поежился. Он и сам должен был чувствовать обозначившуюся тенденцию постепенно убирать евреев со всех более или менее значительных постов. Борис Бажанов приводит в своих мемуарах, впервые опубликованных в 1930 году, анекдот, сочиненный Карлом Радеком после разгрома троцкистско-зиновьевской оппозиции: «Какая разница между Сталиным и Моисеем? Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин из Политбюро». Бажанов заметил по этому поводу: «К старым видам антисемитизма (религиозному и расистскому) прибавился новый – антисемитизм марксистский». Ягода это тоже понимал.

В дневнике Презента Сталин нашел еще немало откровенных высказываний деятелей оппозиции. Например, 29 марта 1929 года Стеклов опять хвалил Троцкого: «Я всегда ровно относился к Льву Давыдовичу, признавал, признаю и буду признавать его огромные дарования, но всегда утверждал, что политически он неуравновешен. Никогда не считал его выше себя, просто человеку повезло. А эта нынешняя лающая свора раньше подавала ему калоши и счищала пыль с костюма».

Как следовало из последующей записи Презента, Серебряков оказался чужд антисемитизму: «После разговора с Серебряковым, я увидел, что информация о его отношении ко мне, как к еврею, неверна. Верно только то, что в Амторге много евреев, и это, по его мнению, производит несколько отрицательное впечатление на американцев. Но верно также и то, что он рад взять меня на работу в Нью-Йорк; временным препятствием является скверное знание мною (почти незнание) английского языка». Нарком внутренних дел отметил и запись в презентовском дневнике от 15 октября 1928 года по поводу съезда дорожников: «Происходит 1-й дорожный съезд. Вчера я затащил туда Демьяна Бедного и Кольцова. Оба выступали. Я впервые слушал Бедного. Он говорил превосходно. Сегодня он говорит: «Вместо того, чтобы на таком съезде выступил Ленин, выступаю я, а вместо Сосновского (видного троцкиста Льва Семеновича Сосновского, бывшего зав. Агитпропом ЦК, расстрелянного в 37-м году. – Б. С.) – Кольцов. Ну и времена пошли!» Хвастовство поэта обошлось дорого. В 1936 году, вскоре после падения Ягоды, Бедный подвергся опале за либретто оперы «Богатыри», где сатирически трактовался сюжет крещения Руси, а два года спустя его исключили из партии за подчеркивание негативных, обломовских черт русского народа в поэме «Слезай с печки».

23 апреля 1929 года Презент зафиксировал откровения своего друга А. С. Енукидзе, только что вернувшегося из Германии: «Ни за что бы не жил в Европе, где живут и работают для единиц, где нет никакой перспективы, жить можно только в СССР, – сказал А. С. Но, добавил он, только союз Германии и СССР может спасти и ту, и другую страну». Тут уже недалеко и до обвинений в работе на германскую разведку. Правда, тогда, в 35-м, Авелю Софроновичу инкриминировали только «моральное разложение» и потерю политической бдительности. Он отделался исключением из партии. Вот в 37-м, уже при Ежове, последовали обвинения в участии в «правотроцкистском блоке», «систематическом шпионаже в пользу одного из иностранных государств» (Германии) и руководстве «кремлевским заговором» с целью убийства Сталина. В декабре того же года Енукидзе благополучно расстреляли.

Презент описал и визит Демьяна Бедного на сталинскую дачу 17 мая 1929 года: «Сегодня в третьем часу дня Демьян, его дочь Тамара, А.В. Ефремин и я поехали в Зубалово, – Демьян к Сталину, а мы в ожидании Демьяна – в сосновый лес…

Около 5 ч. Демьян вернулся, и мы покатили в город.

– Сколько оптимизма в этом человеке! – рассказывал Демьян о Сталине. – Как скромно живет! Застал я его за книгой. Вы не поверите: он оканчивает вторую часть «Клима Самгина». А я первую часть бросил, не мог читать. Но если б вы знали, чем он разрезает книгу! Пальцем! Это же невозможно. Я ему говорю, что если бы Сталин подлежал партийной чистке, я бы его за это вычистил из партии».

Эта шутка наверняка не понравилась Иосифу Виссарионовичу. И в 38-м году он сам вычистил зарвавшегося Демьяна из рядов ВКП(б). Большая часть следующей страницы из дневника Презента оказалась вырвана. Вполне вероятно, что там содержался очень резкий отзыв Демьяна Бедного о Сталине, о котором поведала вдова поэта Осипа Мандельштама Надежда Яковлевна. В мае 1934 года Осип Эмильевич был арестован за стихи о «кремлевском горце», где были такие строки:

Его толстые пальцы как черви жирны,

А слова как пудовые гири верны.

Надежда Мандельштам вспоминала: «…Я посоветовала Пастернаку поговорить с Демьяном (чтобы тот помог арестованному Мандельштаму. – Б. С.). Борис Леонидович позвонил ему едва ли не в первый день, когда у нас рылись в сундуке, но Демьян как будто уже кое-что знал. «Ни вам, ни мне в это дело вмешиваться нельзя», – сказал он Пастернаку… Знал ли Демьян, что речь идет о стихах против человека с жирными пальцами, с которым ему уже пришлось столкнуться?.. Во всяком случае, Демьян сам уже был в немилости из-за своего книголюбия. Он имел неосторожность записать в дневнике, что не любит давать книги Сталину, потому что тот оставляет на белых страницах отпечатки жирных пальцев. Секретарь Демьяна решил выслужиться и переписал для Сталина эту выдержку из дневника. Предательство, кажется, не принесло ему пользы, а Демьян долго бедствовал и даже продал свою библиотеку».

О том же вспоминает и вдова бывшего советского посла в Болгарии Федора Раскольникова Муза, уже прямо называя имя Презента: «…В круг близких друзей Демьяна затесался некий субъект, красный профессор по фамилии Презент. Эта темная личность была приставлена для слежки за Демьяном (Михаил Яковлевич никогда не был «красным профессором» и в ведомстве Ягоды тоже не служил. – Б. С.). Презент вел дневник, где записывал все разговоры с Бедным, беспощадно их перевирая. Однажды Сталин пригласил Демьяна Бедного к себе обедать. «Он знает, что я не могу терпеть, когда разрезают книгу пальцем, – говорил Демьян Раскольникову. – Так представьте себе, Сталин взял какую-то новую книгу и нарочно, чтобы подразнить меня, стал разрезать ее пальцем. Я прошу его не делать этого, а он смеется и продолжает нарочно разрывать страницы».

Возвратясь из Кремля, Демьян рассказывал, какую чудесную землянику подавали у Сталина на десерт. Презент записал: «Демьян Бедный возмущался, что Сталин жрет землянику, когда вся страна голодает». Дневник был доставлен «куда следует», и с этого началась опала Демьяна».

Несомненно, что и Надежда Мандельштам, и Муза Раскольникова имеют в виду одну и ту же запись в дневнике Презента – о том, как Сталин разрезал листы книг пальцами. Не исключено, что поэтическая фантазия Мандельштама произвела отсюда строчку о жирных, как черви, пальцах «кремлевского горца». В этом случае вырванным из дневника, скорее всего, оказался рассказ Демьяна Бедного о Сталине, кушающем землянику в голодающей стране. Хотя, возможно, вырванной оказалась как раз прямая цитата о «жирных пальцах». Сталин не хотел, чтобы потомство читало компрометирующие его записи.

В дневнике Презента Сталин нашел многочисленные подтверждения очернительских мотивов у Бедного. Например, 27 июня 1930 года Демьян так охарактеризовал Презенту смысл своего фельетона «Темпы», появившегося в «Известиях» и вызвавшего впоследствии осуждающее постановление ЦК: «Как там с идейной точки зрения, не прут ли мои белые нитки наружу? Я перед вами как перед любимой женщиной – без штанов… Мне нужно было обосрать старую Россию, и я это обсирание сделал». Попутно Демьян обрушился на «буревестника революции» – своего главного соперника в борьбе за должность первого государственного литератора в СССР: «Читали вы в № 6 «Наших достижений» несколько строк Горького по поводу самоубийства Маяковского?.. Я прочел. Он меня тоже любит. Завистливый и мелкий человечек. Когда он узнал о смерти Маяковского, наверное, подумал: жаль, что не Демьян…! Он в этом году не приедет. Хоть бы он заболел диабетом – был бы подарок к 16 съезду».

Близкий к Горькому Ягода эти строки должен был читать с удовлетворением. Сталина они, уж точно, приведут в бешенство, Демьян навсегда лишится должности первого государственного поэта, и Горький останется в гордом одиночестве на недосягаемой высоте советского литературного Олимпа. Однако низвержение Бедного произошло уже после смерти Горького и начала падения Ягоды.

Бедного неприятности коснулись сразу же после того, как в руки Сталина попал дневник Презента. О дневнике Презента вспоминал и бывший главный редактор «Известий» и «Нового мира» Иван Михайлович Гронский, сумевший благополучно вынырнуть из ГУЛАГа после шестнадцатилетнего плаванья. По его словам, после учредительного съезда советских писателей в сентябре 1934 года встал вопрос о награждении ряда тружеников литературы. И когда «встал вопрос о награждении Демьяна Бедного орденом Ленина… Сталин внезапно выступил против. Мне это было удивительно, ибо генсек всегда поддерживал Демьяна. Во время беседы с глазу на глаз он объяснил, в чем дело. Достал из сейфа тетрадочку. В ней были записаны довольно нелестные замечания об обитателях Кремля. Я заметил, что почерк не Демьяна. Сталин ответил, что высказывания подвыпившего поэта записаны неким журналистом…» Очевидно, эта беседа состоялась не ранее февраля 1935 года, когда в руках Иосифа Виссарионовича действительно оказался дневник Презента.

Можно предположить, что после ареста Мандельштама в мае 1934 года Сталин узнал о существовании дневника Презента и наличии там неприятных свидетельств Демьяна Бедного. И распорядился «изъять» дневник вместе с его автором. Презент не был осведомителем. Он просто был искренний человек, до конца так и не понявший, в какой стране живет. Это его и погубило.

Уже в 1929 году начало проявляться определенное недоверие Сталина к Демьяну Бедному. 8 июля этого года Политбюро разрешило Демьяну выехать за границу на лечение и выделило ему на эти цели 1500 долларов. Но поэта отпустили на Запад одного, без жены, которая оставалась как бы заложницей за мужа. Разумеется, никто не опасался, что столь тесно связанный с большевистским режимом литератор, отношение к таланту которого за пределами СССР было исключительно враждебно-ироническим, рискнет «выбрать свободу» и попросить политического убежища на Западе. Но то, что Демьяна не отпустили с женой, было очевидным унижением того, кто привык считать себя «первым советским поэтом» и в чьем распоряжении был персональный салон-вагон и квартира в Кремле.

А 6 декабря 1930 года Демьяна Бедного как обухом по голове ударило постановление Секретариата ЦК ВКП(б) «О фельетонах т. Демьяна Бедного «Слезай с печки», «Без пощады». В этом постановлении говорилось: «ЦК обращает внимание редакций «Правды» и «Известий», что за последнее время в фельетонах т. Демьяна Бедного стали появляться фальшивые нотки, выразившиеся в огульном охаивании «России» и «русского» (статьи «Слезай с печки», «Без пощады»); в объявлении «лени» и «сидения на печке» чуть ли не национальной чертой русских («Слезай с печки»); в непонимании того, что в прошлом существовало две России, Россия революционная и Россия антиреволюционная, причем то, что правильно для последней, не может быть правильным для первой; в непонимании того, что нынешнюю Россию представляет ее господствующий класс, рабочий класс и прежде всего русский рабочий класс, самый активный и самый революционный отряд мирового рабочего класса, причем попытка огульно применить к нему эпитеты «лентяй», «любитель сидения на печке» не может не отдавать грубой фальшью.

ЦК надеется, что редакции «Правды» и «Известий» учтут в будущем эти дефекты в писаниях т. Демьяна Бедного.

ЦК считает, что «Правда» поступила опрометчиво, напечатав в фельетоне т. Бедного «Без пощады» известное место, касающееся ложных слухов о восстаниях в СССР, убийстве т. Сталина и т. д., ибо она не может не знать о запрете печатать сообщения о подобных слухах».

Растерянный Демьян тут же, 8 декабря, бросился писать Сталину:

«Иосиф Виссарионович!

Я ведь тоже грамотный. Да и станешь грамотным, «как дело до петли доходит». Я хочу внести в дело ясность, чтобы не было после нареканий: зачем не сказал?

Пришел час моей катастрофы. Не на «правизне», не на «левизне», а на «кривизне». Как велика дуга этой кривой, т. е. в каком отдалении находится вторая, конечная ее и моя точка, я еще не знаю. Но вот, что я знаю, и что должны знать Вы.

Было – без Вас – опубликовано взволновавшее меня обращение ЦК (с призывом мобилизовать все силы на выполнение пятилетнего плана. – Б. С.). Я немедленно его поддержал фельетоном «Слезай с печки». Фельетон имел изумительный резонанс: напостовцы приводили его в печати, как образец героической агитации, Молотов расхвалил его до крайности и распорядился, чтобы его немедленно включили в серию литературы «для ударников», под каковым подзаголовком он и вышел в отдельной брошюре, даже Ярославский, никогда не делавший этого, прислал мне письмо, тронувшее меня (расчувствовавшийся «главный богоборец» Страны Советов писал Демьяну: «Пользуюсь случаем, чтобы сказать тебе несколько теплых товарищеских слов. У тебя за последнее время были превосходные вещи: о Троцком, «О Темпах», «Слезай с печки»… Уверен, что и впредь ты будешь давать примеры того, как надо поднять на большую высоту революционную тему, дав ее в наидоступнейшей массе форме». Ох, ошибся Миней Израилевич, ох ошибся! – Б. С.) … Поэты – особенный народ: их хлебом не корми, а хвали. Я ждал похвалы человека, отношение к которому у меня всегда было окрашено биографической нежностью. Радостно я помчался к этому человеку по первому звонку. Уши растопырил, за которыми меня ласково почешут. Меня крепко дернули за эти уши: ни к черту «Слезай с печки» не годится!! Я стал бормотать, что вот у меня другая любопытная тема напечатана. Ни к черту эта тема не годится!

Я вернулся домой, дрожа (и ведь было с чего! – Б. С.). Меня облили ушатом холодной воды. Хуже: выбили из колеи. Я был парализован. Писать не мог. Еле-еле что-то пропищал к 7 ноября.

7 ноября с Вами встретились. Шуточно разговаривая с Вами, я надумал: дурак я! Зачем бездарно излагаю ему в прозе план фельетона, когда могу написать этот фельетон даровито и убедить его самим качеством фельетона.

Я засел за работу. Работал каторжно. Тяжело было писать при сомнительном настроении, да еще в гриппу. Написал. Сдал в набор. Около 12 часов ночи в редакции произошла заминка: Ярославский считал, что вводная часть, будучи слишком исторической, ослабляет вторую, агитационную, не выбросить ли эту вводную часть? Я не сопротивлялся. Но Ярославский, увидя, должно быть, по моему огорченному лицу, что мне этим причиняется боль, сказал: но все же пусть идет, раз набрано и сверстано. Ярославский уехал. Я остался со своими раздумьями. Я знал то, чего он, Ярославский, не знал: у меня будет придирчивый читатель в Вашем лице. А вдруг не удастся мне покорить этого читателя?

Подумавши, я категорически заявил Мехлису и Савельеву: снимаю первую часть! Пошел переполох, так как позднее время, а тут переверстка. Дали знать Ярославскому. Тот меня вызвал к телефону и настойчиво предложил «не капризничать», как ему казалось. Пусть идет весь фельетон. Уговорить меня было не трудно.

Вот и все».

Прервем цитирование крика души поэта-фельетониста. Редакция «Правды» в письме Сталину и Молотову несколько иначе изложила события, связанные со злосчастным фельетоном «Без пощады»: «Около часа ночи тов. Демьян заявил Мехлису, что ввиду имеющихся возражений со стороны тт. Ярославского и Мехлиса, он готов снять первую часть, ввиду чего Мехлис отдал распоряжение о переверстке номера… Но Демьян отказался от своего согласия на снятие первой части, сделав в ней только ряд поправок. Тов. Ярославский после объяснений Демьяна… дал согласие напечатать первую часть. Что касается тов. Мехлиса (т. Демьян представляет дело так, будто Мехлис, чтобы избежать переверстки, согласился печатать), то он все время, и после внесения поправок заявлял, что остается при особом мнении – что печатать первую часть (I и II главы) фельетона не следует». Кто тут прав, Демьян или Мехлис, мы, я думаю, не узнаем уже никогда.

Демьян продолжал: «Живой голос либо должен был мою работу похвалить, либо дружески и в достаточно убедительной форме указать на мою «кривизну». Вместо этого я получил выписку из Секретариата. Эта выписка бенгальским огнем осветила мою изолированность и мою обреченность. В «Правде», а заодно и в «Известиях» я предан оглашению. Я неблагополучен. Меня не будут почитать после этого не только в этих двух газетах, насторожатся везде. Уже насторожились информированные Авербахи. Охотников хвалить меня не было. Охотников поплевать в мой след будет без отказа. Заглавия моих фельетонов «Слезай с печки» и «Без пощады» становятся символическими. 20 лет я был сверчком на большевистской печке. Я с нее слезаю. Пришло, значит, время. Было ведь время, когда меня и Ильич поправлял и позволял мне отвечать в «Правде» стихотворением «Как надо читать поэтов» (см. седьмой том моих сочинений, стр. 22, если поинтересуетесь). Теперь я засел тоже за ответ, но во время писания пришел к твердому убеждению, что его не напечатают, или же, напечатав, начнут продолжать ту политику по отношению ко мне, которая только согнет еще больше мою кривую и приблизит мою роковую катастрофически конченную точку. Может быть, в самом деле, нельзя быть крупным русским поэтом, не оборвав свой путь катастрофически. Но каким же после этого голосом закричала бы моя армия, брошенная полководцем, мои 18 полков (томов), сто тысяч моих бойцов (строчек). Это было что-то невообразимое. Тут поневоле взмолишься: «Отче мой, аще возможно есть, да мимо идет мене чаша сия»!

Но этим письмом я договариваю и конец вышеприведенного вопроса: «Обаче не якоже ан хощу, но якоже ты»!

С себя я снимаю всякую ответственность за дальнейшее».

Демьяново письмо надо признать по тону весьма наглым. В обращении к первому лицу в государстве Демьян Бедный, «мужик вредный», даже не счел необходимым вежливого обращения, вроде «уважаемый». А уж говорить с собой в «шуточном тоне» Сталин никому не позволял. И верхом наглости было пенять Иосифу Виссарионовичу на то, что вот, де, Владимир Ильич, хоть и критиковал меня, но позволял печатать в «Правде» ответ на критику. Демьян имел неосторожность не перейти сразу же к требуемому безоговорочному покаянию, а попытался на равных разговаривать с самим Сталиным, пригрозил фрондой, а закончил совсем уж дерзким обещанием снять с себя всякую ответственность за дальнейшее. Возможно, в приступе мании величия Демьян в какой-то момент поверил, что критика в его адрес со страниц партийной печати и лишение его доступа на страницы «Правды» и «Известий» вызовут такое возмущение масс, что его критики вынуждены будут уступить. Несчастный литературный бонза, привыкший быть вне критики и всю жизнь хваставшийся близостью к вождям, забыл, в какой стране он живет. Зарвавшегося баснописца следовало поставить на место. И Сталин поставил.

12 декабря 1930 года Иосиф Виссарионович написал Демьяну ответное письмо:

«Товарищу Демьяну Бедному.

Письмо Ваше от 8 XII получил. Вам нужен, по-видимому, мой ответ. Что же, извольте (уже одна эта фраза для опытного уха звучала угрожающе. – Б. С.).

Прежде всего о некоторых Ваших мелких и мелочных фразах и намеках. Если бы они, эти некрасивые «мелочи», составляли случайный элемент, можно было бы пройти мимо них. Но их так много и они так живо «бьют ключом», что определяют тон всего Вашего письма. А тон, как известно, делает музыку.

Вы расцениваете решение Секретариата ЦК, как «петлю», как признак того, что «пришел час моей (т. е. Вашей) катастрофы». Почему, на каком основании? Как назвать коммуниста, который, вместо того, чтобы вдуматься в существо решения исполнительного органа ЦК и исправить свои ошибки, третирует это решение, как «петлю»?

Десятки раз хвалил Вас ЦК, когда надо было хвалить. Десятки раз ограждал вас ЦК (не без некоторой натяжки!) от нападок отдельных групп и товарищей из нашей партии. Десятки поэтов и писателей одергивал ЦК, когда они допускали отдельные ошибки. Вы все это считали нормальным и понятным. А вот, когда ЦК оказался вынужденным подвергнуть критике Ваши ошибки, Вы вдруг зафыркали и стали кричать о «петле». Почему, на каком основании? Может быть, ЦК не имеет право критиковать Ваши ошибки? Может быть, решение ЦК не обязательно для Вас? Может быть, Ваши стихотворения выше всякой критики? (тут явная издевка со стороны недоучившегося семинариста, в юности баловавшегося стихами, которые, пожалуй что, можно счесть ниже всякой критики. – Б. С.) Не находите ли, что Вы заразились некоторой неприятной болезнью, называемой зазнайством? Побольше скромности, т. Демьян.

Вы противопоставляете т. Ярославского мне (почему-то мне, а не Секретариату ЦК), хотя из Вашего письма видно, что т. Ярославский сомневался в необходимости напечатания первой части фельетона «Без пощады», и лишь поддавшись воздействию Вашего «огорченного лица» – дал согласие на напечатание. Но это не все. Вы противопоставляете далее т. Молотова мне, уверяя, что он не нашел ничего ошибочного в Вашем фельетоне «Слезай с печки» и даже «расхвалил его до крайности». Во-первых, позвольте усомниться в правдивости Вашего сообщения насчет т. Молотова. Я имею все основания верить т. Молотову больше, чем Вам. Во-вторых, не странно ли, что Вы ничего не говорите в своем письме об отношении т. Молотова к Вашему фельетону «Без пощады»? А затем, какой смысл может иметь Ваша попытка противопоставить т. Молотова мне? Только один смысл: намекнуть, что решение Секретариата ЦК есть на самом деле не решение этого последнего, а личное мнение Сталина, который, очевидно, выдает свое личное мнение за решение Секретариата ЦК. Но это уж слишком, т. Демьян. Это просто нечистоплотно. Неужели нужно еще специально оговориться, что постановление Секретариата ЦК «Об ошибках в фельетонах Д. Бедного «Слезай с печки» и «Без пощады»» принято всеми голосами наличных членов Секретариата (Сталин, Молотов, Каганович), т. е. единогласно? Да разве могло быть иначе? Я вспоминаю теперь, как Вы несколько месяцев назад сказали мне по телефону: «Оказывается, между Сталиным и Молотовым имеются разногласия. Молотов подкапывается под Сталина» и т. п. Вы должны помнить, что я грубо оборвал Вас тогда и просил не заниматься сплетнями. Я воспринял тогда эту Вашу «штучку», как неприятный эпизод. Теперь я вижу, что у Вас был расчетец – поиграть на мнимых разногласиях и нажить на этом некий профит. Побольше чистоплотности, т. Демьян…

«Теперь я засел, – пишете Вы, – тоже за ответ, но во время писания пришел к твердому убеждению, что его не напечатают или же, напечатав, начнут продолжать ту политику по отношению ко мне, которая только согнет еще больше мою кривую и приблизит мою роковую катастрофически конченную точку. Может быть, в самом деле, нельзя быть крупным русским поэтом, не оборвав свой путь катастрофически».

Итак, существует, значит, какая-то особая политика по отношению к Демьяну Бедному. Что это за политика, в чем она состоит? Она, эта политика, состоит, оказывается, в том, чтобы заставить «крупных русских поэтов» «оборвать свой путь катастрофически». Существует, как известно, «новая» (совсем «новая»!) троцкистская «теория», которая утверждает, что в Советской России реальна лишь грязь, реальна лишь «Перерва» (название еще одного фельетона Д. Бедного, удостоившегося высочайшего неудовольствия. – Б. С.). Видимо, эту «теорию» пытаетесь Вы применить к политике ЦК в отношении «крупных русских поэтов». Такова мера Вашего «доверия» к ЦК. Я не думаю, что Вы способны, даже находясь в состоянии истерики, договориться до таких антипартийных гнусностей. Недаром, читая Ваше письмо, я вспомнил Сосновского (видного троцкиста. Вообще, обвинение в троцкизме было смерти подобно, особенно, если бы оно сохранило свою силу в отношении Демьяна вплоть до 1937 года. Наверняка, во время чтения этих строк у поэта мурашки по спине бегали. К счастью, Сталин во время Великой чистки Демьяна пощадил, ограничившись исключением из партии. – Б. С.) …

Но довольно о «мелочах» и мелочных «выходках». Их, этих «мелочей», такая прорва в Вашем письме («придирчивый читатель», «информированный Авербах» и т. п. прелести), и так они похожи друг на друга, что не стоит больше распространяться о них. Перейдем к существу дела.

В чем существо Ваших ошибок? Оно состоит в том, что критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и, увлекши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее. Таковы Ваши «Слезай с печки» и «Без пощады». Такова Ваша «Перерва», которую прочитал сегодня по совету т. Молотова.

Вы говорите, что т. Молотов хвалил фельетон «Слезай с печки». Очень может быть. Я хвалил этот фельетон, может быть, не меньше, чем т. Молотов, так как там (как и в других фельетонах) имеется ряд великолепных мест, бьющих прямо в цель. Но там есть еще ложка такого дегтя, который портит всю картину и превращает ее в сплошную «Перерву». Вот в чем вопрос и вот что делает музыку в этих фельетонах.

Судите сами.

Весь мир признает теперь, что центр революционного движения переместился из Западной Европы в Россию. Революционеры всех стран с надеждой смотрят на СССР как на очаг освободительной борьбы трудящихся всего мира, признавая в нем единственное свое отечество. Революционные рабочие всех стран единодушно рукоплещут советскому рабочему классу и, прежде всего, русскому рабочему классу, авангарду советских рабочих как признанному своему вождю, проводящему самую революционную и самую активную политику, какую когда-либо мечтали проводить пролетарии других стран. Руководители революционных рабочих всех стран с жадностью изучают поучительнейшую историю рабочего класса России, его прошлое, прошлое России, зная, что кроме России реакционной существовала еще Россия революционная, Россия Радищевых и Чернышевских, Желябовых и Ульяновых, Халтуриных и Алексеевых. Все это вселяет (не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса.

А Вы? Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс и подняться на высоту задач певца передового пролетариата, ушли куда-то в лощину и, запутавшись между скучнейшими цитатами из сочинений Карамзина и не менее скучными изречениями из «Домостроя», стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что нынешняя Россия представляет сплошную «Перерву», что «лень» и стремление «сидеть на печке» является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит, и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими. И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата.

И вы хотите после этого, чтобы ЦК молчал! За кого Вы принимаете наш ЦК?

И Вы хотите, чтобы я молчал из-за того, что Вы, оказывается, питаете ко мне «биографическую нежность» (возможно, Демьян в своем письме намекал на то, что, как семинарист, Сталин имеет некоторое отношение к церкви, будучи сыном церковного сторожа. – Б. С.)! Как Вы наивны и до чего Вы мало знаете большевиков.

Может быть, Вы, как человек «грамотный», не откажетесь выслушать следующие слова Ленина:

«Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину, мы больше всего работаем над тем, чтобы ее трудящиеся массы (т. е. 9/10 ее населения) поднять до сознательной жизни демократов и социалистов. Нам больнее всего видеть и чувствовать, каким насилиям, гнету и издевательствам подвергают нашу прекрасную родину царские палачи, дворяне и капиталисты. Мы гордимся тем, что насилия вызывали отпор из нашей Среды, из Среды великорусов, что эта Среда выдвинула Радищева, декабристов-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом (да, сильно любил выражаться Ильич, какой русский мужик демократ, он прекрасно показал и после 1905, и после 1917 года, пуская «красного петуха» в помещичьи имения и творя дикие расправы над помещиками, полицейскими, продармейцами, да и над своими братьями крестьянами, чем-либо не угодившими большинству. – Б. С.), начал свергать попа и помещика. Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: «Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу – все рабы». Откровенные и прикровенные рабы – великороссы (рабы по отношению к царской монархии) не любят вспоминать эти слова. А, по-нашему, это были слова настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее мало, но она уже есть. Мы полны чувства национальной гордости, ибо великорусская нация тоже создала революционный класс, тоже доказала, что она способна дать человечеству великие образцы борьбы за свободу и за социализм, а не только великие погромы, ряды виселиц, застенки, великие голодовки и великое раболепство перед попами, царями, помещиками, капиталистами» (см. Ленина «О национальной гордости великороссов»).

Вот как умел говорить Ленин, величайший интернационалист в мире, о национальной гордости великороссов. А говорил он так потому, что он знал, что: «Интерес (не по-холопски понятый) национальной гордости великороссов совпадает с социалистическим интересом великорусских (и всех иных) пролетариев» (см. там же).

Вот она, ясная и смелая «программа» Ленина. Она, эта «программа», вполне понятна и естественна для революционеров, кровно связанных с рабочим классом, с народными массами.

Она непонятна и не естественна для выродков типа Лелевича, которые не связаны и не могут быть связаны с рабочим классом, с народными массами.

Возможно ли примирить эту революционную «программу» Ленина с той нездоровой тенденцией, которая проводится в Ваших последних фельетонах?

Ясно, что невозможно. Невозможно, так как между ними нет ничего общего.

Вот в чем дело и вот, чего Вы не хотите понять. Значит, надо Вам поворачивать на старую, ленинскую дорогу, несмотря ни на что. Других путей нет.

В этом суть, а не в пустых ламентациях перетрусившего интеллигента, с перепугу болтающего о том, что Демьяна хотят якобы «изолировать», что Демьяна «не будут больше печатать» и т. п. Понятно?

Вы требовали от меня ясности. Надеюсь, что я дал Вам достаточно ясный ответ».

Перепуганный Демьян попытался поворотить на «ленинскую дорогу», но, в конечном счете, крайне неудачно. Хотя поначалу все складывалось вроде бы неплохо, и у баснописца должно было сложиться впечатление, что Сталин его простил, раз в газетах появилось приветствие от имени ЦК ВКП(б), утвержденное Политбюро 20 мая 1931 года: «Горячий привет поэту пролетарской революции тов. Демьяну Бедному в день двадцатилетия его деятельности в большевистской печати. ЦК не сомневается, что тов. Демьян Бедный будет и впредь продолжать свою работу в рядах ударников пролетарской литературы для дела полного освобождения мирового рабочего класса». А 11 апреля 1933 года Демьян был удостоен высшей советской награды – ордена Ленина. Эта награда имела и символическое значение. Получалось, что Демьян уже вернулся на «ленинскую дорогу». Но затем последовали новые неприятности. Не исключено, что одной из причин этих неприятностей (но только – одной) стала злосчастная запись в дневнике М.Я. Презента, о которой я говорил ранее.

На самом деле Демьян как был сверчком, так сверчком и остался. Сталин это очень хорошо понимал. Хотя в 1917–1927 годах тираж книг Д. Бедного превысил 2 млн экземпляров и был больше, чем тираж книг Горького, Маяковского и Пильняка, вместе взятых. Сталин отлично сознавал, что автор «Слезай с печки» никогда не был и не будет большим русским поэтом.

А ведь было время, когда Иосиф Виссарионович хвалил Демьяна Бедного, ставил его в пример как образец неутомимого пропагандиста линии партии. Так, за стихотворный фельетон о Троцком «Всему бывает конец», опубликованный в «Правде» 7 октября 1926 года, Сталин просил передать от себя лично благодарность Демьяну за «верные, партийные» стихи. Генсек позвонил коллегам по Политбюро и хвалил сатиру Бедного. При этом Сталин заметил: «Наши речи против Троцкого прочитает меньшее количество людей, чем эти стихи». Вот о каких бессмертных виршах шла речь:

Троцкий – скорей помещайте портрет в «Огоньке»,

Усладите всех его лицезрением!

Троцкий гарцует на старом коньке,

Блистая измятым оперением,

Скачет этаким красноперым Мюратом

Со всем своим «аппаратом»,

С оппозиционными генералами

И тезисо-моралами,—

Штаб такой, хоть покоряй всю планету!

А войска-то и нету!

Ни одной пролетарской роты!

Нет у рабочих охоты —

Идти за таким штабом на убой,

Жертвуя партией и собой.

Довольно партии нашей служить

Мишенью политиканству отпетому!

Пора, наконец, предел положить

Безобразию этому!

Да, тут Ляпис-Трубецкой отдыхает.

Демьян Бедный годился только для нужд сиюминутной пропаганды, для агитации полуграмотных масс. Думаю, что одной из причин его опалы, вскоре последовавшей, стали чрезвычайно неприязненные отношения Демьяна с Горьким. Оба претендовали на то, чтобы считаться первым лицом в советской литературе, главным из «пролетарских писателей». Но при этом «буревестник» был куда более рафинированным литературным персонажем, имевшим мировую известность и признание, чем «вредный мужик Демьян», чья слава не переходила советских границ и произведения которого в подавляющем большинстве имели мало общего с поэзией. Сталин явно сделал свой выбор еще в начале 30-х годов, решив, кто именно возглавит новую объединенную организацию советских писателей. Это хорошо видно по тону сталинских писем: уважительно-доброжелательных по отношению к Горькому и нагловатых, откровенно издевательских по отношению к Демьяну.

Вознесенный когда-то Иосифом Виссарионовичем чуть ли не до небес Демьян Бедный оказался, если верить Радеку, подголоском правых. Да еще позволял себе непочтительные высказывания насчет того, как вождю следует разрезать книги… Справедливости ради отмечу, что резкой критике Демьяна Сталин подверг еще до знакомства с дневником Презента. В декабре 1930 года ЦК партии с подачи Сталина приняло закрытое постановление, осуждающее некоторые фельетоны поэта. Демьян обратился с письмом к Сталину. Но внезапно получил холодную отповедь со стороны Иосифа Виссарионовича: «…Критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и, увлекши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее».

Вторично «звездный час» Демьяна Бедного пробил с началом Великой Отечественной войны. Теперь, как и в гражданскую, требовались не эстетические достоинства стихов, а доступность языка фельетонов, способных достучаться до сердца миллионов самых невзыскательных читателей. Здесь Демьяну не было равных. Его фельетоны вновь стали регулярно печататься в «Правде».

Но перед этим ему пришлось пережить падение почти до самого дна. Гром грянул над Демьяном 14 ноября 1936 года. В этот день Политбюро приняло постановление о запрете оперы по либретто Демьяна Бедного «Богатыри», оформленное затем как постановление Комитета по делам искусств. Там говорилось: «Ввиду того, что опера-фарс Демьяна Бедного, поставленная под руководством А.Я. Таирова в Камерном театре с использованием музыки Бородина,

А) является попыткой возвеличения разбойников Киевской Руси, как положительный революционный элемент, что противоречит истории и насквозь фальшиво по своей политической тенденции;

Б) огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа;

В) дает антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа, так как оно способствовало сближению славянских народов с народами более высокой культуры,

Комитет искусств при СНК Союза ССР постановляет:

1) Пьесу «Богатыри» с репертуара снять, как чуждую советскому искусству.

2) Предложить т. Керженцеву написать статью в «Правде» в духе настоящего решения».

Высочайший гнев на оперу обрушился после того, как 13 ноября Молотов посетил спектакль в Камерном театре и пришел в ярость. Статья Керженцева «Фальсификация народного прошлого» появилась в «Правде» 15 ноября, одновременно с публикацией постановления о запрете «Богатырей».

Крах «Богатырей» вызвал неподдельную радость у подавляющего большинства литературно-театральной общественности, которая Демьяна терпеть не могла из-за его высокомерия и заносчивости, за то, что долгие годы он был фактически «неприкасаемым» и едва ли не самым популярным стихотворцем Советской страны. Виновники же того, что «Богатыри» увидели свет рампы, усиленно каялись, посыпали голову пеплом, а заодно пытались переложить часть ответственности на других. О реакции на запрет «Богатырей» НКВД подготовило специальный обзор. Там, в частности, отмечалось: «А. Таиров (потрясенный постановлением Комитета о снятии «Богатырей», объявил себя больным – сердечный удар. К нему заходили работники искусства и выражали соболезнование. По словам А. Коонен, – заходили многие, как к покойнику. – Б. С.):

«Я допустил большую ошибку. Беру на себя всю ответственность, несмотря даже на то, что комитет по делам искусства, который принимал спектакль, апробировал его. Моя ошибка заключается в том, что я, как художник, должен был предвидеть все последствия.

Обидно, что мою ошибку принимают за вылазку, как об этом пишут.

Ошибка произошла потому, что я оказал большое доверие Демьяну Бедному, как старому коммунисту. Как я мог подумать, что текст Д. Бедного заключает вредную тенденцию, как же я мог быть комиссаром при Д. Бедном. Этой ошибки не произошло в «Оптимистической трагедии» и в «Родине», где авторы менее авторитетны, и я их пьесы подверг критике ответственных работников.

Я пойду в ЦК ВКП(б), где, надеюсь, меня поймут. Я там поставлю вопрос о том, что новые спектакли нужно показывать не только комитету, но и ЦК.

Это необходимо для гарантии.

Что меня по-настоящему пугает, дадут ли мне дальше работать. Что меня возмущает, это желание выставить меня отщепенцем народа. Это так ужасно, что я даже не могу спокойно об этом подумать».

А. Коонен:

«Это урок Таирову. Нельзя надеяться на свои силы. Тогда бы нам не стоило это так дорого»…

Демьян Бедный. Демьян Бедный совершенно потрясен постановлением Комитета по делам искусства. Три дня никуда не выходил, никого не принимал и только вчера вызвал к себе секретаря ССП Ставского для конфиденциальной беседы. Из всего последующего стало ясно, что Демьян Бедный, не решаясь лично обратиться к секретарям ЦК ВКП(б), желает воспользоваться Ставским для передачи его объяснений и оправданий. Ставский, заставший Демьяна Бедного в состоянии абсолютной растерянности, взял с собой стенографистку с тем, чтобы отчет об этой беседе имел документальный характер.

Общий смысл объяснений Демьяна Бедного по поводу «Богатырей», зафиксированных в стенограмме, примерно таков. Фарсовый тон вещи и трактовка «Богатырей» объясняется характером музыки; так, например, «богатыри» поют арии из популярных оперетт. Фарсовый показ крещения Руси и неправильное его толкование объясняются привычкой к антирелигиозной пропаганде, тяготеющей в практике Демьяна Бедного. С другой стороны, подвели имеющиеся у него труды по историческим вопросам далеко не марксистского характера.

Демьян Бедный, признавая, что он сделал огромную ошибку, объясняет ее своим непониманием материала и своей глупостью. Однако в беседе он неоднократно возвращался к роли контрольных органов, указывал, что в самом начале работы над «Богатырями» года полтора тому назад первоначальный текст его не удовлетворял, казался ему легкомысленным и глупым, но Таиров и Литовский поощряли его, убеждая, что текст получается блестящим для сценической вещи.

Незадолго перед постановкой уже довольно обработанный текст был дан в комитет по делам искусства, где с ним знакомился Керженцев, Боярский, Орловский, но оттуда вещь было возвращена только с указанием Керженцева, что она скучна и грубовата. Поэтому дальнейшее исправление текста шло по линии сокращений и отделки отдельных фраз.

Демьян Бедный ссылается также на то, что свою концепцию «Богатырей» изложил в статье, данной им в «Правде», где по существу концепции не было сделано никаких замечаний, и, следовательно, он считал текст «Богатырей» абсолютно апробированным.

Делая все эти ссылки, Демьян Бедный подчеркивал, что «голова у меня не вождистская, а художническая».

Демьян указывал на то, что у него начался приступ сахарной болезни. Говорил о том, что он не хочет умирать с клеймом врага партии и хотел бы, если ему не удастся вновь стать в литературе, как художнику, то чтобы по крайней мере его использовали как специалиста-книжника, например в Книжной палате.

Дальше, прося не заносить в стенограмму (на обсуждении постановления о «Богатырях» в Камерном театре. – Б. С.), Демьян говорил, что его врагом является его библиотека. Об этом ему указывали, но он этого не понимал. Он заявил, что библиотеку свою сожжет (жечь ее, к счастью, не пришлось. В минуту жизни трудную, когда ему фактически запрещено было печататься, Демьян продал свою громадную библиотеку, насчитывавшую свыше 20 тыс. томов, в том числе весьма ценных и редких книг, Государственному Литературному музею, и тем обрел средства к существованию. На вырученные от продажи книжных сокровищ деньги поэт смог прожить вплоть до 1941 года, когда ему вновь было разрешено печататься. Сделка музея с опальным баснописцем наверняка санкционировалась на самом верху, и о ней было известно Сталину. Наверняка Иосиф Виссарионович порадовался, что заставил Демьяна избавиться от библиотеки, внушавшей поэту крамольные мысли и с которой было связано оскорбительное высказывание о жирных сталинских пальцах. – Б. С.). Затем подчеркивал, что он больше всего боится того, что, невзирая на всю его прошлую деятельность, о нем будут судить, как о враге партии, действующем по внушению врагов коммунизма. Он заявил, что он боится, что при указании такого о нем мнения он будет выслан из Москвы.

В таком крайне деморализованном состоянии Демьян Бедный оставался и после встречи со Сталиным, которая, очевидно, ни в какой мере не содействовала укреплению его настроений.

Станиславский, народный артист СССР:

«Большевики гениальны. Все, что делает Камерный театр, – не искусство. Это формализм. Это деляческий театр, это театр Коонен».

Леонидов, народный артист СССР:

«Когда я прочел постановление комитета, я лег в постель и задрал ноги. Я не мог прийти в себя от восторга: как здорово стукнули Литовского, Таирова, Демьяна Бедного. Это страшней, чем 2-й МХАТ».

Яншин, заслуженный артист МХАТа:

«Пьеса очень плохая. Я очень доволен постановлением. Нельзя негодными средствами держаться так долго. Сейчас выявляется вся негодность системы Таирова. Чем скорее закроют театр, тем лучше. Если закрыли 2-й МХАТ, то этот нужно подавно».

Хмелев, заслуженный артист МХАТа:

«Совершенно правильное решение. Руководство видит, где настоящее искусство, а где профанация его. Надо ждать за этим решением ликвидации Камерного театра. Этому театру делать больше нечего» (ждать, однако, пришлось очень долго, аж до 1949 года, и сам Хмелев, скоропостижно скончавшийся в 1945 году, не дожил до этого светлого часа устранения извечного конкурента Художественного театра; при этом Таирова и его жену Коонен, в отличие от Мейерхольда и Райх, никто репрессировать и убивать не стал. Им дали спокойно доработать до пенсии в Вахтанговском театре. – Б. С.) …

Самосуд, художественный руководитель Большого театра:

«Постановление абсолютно правильное. Камерный театр – не театр. Таиров – очковтиратель. Идея постановки «Богатырей» порочна. Демьян Бедный предлагал мне эту пьесу еще в Михайловский театр, но я от нее отказался».

Мейерхольд, народный артист республики:

«Наконец-то стукнули Таирова так, как он этого заслуживал. Я веду список запрещенных пьес у Таирова, в этом списке «Богатыри» будут жемчужиной. И Демьяну так и надо. Но самое главное в том, что во всем виноват комитет и персонально Боярский. Он меня травит. Пока в комитете будет такое руководство, искусство развиваться не будет»…

Тренев, драматург, автор «Любови Яровой»:

«Я очень обрадован постановлением. Я горжусь им, как русский человек. Нельзя плевать нам в лицо. Я сам не мог пойти на спектакль, послал жену и дочь. Они не досидели, ушли, отплевываясь. Настолько омерзительное это производит впечатление»…

П. Романов, писатель, прозаик:

«Хорошо сделали, что хлопнули. Демьян берет своим орденом, связями и грубятиной. На этот раз дело не вышло. Это раз, а, во-вторых, очень хорошо, что заступились за русский фольклор, русских богатырей. Надо же искать и русских героев».

Городецкий, поэт:

«Я никаким репрессиям сочувствовать не могу, но мне нравится, что бьют за издевательство над фольклором, а не за темы из него. Нельзя так относиться к истории народа, и еще приятнее, что ударили по Таирову: он жулик».

Всеволод Вишневский, драматург:

«Поделом Демьяну, пусть не халтурит. Это урок истории: «не трогай наших». История еще пригодится, и очень скоро. Уже готовится опера «Минин и Пожарский – спасение от интервентов». (Такая оценка решения не помешала Вишневскому пойти к Таирову с выражением соболезнования.)

В. Луговской, поэт:

«Постановление вообще правильное, но что особо ценно, это мотивировка. После этого будут прекращены выходки разных пошляков, осмеливавшихся высмеивать русский народ и его историю. До сих пор считалось хорошим тоном стыдиться нашей истории».

И. Трауберг, режиссер, автор кинокартины «Встречный»:

«Советское государство становится все более и более национальным и даже националистическим. В силу этого совершенно неожиданные вещи находят защиту у руководства партии. Становится трудней работать, тем более, когда столько руководящих лиц, – и главреперткомовцы, и комитет по делам искусств не могут правильно решить смысл пьесы, которую приходится снимать после того, как она ими принята».

С. Клычков, писатель:

«А впрочем, может быть, все может быть. Великий русский народ все-таки насчитывает сто миллионов, и он, конечно, имеет свое право на искусство большее, нежели на коробках для пудры и киосках а-ля-рюсс. Может быть, когда-нибудь и посмеют меня назвать русским писателем. Русское искусство нельзя бросить под хвост вогульскому эпосу.

Кому дали на поругание русский эпос? Жиду Таирову да мозгляку Бедному. Ну что можно было кроме сатиры ожидать от Бедного, фельетониста по преимуществу? Но кто-то умный человек и тонкий человек берет их за зад и вытряхивает лишнюю вонь.

Демьяну Бедному влетело поделом. Этим постановлением реабилитируется русская история, а то все у нас дерьмом называют. Надо было. Теперь начинают признавать прогрессивное значение за многими фактами, пожалуй, поймут, что и кулик мог быть полезен. С другой стороны, постановление как бы реабилитирует христианство; может быть, поймут, что и сейчас верующий не подлец, потому что красть не станет.

Надеюсь, что писателям легче будет писать правду, а критики должны будут признавать свои ошибки»…

Ю. Олеша, писатель:

«Пьеса здесь главной роли не играет. Демьян заелся. Демьяну дали по морде. Сегодня ему, завтра другому. Радоваться особенно не приходится. Демьяну выплачивается за его прежние грехи»…

Ромм Михаил, кинорежиссер:

«По существу, конечно, статья (Керженцева. – Б. С.) правильная, и всем досталось по заслугам. Но где же комитет искусств был раньше? Очевидно, этот спектакль смотрел кто-либо из членов правительства, и Керженцеву предложили самого себя высечь»…

Литовский, председатель Главреперткома:

«Я не выступлю на беспартийном совещании. На совещании членов партии я скажу, что виноват в этом не только Литовский, но и комитет: Керженцев, Боярский, а также Городинский, которые принимали спектакль».

М. Булгаков, автор «Дней Турбиных»:

«Это редкий случай, когда Демьян, при его характере, не будет злорадствовать: на этот раз он сам пал жертвой, – а не подхихикивать над другими. Пусть теперь почувствует сам»».

Характерно, что братья писатели и режиссеры, артисты и драматурги не скрывали своего злорадства по поводу того, что Таиров и Демьян Бедный сели в лужу. Какое-либо чувство солидарности подавляющему большинству из людей советской литературы и искусства было неведомо. Оттого и гибли они все поодиночке.

Впрочем, и то сказать, а кто бы им позволил солидарность проявлять. Любой, кто попытался бы создать некое подобие независимого профсоюза литераторов и театральных работников или организовать какое-либо коллективное письмо в защиту репрессированных и тем более с протестом против репрессий, был бы немедленно «изъят» органами НКВД. Это не значит, что писем с просьбой облегчить участь того или иного писателя или артиста, оказавшегося в ГУЛАГе, не писали вовсе. Нет, писали, и довольно много. Но делалось это в индивидуальном порядке или небольшими группами друзей по два-три человека. Такая форма апелляции к верховной власти в лице Сталина, Молотова или наркома внутренних дел была вполне допустимой, и даже в тех случаях, когда письма не приводили к изменению судьбы осужденных, сам факт таких писем их авторам не ставился в вину.

Одним из немногих, кто довольно прохладно отнесся к запрету «Богатырей», был Андрей Платонов. Информатор НКВД так передавал его настроение: Андрей Платонов – Не видел спектакль и не читал пьесы: думает, что они действительно никуда не годятся. К Камерному театру относится резко отрицательно. Об исторической части критики говорит осторожно, так как плохо знает историю; но тем не менее, ему неприятен упор на крещение Руси и заслуги Минина и Пожарского, он говорит, что для преданности социализму ему достаточно других, более близких и убедительных примеров, а слишком большое количество неприкосновенных святынь сковывает жизнь. Но очевидно, что эта сторона дела его мало задевает».

О.С. Литовский, после войны угодивший в лагерь как «космополит», но счастливо вынырнувший из ГУЛАГа после смерти Сталина (а впоследствии подсевший на морфий), оставил нам весьма интересные мемуары. Там он следующим образом изложил историю с «Богатырями»: «В своем увлечении театром Демьян набрел на злополучных «Богатырей». То была пародийная опера с музыкой Бородина и текстом небезызвестного драматургических дел мастера конца прошлого века Виктора Крылова. Она шла в конце девяностых годов в Большом театре, не вызвав никакого шума, кроме нескольких, довольно благоприятных оценок музыкальной критики, и совершенно понятно, почему именно в «Богатырях» Бородин подвергал осмеянию квазинародный стиль в музыке. Именно музыка Бородина и составляла существо пародии.

А Демьян Бедный перенес центр тяжести с музыки на текст. У Демьяна в «Богатырях» пародийному осмеянию подвергалась не квазинародная музыка, а вся богатырская эпопея. И надо сказать, что и в этом плане Демьян внес не очень много нового в крыловский текст, который он использовал полностью как материал.

Усугубил первоначальную ошибку Демьяна Таиров, трактовавший бородинскую пародийную музыку всерьез, по-оперному, а из текста сделавший плакатно-балаганное, откровенно пародийное зрелище. Ошибку довершил я, разрешив пьесу и расхвалив спектакль в печати.

В конце концов, все это было в духе безбожных, нигилистических представлений двадцатых и тридцатых годов.

Незадолго до «Богатырей» в Театре сатиры шло архииздевательское сатирическое обозрение Н. Адуева «Крещение Руси». В этом обозрении показывалось, как Владимир спьяну крестил киевлян».

А жена Михаила Булгакова Елена Сергеевна записала в дневнике 2 ноября 1936 года: «Днем генеральная «Богатырей» в Камерном. Стыдный спектакль». И 14 ноября зафиксировала реакцию Булгакова на запрет спектакля: «В газете – постановление Комитета по делам искусств: «Богатыри» снимаются. «…За глумление над крещением Руси…» в частности.

– Таиров лежит с капустным листом на голове, уверяю тебя».

Тем временем падение Демьяна продолжилось 20 июля 1937 года, когда Сталин направил записку главному редактору «Правды»:

«Тов. Мехлис!

На Ваш запрос о басне Демьяна «Борись или умирай» отвечаю письмом на имя Демьяна, которое можете ему зачитать.

Новоявленному Данте, т. е. Конраду, то бишь… Демьяну Бедному.

Басня или поэма «Борись иль умирай», по-моему, художественно-посредственная штука. Как критика фашизма, она бледна и неоригинальна. Как критика советского строя (не шутите!), она глупа, хотя и прозрачна.

Так как у нас (у советских людей) литературного хлама и так не мало, то едва ли стоит умножать залежи такого рода литературы еще одной басней, так сказать…

Я, конечно, понимаю, что я обязан извиниться перед Демьяном-Данте за вынужденную откровенность.

С почтением

И. Сталин».

Следующей ступенью опалы Демьяна стало исключение из партии. В связи с этим НКВД подготовило для Сталина справку о Демьяне Бедном, датированную 9 сентября 1938 года. Вот ее текст: «Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов) – поэт, член Союза советских писателей. Из ВКП(б) исключен в июле с. г. за «резко выраженное моральное разложение».

Д. Бедный имел тесную связь с лидерами правых и троцкистско-зиновьевской организации. Настроен Д. Бедный резко антисоветски и злобно по отношению к руководству ВКП(б). Арестованный участник антисоветской организации правых А.И. Стецкий по этому поводу показал:

До 1932 г. основная задача, которую я ставил перед возглавлявшимися мною группами правых в Москве и Ленинграде, состояла в том, чтобы вербовать в нашу организацию новых людей. Из писателей я установил тогда тесную политическую связь с Демьяном Бедным, который был и остается враждебным советской власти человеком. С Демьяном Бедным я имел ряд разговоров, носивших открыто антисоветский характер. Он был резко раздражен недостаточным, по его мнению, вниманием к его особе. В дальнейших наших встречах, когда стало выясняться наше политическое единомыслие, Демьян Бедный крепко ругал Сталина и Молотова и превозносил Рыкова и Бухарина. Он заявлял, что не приемлет сталинского социализма. Свою пьесу «Богатыри» он задумал, как контрреволюционную аллегорию на то, как «силком у нас тащат мужиков в социализм».

Озлобленность Д. Бедного характеризуется следующими его высказываниями в кругу близких ему лиц:

«Я стал чужой, вышел в тираж. Эпоха Демьяна Бедного окончилась. Разве вы не видите, что у нас делается. Ведь срезается вся старая гвардия. Истребляются старые большевики. Уничтожают всех лучших из лучших. А кому нужно, в чьих интересах надо истребить все поколение Ленина? Вот и меня преследуют потому, что на мне ореол октябрьской революции».

Д. Бедный систематически выражает свое озлобление против тт. Сталина, Молотова и других руководителей ВКП(б).

«Зажим и террор в СССР таковы, что невозможна ни литература, ни наука, невозможно никакое свободное исследование. Историю гражданской войны тоже надо выбросить в печку – писать нельзя. Оказывается, я шел с партией, 99,9 процента которой шпионы и провокаторы. Сталин – ужасный человек и часто руководствуется личными счетами. Все великие вожди всегда создавали вокруг себя блестящие плеяды сподвижников. А кого создал Сталин? Всех истребил, никого нет, все уничтожены. Подобное было только при Иване Грозном».

Говоря о репрессиях, проводимых советской властью против врагов народа, Д. Бедный трактует эти репрессии как ничем не обоснованные. Он говорит, что в результате, якобы, получился полный развал Красной Армии:

«Армия целиком разрушена, доверие и командование подорвано, воевать с такой армией невозможно. Я бы сам в этих условиях отдал половину Украины, чтобы только на нас не лезли. Уничтожен такой талантливый стратег, как Тухачевский. Может ли армия верить своим командирам, если они один за другим объявляются изменниками? Что такое Ворошилов? Его интересует только собственная карьера».

Д. Бедный в резко антисоветском духе высказывался о Конституции СССР, называя ее фикцией:

«Выборов у нас, по существу, не было. Сталин обещал свободные выборы, с агитацией, с предвыборной борьбой. А на самом деле сверху поназначали кандидатов, да и все. Какое же отличие от того, что было?»

В отношении социалистической реконструкции сельского хозяйства Д. Бедный также высказывал контрреволюционные суждения:

«Каждый мужик хочет расти в кулака, и я считаю, что для нас исключительно важно иметь энергичного трудоемкого крестьянина. Именно он – настоящая опора, именно он обеспечивает хлебом. А теперь всех бывших кулаков, вернувшихся из ссылки, либо ликвидируют, либо высылают опять… Но крестьяне ничего не боятся, потому что они считают, что все равно: что в тюрьме, что в колхозе».

После решения КПК об исключении его из партии Д. Бедный находится в еще более озлобленном состоянии. Он издевается над постановлением КПК: «Сначала меня удешевили – объявили, что я морально разложился, а потом заявят, что я турецкий шпион».

Несколько раз Д. Бедный говорил о своем намерении покончить самоубийством».

Сталин наверняка знал цену показаний, выбитых следователями из арестованных троцкистов и бухаринцев. Поэтому вряд ли в утверждениях Стецкого о симпатии Д. Бедного к Бухарину и Рыкову он видел что-то большее, чем очередную схему заговорщической сети, придуманной следствием. Точно так же трудно было поверить, что бездарные «Богатыри» содержали какую-то «фигу в кармане», а не были простой попыткой заработать на театре и вновь громко заявить о себе в литературно-театральном мире, реабилитировавшись за былые ошибки.

Вот донесения осведомителей, это было серьезнее. Но, в самом деле, чего иного мог ожидать Сталин от поэта, над которым не раз откровенно издевался прямо в лицо? Что же касается оценки репрессий и общей обстановки в стране, то в своих суждениях Демьян был отнюдь не одинок. В этом Сталин должен был легко убедиться, просматривая регулярно поступавшие к нему сводки НКВД о настроениях в обществе, также отдельные справки на ряд деятелей литературы и искусства, которые порой высказывались еще резче, чем Демьян, но репрессий избежали.

Интересно, что Сталин не стал преследовать Бедного даже за похвальный отзыв о расстрелянном Тухачевском и за резкую критику репрессий в Красной Армии. Видно, верил, что баснописец еще пригодится. И, конечно же, сам Сталин прекрасно знал, что никакого «заговора Тухачевского» в природе не существовало, а было лишь соперничество двух группировок в руководстве РККА, о котором подробнее я расскажу далее.

В войну, повторю, Демьяна простили и вновь позволили чуть ли не ежедневно публиковать фельетоны в центральных газетах. Он скончался 25 мая 1945 года, через 16 дней после победы. И посмертно Сталин приравнял его к двум другим классикам социалистического реализма, Горькому и Алексею Толстому. 9 марта 1947 года было принято постановление Политбюро «Об упорядочении хранения и использования литературных архивов А.М. Горького, Демьяна Бедного и А.Н. Толстого». Там было что упорядочивать. Все трое имели обширную переписку с «сильными мира сего», в том числе и с теми, кто был впоследствии репрессирован. Да и письма Ленина, Сталина и других избежавших печальной участи вождей далеко не всегда содержали удобные для конца 40-х годов мнения и оценки. Поэтому Политбюро постановило создать специальные комиссии для подготовки к публикации документов из архивов Горького, Бедного и Толстого, а публикацию осуществлять только с разрешения Секретариата ЦК ВКП(б).

Последнее же постановление Секретариата ЦК ВКП(б), посвященное Демьяну Бедному и принятое при жизни Сталина, датировано 24 апреля 1952 года. Оно называлось грозно: «О фактах грубейших политических искажений текстов произведений Демьяна Бедного» и явно было продиктовано Сталиным. Иосифу Виссарионовичу не понравилось, что в сборниках Демьяна Бедного, вышедших в 1950–1951 годах, их составитель В. Регинин «включил в сборники не последние варианты произведений, а более ранние, забракованные самим поэтом, не считаясь с тем, что Д. Бедный улучшал свои произведения, а в ряде случаев вносил в них исправления под влиянием партийной критики». Регинина исключили из Союза писателей, редакторов сняли с работы. Сталин опасался, что многие демьяновские тексты порождают двусмысленные ассоциации. Но до издания нового, исправленного сборника, о котором говорило постановление, уже не дожил.

Интерес к творчеству Д. Бедного пережил ренессанс при Хрущеве, ценившем стихи пролетарского поэта. А с конца 60-х годов Демьян был основательно и, надо признать, заслуженно забыт читателями.

Презент был близко знаком со многими деятелями оппозиции, раскаявшимися и получившими право вернуться в столицу. Бывшие соратники Троцкого слетались в Москву, как бабочки на огонь.

22 июля 1929 года Михаил Яковлевич записал в дневнике:

«Три дня назад в Москву вернулись Смилга и Радек – из ссылки. Несколько дней назад вернулся из Америки Серебряков (это тоже был род ссылки, хотя и весьма комфортной. – Б. С.). В Москве находится также приехавший из Казани Преображенский.

Вечером, около 11,5 часов я встретился с Радеком, выходившим из 2 дома Советов, и проводил его до Пречистенских ворот, у которых, на Остоженке 1, находится его квартира. Шли медленно и перебрали кучу тем.

• Я вернулся в Москву совсем, – ответил он на мой вопрос, попыхивая неизменной трубкой. – Серебряков, Преображенский, Смилга и я подали на днях заявления в ЦКК с просьбой восстановить нас в партии. С нами – многие, и я надеюсь вернуть в партию большинство исключенных и сосланных. Мы считаем, что сейчас ведется правильная классовая политика, идет громадная борьба с кулаком, и теперь нельзя быть наблюдателем, а нужно активно работать. Личные отношения должны уступить место политике. До высылки Льва за границу мы все всячески удерживали его от опрометчивых шагов. Теперь он для нас пропал, делая одну глупость за другой, и трагедия, что никто не может его удержать. Политика есть политика. У Гольбаха в его «Системе природы» замечательно сказано насчет того, что если человека перемещают с места на место, то ему кажется, что вселенная переместилась, на самом же деле все остается в мире по-прежнему.

• Как вы жили все это время?

• Прекрасно. Генералу живется хорошо даже в ссылке, рядовому – хуже. Я даже заработал там вот этот револьвер (показывает на боковой карман), выпросив его у начальника ГПУ для борьбы с бандитами: хозяйка заметила парня, перелезавшего ночью забор нашего дома, я пришел в ГПУ и спросил: «Ваш парень?» – «Слово, что не наш». – «Если так, – говорю я, – давайте револьвер для защиты». Дали. Я пользовался полной свободой, получал из-за границы 12 газет и журналов, новые книги. В свое время я не брал за границей литературного гонорара, а в ссылке мне это пригодилось: я написал за границу письмо с просьбой внести в книжный магазин следуемые мне деньги, и мой прежний книжный торговец прекрасно снабжал меня всеми новинками. Я перевез в ссылку основную часть моей библиотеки. Когда я ехал на место ссылки на тройке с начальником ГПУ, а за ним везли на нескольких санях ящики с книгами, крестьяне думали, что везут золото.

• Что Муралов?

• Он непримирим. Когда он узнал, что мы собираемся возвращаться, он, встретившись со мной в Новосибирске, говорил: «Помни, что ты друг Льва». Не понимает человек, что бывают моменты, когда личная дружба отходит на второй план. Сейчас можно быть или белым, или зеленым, или красным. Большевик не может быть ни белым, ни зеленым. Сосновского мне было бесконечно жаль. У него одно время было такое настроение, что я боялся трагического конца. Личная дружба с Львом закрывает ему глаза на все, что происходит. А происходит огромная борьба с кулаком. Здесь, на страницах центральной прессы, эта борьба не освещается. А посмотрели бы, что делается в Сибири. Там на активность кулака отвечают в среднем семью смертными приговорами в день. Сырцов вел абсолютно правильную линию. Мне начальник ГПУ показывал донесения с мест об кулацкой активности. Я ему говорю: «Не думаете ли вы, что в таком случае нам здесь не место?»

• Что Богуславский?

• Этот не пропадет. Так же, как он во время разгара борьбы ни разу не выступил ни на одном собрании, он, блестящий оратор, так и здесь он занимается радикализмом за стаканом.

• Что Раковский?

• Христиана мне жаль. Он старик, ему трудно делать первый шаг. Мы будем…

• Таранами?

• Вот именно, а они все пойдут за нами, – и Христиан, и Белобородов, и Иван Никитич Смирнов. Ему я писал много, и на девять десятых он – наш. Если в ближайшие дни он не даст окончательного ответа, я сяду в аэроплан, полечу к нему и заставлю его идти с нами. И молодежь мы скоро вернем! Прежде всего Мирру (Мирру Саховскую), муж ее еще артачится, но я уже выписал их без их ведома в Томск, в мою квартиру, а там Роза (жена Радека) быстро их отделает, прикрикнет на них – и дело с концом.

• Кого успели повидать из большинства?

• Прежде всего, конечно, Ярославского. Евреи идут в «микву», а мы ЦКК. Он дал прочесть мне последнюю статью Льва в «Volkswille», направленную против меня, в которой он сам же оказывает мне услугу. Он пишет, что я был против уличного выступления 7 ноября, против собрания в МВТУ. Конечно, был. И, как видите, был совершенно прав. Вы читали его ужасную брошюру о том, кто руководит Коминтерном?

• Нет, не читал, но слышал.

• Ужасная, постыдная брошюра. Лев перешел от политики на личности, делает глупости, и никто его не может теперь удержать. Когда получилась статья Ярославского, я подумал, что тут что-то не так, что вероятно Лев поместил свою статью в «Volkswille», а оттуда буржуазная пресса перепечатала. Белобородов, когда узнал, схватился за голову и крикнул: «Или я сошел с ума, или Троцкий – сумасшедший!»

• А как вы относитесь к статьям Ярославского?

• Что же, он со своей точки зрения совершенно прав. Не талантливо только пишет, но это не вина его, а беда, я бы написал лучше. Надо было привести цитаты из Ленина и прежние решения, осуждающие участие в буржуазной прессе.

• Что вы будете делать?

• Хочу окончить первый том книги о Ленине, а если позволят – работать где-нибудь – что ж, поработаем. Мы – люди компанейские: когда ругаемся – так вовсю, а когда сговорились – то работаем без всяких разговоров.

• За вами следят?

• Нет. В первый же день ко мне пришли несколько железнодорожников-оппозиционеров, хотят вернуться в партию. Я говорю Ярославскому, что, если будут следить за всеми, кто ко мне приходит, – никто у меня бывать не будет. Дал слово, что слежки не будет. И, действительно, нету.

• Давида Борисовича (Рязанова. – Б. С.) видели?

• Нет еще. Я у него перед отъездом в ссылку взял аванс в 500 рублей на работу об азиатском производстве у Маркса и израсходовал эти деньги на телеграфную переписку с друзьями, т. е. на борьбу с азиатскими способами политики. Значит мы – квиты. Я корреспондировал с 93 товарищами. Роза (жена Радека. – Б. С.) по 8 часов в день обрабатывала всю эту переписку. Моя переписка с В.М. Смирновым по экономическим вопросам представляет собой целый том.

• Демьян будет очень рад вашему приезду.

• Возвращение в партию не означает вовсе, что я возобновлю отношения с этой сволочью. За целый год не написать ни одного стихотворения против кулака! Ясно, что он человек правой группировки.

• У Каменева были?

• Нет. Не хочу их подводить после всей этой истории Каменев – Бухарин (имеется в виду тайная встреча Бухарина с Каменевым и Сокольниковым во время июльского Пленума ЦК – о которой было рассказано в троцкистской листовке; по утверждению троцкистов, на встрече речь шла о возможности блока между правыми и сторонниками Троцкого, причем Бухарин будто бы сказал, что предпочел бы видеть в Политбюро вместо Сталина Каменева и Зиновьева; Бухарин, не отрицая факт встречи, утверждал, что о блоке речи не было. – Б. С.). И Бухарин, и Рыков, и Томский, конечно, для партии будут сохранены. Кстати, вы читали новую книгу Эренбурга о Ротшванце? Нет? Гениальная книга. Я ее получил в Томске (месте ссылки Радека. – Б. С.) из Парижа. Ее зачитывают все до дыр. Рекомендую почитать. Слыхал новые анекдоты и мог бы теперь снова уехать в Томск. Самый лучший анекдот о том, что Троцкий решил покончить жизнь самоубийством и прислал Сталину письмо, что вызывает его на социалистическое соревнование.

Затем разговор о личных переменах, о покойном Иоффе (дипломате, убежденном стороннике Троцкого, покончившем с собой в 27-м году; на его похоронах состоялось последнее публичное выступление Троцкого в СССР. – Б. С.), – Вот был бы, говорю я, достойный преемник на пост наркоминдела.

• Что вы, что вы, – говорит Радек, это ведь была совершенная бездарность, и никогда бы он не был наркомом иностранных дел, если бы оппозиция пришла к власти. В НКИД есть, однако, хорошие дипломаты. Литвинов, Карахан. Да, да – Карахан. Он не хватает звезд с неба, но у него есть огромный дипломатический такт и нюх. История дипломатии знает много аналогичных случаев. Вот вам пример: барон Мальцан не читал даже «Берлинер тагеблатт».

• Как у вас здесь, в Москве, расценивают назначение Сырцова председателем СНК РСФСР? – спрашивает Радек.

• Как поражение Рыкова.

• А Сырцов не хотел в Москве работать. Действительно, он в Сибири как-то на месте, работа интересная, а тут что?

• Мы распрощались».

Весь разговор Презента и Радека Ягода отчеркнул карандашом. Сталин тоже наверняка читал его с большим вниманием. Выходило, что бывшие оппозиционеры в ссылке жили почти как на курорте, да еще и имели возможность сноситься с заграницей. Кроме того, и Радек, и другие бывшие троцкисты продолжали высоко ставить Троцкого, хотя тот же Карл Бернгардович впоследствии не раз зло нападал на главного сталинского оппонента в партийной печати. Значит, публично говорит одно, но в душе-то отнюдь не считает Троцкого ничтожеством. И возвращаются в партию бывшие троцкисты потому, что верят: теперь восторжествовала их линия на уничтожение кулачества как класса. Но вместе с тем надеются, что и Бухарин сохранит часть своего влияния в партийном руководстве. Сталин вполне мог расценить эти откровения как подтверждения того, что возможен блок троцкистов с правыми. Записи Презента укрепили Сталина в намерении покончить с оппозиционерами не только политически, но и физически.

В дневнике Презента Ягода выделил и запись высказывания одного из покаявшихся троцкистов Я.Н. Дробниса: «Радек, Смилга и Преображенский продолжают еще «торговаться» по поводу формулировок в своем заявлении (о разрыве с оппозицией. – Б. С.) … Продолжают торговаться из-за кальсон, в то время как брюки в говне». Иосиф Виссарионович наверняка тоже потешался над этой остротой.

Заинтересовали Ягоду и другие записи Презента об оппозиционерах. 29 октября 1929 года Михаил Яковлевич зафиксировал очередной свой разговор с отставным редактором «Известий»: «Все симпатии Стеклова, конечно, на стороне так называемого правого уклона, т. е. Рыкова, Томского и Бухарина. Но он молчит, умно «соглашаясь» с генеральной линией.

По поводу только что вышедшей книжки Бадаева «Большевики в Государственной Думе» Стеклов говорит, что в эту книжку можно внести мно-о-ого поправок.

• Вы помните, – говорит он, – в «Кривом Зеркале» давали гениальную пьесу «Воспоминание». В этой пьесе показано, как участники одной свадьбы вспоминают через много лет это событие, и как все эти события преломляются совершенно противоположно тому, что было в действительности. Слабенький, хилый и трусливый жених – в своих воспоминаниях становится героем, этаким Наполеоном, перед которым все трепещут. Так и наш Бадаев… Э, да что говорить! Запишите весь этот наш разговор, пусть хоть история через пятьдесят лет узнает…»

Пятьдесят лет ждать не пришлось. Уже через пять с половиной лет сокровенные записи прочли Ягода и Сталин. Иосиф Виссарионович Стеклова расстреливать не стал – милостиво разрешил ему умереть в лагере. Сталин тоже прекрасно понимал, что у каждого из старых большевиков – своя собственная история партии, чаще всего весьма далекая от той, какой ее хотел бы видеть генеральный секретарь. Здесь тоже была одна из причин, почему Сталину надо было ликвидировать старую гвардию. Ведь для многих ветеранов партии Сталин в глубине души оставался «слабеньким, хилым и трусливым женихом».

25 декабря 1929 года Демьян Бедный поделился с Презентом своими впечатлениями от празднования 50-летия Сталина на даче в Зубалове: «…В середине праздника… приехала тройка – Рыков, Томский и Бухарин. Кто-то предложил тост за них, но Калинин, избранный тамадою, сказал: «Раз поздно приехали, так и тост им попозже». – Эх, если б я написал пьесу, изобразил бы я, как сидят эти люди особняком, и каждый из гостей боится с ними заговорить», – говорит Демьян. А раньше, бывало, говорит, я у Рыкова был!..» В тот момент Рыков еще оставался главой правительства и членом Политбюро, Томского тоже еще не вывели из Политбюро и не сняли со сравнительно высокого поста заместителя председателя ВСНХ, Бухарин еще был членом ЦК, но окружающие уже понимают их обреченность и сторонятся, словно прокаженных.

28 февраля 1929 года Презент записал в дневнике замечательный разговор видного чекиста Якова Григорьевича Блюмкина с Маяковским: «Заехали мы: И. Рабинович, Корлинские и я – в литературно-артистический кружок. Рядом сел за столик Маяковский. Подошел к нему метрдотель.

• Что такое поросенок молочный?

• Молочный поросенок. С хреном.

• А хрен в нем большой?

Попозже подсел к нам и Маяковский, и Кольцов с хорошенькой артисткой – комсомолкой из Бопу (Балетно-оперного училища. – Б. С.), и Блюмкин с танцором-педерастом Александровым из Большого театра (этот факт заставляет предположить наличие у Якова Григорьевича нестандартной сексуальной ориентации. – Б. С.). Маяковский и Блюмкин не терпят друг друга и начали пикироваться, причем Блюмкин это делал провинциально пошло. И чем больше пьянел (пили только они оба), тем больше говорил глупости, а Маяковский это делал тонко и вызывал взрывы хохота.

• Ваши остроты, – говорит Маяковский Блюмкину, – напоминают мне историю с конферированием Алексеева в Рязани. Там на вечере какой-то пожарный все время отпускал реплики с места. Алексеев ему и говорит: «Я конферирую 12 лет, отвечал десяткам сотен людей, так что ж вы думаете, я рязанского пожарного не переплюну?

• Блюмкин все продолжал пикироваться, голос его стал громче, он стал привлекать внимание публики, специфической «золотой дряни», пришедшей в «понедельник» потанцевать.

• Может я единственный оставшийся в живых романтик революции. После Сазонова (убийцы министра внутренних дел Плеве. – Б. С.) и Андрея Соболя (писатель, покончивший с собой в 1926 году. – Б. С.) – я остался один. Я вот теперь вернулся из Индии, ежеминутно я подвергался виселице.

• Вас раздавит трамвай, – басит Маяковский.

• Виноват, как ваша фамилия? – «принижает» Маяковского Блюмкин.

• Когда вы были секретарем у одного большого человека, вы прекрасно знали мою фамилию.

• Я был не секретарем, а сотрудником для особо важных поручений при Троцком и надеюсь им же быть при нем же. Троцкизм мой достаточно известен.

• Дальше в почти пьяном виде он нес всякую ахинею и околесицу, рассчитанную на эффект: вот, мол, какой я – и в Индию меня посылают, и денег я получаю куда больше, чем вы, Маяковский, за свои строчки и пр. Срывались у него и серьезные словечки, вроде того, что «из меня делают международного авантюриста, но так надо для революции».

• Укажите мне, – повышал голос Блюмкин, – еще одну такую биографию в 29 лет! Пожалуй, один Сервантес по богатству событий – может разве сравниться со мною!..

• Два титана мысли спорят, – говорит мне Кольцов.

• Разошлись мы в три часа ночи, оставив Блюмкина в компании с Александровым допивать вино».

По наиболее распространенной версии, Блюмкин был арестован после того, как передал одному из ближайших соратников Троцкого Карлу Бернгардовичу Радеку пакет от изгнанника с инструкциями оппозиции в СССР. Радек будто бы, не распечатывая, передал послание Троцкого Ягоде, после чего за Блюмкиным пришли. Запись в дневнике Презента 31 июля 1929 года доказывает, что Карл Бернгардович письмо Троцкого все-таки прочитал: «Прихожу к Радеку… Первое, что делает Радек, – помахивает каким-то исписанным листком бумаги и говорит: «Я был прав. Тут без Льва не обошлось. Я имею в виду союз. Когда Мдивани (бывший глава коммунистов Грузии и противник Сталина. – Б. С.) был арестован, он съел письмо Льва, в котором тот давал директивы об организации второй партии. Мдивани потом восстановил по памяти содержание этого письма и рассказал о нем соседям по Тобольскому изолятору. И вот у меня в руках это письмо, привезенное мне из Тобольска. Это замечательно!»

Несомненно, Радек в тот момент держал в руках подлинное письмо Троцкого, привезенное Блюмкиным из Константинополя, но в целях конспирации постарался убедить Презента, что послание прибыло из Тобольска и восходит к Мдивани. Очевидно, вскоре Карл Бернгардович письмо опять запечатал и передал куда следует, попытавшись уверить Ягоду, что сам письма не читал. Но из дневника Презента Генриху Григорьевичу и, что самое страшное, Сталину открылось истинное положение вещей. Радек был обречен, хотя Сталин позволил ему прожить еще десять лет, из них семь лет – на воле.

Внимание Ягоды и Сталина привлекла и запись от 30 ноября 1928 года, где Презент зафиксировал разговор в трамвае: «Теперь нужно быть философом и ко всему относиться с юмором, чтобы смотреть, как «они строят социализм» и отрывают друг у друга головы». Генрих Григорьевич чувствовал, что его голова тоже непрочно сидит на плечах. Сталин ведь уже грозился «набить морду» за то, что ГПУ не дает Ежову всех материалов по убийству Кирова.

Следующее место в дневнике, отчеркнутое шефом НКВД, – это комментарий Презента на стихотворный фельетон Бедного «Через сто лет», опубликованный в «Правде» 11 декабря 1928 года и клеймивший троцкистов: «Лучших доносов не бывало и в худшие времена». Бедный представлял оппозицию в виде капризного дитяти, которому нужно только кричать и выискивать недостатки, и в заключение писал: «Я не знаю карательных статей, а просто скажу в своей концовке: подпольных троцкистских детей мы не будем гладить по головке!»

Привлекла внимание Генриха Гигорьевича и запись от 19 января 1929 года о бывшем редакторе «Известий» Юрии Михайловиче Стеклове, возглавлявшем в ту пору журнал «Советское строительство»: «Постепенно Стеклов повышается в чинах. Недавно он из заместителя председателя комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями ЦИК СССР переведен в председатели. Когда я ему вручил выписку из протокола Президиума ЦИК СССР об его назначении, он сказал: «Вы помните, конечно, «Три мушкетера». Герцог Ришелье дает д’Артаньяну чистый бланк за своей подписью, чтобы он вписал в него любое назначение. Д’Артаньян идет с этим бланком к своим друзьям и передает его первому Атосу. Тот с улыбкой возвращает бланк, благодарит д’Артаньяна за дружбу и говорит: «Возьми его себе: для Атоса это слишком много, а для графа де ла Фер – слишком мало». Из этого следует, что Стеклов еще не считает себя потерянным человеком. Колоритная фигура. Смесь большой эрудиции, бойкого пера и потрясающего нахальства. С удовольствием-любопытством наблюдаю, как этот хам распускает свои лепестки. Недаром его так не терпит Авель Софронович Енукидзе».

Для Ягоды и Сталина было важно, что бывший оппозиционер все еще не отказался от политических амбиций, а значит, представляет определенную опасность. Тем более, что дальше в дневнике Презента, в записи от 10 февраля 1929 года, были зафиксированы совсем уж крамольные речи Стеклова: «Стеклову, как крупному чиновнику ЦИКа, оборудовали большой отдельный кабинет. Я распорядился перевесить туда находившийся в моей с Ю. Потехиным комнате солидный портрет Рыкова. Портрет этот висит в комнате Стеклова уже довольно долго. Позавчера он говорит Потехину: «Как, у меня висит портрет Рыкова!» – «А что, – отвечает Потехин, – не оправдал доверия?» – «Нет, ничего. Он человек хороший. Звезд с неба, правда, не хватает, но ничего». – «А кто, по-вашему, сейчас самый талантливый человек?» – спрашивает Потехин. – «Троцкий, конечно. Но он выслан, кажется, за границу, и теперь не осталось ни одного умного человека. Томский, вот, очень талантлив, но он мало популярен. А это такой человек, который может дать много очков вперед многим европейским министрам».

Восхваления Троцкого Сталин Стеклову не простил. Получалось, что бывший редактор «Известий» и Иосифа Виссарионовича не относил к числу умных людей, раз утверждал, что таковых после изгнания Троцкого в руководстве страны не осталось. В феврале 38-го Стеклов будет арестован и в сентябре 41-го, как и Презент, умрет в тюремной больнице.

Отметил Ягода и запись от 25 февраля 1929 года, зафиксировавшую весьма нелестную характеристику Стекловым Михаила Кольцова: «Не могу видеть творения Михаила Кольцова. Во Франции, знаете, есть журналисты, которых называют «револьверными». Они в погоне за сенсацией готовы пойти под револьвер, нож, веревку. Отличие Кольцова от таких журналистов то, что он хочет быть «револьверным» журналистом, но без всякого риска в работе».

Сталин тоже хорошо запомнил эти строки. И в 38-м году вернувшемуся из Испании Кольцову Иосиф Виссарионович задал странный, на первый взгляд, вопрос: «У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?» – «Есть, товарищ Сталин», – ответил удивленный редактор «Огонька». «Но вы не собираетесь из него застрелиться?» – «Конечно, нет. И в мыслях не имею». – «Ну вот и отлично, – заключил Сталин. – Еще раз спасибо за интересный доклад, товарищ Кольцов. До свидания, дон Мигель». Иосиф Виссарионович решил сделать из Михаила Ефимовича настоящего «револьверного» журналиста. Чтобы все было по-настоящему: не только сенсации, но и реальный риск получить пулю. Возможно, сгубили Кольцова, среди прочего, его неумеренные славословия в адрес «железного наркома» Ежова. 8 марта 1938 года в «Правде» Кольцов охарактеризовал Ежова как «чудесного несгибаемого большевика, который дни и ночи не встает из-за стола, стремительно распутывает и режет нити фашистского заговора».

Но уже 27 сентября 1938 года Ежов и его первый заместитель Берия положили на стол Сталина обширный компромат на Кольцова, наверняка подготовленный по требованию вождя:

«КОЛЬЦОВ (ФРИДЛЯНД) Михаил Ефимович – журналист, член ВКП(б), депутат Верховного Совета РСФСР.

КОЛЬЦОВ родился в 1898 г. в городе Белостоке (Польша) в семье коммерсанта по экспорту кожи за границу.

С начала 1917 года КОЛЬЦОВ сотрудничает в Петербурге в журналах.

По агентурным данным, в летних номерах Петербургского журнала для всех (1917 г.) помещен ряд статей КОЛЬЦОВА с нападками на большевиков, на Ленина.

В 1918–1919 гг. КОЛЬЦОВ сотрудничает в газете ярко выраженного контрреволюционного направления «Киевское эхо». Содержание статей КОЛЬЦОВА того периода характеризуется «жалостью» к врагам революции, смакованием «жестокостей» большевиков и пасквилянтством.

В № 1 «Киевское эхо» от 13 января 1919 года в статье, озаглавленной «Жалость», КОЛЬЦОВ писал:

«Семьи осужденных или сами расстреливаемые ползали у ног красноармейцев, плакали, рвали на себе волосы, умоляли о пощаде и жалости. В этих случаях расстрел был особенно жестоким и потрясающим».

«Я был в Москве: мне нужно было разделываться за фельетон о чрезвычайке, напечатанный в одной из московских газет. Я провел на Лубянке пятнадцать жутких и душных минут».

В том же «Киевском эхо» за 3 февраля 1919 г. КОЛЬЦОВ писал:

«Мне довелось видеть первые китайские советские отряды. Просторные казармы у Воробьевых гор. Ряды винтовок, низко стриженные головы. Коммунистические воззвания на стенах. Портрет Ленина. Косые глаза. Высокий, визгливый азиатский смех.

Это очень остро и неслыханно – сочетание восточной «победоносной» экзотики с дальнобойным железобетонным европейским коммунизмом.

Так же буднично и старательно, как мыли по утрам желтые красноармейцы свои жесткие круглые головы, – пошли они (неумолимые, наступающие китайцы) теперь на Волгу, на Украину, стреляют в черные незнакомые дома, опустошают кумирни незнакомых и ненужных богов» (Вероятно, этот фельетон Кольцова вдохновил Михаила Булгакова на написание рассказа «Китайская история», где описывается история жизни и гибели китайца, вступившего в Красную Армию и героически погибшего за дело революции, о которой он имел очень смутное понятие, но наивно радующегося своему искусству «виртуоза»-пулеметчика. – Б.С.).

В 1921 году, будучи направленным НКИД в Прагу для работы в газете «Новый путь», КОЛЬЦОВ получал письма от кадетского журналиста ПОЛЯКОВА-ЛИТОВЦЕВА, встречался с белоэмигрантскими журналистами, в частности с Петром ПИЛЬСКИМ.

В 1930–1931 годах под влиянием критики в связи с «зеленым голодом» КОЛЬЦОВ был настроен оппозиционно:

«Колебания он испытывал вправо. Именно тогда я встретил у КОЛЬЦОВА вернувшегося из ссылки МАРЕЦКОГО, КОЛЬЦОВ отзывался о нем хорошо, говорил, что МАРЕЦКИЙ очень нуждается. КОЛЬЦОВ часто рассказывал о голоде, недовольстве и волнениях среди крестьян в связи с перегибами в колхозной политике».

В связи с арестами врагов народа АНТОНОВА-ОВСЕЕНКО и других, КОЛЬЦОВ высказывал большое смятение и растерянность.

«7-го февраля КОЛЬЦОВ с угнетенным видом заявил: опять аресты. Арестованы БЕЛОВ, ВИКТОРОВ, ТКАЧЕВ. Несколько дней назад я ходил на лыжах с РАБИЧЕВЫМ и ТКАЧЕВЫМ – один застрелился, другой арестован.

Смещены ДЫБЕНКО и ЕГОРОВ. Это настолько неприятно, что даже не публикуют сообщений. ЕГОРОВА держали на высоком посту за преданность, а не за военные таланты. Народ все берут и берут».

Зимой 1937–1938 гг. проходя мимо дачи СЕРЕБРЯКОВА, КОЛЬЦОВ с сожалением и грустью сказал:

«Да, опрокинулся СЕРЕБРЯКОВ. Теперь ему больше ничего не надо: ни дачи, ни участка, ни сада, ни площадки.

Мне Наркомвнудел предлагает дачу из тех, что конфискованы, но я не хочу брать. Не могу. Пусть это донкихотство, но щепетильность моя не дает мне принять в дар то, что у другого взято таким путем».

После приезда из Испании КОЛЬЦОВ говорил:

«Приехав сюда, я почувствовал буквально на своих плечах, как тяжела обстановка. Раньше бывало, спрашиваешь о человеке, как он поживает, где работает? Сейчас, увы, я сразу выучился применять эту печальную формулу: «А у него все в порядке?».

«Сейчас такое время. Что ближайшие два месяца надо лучше дома сидеть и ни с кем не встречаться, к тому времени все установится, аресты схлынут».

Говоря о положении в Испании, КОЛЬЦОВ заявлял:

«Сейчас испанская компартия утрачивает свою руководящую роль, начинает терять свой авторитет и в ближайшее время будет все больше терять. В среде иностранцев, сражающихся в рядах республиканской армии, эти слухи об арестах в СССР вызывают колебания».

Касаясь иностранных писателей, КОЛЬЦОВ говорит, что «очень многие из них (Роже Мартен Дю Гар, Жюль Ромен и другие) в результате последних арестов в СССР отворачиваются к А. ЖИДУ».

«Фейхтвангер сейчас настроен значительно хуже, чем в момент, когда он писал свою книгу об СССР. На него повлияли факты арестов в СССР.

У нас все подчиняются конъюнктуре, в особенности в отношении к иностранным писателям. К ним подходят как к нашим «законопослушным». При такой политике мы и растеряли всех наших друзей. Фактически это ЦК воспитывал в таком духе».

Осужденный участник антисоветской организации правых АНГАРОВ 4 ноября 1937 года показал, что КОЛЬЦОВ создавал неблагоприятную обстановку для приезжающих в СССР иностранных писателей и воздействовал на некоторых из них в антисоветском направлении.

«Во время приезда Ромен Роллана в СССР ко мне пришел по поручению КОЛЬЦОВА АПЛЕТИН, который заявил, что КОЛЬЦОВ просил не вмешиваться в деятельность АРОСЕВА по встрече и устройству РОЛЛАНА.

АРОСЕВ же создал невозможные условия встречи и пребывания Р. РОЛЛАНА в СССР. КОЛЬЦОВ, прося не вмешиваться в это дело, дал линию контрреволюционного поведения в этом вопросе.

Во время приезда Андре ЖИДА в СССР я виделся с КОЛЬЦОВЫМ, который рассказал мне, как он думает организовать ознакомление этого «знатного путешественника» со страной. План этот, по существу, изолировал А. ЖИДА от советского народа и ставил его в окружение таких людей, которые могли дать неправильное представление о стране. «Посмотрите, – добавил КОЛЬЦОВ, – что он напишет о нас после всего этого». При поездке по СССР у А. ЖИДА, как известно, был ряд инцидентов, в частности в Гори».

(Из показаний АНГАРОВА)

В агентурном сообщении от 20 марта 1938 года по этому вопросу сообщается:

Во время пребывания в СССР А. ЖИДА к нему был прикреплен М. КОЛЬЦОВ, который вместе со своей женой М. ОСТЭН ездил с А. ЖИДОМ почти по всему Союзу.

Наблюдая за А. ЖИДОМ во время нахождения его в СССР, я видел, с каким восхищением и восторгом А. ЖИД отзывался о СССР.

И вдруг по возвращении во Францию ЖИД пишет ряд книг в антисоветском духе.

У меня возникает подозрение, что, не обработали ли тогда М. ОСТЭН и КОЛЬЦОВ А. ЖИДА в таком духе, что он, приехав во Францию, написал антисоветскую книгу «Возвращение из СССР».

В связи со своей книгой о ГОРЬКОМ КОЛЬЦОВ говорил:

«У нас вообще последнее время хотят пригладить, прилизать ГОРЬКОГО, а я не хочу этого делать, он вовсе не был таким послушным, как его теперь изображают. Но писать сейчас действительно нужно осторожно».

Рассказывая свои впечатления о процессе правотроцкистского блока, КОЛЬЦОВ говорил:

«Подумать только, председатель Совнаркома РЫКОВ был корреспондентом паршивого «Социалистического вестника» и делал ставку на несчастного ДАНА. Или ЧЕРНОВ – один из весьма крупных государственных чиновников. Выезжает впервые за границу на один месяц и успевает быть завербованным, аккуратно заполнить шпионские анкеты, получить кличку «Рейнгольда» и все это запыхаясь от спешки, в несколько дней. В Москве к ЧЕРНОВУ является РАЙВИД, кличет его как собаку «Рейнгольд», а наш нарком – ручки по швам. Или РАКОВСКИЙ. Выезжает в Токио на 8 дней и быстро становится японским шпионом».

Относительно работы КОЛЬЦОВА в «Правде» имеются следующие агентурные сообщения:

«В статье об Учпедгизе и издании учебников (статья напечатана 19 марта в «Правде») КОЛЬЦОВ пропустил одно место, в котором ответственность за плохое положение с учебниками по существу перекладывалась на ЦК. Выходило так, что плохие учебники потому не перерабатываются, что взят твердый курс на стабильный учебник».

«Я идиот, говорит КОЛЬЦОВ, днем сейчас пишу испанский дневник, а вечером к ночи в «Правде». Мне еще предлагали в ЦК работать в Союзе писателей, но дураков нет, там себе голову сломишь, лучше уж в «Правде» – здесь поспокойнее».

В связи с указом о награждении папанинцев один работник информационного отдела «Правды» предложил дать статью ОСТАЛЬЦЕВА о том, как папанинцы были сняты со льдины. Отклонив это предложение, КОЛЬЦОВ со злобной иронией бросил:

«О папанинцах уже все сказано, только славная советская разведка, если бы этим делом занялась, открыла бы и здесь что-либо новое».

Иронизируя в связи с выборами в Верховный Совет СССР, КОЛЬЦОВ говорил:

«Очевидно, народные массы КОЛЬЦОВА не знают и потому его не послали в Верховный Совет. Ведь у нас выбирал сам народ и выбирал тех, кого он знает».

«Тут же КОЛЬЦОВ хихикал и вышучивал то положение, в котором очутились депутаты в Верховный Совет после того, как СТАЛИН в своей речи обещал и их пощупать».

По ряду агентурных сообщений КОЛЬЦОВ неоднократно присутствовал, когда его брат, художник Борис ЕФИМОВ, высказывал неприкрытые антисоветские настроения и взгляды.

В беседе с одним из наших источников, имевшей место в январе сего года, КОЛЬЦОВ высказывал клеветнические вымыслы о руководителях партии и правительства.

Агентурными сообщениями КОЛЬЦОВ характеризуется как человек, проявляющий свои симпатии к людям «в зависимости от политической погоды».

КОЛЬЦОВ в свое время подарил АВЕРБУХУ свою книгу с надписью: «Командующему эскадрильями пролетарского слова».

Сейчас КОЛЬЦОВА выводит из равновесия тот факт, что его бывшая вторая жена Мария фон-ОСТЭН, которая была с ним в Испании, бежала оттуда с немцем БУШ во Францию якобы из-за опасения репрессий по отношению к ней со стороны республиканского правительства.

Мария фон-ОСТЭН дочь крупного немецкого помещика, перебывавшая в ряде стран и партий, троцкистка. КОЛЬЦОВ сошелся с ней в 1932 году в Берлине. По приезде в Москву ОСТЭН сожительствовала здесь с кинорежиссерами, артистами, немецкими писателями (большинство арестованы как шпионы).

КОЛЬЦОВ продолжает поддерживать переписку с ОСТЭН и, по агентурным данным, через нее пытался воздействовать на ФЕЙХТВАНГЕРА, убеждая его не приезжать в СССР ввиду неподходящей ситуации.

До отъезда в Испанию ОСТЭН и КОЛЬЦОВ посещали находящегося сейчас за границей Эрвина ПИСКАТОР, которому ОСТЭН, по агентурным данным, устраивала встречи с РАДЕКОМ, будучи близкой с последним. ПИСКАТОР сейчас находится в Америке, где якобы перешел в лагерь троцкистов.

КОЛЬЦОВ покровительствовал приехавшей в 1934 году из Берлина актрисе НЕЙЕР Каролле (расстреляна как шпионка), после ареста переехавшего вместе с ней ее мужа бывшего белоэмигрантского офицера, бежавшего в свое время в Германию. КОЛЬЦОВ взял НЕЙЕР на работу в редакцию, выплачивал ей повышенные гонорары.

По заявлению парторганизации хабаровского отделения «Бензоскладстрой» КОЛЬЦОВ послал в 1935 году в Хабаровск положительный отзыв известному троцкисту ФЕЛЬДМАНУ И.А., позже разоблаченному и арестованному.

КОЛЬЦОВ взял на работу в «Правду» родственника БРОНШТЕЙНА, который недавно был арестован.

Родной брат КОЛЬЦОВА – ФРИДЛЯНД Ц. репрессирован органами НКВД как враг народа.

Арестованная троцкистка ЛЕОНТЬЕВА Г.К. показала, что КОЛЬЦОВ объединял вокруг себя законспирированную троцкистскую группу литераторов и старался продвигать их в «Правде», в «Крокодиле» и «Огоньке». На квартире КОЛЬЦОВА в доме правительства был организован салон, где собирались писатели: Б. ЛЕВИН, В. ГЕРАСИМОВА, ЛУГОВСКОЙ, С. КИРСАНОВ, М. КОЛОСОВ, М. СВЕТЛОВ и другие.

«КОЛЬЦОВ являлся негласным центром, вокруг которого объединялись люди, недовольные политикой партии вообще и политикой партии в области литературы в частности.

Встречи и разговоры в салоне КОЛЬЦОВА имели совершенно определенную политическую направленность. Критика существующих порядков в литературе, в общеполитической жизни, в редакции «Правды» – вот что составляло обычную нить общения. Встречи эти происходили и в отсутствие КОЛЬЦОВА, но, когда он бывал дома, направление разговора отнюдь не менялось, а только приобретало большую остроту».

Далее в своих показаниях ЛЕОНТЬЕВА говорит о политически вредной линии в печати, проводившейся КОЛЬЦОВЫМ.

«Быт и нравы группировки и, если можно так сказать, «рабочее кредо» заключались в том, чтобы выкачать как можно больше денег за то «чтиво» и «очерковую муть», – которую печатали и под которую нельзя было «подкопаться» в политическом смысле.

Такое приспособление вместо единой ясной политической линии проводилось в более широких масштабах КОЛЬЦОВЫМ в «Правде». Исходя из политического применительства, боязни «не попасть в точку», КОЛЬЦОВ пренебрегал многочисленными сигналами о разложении или преступлениях партийной и советской верхушки в целом ряде краев и областей, заявлял мне в нескольких случаях подобного рода, что даже отдаленный намек в фельетоне на ответственность того или иного известного партийного работника за какое-либо безобразие – является недопустимым, отводил удары в самых вопиющих случаях от различных нужных ему или известных людей – на долгое время «Правда» ставилась в положение органа, констатирующего факты такого рода лишь после постановления ЦК или разоблачений НКВД.

Во имя этого политического приспосабливания и боязни собственного провала, фельетонный отдел «Правды» устранялся от критики и на целые кварталы заранее намечался план фельетонов на абстрактные темы, служившие ширмой, отгораживающей газету от реальной жизни. Темы были такие: о любви, о дружбе, о преданности, о долге и прочие.

Все эти темы распределялись между теми же членами группировки, людьми, чей моральный и политический облик крайне мало соответствовал высоким гражданским понятиям, которыми приходилось оперировать».

Начальник 4-го отдела 1-го управления НКВД

старший майор государственной безопасности КОБУЛОВ».

Сталин наложил на документ резолюцию: «Кольцова вызвать. Ст.».

Вероятно, после этих доносов и состоялся знаменитый разговор «с револьвером». При преемнике Ежова Берии Михаил Ефимович Кольцов был 14 декабря 1938 года арестован, а 2 февраля 1940 года, на два дня раньше, чем Ежов, расстрелян.

Не исключено, что у Ежова был и свой интерес расправиться с Кольцовым, который был любовником второй жены «железного наркома» Евгении Соломоновны Хаютиной (Фейгенберг). Но осуществить это намерение Николай Иванович не успел. Еще 18 сентября 1938 года Ежов объявил супруге о своем намерении развестись с ней. Перед этим подруга Евгении Зинаида Фридриховна Гликина, референт по США иностранной комиссии Союза советских писателей, на следствии по делу Ежова показала: «Весной 1938 г. Шолохов приезжал в Москву и был на приеме у Ежова, после чего Ежов пригласил его к себе на дачу. Тогда Евгения впервые увидела Шолохова. Они сразу друг другу понравились».

Летом 1938 года Шолохов снова оказался в Москве и встретился с Евгенией в редакции выпускаемого ею журнала «СССР на стройке», «под видом, – как записано в протоколе допроса, – своего участия в выпуске номера, посвященного Красному казачеству». Завершив деловую часть встречи, Шолохов стал ждать, когда освободится от работы Евгения. Дождавшись, проводил ее домой.

Из разговоров, происходивших между ними, – говорится далее в протоколе, – явствовало, что Хаютина-Ежова нравится Шолохову как женщина. Однако особая интимная близость между ними установилась позже. Кстати сказать, Ежов был осведомлен от Хаютиной-Ежовой в том, что ей нравится Шолохов».

В августе 1938 года Шолохов опять приехал в Москву и появился в редакцию «СССР на стройке» вместе с Фадеевым. Они пригласили Евгению пообедать в гостинице «Националь». Вернувшись домой поздно вечером, она рассказала Ежову, что обедала с писателями в «Национале» и была в номере у Шолохова. Ежов пришел в ярость.

«В связи с этим случаем, – показала Гликина, – мне стал известен один из секретных методов органов НКВД по наблюдению за интересующими его лицами. Я узнала о существовании, в частности в гостинице «Националь», специальных аппаратов, посредством которых производится подслушивание разговоров между отдельными людьми, и что эти разговоры до мельчайших деталей фиксируются стенографистками.

Я расскажу сейчас, как все это произошло.

На следующий день после того, как Хаютина-Ежова обедала с Шолоховым в «Национале», он снова был в редакции журнала и пригласил Хаютину-Ежову к себе в номер. Она согласилась, заведомо предчувствуя стремление Шолохова установить с ней половую связь.

Хаютина-Ежова пробыла у Шолохова в гостинице «Националь» несколько часов…

На другой день поздно ночью Хаютина-Ежова и я, будучи у них на даче, собирались уже было лечь спать. В это время приехал Ежов. Он задержал нас и пригласил поужинать с ним. Все сели за стол. Ежов ужинал и много пил, а мы только присутствовали как бы в качестве собеседников.

Далее события разыгрались следующим образом.

После ужина Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности встал из-за стола, вынул из портфеля какой-то документ на нескольких листах, обратившись к Хаютиной-Ежовой, спросил: «Ты с Шолоховым жила?» После отрицательного ее ответа Ежов с озлоблением бросил его в лицо Хаютиной-Ежовой, сказав при этом: «На, читай!»

Как только Хаютина-Ежова начала читать этот документ, она сразу же изменилась в лице, побледнела и стала сильно волноваться. Я поняла, что происходит что-то неладное, и решила удалиться, оставив их наедине. Но в это время Ежов подскочил к Хаютиной-Ежовой, вырвал из ее рук документ, ударил ее этим документом по лицу и, обращаясь ко мне, сказал: «Не уходите, и вы почитайте!» При этом Ежов бросил мне на стол этот документ, указывая, какие места читать.

Взяв в руки этот документ и частично ознакомившись с его содержанием, с таким, например, местом: «Тяжелая у нас с тобой любовь, Женя», «уходит в ванную», «целуются», «ложатся» и – «женский голос: – Я боюсь…», я поняла, что этот документ является стенографической записью всего того, что происходило между Хаютиной-Ежовой и Шолоховым у него в номере и что это подслушивание организовано по указанию Ежова.

После этого Ежов окончательно вышел из себя, подскочил к стоявшей в то время у дивана Хаютиной-Ежовой и начал ее избивать кулаками в лицо, грудь и другие части тела. Лишь при моем вмешательстве Ежов прекратил побои, и я увела Хаютину-Ежову в другую комнату. Через несколько дней Хаютина-Ежова рассказала мне, что Ежов уничтожил указанную стенограмму. В связи со всей этой историей Ежов был сильно озлоблен против Шолохова, и когда Шолохов пытался несколько раз попасть на прием к Ежову, то он его не принял.

Спустя примерно месяца два с момента вскрытия обстоятельств установившейся между Хаютиной-Ежовой с Шолоховым интимной связи Ежов рассказывал мне о том, что Шолохов был на приеме у Л. П. Берии и жаловался на то, что он – Ежов – организовал за ним специальную слежку и что в результате разбирательством этого дела занимается лично И. В. Сталин».

В уничтоженной стенограмме были подробности, не оставлявшие сомнений, что между писателем и супругой Ежова была сексуальная связь. От уничтоженной стенограммы остался только адресованный Берии рапорт, датированный 12 декабря 1938 года:

«Народному комиссару внутренних дел Союза ССР Комиссару государственной безопасности первого ранга Тов. Берия РАПОРТ

Согласно вашего приказания о контроле по литеру «Н» писателя Шолохова доношу: в последних числах мая поступило задание о взятии на контроль прибывшего в Москву Шолохова, который с семьей остановился в гостинице «Националь» в 215 номере. Контроль по указанному объекту длился с 3.06. по 11.06.38 г. Копии сводок имеются.

Примерно в середине августа Шолохов снова прибыл в Москву и остановился в той же гостинице. Так как было приказание в свободное от работы время включаться самостоятельно в номера гостиницы и при наличии интересного разговора принимать необходимые меры, стенографистка Королева включилась в номер Шолохова и, узнавши его по голосу, сообщила мне, нужно ли контролировать. Я сейчас же об этом доложил Алехину, который и распорядился продолжать контроль. Оценив инициативу Королевой, он распорядился премировать ее, о чем был составлен проект приказа. На второй день заступила на дежурство стенографистка Юревич, застенографировав пребывание жены тов. Ежова у Шолохова.

Контроль за номером Шолохова продолжался еще свыше десяти дней, вплоть до его отъезда, и во время контроля была зафиксирована интимная связь Шолохова с женой тов. Ежова.

Зам начальника первого отделения 2-го специального отдела НКВД лейтенант госбезопасности (Кузьмин)

12 декабря 1938 года».

Ежов в этом рапорте еще «товарищ». Он еще на свободе, но гибель его уже предрешена. А Берии предстоит еще выяснить у Сталина, надо ли будет делать Шолохова одним из заговорщиков, вместе с Ежовым готовивших государственный переворот и убийство вождя, или достаточно будет ограничиться одним Бабелем.

Секретарь Ежова С А. Рыжова вспоминала позднее на допросе, ссылаясь на домработницу Ежовых, что в ЦК ВКП(б) на имя Сталина поступило будто бы заявление о троцкистском прошлом Евгении Соломоновны. Вероятно, именно в связи с этим Сталин вновь поставил перед Ежовым вопрос о разводе и на этот раз, судя по всему, в более категоричной форме. Во всяком случае, Ежов уже вполне серьезно предложил жене развестись, что привело ее в состояние глубочайшей депрессии. Не имеет смысла жить, сказала она своей подруге Зинаиде Орджоникидзе, если ей политически не доверяют. 21 ноября 1938 года, через шесть дней после ареста Гликиной и Зинаиды Авельевны Кориман, бывшего технического редактора журнала «СССР на стройке», Евгения покончила с собой в санатории имени Воровского в Москве.

Родных детей у Евгении Соломоновны и Николая Ивановича не было, и они взяли девочку-сироту из приюта. С возвышением Ежова в середине 30-х его жена стала одной из дам советского высшего света. Она держала литературный салон. По этому поводу Бабель заметил: «Подумать только, – наша одесская девчонка стала первой дамой королевства». В салоне Ежовой, где царила самая непринужденная обстановка, бывали писатели, люди искусства, журналисты. Шумное застолье, танцы под патефон. Об одной поездке к Ежовым на дачу летом 36-го вместе с Бабелем вспоминал певец Леонид Утесов: «Дом отличный… Всюду ковры, прекрасная мебель, отдельная комната для бильярда… Вскоре появился хозяин – маленький человек… в полувоенной форме. Волосы стриженные, а глаза показались мне чуть раскосыми» (Ежова еще не знали в лицо. – Б. С.). Сели за стол. Все отменное: икра, балыки, водка. Поугощались мы, а после ужина пошли в бильярдную… Ну я же тогда сыпал анекдотами! – один за одним… Закончился вечер, мы уехали… Я спросил Бабеля: «Так у кого же мы были? Кто он, человек в форме?» Но Бабель молчал загадочно… Я говорю тогда о хозяине дачи: «Рыбников! Штабс-капитан Рыбников» (герой рассказа Куприна, японский шпион. – Б. С.). На что Бабель ответил мне со смехом: «Когда ваш штабс-капитан вызывает к себе членов ЦК, то у них от этого полные штаны».

Неизвестно, в каком состоянии были штаны самого Ежова после того, как его посадили. Особенно когда Николай Иванович понял, что меньше расстрела ему ничего не грозит. Ведь любовный треугольник Ежов – Хаютина – Бабель чудесным образом трансформировался в террористический заговор с целью убийства Сталина и других руководителей партии и государства. Ежов на следствии утверждал (или повторял то, что диктовали следователи): «Близость Ежовой к этим людям (Бабелю, Гладуну и Урицкому. – Б. С.) была подозрительной… Особая дружба у Ежовой была с Бабелем… Я подозреваю, правда, на основании моих личных наблюдений, что дело не обошлось без шпионской связи моей жены…

Я знаю со слов моей жены, что с Бабелем она знакома примерно с 1925 года. Всегда она уверяла, что никаких интимных связей с Бабелем не имела. Связь ограничивалась ее желанием поддерживать знакомство с талантливым и своеобразным писателем…

Во взаимоотношениях с моей женой Бабель проявлял требовательность и грубость. Я видел, что жена его просто побаивается. Я понимал, что дело не в литературном интересе моей жены, а в чем-то более серьезном. Интимную их связь я исключал по той причине, что вряд ли Бабель стал бы проявлять к моей жене такую грубость, зная о том, какое общественное положение я занимал.

На мои вопросы жене, нет ли у нее с Бабелем такого же рода отношений, как с Кольцовым (М.Е. Кольцов был арестован 14 декабря 1938 года, и Ежов знал о его аресте. – Б. С.), она отмалчивалась либо слабо отрицала. Я всегда предполагал, что этим неопределенным ответом она просто хотела от меня скрыть свою шпионскую связь с Бабелем…»

Николаю Ивановичу не хотелось выглядеть рогоносцем. Поэтому он с готовностью пошел навстречу пожеланиям следствия и представил связь Бабеля и Евгении Соломоновны не интимной, а заговорщической. Заодно можно было погубить и любовника жены, к которому Ежов ее сильно ревновал и которого теперь можно было смело взять с собой в могилу.

О своих отношениях с супругой Ежова Бабель на следствии показал: «С Евгенией Ежовой, которая тогда называлась Гладун, я познакомился в 1927 году в Берлине, где останавливался проездом в Париж. Гладун работала машинисткой в торгпредстве СССР в Германии. В первый же день приезда я зашел в торгпредство, где посетил Ионова, знакомого мне еще по Москве. Ионов пригласил меня вечером зайти к нему на квартиру. Там я познакомился с Гладун, которая… встретила меня словами: «Вы меня не знаете, но вас я хорошо знаю. Видела вас как-то раз на встрече Нового года в московском ресторане» (выходит, Евгения Соломоновна давно положила глаз на Исаака Эммануиловича как молодого и перспективного писателя. – Б. С.).

Вечеринка у Ионова сопровождалась изрядной выпивкой, после которой я пригласил Гладун покататься по городу в такси. Гладун охотно согласилась. В машине я убедил ее зайти ко мне в гостиницу. В этих меблированных комнатах произошло мое сближение с Гладун, после чего я продолжал с ней интимную связь вплоть до дня своего отъезда из Берлина». Наличие мужа, Александра Федоровича Гладуна, дипломата, чья карьера прервалась после налета на советско-английское торговое общество «Аркос» в 1927 году, Евгению Соломоновну нисколько не стесняло в ее любовных похождениях. Тем более, что он был тогда в Москве, где работал уже по хозяйственной части. Потом, вплоть до исключения из партии в октябре 1938 года, Гладун возглавлял Харьковский инструментальный завод.

Бабель продолжал: «В конце 1928 года Гладун уже жила в Москве, где поступила на работу в качестве машинистки в «Крестьянскую газету», редактируемую С. Урицким. По приезде в Москву я возобновил интимные отношения с Гладун, которая устроила мне комнату за городом, в Кусково…

Мне ничего не известно о шпионской связи Гладун-Ежовой… В смысле политическом Гладун была в то время типичной «душечкой», говорила с чужих слов и щеголяла всей троцкистской терминологией… Во второй половине 1929 года наша интимная связь прекратилась, я потерял Гладун из виду. Через некоторое время я узнал, что она вышла замуж за ответственного работника наркомата земледелия Ежова и поселилась с ним на квартире по Страстному бульвару.

Познакомился я с Ежовым не то в 1932-м, не то в 1933 году, когда он являлся уже заместителем заведующего орграспредотделом ЦК ВКП(б). Часто ходить к ним я избегал, так как замечал неприязненное к себе отношение со стороны Ежова. Мне казалось, что он знает о моей связи с его женой и что моя излишняя навязчивость покажется ему подозрительной. Виделся я с Ежовым в моей жизни раз пять или шесть, а последний раз летом 1936 года у него на даче, куда я привез своего приятеля, артиста Утесова. Никаких разговоров на политические темы при встречах с Ежовым у меня не было, точно так же, как и с его женой, которая по мере продвижения своего мужа внешне усваивала манеры на все сто процентов выдержанной советской женщины (памятуя о документально зафиксированной связи Ежовой с Шолоховым, слова о «выдержанной советской женщине» могут вызвать только улыбку. Да и отношения с Бабелем наверняка не прекращались. – Б. С.)…

К сотрудничеству в журнале «СССР на стройке» меня действительно привлекла Ежова, являвшаяся фактически редактором этого издания. С перерывами я проработал в этом издании с 1936 года по день своего ареста. С Ежовой я встречался главным образом в официальной обстановке в редакции, с лета 1936 года на дом к себе она меня больше не приглашала… Помню лишь, что однажды я передавал Ежовой письмо вдовы поэта Багрицкого с просьбой похлопотать об арестованном муже ее сестры Владимире Нарбуте, однако на эту просьбу Ежова ответила отказом, сказав, что муж ее якобы не разговаривает с ней по делам Наркомата внутренних дел.

Должен добавить, что за последние годы я дважды виделся с Ежовой у ее подруги Зинаиды Гликиной. Один раз была устроена шуточная «свадьба» Гликиной с писателем Леонидом Соболевым. На этой вечеринке, помнится, присутствовали Калмыков и Урицкий. Второй раз я был приглашен Ежовой на квартиру Гликиной, где в присутствии артиста театра Вахтангова Горюнова и того же Урицкого артист Журавлев читал отрывки из Толстого и Тургенева (подозреваю, что встречи Бабеля и Ежовой на квартире Гликиной происходили гораздо чаще, причем в отсутствие хозяйки и ее гостей, и что на самом деле интимная связь Исаака Эммануиловича и Евгении Соломоновны не прерывалась вплоть до самоубийства последней. – Б. С.).

Вот все, что я могу сообщить о своих отношениях с семьей Ежовой».

Бабель уже прекрасно понял, откуда ему грозит смертельная опасность, и старался всячески приуменьшить степень своей близости с семьей бывшего «железного наркома», ныне томящегося в одной из соседних камер. Прямо Бабелю еще не сказали, что Ежов арестован, но он об этом наверняка догадался по характеру вопросов, задаваемых следователями. Если Сталин убедится, что он, Бабель, был знаком с Ежовым лишь шапочно, никаких особых тайн насчет него не знает, а наоборот, испытывал на себе стойкую неприязнь со стороны Николая Ивановича, тогда, глядишь, смилостивится и сохранит жизнь. В этом случае и признание в шпионских связях с Мальро и некоторыми другими иностранцами не так страшны. Если Сталин решит, что Бабеля стоит сохранить, то могут просто дать несколько лет тюрьмы или лагерей по обвинению в шпионаже, если не найдут ничего более подходящего. Но оставлять Бабеля в живых никто не собирался…

Исаака Эммануиловича вынудили подписать уже совершенную ахинею – плод следовательской фантазии – о террористическом заговоре Ежова, Ежовой и Бабеля с целью уничтожить Сталина, Ворошилова и других членов Политбюро. Без писателя Бабеля в этом деле шеф органов госбезопасности обойтись ну никак не мог!

В собственноручно написанных бабелевских показаниях об этом «терроризме» ничего нет. «Признания» сохранились лишь в написанном следователем протоколе допроса от 15 июня 1939 года. Бабель в ходе этого допроса заявил: «Со слов Ежовой мне известно, что в ее антисоветскую группу входили писатель Иван Катаев (арестован в 1937 году), работник Комиссии Партийного Контроля Евгения Цехер и ее муж Цехер, сотрудничающий в одном из московских издательств, видные комсомольские работники братья Бобрышевы (арестованы), два брата Урицких, один из них Семен – бывший редактор «Крестьянской газеты» и второй Владимир – заместитель заведующего издательством «Искусство» (оба арестованы).

Ближайшими помощниками Ежовой по антисоветской группе были: ее подруга Фаина Школьникова и Гликина Зинаида. В близких отношениях с Ежовой находился также писатель Леонид Соболев (интересно, остался ли среди видных советских писателей хоть один, кто не состоял в интимной связи с любвеобильной Евгенией? – Б. С.), однако о его причастности к антисоветской организации мне ничего не известно. Все названные мною лица были связаны с Ежовой по ее прежней троцкистской работе. Должен добавить, что Ежова была связана по заговорщической работе с бывшим секретарем ЦК ВЛКСМ Косаревым и бывшим секретарем Кабардино-Балкарского обкома ЦУ ВКП(б) Беталом Калмыковым, о чем мне сообщила сама Ежова в середине 1937 года…

Как-то раз, когда зашел разговор о конкретных задачах нашей антисоветской работы, Ежова мне сказала, что всем нам надо осуществлять новые вербовки, вести пораженческую работу среди молодежи и не останавливаться перед крайними средствами в борьбе против советской власти, вплоть до террора. Я спросил Ежову, где те кадры, на которые мы можем рассчитывать в осуществлении наших террористических планов. Ежова на это сказала, что она связана с Косаревым, который ведет террористическую работу и подготовил в этом направлении своих людей, однако персонально кто эти люди, Ежова мне не назвала».

«И это все ваши террористические разговоры с Ежовой?» – сделал вид, что удивился, следователь.

«Нет, – продолжал играть заданную роль Бабель. – В другой раз, в том же 1937 году, когда в кабинете редакции журнала «СССР на стройке» мы остались одни, Ежова мне сказала, что в осуществлении террористических планов особую роль должна сыграть молодежная группа Косарева. Тут же она сообщила, что практическую работу в этом направлении ведет также Иван Катаев, который признавал только острые методы борьбы – террор.

Через Школьникову и Гликину, встречавшихся с немцами, Ежова осуществляла закордонные связи нашей антисоветской группы. Кроме того, Ежова старалась прибрать к своим рукам возможно большее количество печатных органов. Она была редактором журнала «СССР на стройке», подавляющий тираж которого отправлялся за границу. Она же пробралась в редакцию «Правды», сделавшись руководителем издававшейся при «Правде» «Иллюстрированной газеты». Ежова в свое время убедила Орджоникидзе ввести ее в состав редакционной коллегии журнала «Общественница» и, наконец, через Гликину и Школьникову, которых она определила на работу в издательство «Интернациональная литература», Ежова контролировала литературные связи этого издательства за границей».

«Часто ли вы виделись с Ежовой?» – ласково осведомился следователь.

«Я встречался с ней часто, сотрудничая в редактируемом ею журнале «СССР на стройке»», – признался Бабель.

«Воспроизводите содержание ваших последних бесед с Ежовой», – потребовали следователи Сериков и Кулешов, которые сами же эти показания и продиктовали.

«В разговоре со мной в конце 1937 года, – утверждал Бабель, – Ежова заявила, что нельзя теперь рассчитывать на длительное существование какой-либо антисоветской организации при бдительности и остроте, которую проявляет советское правительство и партия в борьбе с врагами. Она сказала, что недовольство горсточки обиженных не может оказать сколько-нибудь заметного влияния на массы, которые, как это исторически доказано, не пойдут за заговорщиками. На успех заговорщических планов можно рассчитывать только в том случае, если обезглавить существующее руководство. Таким путем Ежова обосновывала необходимость применения террора в борьбе против советской власти».

«И как вы реагировали на эти высказывания?» – допытывался следователь.

«Я разделял точку зрения Ежовой», – упавшим голосом признался Бабель.

На вопрос следователя, были ли у «группы Ежовой» «конкретные террористические планы», Бабель показал: «В конце 1937 года Ежова, с которой я встретился в ее кабинете в редакции «СССР на стройке», заявила мне, что Косаревым ведется практическая подготовка к совершению террористических актов против Сталина и Ворошилова, указав, что Косарев подбирает исполнителей из среды спортсменов общества «Спартак», делами которого он вплотную занимался».

«Кто персонально был привлечен Косаревым к осуществлению ваших террористических замыслов?» – резонно поинтересовался следователь. Но тут уж запас его собственной фантазии иссяк, а Бабель ничем помочь ему не мог. Ведь ни один из них не знал по именам никого из спортсменов общества «Спартак». Поэтому Исаак Эммануилович вынужден был заявить: «Об этом мне Ежова не говорила». И продолжал озвучивать следственный сценарий: «Далее Ежова сообщила, что практическую террористическую работу ведет и Бетал Калмыков, который в течение многих лет добивается приезда Сталина в Нальчик. Пребывание Сталина в Нальчике, сказала Ежова, дало бы возможность Калмыкову к осуществлению его террористических намерений (на самом-то деле любой секретарь обкома просто мечтал, чтобы великий вождь и учитель хоть разок заехал в его область или республику. Если удастся подать товар лицом, то и фонды для области удастся выбить, и, в лучшем случае, даже уйти в Москву на повышение. – Б. С.).

Таким образом, существовало два плана совершения террористического акта: один в расчете на приезд Сталина в Нальчик и другой, который предусматривал квартиру Ежовых в Кремле как место, дававшее большие возможности для осуществления террористического акта. Провести исполнителей в Кремль должна была Ежова или Косарев, обладавшие всеми видами нужных для этого пропусков. В случае невозможности совершить террористический акт в Кремле предполагалось перенести его исполнение на дачи, где проживают Сталин и Ворошилов».

По утверждению Бабеля, точный срок совершения теракта не был установлен, «но Ежова в разговоре со мной в конце 1937 года говорила о том, что осуществление террористического акта намечается на лето 1938 года и что срок будет окончательно намечен ею и Косаревым».

«В чем заключалось ваше личное участие в подготовке к осуществлению этих террористических планов?» – задал каверзный вопрос следователь. И не нашел ничего более оригинального, как заставить Бабеля произнести следующее, совсем уж абсурдное: «Ежова в начале 1938 года поручила мне вербовку кадров для террористической работы из литературного молодняка, с которым был я связан». Получалось, что о сугубо секретных планах покушения на товарища Сталина требовалось осведомлять чуть ли не каждого встречного-поперечного: спортсменов общества «Спартак», литературное окружение Бабеля. И это в стране, где чуть ли не каждый десятый – либо официальный стукач, либо добровольный доносчик! Неужели бы Ежов, если бы задумал убить Сталина, не попробовал подобрать исполнителей из числа лично преданных себе профессионалов-чекистов, которым не привыкать было убивать людей?

Бабель продолжал: «Я наметил к вербовке резко антисоветски настроенных участников литературной бригады, с которой я занимался в Гослитиздате».

Чекистам нужны были конкретные имена для будущих дел, поэтому последовал страшный вопрос: «Кого персонально?» И Бабель начал губить молодые души: «Я наметил к вербовке студента института философии и литературы Григория Коновалова и начинающую писательницу Марию Файерович, по мужу Меньшикову, исключенную из комсомола. Я вел с Коноваловым и Файерович антисоветские разговоры, в которых высказывал клевету по адресу партии, говоря о том, что советская литература обречена на прозябание, что выход из создавшегося положения надо искать в решительных мерах, но разговора о конкретных террористических планах и о существовании заговорщической организации я с ними еще не имел. Других заданий по террору от Ежовой я не получал». К счастью, к тому времени волна репрессий пошла на убыль, создавать новый разветвленный террористический заговор следствию стало не с руки, и ни Коновалов, ни Файерович-Меньшикова не пострадали, так же, кстати сказать, как «шпионы» Эренбург, Толстой, Олеша и прочие писатели, названные в показаниях Бабеля, не пострадали.

Подписывая такой протокол, Бабель не мог не сознавать, что жить ему осталось очень недолго. За террористический замысел в отношении вождя полагался расстрел. Хотя фантастичность показаний бросается в глаза. В качестве террористов фигурируют люди давно уже умершие или расстрелянные, никак не способные уличить Бабеля. Никаких выписок из их показаний в его деле нет. А ведь Бабеля не били. Вот тот же Гладун, например, на суде Военной коллегии, отрекаясь от всех прежних показаний, прямо заявил: «Показания даны при физическом принуждении со стороны следователя», что в переводе с бюрократического языка на человеческий означало: Александра Федоровича крепко били. Бабель ничего подобного на суде не заявлял, хотя от показаний на следствии отрекся полностью. Значит, его не били. Просто, будучи вхож к Ежовым, Исаак Эммануилович слишком хорошо знал, какими методами в НКВД развязывает языки и, чтобы избежать побоев, согласился признаться в вымышленных преступлениях. Морально писатель был сломлен, выйти живым из застенка он уже не надеялся. Вот и подписывал все, что нужно следствию.

Бабеля сгубила не только близость к Ежову, но и длинный язык. Эренбург вспоминал, как Бабель убеждал его, что Ежов играет отнюдь не главную роль в репрессиях: «Дело не в Ежове. Конечно, Ежов старается, но дело не в нем…» Это же он наверняка говорил и другим друзьям-писателям. И не только писателям. Если дело не в Ежове, то значит – в Сталине. Интимные отношения Бабеля с супругой «железного наркома» для литературно-театральной Москвы были секретом Полишинеля. Поэтому его свидетельство относительно Ежова было особо авторитетным. Сталин же, наоборот, стремился всячески убедить и массы, и интеллигенцию, что «перегибы» в борьбе с «врагами народа» – целиком на совести смещенного Ежова. Полуофициально в народ был пущен термин «ежовщина» для обозначения беззаконий 1937–1938 годов, чтобы они ассоциировались исключительно с Николаем Ивановичем, а не с Иосифом Виссарионовичем. Бабель же эту стройную картину доброго царя Сталина и лихого боярина Ежова начисто разрушал. К тому же Исаак Эммануилович якобы знал какие-то тайны о членах Политбюро и самом Сталине. Может, просто бахвалился, а может, Евгения Соломоновна действительно сообщила ему что-то совсем запретное. В общем, оставлять в живых Бабеля было слишком опасно. А по каким статьям привлечь – это дело техники. Тут и шпионаж со знакомыми иностранцами, Мальро и Штайнером, тут и вечно живая троцкистская тема, тут и террористический заговор с участием уже умершей Ежовой, уже расстрелянного Косарева и еще живого, но уже готовящегося перейти в разряд мертвых Ежова. Но последнее совсем не значит, что Бабеля, Мейерхольда или Кольцова арестовали потому, что надо было пристегнуть фигурантов в дело Ежова. Нет, если бы потребовалось, дело против Николая Ивановича легко соорудили с участием одних только его бывших подчиненных – чекистов. Но Сталин решил, что, как опасных свидетелей, надо убрать не только чекистов – соратников Ежова, но и близких к нему лиц из числа творческой интеллигенции.

К искусству Всеволода Эмильевича Мейерхольда Иосиф Виссарионович явно был более чем равнодушен, «биомеханику» ни в грош не ставил, но к великому режиссеру, по причине его партийности и «революционности» в политическом смысле слова до поры до времени относился достаточно терпимо. 28 февраля 1929 года в письме коммунистам-рапповцам, защищая от нападок Владимира Билль-Белоцерковского, Сталин писал: «Допустил ли т. Билль-Белоцерковский ошибку в своем заявлении о Мейерхольде и Чехове? (23 сентября 1928 года Билль-Белоцерковский в ходе литературной дискуссии приветствовал отъезд из СССР руководителя МХАТ-2 Михаила Чехова и просьбу Мейерхольда оставить его ГосТИМ на гастролях в Париже и разрешить дальнейшие гастроли за границей. Владимир Наумович так объяснил свою позицию: «Рабочий класс ничего от этой поездки не потеряет. Можно даже с уверенностью сказать, что не Чехов и Мейерхольд уезжают, а, наоборот, советская общественность «их уезжает»». В ответ руководство РАППа обвинило Билль-Белоцерковского в комчванстве и презрении к культуре прошлого. – Б. С.) Да, допустил некоторую ошибку. Насчет Мейерхольда он более или менее не прав, – не потому, что Мейерхольд коммунист (мало ли среди коммунистов людей «непутевых»), а потому, что он, т. е. Мейерхольд, как деятель театра, несмотря на некоторые отрицательные черты (кривляние, выверты, неожиданные и вредные скачки от живой жизни в сторону «классического» прошлого), несомненно связан с нашей советской общественностью и, конечно, не может быть причислен к разряду «чужих». Впрочем… т. Билль-Белоцерковский сам, оказывается, признал свою ошибку насчет Мейерхольда еще за два месяца до появления критики «На Литпосту»… Что касается Чехова, то надо признать, что т. Билль-Белоцерковский в основном все же прав, несмотря на то, что он чуточку перебарщивает. Не может быть сомнения, что Чехов ушел за границу не из любви к советской общественности и вообще поступил по-свински, из чего, однако, не следует, конечно, что мы должны всех Чеховых гнать в шею».

В этом же письме Сталин клялся рапповцам в своей неизменной любви в РАППу, словно оправдываясь в своей переписке с Билль-Белоцерковским: «Вы, как мне кажется, думаете, что моя переписка с Билль-Белоцерковским не случайна, что она, эта переписка, является признаком какой-то перемены в моих отношениях к РАППу. Это неверно. Я послал т. Билль-Белоцерковскому свое письмо в ответ на коллективное заявление ряда революционных писателей во главе с т. Билль-Белоцерковским. Самого Билль-Белоцерковского я лично не знаю, – не успел еще, к сожалению, познакомиться с ним. В момент, когда я писал свой ответ, я не имел представления о разногласиях между РАППом и «Пролетарским театром». Более того – я не знал еще об отдельном существовании «Пролетарского театра». Я и впредь буду отвечать (если будет время) любому товарищу, имеющему прямое или косвенное отношение к нашей революционной литературе. Это нужно. Это полезно. Это, наконец, мой долг.

Мне думается, что ваши разногласия с пролетарскими писателями типа Билль-Белоцерковского не имеют и не могут иметь существенного характера. Вы могли бы и должны найти общий язык с ними даже при наличии некоторой организационной «неувязки». Это можно было и нужно сделать, ибо разногласия у вас в конце концов – микроскопические. Кому нужна теперь «полемика» вроде той, которая напоминает в основном пустую перебранку: «Ах, ты, паскуда!» – «От паскуды слышу»? Ясно, что никому не нужна такая «полемика».

Что касается моих отношений к РАППу, они остались такими же близкими и дружескими, какими были до сего времени. Это не значит, что я отказываюсь критиковать ее ошибки, как я их понимаю».

Замечу, что дружба Сталина немногого стоила. Всего через три года РАПП был распущен, а в 1939 году Леопольд Авербах, бывший председатель Российской Ассоциации Пролетарских Писателей, был благополучно расстрелян. Но, справедливости ради надо отметить, что он пострадал не столько за свои идеологические позиции, сколько потому, что являлся свояком расстрелянного годом раньше главы НКВД Г.Г. Ягоды (они были женаты на сестрах).

Театр Мейерхольда погиб за два года до смерти своего создателя. 8 января 1938 года в «Правде» был опубликован приказ по Комитету по делам искусств о закрытии ГосТИМа, накануне одобренный Политбюро. В вину ему ставились «буржуазные, насквозь формалистические позиции», «левацкое трюкачество» при постановках русской классики. Еще более грозно звучал тот пункт приказа, где утверждалось, что «Театр им. Мейерхольда оказался полным банкротом в постановке пьес советской драматургии», постановка которых «давала извращенное представление о советской действительности, пропитанное двусмысленностью и даже прямым антисоветским злопыхательством». Попытка же поставить инсценировку Евгения Габриловича «Одна жизнь» была названа враждебным выпадом и «антисоветским извращением» романа Николая Островского «Как закалялась сталь». Вывод был убийственный для Мейерхольда: «Ликвидировать театр им. Вс. Мейерхольда, как чуждый советскому искусству». Но в плане личной судьбы еще оставалась какая-то надежда. Последний пункт приказа гласил: «Вопрос о возможности дальнейшей работы Вс. Мейерхольда в области театра обсудить особо». Первоначально Керженцев предлагал более щадящую формулировку: «Вс. Мейерхольда использовать для отдельных постановок в оперных и драматических театрах Союза ССР как режиссера». Но Сталин предпочел более неприятную для режиссера формулировку, в которой при желании можно было прочесть скрытую угрозу.

Арестовали Мейерхольда 20 июня 1939 года в Ленинграде, в квартире на набережной реки Карповки. На следующий день спецвагоном его этапировали в Москву. В ордере на арест говорилось: «Имеющимся агентурным и следственным материалом Мейерхольд В.Э. изобличается как троцкист и подозрителен по шпионажу в пользу японской разведки. Установлено, что в течение ряда лет состоял в близких связях с руководителями контрреволюционных организаций правых – Бухариным и Рыковым. Арестованный японский шпион Иошида Иошимасу получил директиву связаться в Москве с Мейерхольдом… Установлена также связь Мейерхольда с британским подданным Грей, высланным в 1935 году из Советского Союза за шпионаж».

К тому времени против Мейерхольда, кроме показаний японца Иошида Иошимасу, о которых я скажу ниже, было получено еще несколько показаний. Арестованная в 1938 году по обвинению в «контрреволюционных террористических настроениях» Н. Королева, 24-летняя невестка бывшего наркома земледелия М. Чернова, расстрелянного вместе с Бухариным, показала, что ее знакомый А. Винер-Лацис (очевидно, один из выпускников студии Мейерхольда) утверждал, что гонения на Мейерхольда – свидетельство перерождения власти: «На мои вопросы о Мейерхольде, когда я высказала непонимание и спрашивала Лациса – почему с Мейерхольдом раньше так носились, решили строить для него театр, а теперь обвиняют, что он далек от масс и непонятен, ведь не мог же он измениться в несколько месяцев, Лацис мне разъяснил, что Мейерхольд создал новый революционный театр, что сам Мейерхольд – большевик-ленинец (так называли себя, кстати сказать, сторонники Троцкого. – Б. С.) и нисколько не изменился, а то, что его затирают и закрыли театр, надо расценивать как стремление нашего правительства не допускать проникновения передовой мысли в массы, как отступление большевиков от передовой и свободной культуры, что именно революционность Мейерхольда, его прогрессивность явилась причиной закрытия театра. Лацис говорил, что театр Мейерхольда удовлетворяет запросы передовой интеллигенции. И это теперь линия театра – лучшую передовую часть интеллигенции большевики хотят сравнять, таким образом, со средним уровнем масс. Лацис сказал, что, наверное, Мейерхольда арестуют» (этого пришлось дожидаться полтора года).

Мейерхольда уличали также показаниями бывшего председателя РАБИСа и директора МХАТа Я. Боярского, которого арестовали как бывшего любовника Ежова, а расстреляли в один день с Всеволодом Эмильевичем. Тот утверждал: «По словам актеров, Мейерхольд говорил, что вот при Ленине не было такого руководства искусством. Ленин, говорил Мейерхольд, был очень сдержан в вопросах руководства искусством. Когда к нему обращались за директивами по вопросам искусства, он часто говорил: «Я в этом деле ничего не понимаю, обращайтесь к Луначарскому, он в этих вопросах специалист».

Боярский также поведал следствию, что спектакль «Вступление» Мейерхольд посвятил преемнику Луначарского Бубнову, успевшему уже стать «врагом народа», что с Бубновым Мейерхольд был «в самых дружеских отношениях», тот «всегда покрывал Мейерхольда, твердя, что к нему нельзя подходить с общей меркой, что это гениальный человек, который может позволить себе отдельные чудачества». Еще Боярский инкриминировал Мейерхольду постановку в Александринском театре спектакля в честь 300-летия династии Романовых.

Пригодились и показания Кольцова. Михаил Ефимович утверждал, что «Вожель – журналист, разведчик по русским делам, работавший в контакте с Мальро… Московскими друзьями и осведомителями Вожеля являются Михайлов, редактор «Москау», Мейерхольд… Первые два являются близкими друзьями Вожеля и постоянно информируют его по всем интересующим его вопросам… Были ли они официально завербованы французскими разведывательными органами, мне неизвестно».

И еще Мейерхольда уличал арестованный Бабель. 7–9 июля 1939 года он показал, что руководителями «антисоветской троцкистской организации» «был я, Бабель, по линии кино С. Эйзенштейн, по линии театра Михоэлс, которого поддерживал Мейерхольд». Очередь Михоэлса настала только в 1948 году, когда он был убит офицерами МГБ по личному приказу Сталина. А вот Мейерхольда арестовали уже в июне 1940 года. Думаю, что из-за каких-то опосредованных связей с арестованным двумя месяцами раньше, 10 апреля 1939 года, когда-то всесильным «железным наркомом» Ежовым.

19 июня 1939 года Мейерхольд порадовал следствие заявлением, что является также агентом японской разведки, куда его завербовал Секи Сано, японец, работавший у Мейерхольда режиссером-стажером в 1933–1937 годах и женатый на русской актрисе Галине Борисовой. Секи Сано, как доносили осведомители НКВД, в конце концов разочаровался в театре Мейерхольда: в театре-де подвизается всякая дрянь, театром командует Зинаида Райх, которая подрывает авторитет мужа на репетициях. Хороших актеров выживают, плохие процветают. Секи Сано удивлялся, как в советском театре могут существовать такие «буржуазные» порядки.

Тут НКВД связало Мейерхольда с японским поэтом и режиссером, членом японской компартии Иошида Иошимасу. Он считал Мейерхольда своим идейным учителем. Визу для поездки в Москву ему почему-то не давали, и он решил пробраться в СССР нелегально. Советские пограничники его скрутили. Чекисты выбили из бедняги признание, что он шел на связь с японским резидентом Секи Сано, работающим у Мейерхольда. Офицер японской разведки Суэхито якобы говорил Иошида Иошимасу, будто «Мейерхольд давно ведет шпионскую работу в пользу Японии. Японская разведка очень им дорожит и, во избежание провала, дала ему кличку «Борисов» (чекисты, не мудрствуя лукаво, использовали в качестве псевдонима фамилию жены Секи Сано. – Б. С.). Мейерхольд совместно с Секи Сано ведут подготовку к теракту против Сталина, которого должны убить во время посещения театра».

Уже на следующий день японец отказался от своих показаний, заявив, что дал их от страха и под давлением. На суде он заявил: «Можно бояться, растеряться, наговорить то, чего не было, но это хуже, чем шпионаж. Я считаю себя виновным, что назвал имя Мейерхольда». И добавил, что наговорил «глупистику» на Мейерхольда. По его словам, он со своей возлюбленной артисткой Окадо Иосико 3 января 1938 года, перейдя границу на Сахалине, бежали в СССР, чтобы спастись от преследований японской полиции. Иошида Иошимасу расстреляли 27 сентября 1939 года. Мейерхольд же на суде резонно заметил, что Иошида Иошимасу вообще никогда не видел и не понимает, почему тот причисляет его к троцкистам.

Несмотря на то, что на завершающем этапе следствия и на суде Мейерхольд отрекся от ранее сделанных признаний, как полученных посредством пыток и избиений, его все равно расстреляли 2 февраля 1940 года.

Существовал ли «военно-фашистский заговор»?

Михаил Николаевич Тухачевский в качестве кандидата в бонапарты оставался на протяжении 1920-х и 30-х годов самой заметной фигурой в СССР. Он был самым молодым полководцем Красной Армии, прославившимся громкими победами над белыми армиями. Правда, пятном на его военной репутации оставался разгром под Варшавой. Особенно активно обсуждали его шансы стать «новым Наполеоном» в среде русской военной эмиграции. Российский военный историк С.Т. Минаков утверждает, имея в виду антисталинский переворот, что «единственной приемлемой личностью для зарубежья был Тухачевский. Он импонировал как раз тем, что фактически большевиком не был, и в этом все за рубежом были убеждены. Легенда о «красном Наполеоне» слишком глубоко засела в сознании не только русского зарубежья». Но такая постановка вопроса кажется странной. Почему-то историк следует за логикой инспирированных Сталиным судебных политических процессов 30-х годов, на которых подсудимые дружно признавались, что они являются агентами иностранных разведок и собирались совершить переворот исключительно по заданию Германии, Японии или Англии. Почему Сталин диктовал именно такую линию поведения обвинения, вполне можно понять.

Во-первых, обвинение в шпионаже само по себе было расстрельной статьей и позволяло физически уничтожить политических противников. Во-вторых, что еще важнее, все заговоры, направленные на свержение Сталина, сразу же становились заговорами, направленными на свержение Советской власти по заданию империалистических держав. Таким образом, сразу же из рассмотрения на суде выпадали любые внутренние причины переворота, связанные, например, с коллективизацией, тяжелым положением рабочего класса или отсутствием политических свобод. Но тот факт, что на политических процессах упор делался на внешние связи мнимых заговорщиков, вовсе не означает, что реальные заговорщики в первую очередь заботились бы о том, чтобы установить связи с зарубежными державами. Наоборот, настоящих заговорщиков это должно было заботить в самую последнюю очередь. Наладить отношения с Лондоном, Парижем и Вашингтоном, с Берлином, Римом и Токио следовало только после успеха переворота. Ведь невозможно себе представить, что после успешного военного переворота в СССР европейские державы, а также США и Япония в ультимативной форме потребовали бы от вождей переворота воскрешения из мертвых Сталина (то, что его в случае успешного переворота убили бы, сомневаться не приходится) и возвращения его к власти?

Точно так же невозможно себе представить, чтобы в случае неудачи заговорщикам на помощь пришли бы германские, японские или французские рати. Раз уж западные державы и Япония признали большевиков, причем тогда, когда те и не думали отказываться от лозунга мировой революции, было совершенно невероятно, что они откажутся признать тех, кто их свергнет. Почему же заговорщики должны были сомневаться в том, что Запад признает пришедших к власти противников Сталина? Да и как можно было не признать правительство державы, обладавшей самой многочисленной армией в Европе и наибольшим в Европе количеством танков? А вот пытаться заранее установить связи с иностранными спецслужбами было делом не только бесполезным, но и весьма рискованным. Заговорщики, таким образом, могли легко попасть в сети НКВД, нисколько не увеличив при этом шансы заговора на успех.

Непонятно также, почему западных политиков должен был волновать вопрос, большевик Тухачевский на самом деле или нет. Ведь они прекрасно уживались с большевиком Сталиным. К тому же Тухачевский был членом большевистской партии, а в германском плену, еще до вступления в партию, судя по воспоминаниям сидевших вместе с ним в лагере офицеров, русских и французских, уже тогда высказывал радикальные взгляды, близкие к большевистским, так что его присоединение к большевикам могло быть вызвано не только карьерными соображениями.

Интересно, что сравнение с Бонапартом сопровождало Тухачевского всю жизнь. «Это был молодой человек, аристократически-раскованный, худой, но весьма изящный в своей потрепанной форме. Бледность, латинские черты лица, прядь волос, свисавшая на лоб, – придавали ему заметное сходство с Бонапартом времен Итальянского похода», – утверждал французский офицер Пьер Фервек, встретившийся с Тухачевским в плену в германской крепости Ингольштадт. Показательно, что Фервек опубликовал свою книгу в 1928 году, задолго до ареста и казни Тухачевского.

А по утверждению Ю.З. Кантор, среди кумиров Тухачевского был Наполеон, но зато среди любимых военных кампаний – война 1812 года, в которой его кумир потерпел сокрушительное поражение.

Уже в начале 1918 года, когда Тухачевский был уже красным комиссаром, его бывший полковой командир Бжозовский при встрече с ним пил за здоровье «Наполеона», и это не вызывало возражений бывшего капитана, который лишь улыбнулся. А супруга полковника, как она утверждала в мемуарах, сказала: «Прощайте! Благословляю вас на великие дела!», на что Тухачевский шутливо обещал «постараться». Как оказалось впоследствии, шутки до добра не довели. Конечно, молодому офицеру, не выигравшему еще ни одного сражения, было лестно, что его сравнивают с Наполеоном, но само по себе это не означало наличия у него политических амбиций. Впрочем, воспоминания писались уже тогда, когда в эмиграции очень многие считали Тухачевского потенциальным бонапартом. Поэтому не исключено, что на супругу Бжозовского повлияли эти позднейшие настроения.

По утверждению С.Т. Минакова, «крушение «мировой революции», совпавшее со смертью Ленина, предрешившее падение ее наиболее видных «вождей» Троцкого и Тухачевского, вывело на политическую авансцену внутри Советской России Сталина». Однако окончательное падение Троцкого произошло только в 1927 году, причем еще до этого Сталин не просто вышел на политическую авансцену, но и играл на ней главную роль. После падения Троцкого Тухачевский еще десять лет спокойно уживался со Сталиным, хотя некоторые рабочие конфликты, посвященные практическим вопросам военного строительства, у них случались. И, кроме того, Тухачевского никак нельзя назвать одним из «вождей» мировой революции, наряду с Троцким и Зиновьевым. Михаил Николаевич вообще не играл никакой политической роли, как и другие военачальники, за исключением Ворошилова и, до некоторой степени, Гамарника, и в качестве «вождя» никем и никогда в СССР не воспринимался.

Само по себе количественное увеличение армии не могло вести к росту влияния военных. Для того чтобы их влияние проявилось в полной мере, требовалась обстановка военного времени, т. е. большой войны. Именно такую войну и готовил Сталин. И, как он хорошо знал из истории, в ходе победоносной войны (а рассчитывали воевать малой кровью и на чужой территории) как раз и рождаются будущие бонапарты. Поэтому, чтобы потенциальных кандидатов в бонапарты не осталось, Сталин произвел масштабную зачистку высшего комсостава Красной Армии.

Постоянная чистка Красной Армии от бывших царских и белых офицеров, начавшаяся сразу после окончания гражданской войны, продолжилась вплоть до Большого террора 1937–1938 годов, после которого число бывших царских офицеров на высших командных должностях можно было буквально пересчитать по пальцам. Эта чистка, среди прочих целей, должна была убрать из армии кадры, на которые, как мыслило политическое руководство, мог бы опереться потенциальный бонапарт. Точно так же после смещения Троцкого в январе 1925 года с поста председателя Реввоенсовета и главы военного ведомства армию начали чистить от «троцкистов», как называли любых его выдвиженцев. Здесь тоже была боязнь бонапарта-Троцкого, но все-таки главным мотивом чисток было стремление избавиться от любых потенциально нелояльных к большевистской власти элементов в преддверии будущей большой войны со странами «капиталистического окружения». Политические руководители, а с середины 20-х годов – единолично властвовавший Сталин – опасались, что в случае военных неудач «ненадежные элементы» либо перейдут на сторону неприятеля, либо дезертируют. А в случае победы Сталин опасался, что бывшие офицеры и троцкисты могут поддержать нового победоносного бонапарта, который захочет захватить власть.

Ближайший соратник П.Н. Врангеля и его представитель в Германии генерал А.А. фон Лампе писал в марте 1923 года: «Мне кажется, что монархистам придется перейти к идеям прямого бонапартизма. Я лично считаю, что царем на Руси должен быть тот, кто сумеет этого добиться… Это возможно только внутри самой России!.. По-видимому, России придется пройти и через «красного Наполеона», должен сказать, что при всем том, что сейчас прямо иду к исповеданию бонапартизма, я не могу пойти за жидом! Не атавизм ли?! … Троцкий, по-видимому, не может опереться на Красную Армию, то есть, она не в его руках – это повышает значение спецов… Если бонапартизм Врангеля был не мифом, я пошел бы за ним… Ну да все равно, пусть хоть Буденный или Тухачевский!»

В конфиденциальной разведсводке «Комсостав и военспецы Красной Армии» от 15 февраля 1922 года, составленной в берлинском представительстве генерала Врангеля, значилось:

«…Лица, близко знающие Тухачевского, указывают, что он человек выдающихся способностей и с большими административными и военными талантами. Но он не лишен честолюбия и, сознавая свою силу и авторитет, мнит себя русским Наполеоном. Даже говорят, он во всем старается подражать Наполеону и постоянно читает его жизнеописание и историю. В дружеской беседе Тухачевский, когда его укоряли в коммунизме, не раз говорил: «Разве Наполеон не был якобинцем?»… Молодому офицерству, типа Тухачевского и других, примерно до 40-летнего возраста, занимающему командные должности, не чужда мысль о единой военной диктатуре».

Особенно в эмигрантских кругах присматривались к Тухачевскому, который по всем параметрам казался подходящим кандидатом в Наполеоны: молодой гвардейский поручик из дворян (на самом деле – капитан), ставший командующим фронтом, прославившийся как громкими победами над Колчаком и Деникиным, так и подавлением крестьянской стихии на Тамбовщине. Никаких данных о его оппозиционности Советской власти в эмиграции не было, но бывшим белым генералам так хотелось, чтобы пришел новый Бонапарт и сверг ненавистных большевиков, открыв эмигрантам путь на родину.

Отношения Климента Ефремовича Ворошилова и Михаила Николаевича Тухачевского, пожалуй, ярче всего выражаются в их переписке, точнее, в резолюциях, которые накладывал «первый сталинский маршал» на послания маршала второго. Эти тексты – сами по себе материалы для хорошей пьесы, которую бы вполне мог написать драматург уровня Булгакова.

Ворошилов, как известно, возглавлял так называемую «конармейскую группировку» в руководстве Красной Армии, представленную С.М. Буденным, преемником Ворошилова на посту наркома обороны С.К. Тимошенко и рядом других командиров – выходцев из рядов Первой конной. Тухачевский же был самым видным представителем противостоявшей «конармейцам» группировки, которую условно можно назвать «офицерской». Большинство ее членов командовали пехотными соединениями и еще в царской армии заслужили офицерские чины, хотя и стали с первых дней революции на сторону Советской власти. До поры до времени Сталина устраивало противостояние двух группировок в руководстве вооруженных сил. Борьба между ними гарантировала, что ни одна из них не будет играть самостоятельную политическую роль и угрожать партийной диктатуре. Но когда в 1937 году подготовка к новой мировой войне вступила в заключительную фазу и мощь вооруженных сил должна была значительно возрасти, Иосифу Виссарионовичу потребовалось единое военное руководство, и он без колебания сделал выбор в пользу лично преданных ему «конармейцев».

15 ноября 1925 года Тухачевский, только что назначенный начальником штаба РККА, писал только что назначенному наркому по военным и морским делам Ворошилову:

«Уважаемый Климент Ефремович.

Я послал Вам вчера телеграмму шифром по линии ГПУ – не знаю, как скоро Вы ее получите.

Дело в том, что Август Иванович (Корк, близкий к Тухачевскому и только что назначенный командующим войсками Белорусского военного округа. – Б. С.), во-первых, в очень натянутых отношениях с командирами, с которыми ему приходится работать. Комбинация Августа Ивановича и Александра Ивановича (возможно, речь идет об Александре Ивановиче Тодорском, ранее являвшемся подчиненным Корка в Закавказье, а теперь командовавшем стрелковым корпусом в Белоруссии, и был помощником командующего округом. – Б. С.) очень сухая. Во-вторых, Август Иванович очень туг по части оперативного мышления, а без этого на новой должности обойтись нельзя. Август Иванович опытный командарм, но в пределах не слишком широких разграничительных линий и определенной задачи.

Иероним Петрович (Уборевич, еще один командарм из команды Тухачевского. – Б. С.) – дело другое. Он обладает авторитетом в среде комсостава, прекрасно мыслит оперативно, работает, совершенствуется, – словом, он является лучшим кандидатом туда, куда направлен Август Иванович (Уборевич возглавил Белорусский военный округ только в 1931 году. – Б. С.). Я очень бы просил назначить моим преемником И. П. Как будто бы не слишком сложно было бы сделать такую же перетасовку и с формальной стороны (т. е. И. П. вместо А. И. и наоборот).

Совершенно уверен, что иначе не избежать трений. Уже до переезда А. И. в Тифлисе эти трения обострялись.

Второй вопрос относительно пленума РВС. Он намечался на конец декабря, т. е. после партсъезда. Практика показывает, что при таком совмещении все переутомляются и пленум проходит скомканно. С другой стороны, после генеральных передвижек, только что имевших место, необходимо два-три месяца для основательной подготовки к пленуму. Поэтому я вношу предложение перенести пленум на февраль.

С коммунистическим приветом. М. Тухачевский.

Сочи. 15.XI.1925».

На этом письме Климент Ефремович начертал резолюцию: «Новому начштабу не мешало бы знать, что после опубликования приказа о назначениях возбуждать вопрос о новых комбинациях является по меньшей мере актом недисциплинированности. Письмецо показательно. Боюсь, как бы мне не пришлось раскаиваться в «выборе» наштаресп. Попробую взять его в лапы. Ворошилов.

19. XI.1925 г.».

И Ворошилов попытался взять строптивца «в лапы». 23 мая 1927 года он наложил не менее грозную резолюцию на записке Тухачевского, поступившей двумя днями раньше. Михаил Николаевич информировал о ходе работы Комиссии по пятилетнему плану и предлагал включить инспекции родов войск в штаб РККА. Ворошилов реагировал резко: «Снова «прожекты», опять «нововведения». Бедняжка не туда гнет и плохо соображает». А когда 13 июня 1927 года Тухачевский передал записку: «Почему бы не сделать т. Рыкова Главным Инспектором Обороны Страны? Это очень помогло бы?» Ворошилов раздраженно начертал: «Еще одно очередное чудачество». Ни Климент Ефремович, ни Иосиф Виссарионович не собирались отдавать контроль над армией одному из лидеров правых – председателю Совнаркома А.И. Рыкову. Подобные предложения впоследствии послужили предлогом для того, чтобы на процессе «правотроцкистского блока» в марте 1938 года связать группу Бухарина, Рыкова, Томского и Ягоды с «военно-фашистским заговором» Тухачевского.

В 1928 году «плохо соображающий» Тухачевский был направлен командовать Ленинградским военным округом. Однако через три года по настоянию Сталина Ворошилову пришлось возвратить его в Москву своим заместителем. Но симпатии у Климента Ефремовича к Михаилу Николаевичу ничуть не прибавилось. Дело неуклонно шло к трагической развязке. В 1936 году противостояние наркома и его первого заместителя вышло на финишную прямую. 11 июля Тухачевский писал Ворошилову: «Уважаемый Климент Ефремович! В связи с необходимостью срочных мероприятий по увеличению моторесурсов мехвойск. Я написал тов. Сталину прилагаемое при сем письмо. Положение с тактическим обучением мехвойск очень тяжелое. С коммунистическим приветом. М. Тухачевский». Нарком многозначительно заметил: «Чудак, если не больше». «Больше» могло означать только «враг народа». Вероятно, к тому времени судьба Тухачевского была уже решена.

Последнее письмо Тухачевского Ворошилову датировано 23 августа 1936 года. Его содержание – настоящая пьеса «театра абсурда»: «Народному комиссару обороны Маршалу Советского Союза т. Ворошилову.

Ознакомившись со взаимоотношениями т. Корк и т. Щаденко (соответственно начальника и комиссара Военной академии имени М. В. Фрунзе. – Б. С.) в связи с рапортом т. Корк, докладываю:

1. Личные отношения между начальником академии и его помощником по политической части крайне натянуты и не обеспечивают нормальной работы.

2. Тов. Щаденко привык лично руководить хозяйством академии. Законное желание т. Корк взяться за это дело встречает со стороны тов. Щаденко известное противодействие.

3. Тов. Щаденко не признает себя виновным в оскорбительном тоне разговора с начальником. Наоборот – обвиняет в этом тоне товарища Корк, что, по-моему, маловероятно. Тов. Щаденко заявил мне, что наилучший выход – это его уход из академии.

4. Тов. Корк хочет работать и просит создать ему нормальные условия работы.

В связи с вышеизложенным считаю необходимым перевод т. Щаденко на другую работу и прошу Вашего соответствующего решения.

Приложение – рапорт т. Корк.

Зам. Наркома Обороны СССР

Маршал Советского Союза М. Тухачевский».

В рапорте, датированном 17 августа, Корк писал: «Лично. Зам. Народного Комиссара Обороны Маршалу Советского Союза М.Н. Тухачевскому.

Докладываю:

Состояние здоровья моего помощника тов. Щаденко чрезвычайно неблагополучно, по-моему, у т. Щаденко в любой момент может произойти припадок буйного помешательства.

Прошу безотлагательно освободить тов. Щаденко от работы в Академии и передать его в руки врачей.

Начальник академии Корк».

Видно уж очень крутая разборка произошла между бывшим царским подполковником и одним из наиболее видных представителей «конармейской группировки», раз милейший Август Иванович предлагал передать Ефима Афанасьевича, как буйно помешанного, в руки врачей. На письме Тухачевского сохранилась ворошиловская резолюция от 24 августа: «Вызвать обоих ко мне».

Вместе работать Щаденко и Корку осталось несколько месяцев. В мае 37-го Тухачевский и Корк были арестованы и 12 июня 1937 года расстреляны. Щаденко же в том же мае 37-го стал членом Военного Совета Кавказского военного округа, а в ноябре – заместителем наркома обороны. Конармейцы одолели командармов из числа бывших царских офицеров – Тухачевского, Корка и Уборевича. Драма «театра абсурда» вылилась в кровавую разборку в жизни.

Когда чекисты легендировали существование в СССР разветвленной монархической организации «Трест», среди ее военных вождей фигурировал Тухачевский. После разоблачения «Треста» как советской провокации вожди эмиграции должны были понять, что Тухачевский никаким Бонапартом не является и, во всяком случае, ни в каком антисоветском заговоре не состоит. Однако миф Тухачевского продолжал существовать в русской эмиграции и в 30-е годы. Так, поэт и писатель Арсений Несмелов (А.И. Митропольский) выразил чаяния о «грядущем Бонапарте» в рассказе «Маршал Свистунов».

В практическую плоскость подозрения против Тухачевского перешли только в августе 1930 года, когда был арестован близко стоявший к нему Н.Е. Какурин. Уже 26 августа он показал: «…В Москве временами собирались у Тухачевского, временами у Гая, временами у цыганки (Мелеховой-Морозовой). В Ленинграде собирались у Тухачевского, лидером всех этих собраний являлся Тухачевский, участники: я, Колесинский, Эстрейхер-Егоров, Гай, Никонов, Чусов, Ветлин, Кауфельдт. В момент и после XVI съезда было уточнено решение «сидеть и выжидать», организуясь в кадрах в течение времени наивысшего напряжения борьбы между правыми и ЦК. Но тогда же Тухачевский выдвинул вопрос о политической акции, как цели развязывания правого уклона и перехода на новую высшую ступень, каковая мыслилась как военная диктатура, приходящая к власти через правый уклон…

Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности».

Тогда же был арестован другой военный из окружения Тухачевского, преподаватель академии И.А. Троицкий, который также дал против него показания.

Показания Н.Е. Какурина были доложены В. Менжинскому, который, поставив в известность о «деле Тухачевского» В.М. Молотова, 10 сентября письменно сообщил Сталину, находившемуся в отпуске, следующее:

«Я доложил это дело т. Молотову и просил разрешения до получения ваших указаний держаться версии, что Какурин и Троицкий арестованы по шпионскому делу. Арестовывать участников группировки поодиночке – рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро и последнее решение представляет известный риск».

Сталин ответил только 24 сентября, причем Г.К. Орджоникидзе, как председателю ЦКК: «Прочти-ка поскорее показания Какурина – Троицкого и подумай о мерах ликвидации этого неприятного дела. Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Не знаю, известно ли Климу об этом. Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии… Ну и дела… Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело. Лучше было бы отложить решение вопроса, поставленного в записке Менжинского, до середины октября, когда мы все будем в сборе. Поговори обо всем этом – с Молотовым, когда будешь в Москве».

Менжинский хотел помочь Сталину связать Н.И. Бухарина и его соратников с военным заговором, чтобы можно было их тотчас посадить на скамью подсудимых. Но Сталин счел, что это еще рано делать.

Было решено проверить показания Какурина и Троицкого через их очную ставку с Тухачевским, тем более что слишком уже серьезные обвинения против него были выдвинуты. Тем временем из Какурина 5 октября выбили новые показания. Окончательно сломленный, он заявил:

«Михаил Николаевич говорил, что… можно рассчитывать на дальнейшее обострение внутрипартийной борьбы. Я не исключаю возможности, сказал он, в качестве одной из перспектив, что в пылу и ожесточении этой борьбы страсти, и политические и личные, разгораются настолько, что будут забыты и перейдены все рамки и границы. Возможна и такая перспектива, что рука фанатика для развязывания правого уклона не остановится и перед покушением на жизнь самого тов. Сталина… У Михаила Николаевича, возможно, есть какие-то связи с Углановым и, возможно, с целым рядом других партийных или околопартийных лиц, которые рассматривают Тухачевского как возможного военного вождя на случай борьбы с анархией и агрессией. Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности».

Менжинский с коллегами инкриминировали Тухачевскому расстрельное дело: умысел на теракт, да еще не на кого-нибудь, а на самого Сталина, не ведая, что вождь уже принял решение: Тухачевского пока не трогать.

С 22 по 26 октября 1930 года в Москве проводился плановый Пленум РВС СССР по итогам боевой учебы за прошедший год, и Тухачевский должен был приехать в столицу, по крайней мере, 21 октября, чтобы принять участие в работе пленума. Приехав в Москву, он узнал о показаниях Н. Какурина против себя. На очной ставке, проведенной между Н. Какуриным, И. Троицким и М. Тухачевским 22 или 23 октября 1930 г., в присутствии И. Сталина, К. Ворошилова и Г. Орджоникидзе, оба подследственных подтвердили свои показания.

Уже после ареста Тухачевского Сталин, выступая на заседании Военного Совета 2 июня 1937 года, вспоминал:

«Мы обратились к т. т. Дубовому, Якиру и Гамарнику. Правильно ли, что надо арестовать Тухачевского как врага. Все трое сказали нет, это должно быть какое-нибудь недоразумение, неправильно… Мы очную ставку сделали и решили это дело зачеркнуть. Теперь оказывается, что двое военных, показавших на Тухачевского, показывали правильно…».

23 октября 1930 года Сталин писал В.М. Молотову: «Что касается Тухачевского, то он оказался чист на все 100 %. Это очень хорошо».

Какурин умер в тюрьме еще в 1936 году, а Троицкого, несмотря на «правдивые показания», благополучно расстреляли 31 июля 1939 года.

Есть все основания полагать, что показания Троицкого и Какурина были фальсифицированы работниками ОГПУ, рассчитывавшими создать громкое дело о заговоре в Красной Армии по образцу дела «Промпартии» и аналогичных «вредительских» процессов в регионах. В августе 1931 г. начальник Особого отдела Я.К. Ольский вместе с группой высокопоставленных работников ОГПУ был снят с должности и уволен из ОГПУ «на том основании, что… они распространяли среди работников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является «дутым делом».

Столь же фальшивыми выглядят и показания друга Тухачевского и мужа его последней любовницы Юлии Ивановны Кузьминой Николая Николаевича Кузьмина, который, будучи арестован, уже после расстрела маршала показал, что 1 ноября 1930 г., посетив квартиру Тухачевского в Ленинграде после возвращения из зарубежной поездки, вел с ним самые что ни на есть контрреволюционные разговоры: «Беседуя с ним, я информировал его о встречах с Сувариным в Париже… Суварин в беседах со мной просил передать ему привет от Троцкого и его личный, что он проинформирован о том, что группа наиболее талантливых военных во главе с ним находится в опале, что пора перейти к активной борьбе, что провал сталинской политики ведет страну к гибели, что кризис переживает не только партия в СССР, но и компартии за границей. Тухачевский на это мне ответил, что те методы и формы борьбы, которые применяли троцкисты, ничего реального, кроме разгона по тюрьмам, дать не могут».

Непонятно, с чего это вдруг троцкист Борис Суварин должен передавать привет Тухачевскому, с которым не был знаком, от Троцкого, с которым у Тухачевского никогда не было близких отношений. Да и сама встреча Кузьмина с Сувариным, с которым они тоже не были знакомы, выглядит скорее фантазией следователей НКВД, вынудивших Николая Николаевича к самооговору, чтобы его можно было обвинить в участии в «военно-фашистском заговоре». При том, что после 1932 года он не имел отношения к армии, а арестован был 28 мая 1937 года с весьма скромной должности начальника транспортной конторы Омского управления Главсевморпути. Кузьмина расстреляли 8 февраля 1938 года.

Зайончковская, кстати сказать, двоюродная сестра Какурина, со ссылкой на немецкого журналиста Гербинга, она в 1934 году информировала о будто бы существующем заговоре военных, планирующих покушение на Сталина. Гербинг якобы сказал ей:

«Что такое большевики для русской армии? Это не враги, а тот, кто не враг, тот уже, по существу, и не большевик. Тухачевский – не большевик, им никогда и не был, Уборевич – тоже, Каменев тоже. Не большевик и Буденный. Но их выбор… пал на Тухачевского».

Возможно, после прекращения сотрудничества с СССР германская разведка разочаровалась в германофильстве И.П. Уборевича и решила распустить слухи, компрометирующие его наравне с Тухачевским. Однако Сталин пока что на сигналы по поводу военной верхушки не реагировал. А один из руководителей НКВД, начальник Особого отдела М. И. Гай, на донесении Зайончковской, где она обвиняла в измене не только Тухачевского, но и В.К. Путну, А.И. Корка, Р.П. Эйдемана, Б.М. Фельдмана, И.П. Сергеева и других, наложил красноречивую резолюцию: «Это сплошной бред старухи, выжившей из ума. Вызвать ее ко мне».

26 января 1933 г. появилось вполне четкое донесение Агента-270: «Тургуев – в штабе Ворошилова. Ранее был офицером царской армии. Во время германских маневров осенью 1932 г. был в Германии. Один из главных лидеров так называемой военной партии…» Как отмечается в «Справке по проверке обвинений…», «над фамилией Тургуев, синим карандашом, от руки, написана фамилия Тухачевский. Кто учинил эту надпись, и когда она была сделана – установить из дела нельзя».

Арестованный заместитель наркома внутренних дел Г.Е. Прокофьев на допросе 25 апреля 1937 года показал: «Примерно в 1933 году в НКВД стало известно из агентурных источников НКВД в немецкой разведке, что какой-то красный генерал (по фамилии, начинающейся на букву «Т» – дальше фамилия была прервана) установил связи с германским Рейхсвером. Ягоде это сообщение было доложено, и он сразу заявил – «Это Тухачевский». Ягода взял к себе сводку и никакого движения этому материалу не дал». По мнению С.Т. Минакова, быстрое «угадывание» Г. Ягодой фигуры М. Тухачевского, скрытой за инициалом «Т» или псевдонимом «Тургуев, Тургалов, Турдеев и т. д.», говорит о том, что именно Г. Ягоде еще в 1924 или 1925 гг. стало кое-что известно об «организации Тухачевского», а в 1932 г. ее уже «легендировали» для оперативной «игры» с германскими национал-социалистами и близкими к ним генералами Рейхсвера. Слухи и разговоры о «военной партии» в СССР в 30-е годы активно муссировали в русском зарубежье, при этом вплоть до своей гибели в 1937 г. М. Тухачевский среди эмигрантов и в европейских общественно-политических кругах имел репутацию германофила, антидемократа, антисемита. Говорили о его ненависти к французскому народному фронту, о его восхищении Муссолини и профашистских симпатиях».

Перебежчик А. Бармин, бывший сотрудник военной разведки, после долгого перерыва вернувшись из-за границы, посетивший Тухачевского в 1934 году, свидетельствует о его полной встроенности в номенклатурную систему: «Моя первая встреча с Тухачевским после долгой разлуки прочно осталась в моей памяти. Маршал вышел из-за стола мне навстречу с непринужденной вежливостью, с какой он всегда обращался с младшими. Он пополнел, виски его были тронуты сединой. Но лицо его было по-прежнему молодым и оживленным. Он был так же уверен в себе, так же внимателен к собеседнику. Во время беседы зазвонил телефон. Маршал спокойно взял трубку, но вдруг неожиданно вскочил на ноги и заговорил совсем другим голосом: «Доброе утро, Климентий Ефремович… Так точно, как вы скажете, Климентий Ефремович… Будет выполнено, Климентий Ефремович…» Так он говорил с Ворошиловым. Этот случай произвел на меня тяжелое впечатление. Даже Тухачевский уже не мог принимать решения, он просто выполнял приказы… В ходе последующих контактов с ним я сделал вывод, что его воля была сломлена; в огромной бюрократической машине он стал простым винтиком. Из лидера он превратился в простого служащего».

Это свидетельство А.Г. Бармина, как нам представляется, доказывает, что тогда Тухачевский и не помышлял о заговорах. Только во второй половине 1936 года Сталин посчитал, что пора уничтожить Тухачевского и его соратников. В качестве непосредственного повода обычно упоминают ссору во время банкета после парада 1 мая 1936 года. Тогда после изрядной дозы спиртного Ворошилов, Буденный и Тухачевский заспорили о делах давних: кто же был виновником поражения под Варшавой, а затем очень скоро перешли на современность. Тухачевский обвинил «конармейцев», что они на ответственные посты расставляют лично преданных себе командиров, создают собственную группировку в Красной Армии. Ворошилов раздраженно бросил: «А вокруг вас разве не группируются?»

О том, что было на банкете, а потом на Политбюро, Ворошилов рассказал в начале июня 1937-го на расширенном заседании Военного совета, целиком посвященном «контрреволюционному заговору в РККА»:

«В прошлом году, в мае месяце, у меня на квартире Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному, в присутствии т.т. Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т. д. Потом на второй день Тухачевский отказался от всего сказанного… тов. Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться частным образом, нужно устроить заседание Политбюро и на этом заседании подробно разобрать, в чем дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы и опять-таки пришли к прежнему результату». Тут подал реплику Сталин: «Он отказался от своих обвинений».

«Да, – повторил Ворошилов, – отказался, хотя группа Якира и Уборевича на заседании вела себя в отношении меня очень скверно».

Таким образом, Тухачевский сам ускорил свой конец. На следствии и суде он и другие обвиняемые признались, что хотели всего лишь добиться смещения Ворошилова с поста наркома обороны. В преемники ему прочили Тухачевского, хотя на следствии Примаков говорил о Якире в качестве кандидата в наркомы, поскольку тот якобы был близок с Троцким. Но это скорее выглядит подсказкой следствия, стремившегося покрепче привязать участников военно-фашистского заговора к Троцкому (Тухачевский, в отличие от Якира, никогда не был близок к Троцкому). Скандал на первомайском банкете не был случайностью. Уборевич на суде подтвердил: «Мы шли в правительство ставить вопрос о Ворошилове, нападать на Ворошилова, по существу уговорились с Гамарником, который сказал, что он крепко выступит против Ворошилова». Из единомышленников Тухачевского только начальник Политуправления РККА Гамарник и командующий Киевским военным округом Якир были полноправными членами ЦК. Поэтому именно Гамарнику, второму лицу в военной иерархии, руководителю всех армейских политработников, доверили главную роль в критике Ворошилова на Политбюро.

Кстати сказать, Якир 10 июня 1937 года, накануне суда и предрешенного смертного приговора, написал Н.И. Ежову письмо о перспективах строительства Красной Армии с просьбой передать его в ЦК и Наркомат обороны. Иона Эммануилович мрачно заметил в конце письма: «Продолжение, видимо, не последует». В нем бывший командующий Киевским военным округом призывал, в частности, сделать штат стрелковой дивизии в 17 000 человек. Насчет бронетанковых войск он писал: «Красная Армия располагает очень большим количеством танков. Большая половина их придана дивизиям стрелковым и кавалерийским и в какой-то части может оказаться на второстепенных направлениях. Это хорошо для совместного обучения пехоты и артиллерии с танками в мирное время, но это может затруднить использование части танков на нужных оперативных направлениях. Сохраняя танки в дивизиях, я считаю необходимым такую организацию управления их в стрелковом корпусе в виде командной головки небольшого тыла и небольшой ячейки связи, которая позволила бы в случае нужды использовать часть этих танков в виде полков или бригад трехбатальонного состава». Он также предлагал увеличить штат существующих танковых бригад со 100–120 до 220 танков. Это примерно соответствовало штату танкового полка немецких танковых дивизий во Второй мировой войне.

С точки зрения опыта Великой Отечественной войны предложения Якира выглядят архаичными. Но это только на первый взгляд. Почти весь период войны советские стрелковые дивизии имели штат значительно меньший, чем 17 000 человек, и уступали по этому показателю германским пехотным дивизиям. При этом, особенно во второй половине войны, начиная с 1943 года, по своей фактической численности советские дивизии нередко превосходили ослабленные в боях и не получавшие достаточно пополнений германские дивизии. Что же касается танковых соединений, то к началу Великой Отечественной войны основными соединениями были механизированные корпуса, имевшие по штату 1018 танков. В дальнейшем штат танковых и механизированных корпусов был уменьшен до 246–270 танков и САУ, а танковые армии, в составе которых преимущественно действовали танковые и механизированные корпуса, насчитывали от 600 до 1000 танков и САУ. Однако на самом деле в предложении Якира сохранить большой по численности личного состава штат стрелковой дивизии был свой смысл. Это уменьшало общее число дивизий в Красной Армии и облегчало управление, особенно принимая во внимание недостаток в Красной Армии опытных штабных офицеров. Что же касается гигантских механизированных корпусов в начале войны, то при остром дефиците средств связи эти корпуса оказались очень плохо управляемы и были легко уничтожены немцами. Однако и последующие меньшие по численности танков танковые и механизированные корпуса, а также танковые армии, которые по численности приближались к численности первоначальных механизированных корпусов, применялись очень неэффективно и несли огромные и напрасные потери. Самый классический пример здесь – танковое сражение под Прохоровкой 12 июля 1943 года, в котором 5-я гвардейская танковая армия П.А. Ротмистрова была практически разбита и потеряла боеспособность, не достигнув сколько-нибудь существенных результатов. Здесь сказывался более низкий уровень подготовки советских танкистов и танковых командиров по сравнению с немецкими. В этих условиях гораздо более рационально было бы использовать танки непосредственно для поддержки пехотных (стрелковых) соединений и использовать их массированно лишь в составе бригад с численностью танков не более 200–220, причем в одном бою должны были совместно действовать не более 30–40 танков.

Намерение сместить Ворошилова Специальное судебное присутствие расценило как умысел на теракт. Хотя еще на следствии Примаков показал, что вел со своими друзьями разговоры, «носящие характер троцкистской клеветы на Ворошилова, но никаких террористических разговоров не было. Были разговоры о том, что ЦК сам увидит непригодность Ворошилова…» Потом, правда, со ссылкой на Н.В. Куйбышева, Виталий Маркович выразился насчет наркома еще резче: «Комкор Куйбышев говорил мне, что Ворошилов, кроме стрельбы из нагана, ничем не интересуется. Ему нужны либо холуи вроде Хмельницкого (многолетнего ворошиловского адъютанта в генеральском звании. – Б. С.), либо дураки вроде Кулика, либо на все согласные старики вроде Шапошникова. Ворошилов не понимает современной армии, не понимает значения техники…» Схожим образом оценивал Климента Ефремовича и Тухачевский.

И в данном случае, разумеется, речь не могла идти ни о каком заговоре, поскольку Тухачевский, Якир и Гамарник собирались открыто поставить вопрос о смещении Ворошилова с поста наркома обороны перед правительством, т. е. перед Сталиным. Если бы Сталин действительно решил сместить Ворошилова, Тухачевский рассчитывал стать наркомом обороны. В случае же, если Сталин сохранит Ворошилова, Тухачевский и его товарищи думали, что все останется по-прежнему, и они сохранят свои высокие посты.

Но Сталин явно так не думал. Он считал недопустимым уже один тот факт, что высокопоставленные военные смеют указывать ему, кого именно надо снимать и кого назначать на ключевой не только в военном, но и в политическом отношении пост наркома обороны. Уже одно это обстоятельство делало шансы на успех Тухачевского, Якира и прочих близкими к нулю. Но если бы Сталин действительно решил предпочесть Тухачевского Ворошилову, он бы Ворошилова сместил. Однако Иосиф Виссарионович не собирался смещать Климента Ефремовича.

По мнению С.Т. Минакова, «сведения о контактах М. Тухачевского с Н. Скоблиным и их содержание были рассчитаны на то, что генерал поставит германские спецслужбы в известность об антибольшевистском заговоре «военной партии» в СССР, знаменем которой является национализм. Эта информация должна была создать, по предположениям М. Тухачевского (и тех, кто его направил), не только благоприятный настрой германского политического и военного руководства и согласиться на встречу с ним в Берлине на обратном пути из Парижа в Москву. Она должна была внушить Гитлеру уверенность в том, что в СССР действительно существует законспирированная «военная партия» во главе с М. Тухачевским, готовящая военный переворот для установления «национально-государственной диктатуры». Это должно было нейтрализовать антисоветскую агрессивность Германии и на определенное время удержать ее от нападения на СССР (в случае советско-японской войны) в ожидании «военного переворота Тухачевского». На то, что Тухачевский все это делал с ведома Сталина и по согласованию с руководством НКВД, указывает следующее обстоятельство: на встрече с представителями РОВС присутствовал советский агент, немецкий коммунист некто Блимель. Он тотчас же сообщил о «конспиративных» контактах маршала в советское посольство, резиденту советской разведки. Однако никакой репрессивной реакции в отношении М. Тухачевского не последовало. Наоборот, по возвращении из поездки, в первой половине 1936 г. военно-политический авторитет М. Тухачевского значительно возрос. Примечательно также и то, что этот «берлинский эпизод» никак не проявился ни на следствии, ни на судебном «процессе Тухачевского»: связь М. Тухачевского с РОВС не инкриминировалась ему, хотя она имела место».

В другой своей работе С.Т. Минаков еще более уверенно утверждает, что «сведения об интересе, проявленном Тухачевским к генералу Скоблину, о встрече маршала с генералом в Париже исходили из различных источников. Даже если во всех этих сообщениях много «слухов», само многообразие такого рода свидетельств, различные их источники не позволяют усомниться в достоверности самого события. Вполне надежные источники свидетельствуют и о контактах с представителями РОВС советского военного атташе в Великобритании комкора В.К. Путны».

Однако слухи, как правило, отражаются во многих источниках, что само по себе не свидетельствует в пользу их достоверности. Слухи о встречах бывшего командира Корниловского ударного полка генерала Н.В. Скоблина и Тухачевского и представителей РОВС с Путной распространились уже после ареста и казни Тухачевского и Путны. А большинство публикаций появилось уже после того, как в результате похищения главы РОВСа генерала Е.К. Миллера Скоблин был изобличен как советский агент и исчез, скорее всего, будучи убит своими советскими хозяевами. Это скорее напоминает чисто умозрительные конструкции представителей эмиграции.

Также необходимо возразить, что предположение о возможной встрече Скоблина и Тухачевского известно по слухам, циркулировавшим только в кругах русской эмиграции. Доказательством, что такая встреча состоялась, могло бы служить свидетельство, непосредственно принадлежащее ее участникам. Если Тухачевский мог ничего не упомянуть о встрече в своем отчете, то Скоблин, будучи агентом НКВД, никак не мог не донести о столь значительном событии.

Но такая встреча представляется невероятной, и вот почему. Если для Скоблина встреча с Тухачевским представляла несомненный интерес, хотя бы в плане компрометации маршала, если такую задачу ему поставили его кураторы в НКВД, то для самого Тухачевского эта встреча не только не представляла никакого интереса, но, наоборот, таила очевидную опасность, причем вне зависимости от того, готовил ли он в действительности заговор против Сталина или был верным слугой генсека. В первом случае для заговорщика Тухачевского, который, скорее всего, не знал о связи Скоблина с НКВД, встреча с одним из руководителей РОВСа была абсолютно бессмысленным риском. Если бы о ней узнали в Москве, то против Тухачевского возникли бы самые серьезные подозрения. Для успеха же заговора встреча со Скоблиным не могла иметь никакого значения. Неужели бы Тухачевский попросил у руководства РОВС прислать на помощь офицеров-добровольцев? Или рассчитывал через Скоблина найти поддержку у руководства Германии и Франции? Если же никакого «заговора Тухачевского» не было в природе, то встреча Тухачевского со Скоблиным становится тем более бессмысленной и невероятной. Какие сведения мог рассчитывать получить у Скоблина Тухачевский или на какое из европейских правительств повлиять с его помощью? Если же Тухачевский знал о принадлежности Скоблина к НКВД, то вряд ли бы позволил, чтобы инструкции агенту передавались через первого заместителя наркома обороны. Тем более, нет данных, что они были когда-либо знакомы. Если таким образом хотели донести дезинформацию до германских спецслужб, а через них – до Гитлера о том, что в СССР готовится военный заговор против Сталина, то сам способ предоставления подобной дезинформации – через Скоблина наверняка убедил бы немцев, что никакого заговора в действительности не существует.

Российский историк О.Ф. Сувениров приводит следующее свидетельство:

«Начальник Управления делами НКО комдив И.В. Смородинов спешит 5 июня 1937 г. донести Ворошилову: «Сегодня вечером перед отъездом зашел ко мне командир корпуса т. Зюзь-Яковенко (прибывший на заседание Военного совета) для того, чтобы сказать, что он уезжает. Прощаясь со мной, т. Зюзь-Яковенко спросил, где Левичев. Я ответил, что в отпуску. Зюзь-Яковенко заявил, что ему рассказывал предоблисполкома т. Иванов, что он после ареста Гарькавого был у Левичева и слышал, как Гамарник и Левичев ругали Гарькавого за то, что он всех выдает. Я ему в официальном порядке заявил, чтобы он немедленно написал об этом Вам. На этом разговор был окончен, ко мне зашел т. Черепанов, и Зюзь-Яковенко, простившись с нами, ушел». А на послезавтра комдив Зюзь-Яковенко уже был арестован».

На основании этого С.Т. Минаков делает вывод о том, что какой-то заговор среди военных все-таки существовал: «Похоже, что именно арест И. Гарькавого и опасение, что «он начнет всех выдавать», могли послужить сигналом для особого беспокойства Б. Фельдмана, так как он считал, что И. Гарькавому было кого и в чем-то «выдавать», рассказывать о каких-то действиях «генералов», которые они совершали, преднамеренно не ставя об этом в известность руководство армии, партии и правительства. Следовательно, как тогда рассуждали, действия «оппозиционных генералов» можно было квалифицировать как «заговор».

Однако нам подобный вывод кажется необоснованным. Вот что сообщает о Я.И. Зюзь-Яковенко Н.С. Черушев:

«При аресте в квартире у него (Зюзь-Яковенко. – Б.С.) была обнаружена его записка на имя Ворошилова, содержащая просьбу о личном приеме для «важного и неотложного в данный момент заявления политического характера». В своем объяснении начальнику Управления НКВД по Калининской области по поводу этой записки Зюзь-Яковенко указал, что он хотел лично доложить наркому обороны о командарме 1-го ранга И.П. Белове и его антисоветских высказываниях. По словам Зюзь-Яковенко дело обстояло так: он, исполняя должность начальника штаба Ленинградского военного округа, вместе с командующим Беловым и членом Военного совета округа И.Е. Славиным весной 1933 года находился с инспекторской проверкой в стрелковой дивизии, дислоцированной в Карелии. После окончания учений они втроем в районе Петрозаводска зашли в один крестьянский домик, чтобы погреться. Крестьяне оказались переселенцами, прибывшими недавно из Псковской губернии. Белов и Славин расспрашивали их о житье-бытье. Крестьянская семья оказалась бедной, ранее безземельной и занята она была раскорчевкой леса под посев. Через непродолжительное время, возвращаясь пешком по мокрому снегу к станции, идя цепью метрах в 5—10 друг от друга, Зюзь-Яковенко слышал, как Белов недовольным голосом громко произнес: «Да что и говорить, тут раньше без фунта мяса никто и не садился обедать, разорили всю страну». Зюзь-Яковенко считал, что хотя Славин в этот момент находился немного дальше от Белова, чем он, все же у него (Зюзь-Яковенко) «не было никакого сомнения, что он тоже слышал эту фразу». Расценив услышанные слова Белова как антисоветский выпад, Зюзь-Яковенко полагал, что Славин об этом доложит в Москву. Он некоторое время ожидал соответствующего реагирования со стороны ЦК ВКП(б), наркома Ворошилова и начальника ПУРККА Гамарника, но, не дождавшись этого, перестал, по его словам, доверять Белову и Славину, что привело к ухудшению служебных и личных отношений между ними. Далее в том же объяснении Зюзь-Яковенко указал, что встретившись 1 июня 1937 года на заседании Военного совета с Беловым, он имел с ним разговор о Славине. На его вопрос, что Белов думает о Славине, тот ответил: «Славин – «мертвый человек» (имеется в виду особая близость Славина к Гамарнику, только что покончившему жизнь самоубийством. – Н.Ч.), но тут же пояснил: «О нем я не буду ничего говорить на пленуме (то есть на заседании Военного совета. – Н.Ч.). Знаешь, в такой кутерьме долго ли оговорить человека понапрасну». Как видно из объяснения Зюзь-Яковенко, сам он предполагал выступить на одном из заседаний Военного совета 1–4 июня 1937 года и рассказать о двурушничестве командарма И.П. Белова и комдива К.А. Мерецкова, однако не получал слова, после чего и решил лично обратиться к наркому Ворошилову».

По характеру того материала, который Зюзь-Яковенко собирался сообщить Ворошилову и членам Военного Совета, видно, речь шла всего лишь о разговорах с критикой коллективизации. Очевидно, Зюзь-Яковенко и другие военные опасались, что нарком припомнит им многие подобные разговоры, в которых они участвовали и в ходе которых, вероятно, критиковали не только Ворошилова, но и самого Сталина. Однако от разговоров с критикой Сталина до военного заговора против него – дистанция огромного размера.

По мнению С.Т. Минакова, «в разговорах и обсуждениях вопроса об отставке К. Ворошилова, т. е. в «заговоре», так или иначе, принимали участие: М. Тухачевский, Я. Гамарник, И. Якир, И. Уборевич, А. Корк, В. Путна, В. Примаков, С. Каменев, В. Левичев, Б. Фельдман, И. Кутяков, И. Гарькавый, возможно, М. Василенко, С. Савицкий и И. Смолин. Инициативу в объединении всех указанных выше лиц проявлял Б. Фельдман. От участия в «заговоре» отказался М. Тухачевский, возможно А. Корк и С. Каменев, а И. Кутяков, судя по всему, лишь принял обращение к сведению. Однако, поскольку они не сообщили о «заговоре» в вышестоящие партийные, военные и правительственные инстанции, то тоже считались его участниками».

На самом деле нет никаких данных, что Тухачевский отказался от идеи смещения Ворошилова, равно как и то, что противники Ворошилова хотели видеть вместо него не Тухачевского, а кого-либо другого. Заметим, что в тех условиях заменить маршала Ворошилова на посту наркома мог только другой маршал. А в иерархии вслед за Ворошиловым стоял Тухачевский, как первый заместитель наркома обороны, стоявший в иерархии выше другого первого заместителя, начальника Генштаба А.И. Егорова. Из пяти тогдашних маршалов только он и Егоров в годы гражданской войны командовали фронтами. Но Егоров считался полководцем, который жил реалиями гражданской войны, и для руководства современной армией не годился.

Как мог окончиться неподготовленный заговор, хорошо показал тот же С.Т. Минаков, описавший «случай, имевший место 5 августа 1934 г., когда начальник артиллерийского дивизиона Осоавиахима А.С. Нахаев ввел отряд курсантов, проходивших военную подготовку в лагерях, в расположение казарм 2-го стрелкового полка Московской Пролетарской стрелковой дивизии, дислоцированной почти в центре Москвы, и обратился к ним с речью. Ее содержание в пересказе свидетелей было приблизительно таковым:

«Мы воевали в 14-м и 17-м годах. Мы завоевали фабрики, заводы и земли рабочим и крестьянам, но они ничего не получили. Все находится в руках государства, и кучка людей управляет этим государством. Государство порабощает рабочих и крестьян. Нет свободы слова, страной правят семиты. Товарищи рабочие, где ваши фабрики, которые вам обещали в 1917 году; товарищи крестьяне, где ваши земли, которые вам обещали? Долой старое руководство, да здравствует новая революция, да здравствует новое правительство».

Поскольку курсанты были без оружия, после своей речи Нахаев отдал приказ занять караульное помещение полка и захватить находившееся там оружие. Правда, никто этот приказ выполнять не стал. Нахаева тут же арестовали. Его признали психически неуравновешенным человеком, что, в общем, соответствовало действительности. Его выступление выглядело бессмысленным. Очевидно, он и сам это понимал, поскольку намерен был тут же покончить самоубийством, запасшись для этого ядом. Однако не успел исполнить свое намерение из-за стремительного ареста. И руководство ОГПУ решило, что никакого заговора тут не было.

Кстати сказать, именно Тухачевский был одним из тех, кто добивался смещения А.И. Корка с поста начальника Московского военного округа, что и произошло 5 сентября 1935 г. Среди прочего, ему инкриминировали и инцидент с Нахаевым. Выступая на итоговом заседании Военного совета при наркоме обороны СССР 9 декабря 1935 года, Тухачевский стремился доказать, что Корка сняли правильно: «Из всех округов, которые я видел, Московский округ самый худший, это совершенно бесспорно и безоговорочно. Московский округ несравненно хуже Украинского округа и Ленинградского округа. Так как Август Иванович Корк и т. Кулик находятся здесь, то при них можно говорить и неприятные вещи».

Не приходится сомневаться, что если бы Тухачевский действительно замышлял военный переворот, он постарался бы любой ценой сохранить близкого себе Корка во главе столичного округа. Тем более что сменил Корка Б.С. Горбачев, из «конармейцев» (последнее обстоятельство не спасло Горбачева от ареста и казни в 1937 году). Заметим также, что в момент ареста и казни Тухачевского Московским военным округом командовал И.П. Белов, который, хотя и не был «конармейцем», но от Тухачевского был весьма далек и никогда не служил под его началом. Так что если Тухачевский действительно готовил заговор в 1937 году, он почему-то не озаботился тем, чтобы иметь во главе МВО своего человека, а для успеха любого переворота этот пост играл ключевую роль.

С.Т. Минаков утверждает: «Несомненно, в периоды политических кризисов в СССР Тухачевский, возможно, ждал «народного призыва», обращенного к нему как к «спасителю Отечества», – это и было то самое «ожидание власти». В этом-то и была его гибельная ошибка». Однако нет никаких документов или собственных свидетельств Тухачевского о том, что он ждал «народного призыва» и мечтал стать новым российским императором, вроде Наполеона и что он вообще был настолько наивен, что был готов полагаться на народный призыв. Он прекрасно понимал, как такого рода призывы организуются.

Минаков убежден, что «политическое значение Тухачевского сохранялось, а в 1935–1936 гг., пожалуй, и значительно возросло из-за его популярности на Западе. Для Запада это была единственная приемлемая политическая фигура в качестве альтернативной не только Сталину, но и вообще «большевизму». Он считался единственным настоящим «небольшевиком» в «большевистской России». Для кого-то он был «русским Наполеоном», для кого-то – «русским Монком», для кого-то – «русским Муссолини», но только с этой личностью, как полагали в СССР, и как было, в общем-то, и на самом деле, на Западе могли связывать надежды на реальное политическое перерождение «русского коммунизма», его скорое или постепенное уничтожение. Его считали карьеристом, политическим оппортунистом и некоммунистом».

Однако подобное мнение базируется исключительно на оценке личности Тухачевского, бытовавшей в среде русской эмиграции. Но эти оценки совершенно не обязательно совпадали с оценками, которые давали Тухачевскому западные политики, чьи мнения различались в зависимости от политической ориентации. Русская эмиграция никакого влияния на европейские правительства не имела. Нет данных, что правительство какой-либо из европейских держав рассматривало Тухачевского как желательного кандидата в диктаторы России. Кроме того, далеко не все европейские правительства, равно как и правительства Японии и США, считали необходимым отстранение большевиков от власти.

Предположение Минакова, будто во время зарубежной поездки Тухачевского в январе 1936 года со стороны Сталина «расчет был на использование Тухачевским своих личных знакомств в русском Белом зарубежье, чтобы с их помощью выйти на контакты с правительственными кругами Германии, с Гитлером», представляется совершенно фантастическим. Знакомых в кругах РОВСа у Тухачевского не было, и из эмигрантов вряд ли кто согласился бы с ним встречаться – подавляющее большинство белых офицеров считали его предателем. И устроить Тухачевскому встречу с Гитлером эмигранты никак не могли. В свое время фюрер даже с генералом А.А. Власовым отказался встречаться. А официально такая встреча была немыслима даже по чисто протокольным соображениям. Заместитель наркома обороны максимум мог встречаться с военным министром, но уж никак не с рейхсканцлером.

Минаков считает, что сведения о подготовке свержения Сталина группой генералов во главе с Тухачевским с целью установления «национальной диктатуры», распространявшиеся в эмигрантской печати, не поддаются проверке. На самом деле проверку можно провести, постаравшись дать ответ на вопрос, действительно ли Тухачевский и его товарищи готовили переворот. Делать же выводы о том, что заговор существовал, на основе одних только эмигрантских источников – дело неблагодарное. Там схема противостояния Тухачевского и большевиков, Тухачевского и Сталина существовала с первых лет после окончания гражданской войны и порождалась извечным русским стремлением выдать желаемое за действительное.

Важным представляется вывод Минакова о том, что в статье некоего Алексеева, появившейся в парижской газете «Возрождение» 13 февраля 1936 г., «Тухачевский был представлен «троцкистом, зиновьевцем и давним агентом германского Генштаба». Весь «букет» будущих обвинений Тухачевского, открыто прозвучавших на судебных процессах 1937–1938 гг., был налицо». Но вот другой вывод – «дискредитация Тухачевского посредством статьи Алексеева косвенно указывает на то, что сделано это было с санкции Сталина». Этот вывод представляется сомнительным. Алексеев мог в равной мере как основывать свою статью о Тухачевском на материале, полученном от Скоблина, так и прийти к аналогичным умозаключениям самостоятельно. Февраль 1936 года выглядит слишком ранней датой для начала кампании по ликвидации Тухачевского. В апреле 1936 года его повысили до 1-го заместителя наркома обороны – второго человека в военной иерархии после Ворошилова. Но здесь была существенная разница с положением Фрунзе в 1924 году. Тогда Михаил Васильевич был уже намечен в качестве замены Троцкому, и его не только сделали заместителем наркомвоенмора, но и ввели кандидатом в члены в Политбюро, т. е. сделали политическим вождем. Тухачевского же делать политическим вождем Сталин явно не собирался, а значит, и Ворошилова убирать из наркомов не планировал.

А тут как раз случился инцидент на первомайском банкете 1936 года, когда группа Тухачевского обрушилась с нападками на Ворошилова и других конармейцев. Вот это и заставило Сталина сделать окончательный выбор.

Перед этим скандалом, в апреле, прошла оперативно-стратегическая игра, где разыгрывался сценарий будущей большой войны на Западе. По этому сценарию Германия действовала против СССР в союзе с Польшей. Кстати сказать, подобный сценарий, учитывая напряженность германо-польских отношений, был совершенно невероятен. Тухачевский, игравший за вермахт и проигравший игравшему за Красную Армию Уборевичу, настаивал, что у Германии в действительности будет на 30 дивизий больше, чем полагалось по игре, и у них будет значительно больше танков и самолетов. Михаил Николаевич резко критиковал Ворошилова и Егорова за недооценку германской опасности. 1 мая 1936 года конфликт продолжился на квартире у Ворошилова. Тот вспоминал на Военном совете, посвященном разбору дела о «военно-фашистском заговоре»:

«В мае месяце у меня на квартире Тухачевский в присутствии большого количества людей бросил обвинение мне и Буденному в присутствии тт. Сталина, Молотова и других, бросил мне и другим обвинение в том, что я группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику, неправильно эту политику веду и т. д. Потом, на второй день, он отказался, сказал, что был пьян и т. д.

Тов. Сталин сказал, что вы здесь перестаньте препираться, давайте устроим заседание, и на заседании вы расскажете, в чем дело. («Вы расскажете, в чем дело» – это было обращение, скорее всего, к Тухачевскому.) И вот там мы разбирали эти вопросы и опять-таки пришли к такому выводу. Там был я, Егоров. Группа Якира, Уборевича, она вела себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно. Но все это было в рамках обычной склоки и неприятных столкновений людей, которые долго друг с другом работали, могли надоесть».

Из этих слов следует, что сам Ворошилов, в отличие от Сталина, майский инцидент тогда, по горячим следам событий, еще не считал заговором, а рассматривал его как обычный «производственный конфликт».

Уборевич в своих показаниях на следствии подтвердил, что перед совещанием, которое состоялось в августе 1936 года, когда решили поставить в правительстве вопрос об отстранении Ворошилова с поста наркома обороны, то «нападать на него, по существу, уговорились с Гамарником, который сказал, что крепко выступит против Ворошилова».

Тухачевский «отказался от своих слов» 2 мая, а уже 4 мая на заседании Политбюро ЦК было принято решение о его отпуске. Вероятно, Тухачевский, рассматривая свое назначение 1-м заместителем наркома как подготовку смещения Ворошилова, рассчитывал, что ему удастся убедить Сталина избавиться от Ворошилова и Егорова, но тот взял сторону конармейцев.

Комкор И.С. Кутяков, арестованный в тот же день, что и комкор Фельдман, 15 мая 1937 года, на следствии воспроизвел свой разговор с Фельдманом. Кутяков утверждал, что от своего собеседника он узнал «о наличии в РККА группы лиц высшего начсостава, недовольных Ворошиловым и борющихся за смену руководства Наркомата. Фельдман сказал, что в эту группу входят Тухачевский, Гамарник и другие». Интересно, что Фельдман считался лицом, близким к Ворошилову, но, очевидно, когда было решено, что надо поставить перед правительством вопрос об отставке Ворошилова, пересилила его дружба с Тухачевским.

Еще до августовского совещания в армии начались аресты. Это доказывает, что решение расправиться с Тухачевским и его командой было уже 1 мая. Как известно, еще 7 июля 1936 года был арестован по обвинению в подготовке покушения на Ворошилова комдив Д. Шмидт. Затем, 14 августа 1936 года, арестовали его бывшего начальника по службе в червонных казаках, помощника командующего Ленинградским военным округом комкора В.М. Примакова. Затем, в сентябре 1936 года, был арестован еще один бывший червонный казак, помощник командующего Киевским военным округом комкор Туровский. В то же время арестам подвергся и ряд офицеров среднего звена, близко связанных в прошлом с Примаковым. Предполагалось вычистить из армии всех оппонентов конармейской группировки.

По справедливому мнению Минакова, «Тухачевский в военно-политическом отношении вряд ли мог представлять серьезную угрозу: в его руках не было реальных войск, он не пользовался поддержкой большинства представителей военной элиты. Без Якира или Уборевича, их поддержки и их войск, Тухачевский не представлял серьезной угрозы. Во всяком случае, в отношении его до поры до времени можно было повременить. А пока Тухачевского, его честолюбие можно было использовать в борьбе против этой группы – Якира – Гамарника – Уборевича».

Однако никаких доказательств существования самостоятельной группировки Якира – Гамарника – Уборевича и ее противостояния с Тухачевским до сих пор не найдено. Несомненно, по конкретным оперативным и организационным вопросам у Тухачевского с Якиром и Уборевичем могли возникать разногласия, но их в гораздо большей степени объединяло противостояние с Ворошиловым и стремление строить современную армию с упором на танки, мотомеханизированные и воздушно-десантные войска и авиацию. Наличие же под командой тех или иных военачальников значительных контингентов войск само по себе в 30-е годы не могло рассматриваться в качестве бонапартистской угрозы. В стране уже был очень сильно развит культ Сталина. Войска присягали на верность Сталину и партии, а не своим командирам. Одно дело – иметь под своим командованием округ со значительной группировкой войск, и совсем другое – поднять в войсках восстание против Сталина. Здесь Тухачевский, Якир, Уборевич и другие военачальники могли оказаться в том же положении, в каком оказались германские генералы-заговорщики, устроившие 20 июля 1944 года покушение на Гитлера в надежде захватить власть. Там на их стороне после покушения не оказалось ни одной воинской части, несмотря на то, что в заговоре участвовали командующие армией резерва, берлинского гарнизона, группой армий «Б» и Западным фронтом. Шансов на то, что при живом Сталине удастся поднять против него хотя бы часть войск подчиненных им округов, у Якира и Уборевича практически не было. Восставать против «великого вождя и учителя» мало кто бы рискнул. Точно так же не мог поднять восстание командующий войсками на Дальнем Востоке маршал В.К. Блюхер, которому к тому же пришлось бы перебрасывать свои войска к Москве целый месяц. Сталин его в качестве кандидатов в бонапарты никогда не рассматривал. Василий Константинович своим выдвижением всецело был обязан Сталину и, по причине тяжелого пьянства, популярностью в войсках не пользовался. Тем не менее, в эмигрантском журнале «Часовой» отмечалось, что «маршал Блюхер – это человек, на которого стоит обратить внимание. Конечно, все легенды о том, что он играет в «бонапарты», что у него есть тайные сношения с японцами и прочее, следует принимать на 90 % с большой осторожностью. Однако несомненно одно: из всех военачальников СССР Блюхер только один ведет совершенно независимую линию».

Между тем, «независимость» Блюхера определялась сугубо географическими факторами – удаленностью Хабаровска от Москвы на многие тысячи километров. По этой причине многие вопросы организации и снабжения войск на Дальнем Востоке ему зачастую приходилось решать самостоятельно. Но, разумеется, он никак не мог без приказа из Кремля начать войну с Японией, как думали некоторые в эмиграции. И Сталин на заседании Военного совета 2 июня 1937 г. защищал Блюхера от участников военно-фашистского заговора:

«Они сообщают (своим германским хозяевам. – Б. С.), что у нас такие-то командные посты заняты, мы сами занимаем большие командные посты – я, Тухачевский, а он, Уборевич, а здесь Якир. Требуют – а вот насчет Японии, Дальнего Востока как? И вот начинается кампания, очень серьезная кампания. Хотят Блюхера снять. И там же есть кандидатура. Ну, уж конечно, Тухачевский. Если не он, так кого же. Почему снять? Агитацию ведет Гамарник, ведет Аронштам. Так они ловко ведут, что подняли почти все окружение Блюхера против него. Более того, они убедили руководящий состав военного центра, что надо снять. Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он выпивает. Ну, хорошо. Ну, еще что? Вот он рано утром не встает, не ходит по войскам. Еще что? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра поймет, опыт старого бойца не пропадает. Посмотрите, ЦК встает перед фактом всякой гадости, которую говорят о Блюхере. Путна бомбардирует, Аронштам бомбардирует, нас в Москве бомбардирует Гамарник. Наконец, созываем совещание. Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик как мужик, неплохой. Мы его не знаем, в чем тут дело? Даем ему произнести речь – великолепно. Проверяем его и таким порядком. Люди с мест сигнализировали, созываем совещание в зале ЦК.

Он, конечно, разумнее, опытнее, чем любой Тухачевский, чем любой Уборевич, который является паникером, и чем любой Якир, который в военном деле ничем не отличается. Была маленькая группа. Возьмем Котовского, он никогда ни армией, ни фронтом не командовал. Если люди не знают своего дела, мы их обругаем – подите к черту, у нас не монастырь. Поставьте людей на командные должности, которые не пьют и воевать не умеют, – нехорошо. Есть люди с 10-летним командующим опытом, действительно, из них сыплется песок, но их не снимают, наоборот, держат. Мы тогда Гамарника ругали, а Тухачевский его поддерживал. Это единственный случай сговоренности. Должно быть, немцы донесли, приняли все меры. Хотели поставить другого, но не выходит.

Наконец, созываем совещание. Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик как мужик, неплохой. Созываем совещание в зале ЦК. Он, конечно, разумнее, опытнее, чем любой Тухачевский, чем любой Уборевич, чем любой Якир».

Арестовали же Блюхера 22 октября 1938 года за провальные действия в боях в июле – августе 1938 года у озера Хасан, а отнюдь не за бонапартистские намерения. Плохой полководец Сталину был не нужен, и он не слишком сожалел, что Блюхера насмерть забили на допросе 9 ноября.

Минаков полагает: «Даже при удачном осуществлении «дворцового переворота» военным заговорщикам следовало подумать о том, кто же будет управлять государством, причем в условиях, осложнившихся ожиданием близкой большой войны. Исторический опыт показывает, что даже генерал Бонапарт, при всех своих несомненных и разносторонних способностях, с учетом его эпохи, выросшей из века Просвещения, создавал и преобразовывал свою Империю все равно главным образом в милитарном направлении. «Перманентная война» определяла вектор движения «имперской Франции». Конечно, История предоставляет нам вроде бы и иные примеры: генерала Ш. де Голля, генералиссимусов Ф. Франко, Чан Кайши. Однако следует заметить, что ни один из названных генералов не являлся выдающимся полководцем. Все они, даже весьма способный в военном отношении де Голль, оказавшись перед выбором – быть генералом или быть политиком, – волей, быть может, объективных обстоятельств, выбрали второе. Все названные советские генералы, включая Тухачевского, Уборевича, Якира и др., были людьми, что называется, «до мозга костей» военными, прославленными на полководческом поприще, особенно первые, самые выдающиеся из советской военной элиты. При всем своем хорошем общем культурном развитии, в частности Тухачевский, они выросли не из века Просвещения, а из Первой мировой войны и из века декаданса европейской культуры. Они прекрасно понимали, что в любом случае им понадобятся хорошие хозяйственники, умеющие управлять и государством в целом, и отдельными его, невоенными, отраслями. Мало того, все они, конечно же, не собирались менять вектор социально-экономического развития страны, особенно ввиду надвигавшейся войны. Все они, независимо от субъективных симпатий или антипатий, были за социализм, но с несомненной, по крайней мере, на данном этапе, оборонной доминантой. Вот почему Тухачевский так сожалел о гибели Пятакова, на которого, во всяком случае, он лично, очевидно, делал большую ставку как на будущего «премьера».

Утверждения, будто бы Тухачевский сожалел о том, что расстреляли Ю.Л. Пятакова и что он с товарищами в свое время не расстрелял Сталина, – это из доноса, поступившего через несколько месяцев после казни Тухачевского, опубликованного с глухой ссылкой на архив ФСБ. Это позволяет поставить под сомнение как аутентичность документа, так и достоверность показаний, в нем содержащихся. Сомнительно, что на подобные темы Тухачевский рискнул говорить в военном госпитале в присутствии медсестры и в период, когда начались политические процессы. Рассуждения по поводу Франко, де Голля и Чан Кайши вряд ли справедливы. Все они были полководцами и пришли к власти именно как военные лидеры. Де Голль успел достаточно успешно повоевать с немцами в 1940 году. Чан Кайши относительно успешно воевал как с коммунистами, так и с китайскими милитаристами в 20-е и в начале 30-х годов. Франко же смог выиграть гражданскую войну, в которой он был не только политическим лидером, но и полководцем, поскольку лично принимал все основные военные решения. Правда, ни французская, ни испанская, ни китайская армии были отнюдь не самые боеспособные в мире в то время, поэтому всем трем генералам до полководческой славы Наполеона было далеко. К тому же Испания после прихода к власти Франко больше не воевала. Но с достижениями перечисленных далее советских полководцев полководческие достижения Франко, де Голля и Чан Кайши были вполне сопоставимы. Ведь военные достижения кандидатов в бонапарты всегда оцениваются в рамках национальной военной традиции, а не абсолютной мировой шкалы.

Из перечисленных иностранных полководцев только Чан Кайши может считаться настоящим бонапартом, поскольку был порожден революцией и из революционера стал военным диктатором. Франко никак не может считаться бонапартом, поскольку с революцией никак не был связан и никогда ей не служил, а, наоборот, подавлял то левое правительство, которое в конечном счете оказалось у власти как отдаленное последствие революции, свергнувшей монархию. Что касается де Голля, то он не был ни революционером, ни диктатором, поэтому его вообще трудно рассматривать в качестве кандидата в бонапарты.

Что же касается перечисленных советских военачальников, то ни один из них не собирался стать советским бонапартом. А если бы кто-то из них все-таки собирался это сделать, он должен был думать не о том, кто будет премьер-министром после свержения Сталина, а о том, как именно совершить переворот. Но как раз конкретной подготовки переворота ни за Тухачевским, ни за Якиром, ни за Уборевичем, ни за Гамарником, ни за другими советскими кандидатами в бонапарты замечено не было. На такую подготовку нет даже намека в опубликованных материалах следственных и судебных дел не только восьми главных обвиняемых, но вообще всех высокопоставленных командиров и комиссаров, обвиненных в участии в «военно-фашистском заговоре». А ведь и Тухачевский, и Якир, и Уборевич были профессиональными военными и понимали, что военный переворот – это весьма сложная военно-политическая операция. Для ее успеха требовалось наличие в Москве или рядом со столицей преданной заговорщикам воинской части, которая могла бы арестовать правительство и убить Сталина. Подготовка такой части – это самая рискованная часть любого переворота, поскольку именно на этой стадии разоблачение заговора наиболее вероятно. Ведь на сторону будущего переворота надо привлекать десятки, даже сотни солдат и командиров, агитируя их против Сталина. А об этом легко могут узнать и комиссары, и осведомители НКВД, и те командиры и красноармейцы, которые сохранят верность Сталину. А любой донос грозит привести к краху заговора.

Минаков склонен доверять показаниям бывшего первого заместителя наркома иностранных дел Н.Н. Крестинского и бывшего наркома внешней торговли А.П. Розенгольца, данным на процессе 1938 года. Они утверждали, что в конце марта или в начале апреля 1937 года у них состоялось совещание с Тухачевским на квартире Розенгольца. Последний утверждал, что на этом совещании Тухачевский сообщил, что он твердо рассчитывает на возможность переворота, и указывал срок, полагая, что до 15 мая, в первой половине мая, ему удастся этот военный переворот осуществить». Правда, Крестинский заявил, что переворот намечался на вторую половину мая. Срок 15 мая был нереален, ибо Тухачевский в этот день должен был находиться в Англии. Его поездка была отменена только 23 апреля.

Возможно, мы так никогда достоверно не узнаем, встречались ли Розенгольц, Крестинский и Тухачевский в конце марта или в начале апреля 1937 года. Но вот в чем можно быть уверенным, так это в том, что они ничего не говорили о военном перевороте и его сроках. Если бы до переворота оставалось менее двух месяцев, Тухачевский должен был вовсю заниматься подготовкой задействованных для переворота войск. Но никаких признаков этого не было, и мнимые «подельники» Тухачевского об этом ничего не знали. А тот вариант переворота, о котором рассказал Розенгольц, был совершенно фантастическим:

«Один из вариантов, на который он (Тухачевский. – Б.С.) наиболее сильно рассчитывал, это возможность для группы военных, его сторонников, собраться у него на квартире под каким-нибудь предлогом, проникнуть в Кремль, захватить кремлевскую телефонную станцию и убить руководителей партии и правительства».

Квартира Тухачевского – явно не резиновая. Там могло собраться в лучшем случае 10–15 человек. Почему-то Розенгольц и Крестинский понятия не имели, каких именно военных думал привлечь Тухачевский, как они должны были проникнуть в Кремль, расправиться с охраной и добраться до Сталина. Очевидно, что все эти технические вопросы невозможно было разрешить, и придумать сколько-нибудь правдоподобную версию с конкретными деталями следователи так и не смогли. Весь рассказ о совещании и плане переворота выглядит сплошной фантастикой следователей. Минаков считает, что встреча Крестинского, Тухачевского и Розенгольца действительно имела место в начале апреля, но обсуждали там лишь предстоящую поездку в Лондон. На наш взгляд, нельзя даже с уверенностью подтвердить сам факт этой встречи.

Крестинский на суде говорил: «В самом начале мая выяснилось, что Тухачевский не едет в Лондон. К этому времени вернулся из Средней Азии Рудзутак. После возвращения Рудзутака и после выяснения того, что Тухачевский в Лондон не едет, он заявил, что может произвести это выступление в первой половине мая».

Получается, что до переворота оставалось всего несколько дней, и героические чекисты предотвратили его в последний момент. Но тогда Тухачевский должен был буквально ежедневно встречаться с непосредственными исполнителями переворота, что не могло пройти мимо бдительных чекистов и не отразиться в материалах дела. А поскольку не отразилось, можно быть уверенным, что про переворот придумали сами же чекисты.

Можно вполне согласиться с общим выводом С.Т. Минакова: «Таким образом, никаких конкретных данных о планировании и подготовке Тухачевским военного переворота в апреле – мае 1937 г. нет. Не было этих сведений и в распоряжении Сталина к июню 1937 г. Не было их, по существу, и к февралю 1938 г.». Надо только добавить: не располагал потому, что никаких планов переворота у Тухачевского и его товарищей по несчастью никогда не существовало.

Ю.З. Кантор полагает:

«Вопрос, «заговорщик» ли Тухачевский, не выдерживает критики. Как не выдерживает критики и вопрос – был ли он до конца, бездумно предан Системе. Он не был безоговорочно лоялен, но был, бесспорно, амбициозен. И способен (и вождь знал это) группировать вокруг себя единомышленников, и успешно делал это… Сталин видел в Тухачевском врага своей системы, где «шаг вправо и шаг влево» карались расстрелом. «Оппозиционность» Тухачевского не шла дальше непубличных, отслеженных Лубянкой, жестко критических рассуждений о сложившейся в стране ситуации. Поведение Тухачевского, судя по изученным документам, не дает оснований считать его «борцом антисталинского сопротивления». Стал бы он со временем таковым?»

С этим выводом можно согласиться лишь отчасти. Никакими убедительными доказательствами критики Сталина Тухачевским, пусть даже в узком кругу единомышленников (а такими доказательствами могли бы быть расшифровки прослушки разговоров Тухачевского) мы не располагаем. Нет также реальных свидетельств, что Тухачевский критиковал коллективизацию или какие-либо иные мероприятия Сталина. Он же прекрасно понимал, что в колхозы крестьян загоняют для того, чтобы получить от них хлеб, а через его продажу, в том числе за границу, – средства для модернизации Красной Армии. Да и тех же крестьян Тухачевский без колебания уничтожал, когда подавлял Тамбовское восстание. Наверное, Михаилу Николаевичу не нравился всеобщий дефицит. Но сам-то он от него не страдал, получая более чем щедрые пайки. Все показания об «антисоветских» настроениях Тухачевского были получены после того, когда свидетели сами были арестованы, и в большинстве случаев – уже после ареста и расстрела самого Тухачевского.

Необходимо также подчеркнуть, что никаких конкретных приготовлений к перевороту следствие и суд так и не выявили.

Когда при Хрущеве стали выяснять, что из предъявленного Тухачевскому и другим является чистым вымыслом, то оказалось, что, за исключением намерения добиться смещения Ворошилова (что само по себе не преступление), все остальное опровергается объективными данными документов и показаниями уцелевших свидетелей.

Так, Путна показал, что, когда в сентябре 1935-го узнал о своем отзыве с поста военного атташе в Англии в Москву, то сообщил об этом в Париж сыну Троцкого Льву Седову. От последнего в начале октября в Лондон был доставлен пакет с его запиской Путне и «доверительным письмом» самого Троцкого Тухачевскому. Ознакомившись с письмом, Михаил Николаевич якобы просил Путну передать Седову, что Троцкий может на него, Тухачевского, рассчитывать. Однако на суде маршал говорил о том, что получил письмо Седова, а не Троцкого, но эта нестыковка ни следователей, ни судей не волновала. Сценарий создавался в спешке, и не было времени согласовывать показания подсудимых во всех деталях. Зато удалось добиться от Путны и Тухачевского признания, что они встречались с Седовым в феврале 1936 года в парижском кафе «Вена» (встречу якобы организовал Путна).

Комиссия ЦК обратилась за информацией к бывшему парижскому резиденту НКВД в 1932–1938 годах Б. Афанасьеву, который охотно разъяснил абсурдность всего, что говорилось по этому поводу на процессе Тухачевского: «Я возглавлял нелегальную резидентуру в Париже, которая занималась, главным образом, разработкой деятельности сына Троцкого – Седова и его окружения… Мы были в курсе дела самой засекреченной конспиративной деятельности Троцкого и Седова. Поэтому, когда ставится вопрос, могли ли иметь место встречи Седова с Тухачевским, Путной и другими военными деятелями Советского Союза, о чем говорилось на процессах, имевших место в Москве с 1936 по 1938 год, то можно утверждать, что это не соответствует действительности… Те агентурные и документальные материалы, которые мы получали в процессе разработки Троцкого, Седова, Клемана и частично РОВСа в Париже, ни прямо, ни косвенно не подтверждали те обвинения, которые выдвигались против военных деятелей Красной Армии в связи с делом Тухачевского, Корка, Гамарника, Путны и др.».

Чекисты очень плотно «пасли» Седова, окружение которого было нашпиговано секретной агентурой (предполагают, что она приложила руку к смерти сына Троцкого). Тут бы птица незамеченной не пролетела, а тем более советский маршал.

И то же самое по другим эпизодам дела. Например, в суде Тухачевский признал: «Когда в 1932 году Ромм привез мне предложение Троцкого собирать троцкистские кадры, я согласился на это. Таким образом, я считаю начало организации нашего военного заговора с 1932 года». Бросается в глаза явная неувязка: если в 1935 году Тухачевский сообщал через Путну Троцкому, что тот может на него рассчитывать, то это можно понять таким образом, что ранее маршал не заявлял о своей поддержке Троцкого. А тут вдруг выясняется, что он был агентом Троцкого аж с 32-го года! Главное же, что Ромма, вместе с Тухачевским ездившего в Германию в том году, расстреляли еще в марте 37-го, и в его показания, сочиненные с начала и до конца, следователи еще не рискнули вставить имя Тухачевского – в то время второго человека в Красной Армии после Ворошилова. Создать непротиворечивую картину заговора, основанную на вымышленных показаниях десятков в реальности никак не связанных между собой лиц, – эта задача людям Ежова явно была не под силу, особенно в те сжатые сроки, которые поставил перед ними Сталин.

Уже после окончания Второй мировой войны получила широкое распространение версия, согласно которой в фабрикации дела Тухачевского роковую роль сыграла некая «красная папка» о конспиративных связях советских военачальников с генералами рейхсвера, переданная с санкции Гитлера в провокационных целях в руки НКВД. В Советском Союзе эту историю обнародовал Хрущев в заключительном выступлении на XXII съезде партии 27 октября 1961 года: «Как-то в зарубежной печати промелькнуло довольно любопытное сообщение, будто бы Гитлер, готовя нападение на нашу страну, через свою разведку подбросил сфабрикованный документ о том, что товарищи Якир, Тухачевский и другие являются агентами немецкого генерального штаба. Этот «документ», якобы секретный, попал к президенту Чехословакии Бенешу, и тот, в свою очередь, руководствуясь, видимо, добрыми намерениями, переслал его Сталину. Якир, Тухачевский и другие товарищи были арестованы, а вслед за тем и уничтожены».

Как же родилась эта версия? Впервые тезис о роли германских спецслужб в деле Тухачевского высказал ставший невозвращенцем бывший советский разведчик-нелегал Вальтер Кривицкий в 1940 году, незадолго до своего загадочного самоубийства. Однако подробный рассказ о будто бы проведенной Имперским Главным Управлением Безопасности (РСХА) под руководством ее шефа Рейнхарда Гейдриха операции по дискредитации Тухачевского появился только в 1953 году в мемуарах бывшего офицера 6-го управления РСХА (управления внешней разведки) Вильгельма Хеттля «Секретный фронт» (на немецком языке книга вышла под псевдонимом Вальтер Хаген). В главе «Как фальшивомонетчики убили советского маршала» он писал:

«11 июня 1937 года советское информационное агентство ТАСС вызвало мировую сенсацию, сообщив, что по приказу наркома внутренних дел восемь старших генералов Красной Армии, среди которых бывший заместитель наркома обороны маршал Советского Союза Тухачевский, арестованы и предстали перед военным судом. Судебный процесс никаких сюрпризов не принес. Советская юридическая система была уже хорошо знакома миру, и пародия на юстицию, фарсовые судебные процессы против троцкистской оппозиции в 1936 году, вместе с обилием не вызывающих доверия признаний обвиняемых, были еще свежи в людской памяти. Никто потом не удивился, когда утверждалось, что Тухачевский и его товарищи признались, что они организовали подпольное оппозиционное движение, что они были в связи с верховным военным командованием враждебной СССР державы и передавали сведения о Красной Армии. Также не были неожиданностью осуждение обвиняемых и их скорая казнь. То, что судебное заседание под председательством Ульриха, главы Военной коллегии, и с участием Генерального прокурора Вышинского в качестве государственного обвинителя было закрытым, породило множество комментариев. Никто, однако, не знал, какие события привели к осуждению Тухачевского, и никто позднее не поверил разоблачению, будто глава германской секретной службы сыграл решающую роль в этом деле.

Гейдрих решил использовать свою тайную организацию против Советского Союза в 1935 году. Первоначально он имел в своем распоряжении лишь скудные денежные средства и вынужден был довольствоваться информацией из вторых рук, получаемой из-за границы и особенно от живущих в Германии русских эмигрантов. Эмиграция в Германии имела тесные связи с парижской эмигрантской колонией, которая вместе с колонией в Белграде имела наибольшее значение в Европе. Гейдрих таким образом смог через своих агентов установить контакт с центральным комитетом эмиграции в Париже. Здесь его представитель завязал отношения с бывшим белым генералом Скоблиным, чьей женой была знаменитая оперная певица Надежда Плевицкая. Эта чета занимала важное, хотя в некотором степени двусмысленное положение в среде парижской эмиграции, поскольку считалось, что им нельзя полностью доверять. Агент Гейдриха выяснил, что Скоблин поддерживает превосходные отношения с самыми высокими кругами в Москве. Это само по себе было удивительным, поскольку ни в каком другом случае эмигрантская секретная служба не имела успеха в проникновении в верхние эшелоны советской иерархии. В последующей работе со Скоблиным немецкий агент выяснил, что, подобно своему печально знаменитому соотечественнику Евно Азефу, который попеременно продавал революционеров царской полиции и наоборот, генерал работал на обе стороны – как за Советский Союз, так и против него. Двойная игра Скоблина не казалась Гейдриху достаточным основанием для отказа от его использования, а Скоблин, со своей стороны, проявил полную готовность, за какую-то цену, добавить германскую секретную службу в список своих работодателей. От него Гейдрих получал сведения, вплоть до конца 1936 года, что Тухачевский планирует захватить власть с помощью Красной Армии и избавиться от Сталина и большевистского режима в целом. Была ли эта информация истинной, остается открытым вопросом, поскольку шеф НКВД Ежов, который предоставил Вышинскому свидетельства против Тухачевского, вскоре сам был казнен. Из свидетелей того, как готовился процесс, вряд ли кто сейчас остался в живых, и ожидать, что Вышинский, маршал Ворошилов, игравший важную роль, или сам Сталин когда-либо заговорят, было бы чересчур оптимистичным. Данный вопрос в любом случае не имеет большого значения для решения проблемы. Единственный вопрос, по-настоящему имеющий значение, это действительно ли свидетельство, что Тухачевский составил заговор против Сталина, было сфабриковано таким же образом, как и свидетельство о его предательских связях с некой иностранной державой.

Невозможно точно определить, когда именно Гейдриху пришла в голову идея чудовищной интриги, которая должна была вызвать падение Тухачевского. Но она, возможно, родилась даже до решающего разговора с Гитлером и Гиммлером в самый канун Рождества 1936 года, когда он впервые сказал своим коллегам о явном намерении Тухачевского захватить власть. Как Гитлер, так и Гейдрих, по-видимому, оценили вероятность того, что этот раскол в советской системе дал бы возможность Германии нанести обезоруживающий удар по СССР. Было два возможных варианта действий. Германия могла либо поддержать Тухачевского и таким образом помочь ему ликвидировать большевизм, либо выдать Тухачевского Сталину и благодаря этому нанести ущерб военной мощи Советского Союза.

Каждый из вариантов представлялся одинаково заманчивым по своим потенциальным возможностям. С одной стороны, казалось очевидным, что вызвать падение Тухачевского гораздо легче, чем поддержать его в значительно более рискованном предприятии – попытке свергнуть хозяев Кремля. С другой стороны, немецкое участие в уничтожении Тухачевского и последующее ослабление Красной Армии привело бы к пересмотру политики сотрудничества между вооруженными силами Германии и Советского Союза, которая проводилась прежде. Русско-германское военное сотрудничество было интенсифицировано в 1926 году, когда генерал-полковник фон Сект, начальник штаба 100-тысячного рейхсвера, попросил и получил техническую помощь от русских. Преемники фон Секта генералы Гайе и Гаммерштейн-Экворд продолжали эту политику при полной поддержке парламентского рейхсминистра обороны. За этим сотрудничеством не стояло какой-либо ясной политической концепции. Генералы в основном хотели военно-технического содействия, особенно в предоставлении оборудования и полигонов для подготовки офицеров, призванных овладеть бронетехникой, боевыми самолетами и другими видами вооружения, запрещенными для рейхсвера Версальским договором. В свою очередь, немцы готовы были предоставить Красной Армии опыт своего офицерского корпуса и свое знание основных принципов военного руководства. Русские, со своей стороны, быть может, рассматривали военное сотрудничество как отправную точку для будущего политического сближения, но никаких практических результатов в политической сфере так и не было достигнуто.

Когда Гитлер стал рейхсканцлером, положение сразу же изменилось. Нет сомнения, что с самого начала он считал решительную борьбу с большевизмом не на жизнь, а на смерть неизбежной. Такой политический подход в долгосрочной перспективе исключал военное сотрудничество вооруженных сил двух стран. Менее понятны его резоны для отказа от возможности сокрушить или, по крайней мере, резко ослабить «врагов всего мира большевиков» посредством активной или иной поддержки переворота, который, как считалось, готовит маршал Тухачевский. Уже упоминавшаяся трудность оказания какой-либо практической помощи, несомненно, повлияла на Гитлера, но вмешательство Гейдриха, конечно, в решающей степени перетянуло чашу весов. Он был убежден, что традиционная склонность к русско-германскому союзу все еще жива в прусско-германском офицерском корпусе, и преувеличивал как политическое значение этого фактора, так и возможные результаты любого продолжения военных связей. Оба этих обстоятельства Гейдрих считал очень реальной опасностью, стоящей в повестке дня.

Ничто не могло подорвать сотрудничество двух армий более эффективно, чем доказательство – в глазах общественного мнения – того, что в действительности это сотрудничество служит лишь прикрытием для шпионажа и измены. Это можно было инсценировать различным образом, в Германии или в России, с германскими или русскими генералами в качестве обвиняемых, в зависимости от того, что казалось более подходящим в данных обстоятельствах. И Гейдрих без колебаний готов был выдвинуть фальшивые обвинения в измене против тех или иных немецких генералов.

В целом, однако, ему казалось лучше избрать Москву в качестве места действия и Тухачевского в качестве жертвы; советская система предоставляла для инсценировки исключительно благоприятные средства, тогда как в Германии подобную постановку осуществить, возможно, было бы гораздо труднее. Кроме того, при проведении акции в Москве и против партнера вермахта появлялась возможность нанести непрямой удар и по руководителям германских вооруженных сил, и, несомненно, для Гейдриха эти последние были весьма желанной, даже если только и дополнительной целью. С момента своего позорного увольнения из флота (связанного с обвинениями в гомосексуализме. – Б. С.) он испытывал почти патологическую ненависть к руководителям вооруженных сил и никогда не упускал шанса нанести им ранящие удары. Дело Тухачевского определенно давало ему отличную возможность для этого.

После долгой и весьма секретной дискуссии Гейдрих сумел убедить Гиммлера и, что еще важнее, Гитлера принять его образ мыслей. Во внутренних советских ссорах Германия должна выступить на стороне Сталина. Тухачевский и его товарищи должны быть представлены как изменники, и возмущенная Красная Армия, помимо прочего, лишится своих наиболее способных офицеров. Все, что для этого надо сделать, так это снабдить Сталина доказательствами изменнических связей Тухачевского с германским верховным командованием; сведения о его намерении совершить переворот, призванные закончить картину, можно было безопасно оставить генералу Скоблину для выяснения (или фабрикации).

Вся операция была подготовлена в обстановке строжайшей секретности. Она продолжалась с 1936-го по 1937 год. Гейдрих вкратце известил о ней только своих непосредственных подчиненных, и то сообщил им лишь минимум сведений, необходимых для исполнения своих ролей. Позднее генерал СС Герман Беренс рассказывал мне, как он разрабатывал технические детали операции. Кроме Гиммлера и самого Гейдриха лишь Беренс знал весь секрет дела. Я знал его очень хорошо во время войны, когда он был начальником войск СС и полиции в Белграде (Хеттль в разведке отвечал за балканское направление. – Авт.) (Позднее, в 1946 году, Беренс был выдан Тито и казнен за военные преступления.)

Первоначально Гейдрих попытался вовлечь в заговор против Тухачевского шефа абвера адмирала Канариса. Он попросил Канариса разрешить ему взять любые документы, находящиеся в распоряжении адмирала и касающиеся переписки германского верховного командования с русскими по поводу военного сотрудничества, и в особенности любые подлинные письма Тухачевского и других старших советских офицеров. Но Канарис, слишком хорошо знавший Гейдриха (в свое время он был капитаном крейсера, на котором служил будущий шеф РСХА. – Авт.) и немедленно заподозривший нечестную игру, нашел какой-то предлог и отказал. Тем не менее Гейдрих – или скорее Беренс – преуспел в получении того, что хотел, и без помощи Канариса. Как это было сделано, не совсем ясно; но известно, что, по меньшей мере, однажды Беренс взломал помещение архива германского верховного командования и похитил ряд документов. Получив то, что ему требовалось, Беренс в апреле 1937 года начал готовить необходимые фальшивки в изолированном от внешнего мира подвале здания гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине. Для этой цели он оборудовал лабораторию со всеми необходимыми техническими приспособлениями и лично позаботился о мерах безопасности. Лаборатория была полностью изолирована от остальной части здания. В нее могли входить только те, кто непосредственно там работал, а у входа стоял специально подобранный охранник. Гейдрих также прибег к услугам двух недавних агентов ГПУ, захваченных несколькими месяцами ранее и призванных им на помощь, в то время как третий русский агент, добровольно перешедший на службу в берлинское гестапо, был задействован непосредственно в изготовлении фальшивок. Насчет этого третьего агента Беренс держался совершенно иного мнения, чем Гейдрих, дойдя даже до утверждения, что это русская секретная служба, а не Гейдрих, породила идею фальсификации дела против Тухачевского, и что Гейдрих был, сам того не сознавая, всего лишь орудием в руках ГПУ.

Что можно сказать определенно, так это то, что переписка Тухачевского и его коллег со старшими немецкими генералами, охватывающая период около двенадцати месяцев, была сфабрикована в подвале гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, и из нее следовало, что Тухачевский смог заручиться обещанием поддержки со стороны вермахта в осуществлении путча, который он намеревался предпринять против Сталина. Документы были приготовлены быстро, и всего через несколько дней, в начале мая, Гиммлер смог передать досье – вполне объемистую папку – в руки Гитлеру. Кроме подлинной корреспонденции, досье содержало самые разнообразные документы, включая расписки русских генералов в получении весьма значительных денежных сумм, будто бы полученных ими от германской секретной службы в обмен на предоставленную информацию.

Приписываемые Тухачевскому и его сообщникам письма несли на себе все признаки подлинности; отметки на полях в виде инициалов указывали на то, что письма читали фон Сект, Гаммерштейн, Канарис и целый ряд других генералов. Были воспроизведены с полной достоверностью и вторые экземпляры писем, написанных немецкими генералами русским заговорщикам. Наконец, чтобы вовлечь Канариса в заговор, Гейдрих включил в досье фальшивое письмо, в котором Канарис благодарил Тухачевского и еще одного или двух генералов за их сведения о Красной Армии. Гитлер выразил высокую оценку того, как материал был приготовлен, и дал санкцию на его передачу русской секретной службе.

Существовал оригинальный план передать фальшивые документы через чехословацкий генеральный штаб, который, как было известно, находился в тесном контакте с русскими. Связь была установлена через агента, направленного Беренсом в Чехословакию под вымышленным именем для того, чтобы сделать необходимые приготовления. Чехи отказались, однако, раскрыть каналы, по которым документы будут посланы Сталину, и поэтому казалось, что нет никакой гарантии, что по пути документы не попадут в руки кого-нибудь из друзей Тухачевского. Гейдрих отверг идею как слишком рискованную и предпочел прямо обратиться в советское посольство в Берлине. Он вошел в контакт с одним из сотрудников посольства, о котором гестапо было известно, что он в действительности является сотрудником русской секретной службы, и совершенно открыто предложил передать информацию в его распоряжение. Русский немедленно улетел в Москву, откуда вскоре вернулся в сопровождении специального представителя Ежова, главы русского ГПУ. Этот представитель заявил, что уполномочен лично Сталиным вести переговоры о покупке документов.

Гейдриху никогда не приходилось вступать в официальные сделки с советскими властями; и еще труднее ему было вообразить, что придется продавать им фальшивки собственного изготовления; но с большим проворством он скорректировал свою тактику и потребовал сумму в три миллиона рублей. В тот же вечер он информировал Гитлера о своих намерениях и получил разрешение на передачу документов. На следующий день Беренс передал папку советскому представителю и получил взамен увесистый пакет с банкнотами на сумму в три миллиона рублей.

Гейдрих передал эти купюры в распоряжение русского отделения германской секретной службы. Случайно, однако, три немецких агента, расплачивавшиеся в России некоторыми из них, были тотчас арестованы ГПУ. По своим служебным обязанностям я узнал, что эти агенты потеряны. Было высказано предположение, что либо русские расплатились фальшивыми купюрами, либо настоящими, но помеченными особым образом, чтобы их при платежах можно было легко опознать. Дальнейшая выдача этих денег агентам была немедленно прекращена. То, что русские расплатились фальшивой монетой за его хорошо сделанную фальшивку, приводило Гейдриха в ярость все последующие годы. Это было, так сказать, пятно на его шедевре, которое лишило его полноты удовлетворения от достигнутого успеха.

Запущенный Гейдрихом механизм сработал без изъяна, и маршал Тухачевский с товарищами были сразу же арестованы. Процесс против них открылся в 10 часов утра 10 июня. К 9 часам того же вечера все было кончено. Слушание началось с речи Ворошилова о военном заговоре, за которой последовали допросы обвиняемых. Согласно советским сообщениям, обвиняемые, подавленные массой улик, столкнувшись с письмами, выполненными их собственными почерками и адресованными германскому верховному командованию, сломались и признали свою вину. Заключительное выступление Вышинского продолжалось чуть более двадцати минут. Он потребовал изгнать обвиняемых из рядов Красной Армии и приговорить их к высшей мере наказания. Через несколько минут был оглашен вердикт и вынесен смертный приговор. С обвиняемых немедленно сорвали знаки различия и ордена, и через двенадцать часов они были казнены. Взводом, осуществлявшим расстрел, как говорят, командовал, по приказу Сталина, маршал Блюхер, который через несколько лет сам стал жертвой советской юстиции. Действительно, за исключением двух маршалов, Ворошилова и Буденного, все члены суда над Тухачевским рано или поздно умерли насильственной смертью.

Гейдрих с гордостью думал, что его фальшивки сыграли решающую роль в осуждении русского маршала. До последнего дня жизни он был уверен в большой важности того, что сделал. Генерал Беренс, однако, не был столь убежден в этом. Сначала он был столь же однозначен в оценке происшедшего, как и Гейдрих, но по мере того как русская армия все ближе подходила к Белграду в 1945 году, он все чаще говорил мне о своих сомнениях. Его собственные фальшивки преследовали его. Решающее поражение, которое Германия терпела от русских, заставляло его размышлять, не лучшим ли вариантом было бы поддержать усилия Тухачевского по свержению Сталина. Падение Тухачевского, заявил он в 1944 году, лишь на очень короткое время задержало строительство русской армии, а большевистский режим остался нетронутым и не сталкивался с каким-либо вызовом внутри страны. Сталинская энергия и организационное чутье быстро устранили небольшую заминку в развитии советских вооружений, вызванную делом Тухачевского. Живой Тухачевский, поучал Беренс, был бы ценнее Германии, чем десять Власовых. Даже если активная поддержка приписываемых Тухачевскому планов путча оказалась бы неосуществимой, поскольку Скоблин уже предал их, Германия должна была бы сделать все возможное, чтобы спасти жизнь маршала и вывезти его из страны».

Тут надо заметить, что Хеттль-Хаген во время работы на германскую, а потом американскую разведку неоднократно подозревался в мошенничестве.

Когда появилась книга Вильгельма Хеттля, о процессе Тухачевского практически ничего не было известно достоверно. Историки гадали: правду ли пишет отставной разведчик или сочиняет, чтобы сделать свои мемуары более похожими на детективный роман и привлечь внимание читателей. А тут в 1956 году вышли (сначала – в английском переводе) воспоминания бывшего шефа Хеттля, руководителя 6-го отдела РСХА бригаденфюрера СС и генерал-майора полиции Вальтера Шелленберга, памятного российским зрителям по телесериалу «Семнадцать мгновений весны», где его роль блестяще сыграл Олег Табаков (настолько блестяще, что родные Шелленберга потом говорили артисту, что увидели на экране словно ожившего дядюшку Вальтера). Шелленберг рассказал о деле Тухачевского почти теми же словами, что и Хеттль. Получалось, что о фабрикации Гейдрихом досье сообщали два независимых свидетеля, причем один из них, начальник зарубежной разведки, был в непосредственном подчинении у начальника Имперского главного управления безопасности и мог черпать информацию, что называется, из первых рук. Но внимательное изучение сообщения Шелленберга и его сравнение с мемуарами Хеттля убеждает, что в обоих случаях мы имеем дело с чистой воды беллетристикой, а в отношении автора «Секретного фронта» есть все основания говорить о самом заурядном плагиате. Вот рассказ Шелленберга:

«В то время (в начале 1937 года. – Б.С.) я должен был подготовить для Гейдриха реферат о связях между Красной Армией и командованием германских сухопутных сил. Инициатором такого задания был померанский помещик Янке. До этого я очень поверхностно знал его и не подозревал, что он уже много лет является одной из руководящих фигур немецкой тайной службы… Во время Первой мировой войны Янке, являясь сотрудником немецкой разведки, организовывал крупные забастовки американских докеров и грузчиков в атлантических портах США. Вернувшись в Германию, он стал советником по вопросам разведки у Рудольфа Гесса, не опасаясь открыто высказывать свое мнение и перед Гессом, и перед Гитлером. «Есть только один человек, – сказал он мне однажды, – которого я боюсь. Это Гейдрих. Он опаснее дикой кошки».

Когда я представил Гейдриху собранный мной материал об отношениях бывшего рейхсвера… и вермахта с Красной Армией, я еще не подозревал о последствиях, к которым приведет это событие. И только спустя некоторое время шоры упали с моих глаз. Это произошло в июне 1937 года. Агентство ТАСС сообщило, что заместитель наркома обороны маршал Тухачевский предстал перед военным судом и по требованию генерального прокурора Андрея Вышинского приговорен вместе с восемью другими обвиняемыми к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение вечером того же дня. Обвинение гласило: измена родине в результате связей с военными кругами одного государства, враждебного СССР.

Сообщение об этом приговоре принадлежит к наиболее интересным страницам одной из самых загадочных глав истории последних десятилетий, подлинная подоплека которой… до сих пор не освещена достаточно ясно. И в советской России, и в национал-социалистической Германии прилагалось немало усилий, чтобы окутать дело Тухачевского тайной. Я попытаюсь, опираясь на прошедшие через мои руки документы и на основе событий, очевидцем и участником которых я был сам, внести свой вклад в выяснение этого дела. Для этого мне представляется необходимым бросить взгляд на предыдущее развитие отношений между германской и советской армиями.

Как свидетельствуют изученные мною документы, первые контакты с Красной Армией… были установлены в 1923 году под руководством тогдашнего министра обороны Гесслера и продолжены генерал-полковником Сектом. При помощи этих связей германское командование хотело предоставить немецким офицерам сухопутных войск… возможность научиться на русских полигонах владеть современными видами оружия (самолетами и танками), которые по Версальскому договору рейхсверу запрещалось иметь. В свою очередь, немецкий генеральный штаб знакомил русскую армию со своим опытом в области тактики и стратегии. Позднее сотрудничество распространилось и на вооружения, в результате чего немцы, в обмен на патенты, которые они предоставили в распоряжение Красной Армии, получили разрешение на строительство авиационных и прочих оборонных заводов на территории России. Так, например, фирма «Юнкерс» основала свои филиалы в Филях и в Самаре…

После Секта сотрудничество с Красной Армией продолжал его преемник генерал Гайе, а позднее генералы Гаммерштейн и фон Шлейхер. В России ту же линию проводил Сталин, сменивший Ленина. Когда в Германии к власти пришли национал-социалисты, руководство германской компартии получило из Москвы указание считать врагом № 1 не НСДАП и тем самым командование вермахта, а социал-демократическую партию. В политическом руководстве НСДАП Сталин видел тогда своего рода попутчика в достижении собственных революционно-коммунистических целей в Европе, причем он рассчитывал, что в один прекрасный день Гитлер обратит свое оружие против буржуазии Запада, борьба с которой должна истощить его силы…

Гейдрих получил от проживавшего в Париже белогвардейского генерала, некоего Скоблина, сообщение о том, что советский генерал Тухачевский во взаимодействии с германским генеральным штабом планирует свержение Сталина. Правда, Скоблин не смог представить документальных доказательств участия германского генералитета в плане переворота, однако Гейдрих усмотрел в его сообщении столь ценную информацию, что счел целесообразным принять фиктивное обвинение командования вермахта, поскольку использование этого материала позволило бы приостановить растущую угрозу со стороны Красной Армии, превосходящей по своей мощи германскую армию. Упомянутый мной Янке предостерегал Гейдриха от поспешных выводов. Он высказал большие сомнения в подлинности информации Скоблина. По его мнению, Скоблин вполне мог играть двойную роль по заданию русской разведки. Он считал даже, что вся эта история инспирирована. В любом случае необходимо было учитывать возможность того, что Скоблин передал нам планы переворота, вынашиваемые якобы Тухачевским, только по поручению Сталина. При этом Янке полагал, что Сталин при помощи этой акции намеревается побудить Гейдриха, правильно оценивая его характер и взгляды, нанести удар командованию вермахта и в то же время уничтожить генеральскую «фронду», возглавляемую Тухачевским, которая стала для него обузой; из соображений внутрипартийной политики Сталин, по мнению Янке, желал, чтобы повод к устранению Тухачевского и его окружения исходил не от него самого, а из-за границы. Свое недоверие Янке обосновывал на сведениях, получаемых им от японской разведки, с которой он поддерживал постоянные связи, а также на том обстоятельстве, что жена Скоблина, Надежда Плевицкая, бывшая «звезда» Петербургской придворной оперы, была агентом ГПУ…

Гейдрих не только отверг предостережение Янке, но и счел его орудием военных, действовавшим беспрекословно в их интересах, конфисковал все его материалы и подверг трехмесячному домашнему аресту (только в 1941 году мне удалось примирить Янке и Гейдриха). Тем временем информация Скоблина была передана Гитлеру. Он стал теперь перед трудной проблемой, которую необходимо было решить. Если бы он высказался в пользу Тухачевского, Советской власти, может быть, пришел бы конец, однако неудача вовлекла бы Германию в преждевременную войну. С другой стороны, разоблачение Тухачевского только укрепило бы власть Сталина.

Гитлер решил вопрос не в пользу Тухачевского. Что его побудило принять такое решение, осталось неизвестным ни Гейдриху, ни мне. Вероятно, он считал, что ослабление Красной Армии в результате «децимации» советского военного командования на определенное время обеспечит его тыл в борьбе с Западом.

В соответствии со строгим распоряжением Гитлера дело Тухачевского надлежало держать в тайне от немецкого командования, чтобы заранее не предупредить маршала о грозящей ему опасности. В силу этого должна была и впредь поддерживаться версия о тайных связях Тухачевского с командованием вермахта; его как предателя необходимо было выдать Сталину. Поскольку не существовало письменных доказательств таких тайных сношений в целях заговора, по приказу Гитлера (а не Гейдриха) были произведены налеты на архив вермахта и на служебное помещение военной разведки. К группам захвата шеф уголовной полиции Генрих Небе прикомандировал специалистов из соответствующего отдела своего ведомства. На самом деле, были обнаружены кое-какие подлинные документы о сотрудничестве вермахта с Красной Армией. Чтобы замести следы ночного вторжения, на месте взлома зажгли бумагу, а когда команды покинули здание, в целях дезинформации была дана пожарная тревога.

Теперь полученный материал следовало надлежащим образом обработать. Для этого не потребовалось производить грубых фальсификаций, как это утверждали позже; достаточно было лишь ликвидировать «пробелы» в беспорядочно собранных воедино документах. Уже через четыре дня Гиммлер смог предъявить Гитлеру объемистую кипу материалов. После тщательного изучения усовершенствованные таким образом «документы Тухачевского» следовало передать чехословацкому генеральному штабу, поддерживавшему тесные связи с советским партийным руководством. Однако позже Гейдрих избрал еще более надежный путь. Один из его наиболее доверенных людей, штандартенфюрер СС Беренс, был послан в Прагу, чтобы там установить контакты с одним из близких друзей тогдашнего президента Чехословакии Бенеша. Опираясь на полученную информацию, Бенеш написал личное письмо Сталину. Вскоре после этого через президента Бенеша пришел ответ из России с предложением связаться с одним из сотрудников русского посольства в Берлине. Так мы и сделали. Сотрудник посольства тотчас же вылетел в Москву и возвратился с доверенным лицом Сталина, снабженным специальными документами, подписанными шефом ГПУ Ежовым. Ко всеобщему изумлению, Сталин предложил деньги за материалы о «заговоре». Ни Гитлер, ни Гиммлер, ни Гейдрих не рассчитывали на вознаграждение. Гейдрих потребовал три миллиона золотых рублей, чтобы, как он считал, сохранить лицо перед русскими. По мере получения материалов и беглого просмотра их специальный эмиссар Сталина выплачивал установленную сумму. Это было в середине мая 1937 года.

4 июня Тухачевский после неудачной попытки самоубийства был арестован и против него по личному приказу Сталина был начат закрытый процесс. Как сообщило ТАСС, Тухачевский и остальные подсудимые во всем сознались. Через несколько часов после оглашения приговора состоялась казнь. Расстрелом командовал, по приказу Сталина, маршал Блюхер, впоследствии сам павший жертвой очередной чистки.

Часть «иудиных денег» я приказал пустить под нож, после того, как несколько немецких агентов были арестованы ГПУ, когда они расплачивались этими купюрами. Сталин произвел выплату крупными банкнотами, все номера которых были зарегистрированы ГПУ. Дело Тухачевского явилось первым нелегальным прологом будущего альянса Сталина с Гитлером, который после подписания договора о ненападении 23 августа 1939 года стал событием мирового значения».

В тексте Шелленберга есть целый ряд фактических ошибок. Например, Тухачевский был арестован не 4 июня, а 22 мая. Что же касается Курта Янке, то он в годы Первой мировой войны действительно жил в Сан-Франциско и осуществлял диверсии на территории США. В конце марта 1945 года он был захвачен в плен советскими войсками в своем имении в Померании. Ему приписывают подрыв в июле 1918 года американского крейсера «Сан-Диего» и еще 14 американских пароходов и организацию забастовки докеров на Западном побережье США. Это следует из протоколов его допросов на Лубянке. В 1923 году Янке организовал массовые диверсии против французских войск в Руре. После 1933 года руководство его разведывательным бюро перешло к Рудольфу Гессу, заместителю Гитлера по партии. В 1939 году Янке был призван в армию и, по его словам, стал одним из организаторов и руководителем батальона «Бранденбург-800», предназначенного для разведывательно-диверсионных операций. Тут стоит обратить внимание, что среди офицеров полка «Бранденбург-800» Курт Янке не числится. В 1940 году Янке был уволен с разведывательной службы без объяснения причин. Бросается в глаза, что Янке стремился всячески поднять свое значение в глазах тех, кто его допрашивал. Насчет гибели «Сан-Диего» у американцев есть две версии. По одной – крейсер взорвался из-за технической неисправности, по другой – его потопила мина, поставленная немецкой подводной лодкой «U-156», которая сама вскоре погибла на минном поле и поэтому не смогла сообщить о своей победе. Янке мог приписать себе это потопление «Сан-Диего» да и других судов. Подозрительны утверждения Янке на допросе 14 апреля 1945 года о его близости с высшими руководителями Третьего рейха: «С Гитлером я познакомился еще в 1921 году в г. Мюнхен, когда Людендорфом мне было поручено встретиться с Гитлером и выяснить, что собой представляют национал-социалистические отряды, организацией которых в то время занимался Гитлер. В Мюнхене я вначале встретился со своим знакомым фон Пфеффером (впоследствии руководитель отрядов СА), вместе с ним мы разыскали в одном кафе Гитлера и попросили его рассказать о сущности национал-социализма. Перед нами двумя Гитлер произнес целую речь, сопровождавшуюся выкриками и неестественной жестикуляцией. От этой встречи у меня создалось впечатление, что Гитлер не вполне нормальный человек». Геббельса Янке охарактеризовал следующим образом: «Геббельс, хотя и является одним из близких Гитлеру людей, однако, на мой взгляд, он будет его поддерживать только до тех пор, пока не убедится, что поражение Гитлера неизбежно. В этом случае Геббельс перейдет в лагерь противников Гитлера». Но, как известно, Геббельс остался с Гитлером до конца и вместе со всей семьей разделил его судьбу. Шелленберга же Янке охарактеризовал гораздо точнее: «Шелленберг Вальтер – бригаденфюрер и начальник 6-го управления имперского главного управления безопасности. В настоящее время ему лично подчинены отделы германской разведки – Абвер-1 и Абвер-2. Шелленберг – член национал-социалистической партии, однако в его преданности национал-социализму я сильно сомневаюсь. На мой взгляд, он большой карьерист и во имя собственной карьеры будет усердно служить не только фашистам, но и любому другому строю, который установится в Германии. Шелленберг женат и имеет трех детей». Чувствуется, что Янке тесно общался с Шелленбергом, который в мемуарах не скрывал, что всегда был карьеристом.

Шелленберг был шефом зарубежной разведки СД, а Янке – шефом разведывательного бюро ведомства Риббентропа, поэтому им приходилось постоянно общаться.

23 марта 1950 года министр госбезопасности В.С. Абакумов направил Сталину на утверждение список на 85 человек, которых предполагалось «пустить по I категории», т. е. расстрелять. В этом списке был и Янке, но в содержавшейся в списке биографической справке на него ничего не говорилось о его связи с Тухачевским. По всей видимости, Янке был расстрелян в апреле 1950 года. Интересно, что в представлении на расстрел Янке Абакумов ничего не писал о его связи с «военно-фашистским заговором» Тухачевского.

Янке у Шелленберга – только автор справки о связях рейхсвера и Красной Армии в 1920—1930-е годы. То, что Гитлеру действительно потребовалось досье о советско-германских военных связях, вполне вероятно. Но вот то, что фюрер ознакомился с донесением Скоблина о заговоре Тухачевского и решил сфабриковать дело Тухачевского, выглядит крайне сомнительным. Никаких следов «красной папки» о связях Тухачевского с немецкой разведкой и его предложения о свержении Сталина так и не было обнаружено ни в следственном деле Тухачевского, ни в материале суда над ним, ни в неопубликованных до сих пор материалах из архивов советских органов госбезопасности. Между тем, это был очень выигрышный материал как для деморализации подсудимых, так и для того, чтобы убедить в их виновности судей.

Шелленберг в основном повторяет сказанное Хеттлем, причем со всеми его несообразностями, самая яркая из которых – это легенда, будто расстрелом маршала Тухачевского и его товарищей командовал другой маршал, Блюхер, которому вскорости была уготована та же судьба.

Практически полностью совпадает и структура рассказов Шелленберга и его бывшего подчиненного. На самом деле более вероятно, что это Хеттль, неоднократно посещавший Шелленберга после войны, ознакомился с рукописью его мемуаров и потом включил некоторые факты и в свои воспоминания.

Особенно впечатляет финал с тремя миллионами рублей, то ли обыкновенных, как у В Хеттля, то ли золотых, как у В. Шелленберга. Трудно даже сказать, какой из вариантов абсурднее. Рубль в 1937-м давно уже не конвертировался ни в одну валюту мира. Так что просить сумму, что в мелких, что в крупных рублевых купюрах можно было только в одном случае: если их намеревались потратить в пределах Советского Союза, т. е. снабдить ими германскую агентуру. Р. Гейдрих был достаточно опытен, чтобы понимать: Ежов будет мыслить именно таким образом и наверняка зафиксирует номера передаваемых купюр или пометит их каким-то условным знаком. И, тем не менее, глава РСХА отдает всю сумму тому же Шелленбергу для использования в СССР!

Но еще более веселой выглядит версия самого Шелленберга. Если Гейдрих получил три миллиона не «деревянных», а золотых рублей, значит, выплата должна была производиться в валюте или золоте. Если бы немецкий агент в 1937 году или позднее в Москве, Ленинграде или Киеве попробовал расплатиться немецкими марками, британскими фунтами или американскими долларами, да еще в крупных купюрах, его бы немедленно арестовали.

Мотивы действий Гейдриха, если бы он действительно организовал провокацию против советского маршала, выглядят труднообъяснимыми. Удалить от руководства Красной Армией не слишком дружественного немцам Тухачевского имело какой-то смысл. Еще в 1935 году его антигерманские статьи вызвали соответствующую реакцию: немецкий посол фон Шуленбург выразил недовольство по этому поводу наркому иностранных дел Литвинову. Однако Шелленберг-то писал, что Гейдрих, Гитлер и прочие как раз подозревали, что Тухачевский действительно хочет заручиться германской поддержкой для осуществления военного переворота. Зачем ему была нужна такая поддержка, и зачем Гейдриху нужно было предотвращать антисталинский переворот?

Никаких объективных данных о симпатии к Германии Сталина или, скажем, Ворошилова у германского руководства не было. В конечном счете, для него было все равно, кто будет во главе Красной Армии – Ворошилов или Тухачевский. Если бы Гейдрих действительно передал Сталину свою фальшивку, он никак не мог предвидеть, что это вызовет уничтожение большинства высшего комсостава. А для ослабления потенциального противника Германии было бы скорее выгоднее сохранение в руководстве Красной Армии скрытого противостояния двух кланов, чем безоговорочное господство одного из них.

Как писал генерал-майор абвера Карл Шпальке, «ни г-н Гейдрих, ни СС, ни какой бы то ни было партийный орган не были в состоянии вызвать или только запланировать подобный переворот – падение Тухачевского и его окружения. Не хватало элементарных предпосылок, а именно, знания организации Красной Армии и ее ведущих фигур. Немногие сообщения, которые пересылались нам через «Абвер-3» партийными инстанциями на предмет проверки и исходящие якобы от заслуживающих доверия знатоков, отправлялись нами почти без исключения обратно с пометкой «Абсолютный бред»!

Из этих сообщений было видно, что у партийных инстанций не было контактов ни со структурами самой Красной Армии, ни с какими-либо связанными с ней органами. При подобном недостатке знаний недопустимо верить в то, что г-н Гейдрих или другие партийные инстанции смогли-де привести в движение такую акцию, как дело Тухачевского. Для этого они подключили якобы еще и государственных деятелей третьей страны – Чехословакии. И напоследок совсем немыслимое: о подготовке, проведении и, в итоге, успешном окончании столь грандиозной операции не узнал никто из непосвященных!.. Вся история Тухачевский – Гейдрих уж больно кажется мне списанной из грошового детектива, историей, сочиненной после событий в похвалу Гейдриху, Гитлеру и СС…»

То же самое Шпальке, оказавшийся в советском плену, говорил следователям госбезопасности еще в 1947 году, что по роду службы общался с приезжавшими в Германию военачальниками Красной Армии, но никакой разведывательной информации от них не получал, хотя однажды и попытался это сделать. Возглавляя же в 30-е годы в Генеральном штабе разведывательный отдел «Иностранные армии – Восток», он ни разу не имел от военного атташе в Москве полковника Кестринга агентурных сведений из кругов командиров Красной Армии. Также и генерал-майор Оскар фон Нидермайер, стоявший у истоков советско-германского военного сотрудничества, на допросе после войны показал, что после 1927 года не имел агентуры в СССР (а ведь он до 1931 года был представителем рейхсвера в СССР, наблюдавшим за совместными военными предприятиями). Кстати сказать, Нидермайер (в 20-е годы в СССР он жил под фамилией Нойман) в конце войны был арестован за антифашистские настроения и оказался в концлагере. Оттуда его освободили американцы. Но беднягу отчего-то понесло в советскую оккупационную зону – видно, надеялся, что зачтется борьба против Гитлера и добросовестное сотрудничество с Красной Армией в 20-е годы, которое, наверное, надеялся возобновить уже для себя лично. Так что врать насчет дела Тухачевского ему явно было не с руки.

Президент Чехословакии Эдуард Бенеш в мемуарах, опубликованных в 1947 году и давших толчок шелленберговской фантазии, утверждал, что еще во второй половине января 37-го узнал о переговорах с немцами «антисталинской клики в СССР – маршала Тухачевского, Рыкова и др.» Эту информацию он получил от чехословацкого посла в Берлине В. Мастны. Правда, произошло это немного позже, чем указывает Бенеш. До этого, с конца 1936-го, Мастны вел переговоры с германскими представителями графом Траутмансдорфом и «отцом геополитики» Альбрехтом Хаусхофером с целью улучшить германо-чехословацкие отношения и найти приемлемое разрешение проблемы населенной немцами Судетской области. В начале февраля 37-го германская сторона внезапно прервала переговоры. По указанию Бенеша Мастны 9 февраля встретился с Траутмансдорфом и по окончании встречи доложил: «Действительной причиной решения рейхсканцлера о переносе переговоров является его предположение, основывающееся на определенных сведениях, которые он получил из России, что там в скором времени возможен неожиданный переворот, который должен привести к устранению Сталина и Литвинова и установлению военной диктатуры». 20 марта посол повторил в телеграмме в чехословацкий МИД, что Гитлер располагает сведениями «о возможности неожиданного и скорого переворота в России… и установления военной диктатуры в Москве…».

Бенеш в мемуарах настаивал: «Я сразу же информировал советского посланника в Праге Александровского о том, что узнал из Берлина о беседах Мастны – Траутмансдорф». Однако донесения советского посла в Чехословакии С.С. Александровского опровергают утверждения мемуариста. Вот, например, донесение о беседе посла с президентом 22 апреля 1937 года: «Я счел правильным повторить ему опровержение слухов о сближении СССР и Германии. Бенеш реагировал на это довольно живо вопросом о том, почему бы СССР и не сблизиться с Германией. Чехословакия только могла бы приветствовать такое сближение… Признаться, я был удивлен и сказал, что не понимаю этого разговора… Бенеш весьма пространно говорил о том, что, какие бы изменения ни произошли во внешней политике СССР, Чехословакия останется безоговорочно верной СССР и своим обязательствам перед ним. В ответ на мое недоумение, о каких изменениях во внешней политике СССР идет речь, Бенеш сказал, что СССР не только великая, но прямо грандиозная страна, имеющая самые обширные и многообразные интересы не только в Европе, но и в Азии. Бенеш представляет такую теоретическую возможность, когда многообразие этих интересов может принудить СССР к переменам во внешней политике, скажем, по отношению к той же Германии или Англии. Он не имеет в виду ничего конкретного и хочет только сказать, что при всех условиях Чехословакия останется в дружбе с СССР».

Александровскому ничего не оставалось, как заверить взволнованного чехословацкого президента в неизменности советской политики по отношению Праги и Берлина. 12 мая Бенеш и советский посол мельком увиделись на приеме в английской миссии. Бенеш сказал, что он «вполне доволен» развитием событий в Европе, и обещал через несколько дней пригласить Александровского для «подробного разговора». Но потом грянуло известие об аресте Тухачевского и суде над ним, и новая встреча была отложена почти на два месяца. Между тем, Александровский 15 июня 1937 года сообщил в Москву: «Случайно вышло так, что в день получения в Праге официального сообщения ТАСС о суде над бандой преступников и диверсантов во главе с Тухачевским, т. е. 11.VI. с. г., у меня в полпредстве был организован чай… Понятно, что вопрос о банде Тухачевского затмил все другие вопросы, и журналисты в первую очередь интересовались судом в Москве… Должен вообще сказать, что положение для меня было несколько затруднительным, поскольку я сам информирован только из газет. Перед чаем я собрал советских участников чая и инструктировал их следующим образом. Не говорить лишнего, не высказывать догадок в разговорах с журналистами, а строго держаться уже известного материала, который дан некоторыми статьями «Правды» по поводу самоубийства Гамарника. С другой стороны, не уклоняться от темы и не придавать ей этим способом преувеличенного значения. Хотя в этот день мне не была еще известна статья «Правды» от 11. VI, но я дал правильную установку: этот процесс является симптомом оздоровления крепкого организма не только Красной Армии, но и всего советского государства. Ни о каком кризисе не может быть и речи».

3 июля Бенеш, наконец, принял советского посла. На следующий день Александровский отправил в НКИД телеграмму с подробной записью их беседы, длившейся два с половиной часа: «Он начал разговор вопросом, что я думаю о значении процесса над Тухачевским и компанией, но после нескольких довольно общих фраз с моей стороны прервал заявлением, что он хочет обстоятельно изложить мне свое понимание для того, чтобы мне было ясно, какими мотивами он руководится в своей политике по отношению к СССР… Так называемые события в СССР ничуть его не удивили и совершенно не испугали, ибо он давно их ожидал. Он почти не сомневался и в том, что победителем окажется «режим Сталина»… Он приветствует эту победу и расценивает ее как укрепление мощи СССР, как победу сторонников защиты мира и сотрудничества Советского государства с Европой…

Бенеш заявил, что последние годы он расценивает советскую внешнюю политику как ставку СССР на западноевропейскую демократию французского, английского и чехословацкого типа, как на союзника в борьбе с фашизмом за мир…

Бенеш заявил, что он мыслит себе опору именно на СССР сталинского режима, а не на Россию и не на демократическую Россию, как в этом его подозревали в Москве… Уже, начиная с 1932 года, он все время отдал решительной схватке между сталинской линией и линией «радикальных революционеров». Поэтому для него не были неожиданностью последние московские процессы, включая и процесс Тухачевского…

Бенеш особо подчеркнул, что, по его убеждению, в московских процессах, особенно в процессе Тухачевского, дело шло вовсе не о шпионах и диверсиях, а о прямой и ясной заговорщицкой деятельности с целью ниспровержения существующего строя. Президент говорил, что он понимает нежелательность «по тактическим соображениям» подчеркивать именно этот смысл событий. Он сам, дескать, тоже предпочел бы в аналогичных условиях «сводить дело только к шпионажу». Тухачевский, Якир, Путна (Бенеш почти все время называл только этих трех), конечно, не были шпионами, но они были заговорщиками. Тухачевский – дворянин, офицер, у него были друзья в официальных кругах не только Германии, но и Франции (со времени совместного плена в Германии и попыток Тухачевского к бегству). Он не был и не мог быть российским Наполеоном. Но Бенеш хорошо представляет себе, что перечисленные качества Тухачевского плюс его германские традиции, подкрепленные за советский период контактами с рейхсвером, могли сделать его очень доступным германскому влиянию и в гитлеровский период. Тухачевский мог совершенно не осознавать, что совершает преступление, поддерживая контакты с рейхсвером. Особенно если представить себе, что Тухачевский видел единственное спасение родины в войне рука об руку с Германией против остальной Европы, в войне, которая осталась единственным средством вызвать мировую революцию, то можно даже себе представить, что Тухачевский казался сам себе не изменником, а даже спасителем Родины… Бенеш под большим секретом заявил мне следующее: во время пребывания Тухачевского во Франции в прошлом году Тухачевский вел разговоры совершенно частного характера со своими личными друзьями французами. Эти разговоры точно известны французскому правительству, а от последнего и Бенешу. В этих разговорах Тухачевский весьма серьезно развивал тему возможности советско-германского сотрудничества и при Гитлере, так сказать, тему «нового Рапалло». Бенеш утверждает, что эти разговоры несколько обеспокоили Францию… Бенеш, между прочим, говорил, что ряд лиц мог руководствоваться такими побуждениями, как неудовлетворенность положением, жажда славы, беспринципный авантюризм и т. д. В этой связи он упомянул еще раз Якира и Путну. О последнем Бенеш знает, что он был под Варшавой со своей 27-й дивизией и, очевидно, «не мог помириться с тем, что от него ускользнула слава покорителя Варшавы»…

Бенеш был уверен в победе «сталинского режима» именно потому, что этот режим не потерял морали, в то время как крикуны о перманентной революции явно не были на моральной высоте. В Москве расстреливают изменников и т. н. европейский свет приходит в ужас. Это лицемерие. Бенеш не только отлично понимает, но и прямо одобряет московский образ действий. Москва продолжает жить в эпоху революции…

Бенеш напомнил, что в разговоре со мной… он говорил, что почему бы СССР и не договориться с Германией? Я ответил, что помню, и признался, что меня тогда очень удивила эта часть разговора, как совершенно выпадающая из рамок обычного рода мыслей Бенеша. Лукаво смеясь, Бенеш ответил, что теперь может объяснить мне скрытый смысл своего разговора. Свои объяснения Бенеш просил считать строго секретными и затем рассказал следующее: начиная с января месяца текущего года Бенеш получал косвенные сигналы о большой близости между рейхсвером и Красной Армией. С января он ждал, чем это закончится. Чехословацкий посланник Мастны в Берлине является исключительно точным информатором… У Мастного в Берлине было два разговора с выдающимися представителями рейхсвера… Бенеш даже сомневается, сознавали ли эти представители рейхсвера, что они выдают свой секрет. Но для Бенеша из этих разговоров стало ясно, что между рейхсвером и Красной Армией существует тесный контакт. Бенеш не мог знать, что этот контакт с изменниками. Для него возникала проблема, что делать, если Советское правительство действительно вернется к какой-нибудь политике «нового Рапалло». В этой связи Бенеш задал риторический вопрос, где средство для защиты Чехословакии, и без обиняков отвечал на этот вопрос, что тогда Чехословакия тоже должна была бы заключить соглашение с Германией. Это было бы началом чехословацкой зависимости, но другого выхода не было. Гитлер вовсе не стремится к тому, чтобы физически немедленно уничтожить Чехословакию, но он хочет «союза» с ней. На чехословацком языке это означало бы зависимость, вассальное состояние, а Бенеш не для того потратил столько лет на освобождение от австрийского ига, чтобы принять германское ярмо. Бенеш говорил, что Москва должна самым серьезным образом оценить эти его заявления и раз навсегда понять, что Чехословакия хочет быть свободной в полном смысле слова. Она не примет никогда никакого диктата, но она будет драться за свою свободу, за демократию, за европейский мир. Поскольку это является и задачей СССР, постольку Чехословакия безоговорочно является союзником Москвы, постольку бенешевская политика как аксиому принимает неизменность советско-чехословацких дружественных взаимоотношений. Никакие расстрелы, никакие внутренние изменения не могут потрясти эту дружбу. В этой связи Бенеш задавался и таким вопросом: что произошло бы, если бы в Москве победил не Сталин, а Тухачевский. Тогда Чехословакия вынуждена была бы оставаться в дружбе с Россией Тухачевского. Но тогда Чехословакия была бы вынуждена достигнуть соглашения с Германией, а это опять-таки было бы началом зависимости либо от России, либо от Германии. Вернее всего от Германии, ибо Россия Тухачевских не постеснялась бы заплатить Германии Чехословакией. Бенеш ценит именно «нынешний СССР», «сталинский режим», потому что он не предъявляет претензии на Чехословакию и ее свободы. В заключение Бенеш еще раз повторил, что расценивает московские процессы как признак укрепления СССР и его концепция дружбы с СССР была и остается главной основой внешнеполитического поведения Чехословакии».

Никакого досье на Тухачевского люди Р. Гейдриха людям Э. Бенеша никогда не передавали. Графу Траутмансдорфу с А. Хаусхофером сделать это было бы весьма затруднительно. Что бы они, в самом деле, сказали чехословацкому послу В. Мастны: тут в Москве прогерманский переворот готовится, но мы из любви к братьям чехам решили вам все документы по этому вопросу передать, может, в Москву пошлете Сталину, он уж вас отблагодарит? Но и каким-то более сложным путем, через лиц, которым Бенеш должен был доверять, немцы никакой «красной папки» чехословацкому президенту не посылали, а тот, естественно, никаких личных писем Сталину по данному поводу не писал.

Гитлер не верил, что Тухачевский действительно замышляет военный переворот. Он лишь надеялся, что слухи о скором свержении Сталина и прочешски настроенного наркома иностранных дел М. М. Литвинова сделают Бенеша гораздо сговорчивее на переговорах с Германией. Бенеш же и не подумал сообщать сведения о заговоре Сталину, а предпочел выжидать.

В марте информация о будущем военном перевороте в Москве поступила уже из Франции со ссылкой на русских эмигрантов, т. е. фактически на того же Скоблина. Так, 16 марта 1937 года советский полномочный представитель в Париже В. П. Потемкин послал свою телеграмму с изложением своей беседы с французским министром обороны Эдуардом Даладье сразу в три адреса: Сталину, Молотову и Литвинову. В ней говорилось: «Из якобы серьезного французского источника он недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из командного состава Красной Армии… Даладье добавил, что те же сведения о замыслах Германии получены военным министерством из русских эмигрантских кругов… Даладье пояснил, что более конкретными сведениями он пока не располагает, но что он считал «долгом дружбы» передать нам свою информацию, которая может быть для нас небесполезна». Нет сомнений, что аналогичные сообщения тогда же поступили к Бенешу как от французских друзей, так и от чехословацкой разведки… Правительство в целом ведет двойную игру и готовит миру сюрприз путем соглашения с Германией. В положении Бенеша было вполне естественно задаваться тогда вопросом, что же делать Чехословакии перед лицом такой возможности… Я не сомневаюсь в том, что Бенеш и Крофта (министр иностранных дел Чехословакии. – Авт.) действительно зондировали почву у немцев, встречались с Траутмансдорфом и пользовались своим посланником Мастны в Берлине для того, чтобы расчистить дорогу для чехословацко-германского соглашения, а Бенеш имел в виду забежать таким образом вперед и договориться с Германией раньше, чем ожидавшийся им «сюрприз» советско-германского сближения стал бы общеизвестным фактом. Одновременно он поручал Лаурину сигнализировать через меня, что он может договориться с Германией раньше, чем это сделает СССР, и тем понудить нас если не заговорить с ним откровенно, то учесть заблаговременно такую возможность в пактировании с Германией. Если бы советское правительство действительно подготовляло соглашение с Германией, то такой план Бенеша был бы вполне понятен и достиг бы своих результатов. Я считаю весьма характерным то, что сказал мне Бенеш теперь, а именно, что Чехословакия вынуждена была бы «опираться и на Россию Тухачевского», а также договориться с Германией, хотя это и было бы началом зависимости Чехословакии от Германии».

Ни Бенеш, ни Александровский не задались вопросом: если прогерманский заговор в Красной Армии действительно существовал, почему Гитлер столь поспешно организовал утечку данной информации в Прагу? Ведь в случае успеха переворота Чехословакия от Германии все равно никуда бы не делась. А тут – риск, что информация каким-то образом дойдет до Сталина и тот успеет принять меры. Действия Гитлера гораздо больше походили на блеф.

И последнее, связанное с якобы переправленной через Бенеша Сталину «красной папкой» с компроматом на Тухачевского. Бригаденфюрер Беренс, якобы игравший ключевую роль во всей этой истории, до того, как его выдали Тито, находился в плену у англичан. Неужели он не рассказал бы британской разведке о деле Тухачевского хотя бы в надежде, что им заинтересуются и как носителя ценной информации не отправят на верную смерть в Белград. Шелленберга же он привлек тем, что был мертв.

Что знали Сталин и Ежов относительно связей Тухачевского с германской, японской и другими иностранными армиями и разведками? Наиболее серьезно, на первый взгляд, выглядит документ, добытый Главным управлением государственной безопасности НКВД в апреле 1937 года. Документ был на японском языке и представлял собой письмо японского военного атташе в Польше Савада Сигеру начальнику Главного управления Генерального штаба Страны восходящего солнца Накадзима Тецудзо. Написал же письмо от руки почему-то помощник Сигеру – Арао. Текст документа гласил: «Об установлении связи с видным советским деятелем. 12 апреля 1937 года. Военный атташе в Польше Саваду Сигеру. По вопросам, указанным в заголовке, удалось установить связь с тайным посланцем маршала Красной Армии Тухачевского. Суть беседы заключалась в том, чтобы обсудить (далее два иероглифа и один знак переводчику НКВД прочитать не удалось. – Б. С.) относительно известного Вам тайного посланца от Красной Армии № 304». Это письмо людям Ежова удалось сфотографировать во время перевозки дипломатической почты из Польши в Японию по советской территории. Качество фото оказалось низким, поэтому часть текста прочитать так и не смогли.

20 апреля Ежов доложил об этом документе Ворошилову, а тот на следующий день – Сталину. Любопытно, что для перевода столь интересного документа пришлось обратиться к… незадолго до этого, 2 апреля, арестованному по подозрению в шпионаже в пользу Японии бывшему сотруднику Иностранного отдела НКВД Р. Н. Киму – крупнейшему знатоку японского языка, а в дальнейшем – популярному автору детективных романов. Ему посчастливилось уцелеть, и в 60-е годы он дал показания Комиссии ЦК. Ким сообщил, что за расшифровку документа ему обещали значительное облегчение его участи. Снимок был очень смазанный, и перевести текст удалось только ценой огромных усилий. Письмо было на служебном бланке военного атташе, и писал его не сам Сигеру, а его помощник Арао, почерк которого Ким знал очень хорошо. Вместе с текстом перевода Ким представил письменное заключение, что документ поддельный и подброшен японцами с провокационной целью, так как не стали бы столь важную и секретную информацию, непосредственно касающуюся Красной Армии, везти в незашифрованном виде через советскую территорию без дипкурьера. Японская записка о Тухачевском могла быть не более чем возвращением в Москву слухов, распущенных по заданию НКВД. Похоже, это был единственный реальный вариант не существовавшего в природе немецкого «досье», будто бы сработанного по заданию Гейдриха.

То, что Тухачевский не был японским агентом, доказывает доклад помощника военного атташе Японии в Москве Коотани, выступившего в июле 37-го с анализом дела Тухачевского перед политической и военной элитой Страны восходящего солнца. Он совершенно справедливо заявил: «Неправильно рассматривать расстрел Тухачевского и нескольких других руководителей Красной Армии как результат вспыхнувшего в армии антисталинского движения. Правильно будет видеть в этом явлении вытекающее из проводимой Сталиным в течение некоторого времени работы по чистке, пронизывающей всю страну».

Ежов быстро понял, что перед ним дезинформация. Потому-то и не вменил на суде Ульрих Тухачевскому работу на японскую разведку. И в газетах об этом не писали, дабы японцы не поняли, что чекисты ознакомились с посланием Сегуру Тецудзо. А вот в стенограмму задним числом признание Тухачевского в связях с японским Генштабом внесли – как заготовку на будущее. История с письмом японского военного атташе из Варшавы – еще одно доказательство, что немецкой папки с компроматом на Тухачевского Ежов и Сталин никогда не получали. Если даже короткое письмо на одну страницу оставило заметный след в архивах и в памяти уцелевших свидетелей, то объемистая папка тем более не могла испариться в воздухе.

Второй своеобразный аналог «красной папки» Гейдриха – это доносы на Тухачевского одного из архитекторов операции «Трест» бывшего начальника Иностранного отдела НКВД (т. е. разведки), а затем заместителя начальника Разведуправления Красной Армии А.Х. Артузова. Еще в конце 1932 года из Германии агент по кличке «Сюрприз» сообщил со ссылкой на представителя абвера Германа фон Берга, будто в СССР существует «военная партия», готовящаяся к «большой исторической задаче» – «взять на себя в нужный момент роль спасителя отечества в форме сильной и авторитетной военной диктатуры». Агент докладывал:

«Идеологической головой этого течения Берг называет «генерала Турдеева». Турдеев якобы бывший царский офицер, около 46 лет, в этом году (1932) приезжал в Германию на маневры. Турдеев в штабе Ворошилова является одним из наиболее ответственных организаторов Красной Армии. Турдеев в большой дружбе с Нидермайером, с которым он на «ты». Берг говорит, что Турдеев произвел на него впечатление определенного националиста». В других донесениях фамилия генерала варьировалась: Тургалов, Тургулов, Тургуев… Сотрудники ОГПУ быстро установили, что как генерал Тургуев в Германию ездил Тухачевский.

Позднее, весной 1933-го, из-за гибели одного агента-посредника связь советской разведки с Сюрпризом прервалась навсегда. Но история с «генералом Тургуевым» имела продолжение. В январе 1937 года за ряд крупных провалов своей агентуры Артузов был снят с поста заместителя начальника Разведупра РККА и некоторое время оставался без работы, а потом был возвращен в НКВД рядовым сотрудником одного из отделов Главного Управления Государственной Безопасности. 25 января 1937 года Артузов направил Ежову записку, где изложил давние донесения Сюрприза о «военной партии». К записке он приложил «Список бывших сотрудников Разведупра, принимавших активное участие в троцкизме» на 34 фамилии. На записке нарком на следующий день наложил благожелательную для автора резолюцию: «тт. Курскому и Леплевскому. Надо учесть этот материал. Несомненно, в армии существует троцкистская организация». В ночь на 13 мая Артузова арестовали. Две недели он отрицал, что является давним агентом германской и польской разведок, а 27 мая, не выдержав интенсивных допросов, признался.

О Тухачевском он заявил следующее:

«Штейнбрюк (работник НКВД. – Б. С.) стал уверять, что если мы 270-го (агента, через которого поддерживалась связь с Сюрпризом. – Б. С.) не выдадим, то немцы нас уничтожат. Пришлось на выдачу 270-го согласиться. Это было тяжелейшим ударом для СССР. Ведь еще в 1932 году из его донесений мы узнали о существующей в СССР широкой военной организации, связанной с рейхсвером и работающей на немцев. Одним из представителей этой организации, по сообщению 270-го, был советский генерал Тургуев – под этой фамилией ездил в Германию Тухачевский». Следующий допрос Артура Христиановича состоялся уже после казни участников «военно-фашистского заговора», 15 июня. Он послушно подтвердил оглашенную на суде над Тухачевским ахинею: «…Ягода все больше приоткрывал карты, и в конечном счете мне стало известно, что во главе антисоветского заговора стоят Рыков, Бухарин и Томский, а военных представляет Тухачевский. Их главной целью было восстановление капитализма в СССР. Они хотели восстановить всякого рода иностранные концессии, добиться выхода советской валюты на международный рынок, отменить ограничения на въезд и выезд иностранцев, объявить о свободном выборе форм землепользования – от колхоза до единоличного хозяйства. Затем – широкая амнистия политзаключенным, свобода слова, печати, собраний и, конечно же, свободные демократические выборы».

Программа, согласимся, не столь уж абсурдна и сильно напоминает ту, что осуществлялась в России в последние годы перестройки. Беда, однако, в том, что прекраснодушные пожелания свободных демократических выборов и амнистии политзаключенным существовали лишь в фантазии следователей и подследственного, не имея никакого отношения к подлинным взглядам Бухарина и Ягоды, Рыкова и Тухачевского… А уж насчет союза заговорщиков с Германией фантазия Артузова разыгралась вовсю:

«Целью заговорщиков являлось достижение такого рода отношений между Германией и СССР, при которых немцы отказались бы от вооруженного нападения на Советский Союз после захвата власти заговорщиками. Гитлер на это согласился, правда, при условии, что проживающим в СССР немцам будет обеспечено право экстерриториальности, что германские промышленники получат возможность иметь концессии, что мы не будем возражать, если вермахт займет Литву, Латвию и Эстонию. Если эти условия будут выполнены, то Гитлер даже обещал помощь в реализации задач антисоветского заговора».

Почему-то никому не бросилась в глаза странность поведения тех, кто будто бы готовил военный переворот. Зачем Тухачевскому и его друзьям надо было спрашивать разрешения на свержение Сталина у Гитлера? Почему Гитлер должен был дать торжественное обещание отказаться от нападения на Советский Союз, если для такого нападения у него в середине 30-х годов не было ни сил, ни средств? И как может Германия помочь заговорщикам свергнуть Сталина? Разве что дивизии вермахта по воздуху в Москву перебросит?

Агент Сюрприз, доносивший о «генерале Турдееве», был германским подданным Адольфом Хайровским, который с 1931 г. являлся агентом разведки рейхсвера в Югославии и Албании, а в 1932 г., незадолго до вербовки ОГПУ, стал внештатным экспертом по делам авиации в абвере. В Москве с самого начала с очень большим недоверием относились к донесениям Хайровского, поскольку сообщения о способе получения материалов и сами материалы были «малоправдоподобны» и больше напоминали «болтовню». Один из сотрудников советской резидентуры в Германии по поводу информации о «военной партии» писал: «Как Сюрприз, не работавший непосредственно в абвере, может узнать настоящие фамилии агентов в чужой стране просто так. Ведь допустить, что в абвере дела поставлены так скверно, что Сюрприз, являющийся только экспертом по делам авиации, не получающий даже… жалованья (только за отдельные поручения), австриец, ставший несколько лет тому назад германским подданным, может так легко от отдельных работников узнавать такие конспиративные данные…»

Агент же А-270, на которого ссылался Артузов в своих показаниях и через которого поддерживалась связь с Сюрпризом, сотрудниками ОГПУ подозревался в работе на германскую разведку. Это был, как и Хайровский, австриец, барон Курт фон Позаннер, член национал-социалистической партии Германии. Еще до прихода Гитлера к власти он был сотрудником разведки НСДАП (из нее потом выросло ведомство Шелленберга). В 1931 году Позаннер сам явился в советское полпредство в Берлине и предложил свои услуги ОГПУ. Свое решение он мотивировал желанием отомстить партийному руководству, у которого впал в немилость. В марте 1933-го А-270 был арестован немецкой полицией, через несколько дней выпущен и сразу же убит при загадочных обстоятельствах.

Обстоятельства смерти А-270 позволяют предположить, что с советской разведкой он все-таки не вел двойной игры. Хотя, очевидно, более всего был озабочен получением денег любой ценой. Агент Эрих подозревал Позаннера в финансовой нечистоплотности: «Парень нахально врет. Денег Сюрпризу не дал, а нужного самообладания при всовывании нам фальшивой расписки у него нет… Врал он сегодня не только в связи с деньгами, но вообще, заявив мне на вопрос, почему нет ничего интересного, что Конрад, Росинг и Штельце – все трое заболели, что лишает Сюрприза возможности видеться с ними… Я еще раз… подтверждаю свое мнение: с А-270 больше не тянуть… если он еще сегодня не провокатор, а просто мелкий жулик, то он станет и провокатором из-за колоссальной жадности к деньгам». Была разработана операция по проверке Позаннера, но провести ее не успели. Скорее всего, контрразведка рейхсвера установила, что барон связан с ОГПУ, и решила убрать предателя. Не исключено, что перед этим через Позаннера в Москву передавалась дезинформация, в том числе и насчет Тухачевского, и что Хайровский-Сюрприз как раз и исполнял роль двойного агента, помогая разоблачению А-270. Тогда вполне объяснимо последующее исчезновение Сюрприза из поля зрения советской разведки и полная фантастичность его сообщений о «генерале Турдееве».

Нельзя, впрочем, исключить, что Хайровский двойным агентом не был, а просто набивал себе цену (в буквальном смысле, увеличивая гонорары), сообщая информацию, основанную на слухах и его собственных домыслах. В 1932–1933 гг. руководители ОГПУ рассматривали сообщения Сюрприза и А-270 о Тухачевском как отражающие ранее легендированные данные в связи с операцией «Трест». И никаких мер против Тухачевского не приняли. А в 1937 году сообщения Сюрприза в его следственном деле не фигурировали. Информацию о связях Тухачевского с германскими военными передавал и агент гестапо, немецкий журналист Карл Виттиг, ранее откровенно симпатизировавший Чехословакии и имевший обширные связи в Праге. По заданию Службы безопасности нацистской партии (СД), он в июле 1936-го сообщил своим чешским друзьям, что между рейхсвером и Красной Армией сохраняется тайная связь, несмотря на формальное прекращение сотрудничества в 1933 году и что со стороны русских эту связь поддерживает Тухачевский. Однако здесь речь не шла о каких-то отношениях втайне от советского правительства и тем более направленных против него. Цель подобной дезинформации была очевидна – напугать чехов двуличием Москвы, которая за спиной партнера по договору о взаимопомощи продолжает секретное сотрудничество с Берлином, не скрывавшим намерений аннексировать часть чехословацкой территории. Эта история тоже не имела под собой реальной почвы.

В апреле 1937 года Тухачевский с женой собирался в Лондон на коронацию короля Георга VI, которая должна была состояться 15 мая. Но неожиданно поездку отменили. Нарком внутренних дел Н. И. Ежов 21 апреля 1937 года направил спецсообщение Сталину, Молотову и Ворошилову:

«Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки тов. Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки террористического акта создана группа из 4 человек (3 немцев и 1 поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международное осложнение. Ввиду того, что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану тов. Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку тов. Тухачевского в Лондон отменить. Прошу обсудить».

На этой бумаге Сталин написал: «Членам Политбюро. Как это ни печально, приходится согласиться с предложением т. Ежова. Нужно предложить т. Ворошилову представить другую кандидатуру». Политбюро на следующий день постановило поездку Тухачевского отменить. Вместо него в Лондон отправился флагман флота 1-го ранга В. М. Орлов, начальник морских сил РККА и заместитель наркома обороны (его расстреляли через год после Тухачевского, 28 июля 1938 года). 23 апреля Михаила Николаевича ознакомили с текстом спецсообщения, резолюцией Сталина и решением Политбюро. Что он должен был подумать? В принципе нельзя было исключить, что немцы собирались физически уничтожить одного из руководителей Красной Армии, считавшегося одним из главных противников Германии. Однако оговорка в записке Ежова о том, что теракт, возможно, готовится, чтобы спровоцировать международные осложнения, меняла суть дела. В таком случае покушавшимся было бы практически все равно, кого из заместителей Ворошилова убивать – Тухачевского или Орлова. НКВД точно так же не мог гарантировать стопроцентную безопасность начальнику Морских сил, равно как и наркому иностранных дел М.М. Литвинову, но их почему-то рискнули отправить в туманный Альбион. Поэтому у маршала наверняка зародилось подозрение, что именно его по какой-то причине не хотят выпускать за границу.

Если бы он действительно участвовал в заговоре и тем более возглавлял заговор, первой мыслью у него должно было быть, что заговор раскрыт. Настоящий заговорщик в таких обстоятельствах попробовал бы все-таки попытаться осуществить переворот, раз терять уже нечего. И уж тем более он должен был поступить так, когда были арестованы его товарищи – Корк в ночь на 14 мая, Фельдман – 15 мая. Или когда 11 мая его назначили командующим Приволжским военным округом, сместив с поста 1-го заместителя наркома, но он еще несколько дней оставался в Москве. В этих условиях можно было попытаться поднять любую часть Московского гарнизона и захватить Кремль. Терять ведь все равно нечего. В худшем случае заговорщики рисковали погибнуть в бою вместо того, чтобы быть расстрелянными в лубянских подвалах. Иногда такого рода выступления в последний момент, уже после разоблачения заговора, коренным образом меняли ситуацию. Так, например, произошли успешные перевороты (революции) в Египте в июле 1952 года и в Афганистане в апреле 1978 года. Однако ничего подобного Тухачевский и его товарищи не сделали, потому что никакого заговора не готовили и были совершенно не готовы к тому, что их вдруг начнут арестовывать.

В целом не вызывает сомнения, что реальных бонапартистских намерений у Тухачевского не было, и Сталин это прекрасно знал. Ликвидация Тухачевского, равно как и других высокопоставленных военных, являлась чисто превентивной акцией в рамках подготовки к мировой войне. Сталин таким образом страховал себя как от возможных неудач, когда отдельные военачальники могли поднять восстание под лозунгом более эффективного ведения войны (или ее немедленного окончания), так и от возможных побед, когда новый Бонапарт во главе победоносной Красной Армии мог попытаться захватить власть. Проведя чистку Красной Армии, он устранил почти всех военачальников, осмеливавшихся высказывать собственные мнения, отличные от его, сталинского мнения, обладавших хоть каким-то политическим потенциалом и не обязанных непосредственно ему своей карьерой.

Таким образом, в промежутке между гражданской и Второй мировой войнами единственным серьезным кандидатом на роль советского бонапарта и в СССР, и за его пределами казался только Тухачевский. Но у него как раз планов захвата власти не было, хотя в будущем они и могли возникнуть, в случае, если бы Тухачевскому довелось командовать победоносными советскими армиями во Второй мировой войне. Арест и казнь Тухачевского и его товарищей со стороны Сталина были чисто превентивной акцией в процессе подготовки ко Второй мировой войне. Причиной этого решения Сталина стал открытый конфликт группировки Тухачевского с «конармейской группировкой», возглавлявшейся Ворошиловым. Сталин нисколько не подозревал Ворошилова в бонапартистских амбициях, не сомневаясь в его лояльности. Главное же, у Ворошилова, в отличие от Тухачевского, не было ни полководческих, ни политических способностей, ни волевых качеств для того, чтобы попытаться стать советским бонапартом. У Тухачевского и его сторонников не было планов военного переворота и никакой технической подготовки к такому перевороту они не проводили.

Подготовка к большой войне

Устранение внутрипартийной оппозиции, коллективизация и Великая чистка 1937–1938 годов являлись мероприятиями, направленными на подготовку к будущей войне. Лозунги подготовки к войне занимали заметное место в советской пропаганде 30-х годов. И это неслучайно. Подготовка к войне стала главной задачей Сталина сразу же после того, как он наследовал Ленину в 1924 году. Только с помощью победоносной войны можно было рассчитывать распространить мировую пролетарскую революцию хотя бы на всю Европу. Внутри же страны обстановка осажденного лагеря, занятого подготовкой к неизбежному столкновению с «империалистами», создавала наилучшие условия для концентрации всей власти в руках диктатора.

4 мая 1935 года Сталин выступил в Кремле на приеме в честь выпускников военных академий. Ранее мы цитировали неправленую стенограмму этой речи. А теперь посмотрим на тот текст, который Сталин разрешил опубликовать, а потом неизменно включал в свою главную книгу «Вопросы ленинизма», ставшую своего рода библией в стране победившего социализма. Из этого текста были выброшены прозрачные намеки на деятельность правой оппозиции и на убийство Кирова. Вот как это звучало в причесанном и приспособленном для нужд пропаганды виде: «Вы знаете, что мы получили в наследство от старого времени отсталую технически и полунищую, разоренную страну. Разоренная четырьмя годами империалистической войны, повторно разоренная тремя годами гражданской войны, страна с полуграмотным населением, с низкой техникой, с отдельными оазисами промышленности, тонущими среди моря мельчайших крестьянских хозяйств, – вот какую страну получили мы в наследство от прошлого. Задача состояла в том, чтобы эту страну перевести с рельс средневековья и темноты на рельсы современной индустрии и машинизированного сельского хозяйства. Задача, как видите, серьезная и трудная. Вопрос стоял так: либо мы эту задачу разрешим в кратчайший срок и укрепим в нашей стране социализм, либо мы ее не разрешим и тогда наша страна – слабая технически и темная в культурном отношении – растеряет свою независимость и превратится в объект игры империалистических держав…

Надо было создать первоклассную индустрию. Надо было направить эту индустрию на то, чтобы она была способна реорганизовать технически не только промышленность, но и сельское хозяйство, но и наш железнодорожный транспорт. А для этого надо было пойти на жертвы и навести во всем жесточайшую экономию, надо было экономить и на питании (т. е. заставлять миллионы крестьян умирать от голода. – Б. С.), и на школах, и на мануфактуре, чтобы накопить необходимые средства – для создания индустрии. Другого пути для изживания голода в области техники не было. Так учил нас Ленин, и мы шли в этом деле по стопам Ленина.

Понятно, что в таком большом и трудном деле нельзя было ждать сплошных и быстрых успехов. В таком деле успехи могут обозначиться лишь спустя несколько лет. Необходимо было поэтому вооружиться крепкими нервами, большевистской выдержкой и упорным терпением, чтобы преодолеть первые неудачи и неуклонно идти вперед к великой цели, не допуская колебаний и неуверенности в своих рядах…

Конечно, мы могли бы 3 миллиарда рублей валюты, добытых путем жесточайшей экономии и истраченных на создание нашей индустрии, – мы могли бы их обратить на импорт сырья и усиление производства предметов широкого потребления. Это тоже своего рода «план». Но при таком «плане» мы не имели бы ни металлургии, ни машиностроения, ни тракторов и автомобилей, ни авиации и танков. Мы оказались бы безоружными перед внешними врагами. Мы подорвали бы основы социализма в нашей стране. Мы оказались бы в плену у буржуазии, внутренней и внешней…

Мы выбрали план наступления и пошли вперед по ленинскому пути, оттерев назад этих товарищей как людей, которые видели кое-как только у себя под носом, но закрывали глаза на ближайшее будущее нашей страны, на будущее социализма в нашей стране…

Понятно, что мы и не думали сворачивать с ленинского пути. Более того, укрепившись на этом пути, мы еще стремительнее пошли вперед, сметая с дороги все и всякие препятствия. Правда, нам пришлось при этом по пути помять бока кое-кому из этих товарищей. Но с этим уже ничего не поделаешь. Должен признаться, что я тоже приложил руку к этому делу. (Бурные аплодисменты, возгласы «ура».) …

Теперь уже все признают, что мы добились на этом пути громадных успехов. Теперь все признают, что мы имеем уже мощную и первоклассную промышленность, мощное и механизированное сельское хозяйство (по-прежнему едва сводящее концы с концами. – Б. С.), развертывающийся и идущий в гору транспорт, организованную и прекрасно оснащенную Красную Армию. Это значит, что мы изжили в основном период голода в области техники (о голоде в обычном понимании этого слова – о нехватке продовольствия Иосиф Виссарионович предпочитал помалкивать. Неслучайно в отредактированном тексте он даже не обмолвился о возможности купить на трехмиллиардную валютную выручку продовольствие. – Б. С.).

Но, изжив период голода в области техники, мы вступили… в период голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть ее вперед. Дело в том, что у нас есть фабрики, заводы, колхозы, совхозы, транспорт, армия, есть техника для всего этого дела, но не хватает людей, имеющих достаточный опыт, необходимый для того, чтобы выжать из техники максимум того, что можно из нее выжать… Вот почему упор должен быть сделан теперь на людях, на кадрах, на работниках, овладевших техникой. Вот почему старый лозунг – «техника решает все», являющийся отражением уже пройденного периода, когда у нас был голод в области техники, – должен быть теперь заменен новым лозунгом о том, что «кадры решают все». В этом теперь главное…

Ценить машины и рапортовать о том, сколько у нас имеется техники на заводах и фабриках, – научились. Но я не знаю ни одного случая, где бы с такой же охотой рапортовали о том, сколько людей мы вырастили за такой-то период и как мы помогали людям в том, чтобы они росли и закалялись в работе. Чем это объясняется? Объясняется это тем, что у нас не научились еще ценить людей, ценить работников, ценить кадры.

Я вспоминаю случай в Сибири, где я был одно время в ссылке. Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, унесенный разбушевавшейся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили, что тридцатый «остался там». На мой вопрос: «Как же так, остался?» они с тем же равнодушием ответили: «Чего ж там еще спрашивать, утонул, стало быть». И тут же один из них стал торопиться куда-то, заявив, что «надо бы пойти кобылу напоить». На мой упрек, что они скотину жалеют больше, чем людей, один из них ответил при общем одобрении остальных: «Что ж нам жалеть их, людей-то? Людей мы завсегда сделать можем. А вот кобылу… попробуй-ка сделать кобылу». (Общее оживление в зале.) Вот вам штрих, может быть, малозначительный, но очень характерный. Мне кажется, что равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей является пережитком того странного отношения людей к людям, которое сказалось в только что рассказанном эпизоде в далекой Сибири».

М.А. Сванидзе так прокомментировала эту речь Сталина в своем дневнике: «Эта речь не речь Демосфена, который своим голосом хотел покрыть шум моря в бурю и витиеватостью и нагромождением красоты слов и оборота ослепить слушателей как молнией – вся речь Иосифа проста, сжата и всем понятна (недаром Сталин признался в одном из выступлений в 1934 году: «Нужно говорить проще, а не по-интеллигентски, а то не поймут». Соратники по Политбюро, военные и хозяйственные руководители – завсегдатаи кремлевских приемов избытком интеллекта не страдали, поэтому объяснять задачи им надо было максимально доходчиво. – Б. С.). Она глубоко человечна, и в этом ее сила. Говоря об этой своей речи, Иосиф сказал, что забыл прибавить, «что наши вожди пришли к власти бобылями и таковыми остаются до конца, что ими двигает исключительно идея, но не стяжание», как это мы можем наблюдать в капиталистических странах. Там стоять у власти – значит обрастать (богатеть). Это я точно не помню, но приблизительно так он говорил. Конечно, что обаяние чистой идейности и делает наших вождей любимыми и чтимыми для широких масс, да и отсутствие классовой отчужденности, как это было раньше, делает их своими «кровь от крови, плоть от плоти» для народа…»

Но та же Сванидзе дала в своем дневнике, в записях 1936 года, замечательные зарисовки того, чем оборачивалось для народа декларируемое внимание к людям в условиях, когда идея наращивания производства товаров широкого потребления была решительно отвергнута: «Кругом я вижу вредительство, и хочется кричать об этом. Легкая промышленность, то жалкое развитие, какое она имеет в нашей стране, т. е. неправильные пути, по которым она идет, газеты – те жуткие статьи, которые там появляются на радость нашим врагам – мы сами себя высекаем перед всем миром нашей самокритикой, которая превратилась в разоблачения перед всем миром наших домашних неурядиц, которые должны тайно преследоваться и ликвидироваться, а не быть материалом для издевательства всей враждебной нам прессы… Даже то, что у нас не топят дома правительства 5/X, в то время как на улице 1° тепла и весь город отапливается, я вижу вредительство в том, что дворец Советов строится на такой площади, что это влечет за собою уничтожение, может быть, 100 хорошо построенных и почти новых домов, я тоже считаю вредительством. Это при нашем жилищном кризисе ломать прекрасные дома и выселять десятки тысяч людей неизвестно куда. Что, нельзя было для дворца Советов выбрать площадку в 2 га за пределами старой Москвы, хотя бы на Воробьевых горах и там создать новый район, не разрушая города, оставив так, как есть район бывшего Храма, ну на ближайшие 10–20 лет (уничтожение храма Христа Спасителя у твердокаменной атеистки Сванидзе никаких эмоций не вызвало. После войны Сталин реализовал идею о строительстве на Воробьевых горах и возвел там высотное здание Университета. – Б. С.). Зачем озлоблять целую массу народа? Зачем тратить лишние деньги на сломы? Я понимаю ломать лачуги, но ломать 4-этажные хорошие дома, непонятно… А какие чудесные деревья вырубают, уничтожили все скверики для детей, залили асфальтом уродливые, неухоженные площади никому не нужные, по которым происходит совершенно хаотическое движение людей… А толпа, которая производит впечатление оборванцев, – где работа легкой промышленности? Где стахановское движение, где Виноградовы (инициаторы стахановского движения в текстильной промышленности. – Б. С.) и пр. и т. п. За что ордена, почему цены взлетели на 100 %, почему ничего нельзя достать в магазинах, где хлопок, лен и шерсть, за перевыполнение плана которого раздавали ордена? Что думают работники Легпрома, если они не вредители, будут ли их долго гладить по головке за то, что они в течение 19 лет не смогли прилично одеть народ, чтоб весь мир не говорил о нашей нищете, которой нет – мы же богаты и сырьем, и деньгами, и талантами. Так в чем же дело, где продукция, где перевыполнение плана? А постройка особняков и вилл, а бешеные деньги, бросаемые на содержание роскошных домов отдыха и санаториев, никому не нужная расточительность государственных средств, что говорить, я люблю свою родину, я хочу ее видеть счастливой, нарядной, светлой, культурной и счастливой, это должно быть при нашем строе, но этому мешают, мешают на каждом участке строительства жизни и надо беспощадно с этим бороться, надо раскрыть пошире глаза и насторожить уши, надо научиться думать, а не куковать, надо трезво критиковать и осмысленно поправлять ошибки».

Но каким образом, спрашивается, могла легкая промышленность удовлетворять потребности населения, если ресурсов на ее развитие почти не отпускалось, а сами ее работники не были заинтересованы в результатах своего труда? Неслучайно все секретари обкомов и республик в письмах в Москву добивались размещения у себя предприятий не легкой, а тяжелой промышленности. Именно работники тяжелой индустрии получали снабжение по повышенным нормам как продовольствием, так и промышленными товарами. Так что секретари обкомов прекрасно знали: будет у тебя металлургический комбинат или тракторный завод – и люди в области будут жить лучше. А если построят текстильную фабрику или мясокомбинат, то ее продукцию все равно придется целиком отдавать в распоряжение Москвы, а там ее направят прежде всего в районы развития тяжелой индустрии. Однако основная масса народа была введена в заблуждение рапортами о выполнениях и перевыполнениях плана, об успехах разного рода стахановцев, превозносимых пропагандой, и потому относила острый дефицит продовольствия или ширпотреба исключительно на счет козней врагов-вредителей. В этом смысле Большой террор 1937–1938 годов также играл очень важную пропагандистскую роль. Народу зримо демонстрировали – вот враги народа, в том числе занимающие ответственные посты в партийном, государственном и хозяйственном руководстве. Из-за них и только из-за них вы живете так плохо. Но потерпите еще немного, мы их теперь обезвредили, и жизнь скоро наладится. И люди терпели, а дальше была война, и все опять можно было списать на тяготы военного времени и послевоенной разрухи. Действительную причину – перекачку основных сил и средств на развитие тяжелой промышленности, предназначенной для нужд войны, Сталин не то что совсем не называл, но предпочитал топить в потоке красивых, но обтекаемых фраз насчет необходимости иметь передовые в техническом отношении промышленность и сельское хозяйство, которые-де в скором времени обеспечат изобилие материальных благ, а заодно дадут возможность перевооружить армию, сделать ее пригодной для современной войны.

Сталин, безусловно, не был Демосфеном. Но генсеку ораторский талант и не требовался. Убеждать с помощью живого слова требовалось тем из большевистских лидеров, кто еще до революции в той или иной степени был публичным политиком. Ленин и Зиновьев, Троцкий и Бухарин были неплохими ораторами, умели поднимать массы. Сталин же получил огромную власть уже после гражданской войны, так сказать, пришел на готовенькое. В тот момент для укрепления власти требовался уже не ораторский дар, а только мастерство аппаратной тактики. Речи надо было говорить простые и понятные, не злоупотребляя ораторскими приемами, чтобы тебя поняли люди, призванные в аппарат от станка и сохи. Поэтому Сталин говорил примитивно, многократно разжевывал одну и ту же вещь, как учитель на уроке – чтобы лучше дошло.

Главное же, Иосиф Виссарионович прекрасно усвоил одну нехитрую мудрость: в политике надо говорить народу прямо противоположное тому, что собираешься сделать – тем легче тебе поверят. Так, он прилюдно возмущался, что сибирские крестьяне скотину ценят больше, чем человека. Но сам вовсе не собирался беречь людей. И с его молчаливого благословения в Красной Армии технику ценили дороже красноармейцев. Сразу после войны маршал Жуков с энтузиазмом рассказывал американскому генералу Эйзенхауэру, как посылал пехоту на неразминированные минные поля, чтобы пехотинцы собой подорвали противопехотные мины и проложили проходы для саперов. А затем в проходы шли саперы и снимали противотанковые мины, чтобы освободить дорогу танкам. Танк ведь стоил гораздо дороже, чем красноармеец, и его потерю было куда труднее скрыть. Сталин собирался завалить неприятеля трупами, хотя прилюдно не раз говорил о необходимости беречь людей, ценить и заботиться о них.

Маршал С.М. Буденный вспоминал, как Сталин еще в октябре 1936 года, вскоре после широко разрекламированного женского автопробега, сказал начальнику Госплана: «В случае войны мы заберем из производства в армию добрую половину рабочих, если не больше, призывного возраста, а из сельского хозяйства – всех трудоспособных мужчин. Кем вы замените их? Думайте уже сейчас. К станкам вместо отцов, мужей, сыновей станут матери и дочери. Организуйте производственно-техническое обучение женщин. Девушек в колхозах и совхозах призывайте садиться за руль автомашины, трактора, комбайна. Кстати, Климент Ефремович, вы поднимайте жен командиров, готовьте их к посильной работе в военное время. Пусть боевые подруги командиров учатся на медсестер. Потребуется заменить мужчин в швейных мастерских, в столовых. Да, женщины – могучий резерв партии, государства, а на селе – основная сила. И кому, как не самим женщинам, агитировать за овладение профессиями, которые раньше считались мужскими. Пусть что угодно пишут о нас буржуазные писаки. Большой женский автопробег имеет для нашей страны колоссальное значение». Вождь за пять лет до войны уже знал, что в армию придется призвать всех трудоспособных мужчин на селе и больше половины лиц призывного возраста из числа горожан. Столько людей армия одновременно принять не могла. Потребовалось бы, наверное, целых двадцать таких армий, какой была по численности Красная Армия в 36-м году – около 1 миллиона человек. Но для Сталина призывники были простым расходным материалом. Он собирался бросить в топку войны всех мужчин, способных держать оружие. А заменить их в тылу должны были женщины. Потому-то и устраивались женские автопробеги, широко пропагандировался опыт трактористки-ударницы Паши Ангелиной, призывавшей подруг сесть за руль трактора, устраивалось Всесоюзное совещание командирских жен с призывами овладевать нужными стране профессиями. Все это должно было обеспечить возможность ведения войны, «не жалея жизни тысяч (и миллионов) своих солдат и офицеров».

А еще в марте 1925 года, в приветствии по случаю Международного женского дня Сталин утверждал: «Ни одно движение угнетенных не обходилось в истории человечества без участия трудящихся женщин… Освободительное движение рабов выдвинуло… сотни и тысячи великих мучениц и героинь. В рядах борцов за освобождение крепостных стояли десятки тысяч женщин-тружениц. Неудивительно, что революционное движение рабочего класса, самое мощное из всех освободительных движений угнетенных масс, привлекло под свое знамя миллионы трудящихся женщин.

Трудящиеся женщины, работницы и крестьянки, являются величайшим резервом рабочего класса. Резерв этот представляет добрую половину населения… Но трудящиеся женщины являются не только резервом. Они могут и должны стать… настоящей армией рабочего класса, действующей против буржуазии».

Разумеется, ни в восстании Спартака, ни в крестьянских восстаниях в России женщины, занимавшие подчиненное положение и среди рабов Рима, и в русской крестьянской общине, сколько-нибудь активного участия не принимали (хотя уже в деятельности разночинной «Народной воли» их вклад был весьма значителен). Но Сталину нужны были только женщины – героини и мученицы, призванные заменить отправившихся на войну мужчин в поле и у станка, а при необходимости готовые отдать жизнь за родину, наподобие канонизированной в войну Зои Космодемьянской. И еще родить стране новых защитников Отечества, вместо павших – оттого Сталин и запретил в 1944 году, на исходе войны, аборты. И вообще, женщины, как и их мужья, должны подчиняться железной дисциплине, как в армии.

Самым популярным в Красной Армии был лозунг, выдвинутый наркомом обороны Климентом Ворошиловым: «Воевать малой кровью и на чужой территории». Впервые этот лозунг он провозгласил на I Всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 года, потребовав «победить врага, если он осмелится на нас напасть, малой кровью, с затратой минимальных средств и возможно меньшего количества жизней наших славных братьев». А 16 сентября 1936 года, выступая в Киеве, Ворошилов уточнил, что Красная Армия собирается вести войну на территории агрессора: «Если враг нападет на Советскую Украину, на Советскую Белоруссию или на другую часть Союза, мы не только не пустим врага в пределы нашей родины, но будем его бить на той территории, откуда он пришел».

А в знаменитой песне 1938 года «Если завтра война», написанной для одноименного фильма поэтом Василием Лебедевым-Кумачом и композиторами братьями Дмитрием и Даниилом Покрасс, заключительные строки звучали:

Мы войны не хотим, но себя защитим,—

Оборону крепим мы недаром,—

И на вражьей земле мы врага разгромим

Малой кровью, могучим ударом!

Припев:

На земле, в небесах и на море

Наш напев и могуч и суров:

Если завтра война,

Если завтра в поход,—

Будь сегодня к походу готов!

В целом мире нигде нету силы такой,

Чтобы нашу страну сокрушила,—

С нами Сталин родной, и железной рукой

Нас к победе ведет Ворошилов!

Припев.

Подымайся, народ, собирайся в поход!

Барабаны, сильней барабаньте!

Музыканты, вперед! Запевалы, вперед!

Нашу песню победную гряньте!

Эта песня, да и весь фильм о легкой и почти бескровной победе над теми же немцами после неудач 41-го года (а именно в этом году картина получила Сталинскую премию 2-й степени) воспринимались и народом, и Красной Армией как откровенное издевательство над здравым смыслом и вызывали резкое неприятие.

Слова о том, что Красная Армия будет бить врага на его территории только в том случае, если он первым нападет на СССР, потребовались для того, чтобы создать у массы советских граждан и у международной общественности иллюзию о миролюбии советской политики и о том, что первая в мире страна социализма в любой момент может стать жертвой империалистической агрессии. На самом же деле уже в тот момент и даже раньше советские военные планы и приготовления носили агрессивный характер. Так, еще в 1932 году советские войска стягивались к польской границе, а М.Н. Тухачевским был разработан план разгрома Польши, предусматривавший, в частности, бомбардировку тяжелыми бомбардировщиками Варшавы. Факт спешной переброски к польской границе в Белоруссии 4-й кавалерийской дивизии Красной Армии подтверждает в своих мемуарах Г.К. Жуков. Его соперник за первенство в военной иерархии Михаил Тухачевский выдвигал планы по созданию воздушной и бронированной армад в десятки тысяч танков и самолетов, к которым Ворошилов и Сталин сперва относились настороженно, сомневаясь в их осуществимости. Однако все эти планы фактически были полностью реализованы после казни Тухачевского. Еще в адресованной К.Е. Ворошилову «Записке о реконструкции РККА», датированной 11 января 1930 года, М.Н. Тухачевский, бывший тогда командующим войсками Ленинградского военного округа, в разделе, посвященном вероятным противникам, утверждал: «Настоящая записка ориентируется главным образом на наших западных соседей и крупных империалистов Европы, могущих стать за их спиной. Наш индустриальный рост оставляет далеко за собой уровень соседних с нами стран. Помощь империалистов этим странам может быть и будет очень велика. Однако расстояния, пути сообщения и пр. создают возможность срывов, перебоев в поддержке и поэтому в перспективе мы вправе рассчитывать на значительное превосходство наших сил и средств, во всяком случае, в определенные периоды войны». А 19 июня 1930 года, в письме уже лично Сталину, Тухачевский подчеркивал: «Необходимо иметь в виду, что в танковом вопросе у нас до сего времени подходят очень консервативно к конструкции танка, требуя, чтобы все танки были специального военного образца. Между тем, учитывая, что к концу пятилетки мы в Европе не будем иметь конкурентов по танкостроению, нам необходимо стремиться к тому, чтобы специально военные танки составляли бы от общего числа около одной трети, для выполнения специальных задач, борьбы с противотанковой артиллерией и пр. Остальные танки, идущие обычно во 2-м и 3-м эшелонах, могут быть несколько меньшей быстроходности, большего габарита и пр. А это означает, что такой танк может быть бронированным трактором, точно так же мы имеем бронированные автомобили, поезда, дрезины, что позволит выставить бронетрактора в громадных массах». Тухачевский предлагал тяжелые транспортные самолеты в составе гражданской авиации, чтобы во время войны использовать их для десантов во вражеский тыл. Уже к концу 1932 года только на Севере он рассчитывал иметь 1384 самолета. Масштаб плана можно оценить, если учесть, что в 1930 году там было всего 2 самолета, и местные власти безуспешно хлопотали о выделении еще 2 машин. Руководитель Северного края С.А. Бергавинов в связи с этим писал Ворошилову: «Конечно, такое шибко преувеличенное количество мы и не освоим, да и достать их неоткуда и незачем». Иметь боевую технику двойного назначения, вообще говоря, представляет собой ненужную роскошь. Использовать ее в мирных целях неэкономично из-за большого расхода горючего, а в военном отношении она уступает машинам, создаваемым только в военных целях.

Однако в целом Тухачевский ошибся лишь в сроках, когда Красная Армия будет иметь десятки тысяч танков и самолетов – больше всех в мире. Это случилось не в первой трети, а в конце 30-х годов. К началу войны Тухачевский предлагал иметь 10 тысяч специальных военных танков и 40 тысяч бронетракторов. К 22 июня 1941 года в Красной Армии насчитывалось более 23 тысяч танков, причем это были гораздо более мощные танки, чем в начале 30-х годов, и среди них не было ублюдочных «бронетракторов». А максимальное количество боевых самолетов, которыми располагали советские ВВС во время войны, превышало 47 тысяч машин, т. е. было даже больше, чем планировал Тухачевский. Всего же к началу Великой Отечественной войны Красная Армия на западе имела в 3,5 раза больше танков и в 5,5 раз больше боевых самолетов, чем вермахт. Практически идея полной милитаризации экономики была осуществлена в предвоенные годы. При этом сохранение избыточных мощностей для производства военной техники вело в мирное время к производству «мнимой стоимости» – гражданской техники, например, тяжелых тракторов, не находивших в полной мере применения в народном хозяйстве.

Уже 27 мая 1932 года Сталин, первоначально отвергнувший предложения Тухачевского как прожектерскую «игру в цифры», написал ему примирительное письмо: «Цифра «11 миллионов душ» не вытекает из Вашей «записки», ибо то, чего она в самом деле требует – это армия в 8 миллионов душ. Конечно, 8-миллионная армия – тоже нереальна, не нужна и не посильна для нашей страны, по крайней мере, в ближайшие три-четыре года (не говоря уже о первой пятилетке). Но 8 миллионов – все же не 11 миллионов».

В действительности у Тухачевского не было конкретной цифры ни в 8, ни в 11 миллионов, а армию мирного времени он вообще предлагал не увеличивать. Для военного же времени численность армии в 11 миллионов человек была вполне реальна – такова была фактическая средняя численность Красной Армии в Великую Отечественную войну.

Тухачевский был назначен заместителем наркома обороны, а предложенный им план развития Красной Армии был претворен в жизнь. Но сам творец этого плана был обречен на гибель. Готовясь ко Второй мировой войне, оснащая Красную Армию тысячами и тысячами танков и самолетов, Сталин произвел в 1937–1938 годах масштабную зачистку высшего командного состава от тех, в чьей стопроцентной лояльности к себе сомневался. Заодно он зачистил и гражданскую номенклатуру, перебирал людишек. Зачистка делалась отнюдь не на случай возможного поражения, а в ожидании грядущей победы. Сталин очень хорошо знал историю революций и помнил, что бонапарты рождаются из побед, а не из поражений. Призрак бонапартизма преследовал его всю жизнь. Именно опасения, что кто-то из победоносных маршалов двинет полки на Кремль, заставили Иосифа Виссарионовича инспирировать «дело о военно-фашистском заговоре» и казнить Тухачевского, Якира, Уборевича, Егорова и сотни других командармов и комдивов, комкоров и комбригов, в чьей лояльности в тот момент еще не было никаких оснований сомневаться. Остались только проверенные «конармейцы» – Ворошилов и Буденный, Шапошников и Тимошенко, Мерецков и Жуков, у которых, как полагал Сталин, опасных амбиций в случае победы не возникнет. Правда, насчет Жукова к концу войны он это мнение, похоже, изменил, и уже вскоре после победного 45-го отправил его в не слишком почетную ссылку. Но не уничтожил, а все-таки сохранил для грядущих боев. Равно как и Мерецкова, арестованного в начале войны, но вскоре освобожденного.

В целом после 1917 года Советская Россия переживала своеобразную псевдомодернизацию. В стране было налажено массовое индустриальное производство, но исключительно для военных нужд. И происходило это в условиях абсолютной диктатуры по типу восточных деспотий и полного подавления общественной жизни и прав и свобод граждан, в обстановке террора. В то же время увеличение выпуска как военной, так и гражданской продукции шло по линии механического наращивания производства, без учета реального рыночного спроса (которого и не могло быть в условиях централизованного директивного планирования) и без учета возможности вооруженных сил освоить поставляемую боевую технику и подготовить достаточное число квалифицированных кадров для ее эффективной эксплуатации. В то же время значительная часть гражданской техники и товаров бытового назначения в реальности не находила спроса из-за низкого качества и несоответствия реальным общественным потребностям. Так, тяжелых тракторов СССР еще в 30-е годы производил больше всех в мире. Однако они представляли собой фактически лишь побочный продукт производства танков, так как в военное время все тракторные заводы должны были производить только танки. В результате детали советских тракторов быстрее выходили из строя, чем у американских (они изначально были рассчитаны на танки, срок службы которых невелик), а эксплуатировались они в несколько раз менее интенсивно и эффективно. По моим оценкам, основанным на сравнении структуры национальных доходов СССР и США, за счет подобной мнимой стоимости, куда входят как прямые «приписки» (продукция, произведенная лишь на бумаге, в отчетах), так и продукция, производство которой в условиях рыночной экономики было бы избыточным или которая не находила спроса из-за своих низких потребительских качеств, в середине 1980-х годов номинальный валовой национальный продукт (ВНП) СССР по сравнению с реальным был завышен примерно в 4 раза. При этом около половины реального ВНП (по нашей оценке, 45 процентов) приходилось на долю военных расходов. Нет сомнения, что и в 1930-е годы военные расходы составляли не менее половины реального ВНП, а номинальный ВНП также значительно превышал реальный за счет мнимой стоимости. Фактически мнимая стоимость в советскую эпоху представляла собой только крайне неэффективный и расточительный способ распределения реальной стоимости как для военных, так и для гражданских целей.

За 70 лет Советской власти в результате начатой Сталиным модернизации СССР практически не сократил разрыв с США по такому показателю, как доля страны в мировом ВНП, а лишь многократно увеличил долю военных расходов в составе своего ВНП. В 1983 году ВНП США был больше ВНП СССР, по нашим расчетам, в 6,2 раза. За это время, начиная с 1914 года, по уровню экономического развития (по показателю ВНП на душу населения) СССР обогнал целый ряд стран: Японию, Южную Корею, Португалию, Грецию, ряд латиноамериканских государств, вроде Мексики и Бразилии, а также Турцию и Малайзию.

Непосредственно провокации новой мировой войны, по замыслу Сталина, должно было послужить временное сближение СССР и Германии. Такое сближение Сталин стал готовить исподволь. Например, уже в начале апреля 1938 года, сразу после аншлюса Австрии, было закрыто производство фильма «Мы, русский народ», имевшего резко антигерманскую направленность. Его авторы, драматург Всеволод Вишневский и режиссер Ефим Дзиган, в письме Сталину недоумевали. 3 апреля 1938 года режиссер Ефим Дзиган и драматург Всеволод Вишневский направили председателю Совнаркома Вячеславу Молотову прелюбопытнейшее письмо:

«Дорогой Вячеслав Михайлович,

После нашего фильма «Мы из Кронштадта» мы приступили к работе над новым фильмом «Мы, русский народ» (здесь и далее выделен текст, который Молотов подчеркнул красным карандашом. – Б. С.).

По нашему замыслу, эта вещь должна (на материале войны с Германией 1916—18 г.г.) стать острополитическим произведением, направленным с точки зрения сегодняшнего дня против империалистической фашистской Германии, и показать готовность советского народа к борьбе за свою землю, свою рабоче-крестьянскую власть, за права трудового народа, за его свободную счастливую жизнь.

По сравнению с напечатанным литературным вариантом, постановочный сценарий еще больше заостряется нами по линии антифашистской, антигерманской темы, по линии мобилизационной.

Однако 1-го апреля с. г., в самый разгар работы, Председатель Комитета по делам Кино тов. С. Дукельский известил нас, что эта постановка прекращается, по причине ее тематической неактуальности.

Мы глубочайше уверены, что так же, как и в «Мы из Кронштадта», мы сумеем на материале прошлой борьбы с немцами создать живое, красочное, широкое народное произведение, полное юмора и драматизма. Это произведение именно в плане задач сегодняшнего дня и общего международного политического положения. Оно прозвучит особенно остро, особенно злободневно.

В этой уверенности нас укрепляет прежний опыт нашей работы, весь наш предыдущий творческий путь и ясное представление о том, какой получится фильм.

Обращаясь за помощью к Вам и к Иосифу Виссарионовичу (очевидно, такое же письмо одновременно было направлено Вишневским и Дзиганом Сталину. – Б. С.), мы просим разрешить нам сделать эту вещь, которой мы отдали уже 2 года (слова «мы отдали уже два года» авторы письма подчеркнули фиолетовыми чернилами. – Б. С.), которой так горим и в которую глубоко верим, как в нужную и полезную для нашей родины работу.

Вс. Вишневский Е. Дзиган

Адреса: Вс. Вишневский – Лаврушинский пер., д. 17, кв. 46, т. В-1-75-86

Е. Дзиган – Б. Полянка, д. 34, кв. 41, тел. В-1-22-03».

Письмо осталось без ответа. Фильм «Мы, русский народ» был поставлен только в 1958 году, уже после смерти Вишневского. А вместо «Русского народа» Дзиган поставил «Если завтра война», в марте 1941 года удостоенный Сталинской премии, а после 22 июня стыдливо убранный из публиковавшихся списков лауреатов, поскольку настоящая война оказалась совсем не такой, какой виделась в кино. Но главное в этом письме – дата, когда был закрыт фильм «Мы, русский народ», имевший ярко выраженную антигерманскую направленность. Только что, в марте 1938 года, Гитлер осуществил аншлюс Австрии, что еще раз подтвердило агрессивность германской политики. Однако Сталин (вопрос с «Русским народом», конечно, решал он, а не Дукельский) уже тогда, задолго до Мюнхенского соглашения и краха англо-французской политики «умиротворения», считал антигерманскую тему «неактуальной». Захват Австрии убедил его в том, что Гитлер неуклонно движется к новой мировой войне. Иосиф Виссарионович уже начал готовиться к тому договору, который Молотов и Риббентроп подписали 23 августа 1939 года и который гарантировал столкновение Германии с Англией и Францией.

Очевидно, Сталин не считал, что к моменту выхода на экран год или два спустя фильм «Мы, русский народ», будет по-прежнему актуальным. Он еще разрешил Сергею Эйзенштейну создать «Александра Невского», может быть, надеясь, что на сугубо историческом материале седого Средневековья антигерманская тема не будет звучать столь вызывающе по отношению к Гитлеру. Кроме того, Сталин не сомневался, что Эйзенштейн создаст шедевр, который, даже если его и придется на какое-то время положить на полку, потом, после начала войны с Германией, успешно сыграет свою пропагандистскую роль. Тем более, что фильм Эйзенштейна строился на материале далекого прошлого, которое с равным успехом могло проецироваться как на обстановку конца 20-х годов, так и на последующую советско-германскую войну. Фильм же Дзигана и Вишневского был основан на материале совсем недавних событий – Первой мировой войны и революции 1917 года. Поэтому с началом новой войны с Германией «Русский народ» сразу бы морально устарел. Для пропаганды же в предвоенный период он оказался бы бесполезен, поскольку прогнозировавшееся Сталиным временное сближение с Гитлером неизбежно заставило бы отказаться от проката такого рода картины.

В конце 30-х годов в советском обществе все больше распространялись слухи о приближающейся войне и ощущение атмосферы мобилизации для грядущего военного столкновения с «империалистами». Например, в августе 1938 года известный поэт Иосиф Уткин, как докладывали осведомители НКВД, говорил: «Была ставка на международную революцию, но эта ставка бита, все время мы терпим поражения, Испания погибает. И, может быть, Сталин решил попробовать войной. Он человек решительный, властолюбивый и решил, нельзя ли добиться оружием того, чего не добились другими средствами. У нас революция переходит в бонапартистскую фазу». Поэт имел в виду, что Сталин превращается в Наполеона Бонапарта, стремившегося завоевать всю Европу.

Существует целый ряд убедительных, неопровержимых доказательств намерений Сталина осуществить нападение на Германию в 1940–1941 годах. Вот главнейшие из них.

История пакта Молотов – Риббентроп, секретных протоколов и оккупации Польши и других стран Восточной Европы очень хорошо известна. Не будем повторять ее еще раз. Но мало кто знает, что уже 27 февраля 1940 года в директивах Красной Армии и Флоту в качестве единственного вероятного противника была названа Германия и ее союзники. А ведь в эти дни еще продолжалась советско-финская война, и Англия и Франция всерьез рассматривали отправку крупного экспедиционного корпуса на помощь финнам. После же заключения 12 марта мира с Финляндией почти все советские войска с финского фронта были переброшены к западным границам. Срок демобилизации призванных из запаса был отодвинут до 1 июля 1940 года. А еще 5 марта 1940 года Политбюро приняло решение о расстреле 22 тыс. пленных польских офицеров и гражданских лиц. Вплоть до февраля 1940 года поляков собирались пропустить через Особое совещание, проштамповать приговоры от 3 до 8 лет лагерей и отправить несчастных на Камчатку и в другие восточные районы СССР, где они должны были томиться за колючей проволокой вплоть до окончания войны. Это решение можно объяснить тем, что Сталин собирался в самое ближайшее время напасть на Германию, ожидая весной 1940 года большого германского наступления на Западе. Тогда бы поляков пришлось освободить и передать польскому правительству в изгнании в Лондоне, а Сталин не хотел освобождать тех, кого считал своими врагами. Ведь подавляющее большинство польских офицеров не желало превращения своей страны в советского сателлита. А Сталин другой Польши себе не мыслил.

Когда Хрущев пришел к власти в партии и государстве, он, по свидетельству бывшего главы КГБ Александра Шелепина, потребовал просмотреть все бумаги с расстрельными списками, на которых стоят подписи не только Сталина, а потом многие такие бумаги распорядился уничтожить. Вероятно, решение Политбюро о расстреле поляков в Катыни уцелело только потому, что под ним не было хрущевской подписи. Хотя, разумеется, Никита Сергеевич был в курсе этого решения – ведь значительная часть поляков расстреливалась на Украине, парторганизацию которой он тогда возглавлял, и Хрущев наверняка контролировал ход операции и получал доклады о ходе ее выполнения. Непосредственно же руководил уничтожением поляков на Украине начальник местного НКВД И.А. Серов, близкий друг Хрущева.

В тот момент против 12 ослабленных немецких дивизий на Востоке Сталин мог двинуть не менее 120 своих соединений. Сразу после окончания финской войны, завершившейся 13 марта 1940 года после подписания компромиссного Московского мира, началась ускоренная переброска советских соединений с финской границы к демаркационной линии в Польше и к границам Румынии. Всего в период с апреля по август 1940 года на запад было переброшено 37 дивизий и 1 танковая бригада. Из них 30 дивизий прибыло на новое место дислокации еще до июня, остальные – в июле и августе. Большинство оставшихся танковых и авиадесантных бригад было расформировано для переформирования в механизированные и воздушно-десантные корпуса, которые также предназначались для действий на западе. Всего же в западных приграничных округах (Киевском, Одесском и Белорусском), с учетом 3 стрелковых дивизий и 3 танковых бригад, дислоцированных в Прибалтике, Сталин мог к концу июня 1940 года выставить против Гитлера 84 стрелковых и 13 кавалерийских и мотокавалерийских дивизий, подкрепленных 17 танковыми бригадами. По числу танков – 200 и более – каждая такая бригада превосходила немецкую танковую дивизию.

Вероятно, Сталин рассчитывал, пока вермахт увязнет на линии Мажино, быстро оккупировать Польшу и Германию, а затем диктовать свою волю спасенной Франции. Еще 6 мая 1940 года, в самый канун большого германского наступления на Западе, в узком кругу своих охранников и земляков, Сталин произнес очень красноречивый тост: «Воевать с Америкой мы не будем… Воевать мы будем с Германией! Англия и Америка будут нашими союзниками!» Однако быстрый крах французской армии сорвал планы советского вторжения. Сталин решил подготовиться более основательно. Кроме того, он надеялся, что в 1941 году Гитлер сконцентрирует усилия на подготовке вторжения на Британские острова, и удар с востока будет внезапным для Германии.

Интересно, что в Советском Союзе в 1940 году войну ожидали многие люди, достаточно далекие от высших политических сфер. Вот какие стихи, например, писал в тот год поэт Николай Тихонов:

Все спит в оцепенении одном,

И даже вы – меняя сон за сном.

А я зато в каком-то чудном гуле

У темных снов стою на карауле

И слушаю: какая в мире тишь.

…Вторую ночь уже горит Париж!

Откликнулся Тихонов и на «битву за Британию», в которой увидел пролог к советско-германской войне:

Сквозь ночь, и дождь, и ветер, щеки режущий,

Урок суровый на ходу уча,

Уходит лондонец в свое бомбоубежище,

Плед по асфальту мокрый волоча.

В его кармане – холодок ключа

От комнат, ставших мусором колючим.

…Мы свой урок еще на картах учим,

Но снится нам экзамен по ночам!

Разумеется, Николай Тихонов ничего не мог знать о планах Сталина вторгнуться в Западную Европу и ударить в спину Гитлеру еще летом 1940 года. Но у него уже тогда было предчувствие, что это лето вполне может стать военным:

Я хочу, чтоб в это лето,

В лето, полное угроз,

Синь военного берета

Не коснулась ваших кос,

Чтоб зеленой куртки пламя

Не одело б ваших плеч,

Чтобы друг ваш перед вами

Не посмел бы мертвым лечь.

Мрачный колорит лирического стихотворения показывает, что ветеран Первой мировой войны Николай Тихонов отнюдь не рассматривал будущую войну с Германией как легкую прогулку. Но не имевший серьезного военного опыта Сталин, похоже, считал иначе.

Был еще один фактор, заставлявший Сталина желать именно молниеносной войны. Население недавно присоединенных территорий было вовсе не в восторге от коммунистического правления и в случае затяжной войны, а особенно при неблагоприятном ее ходе для Красной Армии могло выступить с оружием в руках против советских войск. Первоначально население не проявляло никакой враждебности к советским войскам. Однако нескольких месяцев «коммунистического рая» с насильственной коллективизацией, закрытием церквей, дефицитом товаров, репрессиями против интеллигенции и представителей имущих классов радикально изменили ситуацию. Многие стремились бежать в Румынию, но встречали на своем пути пули советских пограничников. 1 апреля 1941 года первый секретарь Компартии Украины Никита Хрущев сообщал Сталину: «Часть крестьян ближайших четырех сел Глыбокского района Черновицкой области направилась в районный центр – село Глыбокое с требованием отправить их в Румынию. Толпа насчитывала около одной тысячи человек, преимущественно мужчины. В середине дня 1 апреля толпа вошла в село Глыбокое, подошла к зданию райотдела НКВД, некоторые несли кресты, было одно белое знамя (которое, как объяснили сами участники этого шествия, должно было символизировать мирные намерения). На одном кресте была приклеена надпись: «Смотрите, братцы, это те кресты, которые покалечили красноармейцы». У участников толпы оружия не замечено. После того, как у здания райотдела НКВД объяснили незаконность подобного сбора в погранполосе и потребовали разойтись, толпа растаяла… Начальник УГБ дал указание арестовать подстрекателей, что и было сделано сегодня ночью.

Два дня тому назад несколько групп крестьян с таким же требованием приходили в райисполком Сторожинецкого пограничного района. Выяснилось, что их подстрекали кулаки и гардисты (члены фашистской организации «Железная гвардия». – Б.С.). Выявленные подстрекатели по Сторожинецкому району арестованы…

Около 19 часов 1 апреля толпа в 500–600 человек в Глыбокском районе пыталась прорваться в Румынию. Пограничники открыли огонь. В результате, по предварительным данным, около 50 человек убито и ранено, остальные разбежались. За границу никто не прорвался».

Иосиф Виссарионович был вполне удовлетворен тем, что в Румынию никто не ушел, но по-товарищески покритиковал Никиту Сергеевича: «Вообще из Вашего сообщения видно, что работа у Вас в приграничных районах идет из рук вон плохо. Стрелять в людей конечно можно, но стрельба не главный метод нашей работы». В том смысле, что достаточно вовремя арестовать «подстрекателей», тогда и стрелять, быть может, не придется. Но в целом задача перед Хрущевым и его подчиненными стояла весьма трудная. Надо было убедить украинских и румынских крестьян, что в боярской Румынии, где после 18-го года и помещиков-то в привычном смысле слова уже не было, а государство забирало у них лишь меньшую часть урожая, жилось хуже, чем при Советах, когда отбирали почти весь урожай. Поэтому в июне 41-го, за неделю до начала Великой Отечественной войны, Сталин, готовясь первым ударить по Гитлеру, депортировал десятки тысяч «неблагонадежных» жителей Бессарабии и Северной Буковины. Он не без оснований опасался, что «освобожденное» население предпочтет Советскому Союзу «боярскую» Румынию. И неслучайно в годы Великой Отечественной войны в Молдавии в партизанском движении участвовало 769 русских, 1443 украинца, 460 белорусов и только 7 этнических молдаван. Коренное население Бессарабии явно рассматривало возвращение в лоно Румынии как благо по сравнению с советской оккупацией, предоставив возможность партизанить против немцев красноармейцам-окруженцам и присланным сюда советским и партийным работникам. А известная песня про «смуглянку-молдаванку», собирающую молдаванский партизанский отряд, – не более чем поэтический образ, ничего общего не имеющий с действительностью. Справедливости ради добавлю, что текст песни был написан в 1940 году, еще до начала Великой Отечественной войны.

Переписка Сталина и Хрущева показательна тем, что в кровожадности Сталину ничуть не уступали его соратники. И порой Иосифу Виссарионовичу даже приходилось сдерживать своих ретивых подчиненных. Сам Сталин без нужды людей не расстреливал. Другое дело, что, по его мнению, расстрелять требовалось многие сотни тысяч людей, чтобы создать в стране тот уровень страха, который был необходим для задуманных им великих свершений.

«Освободительные походы» Красной Армии в Польшу, Прибалтику и Бессарабию с Северной Буковиной, а особенно война с Финляндией показали, что боеспособность советских войск не так высока, как хотелось бы Сталину. Танки застревали не на самых плохих дорогах, автомашины переворачивались. Дисциплина марша и управляемость моторизованными соединениями была такой, что на марше в Польше танковые корпуса отстали даже от кавалерийских дивизий. Еще более серьезные недостатки выявила финская война. Как известно, 30 ноября 1939 года Советский Союз напал на Финляндию. Но легкой прогулки не получилось. Финны упорно сопротивлялись. Красная Армия увязла в финских снегах, несла огромные потери и не смогла прорвать с ходу сравнительно слабую линию Маннергейма, по плотности укреплений и насыщенности артиллерией десятикратно уступавшую французской линии Мажино. Чтобы оправдать бесславные поражения, Сталин на торжественном ужине в 16-ю годовщину смерти Ленина 21 января 1940 года утверждал: «Теперь видно, как подготовлена Финляндия для большой войны против нас. Каждая деревня была приспособлена для этой цели. Ангары для тысяч самолетов, а Финляндия имеет несколько сот самолетов (насчет ангаров – чистой воды фантазия. Красная Армия к тому времени не смогла захватить ни одного финского аэродрома, поэтому у Сталина не могло быть никакой информации, сколько там может размещаться самолетов. – Б. С.). Финские шюцкоровцы 150 000 – это сила белофиннов. Мы 50 тыс. перебили, надо перебить и остальных, тогда дело кончится (в действительности за всю войну безвозвратные потери финнов составили только 23,5 тыс. человек, а советские – в 7 раз больше. – Б. С.). Надо оставить только мощь державы. Мы не хотим территории Финляндии. Только Финляндия должна быть дружественным Советскому Союзу государством». И добавил: «Мировая революция как единый акт – ерунда. Она происходит в разные времена в разных странах. Действия Красной Армии – это также дело мировой революции». Здесь великий кормчий был более чем откровенен, говоря о сугубо подчиненной роли идеи мировой революции, которая давно стала не более чем пропагандистским лозунгом.

А еще в тот день Сталин высказался насчет Турции: «Не мы, турки себя погубят. Мы даже очень довольны, что освободимся от какой-либо дружбы с Турцией». Вероятно, «избавиться от дружбы», т. е. от необходимости соблюдать по отношению к Турции нормы международного права, требовалось Сталину, чтобы сделать из Турции «дружественную страну» навроде Финляндии или государств Прибалтики.

А когда командарм 1-го ранга Г.И. Кулик доложил о новых неудачах в Финляндии, Сталин разразился целой философско-психологической сентенцией: «Вы впадаете в панику. Я вам пошлю книгу Челпанова об основах психологии. Греческие жрецы были умные люди. Когда они получали информацию – шли в баню, купались и тогда оценивали события и принимали решения. Человек получает через свои органы разные впечатления и ощущения и всякое говно. Есть задерживающие центры. (Эти центры у Кулика слабы). Нужно отбросить всю дрянь и решать на основании фактов, не под влиянием моментных настроений и странных, несущественных вещей». Кулику «слабость сдерживающих центров» обошлась чрезвычайно дорого. Критика Сталина и восхваление Жукова в неосторожных разговорах привели Григория Ивановича к гибели. Маршала Кулика расстреляли в 1950 году.

На праздничном ужине в Кремле 7 ноября 1940 года Сталин подверг критике боевую подготовку Красной Армии: «Необходимо постоянно учиться и каждые 2–3 года переучиваться. Но у нас не любят учиться. Не изучают уроков войны с Финляндией, уроков войны в Европе. Мы победили японцев на Халхин-Голе. Но наши самолеты оказались ниже японских по скоростности и высотности.

Мы не готовы для такой войны, которая идет между Германией и Англией.

Оказалось, что наши самолеты могут задерживаться только до 35 минут в воздухе, а немецкие и английские по несколько часов (то, что говорил Сталин насчет времени нахождения советских самолетов в воздухе, ничего общего с действительностью не имело. Так, например, истребитель И-16 имел дальность полета 820 километров, а немецкий истребитель Ме-109—660 километров, следовательно, если расстояние до баз у обеих машин было бы одинаковым, то советский истребитель мог бы находиться над объектом даже дольше немецкого. Сталин говорил сущую ерунду. Английские истребители во время битвы за Британию, действительно, находились в воздухе в несколько раз дольше немецких, но обусловливалось это только тем, что их базы находились гораздо ближе. Они также сражались в одном бою в несколько раз дольше, чем советские истребители на Халхин-Голе, но не из-за разницы в тактико-технических характеристиках, а лишь потому, что советские аэродромы находились гораздо дальше от поля боя. Также самолеты И-16 и И-153 («Чайка») по своим тактико-техническим данным были примерно равны японским истребителям той поры «Мицубиси» А5М и «Накадзима» Ki-27. Так, «Чайка» развивала максимальную скорость 443 километра час, а «Накадзима» – 450 километров. И маневренность у этих самолетов была примерно одинаковая. Однако слабость японских ВВС заключалась в катастрофическом недостатке пилотов. За тридцать лет существования японской авиации, с 1909 по 1939 год, было подготовлено всего 1700 летчиков, тогда как во второй половине 30-х годов производилось ежегодно до 3600 боевых самолетов. – Б. С.)!

Если наши воздушные силы, транспорт и т. д. не будут на равной высоте наших врагов (а такие у нас все капиталистические государства и те, которые прикрашиваются под наших друзей!) (прямой намек на Германию как вероятного противника. – Б. С.), они нас съедят…

Между тем, никто из военного ведомства не сигнализировал насчет самолетов. Никто из вас не думал об этом.

Я вызывал наших конструкторов и спрашивал их, можно ли сделать так, чтобы и наши самолеты задерживались в воздухе дольше? Отвечали: «Можно, но никто нам такого задания не давал!» И теперь этот недостаток исправляется.

У нас теперь пехота перестраивается, кавалерия была всегда хорошая (Сталин, похоже, еще не сознавал, что в будущей войне от этого рода войск никакого толку не будет. – Б. С.), надо заняться серьезно авиацией и противовоздушной обороной.

С этим я сейчас каждый день занимаюсь, принимаю конструкторов и других специалистов. Но я один занимаюсь со всеми этими вопросами. Никто из вас об этом и не думает. Я стою один.

Ведь я могу учиться, читать, следить каждый день; почему вы это не можете делать? Не любите учиться, самодовольно живете себе. Растрачиваете наследство Ленина…

Люди беспечные, не хотят учиться и переучиваться. Выслушают меня и все оставят по-старому. Но я вам покажу, если выйду из терпения. (Вы знаете, как я это могу.) Так ударю по толстякам, что все затрещит. Я пью за тех коммунистов, за тех большевиков – партийных и беспартийных (беспартийные большевики обыкновенно менее самодовольны!), которые понимают, что надо учиться и переучиваться».

По свидетельству Г. Димитрова, записавшего этот тост, «все стояли прямо и слушали молчаливо, видимо, никак не ожидали от Иосифа Виссарионовича такие Leviten (нем. – наставления). В глазах Ворошилова показались слезы. Во время своего выступления Иосиф Виссарионович особенно обращался к Кагановичу и Берии. Никогда я не видел и не слышал Иосифа Виссарионовича таким, как в этот памятный вечер».

Клименту Ефремовичу было с чего пустить слезу. Он возглавлял Комитет обороны, отвечавший за военную промышленность и новую боевую технику. К тому же при желании ему могли припомнить и неудачи финской войны и передать для допроса с пристрастием в ведомство Берии. Но вождь на этот раз хотел только чуток постращать членов Политбюро и немногих приглашенных генералов и маршалов (Буденного, Тюленева и Тимошенко), а потому обрушил на них поток «страшилок» о советской технике.

Уже 4 февраля 1941 года, на 60-летии Ворошилова, на котором присутствовали не только члены Политбюро, но и наркомы, и ряд маршалов и генералов, Сталин говорил о состоянии Красной Армии гораздо более спокойно и благостно: «Внешняя политика проводится двумя средствами: дипломатией и армией. Наша дипломатия работает хорошо. Но она ничего не могла бы сделать, если бы у нас не было большой, вполне современной армии. Когда-то царское правительство мечтало иметь в мирное время армию в 1 миллион 700 тыс. человек и сумело довести армию до 1 миллиона 100 тыс. человек. А мы имеем армию свыше 4 миллионов человек и хорошо вооруженную. Это – сила, с которой нельзя не считаться при решении международных вопросов, и потому мы можем занимать нейтральную позицию, мы можем одерживать успехи в области внешней политики, потому что мы имеем могучую армию!»

Казалось бы, если бы Сталин действительно был озабочен серьезными недостатками в подготовке Красной Армии к будущей войне, он бы, пусть не в резкой форме, дабы не обидеть именинника, мог указать на них, чтобы о них знали не только Тимошенко и Ворошилов, но и генералы, непосредственно руководившие войсками. Но он предпочел говорить лишь о боевой мощи и хорошем вооружении Красной Армии. Значит, не считал положение столь критическим, угрожавшим военным поражением при столкновении со столь серьезным противником, как гитлеровская Германия.

На 60-летии Ворошилова Сталин также говорил: «Старики должны понять, что если молодых не допускать до руководства, то это – гибель. Мы, большевики, тем и сильны, что смело идем на выдвижение молодых. Старики должны охотно уступать власть молодым». Задним числом эта сентенция оправдывала смену «старой большевистской гвардии» в руководстве преданной Сталину молодежью вроде Маленкова, Берии, Щербакова и др. Но здесь была и скрытая угроза: если «старики» не будут добровольно уступать дорогу «молодой поросли», то с ними поступят не очень хорошо. А еще Сталин опять вспомнил Ленина: «Вот сегодня здесь произнесено много хвастливых речей. У наших вождей от успехов кружится голова, у них не хватает скромности. А мы должны помнить, что все мы птенцы по сравнению с гигантом Лениным. Ленин нас воспитывал, учил, таскал за уши и нас, замухрышек, вывел в люди. Ленин – это настоящий гигант и мы все должны подражать нашему учителю Ленину… Я предлагаю выпить за великого человека – Ленина…» Тут тоже была скрытая угроза и «старикам», и «молодым»: не зазнавайтесь, не думайте, что вы незаменимы, не почивайте на лаврах.

Сам Ворошилов оставил любопытное свидетельство того, как Сталин и другие представители советского руководства оценивали ситуацию накануне войны. Как вспоминал в 60-е годы К.Е. Ворошилов, «следует подчеркнуть, что война с гитлеровской Германией оказалась внезапной лишь для народа и войск, расположенных далеко от границы. Начиная от дивизий, находившихся непосредственно вблизи государственной границы, штабов армий, округов и выше, о ней знали, ее ждали, так как об этом говорили многие признаки. Еще за несколько месяцев до ее возникновения о приближении войны свидетельствовали интенсивные переброски с запада и сосредоточение гитлеровским командованием соединений и частей вдоль западных границ Советского Союза. Все это делалось под видом организации «отдыха» войск после французской кампании. Но этот «отдых», по наблюдениям пограничных войск, сводился к непрерывным работам явно не мирного характера: строились укрепления, выселялось население из приграничной зоны, разведывательные самолеты систематически нарушали нашу границу, проникая на значительную глубину (замечу, что все эти мероприятия могли расцениваться и как подготовка к нападению на СССР, и как, наоборот, подготовка к отражению возможного советского нападения, особенно это касается занятия немцами укреплений на границе и разведывательных полетов самолетов люфтваффе. – Б. С.). Подготовка противника к нападению не могла пройти незамеченной в приграничных военных округах. Оттуда, естественно, начали поступать тревожные сигналы, посыпались просьбы разрешить принять соответствующие контрмеры, вывести в свои полосы войска, занять оборону. Всесторонняя оценка действий немецкого командования, проверенная на основании данных различных источников, в том числе не вызывающих сомнений, – многих крупных военных и политических работников привела к одному и тому же выводу – война не за горами. Но решающее слово оставалось за И.В. Сталиным, стоявшим тогда во главе государства. Он, безусловно, также видел опасность войны, всеми силами стремился отдалить ее, многое сделал для этого и поэтому считал, что она не так близка. В своей оценке создавшегося международного положения Сталин исходил прежде всего из начавшейся войны между капиталистическими государствами на Западе и невозможности для Германии вести борьбу на два фронта.

Играл при этом свою роль, конечно, и заключенный в августе 1939 года договор о ненападении, которым на какое-то время война была отодвинута от границ СССР. Немаловажное значение имели и непрерывные происки империалистов, пытавшихся еще до возникновения Второй мировой войны столкнуть Советский Союз и Германию. В этом отношении особенно показательно было поведение англо-французской делегации при переговорах с нами в 1939 году о мерах коллективной безопасности против агрессивного блока фашистских государств. Они приняли все меры к тому, чтобы сорвать начавшиеся переговоры и показать тем самым Гитлеру путь на восток.

В такой обстановке требовалась большая осторожность, чтобы не дать повода для нападения. Путем заключения договора с Германией Советскому правительству удалось сорвать коварные замыслы англо-французских правящих кругов, но продажность политики империалистов и их стремление разрешить свои противоречия за счет Советского Союза, вовлечь его в войну с фашистской Германией не могла не оставить следа в сознании Сталина и не вызвать его постоянного недоверия. Все это привело к тому, что предложения, направленные на проведение практических мероприятий по повышению боеготовности войск приграничных округов, им отвергались во избежание осложнений в отношениях с Германией. Даже доклады дипломатов не учитывались, не принимались во внимание.

Мне вспоминается донесение одного из наших послов, присланное им за несколько дней до войны. В нем сообщались сведения, во многом раскрывавшие замысел гитлеровского командования, указывалось количество и наименование соединений немецких войск, подготовленных к нападению на СССР, установлен день вторжения. Казалось, это должно бы насторожить, вынудить еще раз более внимательно проанализировать имевшиеся сигналы, пересмотреть свое отношение к ним. Но во взглядах И.В. Сталина и сделанной им оценке обстановки ничего не изменилось».

Послом, приславшим тревожное донесение, был находившийся в Лондоне И.М. Майский. За несколько дней до 22 июня 1941 года британское правительство, основываясь на данных разведки, читавшей немецкие армейские шифры, составило сводку с указанием точной группировки вермахта на границе с СССР, где точно назывались номера соединений и указывалось на 22 июня как срок нападения. По решению Черчилля, с этими данными был ознакомлен советский посол, тут же пославший донесение в Москву. Но Сталин Майскому не поверил. Вот что писал по этому поводу Ворошилову военный историк генерал-майор П.А. Жилин 2 декабря 1964 года: «Глубокоуважаемый Климент Ефремович! Будучи у Вас на даче года три тому назад вместе с главным редактором «Военно-исторического журнала» генерал-майором тов. Павленко Н.Г., Вы поделились с нами некоторыми воспоминаниями, относящимися к кануну и первым дням Великой Отечественной войны. Работая над изучением этого периода, я закончил рукопись «Как фашистская Германия готовила нападение на Советский Союз». В ней я касаюсь, правда, очень кратко, как реагировал И.В. Сталин на поступавшие сообщения о готовящемся нападении Германии на СССР. Пользуясь записями, которые я сделал после беседы с Вами, в рукописи я привожу такую фразу: «В беседе с автором К.Е. Ворошилов, вспоминая последний предвоенный день, рассказывал: «Сталин до последнего дня не верил, что Гитлер нападет на нас. В субботу, 21 июня, после работы мы, члены Политбюро, собрались в приемной у Сталина. Он вышел из кабинета возбужденный и, опускаясь по лестнице, с раздражением говорил: «Опять наш посол в Англии информирует об упорно распространяемых слухах в Лондоне, будто бы со дня на день может вспыхнуть война между нами и Германией. Это все Черчилль мутит воду, а Майский панику разводит». В плане раскрытия конкретной обстановки последнего предвоенного дня Ваши воспоминания представляют несомненный интерес. Я прошу Вас разрешить их привести в моей рукописи в таком виде или в каком Вы сочтете возможным. С глубоким уважением и пожеланием Вам доброго здоровья. Генерал-майор П. Жилин». На этом письме Ворошилов оставил резолюцию: «Не помню. К.В.» А на конверте, в который было вложено письмо, написал: «Обязательно ответить». Однако, как свидетельствует позднейшая рукопись «Четыре дня на Западном фронте», написанная ворошиловским адъютантом генералом Л.А. Щербаковым на основе собственного дневника, донесение Майского действительно поступило к Сталину, но не заставило его изменить общую оценку ситуации.

Ворошилов в мемуарной рукописи утверждал: «Огромный авторитет Сталина, его нетерпимость к возражениям, отсутствие коллегиальности в руководстве страной не позволили исправить допущенной ошибки…

В связи с освобождением западных областей Украины и Белоруссии, на новой государственной границе развернулись работы по созданию укреплений. Когда эти работы были еще далеки от завершения, в правительстве обсуждался вопрос о целесообразности сохранения укрепленных районов на старой границе. Будучи в то время председателем Комитета обороны при СНК СССР, я вместе с Шапошниковым Б.М. решительно возражал против их консервации. Наоборот, мы вносили наиболее разумное, на наш взгляд, предложение продолжать держать их в постоянной готовности до создания прочной оборонительной полосы по новой границе. Мы не смогли отстоять внесенное нами предложение. Укрепленные районы по старой государственной границе, в том числе Минский и Слуцкий, были законсервированы. Уже значительно позже, когда в плену у нас оказалось большое количество немецких генералов, стало известно, что гитлеровское верховное командование основного сопротивления Красной Армии ожидало на рубеже укрепленных районов на старой государственной границе, но они неподготовленными были заняты частично отошедшими войсками, и не оказали существенного влияния на исход пограничных сражений.

Чтобы полнее представить обстановку в стране перед войной, нельзя обойти молчанием факт истребления бандой Берия (скорее уж бандой Сталина – Ежова – Ворошилова. – Б. С.) крупных военных деятелей. На протяжении нескольких лет вражеская рука путем клеветы и провокаций вырывала из рядов Красной Армии ее наиболее ценные кадры людей, обладавших широким военным кругозором, способных в самые критические минуты не потерять присутствия духа, закаленных в гражданской войне и безусловно преданных своему народу, партии. Прекрасные специалисты своего дела были устранены от руководства войсками важнейших округов, штабов, учреждений. Армия, по сути дела, была обезглавлена. На смену опытным в военном отношении командирам, политработникам были выдвинуты люди, не обладавшие необходимыми качествами руководителей большого масштаба. Порою из-за нескромности, а иногда по причине неспособности реально смотреть на вещи они взвалили на свои плечи непосильную тяжесть и, конечно, терялись в минуты тяжелых испытаний. Одним из таких выдвиженцев был и генерал армии Павлов. Это также не могло не сказаться отрицательно на нашей армии и на ходе боевых действий в начальном периоде войны».

Да, по части фарисейства Климент Ефремович не уступал Иосифу Виссарионовичу и другим своим коллегам по Политбюро. Ворошилов был одним из тех, кто разрабатывал сценарий процесса Тухачевского. В ворошиловском архиве сохранился написанный его рукой черновик состава как суда, так и подсудимых. Последних первоначально было девять, но в последний момент девятый – комкор Михаил Владимирович Сангурский – был из списка вычеркнут, вероятно, по причине своей относительно малой известности в армейских кругах. Его тихо расстреляли в 1938 году.

В первые дни Великой Отечественной Климент Ефремович до некоторой степени мог чувствовать себя реабилитированным за финскую войну, после которой он был снят с поста наркома обороны. Ставленник его преемника Тимошенко Павлов, против назначения которого командующим Западным особым округом Климент Ефремович решительно возражал, показал свою полную неспособность руководить войсками. Да и сами эти войска отнюдь не демонстрировали прогресса в боеготовности и боеспособности, о котором поспешил доложить накануне войны новый нарком.

Незадолго до ворошиловского юбилея, в январе 1941 г. советский Генштаб провел две оперативно-стратегические игры. По условиям этих игр войну начинали «западные» (немцы). Однако фактически игры начинались с того момента, когда «восточные» (советские) уже оттеснили противника к границе. Поэтому в ходе игр отрабатывалось только вторжение «восточных» в Восточную Пруссию на северо-западном направлении и в южную Польшу, Чехословакию и Венгрию на юго-западном направлении. В результате выяснилось, что восточнопрусские укрепления трудно преодолеть. Поэтому было решено, что главный удар Красная Армия должна нанести на юго-западном направлении.

Следует признать, что оперативно-стратегические игры января 1941 года во многом дезориентировали советское руководство. Неудача «восточных» в Восточной Пруссии была целиком отнесена за счет мощи восточнопрусских укреплений. Удачливый Жуков заменил Мерецкова на посту начальника Генштаба, но два других командующих основными приграничными округами остались на своих постах. Сталина не насторожил тот факт, что в обоих случаях проиграли те войска, которыми командовал генерал Павлов. Видно, он счел поражение руководимых им войск следствием объективных причин, мало зависящих от полководческого искусства. Павлов вскоре был произведен в генералы армии и продолжал командовать Западным округом. Другой неудачник, Федор Кузнецов, продолжал командовать Прибалтийским военным округом. Оба генерала далеко не лучшим образом показали себя в первые недели настоящей войны. Успех же «восточных» в ходе игры на юго-западном направлении, да еще в условиях, когда силы «западных» были завышены в полтора-два раза, навел Сталина и Тимошенко на мысль, что удар на Краков – Катовице гарантирует успех «блицкрига». От наступления на Будапешт, планировавшегося в ходе игры, отказались. Очевидно, Венгрию решили пока не трогать, рассчитывая, что в случае советского нападения на Германию она предпочтет соблюдать нейтралитет. Все эти оптимистические планы разбились вдребезги после 22 июня 1941 года.

На мартовском 1941 года плане стратегического развертывания Красной Армии на западе заместитель начальника Генштаба Н.Ф. Ватутин оставил резолюцию: «Наступление начать 12.6». Однако к 12 июня не удалось закончить сосредоточение войск и запасов и, судя по ряду признаков, вторжение перенесли на июль. Здесь сыграло свою роль то, что пропускная способность железных дорог на советской стороне границы была в 2–2,5 раза ниже пропускной способности железных дорог на германской стороне. Поэтому немцы, начав сосредоточение на восточных границах позже, чем Красная Армия, успели раньше подготовить удар.

Накануне войны началась подготовка переориентации советской пропаганды на антигерманскую направленность. 22 апреля 1941 года, выступая на приеме в честь участников декады таджикского искусства в Москве, Сталин утверждал: «Идеология, которая ставит одну расу выше других и требует, чтобы другие расы этой расе были подчинены, это мертвая идеология, она не может долго продержаться. Ленин создал новую идеологию… смысл которой заключается в том, что все народы равны». Заслуга Ленина, по словам Сталина, заключалась в том, что он превратил Россию из «тюрьмы народов» в «союз свободных народов». Теперь этот союз Сталин собирался расширить еще более существенно, чем это произошло в 1939–1940 годах. И на том же приеме Сталин прямо заявил писателю Николаю Вирте: «Вы обо мне не беспокойтесь, вы о себе побеспокойтесь, а я еще сто лет выстою. Я буду жить до тех пор, пока все славяне – поляки, болгары, чехи, словаки, словены, сербы – будут с нами!»

Программным стало выступление Сталина 5 мая 1941 года на приеме в Кремле в честь выпускников военных академий. Сохранилось несколько вариантов записи этой речи, сделанных участниками приема. Во всех вариантах текста сквозит одна мысль: столкновение с Германией не за горами, и мы будем наступающей стороной. Сталин, уже решивший занять пост председателя Совнаркома (об этом было объявлено на следующий день), заявил: «Надо признать, что пока у Германии лучшая армия в мире. Но немцы ошибаются, что их армия непобедима и ее вооружение самое лучшее в мире. В истории не было непобедимых армий. Карфаген считал, что его армия во главе с великим полководцем Ганнибалом непобедима. Но эта армия была разгромлена римлянами. Наполеон считал, что французская армия и он, великий полководец, непобедимы. Однако эта великая армия, которая вторглась в Россию, была побеждена русской армией под командованием Кутузова в Отечественной войне 1812 года.

Так же ошибаются немцы, считая, что вооружение их армии самое лучшее в мире, равного которому не имеет ни одна другая армия. Артиллерия – важнейшее средство ведения войны. Мы вооружили Красную Армию артиллерией и минометами, которые не только не уступают, а превосходят немецкую артиллерию и минометы. Немецкие танки действительно в массе превосходят наши танки. Однако наши талантливые конструкторы создали средний танк Т-34 и тяжелый танк КВ, которые превосходят по своим боевым качествам аналогичные немецкие танки. Наша промышленность уже освоила серийное производство этих танков. К сожалению, их еще мало. Партия и правительство, наша промышленность делают все возможное, чтобы эти новые танки заменили устаревшие в кратчайшие сроки. Прошу об этом не болтать!

Авиация! Надо признать, что она пока у немцев лучшая в мире. Однако наши авиаконструкторы знают об этом и в кратчайшие сроки создали образцы самолетов различного назначения, которые превосходят немецкие. Теперь стоит задача всемерно ускорить массовое производство этих самолетов и вооружить ими Красную Армию. Можете не сомневаться, партия, правительство, наша авиационная промышленность эту задачу выполнят. Не только мы, но Англия и США также изучают войны, немецкую военную технику, создают образцы артиллерийских орудий, танков и самолетов, превосходящие немецкие (здесь был скрытый намек на будущих советских союзников. – Б. С.). Германия упорно игнорирует эти факты, продолжает верить, что ее армия имеет самое лучшее вооружение (Сталин же верил, что самое лучшее вооружение – у Красной Армии. – Б. С.), и слепо верит, что ни одно государство не способно создать более совершенное вооружение. Такая армия, которая считает себя непобедимой, обладающей самым лучшим вооружением и не верит в силу и возможность противника, обречена на поражение. Германия ведет несправедливую империалистическую войну с целью захвата территории других стран и порабощения их народов. Эти народы оккупированных стран поднимаются на борьбу за свое освобождение, за восстановление свободы и независимости своих стран. Война против Германии неизбежно перерастает в победоносную народно-освободительную войну. Поражение Германии в этой войне предопределено историей…

Мы создали качественно новые армию и флот, вооруженные современным оружием, способные защитить свободу, независимость и территориальную целостность нашей великой Родины…

Необходимо всемерно улучшить качество и эффективность партийно-политической работы в армии и на флоте. Для этого нам необходимо перестроить нашу пропаганду, агитацию, печать.

Уроки финской войны очень суровые. Надо признать, что они показали – Красная Армия не подготовлена к ведению современной войны. Эти уроки очень внимательно изучаются, и принимаются экстренные меры в целях устранения серьезных недостатков военной техники и боевой подготовки войск. Прошу об этом не болтать!»

На банкете, который последовал вслед за приемом, причем столы были накрыты в Георгиевском зале Кремля, Сталин еще больше разоткровенничался. Первый тост он провозгласил за пехоту: «Во всех войнах главным родом войск, обеспечивавшим победу, была пехота. Артиллерия, авиация, бронетанковые силы защищали пехоту, обеспечивали выполнение задач, поставленных перед пехотой. Крепости, города и населенные пункты врага считали занятыми только тогда, когда туда вступала нога пехоты. Так было всегда, так будет и в будущей войне. Первый тост я предлагаю за пехоту. За царицу полей – пехоту!»

Второй тост Сталин посвятил артиллерии: «Артиллерия – главная ударная сила пехоты, прокладывающая путь к победе пехоты. Она сокрушает доты и дзоты, защищает пехоту от танков и авиации. Без серьезной артиллерийской подготовки любое наступление пехоты обречено на неудачу. Предлагаю выпить за артиллерию. Артиллерия – бог войны».

Сталин также высказался о роли кавалерии: «Многие говорят, что теперь кавалерия нам не нужна. Это не совсем так. Конечно, кавалерия во многом заменяется механизированными войсками, особенно танками и мотоциклистами (самокатчиками), но у нас все-таки 14 кавалерийских дивизий есть. Кавалерия нужна для преследования отступающего противника, вот здесь кавалерия как никто лучше справится с задачами – не дать противнику опомниться, не дать противнику установить артиллерию…» Сталин не сомневался, что Красная Армия будет преследовать немцев с самого начала войны. И под влиянием ветеранов Конармии сохранял такой архаичный для условий Второй мировой войны род войск, как кавалерия. 14 кавдивизий Красной Армии сохранялись в тот момент, когда немцы спешно переформировывали единственную свою кавалерийскую дивизию в моторизованную.

Самый драматический момент приема наступил тогда, когда генерал Г.Ф Сивков встал и провозгласил тост: «Товарищи! Предлагаю выпить за мир, за сталинскую политику мира, за творца этой политики, за нашего великого вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина!»

Услышав такое, «великий вождь и учитель» очень рассердился и от волнения заговорил с сильным грузинским акцентом и даже немножко заикаясь: «Этот генерал ничего не понял. Он ничего не понял. Мы, коммунисты, – не пацифисты, мы всегда были против несправедливых войн, империалистических войн за передел мира, за порабощение и эксплуатацию трудящихся. Мы всегда были за справедливые войны за свободу и независимость народов, за революционные войны за освобождение народов от колониального ига, за освобождение трудящихся от капиталистической эксплуатации, за самую справедливую войну в защиту социалистического отечества. Германия хочет уничтожить наше социалистическое государство, завоеванное трудящимися под руководством Коммунистической партии Ленина, Германия хочет уничтожить нашу великую Родину, Родину Ленина, завоевания Октября, истребить миллионы советских людей, а оставшихся в живых превратить в рабов. Спасти нашу Родину может только война с фашистской Германией и победа в этой войне. Я предлагаю выпить за войну, за наступление в войне, за победу в этой войне».

Присутствовавший на приеме и на банкете выпускник Военной электротехнической академии имени Буденного Энвер Муратов вспоминал, как после перерыва, во второй половине банкета «на сцену вышел Сталин и все члены Политбюро, Тимошенко, адмиралы и маршалы, не было среди них только Калинина. Все в зале встали, раздались аплодисменты. Тимошенко предоставил слово Сталину.

Сталин провозгласил тост за танкистов. Далее, пока продолжался банкет, тосты провозглашались только Сталиным: за летчиков, военных моряков, связистов и мотоциклистов, саперов, кавалеристов. Когда мы выпили за кавалеристов, с места поднялся Буденный, подошел к Сталину. Они обнялись и поцеловались. Каждый раз, когда Сталин произносил тост, он кратко определял, какие задачи будет выполнять тот или иной род войск во время войны.

Но эти тосты, произносимые после перерыва, я слушал не с таким напряженным вниманием, как те, что Сталин произнес в начале банкета. Мои мысли все время возвращались к тосту «За войну!». Я с тревогой думал: «Значит, скоро война?»

Присутствовавшие на приеме командиры в армии служили не первый год и по речам Сталина сразу поняли, что завтра война, завтра в поход, и причем нападающей стороной в этой войне против Германии будет Красная Армия. Сталин не только объяснил, как придется действовать различным родам войск. Он сразу же дал простые и понятные лозунги для этой войны: «Пехота – царица полей», «Артиллерия – бог войны» и т. п. Неслучайно он торопил все делать в экстренном порядке – до начала войны оставалось совсем немного.

Попавший в немецкий плен генерал-майор А.З. Наумов в 1942 году так передал по памяти слова, сказанные Сталиным 5 мая 1941 года: «Война, разворачивающаяся в Европе, заставляет нашу страну активно вмешаться в дела Европы. Германская армия добилась на сегодняшний день таких больших успехов потому, что еще не сталкивалась с достойным противником. Все это время она вела войну против малых, слабых государств, для чего не требуется особых стратегических способностей, так что некоторые наши офицеры напрасно переоценивают успехи германской армии. Посмотрим, на что будет способна германская армия, когда столкнется с настоящим противником».

В последующих выступлениях, по словам Наумова, «Сталин, будучи под хмельком, неоднократно указывал на то, что армия и вся страна должны быть постоянно готовы к тяжким испытаниям, которые следует ожидать и которые предстоит выдержать в ближайшее время. Подымая бокал, он сказал: «Я призываю наполнить бокалы и выпить за начало новой эры развития и расширения страны социализма! Да здравствует наступательная политика Советского государства!»

Сталин, по свидетельству многих его знавших, всегда знал меру в потреблении алкоголя. Так что на приемах, независимо от обильных возлияний, Сталин говорит только то, что хотел сказать. И когда 5 мая 1941 года он заявил, что «Советский Союз можно сравнить… со свирепым хищным зверем, который затаился в засаде, поджидая свою добычу, чтобы затем одним прыжком настичь ее. Недалек тот день, когда вы станете свидетелями и участниками огромных социальных изменений на Балканах. Эра мирной политики закончилась и наступила новая эра – эра расширения социалистического фронта силой оружия», он имел в виду скорую войну с Германией, в которой Красная Армия должна была выступить нападающей стороной.

В середине мая 1941 года, вскоре после выступления Сталина, был окончательно разработан план превентивного удара. Он назывался «Соображения по плану стратегического развертывания». Предполагалось нанести главный удар на юго-западном направлении, где между Краковом и Катовице 152 советские дивизии должны были разгромить 100 немецких дивизий, а затем, повернув к побережью Балтики, окружить основные германские силы в Польше и тем самым полностью выиграть войну. Однако в действительности основные германские силы были сосредоточены в центре, а не на юго-западе будущего советско-германского фронта. В германской группе армий «Юг» насчитывалось лишь 38 дивизий, из которых 7 дивизий дислоцировались в Румынии, а не в Польше. Если бы даже Красной Армии удалось упредить вермахт и ударить первой, ее удар пришелся бы почти что по пустому месту. Зато советская ударная группировка наверняка подверглась бы мощному фланговому удару со стороны группы армий «Центр» и была бы разгромлена.

В начале июня 1941 года к границам стали перемещаться главные силы Красной Армии, дислоцированные на западе. А с середины месяца туда же двинулись и 32 дивизии резерва приграничных округов. К 1 июля они должны были занять позиции на расстоянии от 20 до 80 километров от государственной границы. В первой половине мая всем военным округам были направлены директивы Генштаба с требованием подготовить к концу месяца детально разработанные планы прикрытия границы. Позднее других, 2 июня 1941 года, такой план представил Прибалтийский округ. Во всех округах войскам ставились сугубо оборонительные задачи. Только для Киевского округа предусматривалось: «При благоприятных условиях всем обороняющимся войскам и резервам армий округа быть готовым, по указанию Главного Командования, к нанесению стремительных ударов для разгрома группировок противника, перенесению боевых действий на его территорию и захвату выгодных рубежей». Эти планы, в отличие от «Соображений по плану стратегического развертывания» с планом упреждающего удара, составлялись в нескольких экземплярах и хранились как в Генштабе, так и в штабах округов. К ним имел доступ гораздо более широкий круг лиц. Подготовленные же в единственном экземпляре «Соображения» вплоть до начала войны хранились лично у Сталина.

Еще в октябре 1940 года были предприняты первые шаги по формированию польской дивизии Красной Армии как 238-й стрелковой дивизии из поляков и лиц, знающих польский язык. 4 июня 1941 года Политбюро приняло решение к 1 июля 1941 года сформировать такую дивизию. Аналогичным образом за месяц до советского нападения на Финляндию был сформирован финский корпус Красной Армии.

13 июня 1941 года была издана директива наркома обороны и начальника Генштаба Военному совету Киевского особого военного округа:

«Для повышения боевой готовности войск округа к 1 июля 1941 г. все глубинные дивизии и управления корпусов с корпусными частями перевести ближе к госгранице в новые лагеря, согласно прилагаемой карты.

1) 31 ск – походом;

2) 36 ск – походом;

3) 55 ск – походом;

4) 49 ск – по железной дороге и походом;

5) 37 ск – походом.

Приграничные дивизии оставить на месте, имея в виду, что вывод их к госгранице, в случае необходимости, может быть произведен только по моему особому приказу.

164 сд для лагерной стоянки вывести к 17 июня 1941 г.:

1) один сп – в Дунаевцы, 20 км. сев. Герца;

2) один сп – в район Ларга;

3) остальные части – в район Хотин.

Передвижения войск сохранить в полной тайне.

Марш совершать с тактическими учениями, по ночам.

С войсками вывести полностью возимые запасы огнеприпасов и горюче-смазочных материалов. Для охраны зимних квартир оставить строго необходимое минимальное количество военнослужащих, преимущественно малопригодных к походу по состоянию здоровья.

Семьи не брать.

Исполнение донести нарочным к 1 июля 1941 г.»

20 июня 1941 года Главным Военным советом был принят за основу проект директивы Главного управления политической пропаганды РККА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время», где подчеркивалось: «Каждый день и час возможно нападение империалистов на Советский Союз, которое мы должны быть готовы предупредить своими наступательными действиями… Опыт военных действий показал, что оборонительная стратегия против превосходящих моторизованных сил никакого успеха не давали и оканчивались поражением. Следовательно, против Германии нужно применить ту же наступательную стратегию, подкрепленную мощной техникой… Германская армия еще не столкнулась с равноценным противником, равным ей как по численности войск, так и по их техническому оснащению и боевой выучке. Между тем такое столкновение не за горами». По свидетельству наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова, «И.В. Сталин представлял боевую готовность наших Вооруженных Сил более высокой, чем она была на самом деле. Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на пограничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надежный отпор врагу. И был просто ошеломлен известием, что наши самолеты не успели подняться в воздух, а погибли прямо на аэродромах». Поэтому советский вождь бесстрашно готовился броситься в пучину войны с самой сильной в тот момент армией Европы. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что придется отступать до Москвы и Сталинграда. Он искренне верил, что Красная Армия по уровню боевой подготовки, по меньшей мере, не уступает вермахту.

Не только Сталин, но и многие в нашей стране ожидали, что в будущей войне Красная Армия сразу же двинется на запад. Вот что записал, например, 22 июня 1941 года в своем дневнике корреспондент «Правды» в Минске Петр Лидов: «В 9 часов зазвонил телефон. Говорил секретарь редакции «Правды» Ильичев. «Неужели газета сегодня вышла так поздно, что в редакции еще не ложились спать?» – подумал я.

Ильичев был, судя по голосу, чем-то возбужден.

– Как настроение?

– Прекрасное.

– Там у вас тихо? Ничего не слышно?

– Все спокойно, Леонид Федорович. Собираюсь на открытие озера, передам заметочку.

– На озеро, пожалуй, не стоит. Свяжись там на месте. Будь в курсе дела. Может быть, придется выехать туда, где ты недавно был (имелся в виду Брест), а потом, вероятно, и дальше. – Я догадался, что речь идет о войне с Германией.

– Ты готов?

– Готов!

– Ну, действуй. Не подкачай!»

А в ЦК компартии Белоруссии, куда направился Лидов, первый секретарь П.К. Пономаренко сообщил ему: «Война уже идет. Дерутся на нашей территории. Немцы взяли Брест, перешли границу в районе Цехановца и Друскеник. Бомбили Белосток, самолеты прорываются к Барановичам.

Я просил его не отказать мне, как и в дни польского похода, в помощи и в информации. Он охотно согласился. Я напомнил ему, что в первый день похода в Польшу он, как глава Военного совета, дал мне интервью.

– Ну, это теперь, пожалуй, еще рано, – ответил Пономаренко».

Бросается в глаза, что ни Ильичев, ни Пономаренко не говорят Лидову, что немцы на нас напали. По всей вероятности, ни ответственный секретарь «Правды», ни руководитель коммунистов Белоруссии не были уверены, что войну начал Гитлер. Ильичев думал, что начался второй «освободительный поход» и что корреспонденту вскоре придется отправиться в Варшаву, а там и в Берлин. Пономаренко, как член Военного совета Западного Особого военного округа, возможно, был в курсе плана «Гроза» – готовящегося советского вторжения в Западную Европу и знал, что главный удар предполагается нанести на юго-западном направлении. Поэтому Пантелеймон Кондратьевич даже захват немцами Бреста не счел доказательством того, что Германия напала на СССР, а не наоборот. Вероятно, он рассуждал примерно так: наши ударили южнее, а в ответ немцы перешли Буг. Но вскоре все образуется, Красная Армия на юго-западном направлении разобьет немцев, а тогда и Западный фронт двинется вперед. Поэтому назначенный на 3 июля пленум ЦК компартии Белоруссии, по свидетельству Лидова, Пономаренко 22 июня отменять еще не собирался.

Как же расценивать действия Сталина и Гитлера? Фюрер собирался напасть на СССР, исходя из собственных завоевательных планов, но, сам того не ведая, упредил почти подготовленное советское нападение. Генсек планировал принести на штыках Красной Армии советский строй народам Западной Европы и ничего не знал о «Барбароссе». Однако оба плана наступления, советский и немецкий, фактически стали планами превентивных ударов. Так оправданы ли были приготовления двух диктаторов? Получается, что на этот вопрос вообще нет однозначного ответа. Приходится сравнивать преступления обоих, но и здесь нет принципиальной разницы. Конечно, холокост был самым большим геноцидом в истории, но геноцидом было и уничтожение десятков тысяч поляков в Катыни и десятков тысяч прибалтов, украинцев и белорусов, осуществленное с благословения Политбюро в 1939–1941 годах. Разница – лишь в масштабах, но не в сути. Гитлер совершил агрессию против Австрии, Чехословакии, Польши, СССР. Сталин совершил агрессию против той же Польши, Финляндии, трех государств Прибалтики и Румынии. Чем одно отличается от другого?

Почему-то принято думать, что слабая боевая подготовка была свойственна Красной Армии лишь в первый год войны. На самом деле ситуация принципиально не изменилась и в последующем, когда эффект от внезапности немецкого нападения сошел на нет. Неслучайно же в последние полтора года войны люфтваффе рассматривали Восточный фронт как своеобразный учебный полигон. Там молодые пилоты могли обстреляться в относительно более спокойных условиях и налетать необходимый минимум часов (в конце войны подготовку в училищах с 450 часов сократили до 150), прежде чем вступить в куда более тяжелые схватки с англо-американскими «летающими крепостями» в небе над Германией.

Строго говоря, Красная Армия не вполне была готова к грамотному и эффективному ведению войны с таким сильным противником, как вермахт, даже в самом конце войны. 4 апреля 1945 года новоназначенный командующий 4-м Украинским фронтом А.И. Еременко записал в дневнике: «Нужно спешить, а войска очень слабо подготовлены к наступательным действиям, на 4-м Украинском фронте своевременно не занимались этим решающим успех дела вопросом».

Вопреки распространенному мнению, советские войска значительно превосходили противостоявшие им соединения вермахта по всем количественным показателям. К 22 июня 1941 года одних танков было более 25 тысяч, из них почти 14 тысяч – в западных приграничных округах. Боевых самолетов советские ВВС имели около 19 тысяч, из которых почти 11 тысяч дислоцировались на западе. 3719 самолетов новых конструкций (в основном – истребителей) могли более или менее на равных сражаться с лучшим на тот момент истребителем люфтваффе Ме-109. А «мессершмиттов» на Восточном фронте у немцев к 22 июня было не более 500 штук. Всего в ВВС Красной Армии в июне 1941 г. насчитывалось 24 488 самолетов, из них 18 759 боевых. Люфтваффе же смогли выставить против СССР только 1830 боевых самолетов, а с учетом соединений, расположенных в Финляндии и Северной Норвегии, – около 2 тыс. машин, две трети из которых были боеготовыми. Три сотни финских и полторы сотни румынских и венгерских самолетов, по большей части устаревших конструкций, соотношение сил в воздухе принципиально не меняли. И по артиллерии превосходство было на советской стороне – 60 тысяч орудий и минометов против 43 тысяч у немцев.

В численном превосходстве Красной Армии тоже сомневаться не приходится. К 22 июня 1941 года советские войска на западе насчитывали 2 млн 719 тысяч в составе сухопутных сил и ВВС, 216 тысяч – в составе ВМФ, 154 тысячи – в войсках НКВД. Кроме того, в апреле – июне было призвано около 1 млн 200 тысяч резервистов и тех, кто ранее пользовался отсрочкой от призыва. Германская же сухопутная группировка, нацеленная против СССР, насчитывала около 3,3 млн человек, из них в первые недели после 22 июня 1941 года на фронте находилось только около 2,5 млн человек, что давало советской стороне превосходство в 1,6 раза.

А ведь к западным границам перебрасывались в тот момент еще 77 дивизий второго эшелона. До 22 июня 16 из них успели прибыть в западные приграничные округа, увеличив группировку Красной Армии на 202 тысячи человек, 2746 орудий и 1763 танка – соответственно до 4,3 миллиона человек, 59 787 орудий и минометов и 15 687 танков. В их числе были примерно полторы тысячи танков Т-34 и КВ, не имевшие себе равных в мире. По одним только танкам советское превосходство здесь было более чем четырехкратным. Ведь у немцев на востоке имелось не более 3650 танков и штурмовых орудий, включая 230 командирских машин, лишенных пушечного вооружения. 350 танков находились в распоряжении Роммеля в Северной Африке и еще не менее 300 – в составе двух танковых дивизий резерва Верховного командования вермахта, переброшенных на Восточный фронт только осенью 41-го. Даже с учетом 86 финских, 60 румынских и 160 венгерских танков (последние вступили в бой только в июле) советское превосходство было подавляющим. А советская сторона имела на западе к 22 июня 1941 года 12,8 тыс. танков, включая 1475 новейших Т-34 и КВ. Всего в Красной Армии было 23 100 танков, 81 % которых были боеготовыми.

Сталин обо всем этом знал и потому был уверен: Гитлер должен его бояться. Когда в январе 41-го начальник Генштаба Г.К. Жуков доложил ему о том, что немцы усилили разведку приграничных районов, Иосиф Виссарионович на это ответил: «Они боятся нас». Концентрацию германских войск на востоке Сталин расценивал как оборонительное мероприятие на случай возможного советского вторжения. Точно так же Гитлер сосредоточение Красной Армии у границ рейха считал предупредительной мерой против возможных германских действий, а также подготовкой к будущему нападению на Германию, но ни в коем случае не в 41-м, а несколькими годами позже.

Однако по уровню боевой подготовки и управления Красная Армия в действительности значительно уступала вермахту как до войны, так и на протяжении всей войны. Еще в 1943 году механики-водители советских танков перед тем как идти в бой, получали практику вождения в 3–5 раз меньшую, чем требовалось для того, чтобы уверенно водить танк (5—10 моточасов вместо 25). Советские летчики накануне войны имели до смешного малый налет часов – от 4 до 15,5 часа за первые три месяца 1941 года. В дальнейшем в летном училище советские летчики успевали налетать лишь 20–30 часов и освоить лишь взлет и посадку, но не выполнение сложных маневров в воздухе. Пилоты же люфтваффе вплоть до начала 1944 года только в училищах имели летную подготовку в 450 часов. Затем из-за нехватки горючего она была уменьшена до 150 часов, но все равно оставалась в несколько раз большей, чем у советских пилотов. В 1939 году во время похода в Польшу советские танковые корпуса из-за дефицита средств связи и, как следствие этого, плохого управления, по темпам продвижения отстали от кавалерийских дивизий. К июню 1941 года число танков в советском механизированном корпусе увеличилось почти вдвое, а средства связи остались прежние. В результате советские механизированные корпуса оказались еще более неповоротливыми, чем прежние танковые. К тому же огромное число танков на советской стороне не было обеспечено хорошо подготовленными экипажами. В результате советские танковые соединения, несмотря на лучшие боевые качества танков Т-34 и КВ, в самом начале войны были легко разгромлены немногочисленными, но лучше подготовленными танкистами вермахта в приграничных сражениях. Вплоть до конца войны в Красной Армии полноценные радиостанции ставились только на танки командиров подразделений, тогда как на остальных танках стояли только радиоприемники. Если танк командира выходил из строя, никто другой не мог взять на себя управление подразделением. Такая практика была следствием не только острой нехватки современных средств связи в Красной Армии, частично компенсировавшейся поставками по ленд-лизу, но и глубоко укоренившегося в советской системе недоверия к нижестоящим исполнителям, к проявлению несанкционированной инициативы с их стороны. Можно предположить, что начальство также опасалось, будто подчиненные начнут использовать радиопередатчики не по назначению, дезорганизуя управление, и из осторожности не ставило их на все танки.

Если бы советские генералы могли взглянуть правде в глаза и реально оценить состояние своих войск, то они должны были бы еще накануне войны постараться убедить Сталина в следующем. Красная Армия против вермахта в ближайшем будущем успешно наступать не может. Оптимальным способом боевых действий для Красной Армии была бы оборона с расположением основной группировки войск по линии укреплений на старой государственной границе. В западных районах Белоруссии и Украины и в Прибалтике следовало бы держать только небольшие подвижные части прикрытия, которые должны были бы лишь выяснить группировку и направление основных ударов противника, а затем отступить к главным силам. Самолеты надо было применять лишь над боевыми порядками своих войск для отражения вражеских атак, а танки – лишь небольшими группами для непосредственной поддержки пехоты. Это больше отвечало бы уровню подготовки советских солдат и офицеров. Однако вместо этого Сталин и его генералы от первого и до последнего дня войны стремились придерживаться наступательной стратегии, что привело к тяжелым потерям.

В действительности оптимальным вариантом действий для более слабой по сравнению с вермахтом Красной Армией была бы оборона, а не наступление. Еще в 20-е годы Л. Д. Троцкий прозорливо предупреждал, что в начальный период войны Красной Армии придется не наступать, а обороняться и даже отступать в глубь страны, чтобы выиграть время для мобилизации всех сил и средств. Только потом, «имея за собой пространство и численность, мы спокойно и уверенно намечаем тот рубеж, где обеспеченная нашей упругой обороной мобилизация подготовит достаточный кулак для нашего перехода в наступление». Однако после смещения Льва Давыдовича со всех постов и его высылки из СССР оборону стали рассматривать как сугубо второстепенный вид боевых действий. Сталину нужна была молниеносная война и скорая победа, тогда как гораздо лучше было бы с самого начала ориентироваться на ведение длительной войны на истощение в союзе с Англией и Америкой, без чьей военно-экономической помощи такую войну Советский Союз выдержать не мог.

В принципе оптимальным вариантом для Советского Союза было бы еще в 1939 году согласиться на роль младшего партнера в союзе с Англией и Францией и не преследовать цели расширения своих границ. В этом случае Вторая мировая война либо вовсе не началась, либо Германия очень скоро потерпела бы в ней поражение. Однако такой вариант существовал лишь чисто теоретически. Практически ни Сталин, ни кто-либо другой из советских руководителей его никогда не рассматривали. Они не собирались идти в кабалу к «империалистам», а наоборот, рассчитывали рано или поздно победить «империалистов» и включить в «социалистический лагерь» как можно больше стран.

В огне великой отечественной: вождь и полководец

Война началась совсем не так, как ожидал Сталин. И после 22 июня 1941 года он целых 11 дней ничего не говорил народу. Вероятно, в первые два-три дня диктатор еще надеялся, что удастся реализовать превосходство Красной Армии в танках и самолетах и перенести боевые действия на неприятельскую территорию. Когда же стало ясно, что Западный фронт вообще разгромлен, а на других направлениях германские танковые клинья рассекают советскую оборону, Сталин, наконец, осознал, что на быструю победу над Гитлером, да еще без помощи союзников, рассчитывать не приходится. И только 3 июля 1941 года советский вождь поведал народу: «Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма (ни о какой реставрации монархии в России Гитлер никогда не думал, Сталин сказал о царизме просто для красного словца в расчете убедить крестьян, что захватчики могут отнять у них землю. – Б. С.), разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов. Дело идет, таким образом, о жизни и смерти советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том – быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение». На самом деле для советских народов в этой войне существовала лишь перспектива смены одного ярма, коммунистического, другим, национал-социалистическим. Это новое ярмо одним народам, например, латышам и эстонцам, казалось менее тяжелым, но для евреев и цыган оно означало поголовное истребление.

19 июля 1941 года Сталин стал наркомом обороны (до этого номинально войной руководил прежний нарком С.К. Тимошенко), а 8 августа – Верховным Главнокомандующим, возглавив Ставку Верховного Главнокомандования. То, что эти очевидные мероприятия были проведены с таким опозданием, свидетельствует, что Сталин был очень растерян в первые недели войны, не знал, что именно следует предпринять, и не спешил брать на себя ответственность за поражения Красной Армии.

Война потребовала отказаться от интернационалистских лозунгов в пользу патриотических. Немецкие пролетарии совсем не собирались переходить на сторону Красной Армии и превращать захватническую войну в гражданскую. А до мировой революции было так же далеко, как до звезд. Уже в докладе 6 ноября 1941 года, перед знаменитым парадом на Красной площади в осажденной Москве, Сталин сделал упор не на интернационализм и братство «советских народов», а на ведущую роль русского народа в противостоянии немцам. Имея в виду Гитлера и нацистов, он заявил: «И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!..» А на параде 7 ноября, обращаясь к красноармейцам, перечислил только русских полководцев и государственных деятелей: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!» Даже для Богдана Хмельницкого в этом перечне места не нашлось, и не говоря уж о Салавате Юлаеве или Багратионе. Сталин сделал ставку на русский народ и имперскую традицию и перечислил только тех героев, которые этой традиции соответствовали не только делами, но и национальностью.

Сталин требовал от своих генералов и маршалов беспощадности к подчиненным, готовности, не считаясь с жертвами, выполнять поставленные задачи. Он спрашивал с них за невзятые или оставленные города, а не за большие потери. И еще Верховный поощрял мордобой со стороны командующих по отношению к подчиненным офицерам и даже генералам. Так, уже в сентябре 1941 года генерал А.И. Еременко, командовавший Брянским фронтом, хвастался, что «с одобрения Сталина избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову». О фактах такого рода свидетельствует Хрущев, в присутствии которого Сталин требовал от генералов и маршалов бить морду подчиненным, невзирая на звания и должности. Да и тот факт, что многочисленные факты рукоприкладства со стороны Жукова, Конева, того же Еременко и других маршалов и генералов Сталин оставлял без последствий, свидетельствует о том, что Верховный Главнокомандующий подобные методы воспитания и контроля за исполнением приказов поощрял. Для него важно было как то, что одни генералы в охотку били других, с меньшим числом звезд, так и то, что побитые покорно сносили побои. Сталину не нужны были полководцы-личности, которыми трудно было бы управлять. Ведь если один генерал или маршал опускался до мордобоя, а другой генерал подобное унижение молча сносил, то оба они не могли ощущать себя самостоятельными, независимыми личностями. И можно было быть уверенным, что никто из таких генералов не способен на бунт. Правда, была и оборотная сторона медали. Такие полководцы воевали не слишком успешно, ибо генералы слишком боялись маршалов, а маршалы – самого Сталина. Однако с точки зрения сохранения власти лучше было иметь плохих полководцев, которые уж точно не станут бонапартами, чем хороших, которым победы могут вскружить голову и толкнуть в политику. И, кроме того, в окружении послушных и недалеких генералов и маршалов Сталину было легче ощущать самого себя великим полководцем. Хотя на самом деле полководческим талантом он не обладал.

Об ошибках Сталина в руководстве борьбой на советско-германском фронте написано немало. Я не буду здесь их разбирать – для этого потребовалась бы еще одна книга. Но в связи с этим хочу привести только один пример. 23 октября 1941 года Сталин направил командованию Ленинградского фронта следующее распоряжение: «Судя по Вашим медлительным действиям, можно прийти к выводу, что Вы еще не осознали критического положения, в котором находятся войска Ленфронта. Если Вы в течение нескольких ближайших дней не прорвете фронта и не восстановите прочной связи с 54 армией, которая Вас связывает с тылом страны, все Ваши войска будут взяты в плен. Восстановление этой связи необходимо не только для того, чтобы снабжать войска Ленфронта, но и, особенно, для того, чтобы дать выход войскам Ленфронта для отхода на восток для избежания плена, если необходимость заставит сдать Ленинград. Имейте в виду, что Москва находится в критическом положении и она не в состоянии помочь Вам новыми силами. Либо вы в эти два-три дня прорвете фронт и дадите возможность нашим войскам отойти на восток в случае невозможности удержать Ленинград, либо вы все попадете в плен.

Мы требуем от вас решительных и быстрых действий.

Сосредоточьте дивизий восемь или десять и прорвитесь на восток. Это необходимо и на тот случай, если Ленинград будет удержан, и на случай сдачи Ленинграда. Для нас армия важней. Требуем от вас решительных действий.

Сталин».

Оказывается, Сталин пытался прорвать блокаду Ленинграда осенью 41-го фактически лишь с одной целью: вывести войска из блокированного города на восток, бросив миллионы ленинградцев на произвол судьбы. Как откровенно признавался Верховный, «для нас армия важней». Мирные жители никакой ценности не представляли. Тут уж можно сказать: не было бы счастья, да несчастье помогло. Если бы тогда, в октябре или ноябре 1941 года блокаду удалось бы прорвать, можно не сомневаться, что войскам Ленинградского фронта приказали бы оставить осажденную «северную столицу» и прорываться на восток. В этом случае судьба населения Ленинграда могла бы оказаться еще более трагичной, чем оказалась в действительности. Немцы вряд ли бы смогли прокормить ленинградцев зимой 1941/42 года, как не смогли прокормить они миллионы военнопленных. Для этого у немецкой армии не было ни необходимых запасов продовольствия, ни воли политического руководства в лице Гитлера, собиравшегося многократно уменьшить численность славян. В результате население Ленинграда осталось бы без снабжения продовольствием и теплом. Вероятно, в зиму 1941/42 погиб бы не миллион ленинградцев, как это действительно случилось за всю блокаду, а почти все оставшееся население города.

Но и на помощь Ленинградского фронта Сталин при таком развитии событий рассчитывал напрасно. Скорее всего, при прорыве через узкую горловину основная часть советских войск погибла бы или была пленена, как это и произошло в сходных обстоятельствах со 2-й ударной армией летом 1942 года. Тогда бы у немцев освободились основные силы группы армий «Север», и у Сталина было бы мало шансов удержать Москву. И исход войны для Советского Союза мог быть иным.

Здесь – еще одно доказательство того, что подлинным полководцем Сталин не был. Он был лишь политиком и стратегом. Этого оказалось достаточно, чтобы выиграть войну. Можно сказать, что ее выиграл Сталин и созданная им тоталитарная система. Эта система была не приспособлена к рациональному ведению войны, могла побеждать только очень большой кровью. Но зато в критических условиях поражений она не могла развалиться до тех пор, пока оставалось достаточное население и территория, ей подвластные. В тоталитарной системе оппозиция отсутствовала, потоки информации строго контролировались, органы безопасности осуществляли повседневный надзор за гражданами, которые почти не имели альтернативных источников информации и подвергались массированному воздействию пропаганды. И подавляющее большинство готово было сражаться и умереть. Тем более, что в Красной Армии хотя бы кормили, (красноармейцам, в частности, направлялось почти все продовольствие, поступавшее по ленд-лизу), а среди мирного населения на неоккупированной территории наблюдались даже случаи людоедства. Власть была единственным распределителем и продовольствия, и иных материальных благ, и это помогало мобилизации масс. На оккупированных же немцами территориях нацистский «новый порядок» оказался ничем не лучше Советской власти, по крайней мере в Белоруссии, на Украине и в большинстве российских регионов. Гитлер не собирался освобождать народы СССР от Сталина и большевиков, не собирался превращать советско-германскую войну в войну гражданскую, а на создание альтернативного русского правительства и армии во главе с генералом Власовым пошел лишь за несколько месяцев до краха Третьего рейха, когда положение было уже абсолютно безнадежно. А ведь именно такого развития событий больше всего боялся Сталин, но расовая доктрина, в которую верил Гитлер, не оставляла последнему выбора.

Есть немало других примеров явно ошибочных решений, содержащихся в подписанных Сталиным директивах Ставки. Так, в директиве от 8 апреля 1942 года он потребовал организации наступления советских войск по всей линии фронта Ленинград – Демянск – Вязьма – Харьков – Крым, т. е. практически по всему фронту. В результате распыления сил серьезных успехов не удалось достигнуть ни на одном участке фронта. Да и позднее, вплоть до конца войны, Сталин требовал наступать одновременно на разных направлениях, что только затягивало войну.

Любопытно, что в августе 1943 года, во время немецкого контрудара под Ахтыркой, когда на Воронежском фронте создалось критическое положение, Сталин обвинил командующего фронтом генерала Н. Ф. Ватутина в стремлении «к наступлению всюду и к овладению возможно большей территорией, без закрепления успеха и прочного обеспечения флангов ударных группировок…», т. е. практически в том же, чем грешил всего год назад.

Надо сказать, что Сталин не заблуждался насчет полководческих качеств своих генералов. В дни катастрофы в Крыму в мае 42-го телеграфировал представителю Ставки на Крымском фронте Л.З. Мехлису: «Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобная, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы – не сторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки… Вы вместе с командованием отвечаете… Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве Гинденбургов».

А когда 20 июня 1942 года в руки советских войск попали документы, свидетельствовавшие о начале в самое ближайшее время немецкого генерального наступления на юге (план операции «Блау»), Сталин этому не поверил и приказал готовить Брянскому фронту совместно с Западным фронтом наступление на Орел не позднее 5 июля. К трем часам утра 28 июня набросок плана наступления на Орел был готов, а через несколько часов началось немецкое наступление.

В мае 1942 года в одной из телеграмм главкому Юго-Западного направления С.К. Тимошенко Сталин призывал своих генералов «научиться воевать малой кровью, как это делают немцы. Воевать надо не числом, а умением». Но гораздо чаще он требовал от командующих фронтами и армиями атаковать, «не считаясь с жертвами», во что бы то ни стало. Так, в августе 1942 года он требовал от сражавшихся под Сталинградом генералов Гордова и Еременко «не щадить сил и не останавливаться ни перед какими жертвами». На практике же действовала только вторая формула – о жертвах и почти никогда – первая, насчет умения. Потому что генералов и офицеров нередко отдавали под суд и расстреливали за не взятые к сроку или сданные врагу города, поселки и даже деревни, но никогда – за большие потери, понесенные в бессмысленных порой фронтальных атаках или при удержании заведомо безнадежных позиций. Кстати, любопытнее всего, что, по крайней мере, в 42-м, Сталин был уверен, что лучше, не числом, а умением, воюет именно вермахт, а вовсе не Красная Армия. Правда, возможно, позднее, после Сталинграда, Верховный Главнокомандующий убедил себя в обратном, хотя в действительности вплоть до самого конца войны германские солдаты и офицеры сражались гораздо более умело и грамотно, чем советские. Но не исключено, что Сталин сохранил реалистический взгляд на ход борьбы на советско-германском фронте, но в пропагандистских целях предпочитал говорить о том, что Красная Армия научилась воевать. Тем более, что в его речах и приказах этот тезис появляется уже после победы под Москвой, что не помешало, однако, позднее в секретной телеграмме призвать маршала Тимошенко и его товарищей учиться воевать у немцев.

И до войны, и во время войны Сталин, его соратники по Политбюро, советские генералы и маршалы ориентировались на количественные, а не на качественные показатели. Вождь, зная о значительном количественном и качественном превосходстве Красной Армии над вермахтом в танках и самолетах, которые считал главным оружием современной войны, рассчитывал на блицкриг, в ходе которого в 1940 году собирался оккупировать Восточную Европу и всю Германию, а после того, как вторжение было перенесено на 1941 год, – уже всю континентальную Европу. При этих условиях можно было не опасаться, что США успеют оказаться вовлеченными в войну и поставить под угрозу советское доминирование на Европейском континенте. На практике же дело свелось к затяжной войне, в первые полтора года – вплоть до ноября 1942 года разворачивавшейся крайне неблагоприятно для СССР. Заплатить за победу Красной Армии пришлось огромными людскими потерями, которые превысили потери вермахта на Востоке не менее чем в 10 раз.

Стремление советской стороны воевать числом, а не умением проявилось применительно не только к людям, но и к вооружениям. Так, 19 сентября 1942 г. Сталин издал специальный приказ, действовавший до конца войны и предписывавший танкистам «атаку противника начинать мощным огнем с ходу из всего танкового вооружения, как из орудий, так и из пулеметов, не бояться того, что стрельба получится не всегда прицельная. Стрельба из танков с ходу должна быть основным видом огневого воздействия наших танков на противника и, прежде всего, на его главную силу». Этот же приказ предписывал увеличить боекомплект и размещать на броне танка запасные баки с горючим. Поскольку стабилизаторы, позволявшие вести прицельный артиллерийский огонь с ходу, появились только в 1950-е годы, стрельба из танковых пушек с движения, хотя и отличалась большей интенсивностью, чем стрельба с места, но означала лишь бесполезную трату снарядов в белый свет, как в копеечку. Немецкие танкисты в период Второй мировой войны предпочитали делать остановку перед тем, как открыть огонь, чтобы не расходовать снаряды для малоэффективной стрельбы в движении. Советских же танкистов приказ обязывал стрелять преимущественно с ходу, что, в сущности, означало стрельбу по площадям, а не по конкретным целям. Увеличение боекомплекта оставляло в танке очень мало свободного места, что затрудняло действия экипажа. Наличие же на броне заполненных горючим запасных баков приводило к тому, что любая пуля или осколок могли мгновенно превратить танк в пылающий факел.

Врага в войну заваливали трупами советских солдат и офицеров, предпочитая экономить на их боевой подготовке. Тут в большой мере сказалось то фундаментальное обстоятельство, что функционально грамотный, хорошо подготовленный и независимо мыслящий боец и особенно командир представлял собой потенциальную угрозу стабильности советского тоталитарного режима. Гитлер, в отличие от Сталина, сохранил армию как инструмент агрессии почти до самого конца войны в неприкосновенности, предоставив значительную степень автономии своим офицерам и генералам и сделав упор на качество боевой подготовки. Это диктовалось и тем немаловажным обстоятельством, что по людским ресурсам Германия значительно уступала своим противникам. В результате вермахт до конца войны обладал превосходством над Красной Армией в качестве личного состава.

Издержками же подобной политики стало то, что Гитлер получил заговор 20 июля 1944 года и лишь чудом остался жив после покушения Штауффенберга. Сталин же чистками 30-х годов, оболваниванием офицерского корпуса и наличием в армии разветвленной сети политических органов и органов контрразведки был гарантирован от подобных эксцессов даже в самые трудные месяцы войны в 1941–1942 годах.

Но на поле боя германская армия выглядела в тактическом плане гораздо успешнее, чем советские войска, хотя это и не могло спасти вермахт от стратегического поражения. Как отмечают российские историки Валерий Замулин и Лев Лопуховский, «в отчетах наших соединений… зачастую отмечалось, что пехота противника действовала трусливо, держалась довольно далеко от танков и при малейшей остановке бронетехники быстро отходила… Это не признак трусости: противник в силу ограниченности людских ресурсов просто был вынужден бережно относиться к солдатам пехотных частей, чего нельзя сказать о нашем командовании… Немцы ни разу не предпринимали лобовых атак пехотными подразделениями без поддержки танков, авиации или артиллерии… Немцы, встретив хорошо организованный огонь и потеряв до 10 % танков (а то и меньше), немедленно прекращали атаку и вызывали авиацию. Атака возобновлялась только после подавления противотанковых средств огнем артиллерии и ударами авиации… Ни для кого не является секретом, что слишком часто в практике Красной Армии при постановке боевых задач звучало – «любой ценой!» Эти слова не фиксировались в боевых и оперативных документах, но были нормой, существование которой зачастую не вызывалось обстановкой. И попробуй командир не выполнить приказ!.. Эту особенность наших генералов – воевать большой кровью, прекрасно знали немцы».

Порой к дополнительным бессмысленным потерям вели совершавшиеся Сталиным ошибки в оценке стратегической обстановки и истинных намерений противника. Так, крупную ошибку Сталин допустил летом 1942 года, неправильно определив направление генерального наступления вермахта. 20 июня 1942 года, в связи с перехваченным планом немецкого наступления на юге, найденным у находившегося в совершившем вынужденную посадку на нейтральной полосе самолете майора Рейхеля, Сталин в разговоре по прямому проводу с Тимошенко сказал следующее: «Постарайтесь держать в секрете, что нам удалось перехватить приказ.

Возможно, что перехваченный приказ вскрывает лишь один уголок оперативного плана противника. Можно полагать, что аналогичные планы имеются и по другим фронтам. Мы думаем, что немцы постараются что-нибудь выкинуть в день годовщины войны, и к этой дате приурочивают свои операции.

Ставка утверждает Ваше решение о выводе двух дивизий в указанный вами район, а также о сосредоточении 13-го танкового корпуса в этом же районе.

Истребительную дивизию нужно оставить на месте ее нынешнего расположения.

Насчет стыка Вашего фронта с Брянским фронтом Ставка принимает меры, о которых будет сообщено дополнительно.

Очень важно, чтобы противник не предупредил нас массированными авиаударами. А поэтому мы считаем нужным, чтобы вы начали обработку района сосредоточения противника нашими авиационными ударами как можно скорее. Нужно перебить с воздуха живую силу противника, танки, узлы связи, авиацию на аэродромах раньше, чем противник предпримет удары против наших войск».

А на просьбу Тимошенко дать ему еще одну стрелковую дивизию, Сталин пошутил: «Если бы дивизии продавались на рынке, я бы купил для вас 5–6 дивизий, а их, к сожалению, не продают. Все». Но Сталин так и не рискнул перебросить резервы с западного направления на юг. Немцы же из-за инцидента с Рейхелем даже не стали откладывать начало наступления.

Даже после начала германского наступления на юге летом 1942 года Сталин все время опасался, что главный удар противник все равно нанесет по Москве, и потому продолжал держать значительные резервы в районе столицы. Похоже, и после войны, когда стали известны немецкие оперативные планы, он остался при своем убеждении, что именно таким был план Гитлера. Во всяком случае, в написанной после войны «Краткой биографии», текст которой был предварительно одобрен Сталиным, утверждалось: «Товарищ Сталин своевременно разгадал план германского командования, пытавшегося создать впечатление, будто главной, а не подсобной целью летнего наступления немецких войск является взятие нефтяных районов Грозного и Баку. На самом деле главная цель состояла в том, указывал товарищ Сталин, чтобы обойти Москву с востока, отрезать ее от волжского и уральского тыла и потом ударить на Москву и тем самым кончить войну в 1942 году.

По приказу Верховного Главнокомандующего т. Сталина советские войска преградили врагу пути на север, в тыл Москве. В середине июля 1942 года немцы начали наступление на Сталинград, рассчитывая овладеть городом с ходу, разорвать советский фронт и продолжать продвижение вдоль Волги на север, в обход Москвы. Товарищ Сталин приказал оборонять Сталинград во что бы то ни стало. 5 октября 1942 года т. Сталин отдал приказ командующему Сталинградским фронтом: «Требую, чтобы вы приняли все меры для защиты Сталинграда. Сталинград не должен быть сдан противнику»». А ведь авторам жизнеописания вождя ничего не стоило написать, например, о том, что товарищ Сталин гениально предугадал немецкий план в 1942 году захватить кавказские нефтепромыслы и тем лишить Красную Армию жизненно необходимой нефти. Широкие массы читателей все равно понятия не имели, как обстояло дело на самом деле. Однако Сталин предпочел сохранить в «Краткой биографии» версию об обходе Москвы как главной цели немецкого наступления 1942 года.

Вплоть до разгрома немцев под Сталинградом Сталин уделял повышенное внимание московскому направлению. Параллельно с наступлением под Сталинградом – операцией «Сатурн» проводилась операция «Марс» – наступление на Ржевско-Вяземский плацдарм, причем сил и средств для него было привлечено больше, чем для наступления на юге. Сталин рассчитывал разгромить группу армий «Центр» и окончательно ликвидировать всякую угрозу Москве. Однако «Марс» окончился полной неудачей. Вероятно, если бы Сталин не санкционировал подобное разделение сил по двум стратегическим направлениям, а бездарно перемолотые «Марсом» резервы перебросил бы для развития наступления на юге, немецким войскам, вероятно, не удалось бы благополучно уйти с Кавказа. Тем более, что были все резоны именно на юге сосредоточить основные усилия, поскольку почти половину противостоявших Красной Армии войск здесь составляли венгры, румыны и итальянцы, значительно уступавшие по боеспособности вермахту. Однако Сталин предпочел одновременно атаковать не только под Сталинградом, но и под Ржевом. Между тем, после капитуляции армии Паулюса в Сталинграде немцы все равно эвакуировали Ржевско-Вяземский плацдарм, окончательно отказавшись от надежды одержать военную победу в России. И неслучайно только 6 марта 1943 года, после взятия Ржева и ликвидации последнего немецкого плацдарма, с которого немцы могли еще наступать на Москву, Сталин разрешил присвоить себе звание Маршала Советского Союза. Для него это событие стало одной из важных вех войны.

Также Сталин, судя по всему, переоценивал намерения немцев под Курском летом 1943 года. В «Краткой биографии» утверждается, будто «товарищ Сталин вовремя разгадал план противника, рассчитывавшего ударом с двух сторон – из района Орла и из Белгорода окружить и уничтожить советские войска, сосредоточенные в излучине Курской дуги, чтобы затем повести наступление на Москву». На самом же деле операция «Цитадель» преследовала лишь ограниченные цели – уничтожить большую группировку советских войск, лишив тем самым Красную Армию возможности предпринять генеральное наступление в 1943 году и перебросив высвободившиеся резервы в бассейн Средиземного моря. О наступлении на Москву Гитлер в 1943 году не помышлял даже в случае самого благоприятного развития событий под Курском.

Перед войной и особенно в годы Великой Отечественной войны Сталин нередко лично занимался вопросами производства отдельных видов вооружения и боевой техники. Так произошло, в частности, со знаменитым штурмовиком Ил-2, который немцы прозвали «черная смерть». С самого начала машина проектировалась двухместной. Кроме летчика, был предусмотрен еще воздушный стрелок для защиты самолета от атак неприятельских истребителей сзади. Первый вариант двухместного штурмовика БШ-2 (бронированный штурмовик) (или ЦКБ-55) появился в 1939 году. Однако руководство ВВС сетовало на малую скорость, недостаточную дальность и слабую броню. И для уменьшения веса машины потребовало создать одноместный штурмовик. Зачем, мол, стрелок, раз есть броня.

Опытный образец двухместного Ил-2 завершил государственные испытания в январе 1940 года, но до декабря стоял без движения. Военные считали, что у него недостаточная толщина брони, и не запускали машину в серию. Тогда 7 ноября Ильюшин написал письмо Сталину с жалобой на руководство ВВС. Сталин вызвал конструктора к себе и подробно расспросил его об Ил-2. А в конце беседы резюмировал: «Вот именно такой самолет нам и нужен. Его следует немедленно запустить в серийное производство». И уже в марте 1941 года были выпущенные первые два серийных штурмовика.

Однако военные еще в процессе серийного производства все-таки заставили переделать двухместный штурмовик в одноместный. Одноместная модель (ЦКБ-57) вместо кабины имела дополнительный бензобак. Скорость самолета возросла до 450 км/час по сравнению с 416 км/час у двухместной модели, улучшилась маневренность и увеличилась высота полета. Однако немецкие истребители все равно летали на значительно большей скорости, до 550 км/час, так что принципиального значения этот прирост не имел. До начала Великой Отечественной войны было выпущено 249 машин. Первые же бои показали высокую эффективность «Илов» против пехоты и танков противника даже в условиях господства в воздухе немецкой авиации. Высокая живучесть позволяла «Илам» дотягивать до аэродрома даже после тяжелых повреждений, полученных в схватках с «мессершмиттами».

В начале 1942 года по итогам боевого применения Ил-2 была организована конференция летчиков-фронтовиков, летчиков-испытателей и конструкторов. Фронтовики просили: «Нужно оборонительное вооружение для отражения атак истребителей сзади!» От немецких истребителей штурмовые части понесли в первые месяцы войны большие потери. Ознакомившись с итогами конференции, Сталин вызвал Ильюшина и потребовал: «Делайте, что хотите, но конвейер останавливать не разрешаю. Немедленно дайте фронту двухместные самолеты…» По свидетельству авиаконструктора Александра Яковлева, тогдашнего заместителя наркома авиапромышленности, «Сталин, поставив вопрос о возврате к двухместному варианту штурмовика, подчеркнул, что штурмовику вовсе не нужны большая скорость и большая высота полета. Наоборот, штурмовик наносит тем больший урон противнику, чем ниже он летает.

Ильюшин попросил на размышление три дня. Через три дня его опять вызвал Сталин. Ильюшин принес к нему прямо в кабинет чертеж и доложил о том, что найдено весьма удачное решение – почти без всяких переделок и без потерь для количественного выпуска машин на серийных заводах – можно восстановить вторую кабину стрелка-радиста и поставить пулемет для обстрела назад. Он обещал первую такую машину подготовить к 1 марта, а вторую к 10 марта…

За недооценку и просчеты по самолету Ил-2 Сталин упрекал некоторых авиаторов, критиковал их за отсутствие инициативы, свежих мыслей. Он выговаривал им: «А что с вас взять! Военные всего мира такие – держатся за рутину, боятся нового».

Данный пример хорошо демонстрирует, что в созданной Сталиным системе порой положительное решение по таким сравнительно частным вопросам, как принятие на вооружение того или иного образца военной техники, могло быть принято лишь после вмешательства первого лица в государстве. Только к Сталину могли апеллировать стороны – военные и конструкторы, или военные и представители оборонной промышленности в случае, когда возникал конфликт интересов. И такие конфликты возникали по массе экономических и иных вопросов. Так что Сталину приходилось трудиться не покладая рук. А когда после войны его здоровье ухудшилось и работоспособность снизилась, масса важных и не очень важных государственных вопросов не решались в течение многих месяцев.

Важную роль в сталинской военно-политической тактике, особенно ближе к концу войны, стало играть натравливание одних полководцев на других, разжигание между ними соперничества и недоверия друг к другу. Таким образом диктатор рассчитывал гарантировать себя от возможности бонапартистского заговора со стороны маршалов-победителей, поскольку можно было надеяться, что в случае чего один с легкостью донесет на другого. Так, 26 марта 1944 года на ужине в Большом театре Сталин весьма откровенно поделился с присутствующими следующими соображениями: «Все-таки соревнование имеет в жизни огромное значение. Я сейчас натравил друг на друга двух маршалов. Так они мне теперь покоя не дают. То Жуков звонит: «А Конев что делает?» То Конев интересуется: «Куда ушел Жуков?» Вот поэтому у нас и успехи военные такие заметные».

В целом же в отношении военных, ведущих конструкторов и руководителей промышленности Сталин в годы войны в основном применял политику пряника, щедро раздавая награды, пайки и премии. 26 марта 1944 года на ужине в Большом театре по случаю утверждения мелодии нового советского гимна Сталин признался: «Я не очень верю в совесть. Там, где нет настоящей заинтересованности, там никогда не будет и настоящего успеха». И щедро одаривал благами деятелей науки, культуры, высокопоставленных военных, министров, директоров и партийную номенклатуру. Кнут откладывался на послевоенное время. Однако и маршалы и генералы Красной Армии, и генералы ВПК (в 1943 году им всем действительно присвоили генеральские звания) прекрасно понимали, что машина репрессий против них может быть запущена в любой момент. Пример генерала Д.Г. Павлова и других руководителей Западного фронта, расстрелянных в начале войны, был у всех перед глазами. Кроме того, в годы войны были репрессированы еще несколько десятков генералов рангом поменьше. Материальная заинтересованность должна была подкрепляться осознанием, что провал задания приведет к самым тяжелым последствиям для нерадивых исполнителей. Нередко это вело к завышению показателей по производству вооружения и боевой техники, поставке в войска заведомо бракованных изделий. Сразу после войны за подобные нарушения были посажены в тюрьму главком ВВС А.А. Новиков, нарком авиапромышленности А.И. Шахурин и ряд других руководителей ВВС и авиапромышленности. 9 декабря 1944 года на приеме в честь прибывшего в Москву французского генерала Шарля де Голля Сталин произнес замечательный тост за здоровье Главного маршала авиации А.А. Новикова: «Это очень хороший маршал. Он создал нам прекрасную авиацию. Если же он не будет хорошо делать свое дело, мы его повесим!» Повесить Иосиф Виссарионович Александра Александровича не повесил, а вот посадить в тюрьму в 1946 году на 7 лет посадил. Сущность Сталина хорошо угадал присутствовавший на том приеме член французской делегации Ж. Лалуа: «Сталин – человек с таким количеством обличий, что сущность его было трудно распознать. Он был бестактен».

Сталин прекрасно представлял, что и военные, и деятели промышленности имеют свои эгоистические интересы и хотели бы решать более простые задачи, даже если это приведет к ухудшению качества производимого вооружения или дополнительным людским потерям. Но до конца войны наказывать не спешил, сознавая, что других генералов, министров и директоров заводов у него нет, и гораздо хуже, если в критический момент та или иная отрасль или армия окажутся без руководителей на длительный срок, чем если позволить им немножко пошалить с производственными показателями.

29 июля 1944 года Сталин разрешил наградить себя орденом «Победа» – «За исключительные заслуги в организации и проведении наступательных операций Красной Армии, приведших к крупнейшему поражению германской армии и к коренному изменению положения на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками в пользу Красной Армии». Неслучайно Иосиф Виссарионович возложил на себя высший советский военный орден после операции «Багратион», в ходе которой оказалась разгромлена крупнейшая группировка немецких войск – группа армий «Центр». В близкой и окончательной победе он уже не сомневался. А 11 октября 1944 года на приеме в английском посольстве в Москве в ответ на сетования Черчилля, что советские действия в Польше могут осложнить отношения Англии с Ватиканом, Сталин не без издевки заметил: «А сколько дивизий у папы римского?», подчеркивая, что уважает только силу, а не моральные или религиозные авторитеты.

Во время войны Сталину часто приходилось встречаться с представителями буржуазных государств, а не с деятелями Коминтерна, как прежде. В зависимости от ситуации и от собеседника Сталин легко надевал ту или иную маску. Так, польскому генералу Владиславу Сикорскому, главе польского правительства в изгнании, и командующему формирующейся в СССР польской армии генералу Владиславу Андерсу он во время встречи в Москве 3 декабря 1941 года, пользуясь тем, что о Катыни тогда ничего не было известно, он признавался в любви к полякам и хвалил польских солдат, принижая украинцев, белорусов и евреев: «Зачем вам белорусы, украинцы и евреи? Вам нужны поляки, это самые лучшие солдаты». И добавил: «Мы, конечно же, не станем ссориться из-за границ». А на слова Андерса о том, что белорусы «чувствовали себя поляками и были хорошими солдатами во время войны 1939 года», тогда как «многие украинцы были и остались германофилами, поэтому у нас было много неприятностей из-за них, а потом и у вас тоже, советский диктатор заметил: «Да, но это были ваши украинцы, не наши. Мы их, общими силами, уничтожим». Сталин сдержал слово. После 1944 года бойцы Украинской повстанческой армии в Западной Украине и юго-восточной Польше, равно как и мирное украинское население Красной Армией, совместно с польскими коммунистическими властями, были частью уничтожены, частью депортированы. Сталин также заявил: «В былые времена вы дважды покоряли Москву (вероятно, имеется в виду не только польская оккупация Москвы в 1610–1612 годах, но и поход на Москву польских войск в 1812 году в составе Великой армии Наполеона, либо вместе с Лжедмитрием I в 1605 году. – Б. С.). Русские несколько раз были в Варшаве. Мы постоянно сражались друг с другом. Пора кончать драку между русскими и поляками». Еще Сталин говорил о совместной с поляками борьбе и об общей победе над «фашистскими агрессорами». И рассказал о двух эпизодах своих взаимоотношений с поляками из времен, когда он пробирался в австрийскую Польшу к Ленину. Когда в привокзальном ресторане он заказал тарелку супа, официант демонстративно обслужил его последним, перед самым отходом поезда, и Сталин в знак протеста вывернул тарелку на скатерть. Потом Ленин объяснил ему, что все дело в том, что он сделал заказ на русском языке, а «поляки вытерпели столько обид от России, что пользуются всяким удобным случаем, чтобы отомстить». Когда же в следующий раз на пути к Ленину Сталин нелегально переходил русско-австрийскую границу, но потерял проводника и остался один в чужом городе, причем внешний вид сразу выдавал в нем иностранца: «Несколько евреев предложили мне свои услуги. Но я не доверял этим евреям. Я видел по их физиономиям, что за деньги они готовы отдать меня в руки русских жандармов. Наконец я нашел поляка с честным лицом и к нему обратился за помощью. Этот поляк, совершенно посторонний человек, бескорыстно приютил меня, а потом помог перейти границу». И, обращаясь к сидевшему рядом полковнику Окулицкому, Сталин добавил: «Вы мне его напоминаете. Вы на него очень похожи».

Здесь Сталин как бы давал понять, что враждебность некоторых поляков к русским объясняется вековыми предрассудками, печальным историческим опытом, тогда как честный поляк и честный русский всегда найдут между собой общий язык. И заодно ввернул антисемитский мотив, памятуя, что среди поляков сильны антисемитские чувства. Сказанное, однако, совершенно не означало, что советский диктатор раскаивался в казни польских офицеров или в широкомасштабных репрессиях против лиц польской национальности в СССР.

Напротив, беседуя с профессором Московской консерватории Д.Р. Рогаль-Левицким в 1944 году, Сталин с осуждением говорил об антисемитизме бывшего главного дирижера Большого театра Н.С. Голованова. Хотя сам, похоже, если верить его дочери Светлане, евреев не любил и по этой причине расстроил ее брак с евреем Г.И. Морозовым и посадил в лагерь ее любовника А.А. Каплера («То, что Каплер еврей, раздражало его, кажется, больше всего», – вспоминала Светлана). Хотя здесь, среди прочего, был и определенный политический расчет. Развод с Г.И. Морозовым должен был открыть путь к «династическому браку» дочери вождя с сыном А.А. Жданова Юрием. И что, может быть, было еще важнее, что вождь учитывал широкое распространение антисемитских настроений в народе и считал, что связь его дочери с евреями компрометирует его самого в мнении народном. А когда в 1946 году Сталину написал письмо философ профессор З.Я. Белецкий, жаловавшийся, что его преследуют за то, что он скрыл свою еврейскую национальность, тогда как на самом деле у него отец русский и только мать – еврейка, Сталин заметил: «Тот, кто скрывает свое национальное происхождение, – трус, гроша ломаного не стоит…»

Надо признать, что дипломатия Сталина облегчалась тем, что союзники, заинтересованные в советской военной помощи, закрывали глаза на идеологические различия и отсутствие в СССР демократии. Они, особенно Черчилль, во время войны грубо льстили Сталину, называли Советский Союз «одной из трех «великих демократий», наряду с США и Англией. А 8 февраля 1945 года на приеме в Юсуповском дворце в Ялте Черчилль в славословии дядюшке Джо перешел последние пределы приличия и здравого смысла: «Я не прибегаю ни к преувеличению, ни к цветастым комплиментам, когда говорю, что мы считаем жизнь маршала Сталина драгоценнейшим сокровищем для наших надежд и наших сердец. В истории было много завоевателей. Но лишь немногие из них были государственными деятелями, и большинство из них, столкнувшись с трудностями, которые следовали за их войнами, рассеивали плоды своих побед. Я искренне надеюсь, что жизнь маршала сохранится для народа Советского Союза и поможет всем нам приблизиться к менее печальным временам, чем те, которые мы пережили недавно. Я шагаю по этому миру с большей смелостью и надеждой, когда сознаю, что нахожусь в дружеских и близких отношениях с этим великим человеком, слава которого прошла не только по всей России, но и по всему миру». В общем, британский премьер, казалось, просто готов был лопнуть от счастья, что живет в одну эпоху с таким великим и во всех отношениях достойным человеком, да еще может называть его своим другом.

Сталин ответил Черчиллю по принципу – кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку: «Я провозглашаю тост за лидера Британской империи, за самого мужественного из всех премьер-министров, сочетающего в себе политический опыт и военное руководство, за человека, который в момент, когда вся Европа была готова пасть ниц перед Гитлером, заявил, что Англия не дрогнет и будет сражаться против Германии одна, даже без союзников. Даже если нынешние и возможные союзники покинут ее, – сказал он, – она будет продолжать сражаться. За здоровье человека, который может родиться лишь раз в столетие и который мужественно поднял знамя Великобритании. Я сказал то, что чувствую, то, что у меня на душе, и то, в чем я уверен».

Иосиф Виссарионович лицемерил, ибо в узком кругу не раз ругал Черчилля как антисоветчика и человека, которому нельзя доверять. Точно так же Черчилль нисколько не сомневался, что Катынь – дело сталинских рук, знал со слов Сталина, что голод и коллективизация стоили СССР не менее 10 миллионов жизней (эту цифру назвал сам Сталин в беседе с Черчиллем, сейчас историки оценивают общее число жертв коллективизации и последовавшего за ней голода от 6 до 12 млн человек), помнил о советско-германской короткой дружбе, советском нападении на Финляндию, и нисколько не сомневался, что имеет дело с уголовным бандитом в маршальской форме. Но дипломатия требовала до того, как Германия будет окончательно повержена, дружить с дядюшкой Джо. До Фултонской речи оставался год.

Некоторые проблемы для Сталина во взаимоотношениях как с союзниками, так и с руководством зарубежных компартий создавало то печальное обстоятельство, что Красная Армия вела себя в Европе далеко не образцовым образом, причем не только в Германии, но и на территории союзных стран. Так, в Сербии советские солдаты за короткий срок осенью 1944 года изнасиловали, а затем убили 111 женщин и девушек, а еще 10 просто изнасиловали, по поводу чего, а также по поводу 1204 случаев ограбления с нанесением телесных повреждений разбираться в Москву приехала целая югославская делегация. Ее член, а в последующем – известный диссидент генерал Милован Джилас, заметивший советским представителям, что поведение красноармейцев резко контрастирует с поведением британских офицеров, которые подобных эксцессов не допускали, вспоминал ужин на сталинской даче, состоявшийся 28 января 1945 года: «Неужели это и есть та идеальная Красная Армия, которую мы ждали с таким нетерпением?.. Сталин… с возбуждением говорил о страданиях Красной Армии и ужасах, которые ей пришлось пережить, пройдя с боями тысячи километров по опустошенной земле. Он лил слезы, восклицая: «И эту армию оскорбил не кто иной, как Джилас! Джилас, от которого я этого меньше всего ожидал! Которого я так тепло принял! Армия, которая не жалела для вас своей крови! Знает ли Джилас, писатель, что такое человеческие страдания и человеческое сердце? Разве он не может понять бойца, прошедшего тысячи километров сквозь кровь, и огонь, и смерть, если тот пошалит с женщиной или заберет какой-нибудь пустяк?» (об убийствах изнасилованных Сталин предпочел не вспоминать. – Б. С.)

Он каждую минуту провозглашал тосты, льстил одним, шутил с другими, подтрунивал над третьими, целовался с моей женой, потому что она сербка, и опять лил слезы над лишениями Красной Армии и над неблагодарностью югославов. Он мало или вовсе ничего не говорил о партиях, о коммунизме, о марксизме, но очень много о славянах, о народах, о связях русских с южными славянами и снова – о геройстве, страданиях и самопожертвовании Красной Армии. Слушая обо всем этом, я был прямо потрясен и оглушен».

Ничуть не лучше, чем в Сербии, вела себя Красная Армия на территории Чехословакии, которая в советской пропаганде фигурировала как «братская славянская страна». И на приеме в честь чехословацкой правительственной делегации 28 марта 1945 года Сталин продолжил линию на оправдание настоящих и будущих злодеяний Красной Армии: «Все хвалят нашу Красную Армию. Да, она это заслужила. Но я хотел бы, чтобы наши гости, будучи очарованы Красной Армией, не разочаровались бы потом (к тому времени основная территория Чехословакии еще была под контролем немцев. – Б. С.). Дело в том, что сейчас в Красной Армии находится около 12 млн человек.

Эти люди далеко не ангелы. Эти люди огрубели во время войны. Многие из них прошли в боях 2000 километров: от Сталинграда до середины Чехословакии (на самом деле таких, принимая во внимание уровень безвозвратных потерь Красной Армии, были немногие тысячи. – Б. С.). Они видели на своем пути много горя и зверств. Поэтому не удивляйтесь, если некоторые наши люди в вашей стране будут держать себя не так, как нужно. Мы знаем, что некоторые малосознательные солдаты пристают и оскорбляют девушек и женщин, безобразничают. Пусть наши друзья чехословаки знают это сейчас, для того, чтобы очарование нашей Красной Армией не сменилось бы разочарованием».

Однако ни власти, ни рядовые граждане Чехословакии, Югославии и других стран не испытывали восторга от бесчинств красноармейцев и не проявляли большой склонности входить в положение советских солдат и офицеров, испытывающих злость на неприятеля и на собственную нищую, по сравнению с Европой, жизнь, на ни в чем не повинных обывателях, не только немцах, венграх или румынах, но и на поляках, чехах, словаках, сербах… И на новой встрече на «ближней даче» с коммунистическими руководителями Югославии 13 апреля 1945 года Сталин продолжил линию на оправдание Красной Армии. М. Джилас так описал сталинское выступление, обращенное лично к нему: «Вы, конечно, читали Достоевского? Вы видели, какая сложная вещь человеческая душа, человеческая психология? Представьте себе человека, который проходит с боями от Сталинграда до Белграда – тысячи километров по своей опустошенной земле, видя гибель товарищей и самых близких людей! Разве такой человек может реагировать нормально? И что страшного в том, если он пошалит с женщиной после таких ужасов? Вы Красную Армию представляли себе идеальной. А она не идеальная и не была бы идеальной, даже если бы в ней не было определенного процента уголовных элементов – мы открыли тюрьмы и всех взяли в армию. Тут был интересный случай. Майор-летчик пошалил с женщиной, а нашелся рыцарь-инженер, который начал ее защищать. Майор за пистолет: «Эх ты, тыловая крыса!» – и убил рыцаря-инженера. Осудили майора на смерть. Но дело дошло до меня, я им заинтересовался и – у меня на это есть право как у Верховного Главнокомандующего на время войны – освободил майора, отправил его на фронт. Сейчас он один из героев. Воина надо понимать. И Красная Армия не идеальна. Важно, чтобы она била немцев – а она их бьет хорошо, – все остальное второстепенно».

Джиласа потрясло благодушное отношение Сталина к насильникам и убийцам: «Немного позже, после возвращения из Москвы, я с ужасом узнал и о гораздо большей степени «понимания» им грехов красноармейцев. Наступая по Восточной Пруссии, советские солдаты, в особенности танкисты, давили и без разбора убивали немецких беженцев – женщин и детей. Об этом сообщили Сталину, спрашивая его, что следует делать в подобных случаях. Он ответил: «Мы читаем нашим бойцам слишком много лекций – пусть и они проявляют инициативу!»

Можно было бы подумать, что, по крайней мере, в тех случаях, когда речь шла о Германии, Сталин был столь снисходителен к преступлениям своих солдат, поскольку учитывал их ненависть к немцам и сам ее разделял. О своей ненависти к немцам и Германии он много говорил на встрече с чехословацкой делегацией 28 марта 1945 года: «Больше всех страдали от немцев славяне. Сейчас мы сильно бьем немцев, и многим кажется, что немцы никогда не сумеют нам угрожать. Нет, это не так.

Я ненавижу немцев. Но ненависть не должна мешать нам объективно оценивать немцев. Немцы – великий народ. Очень хорошие техники и организаторы. Хорошие, прирожденные храбрые солдаты. Уничтожить немцев нельзя, они останутся.

Мы бьем немцев, и дело идет к концу. Но надо иметь в виду, что союзники постараются спасти немцев и сговориться с ними. Мы будем беспощадны к немцам, а союзники постараются обойтись с ними помягче. Поэтому мы, славяне, должны быть готовы к тому, что немцы могут вновь подняться на ноги и выступить против славян. Поэтому мы, новые славянофилы-ленинцы, так настойчиво и призываем к союзу славянских народов».

Тезис о ненависти к немцам помогал Сталину ослаблять будущую Германию в переговорах с союзниками в Ялте и Потсдаме. Однако при этом он был не против сохранить единство Германии в случае, если она будет слабой и нейтральной или окажется целиком под советским влиянием. И еще 7 ноября 1942 года в праздничном приказе наркома обороны Сталин утверждал: «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское – остается». К тому же ненависть к немцам не имела никакого отношения к бесчинствам советских солдат в странах, освобожденных от нацистского ига, а к этим бесчинствам, как мы убедились, Сталин относился столь же снисходительно. Лишь бы красноармейцы исправно уничтожали врагов, а если ненароком от них перепадет и славянским друзьям, большой беды не будет.

Думаю, что на самом деле он не испытывал ни любви, ни ненависти ни к немцам, ни к русским, ни к грузинам, вообще, ни к одному народу на свете. Они были только материалом для строительства власти, сначала в масштабах СССР, затем всего мира. И в зависимости от конъюнктуры он то подчеркивал отсталость и отрицательные черты русского народа при социализме, то превозносил его, как главного строителя социализма и победителя в войне. Соответственно, в беседах со славянскими лидерами Сталин закономерно подчеркивал свою ненависть к немцам, чтобы побудить их создать антигерманский союз славянских народов под его, Сталина, руководством. Когда же требовалось продемонстрировать немецким коммунистам и западной общественности терпимость по отношению к побежденным и отказ от мести, в ход шла формула, что Гитлер и нацисты – это одно, а германский народ – совсем другое. Точно так же, когда было необходимо, Сталин подчеркивал материалистический характер марксистского учения, беспощадно истреблял священнослужителей, а вот в беседе с Черчиллем, например, вполне почтительно отозвался о Боге, заметив, в частности, о прошлой антисоветской позиции Черчилля, что «прошлое принадлежит Богу» (в советской записи: «Пусть вас прощает ваш бог»). Просто Сталину в тот момент, а беседа происходила 14 августа 1942 года, в критические для Красной Армии дни, выгодно было создать у собеседника впечатление, что он то ли верит, то ли, по крайней мере, с почтением относился к Богу и христианской вере. Так что из этих и подобных ему высказываний нельзя делать выводы о вере или неверии Сталина. Возможно, этот вопрос навсегда останется тайной. А вот то, что Сталин никогда не следовал нормам христианской морали, никаких сомнений не вызывает.

Но вот пришла победа. С ней Сталин получил в глазах народа как бы оправдание всех творившихся в стране жестокостей. Да и в глазах союзников по антигитлеровской коалиции он стал респектабельной фигурой мировой политики. Дядюшку Джо уважали и боялись. Черчилль отдал распоряжение собирать немецкое оружие, чтобы его можно было бы вновь раздать пленным немцам, если Красная Армия вдруг продолжит марш на запад. Но вообще-то союзные лидеры еще надеялись договориться со Сталиным. Еще в Ялте были оговорены зоны влияния СССР и его западных партнеров. Черчилль и Рузвельт, а затем сменившие их Трумэн и Эттли рассчитывали, что Сталин ограничится установлением своего влияния в Восточной Европе и не будет стремиться к проникновению в Западную Европу. При этом, как наивно рассчитывали западные лидеры, советское доминирование будет осуществляться по мягкому, финляндскому варианту, с сохранением там политической оппозиции и без насильственного установления там коммунистического строя. Действительность скоро опровергла прекраснодушные иллюзии. Активная поддержка Сталиным коммунистов в Греции, где была развязана гражданская война, в Италии и Франции, а также в Китае, где они составляли все большую угрозу слабому правительству Чан Кайши, заставила западные державы, и прежде всего США, озаботиться мерами по противодействию возможной советской экспансии. И это произошло всего лишь через год после окончания Второй мировой войны.

Пока же и на Западе, и на Востоке пребывали в состоянии победной эйфории. И 24 мая 1945 года, на приеме в честь командующих войсками Красной Армии Сталин произнес свой знаменитый тост за здоровье русского народа: «Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа.

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: «Вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой». Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому Правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества, – над фашизмом.

Спасибо ему, русскому народу, за это доверие.

За здоровье русского народа!»

В неправленой стенограмме этого тоста было несколько любопытных пассажей, опущенных или значительно измененных при редактировании. Так, тост Сталин хотел поднять, «как представитель нашего Советского Правительства», под этим правительством понимая исключительно себя. Он говорил: «Я пью за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне и раньше заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны». Значит, Сталин оценил покорность и жертвенность русского народа не только в годы войны, но и в предвоенные десятилетия, когда пришлось вынести тяготы индустриализации и коллективизации. А среди положительных качеств русских Сталин первоначально перечислил также «здравый смысл, общеполитический здравый смысл» и «крепкую спину». «Крепкая спина» в данном контексте особенно замечательна. Ее ведь так хорошо поколачивать палками, и на ней так удобно сидеть диктаторам! В перечне оставленных Красной Армией территорий первоначально не фигурировала Прибалтика. Вероятно, Сталин помнил, что подавляющее большинство литовцев, латышей и эстонцев встречало солдат вермахта как освободителей, и потому забыл упомянуть Прибалтику в числе «родных нам сел и городов». А в печатный текст предпочел ее вставить, чтобы еще раз подтвердить, что Литва, Латвия и Эстония, равно как и сразу же упомянутые в тосте присоединенные в 1939–1940 годах территории Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области и Карело-Финской СССР, – это неотъемлемая часть Советского Союза. И возможный вариант поведения русского народа в первоначальном варианте был очерчен грубее и резче: «Какой-нибудь другой народ мог бы сказать: ну вас к черту, вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду. Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошел на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением. Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся. За это доверие нашему Правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!»

Фраза «это могло случиться, имейте в виду» доказывает: весь пассаж о том, что русский народ мог послать к черту большевистское правительство, – это отнюдь не риторический прием, что такой возможности Сталин реально опасался в 1941–1942 годах, когда война шла совсем не так, как он рассчитывал накануне советско-германского столкновения.

А месяц спустя, 24 июня 1945 года, на приеме в честь участников Парада Победы, Сталин предложил тост «за здоровье людей, у которых чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают «винтиками» государственного механизма, но без которых все мы – маршалы и командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не стоим. Какой-либо «винтик» разладился – и кончено. Я поднимаю тост за людей простых, обычных, скромных, за «винтики», которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Их очень много, имя им легион, потому что это десятки миллионов людей. Это – скромные люди. Никто о них ничего не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это люди, которые держат нас, как основание держит вершину. Я пью за здоровье этих людей, наших уважаемых товарищей».

Нет сомнений в том, что Сталин искренне верил, что именно преобладание в обществе «людей-винтиков» обеспечило и незыблемость его власти, и победу в войне. И нельзя сказать, что в данном случае он был далек от истины. Отсутствие в России до 1917 года сколько-нибудь развитых демократических институтов и сколько-нибудь независимого от государства общества, очень ограниченная сфера развития частного предпринимательства, лишь в столицах и нескольких анклавах, привели к тому, что внутренне несвободное, преимущественно крестьянское большинство не привыкло жить самостоятельно в экономическом смысле слова и всегда полагалось на царя, бояр и помещиков (хотя их, в отличие от царя, и не любило), чиновников, полицию, наконец, на интеллигенцию и революционеров, которые должны сказать, как жить народу. Сталин взял на себя роль единственного учителя, зажал «бояр» в кулак, а конкурентов по партии свел к ногтю.

Замечу, что в Германии, где к власти пришел Гитлер, ситуация была во многом иной. Здесь существовала демократия и до 1918 года, пусть и ограниченная, особенно в Пруссии, определенными сословными барьерами. Несколько десятилетий всеобщих выборов, борьбы партий, парламентских дебатов, свободной прессы не прошли даром. А уж в эпоху Веймарской республики наблюдался настоящий расцвет (или разгул, кому как нравится) демократии, благодаря которому нацисты и смогли прийти к власти. Главное же, в Германии существовало священное право частной собственности, и экономическая жизнь могла идти помимо государства, во всяком случае, без его жесткого контроля. И Гитлер, придя к власти, не стал экспроприировать собственность, дабы не разрушать экономики страны, которая нужна была ему для осуществления внешней экспансии. Фюрер не трогал офицерский корпус до самого 20 июля 1944 года, до покушения Штауффенберга, чтобы не навредить боеспособности армии, которая была ему необходима как максимально совершенный инструмент агрессии. Среди немцев были развиты чувство индивидуализма, стремление к личному успеху. Поэтому фюрер подавал им расовую доктрину как путь к созданию «новой аристократии», писал в «Моей борьбе» об «основной идее аристократизма в природе, причем, конечно, аристократизм вовсе не обязательно должен олицетворяться современной вырождающейся общественной верхушкой». Он представлял национал-социалистическое учение как путь к созданию действительно творческих личностей. И действительно готов был опираться на все социальные слои германского общества, за исключением врагов – евреев и марксистов (социал-демократов и коммунистов, хотя для них открыт был путь к «перевоспитанию»). Об опоре на «людей-винтиков» Гитлер никогда не говорил. Он просто хотел заставить все германское общество слиться с национал-социалистическим государством и работать как безотказный, хорошо отлаженный механизм.

Два дня спустя после Парада Победы Сталин был удостоен второго ордена «Победа» и звания Героя Советского Союза, а 27 июня 1945 года ему присвоили специально для него введенное высшее воинское звание Генералиссимуса Советского Союза.

В «Краткой биографии» Сталин позволил следующим образом охарактеризовать свой скромный вклад в победу в Великой Отечественной войне: «Советский народ торжествовал победу. Все мысли, все чувства советских людей были обращены к тому, кто вел нашу страну через трудности и испытания войны, кто спас страну от гибели, чей гений указал путь к победе, чья воля привела страну к победе, – к великому Сталину!» Воля у Сталина действительно была железная, особенно в готовности жертвовать миллионами своих солдат и мирных жителей ради достижения победы любой ценой. И в той же «Краткой биографии» утверждалось: «С гениальной проницательностью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их». Не знаю, верил ли в это сам Сталин, равно как и в то, что он будто бы «развил дальше передовую советскую военную науку, разработал положение о постоянно действующих факторах, решающих судьбу войны, об активной обороне и законах контрнаступления и наступления, о взаимодействии родов войск и боевой техники в современных условиях, о роли больших масс танков и авиации в современной войне, об артиллерии, как самом могучем роде войск». Наверное, все-таки догадывался, что и советские, и немецкие генералы и маршалы пришли к этим положениям военной теории раньше его, который лишь учился у военных специалистов. Помнил Сталин и о тяжелых поражениях Красной Армии, так что тезис «Краткой биографии» о том, что «на разных этапах войны сталинский гений находил правильные решения, полностью учитывающие особенности обстановки», рассматривал только как пропагандистский. Поражения надо было свалить на генералов, а победы приписать себе. Иосиф Виссарионович понимал, что в глазах современников и потомков победа в войне спишет если не все, то многое, а главное, даст оправдание и смысл существования советского строя в глазах миллионов людей как внутри страны, так и за ее пределами. И милостиво разрешал пропагандистам славить его государственный и полководческий гений, будто бы ярче всего проявившийся в войну.

Характерно, что когда в 1931 году Емельян Ярославский обратился к Сталину с просьбой разрешить ему написать сталинскую биографию, Сталин письменно ответил: «Я против, я думаю, что не пришло еще время для биографий». А вот в 1946 году, после победы в Великой Отечественной войне, время для издания «Краткой биографии» как раз и наступило. Теперь Сталин был победителем, завоевавшим пол-Европы, а это оправдывало всю его политику в собственных глазах и в глазах значительной части народа.

Но по большому счету победа в войне и была единственным сталинским историческим свершением. Все остальное – насильственная коллективизация, ускоренное развитие тяжелой промышленности за счет лишения населения самых необходимых предметов потребления, террор, превращение людей в безропотных, жертвующих собой ради государства «винтиков» делалось для победы в будущей войне. Ибо Сталин не довольствовался абсолютной властью в своей стране, а рассчитывал распространить ее на как можно большую часть мира. Война была вершиной сталинских деяний, в том числе и по числу жертв, которые понесли в ней народы СССР. По сравнению с этими жертвами коллективизация и голод начала 30-х годов и Большой террор 1937–1938 годов выглядят легким кровопусканием. Но захватил Сталин в войну не так много, как он рассчитывал. Последние годы жизни диктатора прошли под флагом изоляции и подготовки к новой войне, были созданы атомная и водородная бомбы, но ничего от этих лет ни в памяти народной, ни в Большой истории не сохранилось.

Был ли Сталин полководцем или нет – одна из наиболее живо обсуждаемых тем из истории Великой Отечественной войны. Сталинисты убежденно говорят – да, был. Антисталинисты столь же убежденно – нет, не был. Хрущев на XX съезде партии утверждал, например, что «Сталин был очень далек от понимания той реальной обстановки, которая складывалась на фронтах». Также и покойный Дмитрий Волкогонов считал, что Сталин был не вполне полководцем, поскольку «при наличии сильной воли и негибкого ума не мог опереться на профессиональные военные знания» и «не знал военной науки, теории военного искусства». Поклонники Сталина Борис Соловьев и Владимир Суходеев в своем труде, так и названном «Полководец Сталин», главным аргументом в пользу того, что их герой действительно был полководец, выдвигают то обстоятельство, что он «осуществлял руководство всеми Вооруженными Силами страны, каждодневно направлял и координировал боевые действия всех фронтовых и армейских объединений действующей армии. Его деятельность пронизывала все важнейшие стороны величайшей из войн: охватывала, помимо собственно военных вопросов, все сферы внутренней и внешней политики Советского государства, от военной экономики и идеологии до дипломатии».

О том, что Сталину докладывали обо всех сколько-нибудь важных событиях на фронте и с ним обсуждались все планы стратегических операций, более того, он сначала ставил стратегическую цель, а потом уже Генеральный штаб и штабы фронтов разрабатывали конкретные операции, с этим никто не спорит. Так же как и с тем, что в созданной Сталиным системе руководства, в том числе военного, подлинно самостоятельные решения мог принимать только сам Иосиф Виссарионович. Следовательно, если и был полководец в Красной Армии, то им мог быть только один человек – Сталин. Несомненно, и сам Иосиф Виссарионович верил, что он – настоящий полководец. В официальной «Краткой биографии» Сталина, вышедшей в 1947 году и наверняка одобренной Кобой, утверждалось: «Товарищ Сталин развил дальше передовую советскую военную науку. Товарищ Сталин разработал положение о постоянно действующих факторах, решающих судьбу войны, об активной обороне и законах контрнаступления и наступления, о взаимодействии родов войск и боевой техники в современных условиях войны, о роли больших масс танков и авиации в современной войне, об артиллерии как самом могучем роде войск. На разных этапах войны сталинский гений находил правильные решения, полностью учитывающие особенности обстановки.

Сталинское военное искусство проявилось как в обороне, так и в наступлении. По указанию товарища Сталина активная оборона советских войск сочеталась с подготовкой контрнаступления. Наступление сочеталось с прочной обороной. Товарищ Сталин мастерски разработал и применил новую тактику маневрирования, тактику одновременного прорыва фронта противника на нескольких участках, рассчитанную на то, чтобы не дать противнику собрать свои резервы в ударный кулак, тактику разновременного прорыва фронта противника на нескольких участках, когда один прорыв идет за другим, рассчитанную на то, чтобы заставить противника терять время и силы на перегруппировку своих войск, тактику прорыва флангов противника, захода в тыл, окружения и уничтожения крупных вражеских группировок войск. С гениальной проницательностью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их. В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил советскими войсками, воплощены выдающиеся образцы военного оперативного искусства. Творческое своеобразие, оригинальность замысла характеризуют все боевые операции, осуществленные Советской Армией под водительством Генералиссимуса Сталина».

Если присмотреться, все нынешние апологеты Сталина-полководца не выходят за пределы этого короткого, но полного банальностей текста. Можно подумать, что без товарища Сталина его генералы и маршалы не догадались бы, что противника надо обходить с флангов или что за активной обороной может следовать контрнаступление. Что же касается одновременного прорыва неприятельского фронта в нескольких местах, то эту роскошь советские войска могли себе позволить с большим или меньшим успехом только с конца 1943 года, когда их превосходство стало подавляющим. Когда же после успеха под Москвой в декабре 41-го Сталин приказал наступать на всех фронтах сразу, это не принесло ничего, кроме неудач. Также хорошо известно и подтверждено не только мемуарами, которые в данном случае часто ненадежны, но и документами, что летом 1942 года неверно полагал, что главный удар немцы нанесут на центральном участке фронта, против Москвы, а не на юге, как это произошло в действительности.

Проблема же заключается в другом. И в цитированном пассаже из официальной сталинской биографии, и в современных работах на тему «Сталин – полководец» повторяются, как правило, общие места, без особой конкретики. Разумеется, Сталин утверждал и одобрял все более или менее крупные операции Красной Армии, как успешные, так и провальные. Но полководец – не тот, кто утверждает планы, а тот, кто хоть в какой-то мере участвует в их разработке, хотя бы на уровне идей, кто в критический момент сражения может решительно вмешаться в руководство войсками и своей волей и знаниями военной науки может переломить неблагоприятный ход событий.

Посмотрим, подходил ли Сталин на роль полководца. Начнем с того, что в отличие от главного своего противника Гитлера Коба в армии никогда не служил. Не имел он и военного образования. Конечно, Сталин много читал, в том числе труды по военной истории и военной теории. Однако непосредственного опыта командования крупными массами войск он не имел. Характерно, что опыта успешного вмешательства Сталина в командование войсками в годы финской или Великой Отечественной войны мы не знаем. Не обнародовано пока и никаких документов, включая переговоров Сталина по прямому проводу с командующими фронтами, где он бы высказывал предложения, решающим образом повлиявшие на ход операций в пользу Красной Армии. Да, Сталин в предвоенные годы и особенно в период Великой Отечественной войны получил представление о новейших образцах вооружения и боевой техники и даже, ознакомившись предварительно с переданными ему материалами, мог задавать конструкторам и наркомам достаточно грамотные с технической точки зрения вопросы. Однако при всем при том и после войны Иосиф Виссарионович был убежден, что именно артиллерия – главный род войск, хотя совершенно очевидно, что как раз в годы Второй мировой войны на первый план выдвинулись авиация и танки. Очевидно, Иосифа Виссарионовича побудил к выводу о приоритете артиллерии тот факт, что наши летчики и танкисты наголову проигрывали немцам, тогда как артиллерия сражалась более или менее на равных, и немецкие авторы в послевоенных мемуарах с наибольшим уважением отзывались как раз о русской артиллерии. И такой результат не был неожиданностью. Дело в том, что механики-водители советских танков получали практику учебного вождения в несколько раз меньшую, чем их немецкие коллеги, а у советских летчиков к моменту окончания училищ налет часов был даже в несколько десятков раз меньше, чем у пилотов люфтваффе. Сталин не раз призывал в своих приказах беречь людей, но не менее часто в них содержались призывы: не считаясь с жертвами. Сталинская система ориентировалась на количество, а не на качество. Ускоренная подготовка и летчиков, и танкистов, и пехотных командиров могла дать командные кадры только очень низкого качества. Пополнение же рядового состава часто бросалось в бой вообще необученным. Точно так же большинство сталинских генералов имело к началу войны лишь небольшой опыт командования крупными войсковыми соединениями и объединениями, заменив тех, кто был уничтожен в 1937–1938 годах. И во время войны они были очень скованы в принятии решений страхом, который испытывали в большей мере не перед врагом, а перед собственным Верховным Главнокомандующим. Неудивительно, что и потери были соответствующими.

Верховный Главнокомандующий лично продиктовал приказ от 19 сентября 1942 года, который предписывал танкистам «атаку противника начинать мощным огнем с ходу из всего танкового вооружения, как из орудий, так и из пулеметов, не бояться того, что стрельба получится не всегда прицельная. Стрельба из танков с ходу должна быть основным видом огневого воздействия наших танков на противника и, прежде всего, на его главную силу». Поскольку стабилизаторы, позволявшие вести прицельный артиллерийский огонь с ходу, появились только в 1950-е годы, стрельба из танковых пушек с движения, хотя и отличалась большей интенсивностью, чем стрельба с места, но означала лишь бесполезную трату снарядов в белый свет, как в копеечку. Но Иосифу Виссарионовичу казалось, что чем больше снарядов будет выпущено по врагу, тем лучше. Точно так же он перед войной настоял на формировании гигантских механизированных корпусов, насчитывавших более тысячи танков, тогда как и прежние, вдвое меньшие по численности танковые корпуса оказались практически неуправляемыми из-за дефицита радиосредств. И Сталина, и его генералов всегда завораживала магия больших цифр.

Парадокс сталинской системы заключался в том, что она, создав чрезвычайно милитаризированную экономику и многочисленную и оснащенную большим количеством современного вооружения и боевой техники Красную Армию, в принципе не могла оснастить ее качественным личным составом. Дело в том, что по-настоящему профессионально подготовленные офицеры, солдаты и генералы представляли угрозу для власти, могли критически оценивать ее действия и совершить то, что сам Сталин называл «бонапартистский переворот». Поэтому диктатору дешевле было платить за победу лишними миллионами жизней соотечественников.

Антисталинисты все то, что в «Краткой биографии» было отнесено к полководческим качествам Сталина, позднее, ничтоже сумняшеся, отнесли к полководческим качествам Жукова (в особенности), а также Рокоссовского, Василевского, Конева и других маршалов, объявленных настоящими полководцами и истинными творцами победы. Но глупо списывать поражения на «плохого» Сталина, а победы отдать «хорошим» маршалам. Хотя последние без санкции Верховного Главнокомандующего шага не могли сделать и наряду с ним ответственны за громадные потери Красной Армии. Роль же Сталина в победе сводилась к тому, что он создал режим, способный устоять при самых критических обстоятельствах, и воспитал народ, готовый по приказу власти идти на смерть, не считая собственные жертвы.

Сталина нередко называют главным творцом победы в Великой Отечественной войне. Еще его называют эффективным менеджером, забывая, что эффективен он был лишь в деле укрепления и расширения собственной власти. Противники Сталина говорят о его преступлениях и чудовищных ошибках. Насчет преступлений – все верно. Человек, отправивший на смерть сотни тысяч и миллионы невинных людей, не может не считаться одним из величайших преступников в истории человечества, пусть даже относительно его виновности и не было вынесено формального судебного приговора. А вот насчет сталинских ошибок – вопрос сложнее. Нет, разумеется, Сталин ошибался, как ошибается всякий человек и всякий правитель. Однако то, что позднейшая историография, а порой и многие современники считали ошибками, на самом деле ошибками не было, а являлось осознанным выбором Сталина в рамках той или иной политической линии.

Основную часть своих преступлений Сталин совершил в период подготовки к Второй мировой войне. Эта подготовка началась еще с конца 20-х годов, с пятилетних планов, направленных на создание военной экономики, и насильственной коллективизации сельского хозяйства, призванной дать миллионы дешевых и бесправных рабочих рук для промышленности и уничтожить слой более или менее зажиточных крестьян, потенциально оппозиционных коммунистической власти. Террор середины 30-х годов призван был уничтожить любую потенциальную оппозицию режиму на случай возможных военных поражений, будь то бывшие сторонники Троцкого, Зиновьева или Бухарина, бывшие военнослужащие белых армий, раскулаченные и даже уголовники-рецидивисты. В то же время в армии Сталин, сделав выбор в пользу наиболее близкой к себе «конармейской» группировки, уничтожил группировку Тухачевского, опасаясь, что в случае военной победы она станет орудием для нового бонапарта. Сталин знал, что бонапарты возникают из побед, а не из поражений. Эта предвоенная зачистка стоила миллионов невинных жертв, но обеспечила то, что организованная оппозиция в тылу не могла возникнуть даже в период самых тяжелых поражений Красной Армии.

Применительно ко Второй мировой войне часто говорят, что основной ошибкой Сталина было заключение пакта о ненападении с Германией. Этим он не только открыл дорогу к Второй мировой войне, но и создал условия для внезапного нападения Германии на СССР. Однако это было преступлением, но не ошибкой. Сталин как раз и стремился к тому, чтобы началась Вторая мировая война Германии против Польши и ее западных союзников. В этой войне он предвидел быстрый крах Польши, которую собирался «по-братски» разделить с Гитлером, что и было зафиксировано в секретном дополнительном протоколе к пакту Молотов – Риббентроп. Часто ошибкой Сталина называют договор о дружбе и границе с Германией. Но с точки зрения сталинской политики, никакой ошибки здесь не было. Он не только завершил, благодаря секретным дополнительным протоколам к этому договору, разграничение сфер интересов в Восточной Европе, но и дал понять Гитлеру, что тот может смело атаковать Францию, не опасаясь за свой тыл на Востоке. Сам же собирался ударить Германии в спину в тот момент, когда вермахт, как он надеялся, завязнет на линии Мажино. Тут Сталин действительно допустил ошибку, недооценив боеспособность вермахта и переоценив боеспособность и стойкость французских войск. Что ж, Сталин не был профессиональным военным, и большинство его ошибок относится именно к военной сфере. Он, в частности, переоценивал боеспособность и боеготовность Красной Армии, которая завязла на линии Маннергейма, куда менее мощной, чем линия Мажино. Поэтому в марте 1940 года пришлось срочно заключать компромиссный мир с Финляндией, чтобы иметь возможность перебросить основные силы Красной Армии к советско-германской демаркационной линии. Иначе война с Финляндией после наступления весенней распутицы могла затянуться до лета. В связи с подготовкой удара по Германии в тот момент, когда в полной мере развернется германское наступление во Франции, 5 марта 1940 года было принято решение о расстреле польских офицеров. В случае войны против Германии их пришлось бы освобождать из плена и передавать польскому правительству в изгнании, чего Сталин не желал, поскольку собирался создать полностью подконтрольные СССР польскую армию и государство. И уже в конце февраля 1940 года советским вооруженным силам было предписано считать вероятными противниками Германию и ее союзников.

Однако Гитлер практически за три недели разгромил основные силы французской армии и вынудил англичан эвакуироваться с континента. Сталин действительно ошибся, переоценив боеспособность и стойкость французов. Теперь он остался почти что один на один с Гитлером. Нападать на него летом 40-го Сталин не решился. Вместо этого он перенес нападение на 41-й год и начал развертывание сразу 29 громоздких механизированных корпусов, не обеспеченных ни опытными кадрами, ни средствами связи. С их помощью он надеялся одолеть вермахт в ходе короткого блицкрига за полтора-два месяца. Сталин полагал, что в 41-м году немцы постараются высадиться в Англии, в связи с чем их наиболее боеспособные дивизии будут готовиться к высадке на Британские острова. А поражения Англии он допустить не хотел. На плане стратегического развертывания Красной Армии, разработанном в марте 1941 года, рукой заместителя начальника Генштаба генерала Николая Ватутина была наложена резолюция о том, что наступление надо начать 12 июня, причем главный удар предполагалось наносить на юго-западном направлении. Если бы этот срок был выдержан, Сталин упредил бы Гитлера, что, впрочем, не оказало бы существенного влияния на исход приграничных сражений. Советская разведка считала, что наиболее сильная немецкая группировка находится на юге, тогда как в действительности самой сильной была центральная группировка, которая наверняка нанесла бы сильный фланговый удар наступающим советским войскам.

Сталин переоценивал боеспособность Красной Армии и недооценивал боеспособность вермахта. Поэтому готовил свои войска только к наступлению, а не к обороне. Поэтому то, что Сталин не ожидал германского нападения в 41-м, привело Красную Армию к тяжелейшим поражениям. Если бы она придерживалась оборонительной тактики и использовала танковые соединения более дробно и прежде всего для целей обороны, потери ее были бы, вероятно, меньше, а поражения менее сокрушительными. Однако Сталин был уверен, что, имея значительное превосходство в людях, танках и самолетах, советские войска смогут быстро сокрушить противника и поставить под свой контроль большую часть Европы. При этом он не принимал во внимание ни резкий недостаток в войсках средств связи, ни, что еще важнее, значительно более низкий уровень подготовки как командного, так и рядового состава, особенно во флоте, авиации и в танковых войсках, по сравнению с вермахтом. Данное обстоятельство предопределило то, что победа далась очень дорогой ценой, а война затянулась на долгих четыре года.

Ошибки Сталина всецело относились к военной сфере. Он искренне верил, что Советский Союз догнал капиталистический Запад по уровню экономического развития, а значит, Красная Армия не может быть слабее, чем армия Германии. Хотя бы поэтому он не мог придерживаться оборонительной тактики. С другой стороны, Сталин понимал, что длительная оборона, как показал опыт Первой мировой войны, разлагающе действует на войска и может привести к революции.

Несмотря на военные поражения, политически Сталин выиграл, получив, благодаря сложившейся к 1941 году военно-политической обстановке, в союзники Англию и США, что и обеспечило конечную победу.

Тоталитарная система обеспечила устойчивость государства в период самых тяжелых поражений. Поражения не вели к революции, и Советский Союз смог одержать конечную победу. Но тот факт, что Германия напала на СССР в период фактического отсутствия Второго фронта в Европе, привел к тому, что основные сухопутные силы вермахта на протяжении 1941–1945 годов сражались против Красной Армии (при том, что основные силы люфтваффе и германского флота всю войну дрались против западных союзников). Это привело к тому, что безвозвратные потери Красной Армии в Великой Отечественной войне на порядок превышали потери русской армии в Первой мировой войны. Потери же англо-американских войск убитыми были равны или даже меньше германских потерь. Отсутствие Второго фронта в Европе в 1941–1943 годах было следствием разгрома Франции в 1940 году. Этот разгром, среди прочего, был вызван и тем, что Сталин ошибся, полагая, что Франция сможет противостоять немецкому наступлению хотя бы в течение трех месяцев. Если бы Красная Армия успела прийти на помощь французской армии до того, как она была разбита, Франция избежала бы разгрома, а длительность Второй мировой войны и советские потери в ней были бы существенно меньше.

Сталин благодаря победе в войне достиг максимального расширения своей империи. Но народ заплатил за эту эфемерную империю, рухнувшую из-за недостатка сил и средств менее чем через четыре десятилетия после смерти генералиссимуса, десятками миллионов жизней.

Русская православная церковь при Сталине: договор с дьяволом

Великая Отечественная война побудила Сталина проводить более терпимую политику по отношению к Русской православной церкви. 4 сентября 1943 года Сталин принял в Кремле трех высших иерархов Русской православной церкви – местоблюстителя патриаршего престола митрополита Московского и Крутицкого Сергия, митрополита Ленинградского Алексия и экзарха Украины митрополита Киевского и Львовского Николая. На этой встрече Сталин санкционировал созыв Архиерейского собора для избрания патриарха. Тогда же было определено основное направление развития РПЦ на шесть последующих десятилетий.

Русская православная церковь и другие религиозные объединения подвергались постоянным гонениям при Советской власти. Практически все церковные иерархи были либо расстреляны, либо брошены в тюрьмы и лагеря. Организационные структуры христианских церквей, исламских, буддийских, иудаистских и иных религиозных обществ на территории СССР были почти полностью уничтожены. Было закрыто подавляющее большинство церквей, мечетей, буддийских храмов, синагог и других молитвенных учреждений.

Сам Сталин еще в 1927 году, беседуя с делегацией американских рабочих, так сформулировал отношение компартии к религии: «Партия не может быть нейтральной в отношении религиозных предрассудков, и она будет вести пропаганду против этих предрассудков, потому что это есть одно из верных средств подорвать влияние реакционного духовенства, поддерживающего эксплуататорские классы и проповедующего повиновение этим классам.

Партия не может быть нейтральной в отношении носителей религиозных предрассудков, в отношении реакционного духовенства, отравляющего сознание трудящихся масс.

Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне еще ликвидировано. Антирелигиозная пропаганда является тем средством, которое должно довести до конца дело ликвидации реакционного духовенства. Бывают случаи, что кое-кто из членов партии иногда мешает всемерному развитию антирелигиозной пропаганды. Если таких членов партии исключают, то это очень хорошо, ибо таким «коммунистам» не место в рядах нашей партии».

Однако влияние религиозных чувств среди массы населения сохранялось. Согласно данным переписи населения 1937 года, единственной из советских переписей, содержавших такого рода вопрос, 57 процентов граждан старше 16 лет причислили себя к той или иной религиозной конфессии. Особенно сильны были религиозные настроения в исламских районах – в Средней Азии, Казахстане, на Кавказе, в Крыму и в Татарстане, а также в Европейской части России – оплоте православия. Даже среди молодых людей в возрасте от 20 до 30 лет, являвшихся объектом воздействия массированной атеистической пропаганды практически всю сознательную жизнь, верующих оказалось более 44 процентов. Это стало одной из причин, что перепись 1937 года была признана дефектной, а ее организаторы репрессированы. А на священнослужителей обрушились массовые репрессии 1937–1938 годов. По одним данным, была арестована почти 51 тысяча активных верующих. Большинство из них было казнено. По другим данным, было репрессировано около 200 тыс. религиозных деятелей, из которых почти половина была расстреляна.

Сознание того, что религия является гонимой, порой даже укрепляло чувства верующих. Теперь Сталин решил несколько отступить от прежней жесткой и бескомпромиссной позиции и ослабить ограничения на деятельность РПЦ и других религиозных объединений. Тут сыграли свою роль и политика на объединение всех тех, кто готов был бороться против германского нашествия, и необходимость предстать перед западными союзниками в роли правителя, относительно терпимого к религии. Но была, думается, и еще одна цель: лишить религию и священнослужителей ореола гонимых, теснее привязать их к социалистическому государству и тем самым ослабить популярность среди верующих. И в целом такая политика принесла свои плоды. Во всяком случае, к моменту краха СССР в 1991 году верующими было лишь меньшинство населения, особенно среди тех народов, которые традиционно принадлежали к православию. А именно РПЦ была наиболее тесным образом связана с государством. Исламским общинам, в том числе вследствие своей гораздо меньшей централизации и по этой причине – менее тесным связям с государством, удалось в большей степени сохранить свои позиции.

Существует предание, что перед тем, как идти на прием к Сталину, будущий патриарх Сергий долго раздумывал, облачиться ли ему в церковное облачение или в цивильный костюм и, по зрелом размышлении, предпочел штатскую форму одежды. Сталин понимающе указал пальцем в потолок и удовлетворенно заметил: «Его не боишься! Меня боишься!» Если это легенда, то, во всяком случае, очень точно передающая суть взаимоотношений советского государства и православной церкви. Еще до встречи со Сталиным руководство РПЦ сделало все, чтобы продемонстрировать лояльность вождю. Местоблюститель патриаршего престола митрополит Сергий в ноябре 1942 года назвал Сталина «богоизбранным вождем воинских и культурных сил России».

Перед тем, как встретиться с иерархами, Сталин вызвал к себе на «ближнюю» дачу будущего генерал-майора (тогда – полковника) госбезопасности Георгия Карпова, курировавшего православную церковь, и в присутствии Маленкова и Берии начал расспрашивать о досье на трех митрополитов, а затем поинтересовался, как происходило избрание патриарха Тихона в 1918 году.

Вероятно, пойти на восстановление патриаршества и дать послабление Русской православной церкви вождя убедил Берия, в годы войны ставший заместителем председателя ГКО. Еще в конце 1920-х годов, в бытность во главе чекистов Грузии, Лаврентий Павлович полностью подчинил своему влиянию Грузинскую православную церковь. Своим опытом он поделился еще в 1929 году в специальной записке: «Длительной нашей работой нам удалось создать оппозицию католикосу Амвросию и тогдашней руководящей группе грузинской церкви, и… в 1927 году в январе месяце удалось полностью вырвать из рук Амвросия бразды правления грузинской церковью и вместе с его приверженцами удалить от руководящей роли в Грузинской церкви. В апреле месяце – после смерти католикоса Амвросия, католикосом был избран митрополит Христофор, вполне лояльно относящийся к Соввласти, и уже собор, избравший Христофора, декларировал свое лояльное отношение к власти и осудил политику и деятельность Амвросия, в частности, и грузинскую эмиграцию». Берия даже возмущался, что партийные власти порой ставят его ставленникам палки в колеса: «Лишение духовенства самых элементарных прав, как то: свободы передвижения, без арестов и административных высылок, поставило грузинскую церковь перед фактом невозможности существования… Грузинская церковь стирается с лица земли… Творимые безобразия невероятны в правовом государстве…»

Конечно, ничего общего с правовым государством СССР не имел ни в 1929 году, ни 14 лет спустя. Но теперь, осенью 1943 года, Сталин пришел к выводу, что эксперимент, удачно проведенный с грузинской церковью, пора повторить и с русской церковью. Тут большое значение имела также позиция западных союзников. Общественное мнение Англии и США было весьма чувствительно к преследованиям по религиозным мотивам и в то же время сочувствовало борьбе Советского Союза против Германии. В Англии, например, комитет помощи СССР возглавлял настоятель Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон, придерживавшийся, кстати сказать, марксистских взглядов. Англиканская церковь собиралась послать делегацию в Москву. И, что еще важнее, на носу был Тегеранский саммит. Так что самое время было вводить патриаршество и показывать терпимость по отношению к православию – крупнейшей христианской конфессии в СССР. Главное же, с началом войны иерархи РПЦ продемонстрировали полную покорность Советской власти и в высшей степени благоговейное отношение лично к Сталину.

Но вернемся к исторической встрече. После того, как Сталин, Берия и Маленков обменялись мнениями, Карпов прямо со сталинской дачи позвонил Сергию и сообщил, что Сталин готов принять его вместе с митрополитами Алексием и Николаем вечером того же дня.

Иосиф Виссарионович в беседе с митрополитами, закончившейся глубокой ночью, похвально отозвался о патриотической позиции церкви, а затем сразу взял быка за рога, поинтересовавшись, какая главная проблема стоит перед церковью. После ожидаемого ответа Сергия, что главное – это вопрос об избрании патриарха, генсек одобрил проведение Архиерейского собора и осведомился о сроках и о том, чем может помочь государство церкви. Сергий заявил, что на созыв Собора потребуется не менее месяца – раньше не собрать епископов, разбросанных по всей стране, в том числе и находящихся в ссылке, и испытывающих трудности передвижения в военное время. Сталин хитро усмехнулся: «А нельзя ли проявить большевистские темпы?» И распорядился задействовать для сбора епископов авиацию и другой транспорт. Карпов заверил, что справятся за 3–4 дня. Открытие Собора сразу же назначили на 8 сентября. Его участники послушно избрали Сергия патриархом Московским и всея Руси, единогласно, продемонстрировав верность большевистской традиции. Из 3 митрополитов, 11 архиепископов и 5 епископов лишь митрополиты Сергий и Алексий были рукоположены в епископы еще до 1917 года. Некоторые из участников прибыли на собор прямо из ссылок. Сергий, кстати, был одним из двух участников Собора, успевших в 1922–1923 годах побывать в обновленческой ереси, что укрепляло его благонадежность в глазах властей. Собор принял обращение к правительству, где благодарил лично Сталина за «сочувственное отношение» к нуждам церкви и обещал, что служители церкви будут еще активнее участвовать «в общенародном подвиге за спасение Родины».

Сергий посетовал, что не хватает кадров, и попросил разрешить открыть епархиальные курсы для подготовки священнослужителей. Сталин же мелочиться не стал и сразу же предложил подумать о семинариях и духовных академиях. Он также разрешил издание журнала патриархии, а также попросил митрополита Сергия подготовить список священников, находящихся в заключении или ссылке, чтобы рассмотреть вопрос об их освобождении. Местоблюститель также подчеркнул необходимость открыть в епархиях свечные заводики. Сталин уважил и эту просьбу, а также обещал помочь высшим церковным иерархам транспортом и продуктами и отдал патриархии здание бывшего германского посольства в Москве, в Чистом переулке.

За все эти блага и милости, за саму возможность окормлять верующих пришлось платить дорогую цену. Сталин сообщил будущему патриарху Сергию (с его кандидатурой уже определились), что решено создать Совет по делам Русской православной церкви (в дальнейшем – Совет по делам религий) во главе с Карповым – для связи между РПЦ и правительством. В присутствии митрополитов Сталин фарисейски промолвил, обращаясь к Карпову: «Помните, вы не обер-прокурор Синода и своей деятельностью больше подчеркивайте самостоятельность Церкви». На практике же Совет осуществлял полный контроль над деятельностью РПЦ и, в частности, цензуру всех ее изданий. Возглавляли Совет, начиная с Карпова, кадровые офицеры КГБ. Сергий и его преемник патриарх Алексий испрашивали разрешения у Карпова на все церковные мероприятия. Совет, а не патриарх, готовил и устав РПЦ. В правительстве же Совет по делам РПЦ теснее всего был связан с КГБ. Без одобрения последнего не мог быть рукоположен ни один епископ. Церковь была густо насыщена агентурой. Все иерархи после своих заграничных поездок в обязательном порядке писали подробный отчет для КГБ. И о настроениях прихожан священники информировали своих комитетских кураторов. Как отмечает канадский историк Русской православной церкви Дмитрий Поспеловский, «Церковь отдавалась непосредственно в руки НКВД – МГБ – КГБ, на произвол наследнику Тучкова» (Евгений Тучков был предшественником Карпова на посту начальника отделения Секретно-Политического отдела ОГПУ – НКВД, курировавшего РПЦ).

Восстановленная патриархия, разумеется, и думать не могла протестовать против сталинских репрессий. Она стала послушным инструментом государственной политики. Сталин рассчитывал использовать РПЦ прежде всего в международных делах, в надежде, что она объединит вокруг себя другие православные церкви и тем самым поможет укреплению советского влияния на Балканах. Кроме того, он надеялся с помощью православия бороться с влиянием Ватикана. Однако когда к 1948 году стало ясно, что местные православные церкви в Болгарии и Румынии находятся под полным контролем местных коммунистических правительств, а в Греции коммунисты проиграли гражданскую войну, интерес Сталина к Русской православной церкви упал. К тому же выяснилось, что соревноваться с Ватиканом она не может, и практически никто в мире не верит в ее независимость от Советского государства. С 1949 года возобновилась антирелигиозная кампания в печати, а статус Совета по делам РПЦ был понижен. Регистрация церковных общин была передана местным властям и изъята из ведения Совета. Но до смерти Сталина массовые гонения на православную церковь не возобновлялись.

Послевоенные годы: в поисках преемника

После победы в войне стареющего Сталина, приближавшегося к своему 70-летию, все больше стал занимать вопрос, кто наследует его власть. Он помнил, какая драка развернулась у постели умирающего Ленина и в первые годы после его смерти. То, что партию и страну возглавит Сталин, при жизни Ленина мало кто ожидал. В идеале, чтобы избежать новых схваток за власть, опасных для стабильности режима, надо было бы официально назначить преемника при жизни. Но тут тоже была опасность. А ну как преемник окажется нетерпеливым и захочет ускорить собственное царствование, приблизив кончину «вождя всех народов». И, кроме того, где гарантия, что преемник будет твердо проводить сталинскую линию и сохранять империю, а не превратится в оппортуниста. К тому же наследник должен был быть сравнительно молодым, чтобы процарствовать достаточно долго и успеть внести свою лепту в историю построения социализма и коммунизма, а затем, в свою очередь, обеспечить преемственность курса.

Долгий и драматичный процесс выбора преемника начался осенью 1945 года. В октябре Сталин неожиданно ушел в длительный отпуск – вплоть до середины декабря, мотивируя это тем, что совсем не отдыхал в военные годы. Вероятно, на Иосифа Виссарионовича большое впечатление произвел фильм Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный», где болезнь царя служит для выявления подлинного лица «реакционного боярства». Сталину интересно было узнать, кого именно прочат ему в преемники на Западе и кого из возможных кандидатов считают для себя наиболее опасным.

Действительно, после того, как Сталин надолго пропал из Москвы, в мировой прессе стали циркулировать слухи о его болезни и даже смерти и стал серьезно обсуждаться вопрос о возможных преемниках. На хозяйстве в Политбюро Иосиф Виссарионович оставил четверку из Молотова, Маленкова, Берии и Микояна. Именно в таком порядке убывал их рейтинг. Молотов был старшим, далее следовал заместитель Сталина Маленков, затем – Берия, еще остававшийся наркомом внутренних дел и уже возглавивший атомный проект, а замыкал список Микоян, нарком внешней торговли, курировавший гражданские отрасли народного хозяйства. Когда Сталин обращался не к Молотову, а к остальным членам правящей четверки, то на первом месте в шифрограммах ставил Маленкова, за ним Берию, а в конце – Микояна. В это же время происходили вооруженные выступления в иранском Азербайджане. Телеграммы о положении здесь глава Компартии Азербайджана Багиров и командующий Закавказским военным округом генерал Масленников адресовали Молотову, Маленкову и Берии, Микоян же в число адресатов вообще не входил.

Сталину в Сочи регулярно доставляли подготовленные Секретным отделом ТАСС под грифом «совершенно секретно» сводки иностранной прессы, посвященные слухам о возможной болезни советского лидера и его предполагаемых преемниках. Так, 9 октября, по информации из Рима, «ряд итальянских газет опубликовал под кричащими заголовками сообщения о «тяжелой болезни» генералиссимуса Сталина… «Сталин тяжело болен»… «Сталину осталось несколько месяцев жизни»…» Иосиф Виссарионович собирался жить долго и с интересом читал сообщение лондонского корреспондента французской «Пари пресс» от 10 октября: «Известие об отъезде маршала Сталина из Москвы на отдых истолковывается здесь как подтверждение слухов о его болезни. В Потсдаме прошел слух, что он болен грудной жабой и предполагает отправиться на Кавказ. Вопрос о его преемнике выдвигает важную проблему… Не указывается, кто будет исполнять его обязанности во время отпуска. Но еще во время Лондонской конференции утверждали, что Молотов, Жданов и Берия обнаруживают больше прямолинейности, чем Сталин…»

Американская «Чикаго трибюн» 11 октября, со ссылкой на дипломатические круги в Лондоне, утверждала, что «в Москве происходит ожесточенная закулисная борьба за власть между маршалом Жуковым и министром иностранных дел Молотовым, которые пытаются занять диктаторское место Сталина… Московское радио объявило, что Сталин выехал из Кремля для «короткого отпуска». Это первый отпуск Сталина со времени начала войны с Германией и первый отпуск, который он когда-либо брал». В действительности Сталин отдыхал достаточно часто, и это не было большим секретом в советских партийных и правительственных кругах. Но впервые об отпуске Сталина публично объявило советское радио. Данное обстоятельство и породило переполох на Западе. Несомненно, такое объявление могло быть сделано только по распоряжению самого Сталина. Значит, Сталин этот переполох прогнозировал и рассчитывал использовать его в своих интересах. Очевидно, к тому времени он уже подозревал Молотова в излишней уступчивости западным союзникам, даже в готовности угодить им и, чтобы проверить свои подозрения, хотел оставить на пару месяцев Молотова как бы во главе государства (хотя важнейшие вопросы и в этот период без Сталина не решались). Это была хорошая возможность проверить, годится ли Вячеслав Михайлович на роль преемника. А заодно и спровоцировать его на действия в продолжение «либеральной» линии в отношении Запада и получить на своего заместителя по Совнаркому предметный компромат.

Между тем, корреспондент «Чикаго трибюн» отмечал, что «дипломатические представители, которые присутствовали на Потсдамской конференции, сообщают, что Сталин очень болен… Этим летом в Париже появились сообщения о том, что Сталин по болезни сердца может оставить свой пост. Как сообщают, честолюбивые замыслы Жукова стать диктатором имеют за собой поддержку армии, в то время как за Молотовым стоит коммунистическая партия. Шестидесятишестилетний возраст Сталина… является одним из факторов для теперешних маневров его преемников».

А в мексиканской газете «Эксельсинор» в связи со слухами о болезни кремлевского вождя 4 октября появилась статья «Если бы Сталин был Трумэном, он покончил бы с коммунистами». Под таким заголовком было помещено сообщение о пресс-конференции американского адмирала Уильяма Стэнли, бывшего посла в Москве. Он утверждал, что однажды дал понять Сталину: «Коммунистические агитаторы в Соединенных Штатах несут большую ответственность за плохое отношение американцев к России». «Адмирал Стэнли сказал далее, – писала «Эксельсинор», – что Сталин спросил его: «Эти агитаторы являются гражданами Соединенных Штатов?» Я ответил ему, что да. «Разве у вас нет полицейских частей в Соединенных Штатах?» – продолжал спрашивать меня маршал Сталин. Я ответил ему, что есть. «И полиция носит огнестрельное оружие?» – спросил Сталин. Я еще раз ответил ему утвердительно. «В таком случае, – сказал Сталин, – почему же вы не убьете своих революционеров? Это то, что сделал я». Согласимся, что это был достаточно экстравагантный способ добиться благосклонности с американской стороны. Но, скорее всего, Иосифу Виссарионовичу на старости лет пришла фантазия похвастаться собственными достижениями в наведении порядка внутри страны. Пожалуй, ему было важнее не столько, чтобы западные партнеры его любили (в любовь он не верил), сколько чтобы они его боялись. А как раз на нагнетание страха работали и откровения насчет коллективизации перед Черчиллем, и рассуждения о необходимости полицейского террора перед Стэнли.

Тем временем 12 октября ТАСС принес новые слухи. В Стокгольме подозревали, что у Сталина болезнь печени, а в Анкаре появилось сообщение, что он «якобы умер», над каковым сообщением не слишком суеверный Сталин, наверное, от души посмеялся.

А в Англии газета «Дейли экспресс» опубликовала серию статей своего корреспондента Аларика Джэйкоба, только что вернувшегося из Москвы. Их содержание было обобщено в сводке ТАСС 15 октября: «Джэйкоб задает вопрос: кто будет преемником Сталина? Как он утверждает, непримиримые считают, что если бы было известно, кто правит Россией, пока Сталин находится в отпуску в своей родной Грузии, то это могло бы явиться ключом к загадке – кто будет его преемником. Джэйкоб считает, что этим преемником будет малоизвестный человек с козлиной бородкой, рыжеватыми волосами и веснушками, по имени Николай Булганин, который, вероятно, взял на себя основную часть повседневной работы Сталина. Когда Сталин окончательно отойдет от дел, продолжает Джэйкоб, то мне кажется неизбежным, что Россией будет править комитет. Число «пять» было бы практичным с точки зрения его состава, что выяснилось, когда Сталин, Берия, Микоян, Каганович и Ворошилов составили Совет обороны, который руководил всеми усилиями. Из такого комитета пяти мог бы выйти новый лидер. Но это будет медленный процесс. После смерти Ленина было междуцарствие, и нужно много времени для того, чтобы «раздуть репутацию» любого человека, каким бы талантливым он ни был, чтобы занять место вождя, который в большей степени, чем Ленин, считается отцом республики и организатором победы. Можно лишь строить догадки, однако имеется 5 человек, которые, вероятно, смогут выступить как соперники: Молотов, Булганин, Антонов, Микоян, Жданов. В одном мы можем быть уверены – на открывшуюся вакансию не вступит молодой и пылкий гений. Я считаю, что Советский Союз после столь большого напряжения стал самым устойчивым обществом в мире, придерживающимся проверенного и подлинного учения, как они называют «марксизм-ленинизм». Такое общество не открывает никаких горизонтов для нового Александра Македонского. Новый мир определенно не будет завоеван.

Сталин не перестал быть революционером, но он и его последователи являются сторонниками силы примера, а не баррикад, для которых нужна и горячая и молодая кровь. Преемниками Сталина будет группа людей среднего возраста и доброй воли».

Читая это, Сталин усмехался. С Булганиным англичанин попал пальцем в небо. «Человека с козлиной бородкой» среди своих преемников Иосиф Виссарионович никогда не рассматривал. И даже состав ГКО Джэйкоб толком не знал. В его статье из состава высшего руководства выпал Маленков, почти не известный за границей. Берию Джэйкоб тоже не считал возможным наследником Сталина. Между тем, именно Маленков и Берия были в тот момент, наряду с Молотовым, самыми влиятельными членами Политбюро. А уж надеяться, что Сталин теперь полагается лишь на «силу примера», мог только человек, ничего не понимавший в природе Советской власти. Пройдет несколько лет, и коммунистический переворот в Чехословакии, блокада Берлина, победа коммунистов в Китае и война в Корее развеяли последние иллюзии на Западе, будто Советский Союз остепенился, а Сталин перестал мечтать о лаврах Александра Македонского или Чингисхана.

Шумиха в иностранной прессе начала слегка раздражать Иосифа Виссарионовича. Он решил, что игра понемногу становится опасной для престижа страны. И 18 октября согласился принять в Сочи американского посла Аверелла Гарримана «24, 25 или 26 числа сего месяца» по выбору американской стороны. Он должен был передать послание президента Трумэна, но само послание было, в первую очередь, предлогом выяснить истинное состояние здоровья генералиссимуса. Сталин же таким образом решил доказать миру, что слухи о его смерти несколько преувеличены.

Тем временем статьи с политическими портретами возможных сталинских преемников продолжали поступать. 19 октября на стол Иосифу Виссарионовичу легло сообщение ТАСС со статьей Карла Эванга, появившейся в норвежской «Арбейдербладет» и посвященной Молотову. Автор посетил Москву в 1944 году и встречался с Вячеславом Михайловичем. У Эванга получился настоящий панегирик: «…Молотов является как бы вторым после Сталина гражданином Советского Союза. Причины этого следует искать не в его официальном положении, а скорее в том, что он сам постепенно завоевал себе большой авторитет. Многие, впрочем, считали, что он разделяет второе место с Калининым… Прочное положение Молотова в его собственной стране и великое доверие к нему со стороны его народа нельзя приписать его замечательной деятельности как Народного комиссара иностранных дел. Оно коренится и в его многолетней деятельности в революционном движении».

Сталина только насторожило, что главу советского внешнеполитического ведомства хвалят в «буржуазной прессе». Публикации такого рода могли лишь способствовать последовавшей вскоре опале Вячеслава Михайловича. Хотя над некоторыми пассажами статьи Иосиф Виссарионович наверняка только посмеивался. Что вообще знал народ о Молотове и о его роли в революционном движении до тех пор, пока тот не стал в 20-е годы секретарем ЦК? Популярность же Молотова была связана с тем, что с 1930 по 1941 год он был председателем Совнаркома и по рангу его культ был вторым после сталинского.

Сталину доставили и статью, появившуюся в шведской газете «Нуррландска социал-демократен» 15 октября. Она также обсуждала вопрос о преемнике Сталина, отмечая при этом: «До сих пор Сталин доминировал во всем настолько определенно, что ни для какой значительной личности не было места для проявления своего значения.

Ко многим недостаткам диктатуры относится также то, что при ней никакому сопернику не разрешается поднять голову. Сталин, как и Гитлер, устранил с пути всех – как тех, кто ему мешал, так и тех, о которых можно было подумать, что они смогут ему помешать. Так поступали его русские предшественники, начиная с Ивана Грозного до Петра Великого.

Рузвельта нет. Черчилль вышел из игры. Несмотря на это, особых забот подыскать им подходящих преемников не было. Но здесь имеется разница между демократией и диктатурой. Как в Англии, так и в США, в силу демократического порядка, избранные заместители были уже наготове. Возможно, что предполагаемая смена лиц русской политикой произойдет тихо и безболезненно. Царизм пал потому, что он утратил свою основу и не был в состоянии охранять интересы страны ни в военное, ни в мирное время. Сталинизм выдержал испытание во время войны и, по всей вероятности, он продержится в мирное время и без Сталина, если бы его не стало».

С этим тезисом Сталин был абсолютно согласен. Но для того, чтобы созданное им государство не развалилось или не переродилось в младшего партнера «империалистических держав», требовалось подобрать толкового и идеологически благонадежного наследника, чтобы не случилось Смутного времени, как это произошло после смерти Ивана Грозного, или череды дворцовых переворотов, как это было в послепетровскую эпоху.

23 октября Сталину доставили радиоперехват французского радио, сообщавшего из Вашингтона: «В некоторых кругах полагают, что в случае, если глава советского правительства решит покинуть официальное руководство советской политикой, возможно, что его преемником будет маршал Жуков. Поэтому высказанное Жуковым желание посетить США до конца этого года вызвало появление многочисленных комментариев». В тот же день корреспондент лондонской «Дейли мейл» Рона Черчилль утверждала: «Между маршалами Красной Армии идет борьба за власть, борьба за то, кто унаследует сталинское руководство. Жукову, который является «партийным генералом», отдается предпочтение». Она также писала о «кризисе в среде высшего командования и довольно распространенном дезертирстве среди рядовых. Полагают, что, по крайней мере, 3 тысячи русских дезертировали в Вене и 10 тысяч в Берлине».

После завершения Великой Отечественной войны единственным потенциальным кандидатом в бонапарты оказался маршал Жуков – второй человек в армии после Сталина в годы войны. Его опала в 1946 году и назначение командовать второстепенными военными округами также носили со стороны Сталина превентивный характер. К моменту своего смещения с поста главнокомандующего сухопутными войсками у Жукова не было ни планов свершения военного переворота, ни средств для проведения столь сложной акции.

Как хорошо известно, по настоянию Сталина маршал Жуков еще в начале октября 1945 года вынужден был отказаться от поездки в США по приглашению генерала Эйзенхауэра. Иосиф Виссарионович, в отличие от западных политиков, отнюдь не хотел видеть Жукова своим преемником. Отклики зарубежной прессы, подчеркивавшие, что Жуков пользуется поддержкой армии, еще больше убедили Сталина в необходимости попридержать «маршала Победы» (а придерживать своего заместителя Верховный Главнокомандующий начал еще в последний год войны). Сталину нужна была в будущем диктатура не армии, а связанной с его собственным именем политической доктрины. Закономерным финалом стало то, что в 1946 году Жуков был смещен с поста главкома сухопутных сил и отправлен в малопочетную ссылку командовать Одесским округом.

Весьма распространенным является мнение, что после победы в Великой Отечественной войне Сталин главную угрозу своей власти видел в бонапартистских амбициях победоносных советских маршалов и прежде всего Георгия Константиновича Жукова, второго человека в Красной Армии после Сталина в годы войны, занимавшего посты заместителя Верховного Главнокомандующего и заместителя наркома обороны. С этими опасениями связывают и дело против Жукова, которое возникло в 1946 году. В.В. Карпов утверждает, что «в основе этой расправы лежат не только политические (они тоже, конечно, были), но, главным образом, пружины психологические, эмоциональные. Потому что у Сталина не было повода расправляться с Жуковым как с претендентом на место руководителя государства. Жуков не был политиком, он никогда не помышлял о захвате власти. Разумеется, после многих блестящих побед, одержанных в сражениях и в войне в целом, Жуков имел огромную популярность в народе и непререкаемую власть в армии. При желании он мог бы посоперничать даже с самим Сталиным. Но в том-то и дело, что такого желания у него никогда не появлялось, как говорил он сам, даже и в мыслях не было.

Но Сталин, при его болезненной подозрительности, вычислил такую возможность у прославленного полководца, тем более, что жизнь давала подобные примеры: некоторые крупные военачальники Второй мировой войны стали главами своих государств. Генерал Эйзенхауэр – в США, маршал Тито в Югославии, Энвер Ходжа в Албании, генералиссимус Франко сохранял свой трон в Испании, маршал Ким Ир Сен правитель Северной Кореи.

Словом, пища для размышлений у Сталина была. Но все же в глубине души он, наверное, понимал, что Жуков ему не соперник. Хорошо изучив маршала за годы войны, Сталин знал: Жуков «военная косточка», он любит военное дело – это его призвание, увлечение, смысл жизни. Он никогда не посягнет на трон, на котором сидит Сталин, этот трон ему просто не нужен».

В том, что в основе сталинской опалы Жукова в 1946 г. лежали не политические, а психологические причины, с Карповым можно согласиться. Сталин считал себя главным архитектором победы в Великой Отечественной войне, а Жуков пытался оспаривать у него это почетное звание. А вот насчет полного отсутствия у маршала политических амбиций Карпов, как нам представляется, ошибается. Против Сталина Жуков не рисковал выступить, прекрасно понимая, что тот расправится с ним, как только появятся малейшие подозрения, и помня о печальной судьбе Тухачевского и многих других военачальников. В условиях тоталитарного советского государства, особенно тогда, когда во главе государства стоял Сталин, военный переворот был практически невозможен. Поднять армию за Жукова против Сталина, популярность которого за годы войны чрезвычайно возросла, не было никаких шансов. Но это не значит, что у Жукова вообще не было политических планов. После некоторой либерализации режима он попытался их осуществить в 1957 году, но потерпел неудачу и был отправлен в отставку.

Кстати сказать, Эйзенхауэр стал президентом США только в 1952 году, так что его пример никак не мог быть для Сталина побудительным мотивом для опалы Жукова в 1946 году.

На заседании Высшего военного совета 1 июня 1946 года основным обвинением против Георгия Константиновича стало заявление арестованного к тому времени главного маршала авиации А.А. Новикова. Но никаких политических обвинений против Жукова там не выдвигалось. Если бы такие обвинения были, то Сталин наверняка поступил бы с Жуковым так же, как с Тухачевским, – сначала арестовал, а потом представил бы его дело Высшему военному совету. А поскольку Жуков не только не был арестован, но и на совете присутствовал, все еще занимая должность главкома сухопутных войск, не приходилось сомневаться, что пока что его не собираются брать под стражу.

Новиков утверждал: «Я счел теперь необходимым в своем заявлении на Ваше имя рассказать о своей связи с Жуковым, взаимоотношениях и политически вредных разговорах с ним, которые мы вели в период войны и до последнего времени. Хотя я теперь арестован и не мое дело давать какие-либо советы в чем и как поступить, но все же, обращаясь к Вам, я хочу рассказать о своих связях с Жуковым потому, что мне кажется, пора положить конец такому вредному поведению Жукова, ибо если дело так далее пойдет, то это может привести к пагубным последствиям.

За время войны, бывая на фронтах вместе с Жуковым, между нами установились близкие отношения, которые продолжались до дня моего ареста. Касаясь Жукова, я прежде всего хочу сказать, что он человек исключительно властолюбивый и самовлюбленный, очень любит славу, почет и угодничество перед ним и не может терпеть возражений.

Зная Жукова, я понимал, что он не столько в интересах государства, а больше в своих личных целях стремится чаще бывать в войсках, чтобы, таким образом, завоевать себе еще больший авторитет.

Вместо того чтобы мы, как высшие командиры сплачивали командный состав вокруг Верховного Главнокомандующего, Жуков ведет вредную, обособленную линию, т. е. сколачивает людей вокруг себя, приближает их к себе и делает вид, что для них он является «добрым дядей». Таким человеком у Жукова был и я, а также Серов. Жуков был ко мне очень хорошо расположен, и я, в свою очередь, угодничал перед ним.

Жуков очень любит знать все новости, что делается в верхах, и по его просьбе, когда Жуков находился на фронте, я по мере того, что мне удавалось узнать – снабжал его соответствующей информацией о том, что делалось в Ставке. В этой подлости перед Вами я признаю свою тяжелую вину. Так, были случаи, когда после посещения Ставки я рассказывал Жукову о настроениях Сталина, когда и за что Сталин ругал меня и других, какие я слышал там разговоры и т. д.

Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, а также и среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного Главнокомандования, и в то же время Жуков, не стесняясь, выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им. Так, во многих беседах, имевших место на протяжении последних полутора лет, Жуков заявлял мне, что операции по разгрому немцев под Ленинградом, Сталинградом и на Курской дуге разработаны по его идее и им, Жуковым, подготовлены и проведены. То же самое говорил мне Жуков по разгрому немцев под Москвой.

Как-то в феврале 1946 года, находясь у Жукова в кабинете или на даче, точно не помню, Жуков рассказал мне, что ему в Берлин звонил Сталин и спрашивал, какое бы он хотел получить назначение. На это, по словам Жукова, он якобы ответил, что хочет пойти Главнокомандующим Сухопутными Силами. Это свое мнение Жуков мне мотивировал, как я его понял, не государственными интересами, а тем, что, находясь в этой должности он, по существу, будет руководить почти всем Наркоматом Обороны, всегда будет поддерживать связь с войсками и тем самым не потеряет свою известность. Все, как сказал Жуков, будут знать обо мне. Если же, говорил Жуков, пойти заместителем Министра Вооруженных Сил по общим вопросам, то придется отвечать за все, а авторитета в войсках будет меньше.

Тогда же Жуков мне еще рассказывал о том, что в разговоре по «ВЧ» в связи с реорганизацией Наркомата Обороны, Сталин спрашивал его, кого и на какие должности он считает лучше назначить. Жуков, как он мне об этом говорил, высказал Сталину свои соображения и он с ними согласился, но, тем не менее, якобы сказал: «Я подожду Вашего приезда в Москву и тогда вопрос о назначениях решим вместе».

Я этот разговор привожу потому, что, рассказывая мне об этом, Жуков дал понять, что как он предлагал Сталину, так Сталин и сделал.

Ко всему этому надо еще сказать, что Жуков хитрит и лукавит душой. Внешне это, конечно, незаметно, но мне, находившемуся с ним в близкой связи, было хорошо видно.

Говоря об этом, я должен привести Вам в качестве примера такой факт: Жуков на глазах всячески приближает Василия Сталина, якобы по-отечески относится к нему и заботится. Но дело обстоит иначе. Когда недавно уже перед моим арестом я был у Жукова в кабинете на службе и в беседе он мне сказал, что, по-видимому, Василий Сталин будет инспектором ВВС, я выразил при этом свое неудовлетворение таким назначением и всячески оскорблял Василия. Тут же Жуков в беседе со мной один на один высказался по адресу Василия Сталина еще резче, чем я и в похабной и омерзительной форме наносил ему оскорбления.

В начале 1943 года я находился на Северо-Западном фронте, где в то время подготавливалась операция по ликвидации так называемого «Демянского котла» и встречался там с Жуковым. Как-то во время обеда я спросил Жукова, кому я должен писать донесения о боевых действиях авиации. Жуков ответил, что нужно писать на имя Сталина и тогда же рассказал мне, что перед выездом из Москвы он якобы поссорился с Верховным Главнокомандующим из-за разработки какой-то операции и поэтому, как заявил Жуков, решил не звонить ему, несмотря на то, что обязан делать это. Если, говорил Жуков, Сталин позвонит ему сам, то тогда и он будет звонить ему.

Рассказывал этот факт мне Жуков в таком высокомерном тоне, что я сам был удивлен, как можно так говорить о Сталине. В моем присутствии Жуков критиковал некоторые мероприятия Верховного Главнокомандующего и Советского правительства. В беседах на эти темы я, в ряде случаев, поддерживал Жукова.

После снятия меня с должности главнокомандующего ВВС, я, будучи в кабинете у Жукова, высказал ему свои обиды, что Сталин неправильно поступил, сняв меня с работы и начав аресты людей из ВВС. Жуков поддержал мои высказывания и сказал: «Надо же на кого-то свалить».

Больше того, Жуков мне говорил: «Смотри, никто за тебя и слова не промолвил, да и как замолвить, когда такое решение принято Сталиным». Хотя Жуков прямо и не говорил, но из разговора я понял, что он не согласен с решением правительства о снятии меня с должности командующего ВВС.

Должен также заявить, что когда Сталин вызвал меня и объявил, что снимает с должности командующего ВВС и крепко поругал меня за серьезные недочеты в работе, я в душе возмутился поведением Маленкова, который при этом разговоре присутствовал, но ничего не сказал, в то время, как Маленкову было хорошо известно о всех недочетах в приемке на вооружение ВВС бракованной материальной части от Наркомата авиационной промышленности, когда я об этом поделился с Жуковым, то он ответил мне, что «теперь уже тебя никто не поддержит, все как в рот воды набрали». Я хоть усмехнулся, говорил мне Жуков, когда Сталин делал тебе замечания по работе и сказал два слова – «ничего, исправится».

Припоминаю и другие факты недовольства Жукова решениями правительства. После окончания Корсуньско-Шевченковской операции командующий бывшим 2-м Украинским фронтом Конев получил звание маршала. Этим решением правительства Жуков был очень недоволен и в беседе со мной говорил, что эта операция была разработана лично им – Жуковым, а награды и звания за нее даются другим людям. Тогда же Жуков отрицательно отзывался о Ватутине. Он говорил, что Ватутин неспособный человек, как командующий войсками, что он штабист и если бы не он, Жуков, то Ватутин не провел бы ни одной операции.

В связи с этим Жуков высказывал мне обиды, что он, являясь представителем Ставки, провел большинство операций, а награды и похвалы получают командующие фронтами. Для подтверждения этого Жуков сослался на то, что приказы за проведение тех или иных операций адресуются командующим фронтов, а он – Жуков остается в тени, несмотря на то, что операции проводились и разрабатывались им. Во время этой беседы Жуков дал мне понять, чтобы я по приезде в Москву, где следует, замолвил об этом словечко.

В тот же период времени Жуков в ряде бесед со мной говорил и о том, что правительство его не награждает за разработку и проведение операций под Сталинградом, Ленинградом и на Курской дуге. Жуков заявил, что, несмотря на блестящий успех этих операций, его до сих пор не наградили, в то время как командующие фронтов получили уже по нескольку наград. В этой связи Жуков высказался, что лучше пойти командующим фронтом, нежели быть представителем Ставки.

Жуков везде стремился протаскивать свое мнение. Когда то или иное предложение Жукова в правительстве не проходило, он всегда в таких случаях очень обижался. Как-то в 1944 году, я находился вместе с Жуковым на 1-м Украинском фронте, он рассказал мне о том, что в 1943 году он и Конев докладывали Сталину план какой-то операции, с которым Сталин не согласился. Жуков, по его словам, настоятельно пытался доказать Сталину правильность этого плана, но Сталин, дав соответствующее указание, предложил план переделать. Этим Жуков был очень недоволен, обижался на Сталина и говорил, что такое отношение к нему очень ему не нравится.

Наряду с этим Жуков высказывал мне недовольство решением правительства о присвоении генеральских званий руководящим работникам оборонной промышленности. Жуков говорил, что это решение является неправильным, что, присвоив звание генералов наркомам и их заместителям, правительство само обесценивает генеральские звания. Этот разговор происходил между нами в конце 1944 года, когда я и Жуков находились на 1-м Белорусском фронте.

Осенью 1944 года под Варшавой Жуков также рассказал мне, что он возбудил ходатайство перед Сталиным о том, чтобы Кулика наградили орденом Суворова, но Сталин не согласился с этим, то он – Жуков стал просить о возвращении Кулику орденов, которых он был лишен по суду, с чем Сталин также не согласился. И в этом случае Жуков высказал мне свою обиду на это, что его, мол, не поддержали и что Сталин неправильно поступил, не согласившись с его мнением.

Хочу также сказать Вам и о том, что еще в более близкой связи с Жуковым, чем я, находится Серов, который также угодничает, преклоняется и лебезит перед ним. Их близость тянется еще по совместной работе в Киеве. Обычно они бывали вместе, а также посещали друг друга. На какой почве установилась между ними такая близость, Жуков мне не говорил, но мне кажется, что Жукову выгодно иметь у себя такого человека, как Серов, который занимает большое положение в Министерстве внутренних дел.

Я тоже находился в дружеских отношениях с Серовым, и мы навещали друг друга. Когда я был снят Сталиным с должности командующего ВВС, Серов говорил мне о том, чтобы я пошел к Маленкову и просил у него защиты. Во время моего пребывания в Германии Серов содействовал мне в приобретении вещей…

Я являюсь сыном полицейского, что всегда довлело надо мной, и до 1932 года я все это скрывал от партии и командования.

Когда же я столкнулся с Жуковым и он умело привязал меня к себе, то это мне понравилось, и я увидел в нем опору. Такая связь с Жуковым сблизила нас настолько, что в беседах с ним один на один мы вели политически вредные разговоры, о чем я и раскаиваюсь теперь перед Вами».

Легко убедиться, что в доносе Новикова никаких политических обвинений, по сути, нет, хотя Новиков и настаивает, что вел с Жуковым «политически вредные разговоры». Но на самом деле эти разговоры сводились к восхвалению Жукова, к критике решений Сталина по отдельным военным вопросам, к стремлению приписать Жукову главные заслуги в планировании и проведении основных успешных операций Красной Армии, к сетованиям Жукова, что его недостаточно награждали за победы по сравнению с командующими другими фронтами. Все это вполне обычные для полководцев зависть и тщеславие. Но касались они только военных вопросов, и подготовкой военного переворота тут и не пахло.

Казалось бы, в большей мере должна была встревожить Сталина дружба Жукова с И.А. Серовым, в 1947 году ставшим одним из заместителей министра внутренних дел. Но и в данном случае все свелось все к тем же разговорам о полководческом гении Жукова и присвоении трофейного имущества. Серов был в период дружбы с Жуковым всего лишь уполномоченным НКВД СССР по Группе советских оккупационных войск в Германии и членом Специального комитета по реактивной технике при Совете Министров СССР. И дружба с Жуковым не помешала Ивану Александровичу в 1947 году стать первым заместителем министра внутренних дел. Политически нелояльного человека Сталин бы на такой пост никогда не назначил бы. Правда, к тому времени МВД во многом утратил свое политическое значение. В его ведении оставался главным образом ГУЛАГ, которым и заведовал Серов, прославившийся строительством Волго-Донского канала с помощью заключенных. Основные силовые структуры были сосредоточены в Министерстве государственной безопасности, которое и имело бы значение в случае подготовки переворота.

Можно не сомневаться, что в 1946 году Сталин направил удар только против Жукова и некоторых генералов из его ближайшего окружения. Но поскольку Жукова, в отличие от некоторых других генералов, в частности, В.Н. Гордова и Г.И. Кулика, он не стал расстреливать и даже не посадил, можно заключить, что переворота со стороны Жукова Сталин не опасался. Жукова же отправили командовать тыловыми военными округами – Одесским, а потом Уральским. Эти должности были абсолютно бесполезны для любого военного переворота.

В приказе министра вооруженных сил от 9 июня 1946 года по итогам Высшего военного совета, освободившего Жукова от постов главкома сухопутных войск и заместителя министра и назначившего его командовать Одесским округом, перечислялись следующие прегрешения Георгия Константиновича: «Маршал Жуков, несмотря на созданное ему правительством и Верховным Главнокомандованием высокое положение, считал себя обиженным, выражал недовольство решениями правительства и враждебно отзывался о нем среди подчиненных лиц.

Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывая при этом себе, в разговорах с подчиненными, разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения.

Более того, маршал Жуков, будучи сам озлоблен, пытался группировать вокруг себя недовольных, провалившихся и отстраненных от работы начальников и брал их под свою защиту, противопоставляя себя тем самым правительству и Верховному Главнокомандованию.

Будучи назначен Главнокомандующим сухопутными войсками, маршал Жуков продолжал высказывать свое несогласие с решениями правительства в кругу близких ему людей, а некоторые мероприятия правительства, направленные на укрепление боеспособности сухопутных войск, расценивал не с точки зрения интересов обороны Родины, а как мероприятия, направленные на ущемление его, Жукова, личности.

Вопреки изложенным выше заявлениям маршала Жукова на заседании Высшего военного совета, было установлено, что все планы всех без исключения значительных операций Отечественной войны, равно как планы их обеспечения, обсуждались и принимались на совместных заседаниях Государственного Комитета Обороны и членов Ставки в присутствии соответствующих командующих фронтами и главных сотрудников Генштаба, причем нередко привлекались к делу начальники родов войск.

Было установлено, далее, что к плану ликвидации сталинградской группы немецких войск и к проведению этого плана, которые приписывает себе маршал Жуков, он не имел отношения: как известно, план ликвидации сталинградской группы немецких войск выработан и сама ликвидация была начата зимой 1942 года, когда маршал Жуков находился на другом фронте, вдали от Сталинграда. Было установлено, дальше, что маршал Жуков не имел также отношения к плану ликвидации крымской группы немецких войск, равно как к проведению этого плана, хотя он и приписывает их себе в разговорах с подчиненными. Было установлено, далее, что ликвидация корсунь-шевченковской группы немецких войск была спланирована и проведена не маршалом Жуковым, как он заявлял об этом, а маршалом Коневым, а Киев был освобожден не ударом с юга, с Букринского плацдарма, как предлагал маршал Жуков, а ударом с севера, ибо Ставка считала Букринский плацдарм непригодным для такой большой операции.

Было, наконец, установлено, что признавая заслуги маршала Жукова при взятии Берлина, нельзя отрицать, как это делает маршал Жуков, что без удара с юга войск маршала Конева и удара с севера войск маршала Рокоссовского Берлин не был бы окружен и взят в тот срок, в какой он был взят.

Под конец маршал Жуков заявил на заседании Высшего военного совета, что он действительно допустил серьезные ошибки, что у него появилось зазнайство, что он, конечно, не может оставаться на посту главкома сухопутных войск, он постарается ликвидировать свои ошибки на другом месте работы».

И здесь обвинения – сугубо не политические – зазнайство, присвоение чужой славы, недовольство тем, что назначили только главкомом сухопутных войск, а не наркомом обороны.

До смерти Сталина Жуков оставался в тени. После того, как его обвинили в присвоении трофейных ценностей и вывели из кандидатов в члены ЦК ВКП(б), Жуков 27 февраля 1947 г. написал покаянное письмо Сталину: «Во-первых, моя вина прежде всего заключается в том, что я во время войны переоценивал свою роль в операциях и потерял чувство большевистской скромности. Моя вина заключается в том, что при докладах Вам и Ставке Верховного Главнокомандования своих соображений, я иногда проявлял нетактичность и в грубой форме отстаивал свое мнение.

В-третьих, я виноват в том, что в разговорах с Василевским, Новиковым и Вороновым делился с ними о том, какие мне делались замечания Вами по моим докладам. Все эти разговоры никогда не носили характера обид, точно так же, как я, высказывались Василевский, Новиков и Воронов. Я сейчас со всей ответственностью понял, что такая обывательская болтовня, безусловно, является грубой ошибкой, и ее я больше не допущу.

В-четвертых, я виноват в том, что проявлял мягкотелость и докладывал Вам просьбы о командирах, которые несли заслуженное наказание. Я ошибочно считал, что во время войны для пользы дела лучше их быстрее простить и восстановить в прежних правах Я сейчас осознал, что мое мнение было ошибочным».

Кающийся маршал совсем не напоминал грозного кандидата в бонапарты. И Сталин ограничился тем, что отправил Жукова в феврале 1948 года командовать тыловым Уральским округом, где почти не было войск. Такое понижение было связано с тем, что получило ход дело о незаконном присвоении Жуковым трофейного имущества в Германии. Но на этом падение Георгия Константиновича было остановлено. А в 1952 году, после XIX съезда партии Сталин восстановил Жукова в кандидатах в члены ЦК КПСС. Он считал, что маршал еще пригодится.

Встреча Сталина с Гарриманом, состоявшаяся 26 октября 1945 года, на пару недель приглушила слухи о тяжелой болезни генералиссимуса. Американский посол на следующий день заявил, что Сталин «находится в добром здравии и слухи о его болезни не имеют никаких оснований». Однако после того, как 7 ноября Сталин не появился на Красной площади во время традиционного парада, слухи о болезни вспыхнули с новой силой.

Сталина все больше раздражало поведение Молотова, делавшего, на взгляд Иосифа Виссарионовича, слишком большие уступки западным союзникам и проявлявшего во внешнеполитических вопросах недопустимую самостоятельность. За время сталинского отпуска в действиях Молотова никаких перемен к лучшему не произошло. Вячеслав Михайлович еще не понял того, в чем Иосиф Виссарионович уже не сомневался – скоро придется рвать с западными союзниками, чтобы спастись от тлетворного буржуазного влияния, а связи с Западом, экономические, культурные и политические, свести к минимуму, чтобы не смущать умы советских граждан, которые и так слишком многого насмотрелись в освобожденной Европе, и не допустить «экспорта капитализма». Спасение Сталин видел в автаркии, благо трофеи в виде германского промышленного оборудования и технической документации позволяли в обозримом будущем развивать промышленность и без американской помощи. А завоеванные государства Восточной Европы представляли собой потенциальный рынок для советского сырья, энергоресурсов, продукции тяжелой промышленности и источник поступления отсутствующего в СССР сырья, а также ширпотреба для уменьшения его острого дефицита в СССР. Молотов же за свою уступчивость в переговорах с западными партнерами утратил доверие Сталина. Иосиф Виссарионович больше не рассматривал его как своего возможного преемника, поскольку не верил, что тот сможет сохранить его наследие во враждебном капиталистическом окружении.

И Сталин начал кампанию по постепенному оттеснению Молотова от рычагов власти. Она растянулась на целых восемь лет и к моменту смерти Сталина не успела завершиться планировавшимся трагическим финалом – арестом и пулей в затылок, хотя и достаточно близко подошла к нему. Начиналось же все довольно мирно и буднично. 4 ноября 1945 года по инициативе Сталина (впрочем, никто другой инициативы в высшем партийном органе давно уже не проявлял) было принято постановление Политбюро, осуждавшее Молотова за «манеру отделять себя от правительства и изображать либеральнее и уступчивее, чем правительство». Поводом послужило опрометчивое согласие Вячеслава Михайловича на то, чтобы в Тихоокеанской комиссии решения принимались не единогласно, а большинством голосов. Это было невыгодно СССР, поскольку США с союзниками имели в комиссии твердое большинство. Молотов обещал впредь не допускать таких ошибок.

Но чашу терпения Сталина переполнила публикация «Правдой» 9 ноября, с санкции Молотова, речи Черчилля в палате общин. Бывший британский премьер признался в любви к Сталину и советскому народу: «Я должен сначала выразить чувство, которое, как я уверен, живет в сердце каждого, – именно чувство глубокой благодарности, которой мы обязаны благородному русскому народу. Доблестные советские армии, после того как они подверглись нападению со стороны Гитлера, проливали свою кровь и терпели неизмеримые мучения, пока не была достигнута абсолютная победа.

Поэтому… глубокое стремление этой палаты, а эта палата говорит от имени английской нации, заключается в том, чтобы чувства товарищества и дружбы, развившиеся между английским и русским народами, не только были сохранены, но и систематически развивались».

Говоря о тов. Сталине, Черчилль заявил: «Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения, по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правившему судьбой своей страны во времена мира и победоносному защитнику во время войны. Даже если бы у нас с Советским правительством возникли сильные разногласия в отношении многих политических аспектов – политических, социальных и даже, как мы думаем, моральных, – то в Англии нельзя допускать такого настроения, которое могло бы нарушить или ослабить эти великие связи между двумя нашими народами, связи, составляющие нашу славу и бедность в период недавних страшных конвульсий».

На следующий день Сталин разразился грозным посланием в адрес четверки: «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР, в частности, замаскировать тот факт, что Черчилль и его ученики из партии лейбористов являются организаторами англо-американо-французского блока против СССР. Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу. Но если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем этим насаждать угодничество и низкопоклонство (вот когда, как кажется, впервые появилось это ключевое слово! – Б. С.). Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня».

Иосифу Виссарионовичу были нужны и полезны восхваления со стороны Рузвельта и Черчилля в годы войны, когда он нуждался в них как в союзниках и в позитивном отношении западного общественного мнения. Теперь же, когда Сталин собирался переходить к конфронтации с Америкой и Англией и бороться с «безродными космополитами» и «низкопоклонством перед Западом» внутри страны, такого рода речи Черчилля, да еще опубликованные в «Правде», были ему только во вред, поскольку создавали у советской общественности абсолютно ненужное в данный момент впечатление, будто на Западе видные политические деятели отнюдь не левого направления по-прежнему с симпатией относятся к СССР и к его лидеру. С этой точки зрения гораздо полезнее для Сталина оказалась фултонская речь Черчилля, произнесенная полгода спустя.

Молотов, ознакомившись с постановлением Политбюро, признал ошибки и покаялся. Между тем, Сталину доставили новые зарубежные статьи о его мнимой болезни. В частности, «Дейли мейл» 12 ноября писала, со ссылкой на «хорошо осведомленные финские круги», будто «Сталин в закрытом письме, переданном на хранение в Президиум Верховного Совета, лично назвал Жданова своим преемником». При этом утверждалось, что Жданов, находившийся тогда в Хельсинки в качестве председателя Союзной Контрольной Комиссии по Финляндии, «является таким же анонимом, каким был Сталин, когда умер Ленин», и что «после Берии Жданов пользуется самыми широкими полномочиями в советской системе безопасности».

Этот слух, возможно, насторожил Сталина. Ведь именно Жданова он решил сделать своим вероятным преемником, когда вернулся из отпуска. Но не исключено, что эти мысли пришли в голову вождю еще раньше, и он успел даже в какой-то мере намекнуть об этом Жданову перед его отъездом в Хельсинки. Тогда налицо была опасная утечка информации, характеризующая, кстати сказать, Жданова далеко не с лучшей стороны – как болтуна. Но не исключен и другой вариант – версия «Дейли мейл» представляла собой чисто логико-аналитическую конструкцию, не основанную ни на какой конкретной информации. И тогда эта статья, быть может, стала одним из дополнительных, хотя и далеко не решающих толчков, чтобы остановить свой выбор именно на Жданове. Может быть, Сталину польстило сравнение Жданова с ним самим в момент смерти Ленина. Иосиф Виссарионович думал, что как раз такая «серая лошадка», не слишком засветившаяся как публичный политик, зато с немалым бюрократическим опытом, сможет уверенно взять власть в свои руки после его, Сталина, смерти. Особенно если он сам будет Жданову в этом помогать.

Все усиливавшиеся слухи о болезни и даже собственной смерти Сталину стали уже изрядно надоедать. Он начал подозревать (или демонстрировать соратникам, что подозревает), что излишняя, на его, Сталина, взгляд, уступчивость Молотова англичанам и американцам вызвана тем, что Молотов хочет им понравиться и тем самым увеличить шансы на признание со стороны Запада в качестве сталинского наследника. Фактически Вячеслав Михайлович шел прямиком в расставленную ему ловушку. 5 декабря Иосиф Виссарионович в шифровке, адресованной Молотову, Маленкову, Кагановичу и Берии, обрушился на Вячеслава Михайловича: «Дня три тому назад я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденцию газеты «Дейли геральд» из Москвы, где излагаются всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего правительства, насчет взаимоотношений членов правительства и насчет Сталина. Молотов мне ответил, что он считал, что следует относиться к иностранным корреспондентам более либерально и можно было бы пропускать корреспонденцию без особых строгостей. Я ответил, что это вредно для нашего государства. Молотов сказал, что он немедленно даст распоряжение восстановить строгую цензуру. Сегодня, однако, я читал в телеграммах ТАСС корреспонденцию московского корреспондента «Нью-Йорк таймс», пропущенную отделом печати НКИД, где излагаются всякие клеветнические штуки насчет членов нашего правительства в более грубой форме, чем это имело место одно время во французской бульварной печати. На запрос Молотову по этому поводу Молотов ответил, что допущена ошибка. Я не знаю, однако, кто именно допустил ошибку. Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру, а отдел печати НКИД не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД. Если же Молотов забыл распорядиться, то отдел печати НКИД ни при чем, и надо привлечь к ответу Молотова. Я прошу Вас заняться этим делом, так как нет гарантии, что не будет вновь пропущен отделом печати НКИД новый пасквиль на советское правительство. Я думаю, что нечего нам через ТАСС опровергать пасквили, публикуемые во французской печати, если отдел печати НКИД будет сам пропускать подобные пасквили из Москвы за границу».

На следующий день с подачи Молотова четверка отрапортовала, что во всем виноват стрелочник – заместитель заведующего отделом печати Горохов, не придавший должного значения злополучной телеграмме. К тому же 4 декабря ТАСС сообщил содержание ранее задержанной цензурой, а теперь опубликованной в «Дейли телеграф энд Морнинг пост» статьи московского корреспондента Рэндольфа Черчилля (сына лидера консерваторов) о правительстве СССР. Там заявляется, что 13 членов Политбюро коммунистической партии «представляют собой подлинное и действительное правительство России. Жданов, Маленков, Андреев и Берия, – пишет Рандольф Черчилль, – являются более мощными фигурами, чем Молотов, и именно из числа их, вероятно, выйдет преемник Сталина».

Насчет А.А. Андреева корреспондент попал пальцем в небо. Как раз незадолго до этого, 10 ноября, Сталин сообщал четверке, что из-за болезни Андрей Андреевич не может долго оставаться наркомом земледелия. А вот мысли Черчилля-младшего по поводу Молотова и других потенциальных преемников Иосиф Виссарионович учел, в скором времени отодвинув в тень наркома иностранных дел и возвысив Жданова.

Попытка «четверки» оправдаться и перевести стрелки на третьестепенного чиновника лишь усилила сталинский гнев. 6 декабря Сталин обратился уже только к Маленкову, Берии и Микояну, игнорируя Молотова: «Вашу шифрограмму получил. Считаю ее совершенно неудовлетворительной. Она является результатом пассивности трех, с одной стороны, ловкости рук четвертого члена, т. е. Молотова, с другой стороны. Что бы вы там ни писали, вы не можете отрицать, что Молотов читал в телеграммах ТАССа и корреспонденцию «Дейли геральд», и сообщение «Нью-Йорк таймс», и сообщение Рейтера. Молотов читал их раньше меня и не мог не заметить, что пасквили на советское правительство, содержащиеся в этих сообщениях, вредно отразятся на престиже и интересах нашего государства. Однако он не принял никаких мер, чтобы положить конец безобразию, пока я не вмешался в это дело. Почему он не принял мер? Не потому ли, что Молотов считает в порядке вещей фигурирование таких пасквилей, особенно после того, как он дал обещание иностранным корреспондентам насчет либерального отношения к их корреспонденциям? Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили входят в план его работы?

Присылая мне шифровку, вы рассчитывали, должно быть, замазать вопрос, дать по щекам стрелочнику Горохову и на этом кончить дело. Но вы ошиблись так же, как в истории всегда ошибались люди, старавшиеся замазать вопрос и добивавшиеся обычно обратных результатов. До вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем.

Эту шифровку я посылаю только вам трем. Я ее не послал Молотову, так как не верю в добросовестность некоторых близких ему людей. Я вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту мою телеграмму полностью, копии ему не передавать».

После такой телеграммы вполне мог последовать арест. Все участники драмы это понимали. Маленков, Берия и Микоян уже предвкушали, что четверка превратится в тройку, а главный из потенциальных наследников разделит судьбу Зиновьева и Бухарина. 7 декабря тройка телеграфировала Сталину: «Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился.

Мы, со своей стороны, сказали Молотову об его ошибках:

Мы напомнили Молотову о его крупной ошибке в Лондоне, когда он на Совете министров (иностранных дел. – Б. С.) сдал позиции, отвоеванные Советским Союзом в Потсдаме, и уступил нажиму англо-американцев, согласившись на обсуждение всех мирных договоров в составе 5 министров (с участием Франции и Китая. – Б. С.). Когда же ЦК ВКП(б) обязал Молотова исправить эту ошибку, то он, сославшись без всякой нужды на указания правительства, повел себя так, что в глазах иностранцев получилось, что Молотов за уступчивую политику, а советское правительство и Сталин неуступчивы.

Мы привели Молотову другой пример, когда он противопоставил себя советскому правительству, высказав Гарриману свою личную уступчивую и невыгодную для нас позицию по вопросу голосования в Дальневосточной комиссии…

Мы сказали Молотову, что понадобилось вмешательство Сталина, чтобы он, Молотов, обратил внимание и реагировал на гнусные измышления, распускаемые о Советском правительстве «Рейтером», со ссылкой на парижское агентство и его московского корреспондента и, что даже после этого указания Молотов прошел мимо клеветнических телеграмм московских корреспондентов «Дейли геральд» и «Нью-Йорк таймс». Понадобилось снова вмешательство Сталина, хотя Молотов мог и должен был сам своевременно реагировать.

Мы указали Молотову, что он неправильно поступил, дав 7-го ноября на банкете согласие на прием сыну Черчилля, который в это время находился в Москве, как корреспондент газеты, и хотел получить интервью у Молотова. Прием сына Черчилля не состоялся, так как мы высказались против.

Наконец, мы сказали Молотову, что все сделанные им ошибки за последний период, в том числе и ошибки в вопросах цензуры, идут в одном плане политики уступок англо-американцам и что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина и что с ним, Молотовым, можно сработаться

Молотов заявил нам, что он допустил много ошибок, что он читал раньше Сталина гнусные измышления о советском правительстве, обязан был реагировать на них, но не сделал этого, что свои лондонские ошибки он осознал только в Москве.

Что же касается Вашего упрека в отношении нас троих, считаем необходимым сказать, что мы в своем вчерашнем ответе исходили из Вашего поручения в шифровке от 5 декабря выяснить, кто именно допустил ошибку по конкретному факту с пропуском телеграмм московского корреспондента «Нью-Йорк таймс», а также проверить правильность сообщения «Рейтерс» от 3 декабря. Это нами было сделано и Вам сообщено. Может быть, нами не все было сделано, но не может быть и речи о замазывании вопроса с нашей стороны».

А ведь совсем недавно, 6 ноября 1945 года, в докладе, посвященном 28-й годовщине Октябрьской революции, Молотов сверх всякой меры славил Сталина и, кажется, делал это искренне: «Это наше счастье, что в трудные годы войны Красную Армию и советский народ вел вперед мудрый и испытанный вождь Советского Союза – Великий Сталин. С Именем Генералиссимуса Сталина войдут в историю нашей страны и во всемирную историю славные победы нашей армии. Под руководством Сталина, великого вождя и организатора, мы приступили теперь к мирному строительству, чтобы добиться настоящего расцвета сил социалистического общества и оправдать лучшие надежды наших друзей во всем мире». Но в сложившейся непростой ситуации одних славословий было явно мало. Срочно требовалось качественное, убедительное покаяние. Вячеслав Михайлович почувствовал, что вот-вот его могут объявить матерым английским и американским шпионом, и бросился каяться по полной программе. Пустил скупую наркомовскую слезу перед коллегами по коллективному руководству и отправил 7 декабря красноречивую телеграмму Сталину: «Познакомился с твоей шифровкой на имя Маленкова, Берия, Микояна. Считаю, что мною допущены серьезные политические ошибки в работе. К числу таких ошибок относится проявление в последнее время фальшивого либеральничанья в отношении московских инкоров. Сводки телеграмм инкоров, а также ТАСС я читаю и, конечно, обязан был понять недопустимость телеграмм, вроде телеграммы корреспондента «Дейли геральд» и др., но до твоего звонка об этом не принял мер, так как поддался настроению, что это не опасно для государства. Вижу, что это моя грубая, оппортунистическая ошибка, нанесшая вред государству. Признаю также недопустимость того, что я смазал свою вину за пропуск враждебных инкоровских телеграмм, переложив эту вину на второстепенных работников.

Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне, как большевику и человеку, что принимаю, как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое дороже моей жизни».

И вслед за покаянной телеграммой пришло сообщение, что Молотов добился успеха, убедив западных партнеров провести очередную встречу министров иностранных дел в Москве 15 декабря в составе тройки, т. е. без участия не только Китая, но и Франции, для обсуждения вопросов, имеющих актуальное значение для США, Великобритании и СССР. Сталин сразу сделал вид, что смягчился. Его успокоило также то, что Молотов прослезился, а в покаянной телеграмме прямо дал понять, что его жизнь в руках вождя, и никак не пытался оправдаться. Значит, нет у него в душе стержня, сломался соратник и никогда не рискнет выступить против вождя, чтобы приблизить свое вступление в мнимое наследство. Во всяком случае, опасности он в ближайшее время представлять не будет, тем более, что переписку с унизительным самооправданием Молотова всегда можно будет обнародовать, чтобы дискредитировать Вячеслава Михайловича среди широких масс населения и партийцев.

А тройка Маленков, Берия, Микоян только убедила Сталина, что ни один из ее членов не годится в преемники. Эти люди явно не обладают широким политическим горизонтом. Они готовы огульно охаять чуть ли не все внешнеполитические достижения СССР, забывая, что к ним причастен не только глава НКИД, но, в первую очередь, сам Иосиф Виссарионович. И не готовы признавать свои ошибки. В общем, все трое годятся только на роль хороших технических исполнителей, грамотных и вышколенных аппаратных работников, но не самостоятельных политиков. К тому же Берия и Микоян сразу же выпадают из числа преемников по пятому пункту. После знаменитого тоста о русском народе преемником Сталина может быть только русский. Инородец на престоле никак не удержится, конкуренты скинут его, спекулируя на русском патриотизме.

Поэтому Сталин ответил тройке 8 декабря короткой раздраженной шифровкой: «Вашу шифровку от 7-го декабря получил. Шифровка производит неприятное впечатление ввиду наличия в ней ряда явно фальшивых положений. Кроме того, я не согласен с Вашей трактовкой вопроса по существу. Подробности потом в Москве».

Но генсек не стал дожидаться возвращения в столицу, и в ночь с 8-го на 9-е декабря отправил длинную шифрограмму, сначала озаглавленную «Для четверки». Но затем заголовок был исправлен на «Молотову для четверки». Тем самым Сталин постарался успокоить Вячеслава Михайловича, показать, что доверие к нему хоть частично восстановлено. Большое дело – вовремя поплакать. Не тогда, когда за тобой уже пришли – слезы того же Бухарина Иосифа Виссарионовича ничуть не взволновали. Надо поплакать тогда, когда опала только назревает. В этом случае есть шанс, что Сталин если и не отменит расправу, то надолго ее отложит, убедившись, что никакой опасности порядком напуганный соратник в ближайшее время представлять не будет.

И в «Краткую биографию Сталина» большая цитата из Молотова попала – вроде бы верный признак, что второго человека в стране не собираются отправлять в небытие. Но Вячеслав Михайлович с тех пор почувствовал, что былого доверия со стороны Сталина уже нет. Молотова постепенно оттесняли от рычагов власти. В январе 1949 года арестовали его жену Полину Жемчужину по обвинению в «еврейском буржуазном национализме», а в марте того же года он потерял пост министра иностранных дел.

Кстати сказать, Сталин изобрел своеобразное «ноу-хау»: арест жен ближайших соратников, чтобы держать их на коротком поводке. Были арестованы жены не только Молотова, но и «всесоюзного старосты» Калинина, личного секретаря Сталина Поскребышева, маршалов Кулика и Буденного (последний, впрочем, еще до ареста как будто собирался с ней разводиться). В некоторых случаях вскоре после ареста жены за ней следовал и муж. Так произошло, в частности, с маршалом Егоровым, жену которого обвинили в шпионаже в пользу Польши. А в случае с Куликом его арест и гибель произошли через много лет после ареста и гибели жены, и связь с расстрелянной к тому времени супругой ему уже не инкриминировали. Но в большинстве случаев арест жены так и остался дамокловым мечом, нависавшим над соратником. Как мы увидим дальше, в случае с Молотовым этот меч как будто начал было опускаться на голову жертвы, но Вячеслава Михайловича спасла смерть Сталина.

Сталин, вернувшись из отпуска, решил сделать ставку на Жданова, как возможного преемника. Он сравнительно мало известен за границей, не имеет связей с западными политиками, не пользуется на Западе симпатией и вряд ли пойдет на поводу у американцев и англичан. В 1946 году Андрей Александрович, вернувшийся из Финляндии, где он возглавлял Советскую контрольную комиссию, был назначен вторым секретарем ЦК, отвечавшим за идеологию и оргработу в партии. Прежде курировавший организационные вопросы Маленков, пострадавший из-за дела о приеме на вооружение заведомо бракованных самолетов, стал теперь отвечать за организационные вопросы в правительственных структурах.

Насчет сына Жданова Юрия у Сталина были довольно определенные планы. Он прочил его в мужья своей дочери Светлане. В мае 1947 года по настоянию отца она развелась со своим первым мужем Г.И. Морозовым. Точнее, даже процедуры развода не было. У Светланы и Григория просто отобрали паспорта (у дочери вождя его забрал брат Василий, у Морозова – в милиции). Правда, оформление нового брака Юрия и Светланы затянулось, в том числе из-за того, что молодые не слишком симпатизировали друг другу, и произошло только весной 1949 года, уже после смерти А.А. Жданова. Но осуществление этой комбинации Сталин начал еще при жизни предполагаемого преемника, рассчитывая тем самым привязать его к своей семье и исключить в будущем ревизию сталинского наследия и преследования против детей генералиссимуса.

Замечу, что брак Юрия и Светланы оказался недолгим и несчастливым и распался еще до смерти генералиссимуса. 10 февраля 1952 года Светлана жаловалась отцу: «Что касается Юрия Андреевича Жданова, то мы с ним еще накануне Нового года решили окончательно расстаться. Это было вполне закономерным завершением, после того, как мы почти полгода были друг другу ни муж, ни жена, а неизвестно кто, после того, как он вполне ясно доказал мне – не словами, а на деле – что я ему ничуть не дорога и не нужна и после того как он мне вторично повторил, чтобы я оставила ему дочку. Нет уж, довольно с меня этого сушеного профессора, сушеного «эрудита», пусть закопается с головой в свои книжки, а семья и жена ему вообще не нужны, ему их вполне заменяют многочисленные родственники. Словом, я ничуть не жалею, что мы расстались, а жаль мне только, что впустую много хороших чувств было потрачено на него, на эту ледяную стенку!»

Однако Жданов страдал быстро прогрессирующим алкоголизмом и не обладал никакими организационными талантами. Умение же писать доклады с погромными выпадами против Ахматовой и Зощенко в плане возможного будущего осуществления властных полномочий немного стоило. Уже в 1947 году Жданов оказался тяжело болен и постепенно начал отходить от дел. Этот процесс продолжался вплоть до смерти Жданова в августе 1948 года от просмотренного кремлевскими эскулапами инфаркта. Члены же его команды – председатель Госплана Н.А. Вознесенский, секретарь ЦК КПСС А.А. Кузнецов, глава правительства РСФСР М.И. Родионов, глава Ленинградской парторганизации П.С. Попков и другие особым доверием Сталина не пользовались, кандидатами в преемники, разумеется, никогда не были, зато доставляли немало хлопот своими завиральными идеями насчет укрепления российского суверенитета в рамках СССР, создания российского гимна и герба и даже объявления Ленинграда столицей РСФСР. С точки зрения Сталина, это была чрезвычайно опасная центробежная тенденция. И тут он был прав. В 1991 году решающим для полного распада СССР стало движение за российский суверенитет. Разумеется, столь опасных мечтателей нельзя было оставлять в живых в послесталинском Советском Союзе, который они рано или поздно могли развалить. Иосиф Виссарионович такого допустить не мог, вне зависимости от того, кто в действительности станет преемником. После смерти прикрывавшего их Жданова Вознесенского и его друзей изгнали с партийного Олимпа, использовав в качестве предлога несогласованное с Президиумом ЦК и Бюро Совмина проведение Всероссийской оптовой торговой ярмарки в Ленинграде и подтасовки во время выборов руководства на ленинградской партконференции. Затем их арестовали, а в 1950 году расстреляли. Всего по ленинградскому делу были подвергнуты разного рода репрессиям до 2 тыс. человек, в том числе несколько сот были расстреляны. Масштабы репрессий были уже не те, что в 1937–1938 годах. По всем политическим делам послевоенных лет были казнены лишь немногие тысячи, а не сотни тысяч человек. Сталин считал, что страха он навел уже достаточно, и можно позволить себе быть гораздо более либеральным, не слишком разбрасываясь кадрами.

После смерти Жданова 2-м секретарем ЦК ВКП(б), т. е. как бы формальным будущим преемником, вновь стал Маленков. Именно в этом качестве его и воспринимали в обществе. Но Иосиф Виссарионович слишком хорошо знал Георгия Максимилиановича, чтобы понять: на роль вождя он не годится. Это Маленков в дальнейшем блестяще подтвердил, практически без серьезного сопротивления уступив власть Хрущеву.

После смерти Жданова и расправы с ленинградской группировкой Сталин оказался перед той же проблемой, что и сразу после окончания войны, осенью 45-го: предстояло искать достойного преемника. До конца эта проблема была неразрешима в принципе. Иосиф Виссарионович сам позаботился о том, чтобы рядом с ним уже к началу 30-х годов не осталось людей сколько-нибудь ярких и самостоятельных. Колосья, возвышавшиеся над полем, он беспощадно изничтожал. Для того же, чтобы укрепиться на Олимпе власти после смерти генералиссимуса, требовалось не только умение ориентироваться в аппаратных интригах, но и сильная воля и хитрость, а также умение самостоятельно принимать политические решения. То есть как раз те качества, которые Сталин у своих соратников стремился всячески подавить. Передать власть по наследству детям также никак не получалось. Дочь Светлана в качестве главы государства смотрелась бы слишком экзотически для российской традиции, где феминизм не успел получить сколько-нибудь серьезного развития до 1917 года, а в советское время подавлялся тихо, но жестко. Да и дочь вождя к тому же абсолютно не интересовалась политикой. Сын Василий, известный в народе своими пьянками и скандалами, на роль главы государства тоже никак не годился. К тому же сам Иосиф Виссарионович считал сына человеком избалованным и с самыми средними способностями, хотя и возвысил его до командующего авиацией Московского военного округа и генерал-лейтенанта. Может, в какой-то миг Сталин и рассматривал Василия как своего рода «кронпринца», надеясь, что он исправится, но очень быстро эти надежды оставил. И к концу жизни сместил Василия с высокого поста и отправил учиться в академию.

Никаких прямых и ясных указаний на то, кого именно он мыслил своим наследником, Сталин, разумеется, не оставил. Прежде всего, потому, что умер внезапно. Хотя, может быть, отчасти и из соображений безопасности. Впрочем, Иосиф Виссарионович уже осуществил «естественный отбор» соратников и вряд ли верил, что кто-либо из них рискнет поднять на него руку. Хотя бы потому, что о любом подозрительном жесте Сталину охотно донесли бы другие коллеги по Политбюро. Так что судить о том, кого Сталин в последние годы жизни думал сделать преемником, можно лишь по весьма косвенным признакам. И эти признаки говорят о том, что в качестве наиболее вероятного преемника Сталин рассматривал Н.С. Хрущева. Именно в декабре 1949 года, сразу же после расправы над «ленинградцами», Никита Сергеевич был вызван в Москву и сделан секретарем ЦК ВКП(б) и 1-м секретарем Московской парторганизации. А в октябре 1952 года после XIX съезда партии Хрущев вошел в состав «руководящей пятерки» Президиума ЦК вместе со Сталиным, Маленковым, Берией и Булганиным. Фактически Сталин постепенно отдавал под контроль Хрущева партийный аппарат, в том числе и важнейшую при любой борьбе за власть Московскую парторганизацию. Бросается в глаза, что в составе «пятерки» оказался также близкий к Хрущеву в тот момент Булганин, что давало Хрущеву существенный перевес, если бы после смерти Сталина «пятерка» превратилась бы в «четверку», особенно с учетом того, что Булганин непосредственно курировал военное и военно-морское министерства. Кроме того, Иосиф Виссарионович, несомненно, учитывал, что из всех руководителей только Никита Сергеевич обладал ораторским даром и определенной харизмой, хотя и говорил не всегда грамотным языком. В 1924 году, когда развернулась борьба за власть после смерти Ленина, отсутствие ораторских данных Сталину с лихвой заменил контроль над партаппаратом. В сталинское же время ни один из возможных преемников, включая Хрущева, не обладал той степенью контроля над партийными структурами, какой был у самого Сталина в 1924 году. Поэтому ораторские качества для убеждения партийцев среднего звена сталинскому наследнику могли все же понадобиться. И, конечно же, Сталин имел в виду, что из четырех высших руководителей Никита Сергеевич был самым кровавым, превосходя по числу жертв даже профессионального чекиста Берию. И надеялся, что Никита Сергеевич никогда не посмеет осудить дорогого вождя и учителя за террор. И не тронет его детей. Но в обоих предположениях Сталин ошибся. Правда, разоблачать «культ личности» Никита Сергеевич рискнул только три года спустя после смерти «великого кормчего», а не сразу же в 53-м, как это попытался сделать Берия. И упек в тюрьму на 8 лет только Василия Сталина. А Светлану, согласившуюся сменить фамилию Сталина на Аллилуева, не тронул.

В окопах «Холодной войны»

Вот как передавал соратник Тито и будущий видный югославский диссидент Милован Джилас свое впечатление о Сталине: «Сущность его мыслей состояла, с одной стороны, в том, что не надо «пугать» англичан, – под этим он подразумевал, что следует избегать всего, что может вызвать у них тревогу по поводу того, что в Югославии революция и к власти придут коммунисты. «Зачем вам красные пятиконечные звезды на шапках? Не форма важна, а результаты, а вы – красные звезды! Ей-богу, звезды не нужны!» – сердился Сталин».

Для того чтобы замаскировать приход к власти коммунистов в Восточной Европе и Китае, Сталин заговорил о необходимости создания «национально-демократического» блока, который служил бы своеобразным прикрытием для коммунистов для западных правительств и общественного мнения.

После завершения Второй мировой войны Сталин в течение нескольких месяцев всерьез надеялся, что в США возобладают изоляционистские настроения, и Трумэн уйдет из Западной Европы, оставив ее на произвол судьбы перед новым «моторизованным Чингисханом». Иосиф Виссарионович рассчитывал на большое влияние коммунистов во Франции и Италии, уповал на возможность демилитаризации и нейтрализации Германии, рассчитывал, что продовольственные трудности приведут к росту влияния левых сил в Англии и других странах Западной Европы. Однако, когда в 1946 году США оказали военную помощь Греции и Турции, на которые Сталин в первую очередь собирался распространить свое влияние, а 1947 году была провозглашена доктрина Трумэна, предусматривавшая сдерживание СССР в Европе, стало окончательно ясно, что американцы из Европы не уйдут. Провозглашенный в том же 1947 году план Маршалла, согласно которому американский капитал принял участие в восстановлении экономики Европы, означал крах надежд Сталина на то, что экономические трудности толкнут народы Западной Европы к коммунизму. Поэтому, отвергнув идею распространения плана Маршалла на страны Восточной Европы и Советский Союз, Сталин предпочел порвать всякие связи с Западом и упрочить свой контроль над восточноевропейскими государствами. Коммунистический переворот в Чехословакии в феврале 1948 года и введение своей валюты в западных зонах оккупации Германии и советская блокада Берлина осенью того же года завершили этот процесс. Сталин отказался от надежд на нейтрализацию Германии и на мирную «эрозию капитализма» в Западной Европе. Оставалось только уповать на разработку советскими конструкторами и промышленностью новых систем вооружений – как раз в это время шли ускоренные работы над ракетной техникой и атомной бомбой. А также на то, что между крупнейшими державами Запада с течением времени вызреют новые противоречия, которые помогут снова, как и в преддверии, и в начале Второй мировой войны, половить рыбку в мутной воде.

Первый неблагоприятный сигнал был дан Сталину 5 марта 1946 года, когда состоялось историческое выступление Черчилля в Вестминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури. Бывший британский премьер призвал к единению Англии и США и всех народов, говорящих на английском языке: «Если население Британского Содружества добавить к США, их сотрудничество на море, в воздухе, в сфере промышленности и науке, то в мире не будет существовать опасного дисбаланса в соотношении сил». Главную угрозу миру он видел в Советском Союзе: «Никто не знает, что Советская Россия и ее коммунистическая международная организация намереваются сделать в ближайшем будущем, или каковы границы, если таковые существуют, их экспансионистских тенденций…» Эти слова Черчилля Сталин подчеркнул в собственном экземпляре русского перевода речи. Оратор говорил о том, что «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес», через который отныне не могут проникнуть христианские ценности прав и свобод. С тех пор метафора «железного занавеса» стала широко применяться для характеристики противостояния СССР и Запада.

Черчилль предложил немедленно «достигнуть полного взаимопонимания с Россией по всем вопросам» и добиться проведения свободных выборов в странах Восточной Европы. Он призвал к объединению военных усилий стран Запада: «Судя по моим встречам с русскими, я уверен, что они больше всего восхищаются силой, и нет ничего такого, к чему бы они питали больше уважения, чем военная мощь». В СССР речь Черчилля получила даже больший резонанс, чем на Западе. Советская пропаганда стала утверждать, что именно речь в Фултоне стала объявлением «холодной войны». Между тем, последняя в полном объеме началась лишь два года спустя – с коммунистического переворота в Праге и блокады Берлина.

Уже 13 марта 1946 года Сталин прокомментировал в интервью «Правде» фултонскую речь Черчилля (на следующий день его текст был опубликован): «По сути дела, г-н Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны. И г-н Черчилль здесь не одинок, – у него имеются друзья не только в Англии, но и в Соединенных Штатах Америки.

Следует отметить, что г-н Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Г-н Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы мира… По сути дела г-н Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, – в противном случае неизбежна война.

Но нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство гитлеров господством черчиллей. Вполне вероятно поэтому, что нации, не говорящие на английском языке и составляющие вместе с тем громадное большинство населения мира, не согласятся пойти в новое рабство…

Несомненно, что установка г-на Черчилля есть установка на войну, призыв к войне с СССР…

Г-н Черчилль утверждает, что «Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София – все эти знаменитые города и население в их районах находятся в советской сфере и все подчиняются в той или иной форме не только советскому влиянию, но и в значительной степени увеличивающемуся контролю Москвы». Г-н Черчилль квалифицирует все это как не имеющие границ «экспансионистские тенденции» Советского Союза.

Не требуется особого труда, чтобы показать, что г-н Черчилль грубо и беспардонно клевещет здесь как на Москву, так и на поименованные соседние с СССР государства.

Во-первых, совершенно абсурдно говорить об исключительном контроле СССР в Вене и Берлине, где имеются Союзные Контрольные Советы из представителей четырех государств и где СССР имеет лишь 1/4 часть голосов. Бывает, что иные люди не могут не клеветать, но надо все-таки знать меру (но Черчилль-то имел в виду прежде всего военный контроль. И Вена, и Берлин находились в советских зонах оккупации, и находившиеся в обеих столицах западные представители и контингенты войск фактически чувствовали себя в окружении гораздо более многочисленных соединений Советской Армии. – Б. С.).

Во-вторых, нельзя забывать следующего обстоятельства. Немцы произвели вторжение в СССР через Финляндию, Польшу, Румынию, Болгарию, Венгрию. Немцы могли произвести вторжение через эти страны потому, что в этих странах существовали тогда правительства, враждебные Советскому Союзу. В результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также благодаря немецкой оккупации и угону советских людей на каторгу – около семи миллионов человек. Иначе говоря, Советский Союз потерял людьми в несколько раз больше, чем Англия и Соединенные Штаты Америки, вместе взятые. Возможно, что кое-где склонны предать забвению эти колоссальные жертвы советского народа, обеспечивающие освобождение Европы от гитлеровского ига. Но Советский Союз не может забыть о них. Спрашивается, что же может быть удивительного в том, что Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу? Как можно, не сойдя с ума, квалифицировать эти мирные стремления Советского Союза, как экспансионистские тенденции нашего государства?..»

Здесь Сталин передергивает, причем довольно грубо. Черчилль совсем не призывал вести войну против СССР, а лишь принять меры к тому, чтобы «железный занавес» не передвинулся дальше на Запад. И здесь главную надежду он возлагал на Америку. Если американские войска уйдут из Европы, то сдерживать Сталина, думал Черчилль, будет некому. И характер влияния американцев в Западной Европе был совсем иным, чем советского влияния – в Восточной Европе. Вашингтон, безусловно, влиял на политическую ситуацию – как экономической помощью в рамках плана Маршалла, так и пропагандистскими средствами, но при этом президент Трумэн и не думал отменять там демократические свободы и свободные выборы. Сталин же осуществлял контроль с помощью своих войск и послушных марионеток-коммунистов, и в результате уже к концу 1948 года о демократических свободах и альтернативных выборах в Восточной Европе было приказано забыть.

В начале 1947 года Сталин одобрил карикатуру на Черчилля в связи с его речью в Фултоне. До этого публикация карикатур на союзников в войне в советской печати не допускалась. Так был сделан важный ход к «холодной войне».

Фултонская речь Черчилля стала одним из первых признаков того, что в Вашингтоне и в Лондоне рассматривают американо-британский союз в качестве краеугольного камня любой будущей системы международной безопасности, и изоляционизму пришел конец. Отсюда и столь резкая реакция Иосифа Виссарионовича на выступление «самого мужественного из всех британских премьеров». Сталин еще смог советизировать страны Восточной Европы и отыграться за вывод советских войск из Ирана тем, что при массированной советской поддержке коммунисты выиграли гражданскую войну в Китае. В 1948 году он устроил блокаду Западного Берлина в надежде, что это устрашит западных союзников и побудит США все-таки уйти с континента. Однако ответом на блокаду Берлина и советизацию Чехословакии стало создание блока НАТО и Федеративной Республики Германии из западных оккупационных зон. В условиях американской монополии на атомное оружие Сталин не мог и помышлять о вторжении в Западную Европу. И даже после того, как благодаря усилиям разведки и ученых у советского диктатора появилась своя атомная бомба, у него все равно не было средств доставки ее на территорию главного потенциального противника. Не было шансов и уничтожить американские базы в Великобритании из-за слабости советского флота. Сталин и его преемники оказались обречены на длительное противостояние вдоль «железного занавеса», причем без каких-либо шансов на успех. Надежд на «пролетарскую революцию» в Западной Европе больше не было, а принести ее на своих штыках Красная Армия, в 1946 году переименованная в Советскую армию, была уже не в силах.

Этот принципиальный тупик сталинской внешней политики лишь в незначительной степени мог быть компенсирован успехом в Азии, где на целое десятилетие зависимой от СССР страной стал коммунистический Китай. Китайское пушечное мясо очень пригодилось Сталину во время войны в Корее. Однако в экономическом отношении Китай стал скорее обузой, требуя поставок промышленного оборудования, продовольствия, топлива, сырья и вооружений. Кроме того, любые успехи в Азии, в частности в Индокитае, не затрагивали жизненно важные центры Запада. А поддержка государств, непосредственно не прилегающих к советской сфере влияния, ограничивалась отсутствием у СССР мощного военного и торгового флота. Большая судостроительная программа не могла быть реализована в короткие сроки и к тому же предусматривала строительство морально устаревших военных судов. В частности, так и не было начато строительство авианосцев, без которых советский надводный флот был обречен на скорую гибель. Советский же торговый флот был ничтожным и по тоннажу уступал, например, торговому флоту Дании, далеко не самой крупной морской державы. Советские же союзники в Восточной Европе были лояльны только в условиях присутствия советских войск и жесткого контроля из Москвы. Это доказали последовавшие после смерти Сталина народные восстания в ГДР в 1953 году и в Венгрии и Польше в 1956 году.

Таким образом, объективно по сравнению с 1945 годом внешнеполитическое положение СССР к концу жизни Сталина не улучшилось, а ухудшилось. Он лишился таких союзников, как США и Англия, перешедших в ряды его противников, а взамен получил ненадежных союзников, нуждавшихся в его поддержке и постоянном присутствии советских войск. Там, где этих войск не было, лояльность сателлитов в долгосрочном плане вызывала большие сомнения. Югославия из-за стремления Иосипа Броз Тито к самостоятельности отпала еще в 1948 году, Албания и Китай – в начале 60-х. Но и то, что Сталин создал в результате Второй мировой войны, – Советская империя практически в границах прежней Российской, и пояс зависимых государств в Восточной Европе, не просуществовало после его смерти и четырех десятилетий.

Борьба с «Космополитизмом»

Чтобы сохранить свою власть, Сталин обрек свою страну на еще большую изоляцию, чем в 30-е годы. С 1946 года развернулась активная борьба с «безродными космополитами» и «низкопоклонством перед Западом», а культура была поставлена под еще более жесткий, чем прежде, идеологический контроль. Количество фильмов, выпускавшихся всеми киностудиями страны, было сведено к минимуму – 10–12 картин в год, и все их смотрел и давал санкцию на выпуск в прокат лично Сталин. В этих фильмах, вроде «Кубанских казаков», не допускалось ни малейшей критики советской действительности, а проходила постоянная «борьба хорошего с отличным». Запад изображался загнивающим и озабоченным тем, чтобы выведать разного рода советские секреты и заслать в СССР своих шпионов, которым помогали всякого рода «космополиты» и «антипатриоты». И это как раз в то время, когда советские шпионы усиленно крали американские и британские ядерные и иные военно-промышленные секреты. В литературе постановление 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград» осудило редакции ленинградских журналов за публикацию произведений, «культивирующих несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». В том же постановлении были осуждены произведения «чистого искусства», непосредственно не связанные с общественно-политическими целями и задачами – в лице творчества Анны Ахматовой. Ее стихи, утверждалось в постановлении, «пропитанные духом пессимизма и упадничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, – «искусства для искусства», не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе».

Особенно же сильно досталось в печально памятном постановлении 1946 года последнему еще сохранявшемуся в советской литературе сатирику – Михаилу Зощенко. Там утверждалось, что произведения Зощенко «чужды советской литературе», а сам он «изображает советские порядки и советских людей в уродливо-карикатурной форме, клеветнически представляет советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостно-хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами. Предоставление страниц «Звезды» таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко… недопустимо…»

Отныне как в советской литературе, так и в культуре в целом разрешен был только сугубо оптимистический взгляд как на настоящее и будущее, так и на прошлое нашей Родины, а вчерашних союзников в войне требовалось изображать в самых черных красках, противопоставляя простых рабочих американских, британских или французских парней «милитаристам» и «воротилам крупного бизнеса». При этом упор делался на язвы капитализма – безработицу, инфляцию, неуверенность в завтрашнем дне. У неискушенного советского обывателя, не бывавшего в Европе, а тем более в Америке, должно было возникнуть чувство, будто на Западе живется простому человеку куда тяжелее, чем в Советской стране. Сусальные картинки, вроде «Кубанских казаков», должны были в некотором роде компенсировать советским людям тяготы послевоенного быта, воспоминания о новом голоде 1946–1947 годов, о том, что вопреки ожиданиям, после войны легче жить не стало. Как вспоминал Константин Симонов, «что контраст между уровнем жизни в Европе и у нас, контраст, с которым столкнулись миллионы воевавших людей, был нравственным и психологическим ударом, который не так легко было перенести нашим людям, несмотря на то, что они были победителями в этой войне, – я чувствовал, понимал… Как я помню, и в конце войны, и сразу после нее, и в сорок шестом году довольно широким кругам интеллигенции… казалось, что должно произойти нечто, двигающее нас в сторону либерализации… послабления, большей простоты и легкости общения с интеллигенцией хотя бы тех стран, с которыми мы вместе воевали против общего противника. Кому-то казалось, что общение с иностранными корреспондентами, довольно широкое во время войны, будет непредосудительным и после войны, что будет много взаимных поездок, что будет много американских картин – и не тех трофейных, что привезены из Германии, а и новых, – в общем, существовала атмосфера некой идеологической радужности, в чем-то очень не совпадающая с тем тяжким материальным положением, в котором оказалась страна, особенно в сорок шестом году, после неурожая. Было и некое легкомыслие, и стремление подчеркнуть пиетет к тому, что ранее было недооценено с официальной точки зрения».

Сталин решил проблему оздоровления чересчур легкомысленной идеологической атмосферы и контраста между уровнем жизни у нас и на Западе просто: заставил советских граждан бояться Запада как черт ладана, а пропаганде велел изображать нашу жизнь такой, какой миллионы уцелевших солдат увидели западную жизнь. Жизнь же в капиталистическом мире изображалась примерно так, какой была в действительности советская послевоенная жизнь. Контакты же с западными корреспондентами и просто с иностранцами, в том числе и прошлые, санкционированные, – в войну, стали приравниваться к шпионажу, и кое-кого из слишком бойких интеллигентов отправили за это на долгий срок в лагеря. «Низкопоклонство перед Западом» Сталин стремился победить еще и тем, что инициировал поиск «русского приоритета» во всех мыслимых и немыслимых сферах науки и культуры. При этом, правда, секреты атомной бомбы приходилось красть у американцев, а в разработке ракетного оружия активно использовать трофейные немецкие разработки, а на первом этапе – и вывезенных из Германии конструкторов.

Другое советское оружие, появившееся в послевоенные годы и ставшее символом эпохи, – автомат Калашникова «АК-47», на самом деле к конструктору Михаилу Тимофеевичу Калашникову имел весьма отдаленное отношение. Советская, а потом российская пропаганда приписала ему изобретение самого популярного автомата XX века, изображенного даже на гербе некоторых африканских государств. На самом деле Михаил Тимофеевич к конструированию знаменитого оружия не имел никакого отношения, кроме того, что дал ему свое имя. Для специалистов давно уже не является секретом, что знаменитый автомат Калашникова – это модернизированная копия германской штурмовой винтовки 1944 года, разработанной конструкторским бюро Хуго Шмайссера. До конца войны немцы успели выпустить примерно 450 тыс. экземпляров этого автомата. Кстати сказать, в советских фильмах «шмайссером» обычно называли германский автомат 1942 года, разработанный совсем другим конструкторским бюро. Обычно Калашникову приписывается модернизация затворного механизма германского автомата 1944 года. На самом деле этот механизм заимствован у американской штурмовой винтовки 1944 года «гаранд». И эта винтовка была хорошо известна немецким конструкторам, которые в 1946–1952 годах во главе со Шмайссером трудились над новыми штурмовыми винтовками в Ижевске. Ведь в конце войны немцы успели захватить какое-то количество этих винтовок в качестве трофеев. Напротив, в Советском Союзе эта американская винтовка не была известна, поскольку по ленд-лизу не поставлялась. Сам Шмайссер в конце войны оказался в Тюрингии, занятой американскими войсками. Американцы конструктора подробно допросили, но забирать в Америку не стали. Дело в том, что американцы после войны сделали ставку на более сложную в обслуживании штурмовую винтовку с большей прицельной дальностью, предназначенную для более профессионально подготовленных солдат. Образцом этого направления в развитии стрелкового оружия стала знаменитая винтовка-автомат «М16». Зато Советы, сделавшие при Сталине ставку на массовую армию ополченческого типа и пришедшие в Тюрингию вслед за американцами, винтовкой Шмайссера всерьез заинтересовались, как простым в обращении массовым оружием для миллионов призывников. Конструктора вместе с его командой отправили в Ижевск. Сам Шмайссер умер в восточногерманском Эрфурте в сентябре 1953 года и утверждал, что дал советским товарищам лишь несколько ценных советов. В характеристике Шмайссера, сохранившейся в советских архивах, говорится: «Технического образования не имеет. В процессе своей работы над проектами проявил себя как практик-конструктор. От каких-либо конструкторских разработок отказывается, ссылаясь на отсутствие специального образования и неумение самостоятельно конструировать. Ни на каких работах завода использован он быть не может». Тем не менее, этакую бездарь и бездельника почему-то держали в Ижевске целых шесть лет, выплачивая более чем приличное жалованье. Чувствуется, что характеристику составляли, что называется, «для истории», чтобы доказать потомкам, что немцы к конструированию знаменитого автомата не имели никакого отношения. Сам Шмайссер был не столько конструктор, сколько – менеджер – организатор производства, но его сотрудники, несомненно, в конструировании знаменитого автомата Калашникова принимали самое непосредственное участие. Разумеется, новый автомат не был простой копией германской штурмовой винтовки 1944 года. Различался калибр патрона. У немецкой винтовки он был 7,92 мм, у советского автомата – 7,62 мм. Кроме того, у советского автомата был другой затвор, взятый у американской винтовки. А главное, на советских заводах стояли иные станки и применялись иные материалы, чем на германских. Очевидно, команда Шмайссера в Ижевске как раз тем и занималась, что приспосабливала германские технологии под советские реалии. А когда встал вопрос, чьим именем назвать знаменитый автомат, видным советским конструкторам-оружейникам, вроде Георгия Шпагина или Василия Дегтярева, было совестно ставить свое имя под чужим изобретением. Другое дело – народный самородок Михаил Калашников, вроде народного академика Трофима Лысенко, не имевший никакого специального образования. А ведь для того, чтобы переделать немецкий прототип под другой патрон, затвор и условия производства, требовались многочисленные расчеты, требовавшие хорошего знания высшей математики, сопромата, баллистики и многих других специальных дисциплин. Интересно, где «народный конструктор» все это усвоил, если не закончил даже средней школы. Под конец жизни Калашников искренне уверовал, что именно он изобрел знаменитый автомат, и столь же искренне возмущался, что некоторые государства тиражируют его без покупки российской лицензии.

А Шмайссер на Урале подхватил туберкулез (или его намеренно заразили, чтобы не раскрыл главный секрет знаменитого советского автомата) и скончался вскоре после возвращения из СССР, 12 сентября 1953 года, в восточногерманском Эрфурте после неудачной операции на легких.

Внутри страны главными врагами стали «космополиты», под которыми в подавляющем большинстве случаев понимались лица еврейской национальности или даже просто еврейского происхождения. Еще до войны шел довольно интенсивный процесс вытеснения из номенклатуры евреев и других нетитульных народов – немцев, финнов, поляков, латышей и прочих, чьи государства находились за пределами СССР. Но тогда евреи еще не были на первом месте в качестве объекта репрессий – приоритет отдавался полякам, немцам, финнам и прочим иностранцам. Тем не менее, и для того времени цифры достаточно выразительны. Так, если в 1934 году 31,25 процента высокопоставленных чекистов составляли евреи, а 4,17 процента – поляки, то к 1941 году поляков среди них не осталось, а доля евреев упала до 5,5 процента. После войны процесс вытеснения евреев из номенклатуры резко ускорился. Их доля на номенклатурных должностях к концу правления Сталина примерно соответствовала их доле в населении страны, причем они уже нигде не играли первых ролей. Между тем, еще в 1945 году в идеологической сфере и на административных должностях эта доля была в несколько раз выше, что было наследием послереволюционного времени, когда образованная еврейская молодежь заменила частью уничтоженное и вытесненное в эмиграцию, частью отказавшееся сотрудничать с Советской властью чиновничество и управленческий персонал на предприятиях и в учреждениях. К началу 1950-х годов на высших руководящих постах из евреев остались только Лазарь Каганович и Лев Мехлис. В этнокультурном плане Сталин следовал курсом на ассимиляцию евреев и ликвидацию еврейской культуры на идиш (культура на иврите была загнана в подполье еще в начале 30-х годов). Был разогнан Еврейский антифашистский комитет, созданный в пропагандистских целях в годы войны, но превратившийся в своего рода неформального лидера еврейской общины в СССР. Руководители ЕАК были обвинены в буржуазном национализме и шпионаже в пользу США. 12 августа 1952 года в подвале Лубянки были расстреляны 13 членов Еврейского Антифашистского Комитета, в том числе бывший глава Совинформбюро Соломон Лозовский, поэты Исаак Фефер, Лейба Квитко, Перец Маркиш, Давид Бергельсон, Давид Гофштейн, режиссер Вениамин Зускин, редактора и переводчики Совинформбюро и ЕАК Илья Ватенберг, Эмилия Теумин, Чайка Ватенберг-Островская, Леон Тальми, историк Иосиф Юзефович, главврач Боткинской больницы Иосиф Шимиелович. К смертной казни их приговорили 18 июля за «объединение еврейских националистов на борьбу против национальной политики партии и Советского государства» и «шпионаж в пользу США». 13 января 1948 года великий режиссер и актер глава ЕАК Соломон Михоэлс был убит в Минске сотрудниками МГБ. Убийство было инсценировано как несчастный случай – наезд грузовика, но тотчас распространились слухи, что Михоэлса убили. Чтобы перевести стрелки, МГБ само запустило слух, что режиссера убили «польские фашисты» (эта версия звучала и на процессе 1952 года).

Евреи стали также главным объектом репрессий и идеологических проработочных кампаний в послевоенном Советском Союзе. Они были очень удобны на роль главного внутреннего врага, в каковом качестве фигурировали еще в дореволюционное время в обывательском сознании. К тому же евреи были единственными из советских народов, представители которых имели большое количество родственников на Западе, в том числе в Америке, и их нетрудно было представить в качестве «американской агентуры» в СССР.

В то же время, даже в период самых активных преследований «космополитов» Сталин не мог открыто провозгласить антисемитизм государственной политикой, а державный русский патриотизм – основой советской идеологии. И дело было не только в реакции зарубежного общественного мнения. Гораздо важнее было то, что сама легитимность большевистской власти внутри страны была связана прежде всего с марксистской интернационалистической идеологией. Тем более, что в многонациональном государстве для успокоения массы нерусского населения приходилось сохранять федеративную форму (пусть и не содержание) его организации. Поэтому интернационалистические марксистские формулы соседствовали с здравицами в честь русского народа, первого среди советских народов, а антисемитизм прикрывался борьбой с «космополитизмом».

«Космополиты», повторю, давали необходимый образ врага, который требовался Сталину для внутренней консолидации населения в противостоянии с Западом. Кроме того, «инородцы» стали удобной мишенью, в которую можно было направить недовольство людей своим тяжелым материальным положением.

Последний бросок на юг

Осенью 1949 года коммунисты в Китае, пользовавшиеся неограниченной советской поддержкой, одержали полную победу в гражданской войне. Ее исход стал ясен уже к началу 1949 года. США не захотели оказать правительству Чан-Кайши массированной помощи, военной и экономической, посчитав, что дешевле допустить приход к власти коммунистов, чем брать на содержание самую населенную страну мира. Тем более, что в Вашингтоне рассчитывали, и не без оснований, что в будущем Китай все равно станет геополитическим соперником Советского Союза, и вовлечение самой населенной страны в мире в т. н. «социалистический лагерь» создаст для СССР больше проблем, чем принесет реальной пользы. Сталин расценил это как слабость американцев и решил продолжить натиск в Азии. Может быть, остальные азиатские правительства тоже рухнут под давлением коммунистов, как костяшки домино. И санкционировал вторжение коммунистической Северной Кореи на юг Корейского полуострова.

Вопрос о начале войны в Корее между коммунистическим Севером и некоммунистическим Югом в принципе был решен во время визита в Москву делегации Корейской Народно-Демократической Республики во главе с Ким Ир Сеном 5 марта 1949 года. Сталин спросил, сколько американских войск на Юге Кореи. Ким Ир Сен ответил: около 20 тысяч. Сталин поинтересовался: «Имеется ли на юге национальная корейская армия?» – «Имеется, численностью около 60 тысяч человек». – «И вы боитесь их?» «Нет, не боимся, но хотели бы иметь морские боевые единицы». «Какая армия сильнее – северная или южная?» «Северная армия сильнее». Сталин пообещал: «Во всех военных вопросах окажем помощь». Но запретил начинать дело без своей санкции и требовал представить северокорейское нападение как контрнаступление против мнимой агрессии с юга. 30 января 1950 года Сталин согласился на предложение Ким Ир Сена начать атаку, но потребовал, «чтобы не было большого риска». 25 июня 1950 года северокорейская армия вторглась за 38-ю параллель, представив это как «контрудар». Но наблюдатели ООН четко зафиксировали, кто агрессор, и Совет Безопасности в отсутствие советского представителя осудил агрессию, приняв решение послать в Корею войска ООН, костяк которых составили американские части.

Госсекретарь Дин Ачесон 12 января 1950 года заявил, что США исключили Южную Корею из своего «периметра обороны». Это заявление, возможно, сыграло свою роль в провоцировании северокорейской агрессии. Но Сталин и Ким Ир Сен просчитались. На самом деле администрация президента Гарри Трумэна твердо придерживалась курса на «сдерживание коммунизма» и немедленно санкционировала отправку в Корею американских войск. По инициативе США Совет Безопасности ООН в отсутствие советского представителя принял резолюцию, призывающую государства – члены ООН использовать свои войска для отражения агрессии. В Корею были переброшены американские войска, составившие основу войск ООН. Кроме того, сюда направили свои контингенты Англия, Турция, Бельгия, Греция, Колумбия, Индия, Филиппины и Таиланд. Австралия выделила несколько военно-морских судов и эскадрилью истребителей, а Канада, Нидерланды и Новая Зеландия направили к корейским берегам отряды ВМФ.

27 августа 1950 года Сталин телеграфировал лидеру чехословацких коммунистов Клементу Готвальду, объясняя, почему советский представитель не наложил вето на резолюцию Совета Безопасности ООН, санкционировавшую вооруженное вмешательство США и их союзников в Корее: «Мы ушли временно из Совета Безопасности с четверной целью: во-первых, с целью продемонстрировать солидарность Советского Союза с новым Китаем; во-вторых, с целью подчеркнуть глупость и идиотство политики США, признающих гоминьдановское чучело в Совете Безопасности представителем Китая, но не желающих допустить подлинного представителя Китая в Совет Безопасности; в-третьих, с целью сделать незаконными решения Совета Безопасности в силу отсутствия представителей двух великих держав (кроме СССР, Сталин имел в виду КНР. – Б. С.); в-четвертых, с целью развязать руки американскому правительству и дать ему возможность, используя большинство в Совете Безопасности, совершить новые глупости с тем, чтобы общественное мнение могло разглядеть подлинное лицо американского правительства.

Я думаю, что нам удалось добиться осуществления всех этих целей.

После нашего ухода из Совета Безопасности Америка впуталась в военную интервенцию в Корее и тем растрачивает теперь свой военный престиж и свой моральный авторитет. Едва ли теперь может кто-либо из честных людей сомневаться в том, что в военном отношении она не так уж сильна, как рекламирует себя. Кроме того, ясно, что Соединенные Штаты Америки отвлечены теперь от Европы на Дальний Восток. Дает ли все это нам плюс с точки зрения баланса мировых сил? Безусловно дает.

Допустим, что американское правительство будет и дальше увязать на Дальнем Востоке и втянет Китай в борьбу за свободу Кореи и за свою собственную независимость. Что из этого может получиться? Во-первых, Америка, как и любое другое государство, не может справиться с Китаем, имеющим наготове большие вооруженные силы. Стало быть, Америка должна надорваться в этой борьбе. Во-вторых, надорвавшись на этом деле, Америка будет не способна в ближайшее время на третью мировую войну. Стало быть, третья мировая война будет отложена на неопределенный срок, что обеспечит необходимое время для укрепления социализма в Европе. Я уже не говорю о том, что борьба Америки с Китаем должна революционизировать всю Дальневосточную Азию. Дает ли все это нам плюс с точки зрения мировых сил? Безусловно, дает.

Как видите, дело об участии или неучастии Советского Союза в Совете Безопасности не такой уже простой вопрос, как это может показаться на первый взгляд».

Таким образом, Сталин сознательно позволил США использовать мандат ООН для интервенции в Корее. Он опасался, что иначе США могут не вмешаться в Корейскую войну. Кстати сказать, эти опасения были напрасны. Трумэн был настроен в любом случае дать отпор северокорейской агрессии, даже без мандата ООН. Сталин же с самого начала Корейской войны рассчитывал вовлечь в войну в Корее Соединенные Штаты, чтобы отвлечь внимание и усилия американцев от Европы, где Советский Союз усиливал свой контроль над восточноевропейскими сателлитами.

Северокорейские войска быстро заняли столицу Кореи Сеул и оттеснили противника на юг к порту Пусан. Ким Ир Сен и Сталин рассчитывали, что им удастся быстро оккупировать Корейский полуостров, до того, как успеют эффективно вмешаться американцы, а в случае массированного американского вмешательства – нанести поражение американским войскам и продемонстрировать всему миру, что Америка – больше не первоклассная военная держава. Но американская авиация сразу же завоевала господство в воздухе, а флот – на море. С помощью американских соединений южнокорейцам удалось удержать плацдарм на юге полуострова в районе Пусана. После того, как 15 сентября 1950 года американцы высадили большой морской десант в порту Инчхон, северокорейская армия на юге оказалась в окружении и была в основном уничтожена. Американские и южнокорейские войска пересекли 38-ю параллель и развернули наступление к китайской границе. 19 октября был взят Пхеньян, а 27 октября американские войска вышли на реку Ялуцзян, разделявшую Китай и Корею. После этого в Корею Мао Цзэдуном с санкции Сталина были посланы китайские регулярные войска под названием «китайских народных добровольцев». В октябре 8 китайских корпусов пересекли корейско-китайскую границу. СССР же в ноябре направил для поддержки Ким Ир Сена 64-й истребительный корпус, который сражался в небе Северной Кореи и Северного Китая. Советским летчикам было категорически запрещено перелетать линию фронта, чтобы, не дай бог, не попасть в плен. Ведь официально СССР непосредственного участия в Корейской войне не принимал. Но китайские и северокорейские войска целиком снабжались советским вооружением, боевой техникой и боеприпасами. И, разумеется, без одобрения Сталина ни Ким Ир Сен, ни Мао Цзэдун не смогли бы тогда и пальцем пошевелить, а не то что начать войну на Корейском полуострове.

27 ноября 1950 года китайские войска внезапно атаковали американцев и оттеснили их за 38-ю параллель. С этого момента со стороны Северной Кореи война велась преимущественно силами китайской армии, тогда как с южнокорейской стороны основную тяжесть войны несли на себе американские войска. Пользуясь многократным численным перевесом, китайцы, не считаясь с потерями, оттеснили войска США и Южной Кореи за 38-ю параллель и заняли Сеул, но вскоре оставили его под натиском американцев, обладавших господством в воздухе. В начале января 1951 года китайские и северокорейские силы вновь захватили Сеул, но в конце месяца американская 8-я армия перешла в контрнаступление. К исходу марта китайские войска были отброшены за прежнюю демаркационную линию. В дальнейшем фронт стабилизировался в районе 38-й параллели в самом узком месте Корейского полуострова. Преимущество американцев в вооружении, боевой технике, боевой подготовке и управлении войсками уравновешивалось огромным численным перевесом китайцев, которые не считались с потерями. Трумэн отказался от идеи применения в Корее ядерного оружия, как предлагал командующий войсками ООН генерал Дуглас Макартур. Американский президент считал, что задача войск ООН – удержать Южную Корею, а оккупация всего Корейского полуострова ценой полномасштабной войны с Китаем, а возможно – и с СССР, не является насущной задачей.

8 июля 1951 года начались первые переговоры представителей воюющих сторон, но для достижения соглашения о перемирии потребовалось еще два года. 20 августа 1952 года Сталин, отвечая на намеки Мао Цзэдуна, что надо бы вывести китайские войска из Кореи, где они истекают кровью, утверждал: «Эта война портит кровь американцам. Северокорейцы ничего не проиграли, кроме жертв, которые они понесли в этой войне. Американцы понимают, что эта война им невыгодна, и должны будут ее закончить, особенно после того, как выяснится, что наши войска остаются в Корее. Нужна выдержка, терпение. Конечно, надо понимать корейцев – у них много жертв. Но им надо разъяснить, что это дело большое. Нужно иметь терпение, нужна большая выдержка. Война в Корее показала слабость американцев… Корейцам надо помогать и поддерживать их… Американцы вообще не способны вести большую войну, особенно после корейской войны… Америка не может победить маленькую Корею… Какая же это сила?… Нет, американцы не умеют воевать. Особенно после корейской войны потеряли способность вести большую войну. Они надеются на атомную бомбу, авиационные налеты. Но этим войну не выиграть. Нужна пехота, но пехоты у них мало и она слаба. С маленькой Кореей воюют, а в США уже плачут. Что же будет, если они начнут большую войну? Тогда, пожалуй, все будут плакать».

Сталин, как обычно, недооценивал вооруженные силы противника и переоценивал свои силы и силы своих союзников.

В начале 1953 года Гарри Трумэна в Белом доме сменил Дуайт Эйзенхауэр. Он пригрозил Китаю применением ядерного оружия, если Пекин не будет сговорчив в вопросе о перемирии в Корее. Сталин полагал, что «американцы сейчас хотят мира больше, чем мы», и не шел на уступки. Но 11 марта 1953 года, через 6 дней после смерти Сталина, китайский премьер Чжоу Эньлай, прибывший в Москву на похороны генералиссимуса, передал Маленкову, Берии и Хрущеву, возглавлявшим теперь Советский Союз, настойчивую просьбу правительства КНР способствовать ускорению переговоров о перемирии в Корее. Новое советское руководство тоже решило, что с давно зашедшей в тупик Корейской войной пора кончать. 19 марта Совет Министров СССР постановил: «Было бы неправильно продолжать ту линию… которая проводилась до последнего времени, не внося в эту линию тех изменений, которые соответствуют настоящему политическому моменту и которые вытекают из глубочайших интересов наших народов, народов СССР, Китая, Кореи, заинтересованных в упрочении мира во всем мире и всегда искавших приемлемых путей к возможно более скорому окончанию войны в Корее». В итоге уже 27 июля 1953 года в местечке Пханьмыньчжон вблизи 38-й параллели было подписано соглашение о прекращении огня.

Общие потери армий сторон в Корейской войне погибшими составили, по некоторым оценкам, около 2 млн человек. Из этого числа более 1 млн приходится на потери китайской армии. Армия Северной Кореи потеряла вдвое меньше – около полумиллиона человек. Вооруженные силы Южной Кореи недосчитались примерно четверти миллиона человек. Потери американских войск составили 33 686 погибших в боевых действиях, 2830 небоевых безвозвратных потерь, 4463 пленных и 103 тысячи ранеными. Всего через Корейскую войну прошло около 5,8 млн американцев. Войска других государств, сражавшихся под флагом ООН, потеряли погибшими несколько тысяч человек. Не менее 600 тысяч человек приходится на убитых и раненых мирных жителей Северной и Южной Кореи. Советские авиационные части в ходе войны безвозвратно потеряли 335 самолетов. При этом погибли 120 летчиков. Всего же потери советских войск в Корее, включая наземный персонал, в том числе расчеты зенитной артиллерии, составили 282 убитыми, 12 умершими от ран и 21 умершими от болезней. По сравнению с потерями в Великой Отечественной войне – неощутимая величина. Теперь у Сталина был неистощимый резерв пушечного мяса – Китай, и можно было впервые поберечь свои порядком оскудевшие людские ресурсы (впрочем, сколько людей в действительности погибло в 1941–1945 годах, он так никогда и не узнал).

Всего в Корейской войне участвовало более 26 тысяч советских военнослужащих. По утверждению советского командования, они сбили в воздушных боях 1097 американских самолетов. Еще 212 были сбиты огнем зенитной артиллерии. Эти данные являются очевидно завышенными. Ведь по американским послевоенным данным авиация США и их союзников в Корейской войне потеряла 1986 самолетов, из них только 1041 – в результате действий противника, а 945 – вследствие аварий. Если учесть, что часть потерь американцы понесли в схватках с китайскими и северокорейскими летчиками, они никак не могли потерять 1309 самолетов только от действий советской авиации и ПВО. По американской оценке, авиация США и союзников уничтожила в ходе войны 976 самолетов противника. Небоевые потери, учитывая низкий уровень подготовки китайских и северокорейских летчиков, наверняка значительно превышали эту цифру.

Практически война закончилась вничью. Стороны вернулись примерно к тем же позициям, с каких начались боевые действия тремя годами ранее. Никто из тех, кто подписывал перемирие в Пханьмыньчжоне, не думал, что закладывает долгосрочную мину под международную безопасность. Впоследствии Ким Ир Сен, играя на советско-китайских противоречиях и выдавая себя за передовой бастион «холодной войны» (хотя ни в Вашингтоне, ни в Сеуле не было тогда планов силового восстановления единства Кореи), смог получать помощь от обеих коммунистических великих держав. И, благодаря этому, законсервировал в Корейской Народно-Демократической Республике сталинский социализм начала 50-х годов. Перемирие в Пханьмыньчжоне создало возможность для такой консервации. Но тогда никто не мог предполагать, что союзники северокорейского режима окажутся настолько недальновидными, что помогут ему продвинуться весьма далеко в осуществлении ядерной программы. И сегодня внук Ким Ир Сена шантажирует весь мир ядерной дубинкой. Поэтому превратить в обозримом будущем перемирие 1953 года в полноценный мирный договор и преодолеть оставшийся со времен Сталина тлеющий конфликт шансов практически нет.

В результате Корейской войны – последней войны, прошедшей при его активном участии, Сталин убедился, что и в Азии американцы отступать не собираются. США все больше втягивались также в колониальную войну Франции в Индокитае. Эта война закончилась уже после смерти Сталина, в 1954 году, образованием коммунистического Северного Вьетнама. Здесь, как и в Корее, война велась местными коммунистами при поддержке СССР и Китая, переправлявшего во Вьетнам советское оружие. Стратегия Сталина в Азии была связана с начавшимся процессом ликвидации колониальных империй Великобритании, Франции и Голландии. Он надеялся вовлечь в свою орбиту как можно больше новых независимых государств. Однако при жизни не успел пожать плодов от реализации данной стратегии. Успехи же его преемников Хрущева и Брежнева в данном направлении оказались достаточно скромными и недолговечными из-за неспособности СССР содержать большое число союзников среди стран третьего мира. Сталин же к концу жизни убедился, что и в Азии каких-либо значительных успехов коммунизму за пределами уже захваченных стран в ближайшее время не светит.

Сталин-теоретик

В последние годы своей жизни Сталин озаботился тем, чтобы внести собственный нетленный вклад в марксистскую теорию. Он хотел, чтобы его цитировали не только современники, но и потомки. А вернейший путь для этого, как полагал Иосиф Виссарионович, – открыть пару-другую научных законов в сфере общественных наук. Так, в работе «Экономические проблемы социализма в СССР», посвященной дискуссии, состоявшейся в ноябре 1951 года, он утверждал: «Марксизм понимает законы науки – все равно, идет ли речь о законах естествознания или о законах политической экономии, – как отражение объективных процессов, происходящих независимо от воли людей. Люди могут открыть эти законы, познать их, изучить их, учитывать их в своих действиях, использовать их в интересах общества, но они не могут изменить или отменить их. Тем более они не могут сформировать или создавать новые законы науки.

Значит ли это, что, например, результаты действий законов природы, результаты действий сил природы вообще неотвратимы, что разрушительные действия сил природы везде и всегда происходят со стихийно-неумолимой силой, не поддающейся воздействию людей? Нет, не значит. Если исключить астрономические, геологические и некоторые другие аналогичные процессы, где люди, даже если они познали законы их развития, действительно бессильны воздействовать на них, то во многих других случаях люди далеко не бессильны в смысле возможности их воздействия на процессы природы. Во всех таких случаях люди, познав законы природы, учитывая их и опираясь на них, умело применяя и используя их, могут ограничить сферу их действия, дать разрушительным силам природы другое направление, обратить разрушительные силы природы на пользу общества…

В древнейшую эпоху разлив больших рек, наводнения, уничтожение в связи с этим жилищ и посевов считалось неотвратимым бедствием, против которого люди были бессильны. Однако с течением времени, с развитием человеческих знаний, когда люди научились строить плотины и гидростанции, оказалось возможным отвратить от общества бедствия наводнений, казавшиеся раньше неотвратимыми. Более того, люди научились обуздывать разрушительные силы природы, так сказать, оседлать их, обратить силу воды на пользу общества и использовать ее для орошения полей, для получения энергии.

Значит ли это, что люди тем самым отменили законы природы, законы науки, создали новые законы природы, новые законы науки? Нет, не значит. Дело в том, что вся эта процедура предотвращения действий разрушительных сил воды и использования их в интересах общества проходит без какого бы то ни было нарушения, изменения или уничтожения законов науки, без создания новых законов науки. Наоборот, вся эта процедура осуществляется на точном основании законов природы, законов науки, ибо какое-либо нарушение законов природы, малейшее их нарушение привело бы лишь к расстройству дела, к срыву процедуры.

То же самое надо сказать о законах экономического развития, о законах политической экономии, – все равно, или идет речь о периоде капитализма или о периоде социализма. Здесь так же, как и в естествознании, законы экономического развития являются объективными законами, отражающими процессы экономического развития, совершающиеся независимо от воли людей. Люди могут открыть эти законы, познать их и, опираясь на них, использовать их в интересах общества, дать другое направление разрушительным действиям некоторых законов, ограничить сферу их действия, дать простор другим законам, пробивающим себе дорогу, но они не могут уничтожить их или создать новые экономические законы.

Одна из особенностей политической экономии состоит в том, что ее законы, в отличие от законов естествознания, недолговечны, что они, по крайней мере, большинство из них, действуют в течение определенного исторического периода, после чего они уступают место новым законам. Но они, эти законы, не уничтожаются, а теряют силу в силу новых экономических условий и сходят со сцены, чтобы уступить место новым законам, которые создаются не волею людей, а возникают на базе новых экономических условий».

Тут есть явная логическая неурядица. По Сталину получается, что одни и те же явления в разные исторические периоды приходится объяснять с помощью разных законов. Изменить направление действия законов физики никому в голову не придет. Сталин же настаивал, что человечеству под силу направить в другую сторону действие тех или иных общественных законов. Но что это за законы, которые в любой момент можно отменить, изменить, да еще по воле одного человека – самого Сталина! Практически такой подход давал возможность произвольно объявлять те или иные положения законами, в зависимости от политической, общественной, философской, культурной или иной конъюнктуры. Сталин таким образом мог провозглашать любые необходимые ему законы, в том числе краеугольный для его репрессивной политики – о том, что по мере движения к социализму классовая борьба будет обостряться. Фактически же он вынужден был признать, что никаких законов в сфере общественных наук просто не может существовать.

Сталин не хотел прямо признавать тот факт, что общественных законов, в отличие от законов естествознания, просто не существует, и в общественной (гуманитарной) сфере могут существовать лишь некоторые закономерности, которые по необходимости носят ограниченный, временный и частный характер. Ведь научные законы только тогда могут считаться законами, когда с их помощью может быть предсказано то или иное ранее неизвестное явление. На законы природы человек повлиять не может. Наоборот, общественные явления представляют собой сумму миллионов и миллионов индивидуальных человеческих воль. Здесь предсказание того или иного будущего сценария развития лишает свободы воли человеческое общество как таковое и отдельного человека как мыслящую личность. Если человечество будет точно знать свое будущее, оно неизбежно остановится в развитии. Поэтому возможно лишь установление частных закономерностей, которые, однако, никогда не складываются в общий закон общественного развития. Отсюда – принципиальная неточность гуманитарных наук и отсутствие у них прогностических возможностей. На самом деле уникальность положения в сфере гуманитарных наук заключается в том, что здесь параллельно могут сосуществовать парадигмы, возникшие в разное время, поскольку ни одна из них не отвергается полностью, но в то же время не становится частным случаем более поздних парадигм. В этом – принципиальное отличие от положения в сфере естественных наук. Там прежде существовавшие парадигмы либо полностью отвергаются (например, теория эфира), либо превращаются в частные случаи новых парадигм (например, физика Ньютона по отношению к физике Эйнштейна). Сталин же признавал только одну парадигму – марксистскую, да еще в своей собственной интерпретации. Поэтому он и настаивал, что прежние законы общественного развития, в том числе и сформулированные Марксом и Лениным, были справедливы для прошлых эпох, а теперь в ходе естественного хода вещей должны быть сменены новыми, установленными им, Сталиным. Если же признать, что Маркс, Энгельс и Ленин открыли вечные и неизменные законы развития общества, то на долю Иосифа Виссарионовича ничего серьезного в сфере теории не осталось бы. А он очень хотел внести свой вклад в марксистскую теорию – единственно верную теорию развития общества. Сталин, вероятно, в нее верил – ведь именно с помощью марксизма он пришел к власти. И вряд ли задумывался о том, что уже тогда, в середине XX века, сумма накопленных знаний, необходимых для дальнейшего развития в сфере как естественных, так и гуманитарных наук, давно уже превышала возможности человеческого мышления.

Сталин также отмечал: «Говорят, что экономические законы носят стихийный характер, что действия этих законов являются неотвратимыми, что общество бессильно перед ними. Это неверно. Это – фетишизация законов, отдача себя в рабство законам. Доказано, что общество не бессильно перед лицом законов, что общество может, познав экономические законы и опираясь на них, ограничить сферу их действия, использовать их в интересах общества и «оседлать» их, как это имеет место в отношении сил природы и их законов, как это имеет место в приведенном выше примере о разливе больших рек».

Лучший друг советских экономистов пытался убедить читателей: «В отличие от законов естествознания, где открытие и применение нового закона проходит более или менее гладко (фраза загадочная – трудно понять, какие шероховатости, подразумеваемые словами «более или менее», могут возникнуть при применении, например, закона всемирного тяготения. – Б. С.), в экономической области открытие и применение нового закона, задевающего интересы отживающих сил общества, встречают сильнейшее сопротивление со стороны этих сил. Нужна, следовательно, сила, общественная сила, способная преодолеть это сопротивление. Такая сила нашлась в нашей стране в виде союза рабочего класса и крестьянства, представляющих подавляющее большинство общества. Такой силы не нашлось еще в других, капиталистических странах. В этом секрет того, что Советской власти удалось разбить старые силы общества, а экономический закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил получил у нас полный простор».

Что же это за законы такие, для претворения которых в жизнь нужна некая особая сила в том самом обществе, в котором закону предстоит действовать! Подобный «закон» скорее напоминает пропагандистский лозунг или знамя для политической борьбы и заведомо не нуждается в каком-либо объективном подтверждении.

Правда, в ответах на письма экономистов А.В. Саниной и В.Г. Венжера Сталин попытался подчеркнуть именно объективность экономических законов. Но тем самым он противоречил утверждениям, содержавшимся в основной части работы. Сталин отмечал: «Тт. Санина и Венжер утверждают, что «только благодаря сознательному действию советских людей, занятых материальным производством, и возникают экономические законы социализма». Это положение совершенно неправильно.

Существуют ли закономерности экономического развития объективно, вне нас, независимо от воли и сознания людей? Марксизм отвечает на этот вопрос положительно. Марксизм считает, что законы политической экономии социализма являются отражением в головах людей объективных закономерностей, существующих вне нас. Но формула тт. Саниной и Венжера отвечает на этот вопрос отрицательно. Это значит, что эти товарищи становятся на точку зрения неправильной теории, утверждающей, что законы экономического развития при социализме «создаются», «преобразуются» руководящими органами общества (оговорка по Фрейду: на самом деле сталинские корреспонденты писали вовсе не о «руководящих органах общества», а о «сознательных действиях советских людей»; Сталин-то знал, что законы придуманы им самим, а прежде – Марксом и Лениным, и в своем ответе пытался всячески скрыть этот факт. – Б. С.). Иначе говоря, они рвут с марксизмом и становятся на путь субъективного идеализма…

Допустим, что мы стали на минутку на точку зрения неправильной теории, отрицающей существование объективных закономерностей в экономической жизни при социализме и провозглашающей возможность «создания» экономических законов, «преобразования» экономических законов. К чему это привело бы? Это привело бы к тому, что мы попали бы в царство хаоса и случайностей, мы очутились бы в рабской зависимости от этих случайностей, мы лишили бы себя возможности не то что понять, а разобраться в этом хаосе случайностей.

Это привело бы к тому, что мы ликвидировали бы политическую экономию как науку, ибо наука не может жить и развиваться без признания объективных закономерностей, без изучения этих закономерностей. Ликвидировав же науку, мы лишили бы себя возможности предвидеть ход событий в экономической жизни страны, то есть мы лишили бы себя возможности наладить хотя бы самое элементарное экономическое руководство.

В конечном счете мы оказались бы во власти произвола «экономических» авантюристов, готовых «уничтожить» законы экономического развития и «создать» новые законы без понимания и учета объективных закономерностей».

Здесь как Сталин, так и его корреспонденты столкнулись с неразрешимыми противоречиями марксистской теории. С одной стороны, согласно Марксу, более передовые производственные отношения вызревают еще в рамках предшествующей формации, например, капиталистические – в феодальной, причем задолго до первых буржуазных революций. С другой стороны, социалистические и коммунистические производственные отношения, оказывается, еще только предстоит создать после победы социалистической революции за счет созидательного труда советских людей. К тому же Маркс говорил о необходимости мировой революции, а на практике получилось, что социализм Ленину и Сталину пришлось начинать строить в одной отдельно взятой стране, причем далеко не самой развитой в экономическом отношении. Выходит, что, раз производственные отношения еще только предстоит создать, то и законы их развития также должны порождаться волей тех, кто участвует в созидании нового общества. Но что это за научные законы, которые зависят от воли людей! Ведь это означает, что один ученый или политик может провозгласить один закон, а другой – совсем иной, прямо противоположный первому. И совсем уж непонятно, кто каждый из этих законов будет воплощать в жизнь – то ли сами их авторы, то ли захваченные идеей массы. И вообще может получиться, что Сталин в своей деятельности, раз он провозглашает ее как реализацию познания законов развития общества, рискует оказаться в зависимости от Троцкого, Бухарина или другого не симпатичного ему теоретика, сформулировавшего те или иные законы общественного развития. Этого Иосиф Виссарионович никак не хотел, равно как и не хотел пускать на самотек развитие страны и мира, отдавать ее на откуп стихийных сил, которые в один прекрасный день могут вдруг лишить его власти. Выход был один: самому формулировать законы и руководить претворением их в жизнь, выстраивать общество под собственный вариант марксистской теории. И при этом декларировать объективность общественных законов и их независимость от людского произвола. Таким образом можно было гарантировать, что никто другой, по крайней мере в СССР, не рискнет придумывать такие законы. А если рискнет – ему прямой путь в ГУЛАГ.

И еще Сталин обрушился на Санину и Венжера за вполне невинное, казалось бы, предложение передать МТС в собственность колхозов: «Из этого получилось бы… что колхозы стали бы собственниками основных орудий производства, т. е. они попали бы в исключительное положение, какого не имеет в нашей стране ни одно предприятие, ибо, как известно, даже национализированные предприятия не являются у нас собственниками орудий производства… Такое положение могло бы лишь отдалить колхозную собственность от общенародной собственности и привело бы не к приближению к коммунизму, а наоборот, к удалению от него…

Из этого получилось бы… расширение сферы действия товарного обращения, ибо колоссальное количество орудий сельскохозяйственного производства попало бы в орбиту товарного обращения. Как думают тт. Санина и Венжер, может ли способствовать расширение сферы товарного обращения нашему продвижению к коммунизму? Не вернее ли будет сказать, что оно может лишь затормозить наше продвижение к коммунизму?

Основная ошибка тт. Саниной и Венжера состоит в том, что они не понимают роли и значения товарного производства при социализме, не понимают, что товарное обращение несовместимо с перспективой перехода от социализма к коммунизму. Они, видимо, думают, что можно и при товарном обращении перейти от социализма к коммунизму, что товарное обращение не может помешать этому делу. Это глубокое заблуждение, возникшее на базе непонимания марксизма… Переход от социализма к коммунизму и коммунистический принцип распределения продуктов по потребностям исключают всякий товарный обмен, следовательно, и превращение продуктов в товары, а вместе с тем и превращение их в стоимость».

Сталин был последовательным противником расширения сферы товарно-денежных отношений при социализме. Людей и коллективы надо было максимально лишить собственности, чтобы они не имели возможности отстаивать свою независимость и самостоятельность перед лицом государственной власти, т. е. его, Сталина, абсолютной власти. Товарно-денежные отношения были фикцией при монопольных и диктуемых государством ценах и административном распределении всех основных ресурсов. Они призваны были лишь создать у трудящихся иллюзию материальной заинтересованности в результатах собственного труда. То, что страна только что пережила послевоенный голод 1946–1947 годов, унесший сотни тысяч жизней, Сталина не волновало.

В идеале же Сталин вообще мечтал о возвращении к натуральному обмену, что сводило бы его подданных на положение рабов и делало его власть абсолютной и незыблемой, как в восточных деспотиях древности. Иосиф Виссарионович сетовал: «У нас нет еще развитой системы продуктообмена, но есть зачатки «продуктообмена в виде «отоваривания» сельскохозяйственных продуктов. Как известно, продукция хлопководческих, льноводческих, свекловичных и других колхозов уже давно «отоваривается», правда, «отоваривается» не полностью, частично, но все же «отоваривается». Заметим мимоходом, что слово «отоваривание» неудачное слово, его следовало бы заменить продуктообменом. Задача состоит в том, чтобы эти зачатки продуктообмена организовать во всех отраслях сельского хозяйства и развить их в широкую систему продуктообмена с тем, чтобы колхозы получали за свою продукцию не только деньги, а главным образом необходимые изделия. Такая система потребует громадного увеличения продукции, отпускаемой городом деревне, поэтому ее придется вводить без особой торопливости, по мере накопления городских изделий. Но вводить ее нужно неуклонно, без колебаний, шаг за шагом сокращая сферу действия товарного обращения и расширяя сферу действия продуктообмена.

Такая система, сокращая сферу действия товарного обращения, облегчит переход от социализма к коммунизму. Кроме того, она даст возможность включить основную собственность колхозов, продукцию колхозного производства в общую систему общенародного планирования…

Выгодна ли такая система для колхозного крестьянства? Безусловно, выгодна. Выгодна, так как колхозное крестьянство будет получать от государства гораздо больше продукции и по более дешевым ценам, чем при товарном обращении. Всем известно, что колхозы, имеющие с правительством договора о продуктообмене («отоваривание»), получают несравненно больше выгод, чем колхозы, не имеющие таких договоров. Если систему продуктообмена распространить на все колхозы в стране, то эти выгоды станут достоянием всего нашего колхозного крестьянства».

Не знаю, как рабочие и трудовая интеллигенция, а колхозники уж точно этим байкам о продуктообмене ничуть не поверили. То, что предлагал Сталин, очень смахивало на реалии «военного коммунизма». А также на первые годы коллективизации и первые послевоенные годы, когда зерно и мясо меняли на галочки трудодней. Что такое продуктообмен, наши соотечественники хорошо узнали на своей шкуре в 90-е годы, когда многие предприятия вынуждены были реализовывать свою продукцию по бартеру и менять, например, посуду на сахарный песок, а автомобильные шины – на ситец. Конечно, и в сталинское время были показательные колхозы, которые «отоваривали» всем необходимым. Или почти всем. Но остальные колхозники подобное изобилие видели лишь в фильме «Кубанские казаки».

«Военный коммунизм», как известно, возник в период гражданской войны. Сталин в начале 50-х годов, возможно, снова думал о войне, хотя и не в ближайшем будущем. Тогда бы, действительно, как и в Великую Отечественную, дело бы ограничилось прямым продуктообменом между городом и деревней. Но в целом, в отличие от Гитлера, Сталин не нуждался в войне в качестве единственного средства достижения своей цели. Фюрер стремился к мировому господству германской расы. А для этого необходима была всеобъемлющая победа Германии в мировой войне, чтобы рейх мог диктовать свою волю всем другим государствам. Для Сталина же абсолютной целью была собственная власть. В идеале, конечно, она должна была совпадать с мировым господством. Однако главным для Сталина все же было сохранение власти. Поэтому на войну в условиях, когда был риск в результате поражения потерять власть, он не решался. Одно дело, когда Сталин собирался напасть на Гитлера в 1940–1941 годах. Тогда он рассчитывал на подавляющее превосходство Красной Армии в людях, бронетехнике и авиации. И к тому же полагал, что лучшие дивизии вермахта и основная часть люфтваффе будут связаны подготовкой десанта на Британские острова. Главное же, даже в случае неудачи советского «блицкрига» (в которую Сталин тогда не верил), у СССР были все шансы опереться на помощь сильных союзников – Британской империи и США, вместе с которыми грех было не справиться с Гитлером.

А вот после Второй мировой войны ситуация была уже иной. Хотя СССР только что обзавелся собственной атомной бомбой, у США было на порядок больше атомных бомб и были средства их доставки до Москвы и других центров Европейской части СССР – стратегические бомбардировщики. До Америки же советские атомные бомбы достать никак не могли. Союзниками у Сталина были ненадежные народы Восточной Европы, не горевшие никаким желанием воевать с американским империализмом. Более надежны были азиатские союзники – Китай и Северная Корея, но в смысле материального обеспечения им приходилось целиком полагаться на советскую помощь. И никаких других потенциальных союзников у Сталина не было, так что в случае поражения он мог повторить судьбу Гитлера. Для Сталина, повторю, сохранение власти было важнее мирового господства. Ведь по большому счету он не хотел осчастливить все народы Земли марксистской или какой либо другой идеей.

Геополитическую картину мира после Второй мировой войны Сталин рисовал в «Экономических проблемах социализма в СССР» следующим образом: «Наиболее важным экономическим результатом Второй мировой войны… нужно считать распад единого всеохватывающего рынка…

Соединенные Штаты Америки рассчитывали вывести из строя наиболее опасных своих конкурентов, Германию и Японию, захватить зарубежные рынки, мировые ресурсы сырья и добиться мирового господства.

Однако война не оправдала этих надежд. Правда, Германия и Япония были выведены из строя, как конкуренты трех главных капиталистических стран: США, Англии, Франции. Но наряду с этим от капиталистической системы отпали Китай и другие народно-демократические страны Европы, образовав вместе с Советским Союзом единый и мощный социалистический лагерь, противостоящий лагерю капитализма. Экономическим результатом существования двух противоположных лагерей явилось то, что единый всеохватывающий мировой рынок распался, в результате чего мы имеем теперь два параллельных мировых рынка, тоже противостоящих друг другу.

Следует отметить, что США и Англия с Францией сами содействовали, конечно, помимо своей воли, образованию и укреплению нового параллельного мирового рынка. Они подвергли экономической блокаде СССР, Китай и европейские народно-демократические страны, не вошедшие в систему «плана Маршалла», думая этим удушить их. На деле же получилось не удушение, а укрепление нового мирового рынка…

Ни одна капиталистическая страна не могла бы оказать такой действительной и технически квалифицированной помощи народно-демократическим странам, какую оказывает им Советский Союз… Помощь эта является максимально дешевой и технически первоклассной… В основе этого сотрудничества лежит искреннее желание помочь друг другу и добиться общего экономического подъема. В результате мы имеем высокие темпы развития промышленности в этих странах. Можно с уверенностью сказать, что при таких темпах развития промышленности скоро дело дойдет до того, что эти страны не только не будут нуждаться в завозе товаров из капиталистических стран, но сами почувствуют необходимость отпускать на сторону избыточные товары своего производства.

Но из этого следует, что сфера приложения сил главных капиталистических стран (США, Англия, Франция) к мировым ресурсам будет не расширяться, а сокращаться, что условия мирового рынка сбыта для этих стран будут ухудшаться, а недогрузка предприятий в этих странах будет увеличиваться».

Главные надежды если не на достижение мирового господства, то на дальнейшее расширение советской сферы влияния Сталин связывал с возникновением острых конфликтов между США и их союзниками. Он писал: «Возьмем прежде всего Англию и Францию… Несомненно, что дешевое сырье и обеспеченные рынки сбыта имеют для них первостепенное значение. Можно ли предполагать, что они будут без конца терпеть нынешнее положение, когда американцы под шумок «помощи» по линии «плана Маршалла» внедряются в экономику Англии и Франции, стараясь превратить ее в придаток экономики Соединенных Штатов Америки, когда американский капитал захватывает сырье и рынки сбыта в англо-французских колониях и готовит таким образом катастрофу для высоких прибылей англо-французских капиталистов? Не вернее ли будет сказать, что капиталистическая Англия, а вслед за ней и капиталистическая Франция в конце концов будут вынуждены вырваться из объятий США и пойти на конфликт с ними для того, чтобы обеспечить себе самостоятельное положение и, конечно, высокие прибыли?

Перейдем к главным побежденным странам, к Германии (Западной), Японии. Эти страны влачат теперь жалкое существование под сапогом американского империализма. Их промышленность и сельское хозяйство, их торговля, их внешняя и внутренняя политика, весь их быт скованы американским «режимом» оккупации. А ведь эти страны вчера еще были великими империалистическими державами, потрясавшими основы господства Англии, США, Франции в Европе, в Азии. Думать, что эти страны не попытаются вновь подняться на ноги, сломить «режим» США и вырваться на путь самостоятельного развития – значит, верить в чудеса».

Сталин утверждал, что ход Второй мировой войны, начавшейся со столкновения двух империалистических блоков с последующим формированием антигитлеровской коалиции с участием СССР, доказал, что «борьба капиталистических стран за рынки и желание утопить своих конкурентов оказались практически сильнее, чем противоречия между лагерем капитализма и лагерем социализма.

Спрашивается, какая имеется гарантия, что Германия и Япония не поднимутся вновь на ноги, что они не попытаются вырваться из американской неволи и зажить своей самостоятельной жизнью? Я думаю, что таких гарантий нет.

Но из этого следует, что неизбежность войн между капиталистическими странами остается в силе».

Разумеется, в этих рассуждениях немало пропагандистских перехлестов. Чего стоит, например, утверждение о намерении США превратить экономику Западной Европы в свой придаток. Или слова о проигравших войну государствах, влачащих жалкое существование «под сапогом американского империализма». Строго говоря, советские люди в это время влачили куда более жалкое существование, чем даже побежденные немцы, японцы или итальянцы, которые, по крайней мере, не умирали от голода. Один послевоенный голод унес в СССР около 1 млн жизней. Но в целом эти сталинские тезисы имели отнюдь не только пропагандистское значение. Вся политика Сталина и его преемников была направлена на то, чтобы вызвать раскол между США и странами Западной Европы и тем разрушить единый антисоветский блок. В идеале надо было бы попытаться проводить подобную политику по линии Япония – США, однако крайне плохое состояние советско-японских отношений из-за отказа Москвы вернуть Южные Курилы ограничивало возможности советской дипломатии в этом направлении.

Сталинский геополитический прогноз ни в коей мере не оправдался. Экономическая эмансипация Западной Европы и Японии от США произошла уже во второй половине 50-х годов. Однако это никак не сказалось на прочности их политического союза. Пока СССР существовал в качестве ракетно-ядерной сверхдержавы, американские союзники целиком полагались на американскую военную мощь и не пытались конфликтовать с США. И даже после краха коммунизма военно-политический союз США, Японии и Западной Европы в целом сохранился и даже расширился за счет стран Восточной Европы.

Трудно сказать, верил ли Сталин в неизбежность конфликта США и Западной Европы. Вполне возможно, что он более трезво оценивал ситуацию, чем в предназначенных для целей пропаганды статьях и выступлениях. И не мог не понимать, что надежды на мировое господство, лелеемые в 1939–1941 годах, оказались несбыточными. Теперь надеяться на успех в войне с США можно было только в случае достижения подавляющего превосходства в сфере ядерных вооружений. А в начале 50-х годов Советскому Союзу было неизмеримо далеко не только до этой, как показал опыт истории, принципиально недостижимой цели, но и до простого паритета с Америкой. Поэтому в действительности в последние годы жизни для Сталина главным практическим тезисом стало положение о двух лагерях и двух экономических системах в мире. Таким образом он обосновывал необходимость изоляции «социалистического лагеря» от «капиталистического окружения», ибо только в этих условиях рассчитывал надежно сохранить свою абсолютную власть. СССР и его союзники добровольно оказались в своего рода экономическом, интеллектуальном и культурном гетто, где все успехи и достижения измерялись по своей собственной шкале, без какого-либо сравнения с тем, что происходит в остальном мире. Отсюда – борьба с «космополитизмом», «низкопоклонством перед Западом», идиотический «спор о русском приоритете» во всех областях знания.

Сталин настаивал на том, что основной экономический закон капитализма – это «обеспечение максимальной капиталистической прибыли путем эксплуатации, разорения и обнищания большинства населения данной страны, путем закабаления и систематического ограбления народов других стран, особенно отсталых стран, наконец, путем войн и милитаризации народного хозяйства, используемых для обеспечения наивысших прибылей».

Этот тезис носил чисто пропагандистский характер и содержал в себе очевидное логическое противоречие. Ведь Сталин признавал капиталистическое производство товарным. Следовательно, увеличение прибыли в таком производстве неизбежно требует платежеспособного роста, а какой же платежеспособный спрос может быть у нищающего населения!

Кое-какие суждения Сталина о капитализме по своей наивности вообще лежат за гранью здравого смысла и скорее являются следствием невежества, чем пропагандистского расчета. Чего стоит, например, мысль о том, что «капиталисты выступают как реакционеры в области развития новой техники и переходят нередко на ручной труд… капитализм стоит за новую технику, когда она сулит ему наибольшие прибыли. Капитализм стоит против новой техники и за переход на ручной труд, когда новая техника не сулит больше наибольших прибылей».

На самом деле после Второй мировой войны практически все современные технологии Советский Союз покупал или крал у Запада. Кстати, из этих технологий лишь 1–2 % относились к военной сфере, что опровергает слова Сталина об ускоренной милитаризации экономики при капитализме. Как раз в СССР военные технологии развивались в первую очередь, и те высокие технологии, которые достались России в наследство от Советского Союза, – это почти исключительно технологии военного или, в лучшем случае, – двойного, военного и гражданского назначения. При Сталине основные силы были брошены на создание ядерного, термоядерного и ракетного оружия. Фактически он наделял капитализм теми пороками, которые в действительности были присущи социализму.

Основным же законом социализма Сталин считал «обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники». Это тоже была чистой воды пропаганда. Сталин лучше чем кто-либо другой знал, что почти все сельское население и значительная часть городского живут в нищете, что даже уровень жизни в побежденной Германии для советских граждан остается неосуществимой мечтой. И сам же требовал направлять основные средства в военно-промышленный комплекс, а отнюдь не на всестороннее удовлетворение «материальных и культурных потребностей». Если социалистическая экономика и росла, то только за счет развития тяжелой промышленности, ориентированной в основном на нужды обороны. А легкая промышленность и сельское хозяйство оставались в состоянии перманентного упадка.

23 декабря 1946 года Сталин в беседе с партийными идеологами заметил: «Марксизм – это религия класса. Хочешь иметь дело с марксизмом, имей одновременно дело с классами, с массой…» Для него марксизм уподобился новому христианству, в которое должны были непременно верить массы (отступничество каралось сурово и беспощадно). Но в марксизм, похоже, верил и сам Сталин – как в средство достижения и сохранения абсолютной власти.

Так каков же был вклад Сталина в теорию философии, политэкономии, политологии, в открытие законов экономики и политики, в существование которых он, как кажется, не верил, раз даже марксизм, по большому счету, признавал религией, полезной для обращения с массами? В последнем при жизни Сталина издании «Краткого философского словаря», вышедшем в 1952 году, значение сталинских трудов и дел оценивалось следующим образом: «Чрезвычайно велик теоретический вклад И.В. Сталина в ленинское учение об империализме и о возможности победы социализма в одной стране и невозможности его одновременной победы во всех странах. И.В. Сталин дал глубокий анализ порождаемых эпохой пролетарской диктатуры новых форм классовой борьбы, показал гениальные образцы руководства внешней политикой социалистического государства в условиях капиталистического окружения, в условиях Второй мировой войны, вооружил партию знанием законов политической борьбы, строительства коммунизма. И.В. Сталин развил ленинское учение о партии, раскрыл законы внутрипартийного развития, поднял на новую ступень ленинские идеи о внутрипартийной демократии, о роли и значении партийных кадров, о руководстве массами, о связи партии с народом, о значении критики и самокритики как важнейшей движущей силы развития советского общества, о высокой идейности и принципиальности в борьбе со всеми проявлениями буржуазной идеологии. Развивая дальше положения Ленина о закономерностях переходного периода от капитализма к социализму, обобщая опыт построения социализма в СССР, успешного продвижения от социализма к коммунизму, И.В. Сталин разработал и обосновал все основные законы развития социалистической экономики, завершил начатое Лениным великое дело создания политической экономии социализма. Работы И.В. Сталина по национально-колониальному вопросу освещают путь национально-освободительного движения колониальных и зависимых стран. Замечательный труд И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» подвел прочную марксистскую основу под науку о языке и творчески развил целый ряд вопросов диалектического и исторического материализма».

Бросается в глаза чрезвычайная неконкретность «творческого вклада» товарища Сталина. Одни общие фразы, которые можно понимать и трактовать как угодно. Сталин наверняка предварительно знакомился со статьей о самом себе, и без его одобрения она не могла появиться. Значит, если он даже и не считал что-то из сказанного там своим действительным вкладом в науку об обществе и в историю, то, несомненно, полагал, что именно так надо писать о своих заслугах для масс. Но, интересно, что же все-таки Сталин считал своим подлинным вкладом в историю? Ведь цену всей этой пропагандистской шелухи насчет «глубокого анализа новых форм классовой борьбы», «обоснования всех законов развития социалистической экономики» или «критики и самокритики как движущей силы развития общества» Сталин знал слишком хорошо, чтобы такому поверить. Та же «критика и самокритика», например, была лишь пристойной формой для прикрытия периодически повторявшихся кампаний репрессий как формы обновления аппарата управления, запугивания масс и сохранения собственной абсолютной власти.

Думаю, что по-настоящему главной своей заслугой Сталин считал «гениальные образцы руководства внешней политикой социалистического государства в условиях капиталистического окружения, в условиях Второй мировой войны» и «познание законов политической борьбы». Законы политической борьбы оказались нехитрыми: вовремя заключить союз, вовремя изолировать противника, вовремя расправиться со вчерашним союзником и никогда не открывать даже ближайшим друзьям свои карты, что именно ты собираешься делать на следующем этапе политического процесса. Постижение на практике этих, казалось бы, нехитрых премудростей помогло устранить ему всех конкурентов внутри страны, превратить ее в единый военный лагерь и подготовить народ к тому, чтобы безропотно отдавать за него жизнь. А твердое и целеустремленное руководство внешней политикой создало условия для победы Советского Союза во Второй мировой войне. Правда, тут Сталину, конечно же, помог Гитлер, без которого эта война просто не могла бы возникнуть. Драться же против всех стран Западной Европы, да еще имевших в тылу США, тогда, в конце 30-х годов, Сталин никогда бы не решился. Но, отдадим должное Сталину, сложившуюся внешнеполитическую обстановку он оценил верно, сразу осознав, что Гитлер, когда придет к власти и воссоздаст германскую армию, сначала ударит по государствам Версальской системы, и что Англия и США сочтут сталинский Советский Союз, как более слабое государство, меньшим злом по сравнению с гитлеровской Германией, и поддержат в конечном счете его, Сталина, закрыв глаза на террор и диктатуру. Правда, в идеале он рассчитывал успеть расправиться с Гитлером самостоятельно и молниеносно, без участия союзников, и тогда стать гегемоном на Европейском континенте. Но на случай неудачи этого плана Сталин знал, что поддержка Запада в затяжной войне против Германии ему обеспечена.

Главным своим теоретическим трудом Сталин считал созданную в 1950 году работу «Марксизм и вопросы языкознания». Но более жалкого философского труда трудно найти в истории философии (к лингвистике же он имеет отношение только по названию и у профессиональных лингвистов вызывает только улыбку – правда, до 1953 года в СССР никто, естественно, смеяться над этим опусом не рисковал). Иосиф Виссарионович обогатил науку о языке следующими глубокомысленными суждениями. Он утверждал, что язык «отражает изменения в производстве сразу и непосредственно, не дожидаясь изменения в базисе», но при этом «живет несравненно дольше, чем любой базис и любая надстройка». Очевидно, речь здесь идет о той тривиальной истине, что в язык сразу же попадают новые термины, возникающие в процессе производства, но при чем здесь его зависимость или независимость от марксистского «базиса», понять решительно невозможно. Еще одно ключевое положение Сталина сводилось к тому, что «реальность мысли проявляется в языке. Только идеалисты могут говорить о мышлении, не связанном с «природной материей» языка, о мышлении без языка». Спорить с тем, что продукты мышления должны быть выражены в какой-то знаковой форме, будь то собственно язык, или произведение искусства, или в какое-то действие, играющее роль языка, разумеется, не приходится. Но при этом существуют определенные мыслительные структуры (Карл Густав Юнг называл их «архетипами»), которые являются общими для всего человечества и независимы от языка выражения.

«Дело врачей»: начало и конец

После войны, как мы уже говорили, политические репрессии продолжались, хотя и в значительно меньшем масштабе, чем во второй половине 30-х годов. 26 мая 1947 года в СССР была отменена смертная казнь. Но такое положение продержалось меньше трех лет. Уже 12 января 1950 года Указом Президиума ВС СССР была восстановлена смертная казнь. К ней могли приговариваться только политические преступники – «изменники родины, шпионы и подрывники-диверсанты». А уже 23 марта 1950 года тогдашний министр госбезопасности Виктор Абакумов представил первый расстрельный список на 85 человек, который мы публикуем в приложении. Большинство фигурантов списка были расстреляны.

Список от 23 марта включал в себя также будущих подсудимых на процессах по «Ленинградскому делу» и «делу Еврейского антифашистского комитета». Не все подсудимые на этих процессах были расстреляны. Часть из них получили различные сроки заключения и дожили до реабилитации. Поскольку Сталин предполагал устроить по «Ленинградскому делу» и «Делу ЕАК» судебные процессы, пусть и закрытые, а не судить каждого в отдельности, как предлагал Абакумов. Все-таки это были люди публичные, известные, в том числе и за рубежом, и расстреливать их без объявления об этом в печати было не совсем удобно. Абакумову пришлось 11 апреля подать новый список из 35 человек, обвиняемых в основном в шпионаже. Сюда уже не входили «ленинградцы» и «члены ЕАК». Этот список был утвержден Сталиным, и практически все фигуранты этого второго списка были расстреляны в апреле 1950 года. Хотя, надо оговориться, что точных данных о расстреле некоторых из них нет до сих пор.

Мы поговорим о судьбе только трех человек, фамилии которых присутствуют в обоих списках. Про одного из них, Курта Янке, значившегося в списке от 23 марта под 85-м номером, мы уже рассказывали в связи с делом Тухачевского. Кстати сказать, он один из немногих лиц в этом списке, о котором нет достоверных данных, что он действительно был расстрелян. В сущности, преступление Янке состояло лишь в том, что он выполнял свои профессиональные обязанности разведчика. Ни в одной демократической стране за это не только не расстреляли бы, но даже не посадили. Тем более, что Янке никого не убивал и не приказывал убить, не похищал документов, не крал денег с банковских счетов. Думаю, что по справедливости Курт Янке заслуживает реабилитации.

Под 58-м номером в списке от 23 марта значился «АНДРЕЙЧИН Георгий Ильич, бывш. заведующий отделом информации Министерства иностранных дел Болгарской Народной Республики, 1894 года рождения, болгарин, с 1921 по 1925 год состоял членом ВКП(б).

Арестован 12 мая 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент американской и английской разведок.

С 1923 года являлся активным троцкистом, непосредственно был связан с Троцким, Радеком, Раковским и другими врагами народа, вместе с которыми проводил подрывную деятельность против ВКП(б) и Советской власти.

В 1924 году, в периода работы в полпредстве СССР в Лондоне, был завербован английской разведкой, которую снабжал шпионскими материалами о политическом и экономическом положении СССР.

В 1931 году, находясь в Москве, поддерживал шпионскую связь с английским разведчиком Альфредом ЧОЛЛЕРТОНОМ (выдворен из Советского Союза).

С 1941 года являлся агентом американской разведки и был связан с сотрудниками посольства США в Москве разведчиками ТЕЙЕРОМ, ДИККЕРСОНОМ и пом. военного морского атташе РУЛЛАРДОМ (выехал из СССР), которым передавал разведывательные данные о положении в Советском Союзе.

В 1945 году, прибыв из СССР в Болгарию, по заданию бывш. американского посла в Москве ГАРРИМАНА, связался с представителем США, входившим в состав Союзной Контрольной Комиссии по Болгарии БАРНСОМ.

В последующее время через БАРНСА и при личной встрече с ГАРРИМАНОМ в Париже, куда АНДРЕЙЧИН выезжал в составе болгарской делегации на Мирную конференцию, снабжал ГАРРИМАНА секретными данными о политическом и экономическом положении Болгарии.

Изобличается показаниями арестованных МАТУСИС, ТЕННОВА и ПАЛАТНИКОВА.

Болгарин Георгий Андрейчин был старым коминтерновцем. В 1913–1921 годах он являлся одним из лидеров радикального профсоюзного движения в США «Индустриальные рабочие мира». В СССР он примкнул к троцкистской оппозиции и членом ВКП(б) состоял не по 1925-й, а по 1927 год. В этом году его отправили в ссылку в Казахстан, в 1935 году вновь арестовали и дали 10 лет лагерей. Его освободили в 1941 году, а может быть, и раньше, в рамках «бериевской оттепели». Во время войны Андрейчин работал в Совинформбюро и по службе бывал в американском посольстве, поскольку был помощником начальника отдела англосаксонских стран. Он встречался с дипломатами и в эвакуации в Куйбышеве. Один из сотрудников дипломатической миссии США в Советском Союзе Джеймс Маккаргер в мемуарах писал: «Я познакомился с личностью, впечатляющей меня всегда. Его имя Джордж Андрейчин. Я не мог себе представить, как он сумел сохранить себя в живых до 1942 года. Он приходил и весьма свободно разговаривал в посольстве с многими из нас. Он был весьма интересным человеком. Я был очарован его рассказами». 7 ноября 1945 года американский посол Аверел Гарриман передал в Вашингтон по телеграфу, что Советский Союз к концу войны был способен обеспечить глубокую оборону, не считаясь с интересами и желаниями других народов. Но «неожиданно появилась атомная бомба, и они поняли, что появилась сила, способная противостоять мощи Красной Армии. Это-то, должно быть, и возродило известное им прежде чувство опасности. Они не могли теперь быть уверены, что смогут достичь своих целей безнаказанно». Гарриман основывал свой отчет главным образом на разговорах с Георгием Андрейчиным, который посетил его в Спасо-Хаусе, резиденции посла. Кремлевских лидеров бомба напугала, сказал Андрейчин, поскольку она раскрыла относительную слабость Советского Союза, и осознав эту слабость, они стали такими агрессивными. В октябре 1945 года Георгий предупреждал Гарримана, что американское посольство прослушивается и поэтому рискованно обсуждать «чувствительные» темы открыто. Несмотря на уверения Гарримана о том, что посольство тщательно проверено на наличие прослушивающих устройств, Андрейчин настоял на том, чтобы серьезные разговоры вести только в ванной комнате под шум бегущей из крана воды. После прихода коммунистов к власти в Болгарии Андрейчин в ноябре 1945 года переехал в Болгарию. Здесь он издавал газету «Свободная Болгария» на английском языке, был начальником канцелярии Васила Коларова, главы парламента, возглавлявшего болгарскую делегацию на Парижской мирной конференции 1946 года. Затем, в 1947 году, Андрейчин был назначен заведующим отделом информации Министерства иностранных дел Болгарской Народной Республики в ранге полномочного министра. Георгий был знаком с Робертом Конквестом, будущим знаменитым историком, работавшим в 1946–1947 годах пресс-атташе британской миссии в Болгарии. У него болгарин брал для чтения «Ферму животных» Джорджа Оруэлла. Конквесту он признавался, что единственное, чего ему удалось добиться при коммунистическом правлении в Болгарии, так это сделать свою родную деревню показательной витриной для иностранцев, тем самым обеспечив своим землякам сравнительно высокий уровень жизни. В 1948 году советское МГБ предупреждало болгарских товарищей: «Считаем необходимым, в наших общих интересах, изолировать Андрейчина от государственных дел Болгарии, не выпускать его за границу и создать ему такие условия в стране, при которых он не смог бы поддерживать бесконтрольный контакт с иностранцами». Андрейчин был арестован советскими спецслужбами. И арестовали его не 12 мая 1949 года, а еще 29 апреля, вывезли в штаб советских войск в Румынии и оттуда 4 мая доставили в следственную тюрьму МГБ в Москве. Бедняга был приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР 20 апреля 1950 года к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР 11 марта 1958 года.

Другой фигурант имел номер 69: «ТАСОЕВ Ясон Давидович, подполковник, бывший инспектор Западного отдела Управления репараций и поставок Советской военной администрации в Германии по порту Бремен, 1909 года рождения, осетин, бывший член ВКП(б) с 1930 года.

Арестован 11 сентября 1948 года.

Обвиняется в измене Родине.

В 1947 году, установив преступную связь с активным английским шпионом ТАКАЕВЫМ – бывшим работником Советской военной администрации в Германии, по договоренности с ним изменил родине, совершив побег в английскую зону оккупации Германии, а оттуда выехал в Лондон.

После месячного пребывания в Англии, где вел себя предательски, в связи с настойчивыми требованиями Советского командования, англичанами был передан в распоряжение советских властей в Берлине.

В феврале 1948 года заготовил для редакции газеты «Правда» письмо антисоветского содержания, под которым собирал подписи своих связей, высказывал националистические взгляды.

Изобличается показаниями свидетелей БЕГИЗОВА Д., БЕГИЗОВА Е. И КИСЛАЮ».

Я.Д. Тасоев 19 апреля 1950 года был осужден Военной коллегией Верховного суда СССР по обвинению в измене Родине и изготовлении документа контрреволюционного содержания и в тот же день расстрелян. Реабилитировал Ясона Давидовича Верховный суд СССР 28 декабря 1956 года. А вот биография Тасоева. Он родился в 1909 году в селении Рустави Сталинирского района Юго-Осетинской АО Грузинской ССР. Осетин. Общее образование – низшее. Член ВКП(б) с 1927 года. В Красной Армии Тасоев служил с 1927 года. В 1942 году капитан Тасоев являлся начальником штаба 807-го штурмового авиационного полка 206-й штурмовой авиадивизии. В 1943–1944 годах гвардии майор Я.Д. Тасоев служил начальником разведывательного отделения и старшим помощником начальника Оперативно-разведывательного отделения по разведке 2-й гвардейской штурмовой авиационной Черниговско-Речицкой Краснознаменной ордена Суворова дивизии 16-й воздушной армии. С 1947 года Тасоев, уже в чине подполковника, являлся инспектором Западного отдела Управления репараций и поставок Советской военной администрации в Германии по порту Бремен.

Вот как был осуществлен его провалившийся в конечном счете побег на Запад. 29 апреля 1948 года появился на свет следующий документ:

«ГЛАВНОНАЧАЛЬСТВУЮЩЕМУ СВА В ГЕРМАНИИ Маршалу Советского Союза тов. СОКОЛОВСКОМУ В.Д. ПОЛИТИЧЕСКОМУ СОВЕТНИКУ В ГЕРМАНИИ тов. СЕМЕНОВУ О похищении американскими военными властями Бремена советского подполковника ТАСОЕВА Я.Д.

23 апреля 1948 г. американский директор порта Бремен КЛЕМ пригласил к себе на квартиру на чашку чая инспектора советской транспортной группы при американской военной администрации в порту Бремен гвардии подполковника ТАСОЕВА Я.Д. В 18 час. 30 мин. 23 апреля ТАСОЕВ выехал на квартиру КЛЕМ по адресу: Бремен, Макбург-Аллея 22, откуда домой не возвратился.

Обстоятельства исчезновения подполковника ТАСОЕВА дают все основания полагать, что в данном случае мы имеем дело с организованным американской разведкой похищением советского офицера.

ТАСОЕВ Я.Д. в течение полутора лет работал в Бремене по вопросам, связанным с отгрузкой репарационного оборудования в Советский Союз. За это время ТАСОЕВ проявил себя как дисциплинированный и выдержанный работник. Никаких компрометирующих его политическое или личное поведение материалов нет.

Обстановка, предшествовавшая похищению ТАСОЕВА, характеризуется следующим. Американская разведка была оповещена о том, что ТАСОЕВ через несколько дней должен окончить свое пребывание в Бремене и выехать на постоянную работу в Карлсхорст. В течение последней недели перед похищением ТАСОЕВ оставался один в Бремене. За два дня до похищения в Бремен возвратился исполняющий обязанности уполномоченного Управления репараций СВАГ в Бремене лейтенант Беляков. В день приезда БЕЛЯКОВА ТАСОЕВ сообщил ему, что он 23 апреля приглашен на ужин к Клем. Очевидно, узнав о прибытии БЕЛЯКОВА Клем дополнительно пригласил к себе на ужин и БЕЛЯКОВА. Однако 23 апреля жена Клема, белоэмигрантка, сообщила ТАСОЕВУ, что ужин переносится на несколько дней и что Клем приглашает на чашку чая одного лишь ТАСОЕВА. Уезжая на прием к Клем, ТАСОЕВ оставил БЕЛЯКОВУ домашний телефон Клема и сообщил, что в случае необходимости он может ему позвонить по этому телефону. За несколько минут до отъезда ТАСОЕВА на квартиру к Клем в порт неожиданно был вызван лейтенант БЕЛЯКОВ для расследования происшедшей аварии с потоплением некоторой части репарационного оборудования, которое грузили на советский пароход «Сучан». Очевидно, что «авария» была организована специально для того, чтобы отвлечь БЕЛЯКОВА от событий, связанных с поездкой ТАСОЕВА к Клем.

За время отсутствия БЕЛЯКОВА, проживающего в одной квартире с ТАСОЕВЫМ, дважды, по показаниям уборщицы, звонил ТАСОЕВ, пытавшийся вызвать БЕЛЯКОВА. По заявлению уборщицы, ТАСОЕВУ не давали возможность говорить по телефону, вследствие чего разговор внезапно обрывался.

Все личные вещи ТАСОЕВА, включая его документы, орден и деньги, находились в квартире. Никаких следов к сбору каких бы то ни было вещей в квартире не обнаружено.

Возвратившись из порта в 22 часа, БЕЛЯКОВ пытался по телефону связаться с ТАСОЕВЫМ, чтобы установить, к которому часу прислать машину. Однако телефон Клема был на это время выключен (снята труба).

24 апреля на первый звонок БЕЛЯКОВА Клем на его вопрос, где находится подполковник ТАСОЕВ, ответил: «Исчез». В последующей личной беседе БЕЛЯКОВА с Клемом последний заявил, что вечером 23 апреля в его квартире находились два якобы неизвестных ему человека, одетых в штатское и говоривших по-грузински. По просьбе этих лиц он, Клем, будто бы и пригласил ТАСОЕВА на чашку чая. Затем Клем и его жена якобы оставили свою квартиру и ушли в театр, а «два незнакомца» с ТАСОЕВЫМ продолжали беседовать за чашкой чая. Затем по заявлению Клема, эти два «неизвестных» вместе с ТАСОЕВЫМ выехали на машине в неизвестном направлении.

Как дополнительно было установлено, в квартире Клема в ночь с 23 на 24 апреля ночевал начальник американской разведки в Бремене Харрес.

В дальнейших беседах советских представителей БЕЛЯКОВА и АЛЕКСЕЕВА (уполномоченный западного отдела Управления репараций в английской зоне) с начальником американского военного правительства района Бремен капитаном первого ранга Джевс было выявлено явное нежелание американцев принимать какие бы то ни было меры по расследованию этого беспрецедентного случая, Джевс несколько раз пытался заявлять, что Клем якобы не причастен к факту исчезновения ТАСОЕВА, что «русский офицер делает это по своему велению», что «все причины исчезновения лучше всего известны самому подполковнику ТАСОЕВУ» и что «г-н Клем предоставил свою квартиру для встречи двух лиц и подполковника ТАСОЕВА, которая состоялась по обоюдному желанию и ТАСОЕВА, и этих двух лиц».

Необходимо отметить также следующие факты. Американцы не согласились пустить в Бремен для расследования факта похищения ТАСОЕВА комиссию в составе представителей СВАГ. Американская печать в течение уже шести дней проявляет полное молчание по поводу исчезновения ТАСОЕВА.

Не исключено, что американцы в ближайшие дни выступят в печати с провокационными и вымышленными заявлениями по поводу якобы разведывательной деятельности подполковника ТАСОЕВА.

В связи с создавшейся обстановкой считал бы необходимым принять следующие меры:

1. Дополнительно к уже сделанному нами представлению на имя начальника штаба американской военной администрации генерала Гейли необходимо за подписью тов. ДРАТВИНА (генерал-лейтенант Михаил Иванович Дратвин в то время был 1-м заместителем главнокомандующего Советской военной администрации в Германии (СВАГ). – Б.С.) сделать немедленное резкое представление заместителю главнокомандующего американской администрации. В этом представлении потребовать немедленной выдачи ТАСОЕВА, заявив, что в случае невыдачи его советским военным властям в течение 48 часов, вся ответственность за последствия ляжет на американское командование.

2. Вторично, также за подписью тов. ДРАТВИНА поставить перед американцами вопрос о немедленном выезде советской квалифицированной комиссии в Бремен для расследования всех обстоятельств, связанных с похищением ТАСОЕВА.

3. Потребовать от американцев предать суду организаторов похищения советского офицера, а именно: Клема, Джевса, Харреса.

4. Опубликовать в печати сообщение СИБ (Совинформбюро. – Б.С.) об этом беспрецедентном факте.

5. В случае дальнейшего затягивания этого дела со стороны американцев поручить соответствующим органам СВАГ организовать и провести с соблюдением необходимой осторожности ответные меры в отношении американцев.

п. п.

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПОЛИТИЧЕСКОГО СОВЕТНИКА СВА В ГЕРМАНИИ /М.ГРИБАНОВ/

Верно:

НАЧАЛЬНИК ПОЛИТОТДЕЛА ШТАБА СВА В ГЕРМАНИИ ПОЛКОВНИК /К.ОВЧИННИКОВ/

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».

А вот что докладывал по поводу этого случая статс-секретарь британского МИДа Орм Сарджент министру иностранных дел Эрнсту Бевину: «Вы помните русского дезертира, известного под кодовым именем Эксайз (речь идет о Григории Токаеве. – Б. С.). С. (глава британской разведки МИ-6, в то время – Стюарт Мензис. – Б. С.) докладывает, что разработка этого случая привела к дезертирству другого русского, подполковника Тасоева, главы советской репатриационной миссии в Бремене, при щекотливых обстоятельствах, которые могут иметь серьезные политические последствия. История, рассказанная С., вкратце такова:

Эксайз оказался источником большой ценности, особенно в технических вопросах, связанных с военной авиацией. Однако у него есть свои причуды: разведывательную информацию удается получать от него, лишь потворствуя его убежденности, что он – тот самый человек, который сможет начать большое подпольное диверсионное движение в СССР, в первую очередь среди жителей азиатских республик (Эксайз – осетин). Недавно Эксайз дал понять, что он не сообщит больше никакой информации, пока не будут сделаны практические шаги для воплощения его идеи подпольного движения. Тогда С. решил провести акцию по вербовке в качестве агента подполковника Тасоева, который находился в контакте с Эксайзом и тоже является осетином. Конечно же, у С. не было и мысли реально воплощать идею с подпольным движением, но ему казалось, что вербовка приятеля Эксайза в качестве агента имеет два преимущества: это не только стимулирует Эксайза делиться с нами своими знаниями, но и позволит нам получить ценного агента в лице Тасоева, считающегося довольно важным источником информации и имеющего полезные контакты. Предложение завербовать Тасоева в качестве агента было предварительно согласовано с генералом Уэлшем, главой G2 (американской армейской разведки. – Б. С.) в Германии. До прошлой недели не нашлось возможности установить контакт с Тасоевым и завербовать Тасоева в качестве агента, а затем стало известно, что советская репатриационная миссия в Бремене пакует чемоданы и собирается отбыть в ближайшие дни. В этих обстоятельствах С. принял решение привезти самого Эксайза на самолете в Германию 22 апреля, чтобы он смог присутствовать на встрече с Тасоевым, которая должна состояться на квартире американского директора порта в Бремене (контакты с которым Тасоев мог всегда легко объяснить) вечером 23 апреля. Мистер Данн, глава американского военного правительства в Бремене, был проинформирован об этом плане представителем С., который пояснил, что попытка вербовки Тасоева была обговорена с генералом Уэлшем в январе. Мистер Данн не высказал возражений. Но намерения позволить Тасоеву дезертировать не было.

Встреча состоялась, но все пошло не по плану, так как Тасоев высказал намерение дезертировать, и его не удалось разубедить. С. объяснил, что из соображений безопасности предложение нельзя было отклонить, и так как наготове был специальный самолет, чтобы везти Эксайза обратно в данную страну, было решено взять Тасоева с собой. Мистер Данн снова был проинформирован.

Генерал Клей, который не был проинформирован об этой операции, пока она не завершилась, был поставлен мистером Данном в известность касательно дезертирства Тасоева. Генерал Клей озабочен проблемами, возникшими в связи с этим делом: русский шофер Тасоева знает, что в последний раз его видели в квартире американского директора порта: русские поэтому имеют некоторые веские причины считать, что Тасоев похищен американцами, и могут пожелать принять ответные меры, похитив американского офицера, к примеру, в Берлине. Генерал Робертсон также в курсе произошедшего и столь же встревожен возникшими сложностями. Генерал Клей настаивает, что Тасоев должен вернуться и лично встретиться с Беляковым (последний оставшийся член русской репатриационной комиссии в Бремене) и проинформировать его, что он не увезен по принуждению и что американцы не причастны…»

5 мая 1948 года появился следующий документ за подписью Сарджента, посвященный делу Тасоева:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. МИНИСТРУ Полковник Тасоев

Извиняюсь, что вынужден потревожить Вас снова в связи с делом полковника Тасоева, однако недавнее развитие событий делает консультацию с Вами необходимой.

Полковника Тасоева одолели угрызения совести. Будучи охвачен славянским раскаянием (почему вдруг славянское раскаяние должно охватывать осетина? – Б.С.), он желает сдаться в руки советских властей и понести наказание за предательство. Он уже пытался сбежать, чтобы исполнить это намерение и находится в крайне неуравновешенном расположении духа. Конечно, не исключено, что он передумает, но мы не вправе рассчитывать на это и должны проанализировать все риски данной ситуации.

Трудность, возникшая в связи с переменой настроения полковника Тасоева, заключается в том, что он должен содержаться под стражей. Так как помещения МИ-5 (контрразведка. – Б.С.) не оборудованы для удержания людей против их воли, полковника Тасоева пришлось поместить в полицейский участок, но он не может остаться там навсегда. Министерство внутренних дел и полицейское начальство уже интересовались, какие обвинения планируется выдвинуть против него. Если же обвинений не будет, то полковник Тасоев должен быть выпущен по закону о неприкосновенности личности. Более того, если он останется в заключении в полицейском участке, всегда существует значительная опасность того, что информация попадет в прессу или советское посольство узнает о его задержании. В этом случае советское посольство будет иметь право сослаться на закон о неприкосновенности личности и мы не сможем воспрепятствовать тому, что Тасоева освободят. В любом случае мы вправе ожидать немалых неприятностей.

В связи с юридическими сложностями в данной стране приходит в голову решение переправить полковника Тасоева в охраняемый лагерь в Берлине. Мы консультировались по этому вопросу с генералом Робертсоном, который против такого варианта в связи с утечкой, которая рано или поздно произойдет, и вызовет тем самым неприятности.

Единственной альтернативой для нас является выдача полковника Тасоева советским властям. Сэр Уильям Стрэнг, генерал Робертсон, министерство внутренних дел и службы безопасности предпочитают этот вариант. Они предлагают нам просто сказать, что полковник Тасоев перебежал к нам добровольно, но изменил свое мнение и желает вернуться в Советский Союз. Так как мы не удерживаем людей против их воли, мы возвращаем его его стране. Затем мы можем доставить полковника Тасоева в Берлин или куда-то еще и отпустить его. Этот вариант следует предпочесть, если, что кажется вероятным, полковник Тасоев в наших руках окажется постоянным источником неудобств. Если мы выдаем его, то с практической точки зрения, чем скорее, тем лучше. С другой стороны, меня не покидает ощущение, что неприятности, которые вызовет его передача советским властям, будут немалыми. Советские власти все время отстаивают точку зрения, что полковник Тасоев был похищен, и конечно, если он снова попадет к ним в когти, то ради самозащиты будет утверждать, что был похищен. Тогда русские без сомнения заявят, что заявление, сделанное нами на прошлой неделе, сфабриковано. Хотя мы сами не должны чрезмерно беспокоиться из-за подобных советских заявлений, в данной стране нам следует рассчитывать на немалую порцию критики. Факт, что через неделю после нашего заявления о добровольном переходе полковника к нам, мы сообщаем, что он изменил свое мнение и возвращается в Россию, покажется курьезным. Немалое количество людей не преминет поддержать советское утверждение о его похищении. И с точки зрения безопасности существуют возражения против возвращения полковника Тасоева советским властям, к примеру, его нынешние знания о наших методах допроса, сотрудниках и т. д. (хотя я хотел бы заметить, что эти возражения не столь критичны). Вдобавок ко всему русские узнают, что Эксайз у нас. Помимо сложностей с точки зрения безопасности, мы можем оказаться втянутыми в дальнейшие пререкания с русскими, теперь по поводу его исчезновения.

Таким образом существует три альтернативы:

1) держать полковника Тасоева в заключении в данной стране, пока он не изменит свое мнение или пока мы не решим, что его освобождение и возвращение в Россию приемлемо. Если мы пойдем на это, мы должны забрать его из рук полиции и настоять на том, что MI5 организует его содержание где-либо, предприняв все возможное для уменьшения риска утечки в прессу.

2) держать полковника Тасоева в заключении в Германии. В британской зоне есть соответствующие структуры, и там нет сложностей, связанных с законом о неприкосновенности личности. С другой стороны, с точки зрения безопасности положение будет хуже и опасность утечки (к примеру, при визите военной полиции) присутствует. Длительность содержания под стражей такая же, как в 1).

3) передать полковника Тасоева русским. Аргументы против я уже перечислил выше. Преимущество в том, что мы раз и навсегда разделаемся с проблемой, причиняющей столько беспокойства.

Сэр Уильям Стрэнг, генерал Робертсон и другие предпочитают вариант 3. Я предпочитаю по убыванию приоритета варианты 2 и 1. Я думаю, что только вы сможете оценить, какой из рисков более приемлем».

В итоге британское правительство решило вернуть незадачливого подполковника советским властям.

5 июня 1948 года в газете «Известия» появилась анонимная статья «Новая провокация англо-американских разведчиков». Там излагалась версия похищения и последующего бегства Тасоева. Утверждалось, что «6 мая, обманув англичан, охранявших его, Тасоев выбежал на улицу, проник на территорию выставочного комплекса «Олимпия» и при большом скоплении людей стал кричать, что он – советский подполковник, похищенный англо-американцами в Бремене, и просил связать его с советским посольством в Лондоне. Полицейский с трафаретами на петлицах F-55 любезно предложил свои услуги Тасоеву, но доставил его не в советское посольство, а в тюрьму полицейского дивизиона F Broon Green Road, 19».

В тюрьме Тасоев будто бы пробыл до 20 мая, где его уговаривали подписать просьбу о предоставлении политического убежища, а поскольку он отказывался, то его избивали. Но, в конце концов, – счастливый конец, правда, не для Тасоева. Согласно «Известиям» «назревал скандал, во избежание которого английские власти, убедившись, что затеянная ими провокация провалилась, вынуждены были вернуть Тасоева в Германию и передать его здесь советским властям. Это возмутительное насилие над советским офицером не может остаться безнаказанным для агентов англо-американской разведки, ответственность за преступные действия которых несут англо-американские военные власти в Германии».

Расстреливать офицера-осетина за минутную слабость вряд ли стоило. Разумеется, Ясона Тасоева никто не похищал. Британская разведка хотела всего лишь завербовать его в качестве своего агента по наводке его соотечественника Токаева, тоже осетина, который перебежал раньше и по-серьезному. Но Токаев с Тасоевым явно переборщил. Вдохновляемый призывами Токаева создать мощный внутренний фронт борьбы против коммунизма, Тасоев под влиянием минутного порыва (да и виски, наверное, выпили изрядно, вряд ли дело ограничилось одним чаем) решил дезертировать немедленно, чем поставил американских и британских хозяев в затруднительное положение. Они совершенно не готовили его побег и не имели возможности долго скрывать его исчезновение, поскольку шофер и другие коллеги Ясона Давидовича прекрасно знали, куда именно и когда он направился, так что его исчезновение сразу же обнаружилось. Но английская разведка всерьез надеялась, что подполковник твердо и бесповоротно выберет свободу, о чем публично заявит, когда окажется в Лондоне. Как источник информации, Тасоев большой ценности для союзников не представлял. Англичане и американцы и без него были хорошо осведомлены о слабости тогдашней советской авиации и о боевых качествах самолетов, состоявших на вооружении советских ВВС. Познания его в технике были минимальны, как конструктор он работать не мог, а в качестве инженера или летчика найти работу ему мешало незнание английского и английских технических реалий. Кроме летного училища, он никакого образования не имел. Да и семья осталась в Советском Союзе. Осознав все это, Ясон Давидович запросился обратно в СССР. Но советские компетентные органы, имея в качестве агентуры в Англии знаменитую «кембриджскую пятерку», наверняка узнали, что Тасоев добровольно перебежал в Лондон, да еще под влиянием предателя Токаева. Вероятно, самым адекватным наказанием для Тасоева был бы небольшой тюремный срок или даже просто увольнение из армии с лишением звания. Но Сталин его не помиловал.

А побег Токаева совпал по времени с отъездом в Аргентину Курта Танка, главного конструктора на «Фокке-Вульф-Верке», которого Токаев должен был уговорить отправиться в Москву из западных оккупационных зон. Танк, кстати сказать, в конце войны создал проект турбореактивного истребителя Ta 183, послужившего образцом для всей послевоенной реактивной авиации подобного класса. Танк не захотел работать ни на американцев, ни на англичан, ни на русских, а также на китайское правительство Чан Кайши (со всеми он вел переговоры), а предпочел создавать самолеты для ВВС Аргентины, где поселился под именем профессора Педро Мартинеса вместе с командой своих сотрудников. А когда в 1955 году был свергнут президент Аргентины Хуан Перон, Танк со своей командой перебрался в Индию.

Возможно, информация о том, что Танк покидает Германию, и стала последней каплей, после которой Токаев принял решение бежать. Но все-таки он бежал не столько из-за страха, что его накажут за невыполнение задания, сколько из идейных соображений. Иначе не объяснишь, зачем он добровольно отправился в Германию вербовать Тасоева, прекрасно понимая, что его там могут похитить советские агенты.

10 ноября 1947 года по поводу исчезновение Токаева появился следующий документ:

«СЕКРЕТНО НАЧАЛЬНИКУ ПОЛИТУПРАВЛЕНИЯ СВА В ГЕРМАНИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ тов. АНДРЕЕВУ ВНЕОЧЕРЕДНОЕ ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Дополнительно к моему устному донесению докладываю:

1. 4 ноября во второй половине дня командованию Военного Управления стало известно об исчезновении вместе с семьей подполковника инженерных войск ТОКАЕВА Григория Александровича, старшего офицера Управления.

ТОКАЕВ Григорий Александрович, 1909 г. рождения, осетин, член ВКП(б) с 1939 г., по специальности инженер-механик. Имеет ученое звание кандидата технических наук и доцента с 1942 г. Военное звание инженер-подполковник. Должность – старший офицер Управления.

В годы Отечественной войны работал в Военно-Воздушной Академии имени Жуковского. В боях не участвовал, ранений и контузий не имеет. Имеет награды: нагрудный знак «Отличник РККА», орден Красной Звезды, медали «За боевые заслуги», «За победу над Германией».

В РККА с 1932 г. В Советской Военной Администрации в Германии – с июня 1945 г.

Женат. Жена – Токаева-Баева Аза Заурбековна, уроженка Владикавказа, по образованию инженер-химик, беспартийная. Дочь – БЕЛЛА, рождения 1938 г. (Обе бежали вместе с Григорием Токаевым в Англию. – Б. С.)

2. Характеристика.

ТОКАЕВ долгое время использовался на специальной работе, связанной с именем немецкого ученого-конструктора ТАНКА и с людьми его окружающими. Имел широкую связь с немецкими специалистами. Эта связь и работа проходили без контроля со стороны руководства Военного Управления.

Работая с ТАНКОМ, ТОКАЕВ все время добивался, чтобы ТАНК был отправлен для работы в МОСКВУ.

В сентябре месяце в беседе с полковником т. БЕЛЫХ, ТОКАЕВ заявил, что получил от одного из наших руководителей партии и правительства указание об отправке ТАНКА в МОСКВУ и если он, ТОКАЕВ, этого ТАНКА не доставит в СССР, то с него, ТОКАЕВА, снимут голову. (И ведь в данном случае Григорий не врал. 17 апреля 1947 года Токаев был на приеме у Сталина. По словам Григория Александровича, Сталин просил его оценить возможность использования реактивных бомбардировщиков, проекты которых были найдены в Германии, для нанесения ударов по США. Также перед ним поставили задачу выкрасть из Франции Ойгена Зенгера, одного из ведущих немецких инженеров. Активно настаивал на вывозе в Москву немецкого авиастроителя Курта Танка. Правда, вряд ли Танка собирались выкрасть, поскольку интерес он представлял только со своей командой, как и Шмайссер – со своей, в случае с новым автоматом. Вероятно, речь шла о том, чтобы Танка переманить, обещая ему золотые горы, в том числе и посредством выплаты солидного аванса. Но миссия Токаева была заведомо обречена на провал. Курт Танк не собирался связывать судьбу ни с одной из держав-победительниц. – Б. С.)

ТОКАЕВ настаивал на насильственной отправке ТАНКА в МОСКВУ, при этом заявляя, что он боится превосходства авиации союзников над нашей, если они используют ТАНКА в своих интересах (собственно, это превосходство и без Танка сохранялось. А раз Токаев выполнял личное поручение самого Сталина, то понятно, что к нему было особое отношение и ему разрешали гораздо более свободные контакты с иностранцами, чем другим офицерам. С другой стороны, провал задания самого Сталина грозил большими неприятностями, вплоть до расстрела, пусть тогда смертной казни в СССР и не было. – Б. С.).

ТОКАЕВ с подозрительной настойчивостью и поспешностью добивался отправки ТАНКА в МОСКВУ.

Когда его предложения не были приняты и осуществлены, то ТОКАЕВ был крайне обижен и боялся, что этим самым он сильно подорвал свой авторитет перед Маршалом Советского Союза т. СОКОЛОВСКИМ (главноначальствующий СВАГ. – Б.С.) и генерал-лейтенантом т. ДРАТВИНЫМ, ибо т.т. СОКОЛОВСКИЙ и ДРАТВИН к этому времени перестали непосредственно вызывать к себе для доклада ТОКАЕВА по вопросам, связанным с ТАНКОМ.

Это произошло потому, что ТОКАЕВ в своих докладах т.т. СОКОЛОВСКОМУ и ДРАТВИНУ и в письмах в МОСКВУ допустил нечестность, передергивание фактов, необъективность при освещении вопросов, в погоне за сенсацией давал неверные материалы и будучи на приеме в правительстве доложил правительству неточные и не проверенные данные о ТАНКЕ.

Работая в специальной государственной комиссии, подписал ее акт, не заявив своих возражений ей, но тут же написал письмо, которое и передал через генерала КУЦЕВАЛОВА (начальник отдела ВВС Советской военной администрации в Германии. – Б. С.), в котором опорочивает работу комиссии, возглавляемую генерал-полковником тов. СЕРОВЫМ (первый заместитель министра внутренних дел и член Специального комитета по реактивной технике при Совете Министров. – Б. С.).

По окончании работы этой комиссии продолжал долгое время выдавать себя за члена этой комиссии не сдав своего мандата.

Нечистоплотность, нечестное отношение к работе, обман членов правительства при докладе им о ТАНКЕ, болтливость, слишком большая самостоятельность при работе с немецкими специалистами и ТАНКОМ, желание во что бы то ни стало создать «карьеру» на деле ТАНКА в ущерб существу самого дела со стороны ТОКАЕВА заставили командование СВАГ и Военного Управления отказаться от дальнейшего использование ТОКАЕВА на этой работе и с июля 1947 г. ТОКАЕВУ была запрещена активная деятельность в этой области.

Работая в Управлении, ТОКАЕВ систематически выражал недовольство своей служебной работой и тем, что он получает малый оклад.

3. Обстоятельства, при которых ТОКАЕВ и его семья исчезли.

а) 12 сентября 1947 г. генерал-лейтенант т. ДРАТВИН генералу БАРИНОВУ передал желание Маршала Советского Союза т. СОКОЛОВСКОГО и свое указание об откомандировании ТОКАЕВА для работы на Родине.

б) Приблизительно в эти же дни генерал-лейтенант т. ЛУКЬЯНЧЕНКО передал генералам т.т. БАРИНОВУ и АЛЕКСАНДРОВУ приказание об откомандировании ТОКАЕВА в СССР.

в) ТОКАЕВУ от кого-то стало известно об его откомандировании, и тогда он решил опередить события, написав 10 октября рапорт о том, чтобы его откомандировали на Родину.

11 октября рапорт ТОКАЕВА с ходатайством Начальника Военного Управления генерал-майора тов. СОКОЛОВА был доложен Начальнику Штаба.

Начальник Штаба дал указание об оформлении документов на откомандирование.

г) 16.10.47 г. приказом по СВАГ ТОКАЕВ освобождается от занимаемой должности и откомандировывается в распоряжение Отдела Кадров ВВС МВС СССР.

д) Отдел Кадров Штаба СВАГ только 21.10.47 г. спускает этот приказ в Управление. Этого же числа ТОКАЕВ с приказом был ознакомлен.

е) С 21.10.47 г. и по день побега ТОКАЕВ готовится к отъезду в СССР.

ж) …10.47 г. генерал-лейтенант т. ЛУКЬЯНЧЕНКО, узнав о том, что ТОКАЕВ еще не откомандирован и не выехал в СССР, приказал генералу т. АЛЕКСАНДРОВУ под его личную ответственность срочно откомандировать ТОКАЕВА и проследить за его выездом. … октября с.г. генерал тов. АЛЕКСАНДРОВ о полученном им приказании доложил начальнику Военного Управления генералу тов. БАРИНОВУ, последний на это реагировал как на обычное откомандирование, не предприняв никаких дополнительных мер во исполнение приказа Начальника Штаба. 31-го октября полковником т. КЛЫЧЕВЫМ через адъютанта генерала тов. АЛЕКСАНДРОВА в Военное Управление были пересланы все документы на ТОКАЕВА. В командировочном предписании указывалось, что ТОКАЕВ должен отбыть 5.11.47 г. и прибыть в МОСКВУ 9.11.47 г.

з) Последний раз ТОКАЕВА видел полковник т. БЕЛЫХ – 3.11. около 11.00 часов утра.

и) … ноября 1947 г. Сотрудник Министерства Авиапромышленности тов. СОРОКИН, проживающий в одном доме с ТОКАЕВЫМ, заметил, что домработница-немка выносит разные вещи из квартиры ТОКАЕВА. СОРОКИН заинтересовался этим. Узнав, что ТОКАЕВА нет, а вещи его расхищаются, СОРОКИН об этом сообщил в Военное Управление.

В разговоре с немкой установлено, что днем 3.11. ТОКАЕВ вместе с женой и дочерью на собственной машине выехал в неизвестном направлении, заявив немке, что к вечеру он вернется. Шоферу-немцу ТОКАЕВ приказал 4.11.47 г. выехать на работу обычным порядком с утра.

к) ТОКАЕВ до последнего времени жил в доме в непосредственной близости с немецким населением. Квартира его свободно посещалась немцами. Дом, в котором жил ТОКАЕВ, находится вне черты территории Карлсхорста.

4. Командованием Военного Управления ТОКАЕВ характеризуется положительно.

Но при оценке ТОКАЕВА командование Военного Управления упустило и упускает из виду вот какие моменты:

а) Болтливость ТОКАЕВА в отношении его работы в государственной комиссии и желание после уже прекращения деятельности комиссии сохранить мандат члена этой комиссии.

Болтливость в отношении доклада его в правительстве.

б) Настойчивое и подозрительное желание протащить ТАНКА в МОСКВУ и тем самым рассеять мнение, которое сложилось у отдельных членов правительства о нем, ТОКАЕВЕ, как нечестном и недобросовестном работнике.

Разговоры ТОКАЕВА о том, что если он не доставит ТАНКА в Москву, то с него, т. е. ТОКАЕВА, там снимут голову.

Боязнь того, что генерал СЕРОВ может свести с ним счеты, ибо на одном из докладов правительству ТОКАЕВ якобы скомпрометировал СЕРОВА.

в) Широкие и слишком самостоятельные связи ТОКАЕВА с ТАНКОМ, его связными и другими немецкими специалистами.

Не исключена возможность, что эти связи были использованы английской разведкой против ТОКАЕВА и для его обработки.

ТОКАЕВ будучи ориентирован о некоторых изменениях, происшедших в нашей авиации, зная некоторые секреты работы в СВАГ, особенно в части аэродромов и некоторых данных по 16 Воздушной армии, работая в специальной государственной комиссии и участвуя при докладах правительству – мог составить особый интерес для английской разведки и мог стать ее объектом.

г) Почувствовав изменение к себе в отношениях со стороны руководства СВАГ, ТОКАЕВ сделал вывод, что он скомпрометирован перед руководством и что ему перестали доверять.

д) Жалобы ТОКАЕВА на неудовлетворительность и малые масштабы работы и низкую зарплату.

е) Подачей рапорта 10.10.47 г. ТОКАЕВ хотел опередить события и выяснить отношение начальства к нему. И когда на рапорт ТОКАЕВА быстро и положительно ответили, то он мог сделать вывод, что он теперь прежним авторитетом не пользуется и что в его услугах не нуждаются.

ж) Заявление ТОКАЕВА переводчику Военного Управления т. ПОЛИЩУК 31.10.47 г. в помещении финотдела УХТО СВАГ о том, что он, ТОКАЕВ, сейчас поедет в Англию, в ЛОНДОН.

Этот ответ ТОКАЕВ дал на вопрос ПОЛИЩУКА о том, куда ТОКАЕВ сейчас поедет.

О таком заявлении ТОКАЕВА командованию Военного Управления стало известно лишь 5.11.47 г.

5. ВЫВОДЫ.

1) Анализируя все обстоятельства, можно предположить

а) ТОКАЕВ совместно с семьей изменил Родине и перешел в один из союзнических секторов Берлина, где выждав определенное время, он может быть переправлен в какое-либо иностранное государство.

б) ТОКАЕВ совместно с семьей стал жертвой какого-либо несчастного случая.

Но с 4.11. время прошло значительное, а сигналов ни по линии «Кро», военных комендантов и госпиталей нет.

2) Измена Родине (предположительно) могла бы быть предупреждена, если бы

а) Командование Военного Управления серьезно и со всей ответственностью и точно выполнило своевременно данное указание генерал-лейтенантом тов. ДРАТВИНЫМ и дважды повторенный приказ генерал-лейтенанта тов. ЛУКЬЯНЧЕНКО об откомандировании ТОКАЕВА в СССР.

Генералы т.т. АЛЕКСАНДРОВ, БАРИНОВ и полковник БЕЛЫХ не прислушались к сигналам со стороны Начальника Штаба и грубо нарушили его приказание и приказ по СВАГ о порядке откомандирования личного состава в СССР.

Откомандирование и контроль за откомандированием и отправкой ТОКАЕВА они передоверили второстепенным лицам.

б) Изучение личного состава в Военном Управлении поставлено неудовлетворительно. Полковник т. БЕЛЫХ не сумел добиться такого положения, чтобы коммунисты, знающие о тех или иных настроениях личного состава, немедленно ему докладывали и соответствующим образом реагировали.

Вопросы воспитания бдительности являются узким местом в постановке всей политико-воспитательной работы в Управлении.

в) Командованием Управления не выполнен приказ о переселении личного состава с немецких квартир в черту распоряжения Карлсхорста.

г) Органы «Кро» допустили беспечность и не смогли предотвратить измены со стороны ТОКАЕВА.

д) Отдел Кадров Штаба СВАГ слишком затянул весь процесс с оформлением документов на откомандирование ТОКАЕВА и не организовал контроля за исполнением откомандирования и отправки ТОКАЕВА на Родину.

3) По линии Штаба СВАГ издается приказ по этому происшествию с привлечением к ответственности виновников побега.

По линии партийной прошу Вашего разрешения на привлечение к партийной ответственности генералов т.т. БАРИНОВА и АЛЕКСАНДРОВА, а также полковника т. БЕЛЫХ за то, что они своим грубейшим нарушением приказов о порядке откомандирования и отправки личного состава на Родину, допустив беспечность, способствовали измене.

Приказ по СВАГ будет доведен на совещании начальников управлений и отделов.

С решением партийной комиссии предлагаю ознакомить всех начальников управлений, отделов – коммунистов и заместителей по политчасти и секретарей партбюро.

НАЧАЛЬНИК ПОЛИТОТДЕЛА ШТАБА СВА В ГЕРМАНИИ

ПОЛКОВНИК (К. ОВЧИННИКОВ)»

12 ноября 1947 года были присланы дополнительные материалы на Токаева:

«СЕКРЕТНО ЗАМЕСТИТЕЛЮ ГЛАВНОНАЧАЛЬСТВУЮЩЕГО ПО ПОЛИТЧАСТИ СВА В ГЕРМАНИИ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ тов. МАКАРОВУ НАЧАЛЬНИКУ ПОЛИТУПРАВЛЕНИЯ СВА В ГЕРМАНИИ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ тов. АНДРЕЕВУ

Дополнительно к моему № 0403 от 10.11.1947 г.

Доношу

1. Дополнительные данные к характеристике ТОКАЕВА

С августа 1945 г. по январь 1946 г. ТОКАЕВ работал в Советской секции Союзного Секретариата, причем в сентябре 1945 г. он был избран секретарем партбюро парторганизации Советской секции Союзного Секретариата. Со слов т.т. КУДРЯВЦЕВА, ЛЫСЕНКО и НИКОЛЬЧЕНКО, ТОКАЕВ к работе относился весьма поверхностно.

В разговорах с товарищами под «строжайшим секретом» заявлял, что он занимается изучением того, как немцами было организовано строительство и усовершенствование авиамоторов реактивного типа.

Хвастался тем, что во время работы Потсдамской конференции он выполнял специальное задание по охране Потсдама.

Настойчиво добивался командировки в английскую зону оккупации Германии, якобы для посещения «разведанного» им немецкого института по производству реактивных авиамоторов. Маршал тов. СОКОЛОВСКИЙ в командировке ему отказал. ТОКАЕВ свой вопрос с выездом в английскую зону обещался уладить личным общением и переговорами с английским майором НАРЕЗОМ, начальником бюро пропусков английской зоны.

Работая в здании Союзной Контрольной власти, несколько раз имел встречи с немцами, которые представляли какое-то общество. Об этих встречах он никому не рассказывал. С товарищами не общителен. До приезда семьи имел широкие связи с женщинами, особенно с женщинами, работавшими в госпитале СВАГ.

Т.т. СТОЛЯРОВ, ШЕПТУНОВ, КОКОРЕВ, КУДРЯВЦЕВ, ЛЫСЕНКО и НИКОЛЬЧЕНКО, знавшие его по работе в Советской секции Союзного Секретариата, в Военно-Воздушном отделе и в Военном Управлении, характеризуют ТОКАЕВА как нытика, карьериста, болтуна, человека, который жаловался на то, что его работа с ТАНКОМ не оценена, как человека, который на работу являлся, когда хотел и с работы уходил, когда хотел и на сколько хотел.

ТОКАЕВ работал, как правило, бесконтрольно.

ТОКАЕВ в кругу военнослужащих заявлял, что он работает над реактивными снарядами, что в этом вопросе он получил личные указания от одного из руководителей нашей партии и правительства. Этим он часто козырял в личных беседах и в своих выступлениях на партийных собраниях.

Возвратившись из поездки в МОСКВУ, куда он ездил вместе с генералом КУЦЕВАЛОВЫМ, ТОКАЕВ, стараясь порисоваться, среди офицеров вел разговор о том, что он включен в состав правительственной комиссии по отбору немецких специалистов и что якобы на него в этом вопросе возложена основная ответственность.

Числа 20–21.10.47 г. в кабинете генерала БАРИНОВА генералу СОКОЛОВУ в связи с последним письмом ТАНКА ТОКАЕВ выразил неудовольствие тем, что его имя используется в переписке с ТАНКОМ. ТОКАЕВ заявил, что не хочет, чтобы его именем спекулировали и чтобы его имя попало в английскую разведку.

ТОКАЕВ имел возможность свободно и бесконтрольно осуществлять свои связи с немецкими специалистами. Его квартира часто посещалась всевозможными немцами, ибо она расположена вне черты колонии Карлсхорста.

2. Некоторые дополнительные данные об обстоятельствах, при которых ТОКАЕВ с семьей исчез:

а) Согласно показаниям КЛЫКОВА Михаила Ефимовича (муж сестры ТОКАЕВА. До получения назначения проживал на квартире ТОКАЕВА) 24 октября 1947 г. ТОКАЕВА на квартире посетил немец по фамилии ХИЛЬ, который, побыв у ТОКАЕВА минут 15, ушел.

Командование Военного Управления об этом посещении ХИЛЯ ТОКАЕВЫМ (как будто, все-таки Хиль посетил Токаева, а не наоборот. – Б.С.) не было поставлено в известность. ХИЛЬ – это связной с ТАНКОМ.

Командование Военного Управления знало только о встрече немца ХИЛЯ с ТОКАЕВЫМ, которая происходила 18 октября с.г. по 20 октября. ХИЛЬ, по информации Военного Управления, отбыл с письмом к ТАНКУ.

Чем было вызвано появление ХИЛЯ 24.10.47 г. на квартире ТОКАЕВА и свидание с ним и почему об этом свидании ТОКАЕВ никому не донес – остается не ясным.

б) Со слов тов. СОРОКИНА ТОКАЕВ в день отъезда был в штатском костюме.

в) КЛЫКОВ заявил, что ТОКАЕВ к нему за это время ни один, ни с семьей не приезжал (то есть с 21 октября по день его допроса). ТОКАЕВ собирался лететь в МОСКВУ на самолете и называл дату 3–4 ноября с.г.

г) 2 ноября с.г. в гостях у ТОКАЕВА был полковник т. СТОЛЯРОВ. СТОЛЯРОВ заявил, что когда он пришел к ТОКАЕВУ, то вещи уже были собраны. В беседе ТОКАЕВ сказал, что его здесь не оценили, и стал жаловаться на то, что его ущемляют лимитной карточкой и не дают ордеров. В Москву собирался отправиться 3.11.47 г.

Когда СТОЛЯРОВ обратил его внимание на то, что он собирается выехать в МОСКВУ 3.11.47 г. (разговор же шел вечером 2.11.47 г.), а еще вещи не отправил, с финчастью не рассчитался, с партучета не снялся, в консульском бюро не отметился, тов. ТОКАЕВ ответил, что он это все успеет сделать, а в крайнем случае он задержится на один-два дня.

1.11.47 г. майор т. ШЕПТУНОВ, учитывая, что ТОКАЕВЫ готовятся к отъезду, решил пригласить их к себе на обед. ТОКАЕВ, поблагодарив, отказался от обеда, заявив, что ему надо собираться к отъезду и что он торопится в МОСКВУ, ибо он уже на октябрьские праздники пригласил в МОСКВЕ гостей и что якобы он уже с декабря должен читать курс лекций в академии имени Жуковского.

Жена же ТОКАЕВА приняла приглашение т. ШЕПТУНОВА. Будучи в гостях у ШЕПТУНОВЫХ, жена ТОКАЕВА все время проявляла беспокойство по случаю отъезда, повторяя неоднократно «скорее, только бы скорее ехать».

д) На Силезском вокзале, на складе товарного двора, обнаружено 10 мест упакованной мебели, принадлежащие ТОКАЕВУ и адресованные в МОСКВУ.

Все эти 10 мест к отправке не были оформлены, ибо ТОКАЕВ не предъявил нужных для этого документов и поэтому вещи были приняты только на хранение. ТОКАЕВ обещал прийти дня через 2–3 и оформить сдачу упакованных мест, но он больше на Силезском вокзале не появлялся.

В камере хранения личных вещей ТОКАЕВА не обнаружено.

е) Капитан т. ПОЛЕЩУК (переводчик Военного Управления) подтвердил, что ТОКАЕВ на его вопрос, что ВЫ теперь едете в МОСКВУ в ЦАГИ – серьезно ответил, что нет: «Я еду в Англию». И тут же сразу добавил, как бы его (ТОКАЕВА) не подвела погода, ибо он хочет лететь в МОСКВУ самолетом.

ж) Генералом т. АЛЕКСАНДРОВЫМ дело по оформлению всех документов и отправке ТОКАЕВА было перепоручено подполковнику т. КОКОРЕВУ. Причем КОКОРЕВУ не были даны конкретные и четкие указания, его ответственность за исполнение этого указания не была подчеркнута.

3. ВЫВОД

Анализируя все обстоятельства, при которых исчез ТОКАЕВ с семьей, изложенные мной в донесении от 10.11.47 г. и учитывая некоторые данные, излагаемые в настоящем донесении, делаю заключение, что ТОКАЕВ с семьей изменили Родине и перешли на службу к англичанам.

Об этом говорят дополнительные к моему первому донесению хотя бы такие факты:

а) К 18 октября, дню посещения немцем ХИЛЕМ ТОКАЕВА последнему было уже известно о его откомандировании на Родину. ТОКАЕВ об этом мог поделиться с ХИЛЕМ. ХИЛЬ, узнав об этом, мог сообщить эту новость ТАНКУ, а через ТАНКА или ХИЛЯ эта новость могла стать достоянием английской разведки.

Английская разведка (можно предположить) знала о настроениях ТОКАЕВА и, изучив его как человека тщеславного, самовлюбленного и карьериста, подослала ХИЛЯ 24.10.47 г. к ТОКАЕВУ.

ХИЛЬ у ТОКАЕВА был 24.10.47 г., но об этом ТОКАЕВ скрыл от командования.

б) Если ТОКАЕВ собирался ехать в МОСКВУ, то он должен был бы необходимые личные вещи взять с собой поездом или на самолете. Со слов СОРОКИНА, личных вещей и чемоданов у ТОКАЕВА было 6–8 мест. Но где же эти вещи? На вокзале их нет, на квартире не оставлены. Значит, они куда-то отправлены.

в) Зачем понадобилось ТОКАЕВУ перед отъездом переодеться в штатский костюм? При передвижении по железной дороге форма и воинское звание офицера способствовали бы более удобному передвижению и облегчали бы получение билетов в кассах вокзалов. Значит, форма мешала в осуществлении какого-то плана.

г) Со слов немки-домработницы, ТОКАЕВ, уезжая из дома, заявил ей, что он к вечеру вернется. Спрашивается, почему же немка с утра 4.11.47 г. начала растаскивать вещи с квартиры ТОКАЕВА. Значит, она знала, что хозяин больше не вернется, ибо иначе она не стала бы расхищать имущество, принадлежащее офицеру.

д) ТОКАЕВ последние дни усиленно создавал видимость и распространял слухи о том, что он едет в МОСКВУ. Тянул, тянул с отъездом и вдруг по какой-то непонятной причине, быстро свернулся, оставив на квартире кое-какие вещи – приемник, ружье, продукты и т. п.

Если бы ТОКАЕВ собирался в Москву, то продукты он безусловно взял бы, ибо они нужны в дороге, да и первые дни в МОСКВЕ. Если же часть продуктов ТОКАЕВ оставил на квартире, то значит, что он в них не нуждался и по-видимому надеясь, что без продуктов его не оставят.

е) заявление ТОКАЕВА, причем сделанное серьезно, ПОЛИЩУКУ о том, что он едет в ЛОНДОН, заслуживает внимания.

Правда, может быть еще и такая версия, что ТОКАЕВ мог быть жертвой иностранной разведки, будучи обманным путем затянут в союзнический сектор БЕРЛИНА, под каким-либо предлогом, но я склонен подтвердить свой первый вывод.

НАЧАЛЬНИК ПОЛИТОТДЕЛА ШТАБА СВАГ

ПОЛКОВНИК (К. ОВЧИННИКОВ).

26 января 1949 года Военным трибуналом СВАГ Токаев был заочно осужден к 25 годам лишения свободы.

14 февраля 1949 года Политбюро решило «принять предложение МИД СССР о целесообразности обмена английского подданного Келли Франка, осужденного за шпионаж против СССР, на находящегося в Англии изменника Родины Токаева Г. А., бывшего старшего офицера СВА в Германии, бежавшего к англичанам в ноябре 1947 года. Поручить МИД СССР начать переговоры с английским посольством по этому вопросу». Но обмен не состоялся, очевидно, потому, что его отвергла английская сторона.

В Англии Токаев стал Грегори Токати, получил британское подданство. С 1960 года он читал лекции по аэронавтике в Колледже высшей технологии Нортхэлнтон, в 1967–1975 годах был профессором и главой этого колледжа в Департаменте Аэронавтики и космических технологий в городском университете Лондона. По его словам, в 60-е годы он участвовал в американской программе по высадке человека на Луне. Умер он 23 ноября 2003 года в Англии в возрасте 94 лет. В 1993 году он был реабилитирован, но на родину Токати-Токаев и не думал возвращаться.

Как мы убедились, судьба гораздо более счастливая, чем у соблазненного им Тосаева. И к тому были объективные основания. Григорий Александрович иммигрировал с семьей. Он, судя по всему, неплохо владел английским и немецким, еще в СССР получил ученую степень и был талантливым авиаконструктором, чей опыт в Англии и США оказался востребован и в качестве конструктора, и в качестве преподавателя.

Андрейчина, как мы убедились, расстреляли совсем ни за что – за разговоры с иностранными дипломатами. Вина Ясона Тасоева была чуть весомее и заключалась в нарушении присяги, но на расстрел в цивилизованном обществе уж точно не тянула.

4 апреля 1953 года в «Правде» появилось «Заявление МВД» о том, что знаменитое «дело врачей-убийц», якобы по наущению американской и израильской разведок умертвивших членов Политбюро Щербакова и Жданова и готовивших убийство Сталина и других членов правительства, было сфальсифицировано «руководством бывшего МГБ», и все арестованные по этому делу освобождены. А врач Кремлевской больницы Лидия Тимашук, ранее награжденная орденом Ленина «за помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц», теперь была лишена этой награды «в связи с выявившимися в настоящее время действительными обстоятельствами» дела. С этого началась вторая «бериевская оттепель», связанная с возвращением Берии в МВД после смерти Сталина и закончившаяся арестом Лаврентия Павловича 26 июня 1953 года. Для современников это сообщение было подобно разорвавшейся бомбе. Ведь всего двумя с половиной месяцами ранее, 13 января, та же «Правда» сообщила об аресте «группы врачей-вредителей». После этого по всей стране прошла массированная кампания против «подлых шпионов и убийц в белых халатах», с явным антисемитским уклоном. Массовый психоз дошел до того, что люди боялись обращаться к врачам, особенно если врачи были евреями. Хотя среди арестованных врачей, так или иначе имевших отношение к Лечебно-санитарному управлению Кремля и пользовавших высших лиц государства, было немало чистокровных русских, вроде бывшего начальника Лечсанупра П.И. Егорова, лечащего врача Сталина В.Н. Виноградова, однако в пропаганде упор был сделан на лиц с еврейскими фамилиями, которых среди арестованных было большинство. Процесс «врачей-вредителей» Сталин собирался сделать стержнем масштабной антиеврейской кампании, превратить в политический процесс по образцу процессов 30-х годов, с привлечением к суду членов Президиума ЦК (первыми кандидатами на вылет были Молотов и Микоян, подвергнутые Сталиным резкой критике на пленуме после XIX партсъезда). Но смерть диктатора сделала процесс неактуальным. И его преемники поспешили избавиться от заложенной генералиссимусом мины, на которой свободно мог подорваться любой из них. Ведь сломленных пытками и конвейерными допросами несчастных медиков можно было при желании заставить оговорить любого из них.

А началось «дело врачей» с ареста в ноябре 1950 года по делу Еврейского Антифашистского Комитета Якова Этингера, кстати сказать, личного врача Берии. Под воздействием костоломов из МГБ и длительного пребывания в камере-холодильнике (личном изобретении министра Абакумова) несчастный «признался», что неправильным лечением намеренно отправил на тот свет секретаря ЦК Щербакова и собирался сократить жизненный путь ряда других партийных руководителей. На самом деле Щербаков был тяжелым алкоголиком и умер от неумеренных возлияний по случаю празднования Дня Победы 9 мая 1945 года, и вины врачей тут никакой не было. Но Абакумов хотел создать новое громкое дело. Да вот беда: не выдержав пребывания в камере-холодильнике, Этингер скоропостижно скончался. Теперь Абакумов решил, что нет смысла давать ход показаниям о «медицинских покушениях» на жизнь вождей, раз подследственный уже умер. И в этом, как оказалось, была роковая ошибка Виктора Семеновича. Следователь Михаил Рюмин накатал на Абакумова донос, что тот сознательно «смазал террористические намерения Этингера» и умышленно умертвил этого важного свидетеля. Донос попал к Маленкову, а от него – к Сталину.

В июле 1951 года Абакумов был снят с поста главы МГБ и арестован. В закрытом письме ЦК по поводу ареста Абакумова утверждалось: «Среди врачей несомненно существует законспирированная группа лиц, стремящихся при лечении сократить жизнь руководителей партии и правительства. Нельзя забывать преступления таких известных врачей, совершенные в недавнем прошлом, как преступления врача Плетнева и врача Левина, которые по заданию иностранной разведки отравили В.В. Куйбышева и Максима Горького». Тогда, кстати сказать, Абакумов, стараясь отвести от себя обвинения в убийстве Этингера, заявил следователям, что знать не знает ни о каких карцерах-холодильниках. «Ах, не знаешь? – ухмыльнулись следователи. – Ну, так узнаешь», – и посадили бывшего шефа МГБ в такой карцер, из которого Абакумов вышел полным инвалидом.

Вероятно, знакомство с делом Этингера усилило у Сталина недоверие к собственным врачам. Стареющий диктатор мог всерьез опасаться, что кто-то из соратников попробует укоротить его жизнь с помощью медиков или заставить уйти на заслуженный отдых по состоянию здоровья. 19 января 1952 года В.Н. Виноградов в последний раз осматривал Сталина и, обнаружив повышенное артериальное давление, чреватое инсультом, порекомендовал диктатору ограничить свою активность. После чего Сталин навсегда отказался от услуг Виноградова.

К слову сказать, в последние годы жизни Сталин чувствовал себя далеко не здорово. Его мучили проблемы высокого артериального давления, из-за чего значительно сократилась работоспособность диктатора. А это самым неблагоприятным образом отразилось на жизни государства, ибо в созданной им системе ни один принципиальный вопрос не только политики, но и экономики, и культуры не мог решиться без участия Сталина. Как вспоминал бывший министр ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов, «когда в 1947 году я был переведен на другую работу, Сталин еще лично руководил совещаниями как гражданских, так и военных. Когда же я вернулся на работу в Москву в 1951 году, обстановка была уже совсем иная. Даже на совещании в ЦК по флотским вопросам… он был всего два раза, а затем поручил вести его своим заместителям. В разговорах (у себя в кабинете он появлялся все реже и реже) все чаще жаловался на старость, говоря полушутя-полусерьезно, что ему все чаще приходится нервничать и ругаться. За последние полгода я видел его раза два. Руководство делами перепоручил своим замам. Крупные вопросы было придумано решать «тройками» или «пятерками». Маленков и Берия были тогда у Сталина в почете. Молотов – в тени, а его жена – П.С. Жемчужина – находилась в заключении (вероятно, Николай Герасимович не отметил близость к Сталину в тот период Хрущева потому, что тот занимался партийными вопросами и с министром ВМФ практически не контактировал, тогда как Берия и Маленков курировали военно-промышленный комплекс. – Б. С.). В то время Булганин всеми силами старался попасть в состав «всесильной тройки» (и ведь попал, правда, не в «тройку», а в «пятерку». – Б. С.). Выработанные проекты решений посылались к Сталину на утверждение. Позднее же составлялся и отправлялся ему на дачу просто длинный перечень вопросов, а его виза служила одобрением всего перечисленного (может быть, к решению военных, а особенно военно-морских вопросов Сталин частью утратил интерес потому, что не ожидал, что большая война может разразиться еще при его жизни, и не верил, что флот будет играть в ней важную роль. О главных же проектах, ядерном и ракетном, ему докладывал на совещаниях на даче курировавший их Берия. – Б. С.).

На наших глазах происходило снижение активности Сталина, и государственный аппарат работал все менее четко. Существовали только умелые отписки. Отправление бумаг в адрес какого-нибудь министра формально снимало ответственность с одного и не накладывало ее на другого, и все затихало «до лучших времен». Все понимали, что в государстве происходит что-то ненормальное. Образовался какой-то «центростоп», по выражению самого Сталина, но изменить положение никто не брался, да и не мог. Руководители министерств стали приспосабливаться к такой бессистемной системе. Так тянулось до марта 1953 года.

Задумываясь над этим, я не раз вспоминал его (Сталина) рассуждения, высказанные им после Парада Победы в 1945 году и в 1952 году на Пленуме ЦК партии о «вынужденном» уходе от руководства страной. Трудно сказать, было это искренним желанием переложить тяжкий труд на более молодого и здорового человека или стремлением убедиться, что все предпочитают его (вернее последнее, ибо Сталин слишком любил власть, чтобы от нее отказаться. А вот проверить своих подчиненных на лояльность таким образом, по примеру почитаемого Ивана Грозного, было вполне в сталинском духе. – Б. С.)…

«Центростоп» в эти годы во всем государственном аппарате достиг своего апогея, принеся огромный вред государственным делам. Мы не просто топтались на месте, не решая того, что назрело, но и, расходуя огромные средства на старую технику, бросали деньги на ветер».

Но вернемся к «делу врачей». Произведенный в генералы и назначенный заместителем главы МГБ Рюмин стал по приказу Сталина и нового министра С.Д. Игнатьева сооружать «дело» о кремлевских медиках. Вскоре, в июле 1952 года, на свет была извлечена докладная записка 1948 года врача Лидии Тимашук на имя начальника охраны Сталина Н.С. Власика. В записке Тимашук сообщалось о неправильном диагнозе Жданову, поставленном Виноградовым, Егоровым и их коллегами по «Кремлевке». Вместо правильного: «инфаркт», на чем с самого начала последней болезни настаивала заведующая кабинетом электрокардиографии Тимашук, медицинские светила предпочли «сердечную астму». Чтобы покрыть ошибку, при вскрытии свежие рубцы на сердце Жданова, свидетельствовавшие о недавнем инфаркте, кремлевские врачи характеризовали как «фокусы некроза», «очаги миомаляции» и др. Уже после смерти Сталина, когда Берия, чтобы иметь доказательства фальсификации «дела врачей», потребовал от подследственных честно рассказать о том, в чем именно они вынуждены были оговорить себя под давлением прежних следователей, Виноградов признался в записке на имя Берии от 27 марта 1953 года: «Все же необходимо признать, что у А.А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессором Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и методе лечения не было». Кстати сказать, это было совсем не то, что в тот момент нужно было Берии, и в сообщении МВД о прекращении «дела врачей» об ошибке в диагнозе болезни Жданова вообще ничего не говорилось.

В 1948 году записке Тимашук не был дан ход, в частности, из-за близкой дружбы Власика с Егоровым (в 1952 году Власика арестовали за хищения, действительной же причиной, возможно, стало то, что он не придал должного значения злополучной записке). Теперь же, в 1952 году, Сталин самым серьезным образом отнесся к доносу. Были арестованы В.Н. Виноградов, П.И. Егоров, Г.И. Майоров, А.Н. Федоров, А.А. Бусалов, А.М. Гринштейн, М.С. Вовси, А.И. Фельдман, Я.С. Темкин и ряд других врачей, в основном евреев, упомянутых в записке Тимашук и в показаниях Этингера.

Тут была еще одна тонкость. Жданов, как и Щербаков, был завзятым алкоголиком, что и провоцировало его сердечные проблемы. Но об этом врачи предпочитали помалкивать, не упоминая, что вождь страдал не слишком почтенной болезнью, и изобрели более обтекаемый диагноз «сердечной астмы», с алкоголизмом прямо не связанный. Тогда они не слишком задумывались о роковых последствиях подобной «медицинской дипломатии».

Дело было еще в сравнительно низком уровне работы кремлевской медицины, развращенной привилегиями. К тому же Виноградов и другие врачи были перегружены, помимо собственно врачебных обязанностей, различными другими государственными и общественными нагрузками. И ошибка со Ждановым была отнюдь не первой на счету кремлевских медиков. Так, в 1939 году они не смогли диагностировать аппендицит у Крупской, а потом, когда начался перитонит, побоялись делать операцию, которая единственная могла спасти жизнь вдовы Ленина. А в 1942 году, когда «всесоюзный староста» Калинин пожаловался на боли в кишечнике, вместо всестороннего обследования, на котором настаивала также проходившая по «делу врачей» С.Е. Карпай, В.Н. Виноградов, тогда – главный терапевт ЛУСК, ограничился клизмой, диетой и лекарствами. В результате рак кишечника у Калинина был выявлен лишь два года спустя, когда опухоль была уже в неоперабельном состоянии. Да и тому же Жданову во время последней болезни на протяжении трех недель не снимались электрокардиограммы, хотя тяжелое состояние, в котором он находился, требовало постоянного медицинского контроля.

Другое дело, что злого умысла в действиях врачей не было. Была элементарная халатность и надежда на русское «авось». Но встает вопрос: верил ли сам Сталин в «заговор врачей»? Думаю, что Иосиф Виссарионович мог подозревать их если не в злом умысле на свою жизнь, то, по крайней мере, в некомпетентности (что в его глазах граничило с «вредительством»), раз решил в конце концов отказаться от их услуг. А вот международные корни заговора в лице американской разведки и сионистской организации «Джойнт» Иосиф Виссарионович, лично контролировавший ход следствия, придумал, исходя из конкретной политической обстановки. Антисемитизм был ценен тем, что способен был мобилизовать массы, дав им привычный образ врага в лице «жидов». Американцы же идеально годились на роль вдохновителей заговора, так как были главным противником Сталина в идущей полным ходом «холодной войне».

14 ноября 1952 года Рюмин был неожиданно уволен из МГБ без объяснения причин и направлен рядовым контролером в Министерство госконтроля. Как можно понять из его покаянного письма Сталину, Михаилу Дмитриевичу ставилось на вид то, что он несколько месяцев «не применял крайних мер», то есть не бил подследственных, чем затянул сроки следствия. Действительная причина, скорее всего, лежала глубже. Сталин прямо потребовал у Игнатьева «убрать этого шибздика» Рюмина из МГБ. Дело приобрело политический характер, от арестованных врачей получили уже показания на жену Молотова Полину Жемчужину, в дело, очевидно, вот-вот должны были ввести политиков из высшего эшелона. Для завершения дела требовались более опытные и проверенные люди, а не патологический антисемит Рюмин, человек с пещерным уровнем интеллекта. Следствие стал курировать близкий к Берии заместитель министра госбезопасности С.А. Гоголидзе, старый кадровый чекист. Это обстоятельство, кстати сказать, опровергает версию, согласно которой, закрывая «дело врачей», Лаврентий Павлович прежде всего спасал свою шкуру. Непосредственно против Берии дело не было направлено, но и сам он не был причастен к его фабрикации. Оно удачно годилось для начатой им общей кампании либерализации режима.

«Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна: учебник и зеркало для диктатора

Сначала – небольшая предыстория. 31 декабря 1940 года Сергей Михайлович вместе с чекистом-сценаристом Львом Шейниным направили письмо Сталину с просьбой позволить начать работу над картиной «Престиж империи» по пьесе Шейнина «Дело Бейлиса». Но Сталину уже не нужна была критика самодержавия, тем более за антисемитизм. Вместо этого Эйзенштейну было предложено писать сценарий об Иване Грозном. Подготовки к съемкам начали в апреле 43-го, а 13 сентября 1943 года Сталин одобрил сценарий Эйзенштейна: «Сценарий получился неплохой. Т. Эйзенштейн справился с задачей. Иван Грозный, как прогрессивная сила своего времени, и опричнина, как его целесообразный инструмент, вышли не плохо».

Сталину нравились фильмы Эйзенштейна. Это не подлежит сомнению. Как вспоминал еще в 1939 году режиссер Григорий Васильевич Александров, который, по мнению ряда современников, был не только другом, но и любовником Сергея Михайловича, «в 1926 году Иосиф Виссарионович просмотрел «Броненосца «Потемкина»». С.М. Эйзенштейн, Э. Тиссэ и я были бесконечно счастливы, узнав, что товарищ Сталин дал нашей работе положительную оценку».

Первая встреча Эйзенштейна и Сталина произошла в 1929 году, во время съемок фильма «Генеральная линия». Иосифу Виссарионовичу не понравилось, что не удалось показать масштаб социалистического переустройства деревни. Однако, по словам Александрова, критика велась во вполне доброжелательной манере. Сталин также предложил изменить название «Генеральная линия», как слишком претенциозное, на «Старое и новое», под которым картина и вышла на экраны.

Сталин считал важным делать положительными героями произведений на историческую тему тех средневековых монархов и правителей, которые стремились создать централизованные государства и жесткой рукой подавляли феодалов. Так, 11 октября 1940 года он направил председателю Комитета по делам кинематографии Ивану Большакову записку по поводу сценария фильма «Георгий Саакадзе»: «Сценарий Антоновской и Черного… кончается победой, апофеозом политики Саакадзе и самого Саакадзе. Но такой финал… не соответствует исторической действительности. На самом деле… политика Саакадзе, хотя и прогрессивная с точки зрения будущей перспективы Грузии, потерпела поражение (а сам Саакадзе погиб), так как Грузия времен Саакадзе не успела созреть для такой политики, т. е. для ее объединения в одно государство путем утверждения царского абсолютизма и ликвидации власти князей».

Производству фильма был дан «зеленый свет» как делу государственной важности. Уже 28 октября 1944 года состоялся просмотр первой серии фильма на большом художественном совете во главе со Сталиным. Иосиф Виссарионович фильмом остался очень доволен. 20 января 1945 года в кинотеатре «Ударник», расположенном в знаменитом Доме на набережной, состоялась премьера фильма. В этом было что-то символическое. Почти все жильцы этого дома партийной и советской элиты пали жертвами Большого террора 1937–1938 годов, в котором просматривалось явное сходство с опричниной. А теперь здесь демонстрировали фильм про творца опричного террора против неугодных бояр, с действий которого «великий кормчий» брал пример. Фильм был удостоен Государственной премии в январе 1946 года, но судьба его второй серии сложилась несчастливо.

После войны съемки второй серии фильма вдруг стали всячески тормозиться. Это стало одной из причин того, что 2 февраля 1946 года Эйзенштейна разбил обширный инфаркт. Из Кремлевской больницы Сергей Михайлович 14 мая 46-го года писал Сталину: «Физически я сейчас поправляюсь, но морально меня очень угнетает тот факт, что Вы до сих пор не видели картины… К этому прибавляются еще всякие неточные и беспокоящие сведения, доходящие до меня, о том, что «историческая тематика» будто бы вообще отодвигается из поля внимания куда-то на второй и третий план… Картина является второй частью задуманной трилогии о царе Иване – между первой серией, которую Вы знаете, и третьей, которая еще должна сниматься и будет посвящена Ливонской войне. Чтобы оттенить оба эти широкие батальные полотна (в первой серии сюжет был вокруг взятия Казани, в третьей – вокруг первых побед русских в Ливонской войне. – Б. С.) – данная (вторая. – Б. С.) серия взята в более узком разрезе: она внутримосковская, и сюжет ее строится вокруг боярского заговора против единства Московского государства и преодоления царем Иваном крамолы».

Этим письмом Эйзенштейн только накликал беду. В августе 1946 года Сталин наконец посмотрел только что смонтированную вторую серию фильма и очень расстроился: «Не фильм, а какой-то кошмар!»

Как бы в ответ на письмо Эйзенштейна Сталину 4 сентября 1946 года ЦК ВКП(б) принял постановление. Формально оно было посвящено идеологическому разгрому второй серии кинофильма Леонида Лукова «Большая жизнь», но там же досталось и Эйзенштейну за искажение русской истории и образов ее деятелей: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма «Иван Грозный» обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского ку-клукс-клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета». Эти строчки явно были продиктованы самим генералиссимусом. «Историческая тематика» отнюдь не отошла на второй план, но в ней требовалось расставить строго определенные политические акценты.

Ранее исполнитель роли царя Ивана Николай Черкасов жаловался, что во второй половине фильма его герой превратился в нерешительного, слабохарактерного и безвольного человека. Теперь в постановлении ЦК вождь согласился с актером. Черкасов не ожидал такого эффекта. Нависла реальная угроза, что съемки фильма прекратятся. Черкасов и Эйзенштейн оказались в одной лодке, которая вот-вот могла перевернуться. Режиссер и актер написали Сталину письмо с просьбой о встрече. И эта встреча состоялась в Кремле в ночь с 24 на 25 февраля 1947 года в присутствии сталинского заместителя в Совете Министров Молотова и главного идеолога Жданова.

В ходе беседы Иосиф Виссарионович упрекнул Эйзенштейна: «Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал…» Об иностранцах-опричниках, вроде Штадена, Сталин предпочел забыть.

Генсек продолжал поучать режиссера: «У вас неправильно показана опричнина. Опричнина – это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамена и уходить с войны, образовалась регулярная армия, прогрессивная армия. У вас опричники показаны, как ку-клукс-клан». Эйзенштейн возражал: «Они (куклуксклановцы) одеты в белые колпаки, а у нас – в черные». Но Молотов парировал: «Это принципиальной разницы не составляет».

Черкасов вспоминал, что Сталин осуждал Ивана Грозного только за недостаток решительности в искоренении «боярской крамолы»: «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он недорезал пять крупных феодальных семейств. Если бы он эти пять боярских семей уничтожил, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее». И под занавес беседы Иосиф Виссарионович упрекнул в мягкотелости Петра Великого, с сожалением бросив: «Петруха недорубил!» У Сталина с Богом никаких проблем не было, и в казнях он превзошел и Ивана Грозного, и Петра.

Сталин объяснил, как надо делать третью серию и переделывать вторую: «Нужно правильно и сильно показывать исторические фигуры». Жданов прошелся по некоторым частностям. Ему не понравилось, что Эйзенштейн «увлекается тенями» и наделил Грозного слишком длинной бородой. Режиссер послушно пообещал бороду укоротить. Андрей Александрович похвалил актеров: «Очень хорош Старицкий (актер Кадочников). Он очень хорошо ловит мух. Тоже: будущий царь, а ловит мух! Такие детали нужно давать. Они вскрывают сущность человека». Жданов знал – вождю понравилось, что противник Грозного князь Владимир Старицкий изображен совершенным придурком, тогда как его исторический прототип был талантливым полководцем и человеком с симпатичной внешностью. Здесь Эйзенштейн следовал сталинской формулировке: «Режиссер может отступить от истории: неправильно, если он просто будет списывать детали из исторического материала… Режиссер может варьировать в пределах стиля исторической эпохи». Зато Иосифу Виссарионовичу активно не понравился Михаил Жаров в роли Малюты Скуратова – слишком уж смахивал на злодея, тогда как, по мнению Сталина, жаровский персонаж «был крупным военачальником и героически погиб в войну с Ливонией». В заключение Сталин дал согласие на продолжение работы над третьей серией «Ивана Грозного» и посоветовал не торопиться с ее завершением.

Вторую серию Сталин отправил на полку, где фильм пролежал 11 лет. На следующий день после встречи Николай Черкасов был удостоен звания Народного артиста СССР. Эйзенштейн же пробовал доснять третью серию, но не успел. Через год после памятной беседы, 11 февраля 1948 года, великий режиссер скончался от инфаркта. Третья серия так и не была завершена, а большая часть отснятого материала пропала.

В эйзенштейновском Иване Грозном Сталин увидел себя не только великим государственным деятелем, но и палачом, подсознательно испытывавшим муки совести – отсюда и нерешительность Грозного, его гамлетизм. Неизвестно, приходили ли во сне к Сталину казненные им. Думаю, что нет. Но такой Грозный на экране ему не нужен был потому, что народ все равно увидел бы в царе генералиссимуса.

Хотя Сталин не выпустил вторую серию «Ивана Грозного» на экран, художественными открытиями Эйзенштейна он стал пользоваться в полной мере в своей политической практике.

16 октября 1952 года состоялось последнее выступление Сталина – на Пленуме ЦК КПСС. Оно сохранилось в записи одного из его участников – секретаря Курского обкома Леонида Николаевича Ефремова. Иосиф Виссарионович обрушился лишь на двух представителей «старой гвардии» – Молотова и Микояна: «Нельзя не коснуться неправильного поведения некоторых видных политических деятелей, если мы говорим о единстве в наших делах. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна.

Молотов – преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под «шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие? Разве не ясно, что буржуазия – наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей – это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной. Это первая политическая ошибка товарища Молотова.

А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это – грубая ошибка товарища Молотова. Для чего это ему потребовалось? Как это можно допустить? На каком основании товарищ Молотов высказал такое предположение? У нас есть Еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым. Это – вторая политическая ошибка товарища Молотова. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. И мы категорически отклоняем его надуманные предложения.

Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному вопросу, как это быстро становится известно товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова, Жемчужиной, и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо.

Теперь о товарище Микояне. Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Иванович? Что ему тут не ясно?

Мужик – наш должник. С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами навечно землю. Они должны отдавать положенный долг государству. Поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна».

Когда Микоян пытался оправдаться, Сталин обозвал его «новоявленным Фрумкиным» – давно уже расстрелянным сторонником Бухарина, бывшего наркома финансов и внешней торговли, проявившим, как мы помним, в 1923 году преступное непонимание того, что советским органам негоже открыто ссылаться на партийные директивы. Это был грозный признак. А когда Молотов начал каяться, признал свои ошибки и заверил, что был и остается верным учеником Сталина, Сталин его одернул: «Чепуха! Нет у меня никаких учеников. Все мы ученики великого Ленина».

Но самой драматической оказалась концовка этого последнего сталинского публичного выступления. Вот как его описывает Л.Н. Ефремов: «Голос с места: Надо избрать товарища Сталина Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Сталин: Нет! Меня освободите от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР.

Г.М. Маленков на трибуне: Товарищи! Мы должны все единогласно и единодушно просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь Генеральным секретарем ЦК КПСС.

Сталин на трибуне: На Пленуме ЦК не нужны аплодисменты. Нужно решать вопросы без эмоций, по-деловому. А я прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого секретаря.

С.К. Тимошенко: Товарищ Сталин, народ не поймет этого. Мы все, как один избираем Вас своим руководителем – Генеральным секретарем ЦК КПСС. Другого решения быть не может.

Все стоя горячо аплодируют, поддерживая Тимошенко. Сталин долго стоял и смотрел в зал, потом махнул рукой и сел».

А вот что вспоминает об этом же эпизоде другой участник пленума, писатель Константин Симонов. Его воспоминания – это не бесстрастная стенографическая запись, а страстный эмоциональный рассказ, с попыткой оценить психологическое состояние главных действующих лиц: «Сталин, стоя на трибуне и глядя в зал, заговорил о своей старости и о том, что не в состоянии исполнять все те обязанности, которые ему поручены. Он может продолжать нести свои обязанности Председателя Совета Министров, может исполнять свои обязанности, ведя, как и прежде, заседания Политбюро, но он больше не в состоянии в качестве Генерального секретаря вести еще и заседания Секретариата ЦК. Поэтому от этой своей последней должности он просит его освободить, уважить его просьбу… Сталин, говоря эти слова, смотрел на зал, а сзади него сидело Политбюро и стоял за столом Маленков, который, пока Сталин говорил, вел заседание. И на лице Маленкова я увидел ужасное выражение – не то чтоб испуга, нет, не испуга, – а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других… осознавшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя вот это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя. Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе. И тогда, заглушая раздавшиеся уже из-за спины Сталина слова: «Нет, просим остаться!»… зал загудел словами: «Нет! Нельзя! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!..» Зал что-то понял и, может быть, в большинстве понял раньше, чем я. Мне в первую секунду показалось, что все это естественно: Сталин будет председательствовать в Политбюро, будет Председателем Совета Министров, а Генеральным секретарем ЦК будет кто-то другой, как это было при Ленине. Но то, чего я не сразу понял, сразу или почти сразу поняли многие, а Маленков, на котором, как на председательствующем в этот момент лежала наибольшая часть ответственности, а в случае чего и вины, понял сразу, что Сталин вовсе не собирается отказываться от поста Генерального секретаря, что это проба, прощупывание отношения пленума к поставленному им вопросу – как, готовы они, сидящие сзади него в президиуме и сидящие впереди него в зале, отпустить его, Сталина, с поста Генерального секретаря, потому что он стар, устал и не может нести еще эту, третью свою обязанность.

Когда зал загудел и закричал, что Сталин должен остаться на посту Генерального секретаря и вести Секретариат ЦК, лицо Маленкова, я хорошо помню это, было лицом человека, которого только что миновала прямая, реальная смертельная опасность, потому что именно он, делавший отчетный доклад на съезде партии и ведший практически большинство заседаний Секретариата ЦК, председательствующий сейчас на этом заседании пленума, именно он в случае другого решения вопроса был естественной кандидатурой на третий пост товарища Сталина, который тот якобы хотел оставить из-за старости и усталости. И почувствуй Сталин, что там, сзади, за его спиной, или впереди, перед его глазами, есть сторонники того, чтобы удовлетворить его просьбу, думаю, первый, кто ответил бы за это головой, был бы Маленков; во что бы это обошлось вообще, трудно себе представить».

И Маленков, и Симонов, и другие участники пленума видели фильм Эйзенштейна и хорошо запомнили сцену мнимой болезни Ивана Грозного, после которой летят головы бояр, поспешивших присягнуть князю Владимиру Старицкому, которого царь, естественно, тоже не оставил в живых. Сталин, жить которому оставалось меньше пяти месяцев, продолжал держать в страхе даже ближайших соратников, как и Грозный, видя в этом единственную гарантию сохранения своей абсолютной власти. И соратники Сталина, вместе с ним и поодиночке хладнокровно отправлявшие на смерть десятки и сотни тысяч людей, на этот раз по-настоящему испугались. Они почувствовали: не то что одно неверное слово, один не понравившийся Сталину жест или выражение лица – и вполне можно будет разделить судьбу Зиновьева и Бухарина, Рудзутака и Чубаря. Но Иосиф Виссарионович, кажется, был удовлетворен реакцией присутствующих, которых не подвел инстинкт самосохранения и многолетний опыт аппаратного бытия.

Сталин же, проверив участников пленума на вшивость, одновременно отнюдь не случайно обрушился с резкой критикой Молотова и Микояна. Он начал процесс очистки политического поля от своей собственной «старой гвардии», чтобы облегчить задачу своему преемнику. Вскоре после XIX съезда, в январе 1953 года, П.С. Жемчужину доставили на Лубянку из Кустанайской области, где она находилась в ссылке. Судя по ряду признаков, готовился очередной процесс по обвинению в «еврейском буржуазном национализме» и шпионаже, к которому собирались пристегнуть и «дело врачей», и жену Молотова, а возможно – и его самого вместе с Микояном. Правда, учитывая снижение ритма активности Сталина подготовка процесса и окончательное устранение Молотова и Микояна с политической арены могло занять несколько месяцев или даже лет.

Судя по всему, Сталин все же не собирался трогать такого представителя «старой гвардии», как Ворошилов, хотя в последние годы лишил его своего доверия и даже не всегда допускал на заседания Политбюро. Однако Иосиф Виссарионович давно уже убедился в политической ничтожности Климента Ефремовича и понимал, что он никогда не станет серьезным соперником любого из его преемников. Трудно сказать, какую судьбу Сталин готовил Берии. С одной стороны, Лаврентий Павлович не без оснований рассматривал направленным против себя «мингрельское дело», в ходе которого в 1952 году были арестованы многие близкие к нему руководители Грузии. С другой стороны, Сталин поручил Берии курировать следствие по этому делу. К тому же близкий к Берии С.А. Гоглидзе 20 ноября 1952 года, вскоре после съезда, был назначен первым заместителем министра государственной безопасности. Вряд ли бы Сталин произвел такое назначение, если бы в ближайшее время собирался расправиться с Берией. К тому же Игнатьев много болел и не имел опыта чекистской работы, что еще больше поднимало роль бериевского выдвиженца Гоглидзе. Надо также учитывать, что Берия курировал сверхважные атомный и ракетный проекты, и Сталин понимал, что его ликвидация может на какое-то время замедлить разработку новых видов оружия. Тем более, что, будучи грузином, Берия вряд ли бы рискнул претендовать на первую роль в государстве и партии после смерти Сталина, и Иосиф Виссарионович это сознавал. Так что, вероятнее всего, Сталин собирался оставить Берию в живых. Но Маленков, Хрущев и Молотов оказались к Лаврентию Павловичу куда безжалостнее.

Как умирал Сталин

Сталин, как известно, умирал мучительно и долго. Вечером 1 марта с ним произошел инсульт. Умер же великий вождь и учитель только вечером 5 марта 1953 года, хотя лишенный дара речи, но и не в полностью бессознательном состоянии. Наверное, в редкие мгновения прояснения сознания он еще ощущал свою беспомощность, он чувствовал боль, но уже не мог произнести ни слова. Смерть, что и говорить, не самая легкая. Но у Сталина, отправившего на тот свет сотни тысяч, а с жертвами коллективизации – миллионы людей, осталось немало недоброжелателей как в нашей стране, так и за ее пределами. И сталинским оппонентам очень не хотелось смириться с тем, что диктатор все-таки умер своей смертью и в своей постели, окруженный медицинскими светилами и соратниками по партии, при его жизни старавшимися показать себя самыми верными сталинцами. Вскоре после смерти тирана многие из них, мстя за многолетний страх, с удовольствием втоптали в грязь имя Сталина, стараясь свалить на него и свои преступления, свершавшиеся по его приказу.

Поэтому, когда появилась версия о том, что Сталин пал жертвой заговора своих соратников, которые то ли спровоцировали роковой инсульт, подсыпав какого-то яда, то ли ускорили конец Иосифа Виссарионовича, умышленно задержав вызов врачей, либеральная общественность встретила эту версию, впервые выдвинутую Абдурахманом Автархановым, на «ура». Однако версию об отравлении Сталина опровергают недавно рассекреченные документы о болезни Сталина, которые дают вполне классическую картину обширного инсульта. Действительно, если б уж кто-то хотел избавиться от Сталина, то постарался бы применить яд, гарантирующий мгновенную смерть, а не затяжную агонию, когда не вполне ясно, выкарабкается умирающий с того света или нет.

Остается версия о том, что Берия (именно Берия) умышленно задержал вызов врачей. По воспоминаниям бывшего сотрудника Управления охраны отставного генерал-майора Н.П. Новика, увидев лежащего на полу Сталина, офицеры охраны «стали звонить начальнику Управления охраны и министру МГБ С.Д. Игнатьеву, а затем сообщили о случившемся Маленкову.

Ночью на дачу приезжали Хрущев и Булганин (но почему-то не вошли к Сталину). Затем – дважды – Берия с Маленковым. Охране было сказано не беспокоить спящего вождя… Врачи же появились только утром 2 марта вместе с министром здравоохранения А.Ф. Третьяковым и начальником Лечебно-санитарного управления Кремля И.И. Купериным… Вождь оставался без медицинской помощи несколько часов».

Фактическая сторона событий у меня сомнений не вызывает. А вот традиционная интерпретация насчет злодея Берии, слишком поздно вызвавшего врачей, нисколько не убеждает. Первыми-то на сталинскую дачу прибыли Хрущев с Булганиным, но вызывать врачей сразу же не стали. Берия появился только некоторое время спустя, да и то в паре с Маленковым. Ясно, что единолично решить, вызывать или не вызывать врачей, он в принципе не мог. И уж совсем невероятно, что четверо руководящих деятелей Президиума ЦК, составлявшие его Бюро, здесь же, на даче, успели быстренько составить заговор и решили специально отложить вызов врачей, чтобы Иосиф Виссарионович уж точно не выкарабкался. Ведь в тот момент никто не знал, насколько безнадежно состояние Сталина. И если бы он все-таки уцелел и узнал, что соратники желали его смерти, судьбе «четверки» не позавидуешь. Кроме того, ее члены не доверяли друг другу, что тоже не создавало почвы для успешного заговора. Задержку же с вызовом врачей вполне логично объяснить тем, что Хрущев, Маленков, Булганин и Берия, узнав, что Сталину худо, элементарно растерялись. Все они привыкли, что вождь думает за них, принимая принципиальные решения, и страшились послесталинского будущего, с неизбежной борьбой за власть. Поэтому подсознательно поддерживали надежду, что товарищ Сталин, может быть, просто крепко спит, и все еще обойдется, и им пока не придется принимать на себя всю ответственность за руководство страной.

Да и не было у «четверки» непосредственной причины желать скорейшего устранения Сталина. Ведь на последнем пленуме ЦК Сталин подверг суровой критике совсем не Маленкова, Берию, Булганина или Хрущева. Если и были у кого основания желать скорой смерти «великого кормчего», так это у Молотова и Микояна. Но они в тот момент находились в опале, на «ближнюю дачу» не ездили и при всем желании повлиять на ход и исход сталинской болезни не могли. Другое дело, что после смерти Сталина Молотов понадобился Маленкову, Хрущеву и Берии, как человек публичный, часто мелькавший в газетах в бытность свою главой правительства и потому пользовавшийся авторитетом у масс. Берия и Маленков вообще были работники аппаратные, не слишком известные народу, да и Хрущева знали лишь в Москве и на Украине, причем далеко не всегда – с лучшей стороны. Оставить же в составе правящей «четверки» Булганина означало бы дать решающий перевес Хрущеву, поскольку близость Николая Александровича и Никиты Сергеевича в тот момент была слишком хорошо известна. Поэтому Маленков и Берия предпочли ему нейтрального Молотова.

Вспомним, каковы были отношения в сталинском окружении, как в 1945 году на попавшего в опалу остальные готовы были сразу же наброситься, следуя ницшеанскому: падающего – толкни. Какие уж тут заговоры против Сталина! Каждый бы постарался донести вождю о намерениях соперников в расчете, что именно его Иосиф Виссарионович назначит в благодарность за донос своим политическим наследником.

Цена сталинской эпохи

Может быть, главный вопрос, который возникает в связи с правлением Сталина, – во сколько жертв она обошлась народам СССР и оправданы ли были жертвы. Причем и сторонники, и противники Сталина сходятся на том, что основные потери были понесены в ходе Великой Отечественной войны. Сторонники Сталина стремятся это число занизить, а противники – завысить. Неудивительно также, что сам Сталин количество советских граждан, погибших в войну, всячески приуменьшал. Где же истина?

В интервью «Правде» по поводу фултонской речи Черчилля в марте 1946 года Сталин впервые козырнул величиной советских потерь как для оправдания советской политики в Восточной Европе, так и для унижения, как он думал, вчерашних союзников. Как смеете, мол, учить нас демократии, когда вы потеряли в минувшей войне жалкие сотни тысяч, тогда как мы – полновесные семь миллионов. Потом эту традицию восприняли все преемники Сталина, от Хрущева до Путина. Цифра при этом выросла сначала до 20, а затем до 27 млн человек, но все равно осталась достаточно далека от истинной, особенно в части потерь Красной Армии. Официальная цифра в 8 млн 668 тыс. погибших и умерших красноармейцев и командиров, обнародованная в 1993 году, также примерно втрое меньше истинной. В тех случаях, когда данные поддаются проверке, занижение получается приблизительно таким.

Кажущуюся солидной цифру в семь миллионов надо увеличить почти в шесть раз, чтобы получить истинную цифру погибших в войне советских граждан. Это показывает следующий расчет.

На наш взгляд, ключ к относительно достоверной оценке действительного числа советских военнослужащих дает опубликованная Д.А. Волкогоновым цифра безвозвратных потерь Красной Армии в 1942 году, почерпнутая из архива Министерства обороны. Эти потери составили 5 млн 888 тыс. человек. Безвозвратные потери включают в себя убитых и умерших от ран, болезней и несчастных случаев, а также попавших в плен. Д. Волкогонов также приводит помесячную разбивку безвозвратных потерь. Сравнение их с германскими данными о числе красноармейцев, попавших в плен в 1942 году, и с сведениями о помесячной динамике раненых на протяжении всей войны, приводимыми бывшим начальником Главного военно-санитарного управления РККА Е.И. Смирновым, доказывает, что и данные Д. Волкогонова существенно занижены. Например, он утверждает, что безвозвратные потери советских войск в мае 1942 года составили 422 тыс. и даже уменьшились по сравнению с апрелем, хотя в мае германские войска только в больших котлах под Харьковом и на Керченском полуострове пленили около 390 тыс. советских военнослужащих, тогда как число раненых в апреле и мае было практически одинаковым. Советские потери особенно плохо учитывались при окружении и отступлении, а также при быстром продвижении вперед. В то же время считается, что в ходе каждой войны между числом убитых и раненых существует определенная зависимость, близкая к прямо пропорциональной, а их соотношение между собой на протяжении данной войны обычно принимается за постоянную величину. Можно назвать близкое к действительности число убитых красноармейцев за всю войну, если определить тот месяц 1942 года, когда потери Красной Армии погибшими учитывались наиболее полно и когда она почти не имела потерь пленными. По ряду соображений в качестве такого месяца я выбрал ноябрь 1942 года и распространил полученное для него соотношение числа погибших и раненых на весь период войны. В результате я пришел к цифре в 22,9 млн убитых в бою и умерших от ран, болезней, несчастных случаев и расстрелянных по приговору трибуналов советских военнослужащих.

Красная Армия также понесла большие потери пленными. Только в 1941 году в немецкий плен попало 3,9 млн бойцов и командиров. Общее число пленных, по немецким данным, можно оценить в 6,3 млн человек, из которых около 4 млн человек погибло в плену. Германия не применяла к советским пленным Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными. СССР эту конвенцию не подписал, но после начала войны заявил, что будет соблюдать основные ее положения, за исключением предоставления права на получение посылок и обмена именными списками военнопленных через Международный Красный Крест. Гитлер рассчитывал победить Советский Союз в ходе блицкрига и вынашивал планы широкой колонизации восточных земель. Поэтому он и его соратники по национал-социалистической партии были заинтересованы в сокращении численности советского населения, особенно славянского происхождения. Евреи же и цыгане подлежали поголовному истреблению. Пленных, захваченных на Востоке, плохо и мало кормили, держали под открытым небом без теплой одежды, расстреливали по малейшему поводу. Лучше обходились с коренным населением Прибалтики, Украины и Белоруссии. Тех, кто изъявлял желание служить в германской армии в качестве «добровольных помощников» в тыловых частях (их за войну набралось более 800 тыс.), а также в коллаборационистских военных формированиях и гражданской администрации, освобождали. С весны 1942 г., окончательно осознав затяжной характер войны на Востоке, германское руководство несколько улучшило положение военнопленных, которые были нужны как рабочая сила и для пополнения рядов коллаборационистов.

Общие потери Красной Армии погибшими с учетом умерших в плену мы определяем в 26,9 млн человек.

Я также попробовал проверить свою оценку в 26,9 млн погибших советских военнослужащих, сопоставляя данные переписей населения СССР 1939 и 1959 годов и пытаясь определить, насколько недоучет мужского населения был больше в 1939 году по сравнению с 1959 годом. Подробные материалы всех переписей СССР и России можно найти на сайте «Демоскоп. ру», так что при желании любой читатель легко может проверить мои расчеты.

Бросается в глаза, что в 1939 году, по данным переписи, женский перевес в 234 тыс. человек, или в 1,27 % от численности мужчин, возникает уже в возрастной категории 10–19 лет. Очевидно, что он никак не мог быть следствием Первой мировой или гражданской войны, так как самые старшие из этой когорты родились только в 1920 году. Между тем, в отсутствие войн или террора, затрагивающих преимущественно мужскую часть населения, мужской перевес, вызванный чисто биологическим фактором (на 106 мальчиков рождается только 100 девочек), сохраняется примерно до возраста 30 лет, когда он сменяется женским перевесом из-за того, что у женщин оказывается более низкая смертность. Также в возрастной когорте 20–29 лет мы наблюдаем женский перевес в 836 396 человек, или 5,56 % от численности мужчин. Здесь тоже не могло сказаться влияние Первой мировой и гражданской войн, а влияние репрессий 1937–1938 годов было минимальным. В когорте 30–39 лет женский перевес достиг 817 754 человек, или 6,62 % от численности мужчин. В этой когорте представлены рожденные в 1900–1909 годах, так что здесь не могло быть влияния на женский перевес Первой мировой войны, а влияние гражданской войны было минимальным. Наконец, в когорте 40–49 лет женский перевес достигает 1 216 863 человек, составляя 17,24 % от численности мужчин. Здесь уже ощутимо влияние Первой мировой и гражданской войн. Сравнение одних и тех же возрастов по переписям 1939 и 1959 годов мало что дает, поскольку в первом случае женский перевес во многом является следствием Первой мировой и гражданской войн, а во втором – Второй мировой войны. Поэтому мы используем данные переписи 1979 года, где на когорту 40–49 лет последствия Второй мировой войны уже не влияли. Здесь женский перевес составил 1 411 545 человек, или 8,25 % от численности мужчин. Этот показатель можно считать наиболее близким к показателю естественного женского перевеса в данной когорте, в отсутствие демографических катастроф. Женский же перевес в 1939 году в когортах 10–29 лет мы объясняем недоучетом мужского населения в этих возрастах переписью 1939 года. Мужчины, как известно, обладают большей социальной и территориальной мобильностью, по сравнению с женщинами, поэтому их сложнее учесть. Да и террор 37—38-го годов явно не способствовал тому, чтобы люди охотнее общались с представителями государства. К тому же перед переписью 1939 года был принят закон, угрожавший судебным преследованием тем, кто будет отказываться отвечать на вопросы переписи или сообщать о себе неверные сведения. Естественно, это только стимулировало многих людей уклоняться от встречи с переписчиками.

Отметим, что для когорты 10–19 лет в 1979 году существует мужской перевес в 968 277 человек, составляющий 4,33 % от численности мужчин, а для когорты 20–29 лет этот перевес равен 272 387, или 1,21 % от численности мужчин. Вероятно, такой же мужской перевес существовал бы в этих когортах и в 1939 году, если бы не было повышенного недоучета мужчин по сравнению с женщинами. Перепись 1979 года, вероятно, была самой точной в советской истории. В ней впервые женский перевес появился только в возрасте 30 лет. Перепись же 1959 года была существенно точнее переписи 1939 года, поскольку проводилась в период «оттепели», а не в разгар террора. Особенно точно были учтены когорты 30–69 лет, вынесшие основную тяжесть войны, значительно уменьшившиеся в численности и перешедшие в состав более пожилых и менее социально и территориально подвижных возрастных групп.

Недоучет мужского населения в когортах 10–49 лет в большинстве регионов СССР переписью 1939 года еще больше усиливался за счет того, что в ряде мусульманских регионов, а также в некоторых других регионах, где были сильны позиции традиционных религий и традиционного уклада жизни, в этих возрастах существовал значительный мужской перевес, обусловленный недоучетом женского населения. Женский перевес в этих регионах, как правило, начинается с возраста 50 лет. Это объясняется тем, что мусульмане, как и представители некоторых других традиционных обществ весьма неохотно показывают чужакам своих женщин, поэтому недоучет женщин переписями в мусульманских странах – обычное дело. По нашей оценке, общий мужской перевес в когортах 10–49 лет в 1939 году для мусульманских и некоторых других традиционных регионов составил 778 164 человек. В 1959 году он значительно уменьшился.

Всего в возрастных когортах 10–49 лет 1939 года, наиболее активно участвовавших в Великой Отечественной войне, недоучет мужчин составил 2 млн 940 тыс. человек. В этой оценке учтен мужской перевес, образовавшийся за счет репрессий 30-х годов. На территориях, присоединенных к СССР в 1939–1940 годах, недоучет мужчин мог составить порядка 389 тыс. Общую численность мужчин в возрасте 10–49 лет на территории СССР в границах на 22 июня 1941 года на начало 1939 года можно оценить в 63 млн 232,5 тыс. человек. В 1959 году численность мужского населения в возрасте от 30 до 69 лет, т. е. тех когорт, которые реально призывались в армию во время войны, составила 32 млн 857 854 человек. Чтобы определить, сколько мужчин могло погибнуть в годы войны в рядах Красной Армии, необходимо учесть изменение численности населения в результате послевоенного изменения границ и международных миграций, а также потери Красной Армии в боях на Халхин-Голе и в советско-финской войне и потери мужского населения призывных контингентов в Великой Отечественной войне за счет репрессий, голода и болезней как на оккупированной, так и на советской территории. Следует также учесть, что не менее 100 тыс. жертв в рядах Красной Армии могли составить женщины. Ведь их там служило около 1 млн человек. Кроме того, используя повозрастные коэффициенты смертности для 1938–1939 и для 1958–1959 годов, можно оценить, сколько мужчин в возрасте 10–49 лет до 1959 года должны были умереть естественной смертью, если исключить повышенную смертность от неестественных причин в период 1939–1959 годов. По нашей оценке, естественной смертью за этот период умерли примерно 3 млн 088,8 тыс. человек.

Учтя все эти факторы, число погибших в Красной Армии мужчин, которым в 1939 году было от 10 до 49 лет, мы оцениваем в 26 млн 062,1 тыс. человек. С учетом же потерь тех, кому в 1939 году было 50 и более лет, и потерь населения Тувы и Закарпатской Украины, число мужчин, погибших в Красной Армии, увеличится до 26,2 млн. Оставшиеся 0,6 млн мужчин, вероятнее всего, – это те мужчины, которые в 1939 году не были учтены в рамках скомпенсированного недоучета, когда недоучитывались как мужчины, так и женщины. Ведь во время переписи 1939 года наверняка было недоучтено и какое-то число женщин и такое же число мужчин, которых нельзя выявить, основываясь на данных о величине женского перевеса. Тогда общий скомпенсированный недоучет в возрасте 10–49 лет можно оценить в 1,2 млн человек, а суммарный недоучет в этих контингентах – в 4,8 млн человек. Недоучет в других возрастных группах наверняка был значительно меньше. Его можно оценить в 10 % от недоучета в когортах 10–49 лет, т. е. примерно в 0,5 млн человек. Тогда общий недоучет переписи 1939 года можно оценить в 5,3 млн человек, или в 3,1 %. Этот результат вполне укладывается в данные о предыдущей переписи, 1937 года, результаты которой были забракованы. Комиссия по проверке результатов переписи 1937 года под руководством Я. А. Яковлева оценивала размер недоучета от 4,8 до 8,1 млн человек, т. е. от 3 до 5 %.

Я также попробовал проверить цифру в 26,9 млн военнослужащих по материалам объединенного банка данных безвозвратных потерь советских вооруженных сил «Мемориал» (http://www.obd-memorial.ru/). Желающие смогут легко проверить мои расчеты. Я решил проверить долю числа умерших от ран в ОБД, так как именно этот вид потерь считается наиболее точно, и, скорее всего, здесь эта категория учтена почти целиком. По официальным данным, умерло от ран 1 млн 104 тыс. красноармейцев, что составляет 3,7 % от нашей оценки безвозвратных потерь в 29,7 млн человек, если включить в нее всех оставшихся в живых пленных и пропавших без вести. Поскольку на один запрос ОБД выдает ответ не более чем в 1000 персоналий, я постарался найти такие русскую, белорусскую, украинскую и мусульманскую фамилии, число носителей которых было бы меньше 1000, но больше 700. В результате поиск был произведен по фамилиям Петрищев (906 персоналий), Юшкевич (749), Иванчук (вместе с дублирующимися с ней фамилиями Иваньчук и Иванчуков) (898) и Нуралиев (Нуралеев) (947). В ходе исследования мы исключили все дубли, а также тех, кто в действительности не относился к погибшим или пропавшим без вести, например тех, кто был осужден трибуналом к различным срокам лагерного заключения. В результате число в 3500 персоналий, среди которых был 321 умерший от ран, сократилось до 2514, среди которых оказалось 132 умерших от ран, или 5,25 % (для Петрищевых этот показатель равен 4,7 %, для Юшкевичей – 6,0 %, для Иванчуков – 5,8 % и для Нуралиевых – 4,8 %). Доля дублей среди умерших от ран оказывается выше, чем доля дублей среди всех персоналий (соответственно 58,9 % и 28,2 %). Это означает, что среднестатистический умерший от ран дублировался в значительно большем числе донесений, чем среднестатистический погибший и пропавший без вести, так что у него было гораздо больше шансов попасть в ОБД «Мемориал». Результат в 5,25 % вполне подтверждает наши цифры в 26,9 млн погибших и в 29,7 млн всех погибших и пропавших без вести. Ведь заведомо известно, что значительная часть безвозвратных потерь до сих пор не попала в ОБД. Если наша оценка верна, то получается, что в ОБД сейчас находятся персоналии на 19,1 млн погибших и на примерно 2 млн оставшихся в живых пленных и окруженцев. За пределами ОБД «Мемориал», вероятно, остаются около 8,6 млн погибших и пропавших без вести, включая около 7,8 млн погибших и около 0,8 млн оставшихся пропавших без вести. Если же принять официальные цифры потерь в 8 млн 668,4 тыс. погибших красноармейцев и 2 млн 776 тыс. оставшихся в живых пропавших без вести, то доля умерших от ран в ОБД «Мемориал», даже при том совершенно невероятном предположении, что в базе данных содержатся персоналии всех погибших и пропавших без вести, должна была составить не менее 9,6 %. Если же были бы верны расчеты С.А. Ильенкова, оценивающего потери Красной Армии погибшими и умершими в 13 млн 850 тыс. человек, то доля умерших от ран должна была быть не менее 6,6 %. В реальности же этот показатель должен был быть на несколько процентов больше.

И.И. Ивлев, используя те же картотеки потерь рядового и офицерского состава, что и С.А. Ильенков, считает, что потери советских вооруженных сил убитыми и погибшими не могли быть меньше 15,5 млн человек, но они могли составлять и 16,5 млн и даже 20–21 млн человек. Последняя цифра получена следующим образом. Общее число извещений военкоматов о погибших и пропавших без вести, попавших в семьи Архангельской области, превышает 150 тыс. По оценке Ивлева, примерно 25 % этих извещений не попали в военкоматы. В то же время в военкоматах Российской Федерации насчитывается 12 400 900 извещений, в том числе 61 400 на погибших и пропавших без вести в пограничных войсках и 97 700 – во внутренних войсках НКВД СССР. Таким образом, 12 241 800 извещений поступили из частей НКО и НК ВМФ. Из этого числа, по оценке Ивлева, около 200 тыс. приходится на повторы, на лиц, оставшихся в живых, а также на лиц, служивших в гражданских ведомствах. За их вычетом получится не менее 12 041 800 уникальных извещений. Если пропорция извещений, не попавших в военкоматы, для всей России примерно та же, что была определена для Архангельской области, то общее число уникальных извещений в пределах Российской Федерации можно оценить не менее чем в 15 042 000. Чтобы оценить число уникальных извещений, которое должно находиться в остальных бывших союзных республиках, Ивлев предполагает, что доля погибших жителей России среди всех безвозвратных потерь Красной Армии и Флота примерно равна доле русских в безвозвратных потерях, приведенной в книгах группы Г.Ф. Кривошеева, – 72 %. Тогда на остальные республики приходится примерно 5 854 000 извещений, а общее их число в пределах СССР можно оценить в 20 905 900 человек. С учетом же потерь пограничных и внутренних войск НКВД общее число уникальных извещений, по мнению Ивлева, превышает 21 млн.

Однако нам представляется некорректным оценивать долю извещений, находящихся за пределами Российской Федерации, основываясь на оценке доли нерусского населения среди безвозвратных потерь. Во-первых, в России живут и жили не только русские. Во-вторых, русские жили не только в РСФСР, но и во всех остальных союзных республиках. В-третьих, у Кривошеева доля русских в числе погибших и умерших военнослужащих оценивается не в 72 %, а в 66,4 %, причем она взята не из документа о безвозвратных потерях, а рассчитана на основе данных о национальном составе в списочной численности Красной Армии в 1943–1945 годах. Если добавить сюда оценку потерь народностей, проживавших преимущественно в РСФСР в сегодняшних границах: татар, мордвинов, чувашей, башкир, удмуртов, марийцев, бурят, коми, народностей Дагестана, осетин, кабардинцев, карелов, финнов, балкарцев, чеченцев, ингушей и калмыков, то доля потерь Российской Федерации возрастет еще на 5,274 %. Не исключено, что Ивлев приплюсовал сюда и половину потерь евреев, – 0,822 %[1], тогда потери народов РСФСР возрастут до 72,5 %. Вероятно, округлив это число, Ивлев и получил 72 %. Поэтому, на наш взгляд, для оценки числа уникальных извещений за пределами РФ более правильно использовать данные о доле населения РСФСР в населении СССР на 1 января 1941 года. Она составляла 56,2 %, а за вычетом населения Крыма, переданного в 1954 году Украине, и с добавлением населения Карело-Финской ССР, включенной в 1956 г. в состав РСФСР, – 55,8 %[2]. Тогда общее число уникальных извещений можно оценить в 26,96 млн, с учетом извещений в пограничных и внутренних войсках – в 27,24 млн, а за вычетом тех, кто остался в эмиграции, – 26,99 млн..

Эта цифра практически совпадает с нашей оценкой потерь советских вооруженных сил погибшими и умершими в 26,9 млн человек.

Общие потери СССР в Великой Отечественной войне погибшими я оцениваю в 40,1—40,9 млн человек, принимая во внимание оценки численности населения на середину 1941 и на начало 1946 года, оценки естественного прироста населения и внешних миграций, в том числе в связи с изменением государственных границ за этот период. Потери гражданского населения, включая избыточную смертность, можно оценить, вычтя из общих потерь потери военнослужащих, в 13,2—14,0 млн человек. Эти потери, безусловно, являются наибольшими среди всех государств – участников Второй мировой войны и составляют не менее половины всех потерь в этой войне.

По официальным данным, приводимым авторами книги «Гриф секретности снят», всего в централизованном порядке, включая армию мирного времени, в советские вооруженные силы было мобилизовано в 1941–1945 годах 34 476,7 тыс. человек. Численность мобилизованных непосредственно в части советских граждан можно оценить следующим образом. Известно, что в РСФСР было централизованным образом призвано, с учетом служивших в армии до войны, 22,2 %, в Закавказье, республиках Средней Азии и Казахстане этот показатель превышал 18 %, тогда как в Белоруссии составил 11,7 %, а на Украине – 12,2 %. При этом авторы сборника «Гриф секретности снят», по всей видимости, соотносят число призванных с оценкой населения СССР по союзным республикам на начало 1940 года, сделанной ЦСУ СССР уже после войны. Согласно этой оценке, при общей численности населения СССР в 194 млн человек, 077 тыс. численность населения РСФСР составляла 110 млн 098 тыс. человек, Украины (с вероятным включением не входившей в нее в 1940 году Закарпатской области) – 41 млн 340 тыс., Белоруссии – 9 млн 046 тыс., а суммарная численность населения республик Закавказья, Средней Азии и Казахстана – 25 млн 260 тыс. человек. С учетом этого можно предположить, что число мобилизованных в РСФСР (очевидно, с включением в него населения образованной позднее в 1940 году Карело-Финской ССР, а также не входившей тогда в состав СССР Тувы, чье население составляло в 1944 году 95,4 тыс. человек) авторы «Гриф секретности снят» оценивают примерно в 24 млн 442 тыс. человек, на Украине – в 5 млн 044 тыс. человек, а с исключением Закарпатья, чье население составляло не менее 800 тыс. человек, – 4 млн 946 тыс. человек, в Белоруссии – в 1 млн 058 тыс. человек, а в Закавказье и Центральной Азии – в 4 млн 547 тыс. человек. В сумме это дает, с исключением Закарпатья и Тувы, – 34 млн 972 тыс. человек. По всей видимости, из числа мобилизованных авторы «Гриф секретности снят» исключили 500 тыс. человек, мобилизованных еще до начала войны, но будто бы не успевших прибыть в свои части (они в сборнике «Гриф секретности снят» числятся в составе гражданского населения). Тогда общее число мобилизованных составит 34 млн 472 тыс. человек, что практически совпадает с официальной цифрой в 34 млн 476 тыс. человек, приведенной в сборнике «Гриф секретности снят». Значит, эта цифра получена без учета централизованного призыва в Литве, Латвии, Эстонии и Молдавии. Вероятно, авторы сборника сочли, что централизованный призыв в этих республиках вообще не проводился, поскольку они были очень быстро захвачены врагом. Между тем, на практике централизованный призыв здесь проводился как в 1941 году, так и в 1944–1945 годах, после освобождения этих республик от германской и румынской оккупации.

Число мобилизованных непосредственно в части для Украины и Белоруссии можно оценить в процентах как разницу доли централизованно призванных по РСФСР и по этим республикам. Численность населения Украины на начало 1941 года составляла 41,4 млн человек. Долю мобилизованных непосредственно в части по этой республике можно оценить в 10 %, а в абсолютных цифрах – 4,14 млн человек. Численность населения Белоруссии в начале 1941 года составляла 10,4 млн человек, а доля мобилизованных непосредственно в части можно оценить в 10,5 % человек. В абсолютных числах численность призванных непосредственно в части с территории Белоруссии можно оценить в 1,09 млн человек.

Население трех республик Прибалтики на начало 1941 года составляло 6,1 млн человек. Если предположить, что доля призванных непосредственно в части там была такой же, как в соседней Белоруссии, то число таких призывников можно оценить в 640 тыс. человек. Численность населения Молдавии в начале 1941 года оценивалась в 2,5 млн человек. Если предположить, что доля призванных непосредственно в части там была примерно такой же, как в соседней Украине, то в абсолютных цифрах это составит около 250 тыс. человек. В Карело-Финской ССР, частично оккупированной Финляндией, при численности населения в 695 тыс. человек на начало 1941 года, непосредственно в части могло быть мобилизовано не более 70 тыс. человек.

Кроме того, призыв непосредственно в части осуществлялся в областях РСФСР, полностью или частично подвергшихся оккупации. Это (по состоянию на 22 июня 1941 года) – Краснодарский и Орджоникидзевский края, Воронежская, Калининская, Курская, Орловская, Ростовская, Смоленская, Сталинградская и Тульская области, а также Крымская АССР и Северо-Осетинская АССР. В других республиках Северного Кавказа, подвергшихся частичной оккупации, мобилизация непосредственно в части не проводилась, поскольку местное население считалось неблагонадежным. Кроме того, мы исключили из рассмотрения Мурманскую и Рязанскую области, где оккупирована была лишь очень незначительная часть территории (а в Рязанской области – еще и очень короткое время). Также из рассмотрения были исключены Москва и Московская область и Ленинград и Ленинградская область, где основная часть призванных помимо централизованного призыва приходилась на народное ополчение. В других областях РСФСР, а также в Белоруссии и на Украине ополченцы включены в общее число призванных непосредственно в части. На указанные 2 края, 8 областей и 2 автономии в 1940 году приходилось примерно 27,3 % всего населения РСФСР, которое к 1 января 1941 года насчитывало 111 млн 708,0 тыс. человек. Таким образом, численность населения указанных оккупированных краев и областей можно оценить в 30,5 млн человек. Если применить к этим областям украинский показатель призванных непосредственно в части в 10 % от численности населения, то общее число мобилизованных непосредственно в части и ополченцев в этих областях можно оценить в 3,05 млн человек.

Кроме того, в Москве и Московской области было мобилизовано в народное ополчение 270 тыс. человек, в Ленинграде и Ленинградской области в ополчение было призвано 590 тыс. человек. Общее же число ополченцев и призванных непосредственно в части можно оценить в 10,1 млн человек.

Если же считать общую долю всех мобилизованных в РСФСР с учетом ополченцев и мобилизованных непосредственно в части, то она составит примерно 24,9 %. Предположив, что в Белоруссии и на Украине суммарная доля всех призванных также близка к 24,9 %, получим число призванных непосредственно в части в Белоруссии в 1,39 млн человек, на Украине – в 5,26 млн человек, в Прибалтике – в 805 тыс. человек, в Молдавии – в 317 тыс. человек, в Карело-Финской ССР – в 92 тыс. человек. Общее число мобилизованных непосредственно в части и ополченцев составит примерно 11,8 млн человек. Учитывая, что ряд областей РСФСР и Карело-Финская ССР были оккупированы только частично и принимая во внимание, что в других республиках общий процент мобилизованных мог быть немного ниже, чем в РСФСР, можно предположить, что истинное число призванных непосредственно в части лежит между 10,1 и 11,8 млн человек.

К этому числу надо прибавить тех, кто был централизованно мобилизован в Литве, Латвии, Эстонии и Молдавии. Там, по всей вероятности, централизованная мобилизация была меньше, чем призыв непосредственно в части. Кроме того, в Эстонии и Латвии значительная часть населения служила в легионах СС, а в Молдавии – в румынской армии, и многие были убиты или ранены в их составе, что уменьшало призывной контингент. Поэтому мы оцениваем централизованный призыв в этих республиках в 5 % от численности населения. Его абсолютную величину можно оценить в 433 тыс. человек. Таким образом, общее число мобилизованных за пределами официальной цифры в 34 476,7 тыс. человек можно оценить в пределах от 10,5 до 12,2 млн человек. А с добавлением 500 тыс. призывников, будто бы не прибывших в свои части, общее число мобилизованных составит от 45,5 до 47,7 млн человек, из которых 35,4 млн человек были призваны в централизованном порядке. Если вычесть отсюда 3,6 млн человек, откомандированных для работы в промышленности и в формирования других ведомств (хотя это число представляется нам завышенным), чистый призыв составит от 41,9 до 43,1 млн человек, а в среднем около 42,5 млн человек. Это вполне соответствует нашей оценке в 26,9 млн погибших и умерших в 1941–1945 годах советских военнослужащих.

Конечно, точными цифрами о советских военных потерях Сталин в 1946 году не располагал. Все заинтересованные ведомства стремились всячески приуменьшить цифры советских военных потерь. Однако даже имевшиеся отрывочные сведения показывали, что истинные потери по крайней мере в несколько раз больше, чем 7 миллионов. И ни в одном из опубликованных к настоящему времени документов о потерях цифра в 7 миллионов не фигурирует. Скорее всего, Сталин ее просто выдумал. Дело в том, что цифра 7, наряду с цифрой 3, является наиболее адекватной человеческому мышлению. Недавно мне пришлось проводить опрос среди студентов-психологов на тему, какие числа, по их мнению, ближе всего человеку и любимы им. И подавляющее большинство опрошенных указали именно 3 и 7. 3 – это простейшее выражение асимметрии и связано с асимметрией функций головного мозга (об этой асимметрии пишет и Пелевин). Отсюда – Божественная Троица и иные троичные структуры в религиях и вообще во всех продуктах человеческого мышления. Если бы наше мышление не было асимметричным, человечество погибло бы, уподобившись буриданову ослу. А 7 дополняет в нашем сознании 3 до 10. «Семерка», как учил еще Пифагор, не имеет одного и того же родителя и не порождает других простых чисел и является символом порядка Солнца в Космосе (отсюда – неделя календаря, библейские семь дней творения, многочисленные примеры пословиц и иных фольклорных произведений с «семеркой» у всех народов мира: «Семеро одного не ждут»; «Семь раз отмерь, один раз отрежь» и т. п.). Возможно, число 7 в глубокой древности было осмыслено людьми как символ Космоса, поскольку именно такое число планет Солнечной системы они могли наблюдать на небе невооруженным глазом. Кроме того, число 7 следует непосредственно за числом 6, которое играет ключевую роль во всех лунно-солнечных календарях.

Если число 3 в человеческом сознании значит, в том числе, «много», то число 7 – «очень много». Вероятно, Сталин чувствовал, что 3 миллиона погибших будет слишком мало для западного общественного мнения, а вот 7 миллионов – в самый раз.

Германские вооруженные силы потеряли во Второй мировой войне около 4 миллионов человек, а гражданское население – 2,0–2,5 млн человек. Потери вермахта на Восточном фронте составили около 2,6 млн погибшими (в том числе около 0,45 млн умершими в плену). Это дает соотношение безвозвратных потерь Красной Армии (26,9 млн человек) и германских вооруженных сил на Востоке, близкое к 10,3:1.

Столь неблагоприятное для России (СССР) соотношение потерь в двух мировых войнах объяснялось прежде всего общей экономической и культурной отсталостью России по сравнению с Германией и с западными союзниками. Сталин не преодолел за 20 лет этой отсталости, но зато вполне остался в русле позднеимперской традиции, предпочитал побеждать не умением, а большой кровью, поскольку создание высокопрофессиональной армии рассматривалось им в качестве потенциальной угрозы режиму. России приходилось платить человеческими жизнями не за сталинский тоталитаризм сам по себе, а за стремление к сохранению и расширению империи.

Здесь сказалось то, что жизнь человека в советской системе ценилась очень дешево. Люди были не более чем расходным материалом для достижения амбициозных политических целей. Очень точно по этому поводу заметил писатель Юрий Трифонов, справедливо утверждавший, что «Сталин никогда и ни о чем не говорил искренне. Все его утверждения следовало понимать наоборот… Он говорил, что самый ценный капитал это люди – и ни в грош не ставил жизнь человека, давя людей миллионами, как это не удавалось ни одному правителю до него во всей мировой истории». Необходимо только отметить, что подавляющее большинство загубленных Сталиным миллионов жизней советских граждан пришлось на годы Великой Отечественной войны, и они стали не жертвами советских карательных органов, а погибли в бою вследствие применяемой в Красной Армии людоедской тактики заваливания противника трупами.

Яркие картины подобных атак красноармейцев сохранились как с советской, так и с немецкой стороны. Вот рассказ бывшего командира артиллерийского взвода связи лейтенанта Валентина Дятлова об одной атаке в Белоруссии в декабре 43-го (точно такие же атаки проводили и подчиненные Жукову фронты на Украине): «Мимо, по ходу сообщения прошла цепочка людей в гражданской одежде с огромными «сидорами» за спиной. «Славяне, кто вы, откуда?» – спросил я. «Мы с Орловщины, пополнение». – «Что за пополнение, когда в гражданском и без винтовок?». – «Да сказали, что получите в бою…» Эти черные извивающиеся и двигающиеся змейки были так нелепы, так неестественны на серо-белой земле! Черное на снегу – прекрасная мишень. И немец «поливал» эти цепи плотным свинцом. Ожили многие огневые точки. Со второй линии траншеи вели огонь крупнокалиберные пулеметы. Цепи залегли… Командирам все же удавалось несколько раз поднимать «черную» деревенскую пехоту. Но все напрасно. Огонь противника был настолько плотным, что, пробежав пару шагов, люди падали, как подкошенные».

Показательно, что для таких атак особенно активно использовались призывники с оккупированных территорий. Они считались неблагонадежными, и о сбережении их жизни совсем не заботились – НКВД после войны будет меньше работы. Об этом свидетельствует, например, письмо немецкого солдата с фронта летом 1943 года: «На вновь занимаемой территории Красная Армия призывала все население, мужчин и женщин. Сформированные из них трудовые батальоны используются для увеличения массы атакующих. Не имело значения, что эти призывники необучены, большинство из них без оружия, а многие – без сапог. Взятые нами пленные говорили, что безоружные рассчитывают взять оружие у павших. Эти невооруженные люди, вынужденные идти в атаку, подозревались в сотрудничестве с нами и платили буквально своими жизнями за это подозрение». Поражало немцев и то, что жертвы подобных бессмысленных и беспощадных атак покорно сносили свою судьбу, считая, что они совершили какие-то ошибки, за которые надо платить. Здесь проявилось коренное различие советского и западного, в том числе немецкого менталитета. Германских солдат практически невозможно было заставить участвовать в подобных атаках, а германским офицерам не приходило в голову отдавать приказы такого рода.

Гитлер мобилизовывал столько солдат, сколько он мог хорошо обучить и вооружить, а Сталин – столько, сколько мог мобилизовать, не заботясь об их обучении, а порой – и вооружении.

18 апреля 1943 года Ставкой Верховного Главнокомандования за подписью Сталина была издана директива «Об использовании гвардейских соединений в наступательных и оборонительных операциях». Там говорилось: «Ставка Верховного Главнокомандования приказывает гвардейские соединения (гв. стрелковые корпуса, гв. армии), состоящие из наиболее опытных и устойчивых войск, держать, как правило, в резерве или во втором эшелоне и использовать их в наступательной операции для прорыва на направлении главного удара и в оборонительной операции для контрудара.

В соответствии с этим необходимо постепенно и без ущерба для боевой готовности войск и прочности обороны занимаемых рубежей произвести во фронтах и армиях перегруппировку с тем, чтобы вывести гвардейские соединения в резерв или во второй эшелон.

Во время нахождения в резерве гвардейские соединения готовить, главным образом для наступления, для прорыва оборонительной полосы противника…

После прорыва оборонительной полосы противника, при наличии мощных вторых эшелонов, гвардейские соединения, участвовавшие в этом прорыве, выводить в резерв для отдыха и восстановления, не доводя их ни в коем случае до истощения.

Твердо провести в жизнь правило, чтобы все раненые гвардейцы после выздоровления возвращались в свою часть. Перегруппировку гвардейских соединений без ведома Ставки не производить.

Внешней выправкой, дисциплиной, быстротой и четкостью выполнения приказов, вниманием к бойцу добиться, чтобы гвардейские части являлись образцом и примером для всех остальных частей Красной Армии». На практике длительное нахождение во втором эшелоне, использование главным образом для развития прорыва, когда обычные дивизии уже «прогрызли» неприятельскую оборону, а также требование не допускать истощения гвардейских соединений и отводить их в тыл при первой возможности приводили к тому, что гвардейские части и соединения использовались даже менее интенсивно, чем остальные сухопутные войска, и несли меньшие или, в худшем случае, примерно такие же потери, как и остальные дивизии и бригады. Тем самым относительно большее бремя возлагалось на хуже подготовленные и экипированные части, что еще более ухудшало для советской стороны соотношение безвозвратных потерь. Что же касается немцев, то они, наоборот, порой держали элитные дивизии на фронте вплоть до полного истощения. Например, в дивизии СС «Рейх» в момент отвода ее с Восточного фронта в июне 1942 года насчитывалось лишь около 1 тыс. человек из 19 тыс., с которой она начала операцию «Барбаросса», а дивизия СС «Тотенкопф» за всю войну потеряла убитыми, ранеными и пропавшими без вести 60 тыс. человек, т. е. три полных личных состава.

К безвозвратным потерям в Великой Отечественной войне надо прибавить еще почти 200 тыс. красноармейцев, погибших в советско-финской войне 1939–1940 годов и в боях против японских войск в районе озера Хасан и на Халхин-Голе в 1938 и 1939 годах. Еще около 6 млн погибло в ходе связанного с коллективизацией голода 1932–1933 годов, и несколько сотен тысяч человек стали жертвами голода 1946–1947 годов. В период сталинского правления по политическим мотивам было расстреляно 786 тыс. человек, а с учетом умерших в тюрьмах и лагерях политзаключенных число погибших в результате политического террора наверняка превышает 1 млн человек.

Получается, что во времена Сталина население СССР потеряло погибшими и умершими в результате войн, политических репрессий и голода не менее 49 млн человек. Таких потерь оно не несло ни в одну другую эпоху, ни до 1917 года, ни после 1953 года. Такова была цена, которые народы вынуждены были заплатить за стремление Сталина к абсолютной власти. И сами по себе такие потери не могли быть оправданы никаким социальным или экономическим прогрессом. Но и прогресса-то никакого не было. Жить людям при Сталине было ничуть не лучше, а даже хуже, чем в дореволюционной России или в России нэповской. И в мировом масштабе наша страна за время правления Сталина и его наследников лишь отстала от ведущих государств мира. Сталину мы обязаны лишь невиданной милитаризацией экономики, последствия которой приходится расхлебывать до сих пор. А ведь сюда надо добавить и полную ликвидацию при Сталине негосударственной собственности, и практически полную ликвидацию политической жизни и независимой от государства общественной деятельности. Но милитаризация экономики, замечу, осуществленная Сталиным, не сделала ее независимой от внешних поставок в условиях военного времени. Сталин был эффективным менеджером только с точки зрения сохранения и расширения собственной власти. Жизнь народа при нем, если не брать узкий слой высшей номенклатуры, была далеко не сахар.

В ходе войны Советскому Союзу пришлось в решающей мере опереться на англо-американскую помощь, сначала в виде ленд-лиза, а позднее в виде Второго фронта. Неслучайно перелом в соотношении потерь, особенно пленными, в пользу Красной Армии произошел летом 1944 года, после высадки союзников в Нормандии, куда были отвлечены германские резервы. Кроме того, из США и Британской империи в годы войны поступило около половины или более всего потребленного в СССР авиационного бензина, взрывчатых веществ, алюминия, меди, а также почти все средства связи, львиная доля транспортных средств и продукции транспортного машиностроения. В результате затянувшейся на четыре года войны Сталин смог оккупировать только Восточную Европу. К концу Второй мировой войны стало очевидным отставание СССР как от главного противника – Германии, так и от тогдашних союзников и будущих потенциальных противников – США и Англии, по наиболее передовым видам вооружений и боевой техники: ядерное оружие, ракеты, реактивная авиация, новейшие типы подводных лодок и др. К тому же советские людские ресурсы были истощены. Все это исключало немедленное нападение на вчерашних союзников. Новая гонка вооружений потребовала привлечения колоссальных средств. Сталин и его преемники вынуждены были вместо желаемой гегемонии на континенте ввязаться в изнурительную «холодную войну» против всего Запада во главе с США, для ведения которой приходилось тратить на военные нужды около половины советского ВНП, который был вшестеро меньше американского. После того, как изобретение ядерного и термоядерного оружия и его накопление вместе со средствами доставки сделали бессмысленной войну как средство достижения решающих геополитических целей, судьба СССР в исторической перспективе была предрешена. Не осуществляя внешней экспансии, коммунистический режим долго существовать не мог. Расширять зону своего влияния мирными средствами он не мог, ибо его ВНП в начале 80-х годов был примерно в 6 раз меньше, чем США. Поэтому крах от непосильной гонки вооружений рано или поздно стал неизбежным. А основания этой безумной гонки были заложены Сталиным.

Приложение

Надо ли убивать Сталина

Название сериала «Убить Сталина», с успехом прошедшего на Первом канале, сразу же наводит на размышления. Давайте представим себе, что в Германии сняли фильм «Убить Гитлера». И независимо от того, какое покушение будет положено в основу: бомба Штауффенберга, бомба столяра Георга Эльзера или подготовка покушения какой-нибудь вымышленной диверсионной группой, советской или американской, можно не сомневаться, что симпатии и авторов, и подавляющего большинства зрителей будут на стороне тех, кто покушался на фюрера. Вот в Америке можно на эту тему снять фильм вполне постмодернистский по жанру, где вопроса о симпатиях или антипатиях к персонажам просто не возникает. Пример – «Бесславные ублюдки» Тарантино. Что же касается российского сериала, то здесь все предсказуемо – добрый дедушка и мудрый вождь Сталин (Анатолию Дзиваеву, наверное, уже надоело воплощать один и тот же образ генсека в многочисленных фильмах последних лет), которого собираются убить злые немецкие диверсанты. И симпатии и режиссера Сергея Гинзбурга (в фильме он сыграл немецкого полковника, начальника диверсионной школы), и зрителей если не на стороне Сталина, то уж, во всяком случае, на стороне той группы чекистов, которая Сталина защищает и, в отличие от фильма Тарантино, предотвращает покушение. У нас и власть, и большая часть населения и к Сталину, и к империи продолжают относиться достаточно трепетно.

А ведь если задуматься, что бы было плохого, если бы немцы Сталина на самом деле уничтожили. Преступник-то был масштаба Гитлера. И даже если бы, допустим, немцы взяли Москву, и войну бы пришлось заканчивать американцам и англичанам в 1945 году атомной бомбардировкой Германии, нельзя сказать, что для России это было бы катастрофой. Наверное, Советский Союз бы тогда распался, и коммунистический тоталитарный режим рухнул. Людей в войне мы бы потеряли меньше, и у России появился бы реальный шанс при поддержке западных союзников уже после войны обрести демократическое правление. Но это так, к слову.

Если же от жанра альтернативной истории обратиться к фильму «Убить Сталина», то можно заметить там и некий постмодернистский план, в рамках которого автор намекает нам на сходство нацистского и советского режимов. Делается это с помощью киноцитат. Можно вспомнить фильм «Вариант Омега», где роль советского разведчика исполнял Олег Даль. Там есть врачебное кресло, к которому сотрудники СД привязывают советских партизан и подпольщиков, чтобы пытать их с помощью медицинских инструментов. В «Убить Сталина» такое кресло тоже есть, но в НКВД, и на нем точно так же, как в СД, пытают реальных или подозреваемых немецких диверсантов. Кстати, из «Варианта Омега» в новый фильм перешла и комбинация с передачей радиограммы с магнитной ленты. Чекисты в фильме Гинзбурга по своей жестокости и подлости не отличаются от сотрудников германских спецслужб. А Берия, кстати, вопреки кинотрадиции последних лет, дан скорее как отрицательный персонаж, интригующий против Сталина. Иосиф Виссарионович его не уважает и даже презрительно именует Наполеончиком. В общем, добрый царь и лихие бояре.

Группу чекистов в новом фильме возглавляет капитан Бережной (Александр Домогаров). Здесь цитата из самого, наверное, известного советского фильма про чекистов – «Подвиг разведчика». Там тоже есть капитан Бережной, но там это – агент-провокатор СД, маскирующийся под чекиста-подпольщика. Еще один пример оборачиваемости спецслужб. Из «Подвига разведчика» и начальный эпизод сериала, когда германский резидент Мартин Хесс (Михаил Пореченков), пойманный чекистами и вроде бы выдавший им всю агентуру, сбегает от них во время бомбежки. В фильме Бориса Барнета точно так же сбегает немецкий резидент Штюбинг. А эпизод, когда герой Павла Турбинера, старший лейтенант Евгений Новицкий, чтобы войти в доверие чекистам, убивает своего соратника-диверсанта, взят из старого советского детектива 50-х годов «Огненные версты», где точно так же поступает герой Владимира Кенигсона, белогвардейский полковник, маскирующийся под ветеринара. Кстати сказать, этот эпизод позволяет тем, кто помнит «Огненные версты», сразу заподозрить в Новицком германского агента.

Что же касается исторической основы фильма, то она соткана из нескольких реальных и мнимых покушений на Сталина. Авторы сериала вполне логично перенесли попытку покушения на Сталина в октябрь – ноябрь 1941 года и приурочили ее к празднику 7 ноября. Именно в тот критический момент, когда вермахт стоял у ворот Москвы и Красная Армия казалась полностью разбитой, убийство Сталина могло привести если не к краху, то к значительному ослаблению советского сопротивления и вероятному падению Москвы. Однако у немцев ни в 41-м, ни в 42-м не было планов убить Сталина. Гитлер надеялся на победу и рассчитывал, что ему удастся подписать с ним мир, отдающий Германии все требуемые территории. Впрочем, одна попытка покушения на Сталина в 1942 году была все же предпринята. 6 ноября на Лобном месте при выезде из Кремля ефрейтор 1-го зенитного полка Савелий Тимофеевич Дмитриев обстрелял из винтовки «Паккард», в котором находился член Политбюро Анастас Микоян, и был схвачен охраной. Из трехлинейки мудрено было поразить бронированный «Паккард», так что Микоян и его спутники не пострадали. Расстреляли Дмитриева только в 1950 году, так что следствие длилось 8 лет. Дмитриев происходил из семьи старообрядцев и мстил за репрессированных родителей. Никаких его связей с немецкой разведкой выявлено не было. Это был типичный террорист-одиночка, надеявшийся убить либо Сталина, либо кого-нибудь из вождей помельче. Если бы он действительно был связан с немцами, наверное, его бы экипировали для покушения значительно солиднее.

Единственный раз план покушения на Сталина возник у Гитлера осенью 1943 года, когда от агента в британском посольстве в Анкаре стало известно о предстоящей встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране. Собственно, это была идея покушения не только на Сталина, а на всю «Большую тройку», причем устранению Рузвельта и Черчилля, возможно, придавалось даже большее значение, поскольку в случае их гибели в западных демократиях могли активизироваться сторонники сепаратного мира с Германией. Однако, как пишет в своих мемуарах Отто Скорцени, от этого плана пришлось сразу же отказаться. К тому времени германская агентура в Иране была разгромлена, и не было никаких шансов перебросить туда группу диверсантов, а у этих диверсантов, в свою очередь, не было шансов близко подобраться к «Большой тройке». Других же планов покушения на Сталина у немцев не возникло. Правда, бывший глава германской разведки Вальтер Шелленберг в мемуарах утверждал, будто бы он отправил в советский тыл в 1944 году двух офицеров Красной Армии, которые обещали ему совершить покушение на Сталина, поскольку один из них был знаком с механиком кремлевского гаража. Правда, никаких вестей об их судьбе не было, и Шелленберг полагал, что либо они были схвачены НКВД, либо просто растворились в массе советских граждан, не предпринимая никаких попыток организовать покушение. Не исключено, что Шелленберг выдумал эту историю, как и историю с «красной папкой», компрометировавшей Тухачевского. Но советские спецслужбы его мемуары вдохновили на историю о майоре Петре Таврине, будто бы собиравшемся убить Сталина по заданию немцев осенью 44-го. О фантастичности данной истории мне неоднократно приходилось писать.

Между прочим, Михаил Пореченков в одном интервью признался, что прототипом его героя послужил соратник Скорцени барон Адриан фон Фелькерзам. Действительно, этот диверсант успешно действовал в советском тылу, а также в Венгрии и Арденнах, вплоть до своей гибели в Восточной Пруссии в январе 45-го, но к покушению на Сталина не имел никакого отношения. Фелькерзам больше всего прославился тем, что, будучи лейтенантом спецназа абвера – полка «Бранденбург-800» летом 1942 года во главе отряда в 60 человек предотвратил взрыв нефтяных месторождений Майкопа и уничтожение транспортной инфраструктуры города. Кстати сказать, великан Скорцени тоже, возможно, послужил прототипом «обер-диверсанта» Хесса. Он как раз был под Москвой в октябре – ноябре 1941 года и даже как будто видел в бинокль московские соборы. Только был тогда Скорцени не командиром эсэсовского спецназа, а скромным офицером автобата дивизии СС «Рейх».

Отмечу также, что вроде бы со знаками различия и званиями чекистов на этот раз путаницы в фильме нет, зато есть путаница со званиями конкретных исторических лиц. Так, начальник охраны Сталина Николай Власик назван комиссаром госбезопасности 2-го ранга, хотя на самом деле он дослужился лишь до комиссара госбезопасности 3-го ранга. А Берия щеголяет с петлицами комиссара госбезопасности 1-го ранга, хотя на самом деле еще до войны, 30 января 1941 года, стал генеральным комиссаром госбезопасности. Герои фильма ездят на «Виллисе», которые начали поставляться в СССР по ленд-лизу только с лета 1942 года. Есть и отдельные бытовые ляпы, но в целом атмосфера Москвы октября – ноября 41-го передана довольно убедительно.

(Опубликовано под названием «Подставка Верховного»: http://grani.ru/opinion/sokolov/m.221693.html)

Последний расстрельный список

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ВКП(б) товарищу СТАЛИНУ И.В.

Докладываю, что после того, как 14 марта с.г. в ЦК ВКП(б) вызывались министр юстиции СССР тов. ГОРШЕНИН, председатель Верховного Суда СССР тов. ВОЛИН и Генеральный прокурор СССР тов. САФОНОВ, – они теперь понимают и считают правильным, что в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года они должны рассматривать дела на лиц, подпадающих под Указ, и применять смертную казнь к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам, исходя из тяжести их преступления, независимо от времени его совершения, но не осужденных до дня опубликования этого Указа.

В связи с этим Министерство государственной безопасности СССР вновь пересмотрело законченные следствием дела и представляет список на 85 арестованных изменников родины, шпионов, подрывников и террористов, дела на которых велись в центральном аппарате МГБ СССР и по нашему мнению полежат рассмотрению в Военной коллегии Верховного Суда СССР с применением к перечисленным в списке арестованным смертной казни.

Заседания Военной коллегии, по опыту прошлого, считаем необходимым провести без участия сторон в Лефортовской тюрьме, с рассмотрением дел на каждого обвиняемого в отдельности, без права обжалования, помилования и с приведением приговора суда в исполнение немедленно.

Рассмотрение дел в Военной коллегии намечаем начать 27 марта с.г.

Прошу Вашего разрешения.

АБАКУМОВ

№ 6596/А

«23» марта 1950 года

СПИСОК арестованных МГБ СССР изменников родины, шпионов, подрывников и террористов

1. ВОЗНЕСЕНСКИЙ Николай Алексеевич, бывш. председатель Госплана СССР, 1903 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1919 года.

Арестован 26 октября 1949 года.

Обвиняется в том, что проводил подрывную деятельность против ЦК ВКП(б) и Советского правительства.

Имел преступную связь с ленинградцами ПОПКОВЫМ и ЛАЗУТИНЫМ и скрывал от ЦК ВКП(б) враждебные проявления со стороны ПОПКОВА. Подрывая государственную дисциплину, выделял ленинградцам без разрешения правительства различные фонды, а также поддерживал их рваческие стремления другими незаконными действиями.

Обманывая ЦК ВКП(б) и Советское правительство, скрывал преступления, творившиеся в Госплане СССР, и в частности, допущенное по его вине занижение плана первого квартала 1949 года, утрату большого количества секретных документов и засорение аппарата Госплана лицами, не внушающими политического доверия.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников.

2. КУЗНЕЦОВ Алексей Александрович, бывш. секретарь ЦК ВКП(б), до ареста слушатель курсов переподготовки политсостава при Военно-политической академии им. Ленина, 1905 года рождения, русский, бывш. член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 13 августа 1949 года.

Обвиняется в активной вражеской деятельности против партии и Советского правительства.

С 1938 года сколачивал вокруг себя разложившийся и антисоветский элемент.

Возглавлял в Ленинграде антипартийную группу и вел линию на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Насаждал в ленинградской партийной организации враждебные партии нравы, подавлял критику и расправлялся с неугодными ему людьми.

Стремясь к власти, обсуждал со своими единомышленниками вражеские планы, клеветал на руководителей партии и правительства.

Изобличается показаниями арестованных ПОПКОВА, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников и документами.

3. ПОПКОВ Петр Сергеевич, бывш. секретарь Ленинградского областного и городского комитетов ЦК ВКП(б), до ареста – аспирант Академии общественных наук при ЦК ВКП(б), 1903 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 13 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что, установив в 1937 году вражескую связь с КУЗНЕЦОВЫМ, вместе с ним и другими сообщниками из числа руководящих работников ленинградской партийной организации проводил подрывную деятельность против ЦК ВКП(б) и Советского правительства.

В беседах со своими единомышленниками клеветал на ЦК, а в практической работе вел преступную линию, направленную на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Окружал себя троцкистами и подхалимами, насаждал в ленинградской партийной организации антипартийные нравы и транжирил государственные средства, а также проводил другую преступную работу, направленную на подрыв деятельности партийного и советского аппарата.

Изобличается показаниями арестованных ВОЗНЕСЕНСКОГО, КУЗНЕЦОВА, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников и документами.

4. КАПУСТИН Яков Федорович, бывш. второй секретарь Ленинградского горкома ЦК ВКП(б), до ареста – слушатель курсов при Высшей партийной школе ЦК ВКП(б), 1904 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1927 года.

Арестован 28 июля 1949 года.

Обвиняется в том, что с 1939 года вместе с КУЗНЕЦОВЫМ и другими своими сообщниками проводил подрывную деятельность, противопоставляя ленинградскую партийную организацию ЦК ВКП(б).

Содействовал КУЗНЕЦОВУ в привлечении других лиц к вражеской работе, зажимал в ленинградской организации критику и создавал обстановку угодничества и семейственности.

Распространял клевету на ЦК ВКП(б) и измышления против руководителей партии и Советского правительства.

Находясь в 1935–1936 г.г. в служебной командировке в Англии, имел тесную связь с рядом англичан, которым выбалтывал некоторые секретные сведения о промышленности Советского Союза.

Изобличается показаниями арестованных ВОЗНЕСЕНСКОГО, КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников и документами.

5. СОЛОВЬЕВ Николай Васильевич, бывш. председатель Ленинградского областного исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся, до ареста – первый секретарь Крымского обкома ВКП(б), 1903 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 5 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что, работая в Ленинграде, являлся сообщником КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА и КАПУСТИНА по подрывной деятельности в партийном и советском аппарате.

Вместе с ними обсуждал вражеские планы, клеветал на политику партии, игнорировал решения ЦК ВКП(б), зажимал критику, насаждал в партийных органах подхалимов и проводил другую вражескую работу, направленную на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Находясь на работе в Крыму, делал злобные вражеские выпады террористического характера против Главы Советского государства, группировал вокруг себя чуждых партии людей, насаждал антипартийные нравы и срывал выполнение решений партии и правительства.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА и других своих сообщников и документами.

6. ЛАЗУТИН Петр Георгиевич, бывш. председатель исполкома Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся, 1905 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 13 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что вместе с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ, КАПУСТИНЫМ и другими подрывал деятельность партийного и советского аппарата, прибегал к самоуправству, действуя в обход ЦК ВКП(б) и Советского правительства.

Клеветал на руководителей партии и Советского правительства, подвергал ревизии указания правительства, касающиеся генерального плана развития Ленинграда, а также решения правительства о ленинградской промышленности.

Обманным путем получал и хищнически тратил крупные государственные средства.

Скрывал от партии, что его отец был эсером и пособничал белогвардейцам (умер).

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, СОЛОВЬЕВА и других своих сообщников и документами.

7. РОДИОНОВ Михаил Иванович, бывш. председатель Совета Министров РСФСР, до ареста – аспирант Академии общественных наук при ЦК ВКП(б), 1907 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1929 года.

Арестован 13 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что, установив преступную связь с КУЗНЕЦОВЫМ, проводил подрывную деятельность, выступая в роли самозваного опекуна Ленинградской и Горьковской областей, выделял им в обход Советского правительства средства, не предусматриваемые бюджетом. Тайно от ЦК ВКП(б) организовал ярмарку в Ленинграде.

Клеветал по адресу ЦК ВКП(б) и Советского правительства и с вражеских позиций обсуждал с КУЗНЕЦОВЫМ вопрос о создании ЦК РКП.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников.

8. ВОЗНЕСЕНСКИЙ Александр Алексеевич, бывш. ректор Ленинградского университета, а затем министр просвещения РСФСР, 1898 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1927 года.

Арестован 19 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что в 1917 году установил связь с «народными социалистами», неприязненно встретил Октябрьскую революцию, голосовал за меньшевистский список в учредительное собрание. Имел антисоветскую связь со своей женой СУДАКОВОЙ и на протяжении долгих лет скрывал ее вражескую деятельность.

Составлял и издавал вредные работы, в которых извращал марксистско-ленинскую науку.

Являясь ректором Ленинградского университета, группировал в университете врагов партии – троцкистов, зиновьевцев и других антисоветски настроенных лиц из числа профессорско-преподавательского состава.

Будучи министром просвещения РСФСР, продолжал поддерживать связь с врагами Советской власти, пригретыми им в Ленинградском университете, оказывал им всяческую поддержку и помощь в сокрытии своих преступлений.

Изобличается показаниями КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, РЕЙХАРДА и других арестованных и документами.

9. КУБАТКИН Петр Николаевич, бывш. начальник Управления НКГБ Ленинградской области, до ареста – заместитель председателя исполкома Саратовского областного совета депутатов трудящихся, 1907 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1930 года.

Арестован 23 июля 1949 года.

Обвиняется в том, что работая в 1941–1946 г.г. начальником Управления НКГБ Ленинградской области, знал о ряде антипартийных действий КУЗНЕЦОВА и его сообщников, сочувствовал их вражеским высказываниям против ЦК ВКП(б) и скрывал их преступное поведение в Ленинграде.

В 1947 году был участником антипартийных сборищ ленинградцев на даче у КУЗНЕЦОВА под Москвой.

Возглавляя Управление НКГБ Ленинградской области, запустил оперативно-чекистскую работу.

Изобличается показаниями КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА и других арестованных и документами.

10. ВЕРБИЦКИЙ Александр Дмитриевич, бывш. третий секретарь Ленинградского горкома ВКП(б), до ареста – заместитель министра морского флота СССР, 1904 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1928 года.

Арестован 28 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что, находясь на руководящей партийной работе в Ленинграде, вместе с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ и другими своими сообщниками проводил подрывную деятельность в партийном и советском аппарате, организовывал гонение на честных коммунистов, изживал критику.

Использовал свое положение руководящего работника для личного обогащения за счет государства.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников и документами.

11. ТУРКО Иосиф Михайлович, бывш. второй секретарь Ленинградского обкома партии, а затем первый секретарь Ярославского обкома ВКП(б), до ареста – заместитель председателя Владимирского областного исполнительного комитета, 1908 года рождения, белорус, бывший член ВКП(б) с 1938 года.

Арестован 28 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что, работая в Ленинграде вместе с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ и другими своими сообщниками проводил подрывную деятельность в партийном и советском аппарате.

Обсуждал с ними вражеские планы, изживал критику, окружал себя угодниками и подхалимами.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников.

12. ЛЕВИН Пантелеймон Иванович, бывш. секретарь Ленинградского горкома ВКП(б), 1911 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1932 года.

Арестован 2 сентября 1949 года.

Обвиняется в том, что, находясь на руководящей партийной работе в Ленинграде, являлся сообщником КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА и других врагов партии, вместе с которыми вел подрывную работу, направленную на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Вместе с ПОПКОВЫМ укрывал преступные элементы, пробравшиеся на руководящие посты в партийный и советский аппарат города Ленинграда.

Скрывал от партии, что происходит из семьи торговца и что отец жены, кулак, за антисоветскую деятельность в 1920 году расстрелян.

В целях личной наживы незаконно расходовал государственные средства.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников и документами.

13. БАДАЕВ Георгий Федорович, бывш. второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), 1909 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 2 сентября 1949 года.

Обвиняется в том, что, работая в Ленинграде, вместе с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ, КАПУСТИНЫМ и другими своими сообщниками проводил подрывную деятельность, направленную на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Клеветал на руководителей партии и правительства, зажимал критику, протаскивал на руководящие посты чуждых партии людей.

Обогащался за счет государства.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников.

14. ВОЗНЕСЕНСКАЯ Мария Алексеевна, бывш. секретарь Куйбышевского райкома ВКП(б) гор. Ленинграда, 1901 года рождения, русская, бывш. член ВКП(б) с 1919 года.

Арестована 23 июля 1949 года.

Обвиняется в том, что в 1922–1924 г.г. разделяла антипартийные взгляды «рабочей оппозиции», а в 1931 году примкнула к троцкистской группе, существовавшей в Ленинградском Комвузе. После осуждения в 1937 году за связь с троцкистами, с помощью брата ВОЗНЕСЕНСКОГО Н.А. добилась отмены решения по своему делу.

В 1946 году обманным путем пробралась на руководящую партийную работу в Ленинграде.

Знала о подрывной деятельности бывшего руководства ленинградской партийной организации и скрывала это от партии.

Являясь в период Отечественной войны секретарем Свердловского горкома ВКП(б), при содействии своего брата ВОЗНЕСЕНСКОГО Н.А., незаконно добивалась обеспечения Свердловска различными материалами сверх фонда.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА и других арестованных.

15. ХАРИТОНОВ Илья Степанович, бывш. председатель Ленинградского облисполкома, до ареста слушатель курсов секретарей обкомов и председателей облисполкомов при ЦК ВКП(б), 1903 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1926 года.

Арестован 3 ноября 1949 года.

Обвиняется в том, что, работая с 1939 года на руководящих постах в ленинградской партийной организации, являлся сообщником КУЗНЕЦОВА, КАПУСТИНА и СОЛОВЬЕВА по подрывной работе.

Действуя заодно с ними, попирал принципы внутрипартийной и советской демократии, подвергал гонению лиц, осмеливавшихся выступать с критикой, поощрял подхалимов и угодников.

Являлся соавтором ряда антипартийных документов, запускал руку в карман государства, присваивая государственное имущество и разбазаривая денежные средства.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, КАПУСТИНА, СОЛОВЬЕВА и других своих сообщников.

16. БОЯР Эмиль Петрович, бывш. заместитель председателя исполкома Ленинградского областного Совета депутатов трудящихся, до ареста – начальник Управления промкооперации Ленинградской области, 1902 года рождения, латыш, бывший член ВКП(б) с 1918 года.

Арестован 17 июля 1949 года.

Обвиняется в том, что, находясь на руководящей работе в Ленинграде, установил преступную связь с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ и другими врагами партии, вместе с которыми проводил подрывную деятельность в партийном и советском аппарате. Скрывал от партии свои связи с активными троцкистами, а также троцкистское прошлое своей жены ВОЛЬСКОЙ (осуждена).

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, СОЛОВЬЕВА, БАДАЕВА и других своих сообщников.

17. БУРИЛИН Андрей Иванович, бывш. председатель Ленинградского облплана и заместитель председателя облисполкома, а затем председатель Калужского облисполкома, перед арестом – заведующий отделом экономики промышленности и городского хозяйства издательства Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), 1906 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1930 года.

Арестован 6 ноября 1949 года.

Обвиняется в том, что установил преступную связь с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ, СОЛОВЬЕВЫМ и другими врагами партии, вместе с ними проводил подрывную работу, направленную на разложение партийного актива Ленинграда и отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Срывал мероприятия по восстановлению и развитию сельского хозяйства и местной промышленности Ленинградской области.

Будучи выдвинут КУЗНЕЦОВЫМ на должность председателя Калужского облисполкома, в практике своей работы применял усвоенные в Ленинграде антипартийные методы.

Изобличается показаниями арестованных ПОПКОВА, СОЛОВЬЕВА, ХАРИТОНОВА и других своих сообщников и документами.

18. БАСОВ Михаил Васильевич, бывш. заведующий отделом оборонной промышленности Ленинградского горкома ВКП(б), до ареста – председатель Госплана и заместитель председателя Совета Министров РСФСР, 1902 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1928 года.

Арестован 13 октября 1949 года.

Обвиняется в том, что, находясь на руководящей работе в Ленинграде, являлся сообщником КУЗНЕЦОВА и других по вражеской деятельности.

Знал и покрывал преступления КУЗНЕЦОВА и КАПУСТИНА, направленные на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Работая в Совете Министров РСФСР, проводил подрывную деятельность, занижал планы по ряду отраслей народного хозяйства РСФСР.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, РАДИОНОВА и других своих сообщников.

19. НИКИТИН Михаил Никитич, бывш. секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), до ареста – председатель облпрофсовета в Ленинграде, 1907 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1932 года.

Арестован 16 октября 1949 года.

Обвиняется в том, что поддерживая преступную связь с КУЗНЕЦОВЫМ, СОЛОВЬЕВЫМ и ПОПКОВЫМ, скрывал их вражеские действия по игнорированию решений Советского правительства.

Способствовал КУЗНЕЦОВУ в проведении подрывной работы, направленной на отрыв партийной организации Ленинграда от ЦК ВКП(б). Являлся инициатором издания порочной литературы о партизанском движении в Ленинградской области.

Работая с 1945 года секретарем Новосибирского горкома ВКП(б), протащил в партию троцкиста СИЗОВА (осужден) и поддерживал связь с другими лицами, враждебными ВКП (б).

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, СОЛОВЬЕВА, КАПУСТИНА и других своих сообщников.

20. ГРИГОРЬЕВ Алексей Михайлович, бывш. секретарь Ленинградского обкома ВКП(б), до ареста – председатель облпрофсовета в Ленинграде, 1907 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1932 года.

Арестован 16 октября 1949 года.

Обвиняется в том, что имел вражескую связь с КУЗНЕЦОВЫМ, КАПУСТИНЫМ и ПОПКОВЫМ, проводившими подрывную работу в партийном и советском аппарате. Вместе с ними изгонял из Ленинграда лиц, выступавших с критикой порочных методов руководства КУЗНЕЦОВА.

Выполнял вражеские указания КУЗНЕЦОВА, направленные на игнорирование ЦК ВКП(б). Преступно засорял партийные и советские органы в Ленинградской области политически неблагонадежными людьми.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, ТУРКО и других своих сообщников.

21. ШУМИЛОВ Николай Дмитриевич, бывш. редактор газеты «Ленинградская правда», до ареста – ответственный секретарь редакции газеты «За прочный мир, за народную демократию», 1904 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 2 сентября 1949 года.

Обвиняется в том, что вместе с КУЗНЕЦОВЫМ и другими подрывниками партийно-советского аппарата проводил линию на отрыв ленинградской партийной организации от ЦК ВКП(б).

Являясь редактором газеты «Ленинградская правда», в антипартийных целях воспитывал кадры в духе угодничества, зазнайства и самодовольства, помещал на страницах газеты статьи, в которых замалчивалась роль ЦК ВКП(б) и Советского правительства в деле разгрома немцев под Ленинградом.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, СОЛОВЬЕВА, ЛАЗУТИНА и других своих сообщников.

22. ТИХОНОВ Александр Яковлевич, бывш. заведующий отделом тяжелой промышленности Ленинградского горкома ВКП(б), 1913 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1931 года.

Арестован 5 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что был связан по вражеской работе с ПОПКОВЫМ, КАПУСТИНЫМ и другими врагами партии и покрывал их подрывную деятельность против ЦК ВКП(б) и Советского правительства.

По заданию ПОПКОВА сфальсифицировал результаты тайного голосования при выборах руководящих партийных органов на Ленинградской партконференции в 1948 году.

Изобличается показаниями арестованных ПОПКОВА, КАПУСТИНА, ЛЕВИНА и других своих сообщников.

23. САФОНОВ Михаил Иванович, бывш. заместитель председателя Ленинградского облисполкома, до ареста – председатель Новгородского облисполкома, 1903 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 22 сентября 1949 года.

Обвиняется в том, что, работая в Леноблисполкоме, являлся сообщником КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА и СОЛОВЬЕВА по подрывной работе.

Принимал участие во вражеских беседах, в процессе которых бывшие председатели Леноблисполкома СОЛОВЬЕВ и ХАРИТОНОВ допускали злобные выпады по адресу Главы советского правительства; извращал историю обороны Ленинграда, умышленно умалчивал о роли ЦК ВКП(б) и Советского правительства в обороне города.

Глушил критику, подвергал гонениям лиц, критиковавших его работу. Присваивал государственное имущество.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА и других своих сообщников.

24. ГАЛКИН Владимир Петрович, бывш. заместитель председателя исполкома Ленинградского городского Совета, 1903 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 25 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что, установив в 1925 году преступную связь с троцкистами, выступал на стороне троцкистско-зиновьевской оппозиции и голосовал за отказ подчиниться решениям XIV съезда ВКП(б).

Будучи как троцкист исключен в 1938 году из членов ВКП(б), с помощью КУЗНЕЦОВА и ПОПКОВА снова пролез в партию, а затем на руководящую советскую работу.

Находясь в преступной связи с КУЗНЕЦОВЫМ и ПОПКОВЫМ, проводил вместе с ними подрывную работу против ЦК ВКП(б) и Советского правительства.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, КАПУСТИНА, РАДИОНОВА и других своих сообщников.

25. ЗАКРЖЕВСКАЯ Таисия Владимировна, бывш. секретарь Куйбышевского РК ВКП(б) гор. Ленинграда, до ареста – заведующая отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов Ленинградского обкома ВКП(б), 1908 года рождения, русская, бывший член ВКП(б) с 1930 года.

Арестована 27 июля 1949 года.

Обвиняется в том, что, работая в Ленинграде, находилась в преступной связи с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ и другими врагами партии, способствовала им в проведении подрывной деятельности в партийном и советском аппарате.

Использовала свое положение руководящего партийного работника в рваческих целях и обогащалась за счет государства.

Изобличается показаниями КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, СОЛОВЬЕВА и других своих сообщников.

26. ИВАНОВ Всеволод Николаевич, бывш. первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВЛКСМ, а затем второй секретарь ЦК ВЛКСМ, до ареста – инспектор ЦК ВКП (б), 1912 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1931 года.

Арестован 4 ноября 1949 года.

Обвиняется в том, что, работая в 1940–1941 г.г. секретарем Ленинградского обкома и горкома ВЛКСМ, был связан по вражеской деятельности с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ и КАПУСТИНЫМ и являлся проводником их антипартийного влияния среди руководящих комсомольских работников Ленинграда.

Будучи в 1944–1945 г.г. секретарем Ленинградского горкома ВКП(б) по агитации и пропаганде и действуя вместе с КУЗНЕЦОВЫМ и его сообщниками, подрывал идеологическую работу в Ленинграде, извращал ход Отечественной войны, пропагандировал лживую теорию «ленинградской исключительности».

В 1945–1949 г.г., работая вторым секретарем ЦК ВЛКСМ, также вел антипартийную линию, допускал извращенные методы в работе и создавал трения среди руководящих работников ЦК комсомола.

Изобличается показаниями арестованных КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА, СОЛОВЬЕВА, КАПУСТИНА и других своих сообщников.

27. МИХЕЕВ Филипп Егорович, бывш. управляющий делами Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), 1902 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1926 года.

Арестован 5 августа 1949 года.

Обвиняется в том, что был связан по подрывной работе с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ и другими врагами партии.

Знал и скрывал от ЦК ВКП(б), что КУЗНЕЦОВ, ПОПКОВ и КАПУСТИН вели вражескую линию по отношению ЦК ВКП(б) и противопоставляли себя Центральному Комитету партии.

Вместе с КУЗНЕЦОВЫМ, ПОПКОВЫМ и другими сообщниками глушил критику в ленинградской партийной организации. Содействовал ПОПКОВУ и его приспешникам в расхищении крупных государственных средств.

Изобличается показаниями арестованных ПОПКОВА, КАПУСТИНА, СОЛОВЬЕВА и других своих сообщников и документами.

28. ПЕТРОВСКИЙ Михаил Иванович, бывш. секретарь Крымского обкома ВКП(б) по кадрам, 1909 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1931 года.

Арестован 23 сентября 1949 года.

Обвиняется в том, что, будучи секретарем Крымского обкома ВКП(б) по кадрам, он и его сообщники СОЛОВЬЕВ, ХОВАНОВ, НИКАНОРОВ и ЧУРСИН проводили подрывную работу, игнорировали решения ЦК ВКП(б) и Советского правительства, окружали себя троцкистами и другими чуждыми партии людьми, в беседах между собой клеветали на руководителей партии и правительства.

В практической работе вел антигосударственную, рваческую линию.

Скрывал от партии обстоятельства своего пребывания за границей.

Изобличается показаниями арестованных СОЛОВЬЕВА, ХОВАНОВА, НИКАНОРОВА и других своих сообщников.

29. ХОВАНОВ Николай Петрович, бывш. третий секретарь Крымского обкома партии, до ареста – директор ферментационного завода в гор. Симферополе, 1904 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1927 года.

Арестован 18 декабря 1949 года.

Обвиняется в том, что он и его единомышленники СОЛОВЬЕВ, ПЕТРОВСКИЙ, ЧУРСИН и НИКАНОРОВ проводили подрывную работу, игнорировали решения ЦК ВКП(б) и Советского правительства, клеветали на руководителей партии и правительства. Зажимали критику, засоряли партийные, советские и хозяйственные учреждения Крыма чуждыми партии людьми.

Вместе с СОЛОВЬЕВЫМ проводил преступную линию в деле исключения коммунистов из рядов ВКП(б).

Изобличается показаниями арестованных СОЛОВЬЕВА, ПЕТРОВСКОГО, НИКАНОРОВА и других своих сообщников.

30. ЧУРСИН Прокопий Алексеевич, бывш. секретарь Крымского обкома ВКП(б) по пропаганде, 1902 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1920 года.

Арестован 22 сентября 1949 года.

Обвиняется в том, что, будучи секретарем Крымского обкома партии по пропаганде, вместе со своими единомышленниками СОЛОВЬЕВЫМ, ХОВАНОВЫМ, ПЕТРОВСКИМ и НИКАНОРОВЫМ проводил подрывную работу, игнорировал решения ЦК ВКП(б) и Советского правительства, в беседах с ними клеветал против руководителей партии и правительства.

Проводил в Крымской партийной организации преступную линию в подборе и расстановке кадров, окружая себя троцкистами, выходцами из социально-чуждой среды и подхалимами.

Срывал выполнение решений партии и Советского правительства, зажимал критику и нарушал советские законы.

Изобличается показаниями арестованных СОЛОВЬЕВА, ПЕТРОВСКОГО, НИКАНОРОВА и других своих сообщников.

31. НИКАНОРОВ Василий Иванович, бывш. секретарь Крымского обкома ВКП(б), в последнее время – председатель Крымского облисполкома, 1904 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 18 декабря 1949 года.

Обвиняется в том, что, являясь единомышленником СОЛОВЬЕВА по подрывной работе, срывал выполнение решений ЦК ВКП(б) по Крыму, преступно подбирал на руководящие партийные, советские должности троцкистов и других чуждых партии людей, зажимал критику.

Изобличается показаниями арестованных СОЛОВЬЕВА, ПЕТРОВСКОГО, ХОВАНОВА и других своих сообщников.

32. БОНДАРЕНКО Петр Тихонович, бывш. заместитель командующего Черноморским флотом по политчасти, контр-адмирал, 1901 года рождения, белорус, бывший член ВКП(б) с 1919 года.

Арестован 29 сентября 1949 года.

Обвиняется в том, что, находясь на руководящей партийной работе в Черноморском флоте, вел с СОЛОВЬЕВЫМ антисоветские разговоры. В августе 1947 года СОЛОВЬЕВ в беседе с ним сделал злобный вражеский выпад террористического характера против Главы советского государства, а БОНДАРЕНКО скрыл это от органов власти.

Дал СОЛОВЬЕВУ обещание провести работу среди коммунистов Черноморского флота по поддержке кандидатуры СОЛОВЬЕВА при выборах руководящих партийных органов.

Высказывал вражеские взгляды в отношении мероприятий ВКП(б) и Советского правительства.

Имел связь с троцкистами, которым оказывал поддержку.

Изобличается показаниями арестованного СОЛОВЬЕВА.

33. ЛОЗОВСКИЙ Соломон Абрамович, бывш. начальник Совинформбюро, 1878 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1901 года, исключен в январе 1949 года за вражескую деятельность.

Арестован 29 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Был одним из руководителей еврейского националистического подполья в СССР.

Являясь еще с дореволюционного времени врагом партии, до дня ареста не прекращал борьбы против ВКП(б) и советского государства.

Будучи руководителем Еврейского антифашистского комитета, превратил его в очаг националистической и шпионской работы против СССР.

Во вражеских целях, добившись в 1943 году разрешения на посылку в Америку своих сообщников МИХОЭЛСА и ФЕФЕРА, дал им задание установить связь с еврейскими реакционными кругами в Америке с тем, чтобы заручиться их поддержкой в борьбе против Советской власти. Снабдил МИХОЭЛСА и ФЕФЕРА для передачи американцам шпионскими материалами о состоянии промышленности, хозяйства и культурной жизни СССР.

Выполняя указание американцев, вместе со своими сообщниками домогался передачи Крыма евреям, а также организовал сбор и передачу американцам шпионских сведений о Советском Союзе. Имел личную шпионскую связь с приезжавшим в СССР американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ.

Изобличается показаниями арестованных ФЕФЕРА, ГОФШТЕЙНА, ЮЗЕФОВИЧА, НУСИНОВА и других, всего в количестве 20 человек.

34. ФЕФЕР Исаак Соломонович, до ареста – ответственный секретарь Еврейского антифашистского комитета, еврейский поэт, 1919 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1919 года, в 1917–1918 годах состоял в Бунде.

Арестован 24 декабря 1948 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Являлся одним из руководителей еврейского националистического подполья в СССР.

Возглавляя в течение ряда лет Еврейский антифашистский комитет, вместе со своими единомышленниками превратил его в очаг националистической и шпионской работы против Советского Союза.

В 1943 году, во время своего пребывания в Америке, установил вражескую связь с представителями еврейских реакционных кругов, которым передал ряд шпионских сведений о СССР.

В дальнейшем по заданию американцев собирал и пересылал в Америку разведывательные данные о Советском Союзе.

В 1945–1946 г.г. установил личную шпионскую связь с приезжавшими в СССР американскими разведчиками ГОЛЬДБЕРГОМ и НОВИКОМ, сопровождал ГОЛЬДБЕРГА в его поездке по городам Украины, помогая связываться с еврейскими писателями и другими лицами и получать от них интересовавшие ГОЛЬДБЕРГА шпионские сведения.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ЗУСКИНА, ШИМЕЛИОВИЧА, НУСИНОВА и других, всего в количестве 29 человек.

35. ЮЗЕФОВИЧ Иосиф Сигизмундович, до ареста – научный сотрудник института истории Академии наук СССР, 1890 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1917 года. В прошлом бундовец и член Российской социалистической рабочей партии интернационалистов.

Арестован 13 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Вместе с ЛОЗОВСКИМ, МИХОЭЛСОМ, ФЕФЕРОМ и другими врагами советского государства, под прикрытием Еврейского антифашистского комитета проводил шпионскую и вражескую националистическую деятельность.

Осенью 1944 года в Москве, на частной квартире американского пресс-атташе ФИЛИПСА, установил связь с американской разведчицей ИГАН, которой передал шпионскую информацию.

В 1945 году установил шпионскую связь с приезжавшим в Советский Союз американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ, которому передал секретный материал о советской промышленности, транспорте, а также о состоянии науки и культуры в СССР. Кроме того, на основании имеющихся в Совинформбюро, где он тогда работал, материалов, составил и передал ГОЛЬДБЕРГУ справку о положении в Литве и Латвии.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ЗУСКИНА, ТЕУМИН, ФЕФЕРА, БРЕГМАНА и КОТЛЯРА.

36. ТЕУМИН Эмилия Исааковна, до ареста – заведующая редакцией дипломатического словаря Госполитиздата, бывш. редактор международного отдела Совинформбюро, 1905 года рождения, уроженка гор. Берн (Швейцария), еврейка, бывший член ВКП(б) с 1927 года, отец ее был членом ЦК Бунда.

Арестована 28 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активная еврейская националистка.

С 1942 года находилась во вражеской связи с американскими шпионами и еврейскими националистами ЛОЗОВСКИМ, МИХОЭЛСОМ, ФЕФЕРОМ и ЮЗЕФОВИЧЕМ.

По поручению ЛОЗОВСКОГО просматривала и корректировала посылавшиеся Еврейским антифашистским комитетом в Америку, Англию и Палестину статьи, которые содержали извращенную в националистическом духе информацию о положении евреев в Советском Союзе.

В 1945 году установила личную шпионскую связь с американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ, которому передала шпионские материалы о политическом и экономическом положении советских прибалтийских республик.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ФЕФЕРА и ЮЗЕФОВИЧА.

37. ВАТЕНБЕРГ Илья Семенович, бывш. старший контрольный редактор издательства литературы на иностранных языках в Москве, 1887 года рождения, еврей, происходит из семьи маклера. В прошлом один из лидеров еврейской буржуазно-националистической партии «Поалей-Цион» в США.

Арестован 24 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Приезжая в 1926 и в 1929 г.г. из Америки в СССР, установил преступную связь с бывш. бундовцами и при их помощи добывал шпионские материалы о Советском Союзе.

В 1933 году прибыл на постоянное жительство в СССР с вражеским заданием – наладить посылку в США материалов о деятельности еврейских организаций в СССР и шпионских сведений о внутреннем положении в стране. Выполняя это задание, установил связь с еврейскими националистами, от которых получал шпионские материалы об экономическом и политическом положении Биробиджана и деятельности националистического подполья в СССР и переправлял эти данные в США через приезжавших в Москву американских разведчиков МОРИСА, НОВИКА и БУДИША.

В 1946 году лично передал приезжавшему в Москву американскому разведчику НОВИКУ шпионские сведения об экономике страны, а также данные о положении евреев в СССР.

Изобличается показаниями арестованных ФЕФЕРА, ВАТЕНБЕРГ-ОСТРОВСКОЙ, БЕРГЕЛЬСОНА, ЗУСКИНА и ТАЛМИ.

38. КВИТКО Лейба Моисеевич, еврейский поэт, 1890 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1941 года, с 1920 по 1925 год проживал в Германии.

Арестован 25 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

На протяжении многих лет проводил вражескую деятельность против ВКП(б) и Советского правительства.

В 1920 году бежал за границу, где находился до 1925 года. Возвратившись в Советский Союз, примкнул к существовавшей в Харькове националистической группировке «Бой».

В 1940 году вместе с группой еврейских писателей-националистов выезжал в Западную Белоруссию, где проводил националистическую деятельность.

Будучи заместителем ответственного секретаря Еврейского антифашистского комитета, вошел в преступный сговор с активными врагами советского народа МИХОЭЛСОМ, ФЕФЕРОМ и ЭПШТЕЙНОМ, вместе с которыми использовал комитет в преступных целях, превратив его во враждебную Советской власти организацию.

Давал задания своим сообщникам собирать шпионские материалы для отправки в США.

В 1944 году выезжал в Крым для сбора сведений об экономическом положении области и наличии там еврейского населения, которые затем переслал в США.

В 1946 году установил шпионскую связь с американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ и информировал его о положении дел в Союзе советских писателей. Приглашал ГОЛЬДБЕРГА к себе на квартиру и дал ему согласие на выпуск советско-американского ежегодника, через который американцы надеялись получать разведывательную информацию об СССР.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ФЕФЕРА, МАРКИША, КОТЛЯРА, БРЕГМАНА, КАГАНА, НУСИНОВА, ШТИФ, ГОНТАРА, а также материалами обыска.

39. ГОФШТЕЙН Давид Наумович, еврейский поэт, 1889 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1942 года, происходит из семьи торговца, сионист.

Арестован 16 сентября 1948 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Являлся врагом Советской власти и до дня ареста проводил преступную работу против советского государства.

В период существования на Украине контрреволюционного правительства «Центральной Рады» выступал в еврейской националистической печати с антисоветскими статьями.

В 1925 году выехал в Германию, где установил вражескую связь с бежавшими из Советского Союза еврейскими националистами БЕРГЕЛЬСОНОМ, МАРКИШЕМ, КВИТКО и ЛАЦКИМ, вел с ними переговоры по поводу организации антисоветской работы среди евреев, проживающих в СССР.

В этих же преступных целях выезжал в Палестину и, возвратившись в 1927 году на Украину, развернул там антисоветскую работу среди евреев.

Находясь во время Отечественной войны в эвакуации в Уфе, по заданию МИХОЭЛСА и ФЕФЕРА собрал и передал им предназначавшиеся для американцев шпионские материалы о 26 военном заводе, Ишимбаевских нефтяных промыслах, а также данные об эвакуации промышленных предприятий с запада на восток, и клеветническую информацию о положении эвакуированного еврейского населения.

В 1944 году переслал МИХОЭЛСУ сведения о залежах каменного угля в местечке Коростышеве, строящихся там шахтах, о газопроводе Дашава – Киев и о ходе восстановительных работ в Киеве и других городах Украины.

В 1946 году установил шпионскую связь с приезжавшим в СССР американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ и содействовал ему в сборе шпионских сведений о положении в Киеве. Снабдил ГОЛЬДБЕРГА клеветнической информацией о жизни евреев на Украине, а также ввел его в курс проводимой им и его сообщниками антисоветской работы.

Изобличается показаниями арестованных ФЕФЕРА, КАГАНА, СПИВАК, ЛОЙЦКЕРА, БЕРГЕЛЬСОНА и НУСИНОВА.

40. НУСИНОВ Исаак Маркович, бывший профессор 1-го Московского педагогического института, 1889 года рождения, еврей, из семьи торговца-фабриканта, бывший член ВКП(б) с 1920 года, до этого состоял в Бунде, в 1935 исключался из партии за протаскивание в своих литературных работах троцкистских взглядов.

Арестован 12 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Проживая с 1914-го по май 1917 года в Швейцарии и Италии, связался с активными бундовцами и, возвратившись в Россию, на протяжении ряда лет вел враждебную работу по заданию ЦК Бунда.

В 1940 году установил вражескую связь с активными врагами советского народа ЛОЗОВСКИМ, МИХОЭЛСОМ и ЭПШТЕЙНОМ. По их заданиями посетил ряд городов Украины, где собрал предназначавшиеся для американцев шпионские материалы о ходе восстановления промышленности и сельского хозяйства в освобожденных от немецкой оккупации районах.

Направил в Америку 15 своих статей с клеветническими данными о положении еврейской культуры и литературы в СССР, которые помещались в реакционной американской прессе с антисоветскими комментариями.

Зимой 1945–1946 г.г. установил личный контакт с американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ, которому передал клеветнические сведения о положении евреев в СССР и обсуждал с ним вопрос об установлении связи с еврейскими антисоветскими организациями в Европе.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ФЕФЕРА, БЕРГЕЛЬСОНА, МАРКИША, ЮЗЕФОВИЧА и других, всего в количестве 23 человек, а также показаниями двух свидетелей и документами.

41. ШИМЕЛИОВИЧ Борис Абрамович, до ареста – главный врач московской городской больницы им. Боткина, 1892 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1920 года, до этого являлся бундовцем.

Арестован 12 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Будучи связан по вражеской работе с МИХОЭЛСОМ, был одним из инициаторов установления преступной связи с еврейскими реакционными кругами Америки и превращения Еврейского антифашистского комитета в очаг американского шпионажа против Советского Союза.

Послал в Америку так называемое «письмо за океан», представляющее из себя шпионский материал.

В 1945–1946 г.г. установил шпионскую связь с американскими разведчиками ГОЛЬДБЕРГОМ и НОВИКОМ.

Вместе с главарями Еврейского антифашистского комитета активно добивался образования самостоятельной еврейской республики в Крыму, вражеский план создания которой был продиктован американцами.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ФЕФЕРА, БРЕГМАНА, ЮЗЕФОВИЧА, МАРКИША и КВИТКО.

42. БРЕГМАН Соломон Леонтьевич, бывший зам. министра Госконтроля РСФСР, 1895 года рождения, еврей, из торговцев, бывший член ВКП(б) с 1912 года. Его брат являлся активным бундовцем, а брат жены репрессирован, как сионист.

Арестован 28 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

В 1935 году поддерживал преступную связь с правыми. В 1943 году установил вражескую связь с ЛОЗОВСКИМ и другими еврейскими националистами, вместе с которыми проводил преступную деятельность против ВКП(б) и Советского правительства.

Являлся одним из инициаторов активизации националистической работы и способствовал направлению в Америку шпионских материалов о Советском Союзе.

В 1945 году, по заданию ЛОЗОВСКОГО, возглавил комиссию по изданию «Черной книги», которая по своему содержанию являлась националистической и готовилась для отправки в Америку.

В 1946 году встречался с приезжавшим из США разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ, которого информировал о работе Госконтроля и передал ему материалы с цифровыми данными о достижениях в области здравоохранения и постановке просвещения в РСФСР.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ЮЗЕФОВИЧА и ФЕФЕРА, а также показаниями осужденных в 1937 году ЭСКИНА и ТАГЕНБАУМАНА.

43. ЗУСКИН Вениамин Львович, до ареста – художественный руководитель Московского Государственного еврейского театра, 1899 года рождения, еврей, беспартийный.

Арестован 24 декабря 1948 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Вместе со своими сообщниками МИХОЭЛСОМ и ФЕФЕРОМ возглавлял вражескую националистическую деятельность Еврейского антифашистского комитета.

Направлял в Америку шпионские материалы о выпускаемой оборонными заводами продукции, некоторых проблемах, разрабатываемых научно-исследовательскими институтами, а также ряд клеветнических статей о положении искусства в Советском Союзе.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ФЕФЕРА, БЕЛЕНЬКОГО и ПЕРСОВА.

44. СПИВАК Илья Григорьевич, он же Эля Гершович, бывший директор кабинета еврейской культуры в г. Киеве, 1890 года рождения, еврей, беспартийный, в 1907–1917 г.г. состоял в еврейской буржуазно-националистической партии «Поалей-Цион».

Арестован 13 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Являясь врагом Советской власти, на протяжении многих лет группировал вокруг себя еврейских националистов, вместе с которыми вел борьбу против партии и Советского правительства.

В 1943 году вместе со своими сообщниками МИХОЭЛСОМ, ФЕФЕРОМ и ЭПШТЕЙНОМ установил вражескую связь с еврейскими организациями Америки, направлял американцам шпионские сведения о евреях-ученых, работавших в Академии наук УССР, а также о перспективах развития еврейской культуры и возможностях усиления националистической деятельности в условиях Украинской ССР.

В 1946 году дважды встречался в Киеве с американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ, которого информировал о работе кабинета еврейской культуры и других еврейских организаций Украины.

Изобличается показаниями арестованных ФЕФЕРА, ГОФШТЕЙНА, КАГАНА, ЛОЙЦКЕРА, МАРКИША и ГОНТАРА.

45. БЕРГЕЛЬСОН Давид Рафаилович, еврейский писатель, 1882 года рождения, еврей, беспартийный, из крупных торговцев.

Арестован 23 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Со времени установления Советской власти занимался вражеской деятельностью против ВКП(б) и Советского правительства.

В 1921 году бежал из СССР за границу и, проживая в Германии и США, писал антисоветские статьи в реакционной прессе.

В 1934 году возвратился в Советский Союз для проведения нелегальной националистической деятельности и установил вражескую связь с еврейскими националистами НУСИНОВЫМ, КВИТКО, МАРКИШЕМ, ДОБРУШИНЫМ.

Принимал активное участие в сборе информации о Советском Союзе для американцев, а в 1947 году, по заданию ЛОЗОВСКОГО и МИХОЭЛСА, со шпионской целью выезжал в Киев.

Направил в Америку более 100 своих статей, содержавших шпионские сведения о Советском Союзе.

Во время нахождения в СССР американских разведчиков ГОЛЬДБЕРГА и НОВИКА, передал им информацию о Биробиджане, а с ГОЛЬДБЕРГОМ обсуждал вопрос о созыве в Европе еврейского конгресса.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ВАТЕНБЕРГА, ФЕФЕРА и других, в количестве 8 человек, а также показаниями свидетеля ОЙСЛЕНДЕРА.

46. МАРКИШ Перец Давидович, еврейский писатель, 1895 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1939 года.

Арестован 28 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активный еврейский националист.

Враждебно восприняв установление Советской власти в России, в 1921 году нелегально бежал в Польшу, где поддерживал связь с еврейскими националистами и печатал в варшавской реакционной еврейской прессе свои националистические произведения.

В 1926 году, возвратившись в СССР, установил преступную связь с еврейскими националистами, вместе с которыми до последнего времени вел подрывную работу против советского государства.

В 1945 году имел несколько встреч с приезжавшим в СССР американским разведчиком ГОЛЬДБЕРГОМ, которому передал сведения о положении еврейских писателей в СССР и обсуждал с ним вопрос о созыве в Европе еврейского конгресса.

Изобличается показаниями арестованных НУСИНОВА, ФЕФЕРА, СПИВАКА, КОТЛЯРА, ЮЗЕФОВИЧА и других в количестве 10 человек.

47. ВАТЕНБЕРГ-ОСТРОВСКАЯ Чайка Семеновна, бывш. переводчица Еврейского антифашистского комитета, 1899 года рождения, еврейка, беспартийная. В 1914–1933 г.г. проживала в Америке, где работала в ряде еврейских буржуазных организаций.

Арестована 25 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активная еврейская националистка.

Будучи враждебно настроена против Советской власти, в 1945–1946 г.г. установила в Москве шпионскую связь с приезжавшими в СССР американскими разведчиками НОВИКОМ и ДЭВИСОМ, которым сообщила данные об евреях, проживающих в Биробиджане и в среднеазиатских советских республиках, а также клеветническую информацию о Советском Союзе.

В 1944–1948 г.г., по указанию своих сообщников МИХОЭЛСА, ЭПШТЕЙНА и ФЕФЕРА переводила с еврейского на английский язык шпионские материалы, которые посылались в Америку.

Изобличается показаниями арестованных ФЕФЕРА, БЕРГА, ТАЛМИ и ЗУСКИНА.

48. ШТЕРН Лина Соломоновна, бывш. директор Научно-исследовательского института физиологии Академии наук СССР и заведующая кафедрой физиологии 2-го Московского медицинского института, 1878 года рождения, еврейка, из крупной купеческой семьи, бывший член ВКП(б) с 1938 года, до 1925 года проживала в Швейцарии.

Арестована 28 января 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Активная еврейская националистка.

В 1946 году установила преступную связь с издателем журнала «Американское обозрение советской медицины» – ЛЕСЛИ, снабдив его шпионской информацией о научных проблемах, над разрешением которых работали советские ученые, а также за вознаграждение передала ему сборники научных трудов «Проблемы биологии в медицине».

В 1945 году установила связь с пресс-атташе английского посольства в Москве ТРИПП, которую информировала о постановке научной работы в институте физиологии. Вместе с ТРИПП неоднократно выезжала в санаторий «Узкое» Академии наук СССР и там знакомила ее с советскими учеными.

Общаясь с иностранцами, информировала их о результатах применения разработанных в СССР и имеющих серьезное практическое значение методов лечения заболеваний мозга, мозговых оболочек, травматического шока и столбняка, а также о других достижениях советской науки.

Являясь членом президиума Еврейского антифашистского комитета, выступала на его заседаниях с антисоветскими националистическими речами.

Изобличается показаниями арестованных ЛОЗОВСКОГО, ФЕФЕРА, ЮЗЕФОВИЧА и НУСИНОВА.

49. ФЕДОСЕЕВ Иван Иванович, бывш. сотрудник Главного Управления охраны МГБ СССР, 1907 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1938 года.

Арестован 23 июня 1947 года.

Обвиняется по подозрению в шпионской деятельности.

Находясь на особо важном объекте охраны, на протяжении ряда лет скрытно читал важнейшие секретные документы государственного значения и их содержание разглашал среди сослуживцев и своих родственников.

Брал государственные документы к себе на квартиру и оставлял их там на продолжительное время.

К своим служебным обязанностям относился преступно.

Делясь с женой впечатлениями о поездке в Потсдам, положительно отзывался об условиях жизни в фашистской Германии и восхвалял Гитлера.

Изобличается показаниями своей жены арестованной ГРИГОРЬЕВОЙ.

50. ТЕРЕНТЬЕВ Иван Николаевич, бывш. первый секретарь Ульяновского обкома ВКП(б), 1908 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1930 года.

Арестован 21 июля 1949 года.

Обвиняется в том, что, являясь секретарем Ульяновского обкома партии, подрывал экономическую мощь советского строя, лично на протяжении ряда лет расхищал социалистическую собственность и позволял другим воровать государственное добро. При его содействии в Ульяновской области расхищено большое количество спирта, чем нанесен государству ущерб, составляющий в денежном выражении свыше 70 миллионов рублей.

В период карточной системы допускал разбазаривание фондовых товаров, предназначенных к выдаче рабочим и служащим.

Распространял среди коммунистов вражескую «теорию» о невозможности подъема сельского хозяйства Ульяновской области без обновления всего существующего тракторного парка.

В быту вел себя недостойно, пьянствовал и развратничал.

Изобличается показаниями арестованных АРТАМОНОВА, ОСИПОВА и других, всего в количестве 30 человек.

51. МАТУСИС Ирина Владимировна, бывший секретарь-переводчик американского консульства во Владивостоке, 1913 года рождения, уроженка гор. Нью-Йорка (США), еврейка, беспартийная. Ее отец – активный троцкист (умер в 1946 году), мать в 1948 году осуждена за антисоветскую деятельность.

Арестована 17 октября 1947 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Резидент американской разведки.

В 1942 году в Архангельске была завербована американским разведчиком РУЛЛАРДОМ (в 1946 году выбыл в США) для шпионской деятельности против Советского Союза.

По заданию РУЛЛАРДА собирала секретные сведения о техническом оснащении Архангельского порта, ледокольном флоте и расположении военных аэродромов в районе Архангельска. Кроме того, поставляла РУЛЛАРДУ советских граждан, через которых он получал шпионские сведения.

В 1943 году американским военно-морским атташе в СССР контр-адмиралом ДУНКАНОМ была направлена вместе с РУЛЛАРДОМ на Дальний Восток с заданием активизировать там разведывательную деятельность. В пути следования собрала ряд шпионских сведений о Транссибирской железнодорожной магистрали.

Работая во Владивостоке секретарем-переводчиком американского консульства, создала шпионскую резидентуру. Возглавляя эту резидентуру, снабжала американскую разведку шпионскими сведениями о Дальнем Востоке.

На следствии выдала свыше 20 американских шпионов (все осуждены), с которыми она была связана по разведывательной деятельности.

Изобличается показаниями своих сообщников – арестованных БЕЛЯЕВА, БУХАТКИНА, НОСОВОЙ, ЭРЛИХА и других.

52. БОРОДИН Михаил Маркович, бывш. редактор издававшейся в Москве газеты на английском языке «Москау Ньюз», 1884 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1903 года.

Арестован 28 февраля 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент американской разведки.

Еще в первые годы пребывания в РСДРП был оппортунистом и стоял на меньшевистских позициях по вопросу о диктатуре пролетариата.

В 1906 году, будучи несогласен с большевиками, эмигрировал в США, где выступал за единство с буржуазией в русской революции.

В 1918 году установил преступную связь с директором бюро информации при президенте США – КРИЛЛОМ и дал ему согласие вести после возвращения в Россию проамериканскую пропаганду.

В 1919 году, находясь по поручению Коминтерна в Норвегии, связался там с американским разведчиком ПАЛЬМЕРОМ, который привлек его для сбора шпионской информации о положении в России.

Выехав в 1923 году на работу в Китай, оставаясь примиренцем и в силу своих проамериканских настроений, предал интересы китайской революции и действовал в пользу США.

Работая верховным советником при гоминьдановском правительстве, БОРОДИН в 1924 году установил шпионскую связь с американцем – ректором Енченского университета ДЭВИСОМ и снабжал его разведывательными данными о политике СССР в отношении Китая. По заданию ДЭВИСА помогал американским компаниям упрочить свои экономические позиции в Китае.

Будучи в 1927 году отозван ЦК ВКП(б) из Китая, установил в Москве шпионскую связь с американским разведчиком и троцкистом Луи ФИШЕРОМ и передал ему подробную информацию о Китае.

В дальнейшем, работая редактором газеты «Москау Ньюз», передавал американцам шпионские сведения и клеветническую информацию об СССР.

Изобличается показаниями арестованных ЮЗЕФОВИЧА, ДЖОНСОН, ХОДОРОВА, МАТУСИС, КАЛЬЧУГИНОЙ-БЛЮХЕР, ШВАРЦ-ШТЕЙНА, САРАТОВЦЕВА и БОРИСОВА-ВИЛЬДЕ.

53. РИГЕРМАН Георгий Александрович, до ареста – старший преподаватель военно-морской академии имени Ворошилова, капитан 1 ранга, 1902 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1927 года.

Арестован 2 октября 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент английской разведки.

В октябре 1941 года установил шпионскую связь с находившимся в СССР английским контр-адмиралом БЕВИНОМ и был привлечен им для разведывательной работы в пользу англичан.

Поддерживая связь с БЕВИНОМ и английскими разведчиками ДЭВИСОМ, ФИШЕРОМ, АРЧЕРОМ, БОНДОМ, УОРДОМ и ДЖОНСТОНОМ (выехали в Англию), снабжал их шпионской информацией об организации береговой обороны Северного флота, расположении аэродромов и радиостанций, а также о результатах боевых операций подводных лодок и авиации.

В конце 1941 года передал английскому контр-адмиралу БЕВИНУ лоцию Баренцева моря и несколько морских карт разных районов подхода к Кольскому заливу и горлу Белого моря, а также по заданию ДЭВИСА дважды копировал на кальку и передавал ему секретные схемы маршрутов движения подводных лодок Северного флота.

Кроме собственных признаний изобличается материалами слежки.

54. ИВИЧ Леонид Абрамович, бывший спецкорреспондент газеты «Красный флот», майор, 1907 года рождения, еврей, бывш. член ВКП(б) с 1940 года, брат его матери и отец жены осуждены за вражескую деятельность.

Арестован 12 ноября 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент французской разведки.

В 1936-м был завербован французским разведчиком ПРИАСЕЛЕМ, по заданию которого занимался сбором шпионских сведений об экономическом положении СССР. После отъезда ПРИАСЕЛЯ из Советского Союза в Париж был связан с другим французским разведчиком Ролланом МОЛЬРО, работавшим в Москве в журнале «Ревю Де Моску».

В 1934 году имел преступную связь с находившимся в СССР немецким специалистом Христианом КУРТЗИФ, которому сообщал секретные сведения о ходе строительства Бобриковского химкомбината.

В 1921–1922 г.г. состоял в еврейской националистической организации «Маккаби», а с 1926 года являлся участником троцкистской организации и до дня ареста проводил вражескую деятельность.

Изобличается показаниями арестованного ЗИНДЕ.

55. ЗИНДЕ Михаил, он же Соломон Моисеевич, до ареста – литературный сотрудник редакции газеты «Красный флот», 1909 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1949 года. Его братья осуждены: один в 1937 году за шпионаж и два – за уголовные преступления.

Арестован 7 сентября 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент американской разведки.

В 1934-м был завербован американским разведчиком РИЧАРДСОНОМ, по заданию которого занимался шпионажем против СССР.

После отъезда РИЧАРДСОНА из Москвы до 1948 года был связан с американским разведчиком МАГИДОВЫМ, которого снабжал шпионскими сведениями по вопросам науки, техники, политической и культурной жизни СССР.

Изобличается показаниями арестованного ИВИЧ.

56. РОЗЕНФЕЛЬД, он же ШУВАЛОВ Михаил Семенович, 1903 года рождения, русский, в 1917 году вместе с отцом бежал за границу, проживал в Германии.

Арестован 1 мая 1945 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент английской, немецкой и французской разведок.

В 1922 году был завербован английской разведкой, по заданию которой проводил активную шпионскую деятельность. В октябре 1932 года, по указанию английской разведки, переехал в Париж, где до 1938 года руководил английской резидентурой, собирал сведения о заказах Советского Союза во Франции и ходе выполнения их.

Находясь во Франции, сотрудничал с французской военной разведкой.

В 1938 году переехал в Швейцарию, где вел шпионскую работу против СССР.

С 1944 года являлся агентом германской разведки, вербовал агентуру из числа советских граждан, находившихся в лагерях военнопленных.

Изобличается показаниями осужденных сотрудников германской разведки ЗОММЕР и ПАННВИЦ.

57. ФРИДМАН Сам-Рафаэль Яковлевич, до ареста переводчик английского языка англо-американского отдела Всесоюзного радиокомитета, 1910 года рождения, еврей, уроженец США, из торговцев, прибыл в Советский Союз в 1933 году, советское гражданство принял в 1945 году, два брата, сестра и мать проживают в Америке.

Арестован 24 марта 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент английской разведки.

В 1944 году установил шпионскую связь с сотрудником английского журнала «Британский Союзник» РАЙТОМ МИЛЛЕРОМ, которого за плату снабжал шпионской информацией о Советском Союзе.

В апреле 1944 года через МИЛЛЕРА связался с первым секретарем английского посольства в Москве БОЛСОВЕРОМ и по его заданию подбирал кандидатуры на вербовку агентов для английской разведки.

При обыске у него на квартире изъято антисоветское письмо выдворенного из СССР за шпионаж англичанина ШЛЕЙХА.

Изобличается показаниями арестованных БОРОДИНА, ДЖОНСОН и ГУРАЛЬСКОГО.

58. АНДРЕЙЧИН Георгий Ильич, бывш. заведующий отделом информации Министерства иностранных дел Болгарской народной республики, 1894 года рождения, болгарин, с 1921 по 1925 год состоял членом ВКП(б).

Арестован 12 мая 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент американской и английской разведок.

С 1923 года являлся активным троцкистом, непосредственно был связан с Троцким, Радеком, Раковским и другими врагами народа, вместе с которыми проводил подрывную деятельность против ВКП(б) и Советской власти.

В 1924 году, в период работы в полпредстве СССР в Лондоне, был завербован английской разведкой, которую снабжал шпионскими материалами о политическом и экономическом положении СССР.

В 1931 году, находясь в Москве, поддерживал шпионскую связь с английским разведчиком Альфредом ЧОЛЛЕРТОНОМ (выдворен из Советского Союза).

С 1941 года являлся агентом американской разведки и был связан с сотрудниками посольства США в Москве разведчиками ТЕЙЕРОМ, ДИККЕРСОНОМ и пом. военного морского атташе РУЛЛАРДОМ (выехал из СССР), которым передавал разведывательные данные о положении в Советском Союзе.

В 1945 году, прибыв из СССР в Болгарию, по заданию бывш. американского посла в Москве ГАРРИМАНА, связался с представителем США, входившим в состав Союзной Контрольной Комиссии по Болгарии БАРНСОМ.

В последующее время через БАРНСА и при личной встрече с ГАРРИМАНОМ в Париже, куда АНДРЕЙЧИН выезжал в составе болгарской делегации на Мирную конференцию, снабжал ГАРРИМАНА секретными данными о политическом и экономическом положении Болгарии.

Изобличается показаниями арестованных МАТУСИС, ТЕННОВА и ПАЛАТНИКОВА.

59. ХУДЯКОВ Сергей Александрович, он же ХАНФЕРЯНЦ Аременак Артемиевич, маршал авиации, бывший командующий 12 воздушной армией, 1902 года рождения, армянин, сын владельца рыбного промысла, бывший член ВКП(б) с 1924 года.

Арестован 18 марта 1946 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент английской разведки.

В 1918 году был завербован в гор. Баку английской разведкой, по заданию которой, скрыв свою настоящую фамилию, национальность и социальное прошлое, внедрился на военную службу в Красную Армию и пролез в ряды ВКП(б).

На протяжении многих лет выдавал себя за ХУДЯКОВА Сергея Александровича, сына железнодорожного машиниста, тогда как на самом деле происходит из семьи владельца рыбного промысла ХАНФЕРЯНЦ.

Являясь агентом английской разведки, в 1918 году дезертировал из красногвардейского отряда и, перейдя на сторону дашнаков, участвовал в вооруженной борьбе против Советской власти. В том же 1918 году входил в состав конвойной команды, сопровождавшей на расстрел 26 бакинских комиссаров.

По заданиям английской разведки перебрасывался в период 1918–1919 г.г. в расположение частей Красной Армии и доставлял англичанам шпионские сведения.

Изобличается показаниями арестованных ГАРБУЗЕНКО, КАРПЕНКО, свидетелей ХАНФЕРЯНЦ и САНАМЯНЦ.

60. КОЛЕСНИКОВ Вениамин Петрович, бывший военнослужащий, демобилизован из армии в 1946 году, капитан запаса, 1917 года рождения, русский, беспартийный.

Арестован 15 мая 1949 года.

Обвиняется в измене родине. Американский шпион.

После демобилизации в 1946 году из армии бежал в американскую зону оккупации Австрии в гор. Вельс, где выдал американской разведке известные ему секретные сведения о советских воинских частях, дислоцируемых в Австрии.

Впоследствии был привлечен американцами для шпионской деятельности против СССР и занимался вербовкой агентуры для американской разведки.

Изобличается показаниями осужденных американских шпионов АХТЫРСКОГО и НОВИКОВОЙ-АХТЫРСКОЙ.

61. ЕГОРОВ Юрий Федорович, до ареста находился в резерве Северного государственного морского пароходства, морской штурман, 1925 года рождения, русский, беспартийный.

Арестован 20 сентября 1949 года.

Обвиняется в измене родине. Английский шпион.

Будучи штурманом советского парохода «Сочи», в 1948 году в бельгийском порту Антверпен связался с русскими белоэмигрантами, агентами английской разведки МОРОЗОВЫМ и КРЫЛОВЫМ, которым передал клеветническую информацию об СССР, а также шпионские сведения о структуре Северного морского пароходства, Архангельском военном порте и расположении военных объектов в районе г. Архангельска.

Намеревался остаться за границей.

Изобличается показаниями свидетеля МОРОЗОВА.

62. БЕССОНОВ Иван Георгиевич, комбриг, бывший командир 102 стрелковой дивизии, 1905 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1932 года.

Арестован 8 июня 1945 года.

Обвиняется в измене родине. В начале Отечественной войны перешел на сторону немцев, выдал им сведения о частях Советской Армии и предложил свои услуги вести борьбу против Советской власти совместно с немцами.

По заданию немцев формировал из числа советских военнопленных корпус для борьбы с партизанами, а также создал штаб так называемый «Политический центр борьбы», участники которого под его руководством разработали и передали немцам детальный план высадки в северные районы Советского Союза крупного воздушного десанта, состоящего из числа советских военнопленных, с целью захвата лагерей НКВД, вооружения заключенных и поднятия восстания в тылу Советской Армии.

Изобличается показаниями арестованных сообщников БУДЫХО, БОГДАНОВА, ПРИВАЛОВА и других.

63. БУДЫХО Александр Ефимович, генерал-майор, бывший командир 171 стрелковой дивизии, 1893 года рождения, белорус, бывший член ВКП(б) с 1919 года.

Арестован 21 ноября 1943 года.

Обвиняется в измене родине.

В ноябре 1941 года перешел на сторону немцев и являлся одним из руководителей созданной немцами так называемой «Русской трудовой народной партии», проводившей работу против Советского Союза.

Вошел в состав «Политического центра борьбы» и вместе с предателем БЕССОНОВЫМ готовил выброску десанта из числа советских военнопленных для проведения диверсионной и повстанческой работы в тылу Советской Армии.

С апреля 1943 года являлся представителем так называемой «Русской освободительной армии» при штабе 16 немецкой армии.

Изобличается показаниями арестованных сообщников БЕССОНОВА, БАРТЕНЕВА и других.

64. БОГДАНОВ Павел Васильевич, генерал-майор, бывший командир 48 стрелковой дивизии, 1900 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1931 года.

Арестован 25 августа 1943 года.

Обвиняется в измене родине.

В июле 1941 года, вследствие враждебных убеждений и пораженческих взглядов, перешел на сторону врага.

Выдал немцам известные ему данные, составляющие государственную тайну, и предложил свои услуги для борьбы с Советской властью.

По заданию немцев написал от своего имени антисоветские листовки с обращением «к русскому народу» и «к генералам Красной Армии», в которых отказался от присвоенного ему Советским правительством генеральского звания и призывал к свержению Советской власти. Выдавал немцам находившихся в плену политработников Советской Армии.

Вступил в созданный немцами для борьбы против Советской власти так называемый «Боевой союз русских националистов» и впоследствии являлся одним из его руководителей. Лично завербовал в эту антисоветскую организацию 93 человека из числа военнопленных.

С ноября 1942 года по день задержания вел вооруженную борьбу против партизан, действовавших в тылу противника, в составе так называемой «Русской национальной бригады «СС», созданной из предателей и изменников родины.

Изобличается показаниями арестованных сообщников МОЛАЕВА, ЕРЕМЕЕВА и других.

65. НАУМОВ Андрей Зиновьевич, генерал-майор, бывший командир 13 стрелковой дивизии, 1891 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1925 года.

Арестован 24 июля 1945 года.

Обвиняется в измене родине.

В июле 1941 года в Минске был пленен, перешел на сторону немцев и выдал им данные о частях Советской Армии.

Вступил в созданную немцами так называемую «Русскую трудовую народную партию», где занимался вербовкой военнопленных в отряды, предназначенные для борьбы против Советской Армии.

Доносил немцам о настроениях военнопленных советских генералов и офицеров.

С октября 1942 года, находясь на службе у немцев, руководил участком военно-строительных работ организации «ТОДТ».

Выдал немцам содержание выступления товарища СТАЛИНА 4 мая 1935 года на выпуске академиков Красной Армии.

Изобличается показаниями арестованных сообщников КЕРНЕСА, ШИЛОВА и других.

66. ЕГОРОВ Евгений Арсеньевич, генерал-майор, бывший командир 4 стрелкового корпуса, 1891 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1920 года.

Арестован 23 декабря 1945 года.

Обвиняется в измене родине.

В июне 1941 года перешел на сторону немцев и являлся одним из руководителей созданной немцами так называемой «Русской трудовой народной партии», проводил вражескую работу среди военнопленных.

В ноябре 1941 года, вместе с другими изменниками родины, обратился к германскому командованию с предложением сформировать из числа военнопленных отряды для вооруженной борьбы против Советского Союза.

Возглавлял созданный при «Русской трудовой народной партии» штаб, занимавшийся антисоветской обработкой военнопленных и вербовкой их в указанные отряды.

Изобличается показаниями осужденных ТРУХИНА, БЛАГОВЕЩЕНСКОГО, а также арестованных сообщников КИРИЛЛОВА, ПОТАПОВА и других.

67. ЗЫБИН Ефим Сергеевич, генерал-майор, бывший командир 36 кавалерийской дивизии, 1894 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1927 года.

Арестован 29 декабря 1945 года.

Обвиняется в измене родине.

В августе 1941 года перешел на сторону немцев и выдал им данные о частях Советской Армии.

Был назначен немцами комендантом Хаммельбургского лагеря военнопленных.

В конце 1941 года вступил в созданную немцами антисоветскую организацию «Русская трудовая народная партия» и в числе других изменников родины обращался к германскому командованию с предложением сформировать из числа военнопленных отряды для вооруженной борьбы против Советского Союза. Участвовал в формировании этих отрядов и лично завербовал около 40 военнопленных.

Изобличается показаниями осужденных ТРУХИНА, БЛАГОВЕЩЕНСКОГО, а также арестованных сообщников ЕГОРОВА, АРТЕМЕНКО и других.

68. БОГДАНОВ Михаил Васильевич, комбриг, бывший командующий артиллерией 8 стрелкового корпуса, 1897 года рождения, русский, беспартийный.

Арестован 18 мая 1945 года.

Обвиняется в измене родине.

В августе 1941 года перешел на сторону немцев, установил связь с германской разведкой, по заданию которой написал ряд докладов о боевых действиях 8 стрелкового корпуса.

В сентябре 1942 года вступил в созданную немцами так называемую «Русскую трудовую народную партию» и проводил вражескую работу среди военнопленных.

С ноября 1942 года являлся начальником учебной части «высшей русско-немецкой школы инженеров и техников», а затем был назначен заместителем начальника русского управления организации «ТОДТ».

В конце 1943 года установил связь о изменником родины ВЛАСОВЫМ, перешел на службу в так называемую «Русскую освободительную армию», где являлся начальником артиллерии.

Изобличается показаниями арестованных сообщников НАУМОВА, ЗВЕРЕВА, ТОВАНДЕВА и других.

69. ТАСОЕВ Ясон Давидович, подполковник, бывший инспектор Западного отдела Управления репараций и поставок Советской военной администрации в Германии по порту Бремен, 1909 года рождения, осетин, бывший член ВКП(б) с 1930 года.

Арестован 11 сентября 1948 года.

Обвиняется в измене родине.

В 1947 году, установив преступную связь с активным английским шпионом ТАКАЕВЫМ – бывшим работником Советской военной администрации в Германии, по договоренности с ним изменил родине, совершив побег в английскую зону оккупации Германии, а оттуда выехав в Лондон.

После месячного пребывания в Англии, где вел себя предательски, в связи с настойчивыми требованиями Советского командования, англичанами был передан в распоряжение советских властей в Берлине.

В феврале 1948 года заготовил для редакции газеты «Правда» письмо антисоветского содержания, под которым собирал подписи своих связей, высказывал националистические взгляды.

Изобличается показаниями свидетелей БЕГИЗОВА Д., БЕГИЗОВА Е. И КИСЛАЯ Ю.

70. САВИНОВ Владимир Александрович, старшина первой статьи, бывший старший боцман торпедного катера 4-го Военно-морского флота, 1927 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1949 года.

Арестован 29 сентября 1949 года.

Обвиняется в измене родине.

В силу своего враждебного отношения к ВКП(б) и Советскому правительству и находясь под влиянием изменнически настроенного сослуживца – командира отделения мотористов ТАРАСОВА (арестован), 27 сентября 1947 года пытался изменить родине, для чего захватил торпедный катер и совершил побег из порта Балтийск за границу.

Стремясь предупредить погоню, вывел из строя три торпедных катера, разрушив на них пульты управления и бензопроводку, а также похитил комплект боевых снарядов к пушке, рассчитывая использовать их против советских моряков, в случае организации преследования.

Был задержан в открытом море.

Изобличается показаниями арестованного ТАРАСОВА, а также актом технического осмотра повреждений, учиненных им на катерах.

71. КОССА Михаил Ильич, бывший командир звена учебного центра Добровольного общества содействия авиации в селе Ротмистровка, Киевской области, майор, Герой Советского Союза, 1921 года рождения, украинец, бывший член ВКП(б) с 1944 года.

Арестован 26 сентября 1949 года.

Обвиняется в измене родине.

Будучи озлоблен против Советской власти, решил бежать в Турцию, где установить связь с представителями США и Англии и выдать им секретные данные о советской авиации.

В этих целях 24 сентября 1949 года захватил самолет и совершил на нем перелет государственной границы и был задержан на территории Румынии.

Находясь в Советской Армии, проводил вражескую агитацию.

Изобличается показаниями свидетелей РЯСНОГО, ГОРДЕЕВА, СУК и других, всего в количестве 22 человек.

72. ГЛАВАЦКИЙ Иосиф Иосифович, до ареста – командир 111 гвардейского истребительного авиационного полка, подполковник, 1913 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1941 года, имеет родственников в США. Его сестра в 1944 году осуждена за измену родине на 15 лет каторги.

Арестован 28 ноября 1949 года.

Обвиняется в измене родине.

23 ноября 1949 года, переодевшись в штатский костюм, посетил американское посольство и имел там беседу с сотрудником посольства ГОЛУЭЙ, которому предложил свои услуги сотрудничать с американской разведкой и высказывал клевету на советскую действительность.

Изобличается показаниями свидетеля ГЛАВАЦКОЙ и материалами слежки.

73. ГУТГАРИ Шмиль Григорьевич, до ареста – фотокорреспондент редакции журнала «Огонек», 1920 года рождения, еврей, беспартийный.

Арестован 26 октября 1949 года.

Обвиняется в измене родине.

Находясь на фронте Отечественной войны, в 1941 году уничтожил комсомольский билет, бросил оружие и перешел к немцам.

Находясь в лагере военнопленных в гор. Бяла-Подляска (Польша), выдал себя за «фольксдойч», после чего был направлен в учебный лагерь «СС» в Травники. В течение трех лет служил адъютантом и переводчиком немецкого языка при коменданте лагеря, принимал активное участие в массовом истреблении мирных граждан и зверски избивал заключенных.

В сентябре 1944 года с приближением советских войск, бежал на Запад.

Изобличается показаниями арестованных СИРОТА, РЕКАЛО, КОЗЛОВА, ШКАРУНА-ПОЛИЩУК, МОСКАЛЕНКО, КОНДРАТЕНКО и трофейными документами.

74. БОГОЛЮБОВ Сергей Александрович, до ареста – директор завода № 402 Министерства судостроительной промышленности СССР, 1907 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1939 года.

Арестован 30 августа 1949 года.

Обвиняется в терроре.

Работая директором завода № 109 в гор. Ленинграде, в конце 1941 года сделал злобный вражеский выпад, произведя выстрел в портрет В. И. ЛЕНИНА.

В другой раз пытался произвести выстрел в портрет Главы Советского государства, находившийся в его служебном кабинете, но этот вражеский акт был предотвращен присутствовавшими лицами.

С 1930 года находился в преступной связи с ЗЕЛЬДИЧЕМ, осужденным в 1937 году за вражескую деятельность, с которым неоднократно вел беседы антисоветского характера.

В 1937 году, в период разгрома троцкистско-бухаринского подполья, клеветал на ЦК ВКП(б).

Изобличается показаниями свидетелей ВОЛКОВА и МАЕВА.

75. КАПУСТИН Михаил Алексеевич, бывший лектор отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), затем слушатель Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б), 1909 года рождения, русский, бывший член ВКП(б) с 1932 года.

Арестован 4 января 1949 года.

Обвиняется в терроре.

Будучи врагом Советской власти, высказывал готовность лично совершить террористический акт против Главы советского правительства.

В кругу своих единомышленников распространял провокационные измышления по адресу руководителей партии и правительства, а также пересказывал троцкистские вымыслы.

Изобличается показаниями арестованных ДОЦЕНКО, МАРОКИНОЙ, КАПУСТИНА и свидетеля СТЕПАНЯНА.

76. ЯКОБСОН Борис Исаакович, до ареста – техник-нормировщик треста Украинского водоканализационного строительства, 1924 года рождения, еврей, беспартийный, происходит из семьи рижского фабриканта. В 1941 году вместе с матерью был выслан на поселение в Томскую область.

Арестован 27 октября 1949 года.

Обвиняется в терроре.

Являясь врагом Советской власти, в 1947 году высказывал готовность лично совершить террористический акт против Главы советского правительства.

Находясь в ссылке в Томской области, в 1945 году установил преступную связь со ссыльными БАУМОМ и ТАНКЕЛОВИЧЕМ (осуждены в 1946 году) и совместно с ними участвовал в антисоветских сборищах, на которых клеветал на Советскую власть.

В 1947 году совершил побег с места ссылки и до дня ареста проживал на Украине под вымышленной фамилией ЗАБОРОВ.

Изобличается показаниями арестованной ТОМАШПОЛЬСКОЙ.

77. РОСТОВЦЕВА Ольга Михайловна, бывш. методист лечебной физкультуры Лечсанупра Кремля, 1902 года рождения, русская, беспартийная, из семьи помещика. Ее муж бывш. поручик царской армии, являлся активным врагом Советской власти, арестовывался органами ВЧК (умер в 1938 году).

Арестована 26 апреля 1948 года.

Обвиняется в терроре.

Являясь активным врагом Советской власти, высказывала своим сообщникам ПОЗНЫШЕВУ и АРЦИШЕВСКОМУ (осуждены) готовность лично совершить террористический акт против Главы советского государства.

Устраивая у себя на квартире вражеские сборища, с антисоветских позиций критиковала политику ВКП(б) и правительства, превозносила капиталистический строй в Америке, высказывала намерение бежать за границу и опубликовать там клеветническую книгу об СССР.

В 1944 году имела встречу с бывш. атташе норвежского посольства КЛАВЕНЕСОМ, которому рассказала о своей враждебности к Советской власти и изменнических замыслах. Кроме того, информировала КЛАВЕНЕСА о некоторых секретных данных, ставших ей известными по службе в Лечсанупре Кремля.

Изобличается показаниями осужденных ПОЗНЫШЕВА, АРЦИШЕВСКОГО, ВАЛОВОЙ, СИНИЦИНА, СИНИЦИНОЙ и арестованных РОСТОВЦЕВОЙ И. Е. и ТОПОРКОВОЙ.

78. РОСТОВЦЕВА Ирина Евгеньевна, бывший научный сотрудник Института органической химии Академии наук СССР, 1922 года рождения, русская, беспартийная.

Арестована 28 апреля 1948 года.

Обвиняется в терроре.

Находясь под постоянным влиянием враждебно настроенной к Советской власти своей матери РОСТОВЦЕВОЙ О. М., разделяла ее террористические намерения против Главы советского государства. Участвовала во вражеских сборищах, на которых распространялись измышления о советском правительстве, превозносились порядки, существующие в США и Англии, а также высказывалась злобная клевета в отношении руководителей партии и советского государства.

В 1942 году, в период нахождения в эвакуации в гор. Куйбышеве, сблизилась с бывш. атташе норвежского посольства КЛАВЕНЕСОМ, собиралась выйти замуж и бежать за границу.

Изобличается показаниями осужденных ВАЛОВОЙ, АРЦИШЕВСКОГО, ФЕДОРОВА, ПОЗНЫШЕВА, а также арестованных РОСТОВЦЕВОЙ О. М. и ТОПОРКОВОЙ.

79. ТОПОРКОВА Елена Алексеевна, бывшая художница московской артели промкооперации «Заря», 1924 года рождения, русская, беспартийная, из семьи дворянина. Ее отец осужден за антисоветскую деятельность и умер в лагере.

Арестована 26 апреля 1948 года.

Обвиняется в терроре.

Будучи озлоблена против Советской власти, высказывала готовность лично совершить террористический акт против Главы советского государства.

Принимала участие в антисоветских сборищах, происходивших на квартире РОСТОВЦЕВЫХ.

Изобличается показаниями осужденных ВАЛОВОЙ, СИНИЦИНА, СИНИЦИНОЙ, ПОЗНЫШЕВА, АРЦИШЕВСКОГО, КУДИНОВА, а также арестованных РОСТОВЦЕВОЙ О.М. и РОСТОВЦЕВОЙ И.Е.

80. ЮРКОВСКИЙ Василий Яковлевич, 1920 года рождения, беспартийный, без определенных занятий, репатриант из Бельгии.

Арестован 15 ноября 1949 года.

Обвиняется в измене родине.

Проживая на оккупированной немцами территории Пинской области БССР, в 1941 году добровольно поступил на службу в полицию, принимал активное участие в карательных акциях против партизан, а также учинял насилие и грабеж над местным населением.

Неоднократно участвовал вместе с немцами в зверском и массовом уничтожении советских граждан.

С января 1944 года, бежав в Германию, состоял на службе в центральной группе пропаганды «СС» и принимал активное участие в распространении на фронте фашистских листовок.

В 1946 году, находясь в Бельгии, участвовал в создании антисоветской националистической организации «Союз белорусов в Бельгии» и затем являлся председателем «комитета» этой организации, которая вела вражескую работу против СССР.

Изобличается показаниями осужденных АБРАМЧУК и ЛЯХОВЕЦ, а также свидетелей в количестве 18 человек и документами.

81. ПОПОВ Назар Анфиногенович, бывш. старший бухгалтер инспекции Госстраха по Спицевскому району, Ставропольского края, 1918 года рождения, русский, беспартийный.

Арестован 15 сентября 1949 года.

Обвиняется в измене родине. Агент германской разведки.

В 1941 году, сдавшись в плен немцам, поступил к ним на службу в качестве агента и выявлял советских партизан.

Участвовал в карательных экспедициях, за что был награжден немцами медалью и получил чин унтер-офицера.

В 1944 году был передан в распоряжение германской разведки, обучался в разведывательной и диверсионной школе, где подготавливался для подрывной работы в тылу Советской Армии.

При наступлении советских войск, с оружием в руках действовал против частей Советской Армии, а затем бежал в американскую зону оккупации Австрии.

Изобличается показаниями осужденных РЕШЕТНИКОВА, ТЕРЕХОВА и других, всего в количестве 16 человек.

82. МАТРЕНИНСКИЙ Василий Иосифович, 1919 года рождения, русский, беспартийный, проживал без определенных занятий в селе Лальск, Кировской области.

Арестован 28 сентября 1949 года.

Обвиняется в измене родине.

Сдавшись в октябре 1941 года в плен немцам, добровольно поступил на службу в созданную немцами так называемую «Русскую освободительную армию».

Неоднократно участвовал в карательных операциях против советских партизан и мирных граждан, за что был награжден немцами медалью и получил чин поручика.

После разгрома немецких войск перешел на сторону американцев. Отказавшись возвратиться в Советский Союз, выехал в Бельгию, где вступил в антисоветскую организацию «Союз андреевского флага».

По заданию этой организации в 1949 году возвратился в Советский Союз для подрывной работы. Изобличается показаниями арестованных ИВЧЕНКО, ИЛЬИНА и ШУНКОВОЙ.

83. АМАН Георгий Матвеевич, 1920 года рождения, немец, без определенных занятий.

Арестован 16 июля 1946 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Официальный сотрудник германской разведки.

В 1942 году, оставшись на оккупированной немцами территории Ленинградской области, принял германское подданство и поступил на службу в качестве переводчика в германский разведорган «Цеппелин», проводивший разведывательную работу против СССР.

Будучи направлен по линии этого разведоргана для работы на оккупированную территорию в Псковскую область, участвовал в арестах и допросах лиц, подозревавшихся в антигерманской деятельности.

В 1944 году перебрасывался в тыл Советской Армии, где организовывал тайные склады с оружием и боеприпасами для немецких разведывательно-диверсионных групп.

После капитуляции немецко-фашистских войск, бежал в английскую зону оккупации Германии. В последующем нелегально переходил в советскую зону оккупации, где занимался грабежом и убийствами.

Изобличается показаниями арестованных БАБКИНА, ГАВРИША, АБАЕВА и других, всего в количестве 8 человек.

84. ГААГЕ Александр Георгиевич, бывший переводчик научно-технического отдела Министерства морского флота СССР в Берлине, 1897 года рождения, немец, германский подданный, с 1940 по 1944 год являлся членом фашистской партии Германии.

Арестован 12 августа 1949 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Агент английской и немецкой разведок.

Находясь в СССР с 1926 по 1935 год в качестве представителя германских промышленных фирм, в апреле 1926 года бывшим советником германского посольства ГИЛЬГЕРОМ (выехал из СССР) был привлечен к сотрудничеству с немецкими разведывательными органами, по заданию которых собирал шпионские сведения о марганцево-никелевых рудниках близ Никополя.

В период с 1933 по 1935 год с дипломатической почтой отправил в Берлин немецкой разведке несколько докладов о заказах Советского Союза на различное оборудование.

В 1932 году завербовал для разведывательной работы в пользу немцев ДЛУЖНЕВСКОГО, МИНИХА Б. В., МИНИХА К. В. и СЕРГЕЕВА (все осуждены, как агенты немецкой разведки), от которых получал шпионские данные об электрооборудовании ряда промышленных предприятий в СССР, строительных проектах некоторых военных заводов, о дислокации воинских частей в гор. Москве и вооружении Советской Армии.

В 1947 году, будучи старшим инженером по техническим переводам конструкторского бюро СВАГ, был завербован английской разведкой, по заданию которой занимался сбором шпионских сведений о деятельности Советской военной администрации в Германии.

Изобличается показаниями осужденных и арестованных в количестве 13 человек.

85. ЯНКЕ Курт, 1890 года рождения, немец, германский подданный, из помещиков, бывший почетный член организации «Стальной шлем», депутат прусского ландтага.

Арестован 27 марта 1945 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Один из руководителей германской разведки, возглавлял разведывательное бюро при ГЕССЕ.

На протяжении многих лет проводил активную разведывательную деятельность против Советского Союза.

Во время Отечественной войны являлся одним из организаторов батальона спецназначения «Бранденбург-800», проводившего подрывную работу в тылу Советской Армии. Одновременно руководил разведывательным бюро при Министерстве иностранных дел Германии, которое занималось политической разведкой против СССР.

Изобличается показаниями свидетелей ШАФ, ШТАНДЛЕР и ТЕЦКЕ, а также вещественными доказательствами.

(АП РФ, оп.57, дело 100, лл. 3—54).

Библиография

Российский Государственный Архив Социально-Политической Истории (РГАСПИ). Ф. 558, оп. 11 (И.В. Сталина).

Аймермахер К. Политика и культура при Ленине и Сталине. 1917–1932 гг. М.: АИРО-XX, 1998.

Аллилуев В.Ф. Хроника одной семьи: Аллилуевы – Сталин. М.: Молодая гвардия, 1995.

Аллилуева С.И. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990.

Андрей Платонов. Воспоминания современников. Материалы к биографии. М.: Современный писатель, 1994.

Булгаков М.А. Дневник. Письма. 1914–1940. М.: Современный писатель, 1997.

Булгакова Е.С. Дневник. М.: Книжная палата, 1990.

Бухарин Н.И. Избранные труды. Л.: Наука, 1988.

Бажанов Б.Г. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М.: Инфодизайн, 1990.

Власть и художественная интеллигенция. Документы 1917–1953 гг. / Под ред. А.Н. Яковлева. М.: Международный фонд «Демократия», 1999.

Волкогонов Д.А. Сталин. Политический портрет. Кн. 1, 2. Изд. 4-е. М.: Новости, 1997.

Голод 1932–1933 годов. М.: РГГУ, 1995.

Громов Е.С. Сталин: Власть и искусство. М.: Республика, 1998.

Джилас М. Лицо тоталитаризма. М.: Новости, 1992.

Емельянов Ю.В. Сталин. Т. 1, 2. М.: Вече, 2002.

Залесский К.А. Империя Сталина: Биографический энциклопедический словарь. М.: Вече, 2000.

Золотницкий Д.И. Мейерхольд. Роман с Советской властью. М.: Аграф, 1999.

Илизаров Б.С. Тайная жизнь Сталина. М.: Вече, 2002.

Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография. 2-е изд. М.: Госполитиздат, 1948.

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Сборник документов / Сост. Ю.Г. Мурин. М.: Родина, 1993.

История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М.: Госполитиздат, 1945.

Каптелов Б.И., Перегудова З.И. К спору о «Кобе» Джугашвили и «Фикусе» // Историки отвечают на вопросы. Вып. 2. М.: Московский рабочий, 1990.

Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2003.

Краткий философский словарь. 3-е изд. М.: Политиздат, 1952.

Литовский О.С. Так и было. Очерки, воспоминания, встречи. М.: Советский писатель, 1958.

Невежин В.А. Застольные речи Сталина. Документы и материалы. М.: АИРО-XX; СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

Островский А.В. Кто стоял за спиной Сталина? СПб.: Нева; М.: Олма-пресс, 2002.

Павлова И.В. Механизм власти и строительство сталинского социализма. Новосибирск: Сибирское отделение РАН, 2001.

Перегудова З.И. Был ли Сталин агентом охранки // Жандармы России. СПб.: Нева; М.: Олма-пресс, 2002.

Поварцов С.Н. Причина смерти – расстрел. Хроника последних дней жизни Исаака Бабеля. М.: Терра, 1996.

Полянский А.И. Ежов. История «железного» сталинского наркома. М.: Вече, 2001.

Семанов С.Н., Кардашов В.И. Иосиф Сталин: Жизнь и наследие. М.: Новатор, 1997.

Семанов С.Н. Сталин: уроки жизни и деятельности. М.: Алгоритм; ЭКСМО, 2002.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В. Сталине М.: Новости, 1989.

Слово товарищу Сталину / Сост. Р.И. Косолапов. М.: Алгоритм; ЭКСМО, 2002.

Соколов Б.В. Василий Сталин. М.: АСТ-Пресс, 2003.

Соколов Б.В. СССР и Россия на бойне. Людские потери в войнах XX века. М.: ЭКСМО, 2013.

Сопельняк Б. Смерть в рассрочку. М.: Гея, 1998.

Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи / Сост. М.П. Лобанов. М.: ЭКСМО; Алгоритм, 2002.

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М.: Госполитиздат, 1939.

Сталин И.В. О социал-демократическом уклоне в нашей партии. М.: Госполитиздат, 1951.

Троцкий Л.Д. Литература и революция. М.: Политиздат, 1991.

Шенталинский В.А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. М.: Парус, 1995.

Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М.: АИРО-XX, 2003.

Примечания

1

Россия и СССР в войнах XX века. С. 238, табл. 121.

2

Россия и СССР в войнах XX века. С. 238, табл. 121.

Content

Борис Соколов
Иосиф Сталин – беспощадный созидатель

Введение

Детство и юность

Начало революционной деятельности

Путешествия по ссылкам

В водовороте революции

В огне гражданской войны

На пути к абсолютной власти

Из царства единения – в царство репрессий

Булгаков и Сталин: мастер и тиран

Сталин и мастера культуры: выстраивание по ранжиру

Бей своих, чтобы чужие боялись

Существовал ли «военно-фашистский заговор»?

Подготовка к большой войне

В огне великой отечественной: вождь и полководец

Русская православная церковь при Сталине: договор с дьяволом

Послевоенные годы: в поисках преемника

В окопах «Холодной войны»

Борьба с «Космополитизмом»

Последний бросок на юг

Сталин-теоретик

«Дело врачей»: начало и конец

«Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна: учебник и зеркало для диктатора

Как умирал Сталин

Цена сталинской эпохи

Приложение

Надо ли убивать Сталина

Последний расстрельный список

Библиография

Примечания