Максим Шахов

Игрушка из Хиросимы

© Шахов М., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

1

Уходили всемером, возвращались втроем. Пашка Грач, Аякс, Людовик Первый и Горыныч остались лежать в чужой каменистой земле. Ну, это образно выражаясь, что в земле. На самом деле похоронить их не удалось, да и нечего было особенно хоронить. Так, руки, ноги, какие-то ошметки. И оторванная взрывом голова Аякса, провожавшая боевых товарищей тусклым немигающим взглядом. На голову не оборачивались. Один глаз вытек, зубы вышибло — чего там глядеть? Он и при жизни был не красавец, Аякс, ну а после смерти только людей пугать. Михасю ночью во сне привиделся, так он на всю округу заголосил благим матом.

— Охренел? Тебя за десять километров слыхать было, — разбудил его тычком в спину Бондарев.

Михась протер кулаками глаза, откашлялся, сипло повинился:

— Извини, Костя. Аякс, гад, приснился. Главное, я ему штуку еще в прошлом месяце вернул, а он опять требует. Без рук, без глаза… Смотреть тошно.

Голос Михася сорвался, он поспешно отвернулся, преувеличенно громко кашляя. Небось ревел, как баба, а слезы скрывал, потому что лить их бойцам спецназа ГРУ не положено. Вот кровь — сколько угодно. Хоть свою, хоть чужую — без разницы.

— Ладно. — Майор Бондарев хлопнул Михася по поникшему плечу. — Забудь Аякса. Нет его больше. Есть только мы. Ты, я, Осьминог. — Он кивнул в сторону дрыхнущего коротышки с обвязанной по-пиратски косынкой на голове. — В таком составе и выйти обязаны.

— Выйдем, — сказал Осьминог, который, как выяснилось, совсем даже не спал. — Бог троицу любит.

Оказалось — не очень. Или же любит, но не Бог.

На выходе к морю их прижали к земле плотным огнем. Видать, живыми брать решили, освободители Сирии хреновы. Боеприпасов уйма — пали в белый свет, как в копеечку, янки еще подбросят. Налево и направо путь отрезан, по пляжу далеко не убежишь. За спиной море солнечными зайчиками бликует, как на картинке, но туда тоже при дневном свете не сунешься. Прямо перед тремя обгоревшими носами дюна песчаная, потом еще такая, еще и еще. За дюнами целая орда повстанцев с армейскими вездеходами и пулеметами. Короче, дело швах. Чтобы демократическая общественность Сирии взрезанное брюхо песком не набила или в задницу кол не загнала, самое время пулю в лоб пустить.

Вслух Бондарев произнес совсем другие слова, которых от него, как от командира, и ждали. Мол, до темноты продержимся, а там лодка подоспеет. Раз обещали мореманы в этом квадрате быть к четырем утра, то непременно будут. Выходит, каких-то двенадцать часов осталось.

— Ага, — согласился Осьминог. — Только патронов раз-два и обчелся. Примерно по штуке в десять минут. Долго мы так поотстреливаемся?

— Может?.. — Не договорив, Михась выразительно приложил указательный палец к виску.

— Если опасаешься в штаны наложить, то разрешаю, — презрительно бросил Бондарев и демонстративно отвернулся. — А лично я еще повоюю.

Бойцы переглянулись. Михась посопел неодобрительно, поудобнее располагаясь с автоматом, а потом обронил:

— Про штаны вы это зря, товарищ майор. В бригаде Восьмого подразделения ГРУ засранцы не водятся.

В этом он был прав. Восьмое, то есть диверсионное, подразделение Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил Российской Федерации считалось элитным. Вот почему командование решило, что группы из семи человек для выполнения задания хватит, и они, кстати говоря, это задание выполнили.

А было оно не самое простое… хотя и не самое сложное в послужном списке майора спецназа Константина Бондарева.

Ему и его бойцам было приказано скрытно проникнуть в окрестности городка Латакия на средиземноморском побережье Сирии. Соединенные Штаты Америки и Евросоюз уже прислали туда орды дрессированных репортеров, готовых распространить информацию о том, что сторонники законного президента в очередной раз применили химическое оружие. Роль этих сторонников должны были сыграть боевики-повстанцы, переодетые в сирийскую форму. Ну а «великолепной семерке» из России (переодетой боевиками) предписывалось уничтожить заговорщиков и продемонстрировать всему миру, кто на самом деле намеревался травить газом жителей предместья Латакии.

Если совсем коротко, то со своей задачей спецназовцы справились, но выбраться незамеченными не сумели. И теперь, прижатые к неправдоподобно синему морю, на всякий случай просматривали личные вещи, дабы не оставить при себе какой-нибудь пустячок, способный выдать их причастность к ГРУ или принадлежность к Российской Федерации.

Их оставалось только трое, патронов было всего чуть-чуть, и, как бы они ни храбрились, исход боя был предрешен.

2

Пара вертолетов возникла из ниоткуда. Материализовалась прямо из прогретого солнцем ноябрьского воздуха.

Нельзя сказать, что на берегу Средиземного моря было жарко, как летом, но на начало зимы это тоже не походило. На начало русской зимы, когда кругом белым-бело от снега, а не от песка.

— Братцы, — произнес Бондарев, вглядываясь в горизонт, — это у меня глюки или я действительно «вертушки» вижу?

— «Ми-24», — определил Осьминог. — Полосатики. Прямо на нас прут.

— Наши? — обрадовался Михась.

Пришлось его разочаровать.

— «Вертушки» наши, — сказал Бондарев, — а кто в них сидит и пулеметами шевелит, неизвестно. Приготовились, парни.

— Это есть наш последний и реши-ительный бо-ой, — дурашливо затянул Осьминог.

Ошибся. Потому что если для кого бой и стал последним, то не для них.

Псевдоповстанцев было не меньше шести десятков. Живым не ушел никто. Сперва они пытались отстреливаться из гранатометов — «граников», как называют их в спецназе, — но хватило их ненадолго.

Заходя с разных сторон, вертолетчики с одинаковой точностью дырявили как неодушевленную технику, так и живую силу врага, которая в мгновение ока превращалась в мертвую. Некоторые решили закапываться — по ним пустили ракеты, они так и остались под оплавившимся песком. А у тех, которые пустились наутек, попросту земля горела под ногами. В буквальном смысле, без преувеличений.

— Ох, и лихо же они их раскрасили, — восхитился Михась, когда все закончилось.

Подразумевались ракеты, именуемые «карандашами», но, надо отдать должное вертолетчикам, с пулеметами они управлялись не хуже.

— Лихо, — согласился Бондарев. — Вот только откуда они взялись?

Как выяснилось, вопросы имелись не у него одного. Когда боевики, именовавшие себя повстанцами, были истреблены полностью, один из вертолетов завис над не святой троицей ГРУ.

— Группа майора Бондарева? — осведомился многократно усиленный голос.

Кашляя и отплевываясь от песчаных вихрей, майор подтвердил предположение и две минуты спустя сидел уже внутри «двадцать четверки» вместе с ошалевшими от радости подчиненными. Еще через двадцать минут вертолет пошел на снижение над палубой авианосца.

— Никогда не думал, что наши корабли по Средиземному морю ходят, — признался Осьминог.

Михась не упустил возможности обыграть забавное прозвище товарища.

— Ага, — сказал он. — Здесь одни только осьминоги водятся.

— Совместные российско-турецкие учения проводятся, — прокомментировал Бондарев. — С того самого дня, когда нас в Сирию забросили.

— Родина слышит, родина знает, — затянул Осьминог, репертуар которого был поистине неисчерпаем.

И это при полном отсутствии музыкального слуха и голоса.

Подмывало приказать ему заткнуться, но Бондареву было лень. Он уже представлял себе, как будет отсыпаться на чистой постели, не ведая, что постели те ждут его в Японии, а сон на них будет достаточно беспокойным.

3

Вручив Бондареву объемистый пакет, командир корабля, казалось, утратил к нему всяческий интерес. Уткнулся носом в потрепанную лоцию и запыхтел капитанской трубкой, набитой, конечно же, ароматнейшим капитанским табаком. Едва удержавшись от иронической улыбки, Бондарев бегло просмотрел содержимое пакета и вопросительно взглянул на командира. Не отрываясь от лоции, тот указал пальцем на открытый ноутбук:

— Там найдете видеопослание для вас. Только воспользуйтесь наушниками, пожалуйста. Мне ваши секреты ни к чему.

Бондарев просмотрел ролик три раза подряд, чтобы ничего не упустить. Запись была сделана не в рабочем кабинете полковника Борового, хотя обращался к Бондареву именно он. Этим майору давалось понять, что речь идет не о служебном задании, а о неофициальной просьбе. В металлическом голосе Борового звучали непривычные просительные нотки.

Бондарев узнал, что на какой-то фабрике игрушек в Хиросиме произошел взрыв. С прошлого месяца фабрика приступила к выпуску эксклюзивной партии дедов-морозов специально для России, и есть основания предположить, что взрыв подстроил кто-то из российских конкурентов, не желающих уступать рынок японцам. Отводя глаза, Боровой просил разобраться в этом до того, как новости о русских террористах просочатся в средства массовой информации.

— Как только прибудешь в Токио, — говорил он, — свяжешься с вице-президентом компании, господином Макимото. Он обеспечит тебя кое-какими, гм, инструментами, которые могут тебе понадобиться в работе. Подробные инструкции, документы, адреса, деньги, билеты и прочее в конверте. Вылетаешь из Стамбула, тебя туда доставят. И еще… — Боровой обстоятельно прочистил горло, хотя простуженным отнюдь не выглядел. — Фабрика принадлежит Мизуки Такахито. Нас связывают давние и довольно близкие отношения, так что… Гм! В общем, считай это моей личной просьбой, майор. О которой совсем не обязательно знать нашему руководству.

Разумеется, Боровой не мог видеть Бондарева, и все же тот машинально кивнул. Их с полковником тоже связывали давние и довольно близкие отношения. К примеру, однажды они вместе попали в госпиталь, нашпигованные осколками одной и той же гранаты. Короче говоря, Боровой не мог отказать этому Мизуки Такахито, а Бондарев не мог отказать Боровому. Замкнутый круг получался. Круговая порука. А еще это называлось дружбой — слово, которое в отчет не вставишь, к делу не подошьешь.

Находись Бондарев сейчас напротив Борового, он бы сказал:

«Сделаю, товарищ полковник. Хотя, по правде говоря, не нравится мне поручение. Фабрика игрушек какая-то… Деды-морозы… Несерьезно это».

И услышал бы в ответ примерно следующее:

«Серьезней, чем кажется, майор. Понимаешь, если взрыв действительно устроил кто-то из наших соотечественников, то по всей Японии прокатится волна антироссийских настроений. Сам знаешь, как япошки на нас из-за Курил злятся. Их сейчас лучше не дразнить, не то с цепи сорвутся».

Обмен этими фразами не состоялся, да и нужды в том не было. Бондарев вздохнул, удалил видеоролик из компьютера и отправился в выделенную каюту, чтобы успеть хоть немного покемарить перед дальней дорогой.

И снились ему деды-морозы. Без бород, зато с раскосыми японскими глазами.

4

«Боинг-777» провалился сквозь кудлатый облачный покров, раскинувшийся над Токио, подобно необъятной овечьей шкуре. За минуту до этого Бондарев в десятый или пятнадцатый раз пощупал пачку сигарет в кармане. Он устал от полета, устал от бездействия. И настроение у него было прескверное после разговора с Боровым.

Тот ужасно разозлился, когда Бондарев решил позвонить ему, чтобы выяснить какие-нибудь подробности насчет фабрики игрушек. История со взрывом казалась майору неубедительной. Он не верил, что в игрушечном бизнесе царит столь жестокая конкуренция, чтобы подкладывать друг другу бомбы. И еще больше не верил, что это дело рук соотечественников. Были бы это не игрушки, а наркотики, оружие, секс-рабыни, нефть, в конце концов… Но новогодние деды-морозы? Может, какая-то мистификация? Может, в полковнике проснулось своеобразное чувство юмора?

В общем, Бондарев позвонил. И услышал примерно следующее. Мол, разберешься на месте, майор, для этого и летишь. Не подведи Мизуки Такахито. И не беспокой своего непосредственного начальника по пустякам. Сделаешь, что от тебя требуется, тогда и поговорим. Вот таким путем, майор Бондарев, таким макаром. Действуй. Самостоятельно действуй. За помощью обращайся в самом крайнем случае. Удачи.

И вот теперь Бондарев, толком не вытряхнувший сирийский песок из волос, готовился приземлиться в Стране восходящего солнца, где ему предстояло защищать фабрику игрушек. От одной мысли об этом он внутренне сжимался, словно его, боевого спецназовца, застали за игрой в солдатики. Единственное, что скрашивало его полет, это турецкая стюардесса по имени Лейла. Вполне зрелая, но еще по-девичьи подвижная и гибкая, как антенна, она не отвергала знаки внимания, оказываемые ей русским «бизнесменом Константином Железняком», каковым, как не трудно догадаться, представился ей майор Бондарев.

Когда Лейла прошла по ряду, собирая остатки трапезы, Бондарев многозначительно подмигнул и качнул головой, приглашая проявить к нему особое внимание. Две минуты спустя, поправляя роскошную гриву волос, она присела на подлокотник его кресла и спросила по-английски:

— Вы хотите что-то еще, мистер Шелесняк?

В ее устах этот простенький вопрос прозвучал провокационно. Ну, конечно же, Бондарев хотел ЧТО-ТО ЕЩЕ! И она отлично знала об этом. В темных бархатных глазах турчанки плясали сияющие бесенята, а ее алые губы норовили сложиться в озорную улыбку. Мысленно воздав хвалу эмансипации, Бондарев ответил:

— Я хочу только одного. У меня сегодня свободный вечер в Токио, и я хотел бы провести его с вами.

Полная грудь Лейлы до предела натянула ткань ее форменной блузки.

— Еще вчера я бы ответила вам отказом, — сказала она.

— Да? — вежливо удивился Бондарев, успевший усвоить, что женщины отвечают отказом не чаще, чем дают согласие, так что шансы у мужчин всегда пятьдесят на пятьдесят.

— Правда, — подтвердила Лейла. — Правила запрещают нам встречаться с пассажирами. Но сегодня мой последний рейс, так что мы даже можем выйти из самолета вместе. — Заподозрив, что это будет воспринято, как чересчур поспешная капитуляция, она добавила: — Через неделю у меня свадьба.

«Зачем ты мне это говоришь, милая? — удивился Бондарев. — Я ведь не жениться на тебе собираюсь».

— Поздравляю, — улыбнулся он. — Целых три радостные перемены в жизни.

На гладком лобике Лейлы появились две горизонтальные морщинки, которых там прежде не было.

— Три? — Она принялась перечислять, загибая пальцы: — Бросаю работу… Выхожу замуж… Какая третья перемена?

— Встреча со мной, — просто ответил Бондарев.

Лейла встала, окинув его долгим, оценивающим взглядом, присущим женщинам в моменты важных покупок и выбора спутника жизни.

— Посмотрим, — многозначительно проговорила она, и стало ясно, что вечер растянется до самого рассвета. — А пока пристегнитесь, пожалуйста.

Пока она шла по проходу, обращаясь к пассажирам с той же просьбой, Бондарев не сводил с нее глаз, пытаясь определить возраст, темперамент и наиболее важные параметры ее фигуры, а потом уставился в спинку кресла перед собой, прикидывая, сколько времени и денег готов выделить на столь приятное знакомство.

Они увиделись вновь, когда к боку самолета присосался хобот телескопического трапа, втягивая в себя гомонящих пассажиров, словно некий чудовищный пылесос. Лейла стояла у выхода без своих подружек-стюардесс и дружков-летчиков. Улыбнувшись Бондареву, она взяла его под локоть той руки, в которой он нес красочный каталог под названием «Игрушки на все вкусы». В его мозгу промелькнула пара забавных ассоциаций, заставивших его усмехнуться.

Непринужденно болтая, они нога в ногу шагали по переходу за ярко одетой старушкой с лохматой собачонкой на руках. Войдя в здание международного аэропорта Нарита, Бондарев спросил Лейлу, помешана ли она на японской кухне, как все вокруг, и вдруг резкий треск заглушил его голос.

5

РА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!!!

Это очень походило на автоматную очередь, но кто ожидал услышать ее в ультрасовременном токийском аэропорту? Бондарев решил, что это работает отбойный молоток, хотя понятия не имел, что можно делать им в этом храме сверкающего мрамора и искусственного пластика.

А потом он увидел мужчину, держащего в руках все же не отбойный молоток, а самый настоящий боевой автомат с укороченным прикладом. На его голове был черный колпак с прорезями для глаз и рта, ноги он расставил на ширину плеч, ствол остервенело рокотал на уровне его груди.

РАТАТАТАТАТАТА!!!

— Ложись! — крикнул Бондарев, толкая Лейлу в плечо.

Шедшая впереди старушка задергалась, запрыгала, затрясла головой в голубых кудряшках, словно намереваясь показать, как отплясывала шейк в молодости. Собачонка, целая и невредимая, шмякнулась на пол и мохнатой гусеницей заскользила прочь, заглушая выстрелы своим тявканьем. Женщины визжали не менее пронзительно, а мужчины зло орали, расталкивая их и стараясь убраться подальше от линии огня.

Бондарев прыгнул на Лейлу, чтобы прикрыть ее своим телом. Он ожидал, что она болезненно вскрикнет или даже попытается высвободиться, еще не вполне понимая, что происходит, но ошибся. Девушка не сопротивлялась. Отнеслась к падению и выстрелам совершенно равнодушно. Лежала, обмякшая и безвольная, как мешок с тряпьем.

Бондарев не придал этому значения. Его внимание было сконцентрировано на автоматчике и его жертвах. Следом за старушкой пулю получил японец с ярко-желтой шевелюрой, а потом полная дама, застывшая на месте, словно библейский соляной столб. Все трое, сами того не желая, спасли Бондареву жизнь, оказавшись между ним и веером металлических ос, с жужжанием крошащих все на своем пути.

«Ра-та-та-та!.. Ра-та-та-та!.. Ра-та-та-та!..»

Как у всех добропорядочных пассажиров, у Бондарева не было с собой оружия, пронести которое на борт самолета дело заведомо невозможное. Не собирался он и повторять бессмертный подвиг Матросова, бросаясь на пули собственной грудью. Поэтому ему оставалось лишь прижимать к полу неподвижную Лейлу и ждать, чем все это закончится.

А закончилось все очень просто и буднично: снайперскими выстрелами, почти не слышными в общем гвалте.

Хлоп-хлоп-хлоп.

Держа автомат перед собой, человек в черной маске упал вниз лицом и был тотчас скрыт от Бондарева заслоном токийских полицейских. Люди, которые несколько секунд назад разбегались во все стороны, так же дружно повернули обратно, торопясь увидеть свежую, еще теплую кровь, пролитую не ими. Полицейские безуспешно стремились оттеснить их от места трагедии.

Бондарев все никак не мог заставить себя посмотреть на девушку, неподвижно лежавшую под ним. Существовала вероятность, что она просто потеряла сознание от шока, но мизерная. Точно так же Бондарев расценивал вероятность того, что автоматчику просто вздумалось пострелять по людям. Целились в него. Пули получили те, кто невольно заслонил Бондарева, однако целились именно в него, а не в кого-нибудь другого.

Он знал это.

Чувствовал.

Покушались не на прибывшего в Токио бизнесмена Константина Железняка, интересующегося современными игрушками для младшего и старшего детского возраста. Покушались на Константина Бондарева, майора спецназа ГРУ. Вот кто был настоящей мишенью.

Бондарев посмотрел на мохнатую собачку, мечущуюся среди леса людских ног. Перевел взгляд на Лейлу и поспешно встал, проверяя, не успел ли испачкаться в крови. Красная лужа медленно увеличивалась в размерах и казалась с виду густой, вязкой. Рядом вскрикнула женщина, заметившая три пулевых отверстия в теле турчанки.

Глаза Лейлы были открыты, но ничего не видели. Прежняя жизнь для нее закончилась, новая так и не началась.

Отряхивая брюки, Бондарев украдкой смотрел на нее, когда услышал голос полицейского, обратившегося к нему на английском, коверкая слова:

— Вы знать эта девушка?

— Нет, я ее не знать, — покачал головой Бондарев, отвечая в том же тоне.

— Тогда отходить назад, — распорядился полицейский, не сильно, но настойчиво отталкивая Бондарева. Отвернувшись, он принялся теснить любопытных: — Назад, все назад!

Люди подчинялись неохотно. Бондарев же поспешил покинуть место кровавой бойни. Он не собирался давать какие-либо показания или делиться своими соображениями. В этом не было смысла, а ему вовсе не улыбалось превратиться в официального свидетеля.

Пройдя пограничный контроль, он отправился за багажом. Скептическое отношение к заданию куда-то пропало.

6

Аэропорт находился в 60 километрах от Токио, так что добираться туда пришлось экспрессом, который вопреки всему тому, что известно о железнодорожном транспорте Японии, двигался с весьма умеренной скоростью.

Выйдя на станции Уэно в северо-западном округе столицы, Бондарев снова не воспользовался услугами такси, а пересел в метро, где было проще затеряться в толпе. Он по-прежнему был уверен, что стрельба в аэропорту была устроена из-за его не такой уж скромной персоны, и не хотел испытывать судьбу еще раз.

Вице-президент Макимото проживал в тихом и малонаселенном районе Аракава, но Бондарев, несмотря на сумку с вещами, не поленился выйти чуть раньше и прогуляться по парку Уэно, где, несмотря на обилие туристов, было легко обнаружить возможную слежку. Передвигаясь по аллеям, останавливаясь возле буддийских храмов или присаживаясь на скамейки, он не заметил ничего подозрительного и только после этого покинул парк, поймал такси, попросив отвезти его к ближайшему отелю. Таковым оказался «Нео-Токио», где Бондарев привел себя в порядок и немного передохнул после дальней дороги.

К дому Макимото он подкатил не раньше, чем темнота окутала город, позволяя передвигаться более скрытно, чем днем. Несколько часов, минувших с драмы в аэропорту, не усыпили бдительность майора. Пулевые ранения в теле Лейлы были еще свежи в его памяти, и он не собирался подставляться очередям нового автоматчика. Стоя на углу возле закрытого рыбного магазинчика, Бондарев некоторое время осматривал окрестности, а потом набрал номер Макимото.

— Моси-моси, — произнес в трубку приятный мужской баритон.

Подобно большинству своих соотечественников, Макимото многое перенял у западного образа жизни, но только не привычку говорить по телефону «алло».

— Сталинград, — назвав пароль, Бондарев сделал небольшую паузу и добавил: — Семнадцатое июля.

17 июля 1942 года состоялось первое сражение великой Сталинградской битвы. Господину Макимото (если это был он) предстояло назвать дату ее окончания.

— Второе февраля, — произнес он по-английски. — Правильно?

Беда с этими штатскими! Простейший отзыв неспособны назвать без самодеятельности!

— Правильно, — буркнул Бондарев. По крайней мере, теперь он был уверен, что общается с Макимото и что никто не приставляет господину президенту ствол к его желтому азиатскому лбу.

— Я готов с вами встретиться.

— Я тоже.

— Тогда добро пожаловать ко мне. Что будете пить? Мартини, виски?

— Воду, — сказал Бондарев и выключил мобильник.

Ровно через пять минут он пожимал руку улыбчивому японцу, сумевшему дослужиться до вице-президента «Такахито Той Компани» в своем довольно еще нежном тридцатилетнем возрасте. Он был невысок ростом, смазлив и носил прическу, которая не показалась бы неуместной в шестидесятые годы минувшего столетия.

— Поскольку наша встреча намечалась на завтра, — сказал он, приветливо улыбаясь, — я делаю вывод, что вы столкнулись с некоторыми трудностями.

Английские фразы он произносил отрывисто и с придыханием, отчего создавалось впечатление, что он куда-то спешит.

— Вы угадали, — согласился Бондарев. — Неизвестный в маске устроил стрельбу прямо в аэропорту. Успел уложить нескольких человек, пока его не прикончили полицейские.

Слушая рассказ, Макимото не переставал улыбаться и все кивал, как будто речь шла о каком-то забавном пустяке.

— У вас что, часто стреляют? — спросил Бондарев.

— Случается, — ответил японец. — Большой город, много сумасшедших, много оружия. Я счастлив, что вы целы и невредимы. Если вам понадобится время, чтобы прийти в себя, я сообщу боссу. — Тут он почему-то хихикнул. — Мизуки Такахито не станет торопить вас с визитом.

— У меня другой босс, — напомнил Бондарев. — И мне совсем не обязательно согласовывать свои действия с Такахито.

— Да, да, конечно. — Макимото издал еще один не вполне уместный смешок. — Собираетесь задержаться в Токио? Или поедете прямо в Хиросиму? Если да, то могу забронировать вам номер в отеле «Ориентал». Безупречная репутация. Я всегда останавливаюсь там.

— В Хиросиму есть ночные авиарейсы? — с задумчивым видом поинтересовался майор.

— Мне кажется, удобнее добираться по скоростной железной дороге, Токайдо. Синкасэн домчит вас быстрее самолета.

— Синкасэн?

— Поезд-пуля, как мы их называем, — пояснил Макимото. — Сверхскорость и никаких досмотров, понимаете?

— Понимаю, — кивнул Бондарев. — Так что там у вас приключилось на фабрике?

— Босс распорядился не докучать вам подробностями до вашего прибытия в Хиросиму. Мое дело снабдить вас оружием и обеспечить вам безопасность во время пребывания в столице.

Последняя фраза сопровождалась очередной улыбкой, которая Бондареву показалась очень уж сладкой. Он почувствовал, что начинает заводиться.

— О какой безопасности вы говорите? Меня сегодня чуть не изрешетили, как мишень.

— Совпадение, — развел руками Макимото. — Прискорбное совпадение.

— Мне так не кажется. Я считаю, что охотились на меня. Что это за чертовы игрушки, из-за которых устраивают взрывы и нападение на людей в аэропорту?

Макимото ничего на это не ответил. Его губы растянулись ее шире, и он вежливым тоном спросил:

— Итак, вы решили ехать поездом?

— Еще не решил, — буркнул Бондарев. — Если покушались на меня, то им ничего не мешает направить второго автоматчика на вокзал.

— О, это поправимо. Позвоните и зарезервируйте билет на авиарейс в Хиросиму, а сами поезжайте синкасэном. Если киллера действительно прислали Хозяева, то они снова будут искать вас в аэропорту.

— Хозяева?

Макимото опять улыбнулся, но на этот раз нервозно:

— Забудьте!

— Моя профессия состоит в том, чтобы помнить, — возразил Бондарев. — Так что за хозяева?

— Спросите об этом…

— У босса?

— Я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга, — произнес японец с видимым облегчением.

Бондарев внимательно посмотрел на него:

— Если я не получаю от вас никакой полезной информации, то, может быть, вы снабдите меня инструментами?

— Инструментами? Ах, да! — Макимото хлопнул себя по лбу, исчез и вернулся с небольшим свертком. — Прошу вас.

Пошуршав плотной упаковочной бумагой, Бондарев обнаружил внутри «вальтер», шесть запасных обойм и стилет в ножнах, предназначенных для того, чтобы крепиться на руке.

Выбор транспорта произошел автоматически. Невозможно было удержаться от соблазна вооружиться прямо сейчас, а не ждать, пока оружие будет переправлено в Хиросиму. Чувствуя себя гораздо увереннее, Бондарев встал и протянул руку на прощание.

Макимото поспешил с рукопожатием.

— Рад был познакомиться, мистер Ш-шелезняк, — сказал он, с трудом выговаривая трудную для себя фамилию. — Всегда к вашим услугам. Если вам не понравится в Хиросиме, вы всегда можете вернуться сюда.

— Конечно, — согласился Бондарев. — Если только до меня не доберутся… Как вы их назвали? Хозяева.

Макимото рассмеялся, ничуть не напоминая при этом искренне веселящегося человека. Возможно, это была уловка, позволившая ему воздержаться от каких-либо комментариев.

«Хозяева, — подумал Бондарев, покидая дом. — Кто такие Хозяева, черт бы их побрал?»

7

До выезда из Токио синкасэн двигался стремительными рывками, останавливаясь на многочисленных станциях. Бондарев отправился в путешествие утром, поэтому ехать ему пришлось в гуще «роботов», спешащих на работу.

Было странно и непривычно наблюдать, как законопослушные японцы садятся в вагоны, строго соблюдая очередность, причем в соответствии со специальными разметками на платформах. В этот утренний час пик никто никуда не протискивался, никто никого не отталкивал, все происходило чинно и размеренно. А чтобы никого не защемило дверями при отправлении, на каждой станции дежурил работник, подающий сигнал к отправлению.

Почти пятисоткилометровую дистанцию до Хиросимы поезд преодолел за два с небольшим часа, разгоняясь порой до трехсот километров в час. За это время Бондарев успел посетить стерильно чистый туалет, угоститься обжигающим кофе и вдосталь насладиться пейзажами Страны восходящего солнца. Пялиться в окно было одно удовольствие, так как кресла в вагонах вращались вокруг своей оси, позволяя выбирать любую точку обзора. Желание подымить отпало после того, как Бондарев увидел комнатушку для курения, похожую на аквариум. Два япошки с сигаретами «плавали» там в облаках дыма, находясь так близко друг от друга, что их можно было принять за парочку гомиков.

По прибытии в Хиросиму Бондарев устремился к выходу в общем потоке пассажиров, не забывая выискивать взглядом какого-нибудь очередного автоматчика, присланного по его душу. Он не принадлежал к числу людей, маниакально цепляющихся за собственную шкуру, но и расставаться с нею не собирался. Во всяком случае, добровольно.

С удовлетворением отметив тот факт, что добрался до места назначения живым, Бондарев направился в отель «Ориентал», рекомендованный Макимото. Там уже был забронирован номер 1009. Разумеется, на имя бизнесмена Константина Железняка.

Отель находился в тихом районе близ мемориального Парка Мира, расположенного на территории бывшего округа Накадзима, уничтоженного американской атомной бомбой в августе 1945 года. Прежде чем войти в здание «Ориентал», Бондарев не поленился совершить небольшую ознакомительную прогулку по парку, где попетлял, как заяц, отыскивая признаки слежки.

«Хвоста» он не обнаружил, зато благодаря экскурсии увидел памятник девочке Садако, которая получила смертельную дозу облучения, но верила, что исцелится, если смастерит тысячу бумажных журавликов, исполняющих любое желание. История показалась ему трогательной.

Войдя в отель и потратив пару минут у регистрационной стойки, Бондарев был направлен в свой номер на десятом этаже. Багаж его весил немного, но, столкнувшись с умоляющим взглядом коридорного, он кивнул ему и позволил завладеть своей сумкой.

Пока они поднимались в лифте, какое-то неприятное жжение в груди заставило Бондарева поморщиться. Чувство опасности походило на изжогу. Отчетливый сигнал о том, что где-то рядом что-то не так.

Следя за световым табло, майор встал так, чтобы можно было стремительно припасть на колено, одновременно выхватывая «вальтер» из-за пазухи куртки. Вряд ли это спасло бы его, если бы снаружи поджидал очередной «черномасочник» с автоматом, но хоть какие-то меры предосторожности создавали иллюзию, что ситуация находится под контролем.

Нет, она не находилась под контролем. Во всяком случае, под контролем Бондарева. Он кожей ощущал дыхание смерти. Словно она была зверем, притаившимся поблизости.

Двери лифта разъехались в стороны, открывая обзор на пустынный холл. Засада не поджидала Бондарева и в пустынном коридоре, хотя ощущение нависшей опасности не исчезло, а, наоборот, усилилось. Он инстинктивно замедлил шаги. Коридорный обогнал его, кося удивленным глазом, поставил сумку на пол и вытянул руку с пластиковой карточкой к двери, на которой отчетливо выделялись четыре выпуклые латунные цифры: 1009.

«Плохое число», — произнес внутренний голос, и Бондарев быстро повернулся к коридорному:

— Стой!

Тот в недоумении замер, а Бондарев полез в карман, чтобы достать оттуда сто иен, что соответствовало одному американскому доллару, и сказал:

— Я сам открою.

— Входит моя обязанность, — расплывшись в улыбке, ответил коридорный на скверном английском языке.

— Я сам, — повторил Бондарев, делая шаг вперед.

— Не надо беспокоиться, мистер Ш-шелезняк.

Буква «ж» давалась парню так же тяжело, как английский. Похоже, это была черта, объединяющая японцев как нацию.

Бондарев сделал еще один шаг вперед, протягивая руку, чтобы забрать магнитную карточку и отправить коридорного восвояси. Что делать дальше, он пока не решил, но твердо знал одно: без предосторожностей в собственный гостиничный номер лучше не соваться.

А меры предосторожности принимать было некогда.

Да и незачем.

Как только карточка оказалась в щели, раздался страшный грохот. Фрагмент двери, с замком и ручкой, с треском вылетел наружу, врезался коридорному в нижнюю часть живота и, словно тряпичную куклу, отбросил его назад. Направленный взрыв никак не затронул находящегося рядом Бондарева, но был так силен, что несчастный японец вышиб спиной дверь напротив злополучного номера 1009.

Это было фантастическое, совершенно невероятное зрелище! В полете бедолага двигал ногами, будто ехал задом-наперед на невидимом велосипеде. При ударе в дверь он что-то жалобно выкрикнул и пропал из виду. За ним втянулся гудящий огненный вихрь, который тотчас испарился. На ковровой дорожке между двумя дверными проемами осталась черная полоса копоти.

— Сэкономил на чаевых, — пробормотал Бондарев.

Нет, он не был бессердечным человеком и не питал ни малейшей склонности к черному юмору. Но смерть, пронесшаяся рядом, часто оказывает на людей опьяняющее воздействие. Выжившие в бою балагурят и хохочут, как дети, потому что им необходимо дать какой-то выход эмоциям. Так случилось и с Бондаревым. Уже во второй раз он спасся от неминуемой гибели и испытывал нечто вроде эйфории. Недавнее напряжение, вызванное предчувствием беды, сменилось состоянием необыкновенной легкости.

Подхватив сумку, даже не поврежденную пламенем, майор устремился в номер, расположенный напротив заминированной двери. К счастью, там никого не было. Кроме коридорного в тлеющей одежде. Он умер мгновенно. Середина его туловища представляла собой кровавый фарш, опаленный огнем. Сорванная с петель дверь, на которой он лежал, постепенно покрывалась кровью. На его месте должен был быть Бондарев. С таким же изрешеченным брюхом и сизыми кишками, переставшими умещаться внутри.

Добро пожаловать в Хиросиму!

Позаботившись о том, чтобы не испачкать ботинки, Бондарев пересек комнату и раздвинул штору. Открывать балконную дверь не пришлось — все стекла осыпались наружу.

Хрустя осколками, он вышел на балкон, ступил на пожарную лестницу и спустился двумя этажами ниже. Держа сумку перед собой, разбил стекло балконной двери, просунул руку в образовавшееся отверстие и повернул ручку.

Двое мужчин среднего возраста уставились на него большими, как у лори, глазами. Они были голыми и лежали на кровати валетом. Скривившись, Бондарев прошел мимо, потом остановился и спросил:

— До ю спик инглиш?

— Йес, ай ду, — подтвердил один из мужчин, глаза которого фантастическим образом продолжали увеличиваться в размерах.

— Не покидайте кровать в течение двух часов, — велел Бондарев. — Никого не зовите и никуда не звоните. Понял?

— Йес, ай андерстуд.

— За стекло заплатите сами. Деньги есть?

— Мани? Джаст э момент…

Мужчина сделал попытку вскочить с кровати, чтобы дотянуться до брюк, в которых, по всей видимости, хранился бумажник, но Бондарев мгновенно выхватил пистолет:

— Тебе сказали не слезать с кровати!

Мужчина рухнул на прежнее место. Его товарищ, неудобно вывернув шею, смотрел в дуло пистолета. Взгляд у него был обреченный.

— Продолжайте, — кивнул Бондарев. — Продолжайте, продолжайте. А о моем визите забудьте. Совсем забудьте.

Убедившись, что мужчины повиновались его приказу, он покинул помещение и спустился в вестибюль, где уже было не протолкнуться от полицейских, журналистов и взволнованных постояльцев.

Самое время поискать другой отель. Не такой шумный и беспокойный.

8

Резиденция Такахито размещалась в респектабельной части района Нака и была окружена зданиями в традиционном японском стиле. Здесь протекали три крупных притока реки Ота, а с юга район омывался морем, так что было немного сыровато. Ветер носил в свинцовом небе стаи чаек, похожих на клочья бумаги.

До самых сумерек Бондарев катался в такси по улицам, каждая из которых непременно заканчивалась мостом. Занятие оказалось довольно скучным, но нельзя было ехать на встречу с Такахито, не убедившись, что по пятам не следуют таинственные Хозяева, о которых упоминал Макимото.

Кто они такие, черт бы их побрал? Почему прицепились к Бондареву, как репьи? Как от них избавиться?

Была надежда, что хотя бы на часть возникших вопросов сумеет ответить господин Такахито. Однако, как ни изнывал Бондарев от нетерпения, он вышел из такси за пару кварталов от нужного дома и пришел сюда пешком, а потом сделал круг, присматриваясь к обстановке.

Уже наступила ночь, и в домах за высокими оградами зажегся свет. Когда майор проходил мимо ворот, он видел ухоженные лужайки, причудливо стриженные кусты и тропки из декоративных камней. Собак не было ни видно, ни слышно. Не заметил Бондарев и кошек.

Его тоже никто не заметил, пока он прогуливался по округе. Удостоверившись в этом, он сделал короткий разбег, подпрыгнул и вскарабкался на ограду, окружающую особняк Такахито. Это был не самый вежливый, зато наиболее безопасный способ познакомиться с хозяином дома. После покушений в аэропорту и отеле Бондарев сделался сверхосторожным и вовсе не стыдился этого. Его профессия состояла в том, чтобы грамотно убивать других, а не бездарно погибать самому.

Сидя на ограде, он всматривался в черноту сада, принюхивался к свежему ночному воздуху и вслушивался в тишину, стараясь уловить какие-нибудь настораживающие движения, запахи или звуки.

Ничего. Никого.

Бесшумно спрыгнув на землю, Бондарев двинулся в обход просторной лужайки, держась при этом в тени деревьев. По дороге ему пришлось обогнуть какое-то деревянное строение, похожее на пагоду, а потом перепрыгнуть через ручей с декоративными водопадиками. Мостик, переброшенный через него, годился разве что для маленьких детишек и женщин в очень коротких юбках.

«Или японок в кимоно», — подумал Бондарев, вспомнив семенящую походку тех местных барышень, которые по тем или иным причинам продолжали носить национальные наряды.

Очутившись перед входной дверью, он еще немного помедлил, потом дернул за бронзовую цепочку, свисающую чуть ли не до земли. Внутри колокольчики проиграли приятную мелодию из семи или восьми нот.

Дверь распахнулась, и Бондареву пришлось напрячь мышцы лица, чтобы не позволить нижней челюсти отвиснуть. Перед ним стояла настоящая красавица, каких обычно можно увидеть лишь на киноэкране, да и то нечасто. Она не была юной, она не была также слишком молодой, но это лишь придавало ей дополнительное очарование.

«Высоковата для японки, — мысленно определил Бондарев. — Ей за тридцать, но кожа как у ребенка. И эти глаза! Если смотреть в них слишком долго, можно растаять, к чертовой матери!»

— Коничива, — произнесла она низким мелодичным голосом.

Ее великолепно сложенное тело было закутано в бледно-голубой шелк осовремененного кимоно, на шее, запястьях и лодыжках поблескивали золотые цепочки, а высокая прическа удерживалась с помощью изумрудной заколки в форме бабочки.

— Хелло, — откликнулся Бондарев таким хриплым голосом, будто вылез из ледяной проруби.

Впрочем, ему было жарко. Ужасно жарко!

— Хелло, — произнесла красавица по-английски. — Входите, мистер Железняк.

Она была первой японкой, умеющей выговаривать букву «ж», что делало ее уж совершенно особенной.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — осведомился Бондарев, дважды откашлявшись на протяжении этой короткой фразы.

— Вас описал Макимото, — прозвучало в ответ. — Довольно удачно, должна вам признаться.

Женщина отступила в сторону и наградила Бондарева полупоклоном, что, видимо, выражало гостеприимство. Когда она наклонила голову, изумрудная бабочка на ее голове призывно сверкнула. Колеблясь, Бондарев спрашивал себя, стоит ли соваться в очередную ловушку. Красавица вполне могла оказаться коварной паучихой, заманивающей жертву в расставленные сети.

— Прошу вас, мистер Железняк, — произнесла она, улыбаясь. — Полковник Боровой рекомендовал вас как смелого мужчину, так что не робейте.

И тут Бондарев повел себя как мальчишка. Взял да и переступил порог.

9

— По правде говоря, я пришел повидать мистера Такахито, — заявил он, очутившись внутри.

Дом словно подчеркивал совершенство хозяйки, представляя собой типично азиатское жилище с тонкими западными мотивами. Полупрозрачные японские перегородки, шелковые гобелены и низкие столы с подстилками вместо стульев прекрасно сочетались с подковообразным кожаным диваном и креслами. На стенах свободно уживались рядом какие-то полотна в стиле модерн и нежные акварели, изображающие журавлей, бамбуковые рощи и заснеженные вершины. Пока Бондарев осматривался, красавица с улыбкой наблюдала за ним. Недовольный тем, что его вопрос повис в воздухе, Бондарев задал новый:

— Он здесь?

Она покачала головой и произнесла своим грудным голосом:

— Мистера Такахито здесь нет. Во всяком случае, в материальном воплощении.

Если бы не ее красота, Бондарев вряд ли позволил бы шутить над собой. Он порядком устал и постоянно думал об охотниках за своей головой. Его нервы были напряжены, а поводов для веселья он не видел. Наверное, женщина почувствовала его состояние, потому что поспешила добавить:

— Мой муж умер десять лет назад.

Брови Бондарева неудержимо поползли вверх.

— Ваш…

— Муж, — кивнула женщина.

— Мистер Такахито? — уточнил Бондарев.

— Совершенно верно. Я — Мизуки Такахито, его жена… вернее, вдова.

— А я почему-то решил… что Мизуки — мужское имя.

— Нет, как видите.

В доказательство своих слов Мизуки Такахито развела руками, как бы предлагая полюбоваться собой. И Бондарев полюбовался. Не забывая бросать настороженные взгляды на ширму, за которой могли спрятаться сразу несколько человек в черных масках.

Усмехнувшись, Мизуки сложила невесомую перегородку и предложила Бондареву расположиться в одном из кресел или на диване. Он выбрал последний вариант, сел таким образом, чтобы было проще выхватить оружие, и пробормотал:

— Неожиданная новость.

— Разве Боровой не предупредил вас о том, что я женщина?

Бондарев нахмурился, припоминая:

— Он просто попросил помочь своему другу, Мизуки Такахито.

— Я и есть этот друг.

Японка не видела никакой разницы между другом и подругой. Бондарев еще раз прикинул ее возраст, а потом вспомнил, сколько лет его командиру, и спросил напрямик:

— Друг или любовница?

— Любовница, — ответила Мизуки. — Бывшая.

— И давно вы встречались в последний раз?

— Очень давно. Тогда мне было пятнадцать, а теперь сорок. — Назвав свой возраст, она бесстрашно посмотрела Бондареву в глаза. — Считайте сами, когда это было.

Он сосчитал, присматриваясь к собеседнице. Да, в ее глазах и губах угадывалась зрелость, но ее кожа была гладкой и упругой. И эти полные груди, натягивающие голубой шелк! Неужели…

Глядя на него, Мизуки покачала головой:

— Никакой пластической хирургии.

Скрывая замешательство, он вытащил сигарету, закурил, не испросив на то разрешения, и произнес:

— Лучше расскажите, что вас может связывать с Боровым.

Ее ноздри, уловившие запах дыма, сузились. Она сходила за пепельницей, сунула ее Бондареву и на этот раз опустилась не на диван, а в одно из кресел, где забросила ногу на ногу и приняла достаточно горделивую позу.

— Юра Боровой был русским шпионом, когда мы познакомились, — начала Мизуки. — Я спасла его жизнь, он спас мою, а потом мы любили друг друга. Долго. Целых одиннадцать дней.

Курить Бондареву расхотелось. Он потушил сигарету и уставился на японку с неподдельным интересом:

— Как же вы встретились?

— Не думаю, что имею право посвящать вас в детали, — заметила Мизуки.

— А в общих чертах?

— Наша семья тогда бедствовала. Компания отца задолжала огромные деньги, его посадили в тюрьму. Мать была в отчаянии, у нее не было работы, она не знала, как прокормить меня и больного братишку. — Японка помолчала, набираясь решимости, а потом закончила: — Случилось так, что меня пришлось отдать в гейши.

— И сколько же лет вам тогда было? — с любопытством взглянул на нее Бондарев.

— Четырнадцать.

— Сколько?!

— Мне еще повезло, — усмехнулась Мизуки. — Некоторых продают в десять.

— Да, очень удачно получилось, — согласился Бондарев.

Японка не уловила его сарказма.

— А год спустя, — продолжала она, — я встретилась с Юрой.

— Боровой посещал гейш?

— Он был ранен, его преследовали, он вошел в первую попавшуюся дверь. А я его спрятала и перевязала. Так началась наша дружба.

— Хм. Теперь начинаю понимать.

— Еще нет. Между нами не было секса. Только поцелуи, ласки. Ведь он был очень слаб, а я слишком молода. — Глаза Мизуки увлажнились. — Но потом он вернулся и выкупил меня. Я поклялась ему в вечной любви. Он сказал, что на родине его ждет невеста. А еще сказал, что эти деньги — пустяк в сравнении с жизнью, которую я ему спасла. — Она украдкой смахнула слезу. — В общем, мы остались должниками друг перед другом. Но больше никогда не виделись. Телефонные звонки, Интернет…

— Очень романтично, — не мог не признать Бондарев. — Но где же полковник Боровой взял деньги? В те времена российских шпионов держали на голодном пайке.

— Ничего не могу утверждать, но как раз в те дни неподалеку от дома, где меня держали, ограбили ювелирный магазин. Преступника задержать не удалось. По приметам, это был светловолосый европеец, невысокий, очень широкоплечий.

— Боровой, — пробормотал Бондарев.

— Я тоже так думаю. Он не признался, конечно. Уехал, а я осталась с семьей. Отца выпустили, потом мне повстречался молодой человек по имени Наджита Такахито. Очень умный, красивый и богатый.

— Как в сказке.

— Как в самой лучшей сказке на свете, — уточнила Мизуки.

— Если бы ваша мать знала, что так обернется, — заметил Бондарев, — она бы не стала продавать вас в гейши.

— Она так и не узнала. Умерла незадолго до того, как дела пошли на лад. Я вышла замуж за Наджиту. Он выкупил компанию отца и сам возглавил ее. Отец не стал возражать, когда муж решил переименовать ее в «Такахито Той Компани». Для него было главным, что семейный бизнес процветает снова и можно с гордостью смотреть в глаза окружающим.

— А теперь…

— А теперь, — подхватила Мизуки, — компанию возглавляю я. Отец слишком стар, мать в могиле.

— А брат?

— Ну… У него другие интересы.

Она отвела глаза. Бондарев сразу почувствовал какую-то фальшь в ее голосе. Женщина лгала или что-то утаивала.

— Какие? — уточнил он.

— Разные, — уклончиво ответила японка и поспешила сменить тему разговора. — Скажите, мистер Железняк, когда вы увидели меня, сколько лет вы бы мне дали?

Бондарев решил, что не стоит баловать ее комплиментами раньше времени.

— Лучше вы скажите, миссис Такахито, как вышло, что вы не удивились моему ночному визиту? Я ведь не должен был появиться у вас раньше завтрашнего утра.

— Мне звонил Макимото. Он мне все рассказал, — пожала плечами Мизуки.

— Понятно. Что ж, тогда вернемся к главной линии нашей истории. Почему вы попросили помощи у Борового?

— Это было непростое решение. В прошлый раз, когда мы беседовали с Юрой по телефону, он сказал, что ушел на пенсию, но я ему не поверила. Такие люди остаются в строю до конца жизни. Служат своему государству, как верные псы. А тут были затронуты интересы России, вот я и решила, что Юра захочет во всем разобраться.

— Почему интересы России?

— Ну как же? — удивилась Мизуки. — Кое-кто обвиняет русских во взрыве на моей фабрике. Разве вы не знали?

— Знал, — буркнул Бондарев, сердясь на себя за рассеянность.

— Честно говоря, я надеялась, что Юра приедет сам.

«Ага, больше полковнику Боровому делать нечего, как навещать подруг своей бурной молодости!»

— Извините, что разочаровал вас, — бросил Бондарев.

— Вы меня неправильно поняли, — покраснела японка.

— Хватит об этом. Давайте о деле.

Тогда Мизуки поведала, что инженеры ее компании запустили в производство серию дедов-морозов, рассчитанных для огромного рынка России и разговаривающих по-русски. Кроме того, они умеют загадывать загадки, рассказывать сказки, шутить, ходить, танцевать и многое другое. Эти игрушечные роботы должны были прийтись по вкусу не только детям, но и их родителям, как это было в Америке, куда компания поставила более десяти миллионов санта-клаусов. Они способны быть друзьями, учителями, механическими слугами. Огромное количество функций делает их незаменимыми.

— И сколько же стоит это чудо техники? — поинтересовался Бондарев.

— Мы еще не подсчитали окончательно, но игрушка не будет слишком дорогой.

— И какой-то русский бизнесмен, выпускающий обычных ватных дедов-морозов и снегурочек, решил уничтожить вас? У вас есть какие-нибудь факты?

— Так полагает мой управляющий, Хато Харакумо, — нахмурившись, сказала Мизуки. — Он повсюду твердит об этом. И я опасаюсь, что, если по городу поползут слухи, это может испортить отношения между нами и вами.

— Вами и мной? — переспросил Бондарев.

Хихикнув, Мизуки покачала головой:

— Между Россией и Японией.

— Ну, по-моему, нынешние отношения трудно чем-то испортить.

— Если у нас начнутся антироссийские демонстрации, Кремль в отместку заставит ваших бизнесменов расторгнуть со мной контракты. И куда я тогда дену дедов-морозов?

Бондарев хмыкнул, глядя на собеседницу. Похоже, при своей красоте и прочих достоинствах она не слишком блистала умом. Как можно было поверить в этот бред про российских конкурентов, подсылающих террористов в Японию? Про Кремль, управляющий игрушечными бизнесменами?

— Все это чушь, — заявил он. — Полная ерунда. Какой достоверной информацией обладает ваш Хато Харакумо? Он что, видел русских на фабрике? А вы рассматривали другие версии?

— Нет, — тихо произнесла Мизуки. — Мне достаточно того, что говорит мой управляющий. Он очень компетентный и уважаемый человек.

Ну да, японцы всегда преклоняются перед авторитетами. Такой же древний обычай, как продавать собственных дочерей. Или тут кроется нечто иное?

— Скажите, Мизуки, — заговорил Бондарев, наблюдая за тем, как возрастает нервозность его собеседницы, — что вам известно об организации, именующей себя «Хозяевами»?

Ее молочно-белая кожа сделалась еще белее. Пальцы впились в колени. Голова наклонилась, предоставив заколке-бабочке искриться и сверкать изумрудными лучами.

— Горе мне! — прошептала она трагическим тоном. — Я ведь чувствовала, что не следует звонить Юрию.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Бондарев.

Она подняла на него глаза, переполненные слезами.

— Я имею в виду, что своим звонком я подписала себе смертный приговор. И вы, Константин, станете причиной моей смерти.

10

Немного поплакав, японка поддалась на уговоры и рассказала о Хозяевах.

Это была террористическая организация, созданная в Хиросиме, но действующая на территории всей страны. Ее врагами являлись все россияне без исключения. За тридцать с лишним лет от рук Хозяев погибло не менее полусотни российских туристов и было закрыто несколько десятков японских фирм, торговавших с Россией. И это только вершина айсберга!

Они называли себя Хозяевами северных территорий. Их вендетта против СССР, а потом и Российской Федерации началась 7 февраля 1981 года, когда впервые отмечался ежегодный День северных территорий.

«Хоппо рёдо но хии» — вот как это звучало по-японски.

— Что за День северных территорий? — поинтересовался Бондарев.

— Праздник в честь заключения Симодского трактата, — пояснила Мизуки. — Это договор о торговле и границах между Японией и Российской империей. Он был заключен еще в девятнадцатом столетии. По нему Японии принадлежала большая часть островов Курильской гряды. Но по итогам Второй мировой войны все они перешли Советскому Союзу.

— А потом России…

— А потом России.

— И что же, — спросил Бондарев, — Хозяева желают пересмотреть итоги Второй мировой?

— Да, — неохотно подтвердила Мизуки. — И каждый год седьмого февраля они обязательно устраивают какие-нибудь акции.

— Что-то припоминаю такое. Пару лет назад ваши националисты мочились на российский флаг у нашего посольства. Полиция, если не ошибаюсь, отказалась проводить расследование.

— В этом году Хозяева забросили в окно посольства гранату. Погибли два человека. И снова полиция бездействует.

— Выходит, они заодно?

— Половина японцев ненавидит вас из-за этих проклятых островов, — призналась Мизуки. — А ваш президент, как специально, раздразнил всех, когда снова посетил Курилы. Наш посол отозван из Москвы, вы знаете об этом?

— Нет, — пробормотал Бондарев. — Впервые слышу.

— Так знайте. И будьте настороже.

— Да уж приходится.

— Я не хочу, чтобы вас убили.

— Знаете, тут наши желания совпадают, — усмехнулся Бондарев. — Интересно, почему Боровой не предупредил меня о Хозяевах?

— Юра ничего о них не слышал. Они действуют тайно, а массмедиа молчат об их существовании. Это заговор, настоящий заговор. Хозяевам сочувствуют не только полицейские и журналисты, их поддерживают простые люди. И еще один важный момент.

— Какой?

— Хозяева, — пояснила Мизуки, — запугивают, шантажируют или просто уничтожают людей, которые становятся у них на пути. Если бы они узнали, что я звонила в Россию, а теперь откровенничаю с вами… они могли бы убить не только меня, но и членов моей семьи. Отца, брата, дальних родственников. Они ни перед чем не остановятся.

— Понимаю. А вам не приходило в голову, что взрыв на вашей фабрике могли устроить как раз Хозяева северных территорий?

Это казалось невероятным, но темные глаза японки потемнели еще сильнее.

— Харакумо говорит, что это невозможно. Он обвиняет русских. На месте взрыва были обнаружены фрагменты взрывчатки российского происхождения.

Бондареву не хотелось грубить этой красавице, но обычно женщины другого языка просто не понимают.

— Плевать мне, что говорит Харакумо, я хочу знать, что думаете лично вы!

В который раз за вечер Мизуки опустила голову. Слезинка, сорвавшаяся с ее щеки, оставила темное пятнышко на светло-голубом кимоно. Бондареву было жаль ее, потому что он знал ответ. Мизуки Такахито мялась и выкручивалась, потому что ей угрожали Хозяева.

— Вы сообщили в полицию о том, что вам угрожали? — спросил он.

— Кто сказал, что мне угрожали? — побледнев, дрожащим голосом проговорила она.

Бондарев тяжело вздохнул. Мизуки не хотела говорить правду. Тогда он решил зайти с другого боку:

— А что думает полиция по поводу взрыва на фабрике? Что показала экспертиза?

— Мы не вызывали полицию.

Ее ответ потряс Бондарева.

— Почему нет? — взревел он.

— В уважаемых компаниях принято держать такие вещи при себе. Ни к чему терять лицо, признаваясь в своей уязвимости. Хато решил, что лучше будет скрыть происшествие. Он обещает во всем разобраться. Ведь это просто промышленный шпионаж.

— Промышленный шпионаж, — повторил Бондарев. — Просто. Поэтому я здесь. Ладно. Все же почему вы не сообщили в полицию об угрозах Хозяев?

— Это невозможно, — печально покачала головой Мизуки. — После того как Россия наотрез отказалась пересматривать договор о Курильских островах и ваш президент трижды побывал там, словно насмехаясь над Японией, японцы настроены к вам… э-э, не слишком дружественно.

— Враждебно?

— Многие — да. В том числе и полицейские. Даже если бы мне действительно угрожали и я обратилась бы в полицию, они могут предупредить Хозяев, и тогда… — Японка умоляюще посмотрела на Бондарева: — Но вы должны верить мне, Константин. Мне никто не угрожал.

— О’кей, — поморщился Бондарев. — Не хотите говорить, не надо. Но на следующий вопрос вам придется ответить.

— Какой вопрос?

— Кто знает о вашем звонке Боровому? Кто знает, что я приехал сюда под видом бизнесмена Константина Железняка?

— Я никому не говорила.

— Неужели?

— Никому. Я даже поселилась в отеле «Ориентал», чтобы позвонить в Россию оттуда. Вы же знаете, как легко отслеживаются звонки с мобильных телефонов.

Бондарев знал. И прекрасно помнил отель «Ориентал» с его злополучным номером 1009.

— Но кто-то знал, — настаивал он. — Вы уверены, что никому не проговорились? Например, своему замечательному управляющему Харакумо?

— Абсолютно уверена.

Ее губы плотно сжались, образовав тонкую красную линию, но Бондарева это не остановило.

— А ваша секретарша? Наверняка у вас есть секретарша, ведь так?

— У меня и Хато Харакумо одна общая секретарша. Ее зовут Кйоко Шурингари. Она молода, но работает в компании с шестнадцатилетнего возраста. Мы оплатили ее обучение и…

— Отлично, — оборвал японку Бондарев. — Рад за девушку. Но я здесь не ради нее, я здесь ради вас. И я хочу знать, кто знал о ваших отношениях с Боровым.

— Думаю, никто, — произнесла Мизуки после краткого раздумья. — И секретарша ничего не знала.

— Тогда как насчет Макимото? Вашего вице-президента? Уж он точно что-то знал. Не зря же мне было поручено вступить с ним в контакт по прибытии в Токио. Он снабдил меня оружием. Значит, знал? Как много? Что именно?

На этот раз японка покраснела, а не побледнела.

— Не нужно подозревать Макимото, — выпалила она. — Он один из самых надежных людей в моем окружении. Известно ему очень мало. И он ни за что не предаст меня. Для этого… для этого есть причины.

— Какие?

— Не важно.

Бондарев предположил, что смазливый вице-президент является любовником Мизуки, и не стал углубляться в эту тему. Вместо этого он спросил:

— Скажите, а номер в «Ориентале» вы забронировали сами? Не воспользовались услугами Кйоко? Или отца? Или брата?

— Насчет секретарши я вам уже все сказала, — заявила японка. — Что касается отца, то он живет со мной, но почти не встает с постели после очередного удара. А брат… с ним не все в порядке. Он… он…

— Болен? — предположил Бондарев.

Она кивнула.

— Физически? — Не дождавшись ответа, он сделал новое предположение: — Психически?

Мизуки уставилась на свои ладони, обхватившие колени.

— Он — умственно отсталый.

— Бедняга. И ему тоже угрожают? Как и вам?

Она вздрогнула. В ее глазах промелькнул животный ужас.

— Кто сказал, что нам угрожают?

— Фактически вы сами, — вздохнул Бондарев. — Кто тут жаловался, что подписал себе смертный приговор звонком Боровому? А потом вы добавили, что я стану причиной вашей гибели. Я ничего не напутал?

Она улыбнулась… если это можно было назвать улыбкой.

— Но разве не очевидно, Константин, что Хозяева северных территорий проведали о вашем визите? Вас дважды пытались убить. А раз они знают о вас, то, вероятно, знают, кем и зачем вы посланы. Если даже я пока не под подозрением, то очень скоро все выяснится. Вот что я имела в виду.

— И каким же образом это выяснится? — полюбопытствовал Бондарев.

— Например, вас возьмут в плен и заставят говорить.

— Такое уже случалось. В Уганде, например. Да только без толку.

От ее усмешки мороз пошел по коже.

— Африканцы умеют быть жестокими, — сказала она, — но никто не сравнится с японцами в применении эффективных методов допроса. Даже китайцы.

— Проверю при случае.

Бондарев встал, решив, что вытянул все, что можно было вытянуть из этой азиатской красавицы. Его подмывало сослаться на опасности и попроситься к ней на постой, но она была слишком потрясена, слишком напугана, чтобы пользоваться ее гостеприимством. Поэтому, подавив эгоистический порыв, Бондарев сделал Мизуки совсем другое предложение:

— Давайте встретимся завтра.

— Н-ну… давайте…

— На фабрике, — уточнил Бондарев. — Мы применим военную хитрость.

— Военную хитрость? — переспросила Мизуки, в голосе которой не ощущалось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего энтузиазм.

— Да. Сделаем вид, что я коммерсант. Делаю бизнес на игрушках. Интересуюсь вашими потрясающими дедами-морозами. Это даст мне возможность побеседовать с Хато Харакумо и Кйоко… Как ее?..

— Шурингари, — машинально подсказала японка, которой явно не нравилась эта затея.

На ее лице отражалась мучительная борьба. Она хотела послать русского гостя куда-нибудь подальше и одновременно возлагала на него надежды.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Бондарев. — Я буду крайне осторожен. Никому не признаюсь, кто я такой на самом деле. В том числе вашему отцу и брату.

Реплика ее разозлила. В глазах заметались молнии, и она прошипела:

— Я полностью доверяю отцу и брату.

— Я тоже, Мизуки, — произнес Бондарев, как ни в чем не бывало. — Но, как вы сказали, никто не сравнится с японцами по части пыток. Мы не должны допустить, чтобы эти чертовы Хозяева появились здесь, задавая вашим родственникам разные вопросы. Я прав?

Ее улыбка была из разряда тех, которые принято называть жалкими.

— Вы правы. Простите, что я не сразу вас поняла.

В подтверждение искренности своих слов Мизуки встала, поднесла сложенные ладони к груди и поклонилась.

— Да я не сержусь совсем, — торопливо проговорил Бондарев, отмахиваясь.

— И все же прошу простить меня.

— Прощаю, прощаю!

Опасаясь, что японка, чего доброго, упадет перед ним на колени, Бондарев поспешил покинуть дом.

11

Фабрика игрушек компании Такахито размещалась на одном из шести островов, на которых раскинулась Хиросима. Был он невелик и назывался не слишком благозвучно для русского уха — Канава. Когда-то половину острова занимал огромный завод, превращенный после войны в зеленый парк. Сегодня самым крупным промышленным объектом на острове являлась фабрика Такахито.

Она была большая, современная, с трехэтажным административным зданием. На территории имелись и другие строения, включая обширный приземистый склад. Торец одного крыла, примыкающего к разгрузочному доку, был поврежден взрывом, сильно разрушившим стену и пандус. Часть рабочих восстанавливали бетонное покрытие, а остальные разбирали завал.

Территория фабрики была обнесена высокой оградой из металлической сетки, а поверх ее змеилась спираль колючей проволоки, воскрешая в памяти концентрационные лагеря. Все окна, находящиеся в поле зрения, прятались за надежными железными решетками.

Бондарев приехал раньше, чем следовало. Мизуки на рабочем месте еще не появилась. Когда он позвонил ей, она сказала, что приезжает в офис сразу после полудня, в два часа дня делает длительный перерыв, а потом работает до семи или восьми вечера.

— Не слишком напряженный график, — прокомментировал Бондарев.

— В Японии, — пояснила Мизуки, — не принято, чтобы владелец предприятия трудился слишком много. Это означает, что он не способен организовать работу должным образом.

— Лох.

— Простите?

— Вырвалось, — буркнул Бондарев. — И чем прикажете заниматься мне?

— Обратитесь к Кйоко Шурингари, она введет вас в курс дела.

Секретарша оказалась на месте, очень милая, жизнерадостная и услужливая, как выдрессированная собачка. Гладкая черная челка до бровей, белая блузка и узкая черная юбка делали ее похожей на опрятную ученицу.

— О, мистер Ш-шелезняк-сан! — воскликнула она. — Какая радость, что вы почтили нас своим присутствием! Миссис Тахито так много о вас рассказывал. Эти скачущие лошадки — замечательная идея. Хотела бы я взглянуть на них.

— Лошадки? — переспросил Бондарев, нахмурился и кивнул: — Да, одно время моя компания занималась лошадками. Но теперь я хочу заняться чем-то новым. Поэтому я здесь.

— Для меня будет большой честью сопровождать вас по фабрике, — радостно прощебетала Кйоко.

Бондарев последовал за ней, не обращая внимания на свирепые взгляды охранников, которых на территории фабрики было так много, словно тут хранились все золотые запасы Японии. Следить за ней было одно удовольствие. Изящная, худенькая, она носила длинные волосы, подрезанные так же ровно и тщательно, как челка. Ее кожа казалась полупрозрачной, как фарфор. Голосок был звонкий, детский. Видимо, она гордилась им, потому что болтала без умолку. Несмотря на неизгладимое впечатление, произведенное на Бондарева Мизуки, Кйоко не могла не радовать его искушенный мужской взгляд.

Они проделали половину экскурсии, когда он сумел заставить себя поменьше глазеть на привлекательные выпуклости провожатой, чтобы обратить внимание на рабочих в цехах. Собирая бело-синих дедов-морозов с бородой до пояса, они косились на Бондарева с подозрением, ненавистью или страхом.

«Какого черта? — подумал он. — Я ведь всего-навсего бизнесмен, который приехал сюда, чтобы заключить контракт. Это значит, что, благодаря мне работники фабрики получат дополнительный доход, что еще больше счастливых детишек в далекой заснеженной России будут играть с вашими расчудесными роботами, обеспечивая вас все новой работой, деньгами, чувством удовлетворения, наконец. Почему же вы смотрите на меня как на врага трудолюбивого японского народа? Чем я вас не устраиваю, маленькие желтолицые друзья?»

Естественно, эти вопросы вслух не произносились, так что ожидать на них ответы было бы глупо. Бондарев и не ожидал. Он глядел, слушал, запоминал. Словно лазутчик на вражеской территории. Что вполне соответствовало действительности.

12

В той части склада, где рванула мина, особо смотреть было нечего. Рабочие почти успели убрать обломки и осколки, закопченный асфальт и стены поливали водой из шлангов. Несмотря на это, в воздухе все еще ощущался запах кордита, запомнившийся Бондареву по злополучному отелю «Ориентал».

— Жертвы были? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Кйоко. — Кажется, нет.

— Кажется, нет, — повторил Бондарев, разглядывая бурую лужицу, до которой не успели добраться водные струи. — Вы звонили в полицию?

— Таких распоряжений мне не давали, — был ответ.

— Прозвучал взрыв, а вы сидели и ждали распоряжений?

— Меня в это время здесь не было.

Торопясь покончить с неприятной темой, Кйоко отвела Бондарева под временный навес, где велась упаковка одинаковых голубоглазых дедов-морозов в синих шубах до пят.

— Это лишь один из пунктов отгрузки, мистер Железняк, — пояснила она. — Заказов очень много, поэтому вся фабрика занимается их выполнением. Давайте пройдем в соседнее помещение.

Бондарев смотрел на новехонькую ленту конвейера, по которой прибывали все новые и новые деды-морозы. Все они были ростом сантиметров пятьдесят и подозрительно смахивали на уменьшенные копии Льва Толстого. Бондареву захотелось включить одного из роботов или хотя бы взглянуть на них поближе. Он направился к конвейеру, но Кйоко схватила его за рукав.

— В чем дело? — резко обернулся он.

— Позвольте мне показать вам офис конструктора, — пролепетала секретарша, оттаскивая его от конвейера.

— Какого конструктора?

— Я хочу представить человека, который изобрел этих русских санта-клаусов.

— Дедов-морозов!

— О’кей, тет-тофф мьорософф.

Вскоре перед Бондаревым предстал инженер, маленький человечек с густой шапкой иссиня-черных волос, похожих на папаху. На мир он смотрел сквозь линзы очков толщиной с порядочное увеличительное стекло. Может быть, он был гениальным конструктором, но при этом оставался никудышным собеседником. Как Бондарев ни бился, ему не удалось выудить ни крупицы полезной информации. Инженер либо «бекал-мекал» по-японски, либо начинал изъясняться совершенно непонятными терминами. Одним словом, толку от него было, как от козла — молока.

А когда этот бесполезный во всех отношениях разговор закончился, Кйоко вывела Бондарева на улицу и заявила:

— Я думаю, на сегодня с вас хватит. Миссис Такахито настоятельно просила не утомлять вас осмотром фабрики. В нашем городе есть и другие места, гораздо более интересные.

— Какие? — мрачно осведомился Бондарев, понявший, что его попросту обвели вокруг пальца.

— Разные, — туманно ответила японочка. — Их много.

— Я никуда не пойду.

— Не надо идти. Мы поедем. Можете сесть за руль, если хотите.

— Что я хочу, так это продолжить производственную экскурсию.

— Невозможно, — вздохнула Кйоко. — Срок выписанного вам пропуска истек. Продолжим завтра, хорошо?

«Плохо», — подумал Бондарев, но смолчал.

Кйоко привела его к своему маленькому потрепанному «Ниссану», довольно скромному по меркам того, кто захотел бы прокатиться на крутом японском автомобиле. Они отправились в путь, переехали по мосту на следующий остров и принялись бесцельно колесить по Хиросиме. Все это время ротик Кйоко не закрывался ни на минуту. Она говорила много и охотно на любые, самые неожиданные темы, а когда Бондарев спрашивал, куда свернуть или как добраться туда-то, моментально терялась. Ориентировалась в городе она не лучше, чем стрекоза, попавшая в муравейник.

После того как их «ниссанчик» четырежды пересек один и тот же мост, Бондарев решил взять инициативу в свои руки и действительно очень скоро вырулил на одну из центральных магистралей города. Он собирался спросить, почему Кйоко не позволила ему взять в руки деда-мороза и почему не представила его управляющему, Хато Харакумо, когда она схватилась за руль и резко вывернула его вправо:

— Нам надо туда!

— Нам налево, — возразил Бондарев, чудом избежав столкновения с рыбным фургончиком, на борту которого красовались два влюбленных осьминога. — И вообще, когда веду машину, я предпочитаю, чтобы руль находился только в моих руках.

— Простите меня, — сказала Кйоко, — но я решила, что вам захочется взглянуть на Парк Мира.

— Это где девочка с журавликами? — спросил Бондарев.

— Вы там уже бывали? — На ее симпатичной мордашке проступило такое разочарование, что пришлось соврать.

— Нет, просто слышал.

— Тогда, — оживилась Кйоко, — может быть, вы хотите взглянуть на парк собственными глазами?

Японцы не только глубоко переживают национальную трагедию 1945 года, но и гордятся тем, что сумели выстоять, пережить кошмарный шок и возродиться, словно Феникс из пепла. Им кажется, что все должны непременно разделять с ними чувства по поводу атомной бомбардировки и постоянно помнить о бедствии, постигшем Хиросиму и Нагасаки. У Бондарева язык не повернулся отказать своей маленькой черноглазой спутнице.

— Хочу! — воскликнул он с фальшивым энтузиазмом. — Очень хочу взглянуть на парк собственными глазами.

По прибытии на место Кйоко потащила Бондарева к бетонной арке, под которой плясали языки пламени, и заявила, что огонь будет потушен не раньше, чем на Земле будет уничтожено все атомное оружие.

— В таком случае, — изрек он, — можете считать это вечным огнем.

— Почему?

— Потому что атомное оружие будет существовать до тех пор, пока существует человечество, и исчезнут они одновременно.

— Вы пессимист, — заметила Кйоко.

— Скорее, реалист, — возразил Бондарев.

— Люди обязательно поумнеют.

— В истории примеров тому не существует. Воевали, воюют и будут воевать.

— Нет, если с детства каждый будет знать, что такое война, — заявила Кйоко и повела Бондарева на другой берег реки Ота, где высилось какое-то полуразрушенное здание. — Вот, смотрите, — сказала она, держа его за руку. — Это Гэмбаку дому, Атомный купол. До войны здесь размещался Выставочный центр. Он находился всего в ста шестидесяти метрах от эпицентра взрыва, но уцелел, а все, кто был внутри, погибли. Разве не ужасно?

— Ужасно, — согласился Бондарев. — После той войны половина СССР лежала в руинах, да и Европе досталось. Не помню точно, сколько миллионов человек погибло. Несколько десятков. И что? После этого войны прекратились?

Кйоко вздохнула, подумала немного, а потом спросила:

— Скажите, а сколько русских погибло на войне?

— Не только русских. В Советском Союзе разные народы жили. По одним оценкам, в сорок пятом не досчитались двадцати миллионов. По другим — в два раза больше.

— А в Хиросиме и Нагасаки около двухсот тысяч. Это получается… это получается…

— Что? — спросил Бондарев.

— Ужас получается, — заключила Кйоко. — И вы это пережили?

— Как видите.

— Вот, значит, какие вы, русские…

— Какие?

— Знаете, — неожиданно предложила японка, — поехали ко мне.

— Распоряжение миссис Такахито?

— Нет, — ответила она, увлекая его в сторону автостоянки, где их дожидался видавший виды «Ниссан». — Это моя инициатива. Вы согласны?

— Ну…

Это было единственное слово, произнесенное Бондаревым. Он замолчал и не открывал рта до конца поездки.

13

Кйоко проживала в небольшой, но со вкусом обставленной и довольно элегантной квартире. Несмотря на закрытые окна, был слышен неумолчный гул автомобилей. Пожалуй, это было единственное, что Бондарев смог бы наверняка сказать о ее жилище. Потому что, едва переступив порог, девушка обернулась и заключила его в свои объятия. Не проявляя стремления слиться с Бондаревым в страстном поцелуе, она энергично двигала бедрами, пока не соскользнула и упала перед ним на колени.

— Погоди, — попросил он. Без всякой уверенности в тоне.

— Ни о чем не беспокойся, — пробормотала она, нащупывая его возбужденную плоть сквозь ткань брюк.

— Я сказал, погоди! Хватит!

— Не хватит. Я тебя хочу.

Не сговариваясь, они перешли на фамильярную манеру общения, что на английском языке получилось практически незаметно. Ведь местоимение «you» означает как «ты», так и «вы». Все остальное зависит от построения фраз.

Вразумительные фразы очень скоро иссякли. Остались одни только междометия и чувства. Бондарев потерял способность думать.

Кйоко оказалась весьма искушенной в сексе или, как принято говорить, в любви. Она наслаждалась сама и позволяла Бондареву получать удовольствие от каждого сантиметра своего прекрасного тела. Но для того, чтобы поддерживать огонь, необходимо топливо, и через два-три часа любовники пришли к выводу, что им необходимо подкрепиться.

Кйоко отвезла Бондарева в первоклассный морской ресторан, расположенный на одном из шести островов, соединенных между собой восемью десятками мостов.

Заведение оказалось довольно экстравагантным. За стеклянной стеной находился специальный зал для любителей рыбной ловли. Получив снасти, посетители самостоятельно вылавливали из цистерн будущие ингредиенты для своей трапезы.

— Там можно поймать и суши, и сашими, и суяки, — пояснила Кйоко, посмеиваясь. — Хочешь попробовать?

Бондарев наотрез отказался. Не то чтобы он не любил рыбачить. Но делать это на виду у всех, сидя с удочкой возле чана с морской водой? По его мнению, так могли вести себя только извращенцы.

К счастью, в зале, куда привела его Кйоко, никто не рыбачил. Здесь ели. Жевали, глотали, поглощали, вкушали, пробовали на вкус — кто во что горазд. Основные блюда состояли из рыбы, риса и водорослей. Все это обильно сдабривалось соевым соусом и зеленым хреном васаби. Из чувства противоречия, Бондарев заказал жареную говядину с неблагозвучным названием «суяки» и соевый творог «тофу». От сакэ он наотрез отказался, испытывая сильнейшее отвращение к подогретой рисовой водке. Что касается Кйоко, то она лакомилась супом «мисо» и «тэмпурой», которая оказалась ломтиками рыбы, обжаренными в масле. Суши на столе отсутствовали, что, должно быть, шокировало официантов и посетителей. В японском рыбном ресторане это казалось дерзким вызовом.

В принципе ужином Бондарев остался бы доволен, если бы не звонкая трескотня Кйоко. Настроение омрачали еще два обстоятельства. Во-первых, в своем расследовании Бондарев не продвинулся ни на шаг. Во-вторых, он предпочел бы провести этот и другие вечера в обществе Мизуки Такахито, невзирая на все достоинства ее секретарши.

Когда Кйоко предложила переночевать у нее, Бондарев даже не потрудился придумать благовидного предлога, чтобы отказаться. Сказал, что очень устал, проводил ее и отправился восвояси.

Приближаясь пешком к своему отелю, он предвкушал, как примет душ и завалится спать, наслаждаясь тишиной, одиночеством и покоем. Однако мечтам, как это часто бывает, сбыться было не суждено. Примерно в квартале от отеля до ушей Бондарева донесся грохот взрыва. Он прозвучал приглушенно, но в том, что это был именно взрыв, сомнений не оставалось. Приблизившись к отелю, Бондарев увидел языки пламени, вырывающиеся из окна седьмого этажа.

Того самого этажа, где размещались его апартаменты!

Не тратя времени на расспросы, он поймал такси и вернулся к Кйоко. Девушка встретила его радостно, обрушив на него целый водопад своего красноречия, но, отстранив ее, он уселся перед телевизором на подушку и стал ждать выпуска ночных новостей. Притихшая Кйоко массировала ему спину и шею, когда на экране появился диктор с таким скорбным лицом, словно вышел закон, запрещающий потребление суши и ролл.

— Переводи, — велел Бондарев. — Слово в слово.

Она стала вслушиваться. С каждым мгновением ее узкие черные глаза округлялись все сильнее и сильнее. Бондарев заметил, что она побледнела столь же стремительно, как и Мизуки, когда Бондарев задавал ей вопросы про Хозяев северных территорий.

— Ну? — поторопил он японку.

— Говорят… — она запнулась.

— Продолжай!

— Говорят, что мистер Железняк погиб этой ночью. В его гостиничном номере сработало взрывное устройство. Получается… получается…

— Что получается? — мрачно спросил Бондарев.

— Что ты… покойник. Твое тело отправлено на экспертизу.

— Мое тело здесь, перед тобой. Напусти-ка горячей воды в ванну. Проверим, как ты умеешь заниматься любовью с покойниками.

Оказалось, Кйоко делала это с неподдельным энтузиазмом.

14

Второй день, проведенный на фабрике, выдался не более успешным, чем первый. Владелица опять отсутствовала, работники следили за Бондаревым подозрительными взглядами. Он решил задать им пару-тройку вопросов и привлек Кйоко в качестве переводчицы. Беседа закончилась с нулевым результатом. То ли они ни черта не знали, то ли Кйоко искажала перевод.

— Они что, — спросил Бондарев, — дали подписку о неразглашении государственной тайны?

— У нас секретное производство, — ответила Кйоко. — Мы опасаемся промышленного шпионажа.

Вчера она была куда более разговорчивой.

— Ладно, — вздохнул Бондарев, — веди меня к управляющему.

Однако знакомство с Хато Харакумо было таким же обескураживающим. Он оказался мрачным типом с замашками тирана, что было неудивительно для человека, державшего в ежовых рукавицах весь персонал фабрики. Руку при встрече не протянул, на традиционный японский поклон не расщедрился. Лишь слегка приподнялся над своим необъятным письменным столом, одарив Бондарева улыбкой, напоминающей гримасу человека, страдающего запором.

— Вы не похожи на торговца игрушками, — заявил он на безупречном английском языке. Взгляд его был немигающим, как у змеи или ящерицы.

— А вы не похожи на менеджера фабрики игрушек, — парировал Бондарев.

Теперь обоим оставалось лишь уточнить, кто на кого похож, но, к счастью, они не стали этого делать. В противном случае беседа оборвалась бы, не начавшись. Бондарев, как лицо заинтересованное, пошел на попятный первым.

— Я действительно торгую игрушками, — произнес он, смягчив тон, — и приехал, чтобы приобрести партию ваших замечательных дедов-морозов.

— Откуда вы о них узнали? — недоверчиво спросил Харакумо.

— Мы у себя в России говорим: слухами земля полнится.

— И все же?

— Один мой партнер заключил с вами контракт. Не стану называть его имени, во избежание недоразумений.

— Сколько единиц вы хотите приобрести? — поинтересовался Харакумо таким тоном, будто речь шла об оружии или боеприпасах.

— Прежде чем принять решение, я должен увидеть ваших роботов в действии.

— Разве вам до сих пор не показали?

— Мне даже не позволили к ним пальцем прикоснуться.

— Как?

Тут Харакумо бросил испепеляющий взгляд на Кйоко, которая была готова сквозь землю провалиться, хотя это был всего лишь дешевый спектакль. Можно не сомневаться в том, что секретарша всего лишь выполняла распоряжения управляющего, который запретил подпускать гостя к готовой продукции и вообще посвящать его в какие-либо дела. Неужели ласки Кйоко были частью ее профессиональных обязанностей? Или сойтись с Бондаревым ей приказала Мизуки?

— Значит, я смогу присутствовать при демонстрации? — спросил он.

— Разумеется, — ответил Хато Харакумо и снова посмотрел на секретаршу. — Организуйте демонстрацию. Через пять минут я приведу мистера Железняка в зал совещаний.

Эти пять минут были безрезультативными. Бондарев стал расспрашивать управляющего о взрыве на фабрике, но услышал лишь неприкрытую ложь.

— В Японии не менее сорока других производителей игрушек, — говорил Харакумо с таким видом, словно передушил бы их всех собственными руками. — Из них три являются совместными японско-русскими предприятиями. Кто-то из них и подложил мину.

— Но зачем? — воскликнул Бондарев.

Харакумо посмотрел на него как на полного идиота.

— Как зачем? Представьте, русский предприниматель нанимает людей, чтобы навредить нам.

— Так. Допустим. Но с какой целью?

— Он тоже поставляет игрушки в Россию и не хочет терять рынок сбыта. Потому что наши деды-морозы затмят все его елочные игрушки и гирлянды. Вы следите за ходом моих рассуждений?

— Стараюсь, — кивнул Бондарев.

— И вот наемники пробираются на фабрику, — угрюмо продолжал Хато Харакумо. — Они хотят навредить нам, чтобы перехватить инициативу на рынке. И что они делают? Подкладывают бомбу, что же еще? Как раз в пункте отгрузки.

— Почему не в производственном цехе?

— Потому что туда труднее пробраться, — ответил Харакумо тоном человека, теряющего терпение. — Элементарно, мистер Железняк.

Элементарно, Ватсон.

— Но цель у них была? — не унимался Бондарев.

— Разумеется. Они стремились деморализовать персонал и добиться того, чтобы выпуск игрушек прекратился.

— Но этого не произошло? Цели они не добились, верно?

— Верно, — подтвердил Харакумо. — Поскольку мы стойкие люди, и нас невозможно запугать.

Бондарев хотел выяснить, какое количество чудо-роботов предполагается отправить в Россию, но не успел. Управляющий сделал приглашающий жест и, сам двигаясь как робот, направился в зал совещаний, где уже собралось несколько ведущих специалистов. Все они уставились на Бондарева, словно он только что высадился из летающей тарелки. Или же видели перед собой ожившего Деда Мороза.

В зале находилась и Кйоко, выглядывающая из-за плеча инженера. Она ободряюще улыбнулась Бондареву, но его внимание было сосредоточено на демонстрационном столе. Там, посверкивая голубыми глазами, стоял полуметровый дед-мороз с посохом и мешочком для подарков. Его синяя шуба блестела в лучах яркого электрического света.

— Добрый день, — произнес он довольно приятным баритоном, старательно выговаривающим русские слова. — Я дед-мороз, пришел поздравить тебя с Новым годом.

Кйоко зааплодировала, но на нее посмотрели так, что она смешалась и покраснела.

К столу приблизился специалист, держащий в руке небольшой изящный пульт. Однако дед-мороз подчинялся и голосовым командам, отдаваемым по-русски. Он кланялся, говорил: «Как прикажете», и был готов делать что угодно, вплоть до того, чтобы спрыгнуть со стола и сбегать за кофе.

— А теперь, — провозгласил Харакумо, — мы покажем вам, почему наш игрушечный робот превосходит всех тех, которые появлялись в продаже до сих пор. Его интеллект выше, чем у пятилетнего ребенка.

Повинуясь командам специалиста, дед-мороз продемонстрировал знание географии, математики, пения, кроме того, рассказал пару сказок и прочел короткую лекцию о вреде длительного просмотра телепередач.

— Достаточно, — сказал Харакумо и торжествующе уставился на Бондарева. — При желании вы можете просто поболтать с ним. На любые темы, популярные среди детей, за исключением пошлостей. И еще. Услышав ругань, дед-мороз автоматически отключается. Это должно понравиться родителям.

— Здорово, — признал Бондарев, нисколько не покривив душой.

Он немного поговорил с роботом о футболе, мультфильмах, домашних животных и даже литературе. Никакого жульничества. Перед ним находилась удивительная и совершенно уникальная игрушка, сконструированная людьми талантливыми, если не сказать, гениальными. Если бы у Бондарева был ребенок, он бы с радостью подарил ему такого деда-мороза.

— Потрясающе! — воскликнул он, потянувшись к игрушке. — Даже не верится, что эта штука…

На его плечо легла рука, помешавшая ему взять деда-мороза. Обернувшись, он увидел непроницаемое лицо Хато Харакумо с черными немигающими глазами.

— Не надо, — произнес он.

Бондарев собрал все резервы вежливости, имеющиеся в наличии:

— Но я хотел только…

— Не надо, — повторил Харакумо, чуть ли не силой оттаскивая его от стола. — Вещь не только дорогостоящая, но и… и…

— Деликатная, — подсказал кто-то из присутствующих.

— Деликатная, вот именно. Пожалуйста, не прикасайтесь к русскому санта-клаусу.

— Как же с ним будут играть дети? — спросил Бондарев, высвобождая плечо.

Харакумо тут же ухватил его за локоть.

— Они прочтут инструкцию.

— Я тоже могу прочесть инструкцию.

— Нет. Она еще не напечатана.

— Послушайте. — Почти исчерпав запасы вежливости, Бондарев пустил в ход дипломатию. — Я всего лишь пытаюсь определить, сколько весит такая игрушка. Моя компания привыкла считать расходы. А транспортировка стоит денег.

— У нас есть спецификация со всеми необходимыми данными, — сказал Харакумо. — Если не ошибаюсь, там значится, что один дед-мороз весит девять килограммов без батарей. Каждая батарея весит примерно пятьсот граммов, а их требуется четыре. Достаточно?

— Достаточно. А теперь отпустите мою руку.

— Простите.

Управляющий оставил руку Бондарева в покое, но не сводил с него глаз, готовый вновь удержать его в случае необходимости.

— Вы очень бдительный человек, — заметил Бондарев, демонстративно отряхивая плечо и рукав, за которые бралась волосатая пятерня японца. — Но я все равно не понимаю, зачем такие меры предосторожности, если с роботами будут играть дети. Уверяю вас, каждый третий мальчишка пожелает знать, что у деда-мороза внутри, а каждый пятый приведет замысел в исполнение.

— В каждую коробку будет вложена инструкция, — повторил Харакумо голосом автоответчика.

— Которая пока не напечатана?

— Вы все схватываете на лету, мистер Железняк.

На этом демонстрация закончилась. Выходя из зала, Бондарев обернулся. Одинокий дед-мороз, стоящий на столе, смотрел на него горящими голубыми глазами. Выражение его румяной физиономии не казалось добрым или приветливым, словно перед уходом Харакумо шепнул ему на ушко нечто такое, что заставило его ненавидеть Бондарева всей своей электронной душой. Игрушка излучала враждебность, как цепной пес, поставленный охранять хозяйское добро. Посох в руке робота мерно ударял по столу: тук… тук… тук…

Инженер, владеющий русским языком, щелкнул пультом. Движение посоха прекратилось, глаза погасли, превратившись в две тусклые пуговицы.

Но еще долго Бондареву вспоминалось, как светились они, провожая его зловещим взглядом.

15

Бондарев полулежал в глубокой деревянной бочке, наполненной горячей водой, и отстраненно наслаждался массажем плеч и затылка, который выполняли проворные руки Кйоко.

По сути, это была не ванная комната, а офуро, как называют в Японии домашние бани. Жарко не было. Пара тоже не было. Зато имелась массажистка — энергичная, симпатичная, к тому же обнаженная.

Казалось бы, чего еще желать? Но Бондарев желал. И вовсе не плотских утех.

Ему хотелось ясности в порученном ему деле, а оно становилось все более туманным и запутанным.

Мизуки так и не материализовалась в офисе, и Бондарев начал подумывать, что здесь что-то не так. Правда, она созвонилась с ним, отделавшись парой дежурных фраз, но ему этого было мало. Бондарев жаждал ее видеть. Честно говоря, его тянуло к этой красавице как магнитом. Ее упорное нежелание встретиться с ним было удручающим.

Не настраивало на игривый лад и трагическое происшествие в отеле. Горничная вошла в номер, чтобы застелить постель, и взорвалась на мине, приготовленной для Бондарева. Вначале полицейские решили, что фрагменты тела принадлежат постояльцу, но вскоре сообразили, что имеют дело с особой женского пола. Гибель невинной горничной тяготила, как камень, лежащий на сердце. Не хотелось даже считать всех тех несчастных, которые попали под раздачу. Если бы Бондарев верил в загробную жизнь, он бы свихнулся, придумывая, как станет оправдываться перед людьми, принявшими смерть из-за него. Не по его вине, но все равно из-за него.

Плюс к этому расследование, буксовавшее на месте. Возможно, это угнетало сильнее всего.

Бондареву не удалось выяснить о фабрике ничего, кроме того, что на ней производят замечательных игрушечных дедов-морозов со встроенными программами. Ни Кйоко, ни Харакумо не сумели назвать отпускную стоимость роботов, а незнание японского языка не позволяло Бондареву обратиться за разъяснениями к персоналу. Более того, управляющий не знал или не хотел озвучивать себестоимость единицы продукции. Все, что удалось выяснить, это дату отправки первой партии в Россию.

Мелодичный голосок Кйоко вывел Бондарева из задумчивости:

— Тебе хорошо?

— Нормально, — буркнул он. — Ты умеешь медитировать?

— Конечно! На священные звуки, иероглифы, цвета, пламя…

— На тишину.

— Как это? — удивилась Кйоко.

— Молчишь и размышляешь.

— О чем?

— Не имеет значения. Главное, что молчишь. Хотя бы десять минут.

— Так долго?

— Хотя бы семь. Это минимум.

Озадаченная девушка засопела за спиной Бондарева, возобновив сеанс массажа. Это позволило ему вернуться к невеселым раздумьям.

Все склады фабрики были забиты дедами-морозами. Пятьдесят тысяч подлежали отправке морем не позднее седьмого декабря, то есть ровно через неделю. Судно должно было достичь Мурманска пару недель спустя, где-нибудь около пятнадцатого декабря, и еще через неделю японским игрушкам надлежало стоять на прилавках российских магазинов. А там и Новый год.

Времени оставалось немного, но Харакумо не сомневался, что и эта партия, и остальные будут распроданы очень быстро. По его словам, в Интернете и средствах массовой информации уже началась массированная рекламная кампания, обошедшаяся в кругленькую сумму. Это означало, что детишки уже выпрашивают у родителей необыкновенные подарки, а папы и мамы успели положить глаз на дедов-морозов.

Было запланировано, что 50 000 роботов будут отплывать из порта Хиросимы каждые три дня, вплоть до 16 декабря. Таким образом, до новогодних праздников намечалось продать 200 тысяч игрушек, которые встанут под елку на радость маленьким и взрослым.

И при всем при этом никто не мог сказать, сколько же стоят эти голубоглазые деды-морозы!

Вот почему Бондарев не верил ни управляющему Харакумо, ни его работникам. Вес одного робота тоже вызывал сомнения. Девять килограммов — это же немалая тяжесть. Плюс к этому четыре полукилограммовые батареи. Лет двадцать назад, возможно, детские игрушки и бывали неподъемными, но в век компьютерных технологий и сверхлегких материалов? Черт подери, да эти деды-морозы, по прикидкам Бондарева, не должны были весить больше четырех килограммов, да и то с натяжкой.

Хотя ладно, бог с ним, с весом. Выяснить бы себестоимость и точную цену. Бондарев плохо разбирался в игрушках, зато многое знал об электронном оборудовании. Планшет стоил четыреста баксов, электронная книга — сто, ноутбук тянул на тысячу. Исходя из этого можно было предположить, что японский дед-мороз обойдется российскому покупателю в три сотни долларов, если не больше. Будь он даже мудр как Соломон, разве поможет это продать 200 штук игрушек по триста баксов в столь сжатые сроки?

— Я закончила медитацию, — доложила запыхавшаяся Кйоко.

— И как самочувствие?

— Устала. Подвинься, я хочу к тебе.

— Ты забыла обработать ключицы.

— Их не массируют.

— Ошибаешься. В этом залог бодрости и хорошего самочувствия.

— Но Костя… — заныла Кйоко.

— Пять минут, — смилостивился он. — И молча. Иначе все твои труды насмарку.

Испустив тяжелый вздох, она принялась разминать ему плечи, а он спросил себя: почему Харакумо распорядился убрать следы взрыва с такой поспешностью? Почему не вызвали полицию или спецслужбы? В чем дело? Неужели причина кроется в пресловутой японской гордости? Вздор. Тут крылось что-то другое.

Ночью, когда Кйоко уснет, Бондарев решил нанести на фабрику еще один визит. На этот раз тайный.

Сколько можно носиться с вопросами, на которые нет ответов?

16

После покушения в аэропорту и двух взрывов в гостиничных номерах стало ясно, что Бондарев находится «под колпаком», поэтому особо таиться и путать следы не имело смысла. Для передвижения по Хиросиме он собрался арендовать машину — небольшую, но быструю «Тойоту» нейтрального серо-стального цвета.

Ночная поездка походила на сон. В отличие от мегаполисов, Хиросима после полуночи становилась безлюдной, и, проносясь по пустынным мостам, было легко представить себе, что дело происходит в середине прошлого века, после атомной бомбардировки.

Фабрика проступила из мрака, как скала правильной формы — темная, безмолвная и явно закрытая на ночь, несмотря на предстоящие поставки игрушечных роботов. Японцы считают, если кто-то не успевает переделать все свои дела днем, то он попросту лентяй и бездельник. Ночные смены в Японии назначаются лишь в случае крайней необходимости. Здесь такой необходимости не было.

Бондарев предусмотрительно выключил автомобильные фары за квартал от фабрики и подкатил к ней бесшумно, словно «Летучий голландец». Остановившись в ста метрах от ворот, он некоторое время сидел неподвижно, пытаясь различить какое-нибудь постороннее движение в темноте.

Он понимал, что ворота охраняются, но сомневался в том, что охрана выставлена по всему периметру фабрики. Вряд ли практиковалось здесь и патрулирование территории.

Бондарев оказался прав. Двор за сетчатой оградой, увитой «колючкой», оставался пустынным. Выбравшись из «Тойоты», он зашел за угол и, подсвечивая себе фонариком, очень скоро обнаружил место, где были состыкованы два куска колючей проволоки. Вскарабкался наверх, разъединил концы и спрыгнул по другую сторону ограды.

Кое-где на обширной территории фабрики горели огни. В основном это были фонари на столбах, но и крыша склада была утыкана лампочками. Стараясь не выходить на освещенное пространство, Бондарев стал подбираться туда, перебегая из тени в тень, приседая, осматриваясь и прислушиваясь. Его целью было то крыло здания, где роботов готовили к отправке в Россию. Он не сумел бы толком объяснить почему, но ему казалось, что ответы на его вопросы кроются именно там.

Разумеется, если эти ответы вообще существовали в природе.

Когда он приблизился к складскому помещению, в одном из окон зажегся свет, гораздо более яркий, чем тот, который горел возле погрузочной площадки. Это произошло столь внезапно, что на мгновение Бондарев оцепенел, а придя в себя, попятился, притаился за грудой контейнеров и стал наблюдать.

Его взору предстал небольшой кабинет, в котором собрались несколько человек. Они что-то обсуждали, перемещаясь по комнате и жестикулируя. После яркого света, вспыхнувшего в темноте, Бондарев видел лишь силуэты, размахивающие руками и качающие головами. Он подобрался к окну поближе, но оно находилось слишком высоко, чтобы заглянуть внутрь. Собравшиеся говорили по-японски, к тому же слышны были лишь голоса, проникающие сквозь стекла. Бондарев опрокинул один контейнер на бок, подтащил его к стене и взобрался на него. Он успел различить среди сотрудников Хато Харакумо, когда уловил справа от себя какое-то движение и, повернувшись, увидел приближающихся мужчин.

17

Беглый взгляд позволил определить, что их было семеро. Все они носили черные маски с прорезями для ртов и глаз, но никто из них не был вооружен. Во всяком случае, так ему показалось.

Он мог и ошибаться. Он уже ошибся, сунувшись в западню!

Семерка медленно приближалась, охватывая его полукругом. Люди в масках шли, наклонившись вперед, согнув руки в локтях. Они были так близко, что можно было различить сверкающие искорки в их глазах и блестящие от облизывания губы.

Бондарев спрыгнул с ящика и полез за «вальтером», когда ближайший к нему мужчина пришел в движение.

— Хаи-и-и, — провизжал он, взмывая в воздух.

Сначала одна, следом другая ступня врезались в Бондарева. Первый удар он получил в подбородок, второй пришелся в горло, оставшееся незащищенным, когда голова его запрокинулась.

Произошло это стремительно, между ударами почти не было перерыва.

Бац-бац!

В глазах вспыхнул настоящий салют. Острая боль пронзила кадык, отдавшись эхом в глотке и пищеводе. Дыхание перехватило, но все же Бондарев вскинул пистолет, целясь в голову нападающего. Он уже снимал «вальтер» с предохранителя, когда в движение пришел второй человек в маске.

— Хаи-и-и!

Подобно первому, он высоко подпрыгнул. Одна его нога выбила пистолет из руки Бондарева, вторая лягнула его в висок. Наносить сдвоенные удары прыгун в маске умел еще лучше, чем его товарищ, потому что паузы между ударами вообще не было.

Бац!

Новый сноп огней расцвел во мраке под веками Бондарева. Все еще не имея возможности вдохнуть полной грудью, он упал, но нашел в себе силы перекатиться на земле, чтобы встать… как раз перед слаженной парочкой нападающих, принявших угрожающие стойки.

Бондарев отскочил назад, выхватывая стилет из ножен на предплечье. Оружие тут же было пущено в ход.

Четыре натренированных ноги, намеревавшихся сокрушить ребра, вывихнуть ему челюсть или проломить переносицу, были моментально выведены из строя. Стилет так и сверкал в ночном воздухе, нанося колющие и режущие удары. Кровь брызнула из двух пар нижних конечностей, а их обладатели издали пронзительные возгласы, но уже не воинственные, а болезненные.

«И все же им лучше, чем мне, — отрешенно подумал Бондарев, держась за горло. — Они хотя бы кричать способны. А я даже дышать не могу».

Скорее ощутив, чем заметив движение за правым плечом, он обернулся и увидел перед собой троих противников в черных масках, принявших классические позы каратистов. Они взглянули на своих раненых товарищей, на темные пятна крови вокруг и не стали спешить с атакой, а вместо этого начали окружать Бондарева, тесня его на открытое пространство, где можно было напасть всем одновременно, в лучших традициях волчьей стаи. Пришлось как следует повертеться, угрожая клинком то одному «черномасочнику», то другому, чтобы сохранить за собой стену здания.

Дыхание мало-помалу восстанавливалось, позволяя делать все более резкие и быстрые движения. Адреналин яростно забурлил в крови, и Бондареву показалось, что он способен расправиться с шайкой в одиночку. Тем более что двое были уже выведены из строя.

И все же ему пришлось противостоять сразу пятерым нападающим, а они, ловко маневрируя и сменяя друг друга, заставляли его отступать все дальше и дальше от спасительного здания. Один из них подошел слишком близко и остался без большого пальца, повисшего на лоскуте кожи. Он заорал так, что его, наверное, было слышно в центре Хиросимы. Тем не менее мужчины, совещавшиеся в офисе, даже не подошли к окну, чтобы выглянуть наружу. Звуки драки, возгласы, хрипы и стоны их словно не касались.

Хотя, если разобраться, с какой стати им бросаться на защиту человека, пробравшегося на их фабрику под покровом темноты? Особенно после того, как кто-то устроил взрыв в складе, едва не уничтожив плоды упорного труда.

Бондарев отвел взгляд от освещенного окна. Против него оставались только четверо. Двое «попрыгунчиков» сидели на асфальте, зажимая кровоточащие раны. Тот, который лишился пальца, пытался приставить его на прежнее место, поскуливая как побитая собака.

Итак, четверо!

Бондарев окинул их оценивающим взглядом, пытаясь определить сильные и слабые стороны каждого, чтобы выбрать наиболее уязвимую жертву. Ему нужен был тот, который двигался медленнее остальных.

Таковым оказался приземистый толстячок, который дважды споткнулся и чуть не упал во время ложных атак Бондарева.

Вот оно, слабое звено! Если идти на прорыв, то здесь!

Он бросился на толстячка, со свистом рассекая воздух блестящим клинком. С удивительным проворством толстячок попятился. Стилет проткнул воздух, не добравшись до более достойной цели.

В этот момент остальные трое ринулись на Бондарева со всех сторон. Удары посыпались как град. Ребро твердой, как доска, ладони полоснуло его по шее, вновь нарушив дыхание. Затем в затылок врезался кулак. Бондарев явственно услышал, как хрустнули позвонки в месте крепления с черепом.

Развернувшись, он никого не достал клинком, зато получил ногой в живот, а другой нападающий подпрыгнул, чтобы приземлиться на его согнутую спину.

Бондарев упал на четвереньки, вскочил, увидел темную подошву, летящую прямо в лицо. Перед соприкосновением со скулой она сделалась широченной, как доска. Все петарды мира взорвались в его голове. Он согнулся пополам, чтобы сблевать, пока по спине его гуляли кулаки и ботинки. Кто-то подсек ему ноги. Другой нападающий резко выкрутил правую руку, и выпавший стилет издал стальное дребезжание.

А удары не прекращались. Бондарев падал, вставал, падал, вставал… Наконец он упал и больше не смог приподняться. Даже на несколько сантиметров.

Нападающих это не остановило. Наоборот. Получив возможность наносить удары прицельно, они стали метить в жизненно важные органы. Особенно досталось почкам, после чего боль перестала ощущаться, словно под воздействием анестезирующего лекарства.

Бондарев просто лежал, сотрясаясь от ударов, и слушал, как хрипят и сопят мужчины, запыхавшиеся от усилий. Сознание то возвращалось, то почти покидало его. На пару минут они оставили его в покое, чтобы перекурить и обменяться отрывистыми репликами на японском языке, а потом вновь принялись за дело.

При очередном попадании по почкам, шестом или седьмом по счету, Бондарев с наслаждением почувствовал, как постепенно проваливается в темноту. Оттуда он успел увидеть мужские силуэты в освещенном окне, которые смотрели на него, а потом покинул этот мир, чтобы уйти туда, где нет ни волнений, ни злобы, ни боли.

18

Его качало. Из стороны в сторону. Вверх-вниз. Приходя в себя, он решил, что едет куда-то в поезде, свернувшись калачиком на полке. Только почему выключен свет? Почему не слышен монотонный перестук колес? Где окно?

Прошло не меньше минуты, прежде чем Бондарев понял, что находится в машине. Точнее, в багажнике. Его спина упиралась в запасное колесо, до его ушей доносился шум автомобильного двигателя.

«Везут добивать, — догадался он. — Или топить. Привяжут к ногам железо и бросят в реку. Постараться бы не набирать воздуха в легкие, чтобы не продлевать агонию. Выдохнуть и все. А лучше отключиться».

Он отключился.

А когда открыл заплывшие, налитые кровью глаза в следующий раз, то увидел луч света, падающий из окна. Потом зрение сфокусировалось, и стало ясно, что это не окно, а дыра в стене. Большая зазубренная дыра, в которую задувал свежий ветерок.

Бондарев застонал и приподнял голову. Простое движение послало мучительные импульсы по всему телу, предупреждая, что боль никуда не делась, а караулит здесь, словно бешеный пес, готовый вцепиться в жертву всеми своими оскаленными зубами.

Голова казалась налитой свинцом, но Бондарев заставил себя удерживать ее в вертикальном положении.

Цементный пол под ним был покрыт крошевом камней и целыми глыбами обломков, из полуобвалившейся штукатурки торчали огрызки ржавой арматуры и проводов, одна стена была опалена огнем, словно здесь неоднократно разводили костер. Бондарев посмотрел на потолок. Плиты перекрытия сдвинулись, позволяя увидеть помещение выше, а над ним еще одно. Дальше виднелось небо. Оно беззаботно голубело над руинами, где бросили Бондарева, и знать ничего не знало о страданиях и боли.

А он знал. Знал прежде, а теперь узнал еще больше. И в эту минуту был готов согласиться с буддистами, считающими нашу планету одним из самых худших мест во Вселенной.

Бондарев осторожно опустил голову и подвигал ею, избавляясь от острого камешка, врезавшегося в затылок. Той боли, что его терзала, было вполне достаточно, дополнительной он бы не выдержал. Даже самой незначительной.

Закрыв глаза, он стал думать, зачем его привезли в это полуразрушенное строение, где раньше находился какой-то цех или заводик. Мозги соображали плохо, но напряженных раздумий не понадобилось. Убийцы в черных масках избавились от трупа. Они решили, что забили Бондарева насмерть, и отвезли его в какое-то уединенное, заброшенное здание. Ожидать, что сюда нагрянут туристы с холодной минералкой и аптечкой, бессмысленно. Придется выбираться самому.

Самому, как всегда… Всю жизнь самому.

Бондарев разомкнул веки, чтобы еще раз посмотреть на небо. Оно было прекрасным и равнодушным ко всему, что происходило на земле. Так было много тысячелетий назад, когда предки людей еще только учились проламывать друг другу головы дубинами. Так будет и потом, когда люди, наконец-то, уничтожат друг друга. Такой взгляд можно было назвать пессимистическим. Если бы не вся предыдущая история человечества, состоящая из сплошных войн, больших и малых…

И если есть Господь Бог, который создал людей такими, то что ему жизнь какого-то там майора Константина Бондарева, подыхающего на грязном полу? Тьфу!

— Значит, обойдемся без молитв, — прошептал он одними губами.

Снова и снова Бондарев пробовал шевелить различными частями тела. Это порождало всевозможные ощущения. Он даже не мог водить глазами из стороны в сторону, чтобы не испытывать боли. Отделали его на славу, и неудивительно, что приняли за мертвого. Он и сам не до конца был уверен, что жив.

Бондарев расслабился, прекратив напрягать мышцы. Внутренний голос посоветовал ему успокоиться и перестать мучить себя попусту. Нужен час передышки. Лучше два. Или три. А потом он выберется из этих развалин и найдет, к кому обратиться за помощью. Был бы телефон, тогда бы вообще не пришлось напрягаться. Но, когда он проверял, способен ли двигаться, то пошарил по карманам и нашел лишь обломки мобильника. Так что досталось не только ему…

Бондарев закрыл глаза и ощутил приступ голода, оказавшегося не менее сильным, чем боль. А еще хотелось пить, ужасно хотелось. Может быть, он потерял слишком много крови и теперь умирает от обезвоживания организма? Нет. Свежей крови под ним нет, а ссадины и раны успели затянуться. Это значит… Голод и жажда могли появиться только при том условии, что с ночного боя прошло время. Много времени.

Так сколько же он находится в этом заброшенном здании? Не часов, а дней. Два? Три?

«Не меньше суток, не больше двух, — подумал он. — Человеческий организм не способен обходиться без воды больше семидесяти двух часов. Пить хочется, однако пока что я не умираю от жажды. Что-то около сорока восьми часов без сознания. Значит, моя жизнь действительно висела на волоске. Я стоял одной ногой в могиле… Вернее, лежал. Слишком долго! Нужно как можно скорее выбираться отсюда!»

Он попытался закричать, чтобы привлечь внимание прохожих или бродяг. Лучше угодить в японскую каталажку за проникновение в страну по фальшивому паспорту, чем окочуриться от жажды среди грязных развалин. Однако крик не получился. Из поврежденного горла вырвалось лишь хриплое карканье. Что касается распухших губ, то они вообще не могли произнести ни одного членораздельного звука.

Что ж, на помощь рассчитывать не приходилось. Нужно было полагаться на собственные силы, а их не было, совсем не было.

Бондарев привстал, почувствовал сильное головокружение и потерял сознание. Так повторилось несколько раз, пока он не справился с паникой.

Спать, приказал он себе. Спать и набираться сил. Успокойся. Ты и не из таких передряг выбирался живым.

Веки Бондарева отяжелели. Он отключился, так и не успев понять, сон его сморил или забрала смерть.

19

Было темно, сквозь дыры и щели лился молочный лунный свет. Это означало, что обморок продлился несколько часов. Обморок, сменяющийся жуткими кошмарами. Но сном это назвать было нельзя. Бондарев не спал, он то бредил, то находился в полной отключке.

Повернув голову, он посмотрел на отверстие, в котором прежде видел дневной свет. Теперь там мерцала маленькая искорка. Звезда. Такая же одинокая, как он сам.

Бондарев медленно приподнялся на руках и сел. Все вокруг поплыло по часовой стрелке. Подождав, пока головокружение прекратится, он осторожно встал, доплелся до пролома в стене и выглянул наружу. В темноте угадывалось что-то похожее на рощу или заброшенный парк. Нужно было согреться, потому что ночь выдалась холодная. Если днем воздух в Хиросиме прогревался до двадцати градусов, то теперь изо рта валил пар и пальцы зябли, как на морозе.

Бондарев согнул в колене одну ногу, потом другую. Размял руки, повертел головой, несколько раз присел. Зарядка завершилась падением, но он упорно возобновил ее. Позвоночник похрустывал, рот наполнился отвратительным вкусом желчи, в глазах то и дело темнело, но, в общем-то, дело пошло на лад. Самым больным местом оказались почки, ноющие, как больной зуб.

Когда тело начало повиноваться Бондареву и он решил выбираться из развалин, уже начался рассвет, и небо на востоке окрасилось розовым. Делая по несколько шагов, он останавливался, чтобы перевести дыхание и восстановить быстро иссякающие силы.

Выбравшись из комнаты, Бондарев увидел перед собой длинный сумрачный коридор, наполненный кучами мусора. В конце коридора — очень далеко, просто невероятно далеко — виднелось ограждение лестничного пролета. Придерживаясь рукой за стену, он поплелся туда и к тому времени, когда небосвод сделался голубым, добрался до ступеней.

Выяснилось, что ублюдки в черных масках не поленились затащить его на третий этаж. Наверное, побоялись оставить внизу, где его могли обнаружить бродяги или кто-нибудь еще.

Навалившись на перила, он начал спускаться, чувствуя себя дряхлым стариком или инвалидом, покинувшим свою коляску. В какой-то момент это едва не закончилось катастрофой, потому что перила оказались ненадежными и провалились под тяжестью его тела. Чудом сохранив равновесие, он отпрянул и продолжил спуск вдоль шершавой стены.

Когда Бондарев вышел на свежий воздух, было совсем светло. Солнце поднялось над кронами деревьев, словно желая полюбоваться человеком, которому вздумалось прогуляться в таком ужасном состоянии. Он зажмурился, подставив лицо теплым лучам, потом открыл глаза и некоторое время смотрел на еще низкое солнце. Это было невыразимо приятно. Если бы не голод и жажда, он мог бы простоять так целую вечность.

Но вечности в его распоряжении не было. Отдышавшись, Бондарев заковылял в направлении деревьев, за которыми слышался шум машин. Проезжали они редко, примерно раз за три минуты, но это было лучше, чем ничего. Главное, не отрубиться где-нибудь на полпути и не свалиться. Очередная ночь может оказаться холоднее предыдущих, а здоровье серьезно подорвано. Так что надо идти потихоньку, аккуратно переставляя ноги.

Бондарев пересек пустырь, перебрался через полуразвалившуюся изгородь и вскоре очутился на обочине. Первые три автомобиля пронеслись мимо, даже не притормозив. Четвертый начал было останавливаться, но потом водитель хорошенько рассмотрел голосующего и умчался с такой скоростью, словно встретился с ходячим мертвецом.

Отчасти так оно и было. Осмотрев свою грязную, изорванную одежду, Бондарев ощупал распухшее лицо, слипшиеся от крови волосы, понял, что путешествие автостопом находится под большим вопросом, и уже собирался растянуться поперек шоссе, чтобы преградить автомобилям путь, когда почувствовал на себе чей-то взгляд.

Повернув голову, он увидел небритого японца в просторной одежде и резиновых сапогах. На голове у него была черная вязаная шапочка, но он не спешил превращать ее в маску, натянув на лицо.

— Хелп ми, — сипло попросил Бондарев.

Японец что-то залопотал по-своему. Быстро и с вопросительными интонациями. Наверное, хотел знать, что случилось.

Бондарев покачал головой и показал жестами, что не понимает. Затем сделал интернациональный жест, показывая, будто держит в руке телефонную трубку.

— Ай нид ту колл, — сказал он. — Плиз.

— Тэлефо-он?

— Йес. Телефон.

— Американ?

— Рашен.

Недоверчиво прищурившись, японец предложил произнести что-нибудь по-русски.

— Пошел ты в ж…, — устало произнес Бондарев. — Я на ногах еле стою, не видишь разве?

Это прозвучало убедительно.

— Олл райт, ком ту ми, — сказал японец после минутного колебания. — Тэйк ит.

На его вытянутой ладони лежал мобильный телефон. Бондарев попытался благодарно улыбнуться, увидел тревогу, вспыхнувшую в глазах японца, и понял, что мимические упражнения лучше оставить до лучших времен. Наверное, улыбка походила на звериный оскал, и ничего удивительного в этом не было.

Завладев телефоном, он на минуту застыл, воскрешая в памяти телефонный номер Мизуки. В обычных условиях это было бы просто, потому что памятью он обладал поистине фотографической, но давали себя знать слабость, истощение и сотрясение мозга. Чтобы дозвониться Мизуки, потребовалось три попытки. Наконец он услышал ее мягкий грудной голос. Стараясь говорить как можно громче и разборчивей, Бондарев произнес:

— Это Константин. У меня неприятности. Могли бы вы приехать за мной?

— Конечно, конечно, — быстро ответила она. — Где вы находитесь?

— Сейчас я дам трубку владельцу телефона. Спросите его. Он местный.

Бондарев возвратил мобильник японцу. Тот некоторое время слушал, поднеся трубку к уху, а потом затараторил сам. Должно быть, Мизуки Такахито ему представилась, потому что он заметно успокоился.

Завершив переговоры, он поднял руку, чтобы похлопать Бондарева по плечу, и сказал:

— Олл райт. Кам он ту май хауз.

Произношение у него было чудовищное, но Бондарев понял. Нужно было подождать. Японец предлагал сделать это у него дома.

Путь длиной в сто метров показался Бондареву длинным, как переход из Хиросимы в Токио. Упав на предложенный ему стул, он прохрипел, показывая пальцем на пересохшие губы:

— Дринк. Ваттер.

— Пить, — понимающе кивнул японец. — Вода.

Через несколько секунд желание Бондарева сбылось. Глотая холодную воду, он подумал, что ничего вкусней в своей жизни не пробовал. Силы вдруг окончательно оставили его, и он уснул, сидя на стуле. Стакан выпал из разжавшихся пальцев и разбился.

20

Лицо Мизуки проступило из расплывчатого небытия, как икона, на которую хотелось молиться. Она что-то спрашивала, Бондарев что-то отвечал. Хозяин дома деликатно стоял в сторонке, дожидаясь, когда о нем вспомнят и вознаградят его по достоинству за проявленное милосердие.

Здоровенный слуга, которого прихватила Мизуки на всякий случай, помог Бондареву дойти до машины. Его звали Наши. По японским меркам, он был настоящим гигантом с наголо обритой головой и младенческой улыбкой. Мизуки семенила рядом, с ужасом вглядываясь в лицо Бондарева.

— Немного осунулся? — спросил он.

Она кивнула, улыбнулась и чуть не расплакалась.

Потом они ехали в жемчужном «Линкольне», и Бондарев опять отвечал на какие-то вопросы, насколько позволяло саднящее горло. Полчаса спустя, выкупанный и переодетый в пижаму, он лежал на больничной койке, подсоединенный к капельнице с питательными растворами и обезболивающим. Рентген показал, что переломов костей у него нет, хотя повреждены почки и селезенка. Обнаружились также остатки внутреннего кровоизлияния.

Мизуки сидела рядом с кроватью Бондарева, успокаивая его, когда он порывался что-то рассказывать или приподняться с подушки. Потом она положила прохладную ладонь на его пылающий лоб, и он испытал нечто вроде эйфории. Очень скоро он уснул, как убитый… Нет, на этот раз, как младенец.

После полудня ему стало значительно лучше. Когда Мизуки отлучалась, в палате оставался ее здоровяк-слуга, не забывающий дружелюбно улыбаться, ловя на себе взгляд Бондарева.

Увидев, что он пошел на поправку, Мизуки выставила слугу за дверь, а сама устроилась возле изголовья кровати.

— Я искала тебя три дня. Врачи говорят, что теперь ты в состоянии рассказать, что с тобой произошло. Только не слишком напрягай горло, хорошо?

Бондарев поведал ей о своем ночном визите на фабрику, о совещании за окном, о нападении семерых громил в масках, о своем пробуждении в заброшенном здании и о том, как удалось раздобыть телефон. Когда рассказ закончился, японка долго сидела молча и неподвижно, как будто превратилась в восковую фигуру. Во время повествования тень то и дело пробегала по ее прекрасному лицу, а после того как Бондарев умолк, она так и осталась мрачной и подавленной. Бондарев попытался припомнить, в каких именно местах рассказа Мизуки хмурилась, но не сумел. Голова соображала плохо. Мысли ворочались в ней тяжело, как мельничные жернова.

И вообще рассказ утомил Бондарева. Он незаметно для себя задремал, а когда проснулся, за окнами была ночь. Мизуки никуда не делась. Она продолжала сидеть возле кровати в темно-синем платье, стилизованном под кимоно. Красные цветы на ткани напомнили Бондареву пятна крови. У стены топтался Наши с неизменной улыбкой на губах.

— Поезжай домой, — сказал Бондарев японке. — Тебе надо отдохнуть.

— Домой нужно тебе, — улыбнувшись, ответила она.

Идея ему понравилась. Он бы с удовольствием поменял больничную палату на апартаменты в жилище Мизуки. Даже на какой-нибудь захудалый чулан с циновкой на полу.

— Ну, что ты, — пробормотал он с притворным смущением. — Я не хочу тебя стеснять.

— Ты меня не понял, Константин, — медленно покачала головой Мизуки. — Тебе надо домой. К себе. В Россию.

— Нет, — решительно произнес Бондарев. — Не имею права. У меня приказ. Точнее, просьба, равносильная приказу.

— Я говорила с Юрием по телефону. Он тоже считает, что тебе пора возвращаться.

— Черта с два!

— Так надо. Юрий сказал, что теперь, когда Хозяева тебя вычислили, ты все равно не сможешь быть мне полезен.

— Они думают, что я покойник. Кстати, каким образом они появились на фабрике?

— Ты же знаешь, что все это время они охотились за тобой, — напомнила Мизуки. — И вот, наконец, настигли тебя в безлюдном месте. Выследили и напали. Этого не должно повториться.

— Не повторится, — пообещал Бондарев. — Впредь буду осторожнее.

— Нет, Константин. От Хозяев тебе не уйти. Слишком большая организация, слишком сильная. У них повсюду осведомители, даже в полиции. Ты — русский, и тут все против тебя. — Мизуки виновато развела руками, словно извиняясь за миллионы своих соотечественников.

— Не все, — упрямо возразил Бондарев. — Макимото, ты, тот человек, который меня приютил.

— Мы в меньшинстве. Ты ничего не сможешь здесь сделать, только умереть. Ты должен уехать. Завтра же.

— Сначала я должен разобраться с твоим управляющим.

Она увещевающе положила ладонь на его плечо:

— Он ни при чем. Я говорила с Хато по поводу нападения людей в масках. Он ничего не знает. Не видел и не слышал, что во дворе дерутся. У него было срочное совещание, потому что график поставок не должен сорваться.

— Он все видел и слышал, — буркнул Бондарев.

— Ты ошибаешься, Константин.

— Я точно знаю.

— Это уже не имеет значения, — произнесла Мизуки тусклым голосом и отвела взгляд в сторону. — Все решено. Завтра в девять часов утра ты вылетаешь в Москву. Отсюда есть прямой рейс. Врачи посоветовали доставить тебя на инвалидной коляске и…

— Почему не на носилках? — мрачно проговорил он.

— Хорошо, пусть будут носилки.

— Тогда, может быть, сразу в гробу?

— Глупая шутка. Она мне не нравится.

— А мне не нравится идея с отъездом, — заявил Бондарев. — А что если люди, устроившие взрыв, вернутся? Что, если на этот раз на воздух взлетит вся фабрика? Вместе с людьми?

— Это уже не твое дело! — воскликнула Мизуки не менее запальчиво. — Тебя прислали сюда по моей просьбе. Так вот, я отменяю вызов. Обращусь в полицию, пусть они разбираются.

— Как к этому отнесутся Хозяева северных территорий, ты подумала?

Ее лицо вытянулось, глаза забегали, как будто выискивая близкую опасность.

— При чем тут Хозяева? — произнесла она, пытаясь храбриться.

— При том, что эти ребята не бросают угрозы попусту.

— Это мое дело.

— Не только твое, — возразил Бондарев. — Когда я вспоминаю все, что произошло со мной здесь за последние дни, то считаю это и своим делом тоже. Ты попросила Борового о помощи, и он ее прислал. В моем лице. Но я свою работу не закончил. Поэтому я остаюсь, Мизуки. Даже не для того, чтобы помочь тебе, а потому, что хочу довести это дело до конца. Оно меня затронуло. Очень сильно затронуло. — Он криво усмехнулся. — Глубоко и болезненно.

— Даже не надейся, — покачала головой японка. — Завтра ты улетишь, даже если мне придется приказать слугам запихнуть тебя в самолет силком. Я так решила.

Она вскочила и направилась к двери. Окликнув ее, Бондарев поманил пальцем.

— О’кей, — произнес он, когда она склонилась над ним. — Ты победила. Завтра я покину ваш негостеприимный город. Попроси Наши привезти мои вещи, они у Кйоко. Но сейчас присядь и ответь на несколько моих вопросов. Я хочу кое-что выяснить, прежде чем удеру отсюда с поджатым хвостом.

Она села. Ее улыбка была вымученной, как будто она подчинялась насилию. Отчасти так оно и было.

Когда же Мизуки услышала вопросы, ее лицо исказилось, как от боли. Она вскочила со слезами на глазах и срывающимся голосом выкрикнула:

— Я не знаю ответов! И не хочу знать! Ты на ложном пути, Константин. Кроме того, тебе незачем копаться в этом перед отъездом.

С этими словами Мизуки выскочила из палаты.

Бондарев закрыл глаза, твердо зная, что никуда не полетит завтра утром, потому что он находился не на ложном, а на правильном пути. И этот путь, если пройти по нему до конца, должен привести Бондарева к одному из самых кровавых преступлений в истории человечества.

А заодно, и к его собственной смерти.

21

В десять часов вечера в палату заглянул улыбчивый здоровяк Наши и осторожно поставил возле кровати сумку Бондарева. Майор притворился спящим. У него не было сил на ответную улыбку или изъявления благодарности.

Около полуночи дежурный врач и медсестра отключили его от капельницы и пожелали ему доброй ночи. Скривившись, он пожаловался, что не может уснуть. Ему предложили снотворного, но он попросил обезболивающее и был вознагражден уколом.

Оставшись один, Бондарев пару раз задремал, но в целом боролся со сном достаточно успешно. У него были другие планы.

Примерно в половине четвертого утра, когда ночной мрак сменился голубоватыми сумерками, он сел на кровати и подождал, пока комната перестанет кружиться перед глазами. Через несколько минут он был на ногах. Достав из сумки чистые шмотки, переоделся. Бумажник с деньгами был на месте. Оружие осталось во дворе чертовой фабрики.

Прокравшись по пустынному коридору, Бондарев успешно миновал два дежурных пункта и выскользнул из больницы. Такси на улицах хватало, так что голосовать долго не пришлось. Таксист опасливо покосился на разукрашенную физиономию седока, но протестовать против его вторжения не отважился и послушно поехал к мосту на улице Хакасу, запомнившейся Бондареву по совместной прогулке с Кйоко.

Вообще-то мостов они пересекли не меньше десятка, пока не нашли нужный, но пачка иен помогла таксисту соблюдать терпение и выдержку. К счастью, Бондарев смутно помнил дорогу. В пять часов утра он увидел нужное место, расплатился и вышел. Это был дешевый, если не сказать, убогий район дешевых магазинов, отелей и забегаловок. Несмотря на раннюю пору, по улицам уже передвигались какие-то подозрительные личности, напоминавшие персонажей азиатского боевика. Бондарев подумал, что будничная Япония выглядит совсем не так, как в познавательных телепередачах или на фотографиях наивных туристов. Стоит немного удалиться от центра, и ты оказываешься в реальном, опасном мире, не приукрашенном рекламными вывесками и отвлекающей мишурой. В районе, где он сейчас находился, занимались не нанотехнологиями или рисованием иероглифов. Здесь потребляли наркотики, торговали женщинами, воровали и пьянствовали.

Не прошло и полчаса, как Бондарев вселился в крохотную комнатушку на четвертом этаже отеля под названием «Сикора». От обоев несло плесенью, окно выходило в грязный закоулок с мусорными баками, но кровать оказалась мягкой, а постельное белье — свежим. Опустив жалюзи, он разделся, упал на подушку и проспал до полудня.

Жажда и голод давали о себе знать. Телефона в номере не было, поэтому пришлось тащиться вниз и заказывать обед там. Когда принесли воду, рисовый суп и неизбежные морепродукты, Бондарев с аппетитом поел, после чего снова завалился спать. Слабость постепенно отступала. Горло уже не болело, голова приходила в порядок, головокружение прошло. Когда он открыл глаза следующим утром, то чувствовал себя относительно хорошо.

Стараясь не кряхтеть, как старик, Бондарев встал, проделал небольшую разминку и начал собираться. Время не просто шло, оно летело. Через четыре дня судно с дедами-морозами отходило в Россию. Нужно было спешить.

Воспользовавшись такси, он добрался до фабрики игрушек Такахито. Здесь без труда отыскал арендованную «Тойоту», на которой приехал сюда в ту роковую ночь, когда был избит до полусмерти шайкой «черномасочников».

На территории фабрики кипела работа. Заглянув за ограду, Бондарев увидел электрокары, груженные контейнерами, и рабочих, снующих возле склада. Нетрудно было догадаться, что контейнеры набиты коробками с чудо-роботами. Немного поразмыслив, он принял нестандартное решение. Можно сказать, его осенило. Вернувшись в «Тойоту», отправился в ближайший магазин электротехники и приобрел там смартфон. Затем, отыскав кафе, в котором действовал вай-фай, подключился к Интернету и занялся поисками.

То, что он искал, обнаружилось на самом северном острове — маленький частный аэродром, где можно было взять напрокат вертолет и даже скромный двухместный самолетик. В самолете необходимости не было, а вот вертолетами Бондарев заинтересовался. Ему уже доводилось летать на похожих. Асом он себя не считал, но держаться в воздухе и совершать простейшие маневры умел. В общем, это было то, что надо.

Бондарев закрыл ноутбук и отправился в путь.

У въезда на аэродром высился выцветший щит, гласивший: «ЧАСТНЫЙ АВИАКЛУБ ТАЙТИ И К°». На нем был изображен красный самолет, летящий над облаками среди журавлей и орлов. За штурвалом восседал, надо полагать, владелец клуба — неправдоподобно широкоплечий японец в шлеме и с белым шарфом, развевающимся за спиной. Прямо поверх этого бездарного рисунка был налеплен бумажный плакат с перечнем доступных летательных аппаратов и расценками. Бондарев остановил свой выбор на вертолете «Сукоши Хачи», что в переводе означало «Быстрая пчела».

Господин Тайти, абсолютно не походивший на бравого пилота с плаката, оказался кряжистым толстяком в засаленном комбинезоне.

— Показать лицензию, пожалуйста, — пророкотал он, икая в грязную ладонь. — Имея лицензия, платить двадцать тысяч иен в час.

Это было около двухсот баксов.

— Нет лицензии, — сказал Бондарев. — Дома забыл.

— Нет лицензия, будет сорок тысяч.

— В долларах берете?

— Пятьсот долларов.

— По курсу четыреста, — попробовал торговаться Бондарев.

— Здесь мой курс, — отрезал толстяк. — Пять сотен.

Решив, что денег Борового ему не жалко, Бондарев отсчитал требуемую сумму и вскоре предстал перед механической «пчелой», выкрашенной в траурный цвет. Надо полагать, господин Тайти насмотрелся американских боевиков с вертолетами «Кобра», и они пришлись ему по вкусу.

— Падать на город большой запрет, — сказал он, грозя Бондареву грязным разводным ключом. — Бросать вещи вниз тоже запрет. Твоя понимать?

— Моя понимать, — буркнул Бондарев.

Он помог Тайти вытолкать маленький, почти игрушечный вертолет из ангара. Провел ладонью по его гладкому боку, улыбнулся. Настроение было приподнятым. Наконец-то он готов заняться настоящим делом.

22

Дымя сигаретой, Бондарев летел над рекой Ота, направляясь в сторону фабрики. Он держался на километровой высоте, достаточно высоко, чтобы не привлекать внимания, и достаточно низко, чтобы различать, что происходит внизу.

Отличить охранников фабрики от рабочих было легко. Их было человек десять, двое из которых вооружены карабинами, как часовые военного гарнизона. Когда Бондарев зашел на разворот и начал описывать третий круг, из ворот выехал грузовичок с фургоном и бойко покатил по дороге. Проследив за ним, он увидел, что грузовик направляется к речным докам, где стояло несколько кораблей. Среди них находилось темное, низко сидящее судно с красной полосой вдоль борта. Попетляв среди портовых сооружений, грузовик остановился возле него. Бондарев взял курс на восток, описал дугу и, снизившись до трехсот метров, сумел прочитать название. На борту небольшого сухогруза было начертано: «Kuro Umihebi», а выше шли белые иероглифы, означавшие то же самое. В переводчике майор не нуждался. Ему было плевать, что означает это самое «Куро Умихеби»: осьминог, окунь или какой-нибудь морской дракон. Главное, что теперь он мог отличить судно от других, довольно похожих друг на друга.

Закурив новую сигарету, Бондарев сделал еще один круг. Судя по активности грузчиков на причале, «Куро Умихеби» готовился к отплытию в Россию. Чтобы достичь Мурманска в назначенный срок, ему предстояло проходить по 300 морских миль в сутки, то есть делать по 20 километров в час. Так что время на судне не теряли. Не успели грузчики разгрузить первый грузовичок, как на причал вырулил второй, с логотипом «Такахито» на борту фургона.

Час, выделенный Тайти, почти истек, но Бондарев решил еще разок взглянуть на охрану, организованную управляющим Харакумо. Он двинулся на восток, снизился до ста метров и направил вертолет на фабрику. Тут-то и выяснилось, что охранники вооружены карабинами не напрасно. Вероятно, они заприметили вертолет в прошлый раз, потому что находились в состоянии боевой готовности. Стволы поднялись вверх, прозвучали выстрелы, которых Бондарев не услышал, он заметил только вспышки и облачка дыма, относимые ветром. Первые пули прошли мимо, но, прежде чем он стал уходить вверх и в сторону, раздался глухой удар. Похоже, пуля угодила куда-то в заднюю часть корпуса.

Когда Бондарев посадил «Сукоши Хачи» возле ангара, владельца авиаклуба видно не было. Не дожидаясь его появления, он забрался в машину и был таков. Вернувшись в свой обшарпанный гостиничный номер, сразу позвонил Мизуки. Она была на грани истерики.

— Константин, куда ты пропал? Почему ты сбежал из больницы? Твои почки не в состоянии перерабатывать токсины, это опасно для жизни…

— Мизуки, — оборвал ее Бондарев, — ты должна провести меня на фабрику. Мне необходимо попасть в упаковочный цех. Я хочу кое-что проверить.

— Что?

— Произвести что-то вроде сравнительного анализа. Небольшое исследование, понимаешь?

— Константин, ты сумасшедший! Что ты задумал? Хватит носиться со своими бредовыми теориями! Даю тебе слово, что…

— Не нужно никаких слов. Особенно лишних. Тебе известно, что Харакумо нанял целую гвардию для фабрики? Или ты сделала это сама?

— Я… — она умолкла.

— Продолжай, — потребовал Бондарев.

— Я не имею никакой власти в компании, Константин. Совсем никакой.

— Как это?

— После смерти моего мужа совет директоров передал все полномочия Харакумо. Теперь он, и только он распоряжается на фабрике. Благодаря своей фамилии, я получила пост президента. Но он номинальный. Я как английская королева.

«Ты в сто раз лучше», — подумал Бондарев и сказал:

— Тогда зачем ты ездишь на фабрику?

— Мне назначены часы присутствия на рабочем месте, — ответила Мизуки. — Когда я нахожусь в офисе, просто схожу с ума от безделья. Что касается упаковочного цеха, то туда допускаются только несколько человек избранных. Я в их число не вхожу.

— И упаковка проходит под личным руководством Харакумо, так?

— Так.

— Тебя твое положение угнетает, не так ли? — Бондарев понимал, что нужно сдержаться, но накопившееся раздражение искало выход и нашло его. — Признайся, может быть, ты обратилась к Боровому, чтобы уладить свои внутренние проблемы?

— Пожалуйста, не обижай меня. — В ее голосе зазвенели слезы. — Я этого не заслуживаю. Хотя нет, наверное, заслуживаю.

Бондарев заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Ему не хотелось разочаровываться в Мизуки Такахито. Но мог ли он ей доверять после всех ее недомолвок и уверток? Неужели эта красивая женщина, полная очарования и самообладания, смирилась бы с ролью безмолвной куклы на принадлежащей ей фабрике? С ее-то характером и замашками прирожденной бизнесвумен?

Он высказался в этом духе и услышал в ответ:

— Ты не понимаешь роли женщины в Японии. Хотя мы значительно преуспели в борьбе за свои права со времен феодализма, у нас в стране все не так, как на Западе. Мы бесправные существа. Особенно когда речь идет о бизнесе.

— Звучит трогательно, — сердито произнес Бондарев. — Ты меня разжалобила до слез. Что ж, продолжай изображать из себя английскую королеву. Ты просто рождена для этой роли.

Сбросив вызов, он позвонил Макимото в Токио. Поскольку он всего-навсего вице-президент и фактически отстранен от дел, находясь в ссылке, просить у него содействия было бессмысленно. Однако он мог располагать полезной информацией. Той самой, в которой так отчаянно нуждался Бондарев.

Задав Макимото несколько вопросов, он убедился, что тот ничего не знает о положении дел на фабрике. И все же Бондарев поинтересовался:

— Скажите, по какой цене будут продаваться роботы в России?

— Вы сбежали из больницы и скрываетесь, чтобы задать мне этот вопрос? — саркастически осведомился Макимото.

— Нет, — заверил его Бондарев. — У меня много других дел. Но эти сведения могут мне пригодиться. Так сколько стоит дед-мороз?

— По-моему, вам лучше вернуться в больницу, — заметил Макимото. — Немедленно. Я слышал, миссис Такахито хочет отправить вас домой.

— Я не нуждаюсь в ее услугах.

— Тогда вы могли бы приехать ко мне в Токио. Я сам устрою вам обратный перелет. Хотите?

— Не хочу, — отрезал Бондарев. — Послушайте, Макимото, хватит валять дурака. Я знаю, что Хозяева северных территорий взяли вас в оборот. И вас лично, и Мизуки, и, надо полагать, остальных работников фабрики. И вот я думаю, а не напрасно ли я стараюсь? Может быть, мне просто обратиться в полицию?

— Нет, что вы! — заволновался вице-президент. — Ни в коем случае. Огласка такого рода ударит по престижу нашей компании.

— В таком случае ответьте на мой вопрос. Я ведь не многого прошу. Всего лишь назвать цифру. Сколько будет стоить ваш чертов дед-мороз в России? Неужели вы не знаете?

— Э-э…

Последовала пауза. Макимото был явно напуган. Упоминание Хозяев ввело его в состояние прострации. Возможно, еще сильнее всполошила его угроза подключить к расследованию полицию.

— Я не знаю, — пробормотал он, — но могу навести справки. Мне прислали на подпись бумаги, которые должны быть отправлены в Россию. Думаю, там есть то, что вас интересует.

— Сколько вам потребуется времени?

— Трудно сказать. Полагаю, к вечеру управлюсь.

— Тогда до вечера. Я вам позвоню.

— Мобильная связь ненадежна. — Макимото замялся. — Давайте лучше я сам позвоню вам. По обычному телефону. Где вы находитесь?

— Не важно. Назовите время.

— Но… э-э… я…

— Время! — повысил голос Бондарев.

— В восемь часов, — пролепетал Макимото. — Нет, лучше в девять. Материалов целая гора, а у меня так много работы…

Он врал. Никакой работы у него не было. Его отстранили от дел точно так же, как его хозяйку.

— В девять, — повторил Бондарев и на этом оборвал разговор. Не прощаясь.

Он отошел от гостиничного телефона-автомата, которым воспользовался для конспирации, нашел недорогой ресторанчик и объедался там, пока не лопнул. Запивая трапезу чаем, прикидывал, сколько времени осталось в его распоряжении. Он опасался, что в связи с последними событиями Хато Харакумо может ускорить сроки отправки судна. А что, если это произойдет на день или даже на два раньше? Успеет ли Бондарев остановить Хозяев?

Отставив чашку с чаем, он позвонил в порт и, представившись американским бизнесменом, узнал, что «Куро Умихеби» отчаливает по расписанию, 7 декабря. Оставалось четыре дня. Что ж, успеть можно. Только бы почки не отказали. Боль в пояснице усиливалась, временами становясь невыносимой.

По пути в машину Бондарев прихватил две бутылки сакэ. Время от времени он делал маленькие глотки прямо из горлышка, притупляя боль. Постепенно ему стало лучше. Поколесив немного по городу, он еще раз проехал мимо фабрики, чтобы получше разглядеть охранников. Несмотря на винтовки, эти ребята выглядели довольно безобидно, потому что были молодыми, глупыми и не обученными искусству убивать. Никакого сравнения с головорезами в масках, которые действовали решительно и жестоко.

Отметив про себя эту деталь, Бондарев вернулся в отель и отдыхал до вечера, после чего спустился, чтобы воспользоваться таксофоном в вестибюле и позвонить в Токио.

Макимото не поздоровался, не сказал «алло». Услышав голос Бондарева, он просто выпалил: «восемьдесят долларов», и тут же бросил трубку. Похоже, чтобы сделать это, ему пришлось израсходовать весь запас мужества.

Стоя под навесом таксофона, Бондарев обдумывал услышанное. Восемьдесят долларов равнялось приблизительно двум с половиной тысячам рублей. Чертовски хорошая цена. В таком случае все двести тысяч дедов-морозов будут сметены с прилавков.

Чувствуя какой-то подвох, он пытался отгадать, что здесь не так, когда его внимание привлекли трое мужчин, вошедших с улицы. Двое из них прихрамывали, у одного была перебинтована рука. Целеустремленные, собранные и сплоченные, они приблизились к стойке, о чем-то переговорили с портье и направились к лестнице.

Бондарев мог поклясться, что вся троица носит отметины его стилета. Они находились среди нападающих во дворе фабрики, а теперь явились, чтобы довершить начатое. Этих троих прислали по душу Бондарева. И если бы их обыскали, то у каждого наверняка нашлась бы черная маска и оружие. Вот только беда — обыскивать их было некому.

Дождавшись, когда тяжелые шаги мужчин стихнут над головой, Бондарев незаметно выскользнул из отеля, забрался в «Тойоту» и рванул прочь.

Но куда ехать? Где найти пристанище, в котором можно не опасаться быть убитым во сне или взлететь на воздух?

Первым импульсом было отправиться к Мизуки, но он очень скоро отказался от этой затеи. Она грозилась посадить его в самолет насильно и могла попытаться осуществить свою угрозу. Кроме того, если Хозяева ей угрожали, то, скорее всего, за ее домом установили наблюдение. Судя по тому, как эти сволочи вычислили очередной отель Бондарева, руки у них длинные. Наверняка телефоны Макимото прослушивались, если только он сам не предупредил Хозяев о вечернем звонке.

Обдумав свое положение, Бондарев решил, что во всей Хиросиме есть только одно относительно безопасное пристанище. Квартира Кйоко Шурингари. Вот где его сегодня никто не ждет. И это то, что нужно.

23

Радость и беспокойство были смешаны во взгляде Кйоко в равных пропорциях.

— Где ты пропадал? — спросила она, уставившись на Бондарева, стоящего в дверном проеме. — Я звонила повсюду, пытаясь отыскать тебя, и все без результата.

— Вот он результат. — Ухмыляясь, Бондарев ткнул себя большим пальцем в грудь.

— Хоть ты и негодяй, но я все равно рада тебя видеть, — расплылась в улыбке Кйоко, затащила его в квартиру и затрещала как сорока.

Ушло не меньше пяти минут на то, чтобы хоть немного урезонить ее. Но она все равно не прекращала болтать, пока напускала горячую воду, чтобы сделать Бондареву расслабляющий массаж. Наверное, Кйоко знала какую-то хитрость, потому что он не расслабился, а совсем наоборот. Отправляясь к милой секретарше, он не подозревал, что сумеет заняться сексом, и был приятно удивлен своей ретивостью. Это означало, что он идет на поправку.

Потом Кйоко забралась к нему в чан и, поглаживая гладкой ступней его живот, рассказала, что, прождав его на фабрике целый день, она стала звонить всем руководителям, выясняя, где находится мистер Железняк. Само собой, она неоднократно обращалась и к Мизуки, но та не призналась, что их русский гость был избит, попал в больницу, а оттуда сбежал, не дождавшись, пока заживут его ушибы и раны.

Бондарев поведал Кйоко историю своих злоключений, внимательно наблюдая за ее реакцией. В ее глазах он не прочел ничего, кроме изумления, любопытства и участия. Если она притворялась, то в ней пропадал талант выдающейся актрисы современности.

Наконец Бондарев назвал цель своего визита. Он сказал, что ему нужен приют и оружие. Недолго думая, Кйоко заверила его, что он может на нее рассчитывать.

— Никому ни слова, — предупредил он. — Это касается и миссис Такахито.

— Я должна буду обманывать свою босс-леди? — удивленно протянула девушка.

— Не обманывать, а просто помалкивать.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, — ответил Бондарев, не моргнув глазом. — Это совершенно разные вещи.

Горячая вода, секс и массаж сделали свое дело. Он стал расслабленным и сонным. Укутав Бондарева полотенцем, Кйоко отвела его в спальню и уложила на кровать. Он сомкнул веки, а когда открыл глаза снова, за окном было светло. Кйоко отсутствовала — наверное, отправилась на работу. Завтракая, он обдумывал идею попросить ее провести его ночью в цех, но ее наивность и преданность вызывали у него сомнения. Да и просто не хотелось впутывать эту простушку, чтобы, не дай бог, с ней не посчитались Хозяева.

Проведя несколько часов в уютной, чистой квартире, Бондарев начал чувствовать себя зверем, запертым в клетке. В голову лезли тревожные мысли. Перед глазами то и дело возникала Кйоко, что-то нашептывающая на ухо мрачному Хато Харакумо. Весь жизненный опыт подсказывал Бондареву, что на Востоке нельзя доверять никому. Коварство у азиатов в крови. Сегодня они улыбаются тебе, а завтра, не переставая улыбаться, втыкают в твою спину нож. Постепенно тревога начала сменяться настоящей паранойей. К полудню она достигла пика, и Бондарев понял, что больше не высидит в четырех стенах. Ему постоянно мерещилось, что кто-то подкрадывается к двери или сует ключ в замочную скважину.

Отправив эсэмэску, в которой говорилось, что он свяжется с Кйоко позднее, Бондарев покинул квартиру и уселся в «Тойоту». Через полчаса он вышел в том самом квартале, где находился отель, из которого пришлось спасаться бегством. Побродив немного по улочкам, он присмотрел магазинчик старьевщика, немного понаблюдал за ним, а потом решил, что попал по адресу.

Поначалу старьевщик отпирался, делая вид, что не понимает, о чем идет речь, но, увидев внушительный рулон из иен, стал гораздо сговорчивее. Поторговавшись, Бондарев приобрел древний «браунинг», выглядевший так, что мог запросто подвести своего нового владельца. Были куплены также две запасные обоймы и охотничий нож в замшевых ножнах. Попробовав пальцем лезвие, он удовлетворенно улыбнулся, после чего старьевщик стал икать, приложив руку к сердцу.

Большую часть дня Бондарев бесцельно кружил по городу, а ближе к вечеру устроился в новом отеле. Он не представлял собой слегка улучшенный вариант ночлежки, как предыдущий, но не был и дорогим, как тот, в котором Бондарев чуть не погиб по прибытии. Это было небольшое тихое заведение, с незаметной обслугой и запахом недавнего ремонта.

Зарегистрировавшись под чужим именем, он занял номер и позвонил Кйоко. Она разразилась многословной тирадой, но Бондарев вежливо перебил ее:

— Прости, что я покинул тебя без предупреждения, но у меня были на то причины. Я чувствую себя намного лучше, и мне в голову пришли кое-какие вопросы, которые я хотел бы тебе задать. Ты можешь приехать ко мне в отель?

— Конечно. Куда ехать? — не колеблясь ни секунды, уточнила Кйоко.

Бондарев назвал ей адрес совсем другого отеля, сказал, где именно припарковать «Ниссан», и попросил ее не выходить из машины. Ему не хотелось подозревать девушку, не сделавшую ему ничего плохого, но она могла элементарно проболтаться или не заметить слежку.

Прибыв на назначенное место встречи, Бондарев сразу заметил помятый «Ниссан» Кйоко. Поблизости не было ничего подозрительного. Те несколько автомобилей, которые стояли на парковке, пустовали. Проверив их, Бондарев постучал в окно «Ниссана» и поманил девушку за собой.

Она была в эластичных розовых брючках и в белой свободной рубашке. Наброшенная поверх шубка из искусственного меха была расстегнута, черные волосы Кйоко разметались по воротнику. Едва они переступили порог номера, Бондарев стал расспрашивать ее о фабрике, об управляющем, о Хозяевах северных территорий. Отвечая, она была то ли предельно откровенной, то ли действительно великолепной актрисой.

Засыпая в обнимку с девушкой, Бондарев испытывал смутную тревогу, но списал это на последствия нервного напряжения и полученных травм. Минувшие дни выдались нелегкими. Предстоящие грозили стать еще более трудными. Только полный кретин мог сохранять спокойствие в подобной ситуации.

Эта тревога, это гнетущее чувство опасности спасли Бондареву жизнь. Он часто просыпался, прислушиваясь к своим ощущениям и ровному дыханию Кйоко. Где-то среди ночи он не услышал дыхания, открыл глаза и не обнаружил девушки рядом. Сохраняя полную неподвижность, он продолжал лежать, строя различные предположения. Может быть, Кйоко вернулась к себе домой? Может быть, она наркоманка и отправилась за дозой?

До его ушей вдруг донесся слабый шум. Бондарев осторожно повернул голову, чтобы рассмотреть, что происходит за его спиной. В призрачном свете уличных фонарей он разглядел обнаженную Кйоко, склонившуюся над стулом, на котором лежали ее вещи. Потом она медленно развернулась и на цыпочках стала приближаться к кровати. В ее правой руке что-то поблескивало.

Он хотел сунуть руку под подушку и выхватить оттуда «браунинг», но передумал. Какой он мужчина, если не сумеет справиться с девушкой? Вооруженная хоть ножом, хоть стилетом, она была намного слабее. Бондарев решил дать ей возможность проявить себя в полной мере.

Подойдя вплотную, Кйоко занесла руку с блестящим предметом. Бондарев, следивший за ней сквозь опущенные ресницы, очень правдоподобно сопел и даже почмокивал губами. Он лежал на спине, подставляя под удар свою грудь или горло. Что выберет эта сучка?

Резко выдохнув носом, она опустила руку. Бондарев откатился за секунду до того, как полоска стали вспорола подушку. Кйоко попыталась нанести еще один удар, но он пнул ее ногой в живот, затем набросил на нее одеяло и повалил на пол. Некоторое время она верещала и брыкалась, но, когда дышать стало нечем, умолкла и обмякла. Развернув ее, Бондарев увидел опасную бритву, выпавшую из ее руки. Закрыв лицо ладонями, девушка плакала.

— Успокойся, я не собираюсь тебя убивать, — тронул ее за обнаженное плечо Бондарев.

— Лучше убей, — предложила она, всхлипывая и сморкаясь.

Превозмогая боль в пояснице, он поднял ее и уложил на кровать. В темной комнате кружились перья, похожие на хлопья снега. Оказывается, не все отели перешли на подушки из силикона.

Бондарев задернул шторы и включил свет. Плачущая Кйоко перевернулась на бок и поджала колени к груди.

— Я не хотела, — прорыдала она. — Но мои бедные братья и сестры, мои бедные родители…

— Что с ними? — спросил Бондарев, нахмурившись.

Он уже догадался, каким будет ответ, но хотел услышать его из уст Кйоко. Взяв девушку за плечи, заставил ее сесть, убрал растрепавшиеся волосы с лица, вытер пододеяльником щеки, взяв за подбородок, заставил смотреть себе в глаза и произнес:

— А теперь рассказывай. Рассказывай начистоту, без утайки.

— Потом ты меня убьешь?

— Хотел бы, уже убил бы. Рассказывай, Кйоко, рассказывай.

24

Девушка успокоилась, вытерла глаза, но говорить по-прежнему не хотела. Другой на месте Бондарева наградил бы ее парой пощечин, но он лишь погладил ее по спутанным волосам и предложил:

— Ладно, Кйоко, если ты не можешь сделать это сама, то я тебе помогу. На тебя вышли Хозяева северных территорий и пригрозили, что вырежут всю твою семью, так?

Она села на кровати, уставившись на Бондарева. Ее глаза были полны ужаса.

— Откуда ты знаешь?

— Не ты первая, Кйоко, — невесело усмехнулся он. — И потом ты сама проговорилась.

— Разве?

— Конечно. Вспомни. Ты сама оплакивала своих родителей, братьев и сестер. А теперь расскажи мне, как они заставили тебя совершить эту глупую выходку.

Вообще-то выходка была не такой уж глупой, потому что, не проснись Бондарев вовремя, лежать бы ему сейчас с перерезанным горлом, истекая кровью и издавая невнятные, булькающие звуки. Впрочем, к этому времени он уже не подавал бы никаких признаков жизни.

Рассказ девушки, которая собиралась убить его, был недолгим.

Вчера в ее квартиру проникли трое мужчин в черных масках. Они назвались Хозяевами северных территорий и заявили, что Россия является врагом Японии номер один. Потом сказали, что ее любовник мистер Железняк подлежит казни, потому что он русский шпион и диверсант. А еще они сказали, что якобы действуют от имени правительства, хотя это является государственной тайной, не подлежащей разглашению.

Скрывая страх, Кйоко спросила, что хотят от нее Хозяева. Они ответили, что она должна помочь им уничтожить русского диверсанта. В противном случае будут убиты не только ее ближайшие, но и самые дальние родственники. Во имя великой Японии, которой она отказалась послужить верой и правдой.

Вынужденная подчиниться, несчастная Кйоко стала разыскивать Бондарева, понятия не имея, что он лежит в больнице, жестоко избитый все теми же людьми в масках, твердящими, что они действуют во благо Японии. Когда он явился к ней, она решила, что приютит его и никому не скажет об этом. Так она и поступила, нарушив приказ.

Но Хозяева перехватили СМС-сообщение Бондарева и поняли, что их обманули. Тогда они похитили младшую сестренку Кйоко, отрезали ей мочку уха и прислали на фабрику. Напуганная до полной немоты, девочка передала старшей сестре сверток, в котором лежали бритва и записка, гласившая:

«СЕГОДНЯ. ИЛИ…»

Кйоко отправилась домой. Дожидаясь, пока Бондарев свяжется с ней, она несколько раз была близка к самоубийству, но опасалась, что ее смерть не убережет от расправы ее семью. Потом состоялось свидание. Кйоко думала, что убить спящего Бондарева будет легко, но, приподнимаясь, долго смотрела на него, а потом опять падала на подушку. Прошло несколько часов, прежде чем она решилась. Вспомнила дрожащие губы сестренки, пластырь на ее ухе и встала за бритвой.

— Но ты проснулся, — закончила она рассказ. — Ты счастливчик. А вот я и моя семья… — не договорив, она понурилась.

Бондарев заставил ее поднять голову и велел:

— Смотри мне в глаза.

— Смотрю. И что? — подчинилась девушка.

— С тобой и твоими родными все будет в порядке. Мне понадобится всего несколько дней, чтобы покончить с этим безумием.

— За эти несколько дней Хозяева успеют расправиться с нами, — печально проговорила Кйоко. — Они приказали мне позвонить, когда дело будет сделано. Они подъедут к отелю и что я им скажу?

— Я тебя научу. Надо выиграть время.

— Но как?

Не сводя с Кйоко взгляда, Бондарев завладел ее бритвой. Она побледнела, запрокинула голову, подставляя белое горло с пульсирующими жилками, и попросила:

— Только пусть мне не будет больно. Очень тебя прошу, Константин.

— Дура, — буркнул Бондарев и провел бритвой по своему левому плечу.

Потекла кровь. Японка вскрикнула и отшатнулась. Он привлек ее к себе:

— Ты должна перепачкать руки и одежду. Потом вызовешь Хозяев к отелю и скажешь, что со мной покончено. Поскольку ты их боишься, то будешь трястись от страха. Отлично. Это будет выглядеть очень убедительно.

В глазах Кйоко загорелись огоньки надежды, но она все еще сомневалась.

— А если они захотят подняться, чтобы проверить?

— Если бы хотели, давно бы поднялись, а не посылали тебя, — возразил Бондарев и завладел ее хрупкой ладошкой. — Давай, берись. — Он приложил руку девушки к своему плечу. — Не бойся. Это всего лишь кровь.

Через десять минут она выглядела, как заправский убийца на месте преступления. Пятна крови не бросались в глаза сразу, но были заметны и на ее брючках, и на рубашке.

— Шубу не застегивай, — сказал Бондарев, заматывая плечо бинтом, позаимствованным в аптечке. — В глаза Хозяевам не смотри, изображай панику и растерянность. Скажи им, что я мертв, и вручи им это… — Он протянул ей окровавленную бритву, замотанную в кусок простыни. — И еще одна деталь. Очень важная.

Почти без замаха он ударил Кйоко по лицу тыльной стороной ладони. Она вскрикнула и схватилась за верхнюю губу.

— Извини, но так надо. Я ведь сопротивлялся, у меня была бурная агония.

— Завтра утром все выяснится, — сказала Кйоко, поминутно трогая губу кончиком языка. — Газеты обязательно написали бы, если бы в отеле обнаружили труп иностранца.

— А труп не найдут. Ты пообещаешь избавиться от него.

— Каким образом?

— У тебя ведь есть отец, братья?

— Два старших брата, — похвасталась Кйоко.

— То, что нужно, — одобрил Бондарев. — Скажешь Хозяевам, что они вызвались тебе помочь, потому что хотят спасти тебя и свою семью. Хозяева только спасибо скажут. Хотя от этих ублюдков благодарности вряд ли дождешься. Но это не важно. — Он встряхнул японку, готовую впасть в ступор. — Звони им и спускайся. Все будет в порядке.

Она шагнула к двери и вышла из номера. А Бондарев спросил себя, не отправил ли он бедняжку на эшафот? Хотя она и собиралась убить его, он по-прежнему не питал к ней зла.

Поспешно одевшись, он спустился вниз, вышел на улицу и отошел в сторону, чтобы наблюдать за входом в отель издалека. Пистолет торчал за поясом его брюк, расчехленный нож был наготове в рукаве куртки.

Ожидание было недолгим. Самое большее, пять минут. Выглядывая из-за угла, Бондарев увидел джип, притормозивший возле бордюра. К нему подошла Кйоко, заднее стекло поползло вниз, и Бондарев узнал Хато Харакумо, сидящего внутри. Да, да, это был управляющий «Такахито Той Компани» собственной персоной. С непроницаемым лицом он выслушал отчет девушки.

Затем из джипа выбрался звероподобный японец с ежиком черных волос, линия которых начиналась двумя пальцами выше бровей. Он придирчиво осмотрел Кйоко, принял у нее тряпичный сверток и, переговорив с Харакумо, вернулся на переднее сиденье. Окно закрылось, джип отчалил и умчался по улице, освещенной фонарями и вывесками. Кйоко обернулась налево, посмотрела направо, сунула руки в карманы шубейки и быстро пошла к своей машине.

Бондарев ее не окликнул. Теперь все его мысли сосредоточились на Мизуки. Нужно было как можно скорее выяснить, на чьей она стороне.

25

В респектабельном квартале царила такая тишина, что двигатель «Тойоты» производил шум реактивного лайнера. Бондарев ехал медленно, с выключенными фарами и остановился в трехстах метрах от особняка Такахито. Выйдя из машины, он с наслаждением вдохнул свежий, прохладный воздух. Тишина была просто оглушающей. Пение какой-то ранней пташки лишь подчеркивало ее.

Он перебрался через ограду в том самом месте, где сделал это в день прибытия в Хиросиму. Но не с такой легкостью, как прежде. Все его суставы и мышцы работали через силу, а почки взвыли от боли, когда их обладатель спрыгнул по другую сторону ограды. Тем не менее Бондарев не сомневался, что сумеет разрушить чудовищный план Хозяев северных территорий. Во всяком случае, обязан попытаться, а там — будь что будет.

Взвесив все «за» и «против», он решил отказаться от намерения пробраться в дом тайком. Обстановка тревожная, и если слуги изловят его, то придется меряться с ними силами. В другое время Бондарев поступил бы так просто куража ради, но сейчас он беспокоился о своем здоровье. Если оно подведет, то Россия, а с нею и весь мир, содрогнется от ужаса.

Он дернул за цепочку и услышал за дверью знакомую мелодию, сыгранную дверными колокольчиками. Потом раздались шаги. Бондарев отступил в тень дерева и взялся за рукоятку пистолета на тот случай, если на пороге появится ублюдок в черной маске. Но открыл Наши, тот самый улыбчивый здоровяк, который сопровождал в последнее время хозяйку.

— Кто здесь? — грозно спросил он, держа на изготовку ружье.

Бондарев выступил вперед, улыбаясь как можно дружелюбнее. Однако Наши легко обставил его в улыбчивом искусстве. Если бы японец улыбнулся хоть на миллиметр шире, у него попросту отвалилась бы верхняя часть головы.

— Гуд найт, — поздоровался майор. — Я — мистер Железняк. Помнишь меня? Мне нужно повидаться с миссис Такахито. Срочно. Разбудишь ее?

— Нет, — ответил Наши. — Не получится. Она не спит.

Собственное остроумие рассмешило здоровяка до такой степени, что он едва не выронил свою двустволку, но тут же заставил себя принять строгий вид.

— Выйдите на свет, мистер Железняк. Я хочу убедиться, что вы — это вы.

— Я — это я, — подтвердил Бондарев, приблизившись к крыльцу.

Наши учтиво поклонился и отступил в сторону, пропуская гостя в дом, как будто не видел ничего экстраординарного в том, что какой-то русский повеса навещает его госпожу в пять часов утра.

Мизуки сидела у камина в гостиной на первом этаже, когда Наши завел туда Бондарева. Ее лицо осунулось от недосыпания, под глазами легли голубоватые тени. Она встала и выпрямилась в своем черном кимоно, надменная, как принцесса. Ее руки были сложены под грудью, подбородок вздернут вверх. Поза, не приличествующая смиренной уроженке Страны восходящего солнца.

— Надо полагать, — произнесла она надменно, — ты пришел, чтобы умереть в моем доме?

Бондарев машинально оглянулся, ожидая увидеть за спиной улыбающегося Наши с удавкой или кинжалом. Позади никого не было. Снова посмотрел на Мизуки и спросил:

— Почему ты решила, что я собираюсь умереть?

— Врачи сказали, если ты не продолжишь лечение, твои почки откажут, и тогда тебе конец. — Глаза японки засверкали от выступивших слез. Или от гнева.

— Ты расстроилась, что я ушел из больницы?

— Расстроилась? — переспросила Мизуки. — Слишком мягко сказано.

— Когда ты услышишь, что мне удалось разузнать, ты поймешь, что дело того стоило.

— Сначала послушай, что удалось разузнать мне, — сказала она Бондареву, который, не дожидаясь приглашения, развалился в кресле. — Может быть, это заставит тебя бросить свои мальчишеские выходки.

— Говори.

— Доктор утверждает, что, если ты не вернешься в больницу в ближайшее время, ты до конца жизни останешься инвалидом.

— О, мне это часто говорили, — усмехнулся Бондарев. — Что я умру молодым, что я стану калекой. Но, как видишь, я сижу перед тобой, почти целый и невредимый. Что касается твоего доктора, то он просто хочет заполучить пациента, содержание которого в больнице обходится… Сколько ты за меня заплатила?

— Тебя это не касается, — отвела взгляд Мизуки.

— Значит, много, — кивнул Бондарев. — А доктору хочется еще и еще. — Он указал на кресло напротив себя. — Ладно, я тебя выслушал, теперь садись и слушай меня.

Она подчинилась, по-прежнему сохраняя независимую позу: спина прямая, руки переплетены на груди, голова высоко поднята. По мере того как Бондарев говорил, выражение ее лица становилось все менее самоуверенным.

Он рассказал, как Хозяева вычислили отель, из которого он звонил в Токио, как он обратился за помощью к Кйоко, как она попыталась убить его. На закуску Бондарев приберег сообщение о том, что управляющий Хато Харакумо является предводителем террористов.

Спина Мизуки согнулась, голова поникла, руки безвольно упали на колени, а потом прижались к щекам. Как и Кйоко, припертая к стенке, ее хозяйка не придумала ничего лучше, чем расплакаться. Бондарев ждал, пока она перестанет всхлипывать. Ему хотелось подойти к ней, обнять и утешить, но он знал, что делать этого нельзя. Или он дожмет японку, или она будет темнить и хитрить, как прежде.

— Лучше бы ты оставался в больнице! — прорыдала она, не отрывая ладони от лица. — Лучше бы ты улетел домой! Теперь, когда ты знаешь предводителя Хозяев, они отыщут тебя в любом конце света. А моя жизнь теперь не стоит ни сены.

— Сена — это мелкая монета? — уточнил Бондарев.

— Да! — выкрикнула Мизуки. — Да!

— Судя по тому, что я видел, ты и сама не слишком себя ценишь.

— Неправда!

— Правда. Позволила отодвинуть себя на задний план, сидишь тут под домашним арестом. У тебя забрали компанию, а ты улыбаешься тем, кто это сделал, и покрываешь их. Выходит, ты соучастница террористов.

— То, что ты говоришь, жестоко!

— Правда часто бывает жестокой, — кивнул Бондарев. — Несмотря на это, мы оба в ней нуждаемся. Во всяком случае, я. Попробуй, скажи мне правду. Не думаю, что от этого тебе станет хуже, чем сейчас.

Мизуки смахнула с ресниц последние слезы и посмотрела ему в глаза:

— Да, я тоже так думаю. Потому что хуже уже некуда.

26

Кое-чего она действительно не знала. Но ей было что рассказать. И эти сведения подтверждали теорию Бондарева. Они укладывались в общую картину, как недостающие фрагменты мозаики.

По ее словам, Хозяева северных территорий контролировали фабрику игрушек на протяжении нескольких лет. Отсюда они черпали средства для своих терактов, здесь же отмывали грязные деньги. Они приказали Мизуки не выходить из кабинета и не совать нос в их дела. Потом началась разработка новой игрушки под названием «Русский дед-мороз». Ее выпуск начался не так давно, чтобы подгадать к Новому году.

Мизуки мало знала об этом, потому что ей запрещалось посещать производственные цеха и складские помещения. Приказ отдал Хато Харакумо, забравший все бразды правления в свои руки.

— Я никому не жаловалась, никому не рассказывала, — говорила Мизуки, — иначе убили бы не только меня, но отца и моего брата. Хозяева грозились уничтожить мой род до десятого колена. Зная их жестокость, я не сомневалась, что они приведут угрозу в исполнение.

— Тебе было известно, что представляет собой новая игрушка? — спросил Бондарев. — Или зачем она понадобилась Хозяевам?

— Нет. Конечно, я догадывалась, что затевается что-то плохое против России, которую Харакумо и его люди ненавидят лютой ненавистью. Какая-то страшная месть.

— Правильно. — Бондарев слегка поежился, хотя сквозняка в комнате не было. — Страшная месть, совершенно верно. — Он изучающе посмотрел на Мизуки: — И поэтому ты позвонила Боровому. Несмотря на угрозу своей жизни.

— Была у меня слабая надежда, как говорят русские, утопающие хватаются за соломинку. После того взрыва на складе я заподозрила, что готовится ужасающий террористический акт. Я решила, что, если Боровой представится бизнесменом и тайно выяснит, что задумали Хозяева, он придумает способ остановить их. Но приехал ты, а они с самого начала знали, кто ты такой, и все пошло не так. С этого дня жизнь моего отца и моих братьев повисла на волоске. Моя тоже.

— Ты сказала: братьев, — резко поднял голову Бондарев. — Значит, у тебя их несколько? Сколько?

— Я оговорилась, — торопливо произнесла Мизуки. Слишком торопливо.

— Оговорилась?

— Ну да. Я имела в виду младшего брата. Единственного.

— Единственного, — повторил Бондарев, внимательно глядя на нее.

Японка опять лгала. Или что-то утаивала. Она несколько раз переменила позу, не зная, куда девать руки.

— А Макимото? Ему тоже угрожали?

Мизуки бросила на него быстрый взгляд, потом опустила ресницы и прошептала:

— Я… я не знаю. Он… он не говорил.

Она запиналась и медленно заливалась краской.

— Ему можно доверять? — подался вперед Бондарев.

— Да, конечно… Безусловно.

Что-то здесь было не так, но он не стал настаивать. Интуиция подсказывала ему, что Макимото, скорее всего, и есть второй брат японки, однако это можно было выяснить позже. Сейчас имеются другие, куда более важные вопросы.

— Известно ли тебе, что дед-мороз будет продаваться в России всего за восемьдесят долларов? — спросил Бондарев.

— Откуда ты знаешь? — брови Мизуки надломились, сойдясь у переносицы, над которой образовалась вертикальная складка.

— От Макимото.

— Значит, до него они тоже добрались, — произнесла она, и ее прекрасное лицо опечалилось. — Ты заставил его назвать цифру.

— Скажем так, я проявил настойчивость.

— И он назвал цифру, которую ему продиктовали. На самом деле игрушечный робот будет стоить сорок долларов.

Бондарев присвистнул. Вот это цена! А не приобрести ли самому несколько тысяч роботов, чтобы озолотиться?

— Мизуки, а во сколько обходится производство одного деда-мороза?

— Точно не знаю, — ответила она. — Но один из членов правления однажды перебрал сакэ и проговорился. Он жаловался, что компанию доведут до банкротства, потому что производство каждого робота обходится в двести пятьдесят долларов.

— А цена занижается в шесть раз, — пробормотал Бондарев.

— Даже чуть больше.

— Неудивительно, что компания на грани разорения. Она работает себе в убыток!

— А что я могу? — нервно заломила руки Мизуки. — Меня не подпускают к управлению. На моих глазах рушится компания, созданная моим мужем. Зачем им это? Не понимаю, просто не понимаю.

Бондарев не стал делиться с ней своей догадкой, для чего продавать вещь стоимостью в полновесные двести пятьдесят американских долларов за жалких сорок баксов. Если бы она узнала правду, у нее произошел бы нервный срыв, а она нужна Бондареву в добром здравии и трезвом уме.

— Мы в этом разберемся, — пообещал он, садясь поудобнее, чтобы ослабить давление на почки, которые, как назло, ныли все сильнее, отдаваясь тупой болью в сердце и в животе. — А пока скажу тебе вот что, Мизуки. Где-то имеется утечка. Ее необходимо выявить.

— Утечка? — Она бросила встревоженный взгляд в сторону кухни.

— Утечка информации, — пояснил Бондарев, превозмогая усиливающуюся боль. — Кто-то из твоего окружения шепнул Хозяевам про твой звонок Боровому и про мой приезд.

— Этого не может быть!

— Это единственное объяснение всему случившемуся. Иначе почему меня попытались прикончить сразу после приземления в Токио?

— Но я никому не говорила!

— Говорила, — возразил Бондарев. — Хотя бы тому же Макимото. Он поддерживал связь с Боровым и снабдил меня оружием.

— Я сказала ему лишь то, что приедет один знакомый, чтобы выяснить причину взрыва. Это все. — Мизуки нахмурилась, глядя в одну точку.

— И Хозяева обо всем узнали, — горько подытожил Бондарев. — Так что моя миссия была обречена на провал, еще не начавшись.

— Макимото не мог меня предать!

— Получается, что мог.

— Вздор! Хозяев предупредил кто-то другой.

— Кто? — прищурил один глаз Бондарев.

— Я! — раздался за его спиной юношеский голос.

Мизуки и Бондарев обернулись. В дверном проеме стоял тщедушный молодой человек с непропорционально большой головой и толстыми, подергивающимися губами. При всем своем уродстве он имел несомненное сходство с Мизуки. На нем был японский халат с драконами, но перепоясаться он забыл.

— Немедленно запахнись, Ютаки, — скомандовала Мизуки, заливаясь стыдливым румянцем. — Нельзя ходить голым, особенно в присутствии посторонних.

— Мне можно, — заявил Ютаки. — Мистер Харакумо говорит, что я дебил, а дебилам совсем не обязательно соблюдать правила приличия.

— Он болен, — произнесла Мизуки извиняющимся тоном. — С рождения.

— Потому что ты, сестра, часто роняла меня вниз головой, — выкрикнул Ютаки, — и у меня что-то повредилось в мозгу. Так говорит Харакумо.

— Иди к себе и ложись спать, Ютаки, — устало проговорила Мизуки. — Тебе нужно соблюдать режим. У нас деловой разговор. Он тебя не касается.

— Касается, — возразил ее младший брат. — Я все слышал. Я знаю, о ком вы тут разговаривали. Они часто приходят ко мне в гости. По ночам.

— Кого ты имеешь в виду? — ласково спросил Бондарев, вставая. От этого простого движения почки словно оторвались и провалились куда-то вниз, но он приказал себе не обращать внимания на боль.

— Друзей мистера Харакумо, — ответил Ютаки, вызывающе глядя на сестру. — Мужчин в черных масках. Мне тоже пообещали подарить такую, когда я рассказал, что ты звонила в Россию один раз, другой и третий. А еще ты записала имя. Я прочел. Я умею читать.

— Значит, ты шпионил за мной? — вспыхнула Мизуки.

— Да, — гордо ответил Ютаки. — Я умею тихо ходить и внимательно слушать. Я — Зорро. У меня будет черная маска.

Несмотря на адскую боль, Бондарев испытал неимоверное облегчение. Все выяснилось. Напрасно он подозревал Мизуки в двойной игре. Она не лгала. Она действительно никому не говорила о его приезде. Это сделал ее умственно отсталый братец, жалкий головастик, возомнивший себя Зорро.

Внезапно физиономия Ютаки сморщилась, как будто он собирался заплакать.

— Ты на меня сердишься, Мизуки? — прохныкал он. — Я поступил плохо?

— Все нормально, братик, — ответила она с материнской нежностью. — Ступай. Наши напоит тебя теплым молоком и уложит в постель.

Когда Ютаки покинул комнату, Мизуки виновато развела руками. Бондарев хотел успокоить ее, сказать, что все в порядке, но сумел лишь выдавить из себя жалкое подобие улыбки.

Чтобы продолжить разговор, ему пришлось осторожно опуститься на кресло. Ноги его не держали. На лбу выступила испарина.

— А теперь, — тихо произнес он, — расскажи мне о своем втором брате. Он тоже похож на тебя, хотя…

— Константин! — встревоженная Мизуки поднялась на ноги.

— Рассказывай, — прошелестел Бондарев, еле ворочая языком. — У меня мало времени.

— Константин! — Подойдя вплотную, она склонилась над ним.

— Я в порядке. Отойди. Нечем дышать.

Он хотел поднять руку, чтобы отстранить японку, но не сумел. В животе словно развели костер, поджаривая на нем внутренности. Селезенку, печень, сердце. И почки, конечно же, многострадальные почки.

— Наши! — окликнула слугу Мизуки. — Немедленно заводи машину! Мы едем в больницу.

— Никуда мы не едем, — пробормотал Бондарев, голова которого норовила упасть то на одно плечо, то на другое. — Мы остаемся. Еще ночь. Я хочу, чтобы ты пустила меня к себе в постель.

— Когда ты выздоровеешь, тебе не придется спрашивать разрешения, — ответила Мизуки.

Наверное, это был бред. Потому что вместо нее Бондарев видел столб черного дыма. Он расползался вокруг, пока не заполнил собой всю комнату, весь мир.

27

И снова Бондарев очнулся под капельницей, по прозрачным трубочкам струилось что-то целебное, что-то питательное, или то и другое сразу. Больничная палата была знакомой, рядом на стуле сидела Мизуки в короткой блестящей куртке, кажущейся мокрой от дождя.

Боль исчезла. В голове слегка туманилось от каких-то препаратов. Это не мешало отчетливо осознавать течение времени, истекающего по секунде. «И стекающего», — пронеслось в мозгу Бондарева. Кап, кап, кап.

Сухогруз «Куро Умихеби» уходил через два дня, а Бондарев лежал в больнице, неповоротливый, как жук, перевернутый на спину. Позвонить Боровому? Зачем? Чтобы поделиться своими догадками, подкрепить которые нечем? Даже если бы Бондарев располагал фактами, он знал, каким лаконичным будет ответ его командира:

«Это не служебное задание, так что помочь ничем не могу. Разберись сам, Костя. Очень тебя прошу».

Бондарев по-прежнему не хотел посвящать Мизуки в свои планы, которые, впрочем, сильно поменялись. Он собирался делать одно, а делал совершенно другое: валялся на больничной койке. Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Хотя, если разобраться, Он не отбивал Бондареву почки и не торопился исцелять их неким чудодейственным способом. Создавалось впечатление, что Ему все равно. А Бондареву было не все равно.

Ближе к полудню, часов через тридцать после того, как приступ свалил его с ног, он сел на кровати, готовясь спустить ноги на пол.

— Далеко собрался? — отложив книгу, спросила Мизуки.

— Тут рядом, — буркнул он.

— И что тебе там понадобилось?

— Нужно купить кое-что. Попроси сестру вытащить эти чертовы иголки.

— Константин, не смей! — Мизуки пересела на край кровати, чтобы положить ему руки на плечи. Они были мягкие, нежные, как ее грудной голос. — Что ты хочешь купить? Я могу сделать это вместо тебя.

— Мне нужна черная вязаная шапка, — ответил Бондарев. — Сделаю из нее маску.

— Не шути так, — сказала она, вцепившись пальцами в его плечо.

— Это не шутка. Я наконец-то придумал способ пробраться в этот упаковочный цех при складе. Могу спорить, что на фабрике никто не задает вопросов, когда видит перед собой ублюдков в черных масках. Я видел охранников. Они еще совсем дети и, скорее, наложат в штаны, чем решатся перечить Хозяевам.

— Возможно, — согласилась Мизуки, обдумав услышанное. — Но ты не можешь сделать это. Ты должен оставаться в постели еще как минимум сутки.

— У меня нет этих суток. События развиваются очень быстро, гораздо быстрее, чем хотелось бы. Боюсь, даже сейчас уже слишком поздно. Поэтому нужно спешить. Иначе…

— Что — иначе?

Бондарев испытующе взглянул на японку. Теперь она была откровенна с ним. Почему бы не открыться перед ней тоже?

Он рассказал ей, чем, по его мнению, занимаются Хозяева северных территорий, какой кровавый сюрприз они готовят России в самом ближайшем будущем. Ее лицо становилось все бледнее и вытягивалось все сильнее по мере того, как она слушала. Под конец рассказа она прижала пальцы к вискам, потрясенно качая головой. Бондарев подумал, что больше всего Мизуки хочется заткнуть уши, чтобы не знать того, что знала теперь. Но было поздно. Он рассказал все, что знал и о чем только догадывался.

— Мерзавцы, — прошептала она.

— Это я и без тебя знаю, — усмехнулся Бондарев. — Я спрашиваю, считаешь ли ты, что я должен сидеть… точнее, лежать, сложив руки?

— Дай мне немного времени, — решительно проговорила Мизуки, поднимаясь с кровати.

— Не вздумай обращаться в полицию, — предупредил Бондарев. — Пока мы будем доказывать свое, Харакумо прикроет лавочку и перевезет товар в другое место. Нужно поймать его на «горячем».

— Я знаю, — кивнула Мизуки. — Стоит сунуться в полицию, как Хозяева узнают об этом и примут меры.

— Тогда куда ты собралась?

— Сначала к доктору. Попрошу у него антибиотики, которые помогут тебе продержаться на ногах несколько часов. А потом тебя ждет сюрприз.

С ней произошли разительные перемены. Она была полна решимости действовать, и лицо ее приняло непреклонное выражение. Ее прекрасные глаза сияли, скулы сделались круче, линия губ — четче, ноздри раздувались.

Она не вышла, а вылетела из палаты, словно подхваченная вихрем.

— И где твой сюрприз? — спросил Бондарев, когда она вернулась.

— Скоро увидишь. Одевайся.

Она позвала Наши, и, когда Бондарев собрался, все трое направились к машине. Наши включил зажигание и влился в автомобильный поток, текущий по улице. Тогда Мизуки открыла сумочку и продемонстрировала две готовые маски с прорезями для глаз и ртов.

— Примерь, — предложила она и сама поспешила надеть на себя шапочку.

Ее глаза сверкали, как горящие угли. Она захохотала, как ведьма, собравшаяся на шабаш.

— Нет, — проворчал Бондарев.

— Да, — возразила Мизуки.

— Я не возьму тебя с собой.

— Возьмешь. Тебе некуда деваться, Константин. Фабрика принадлежит мне.

— Номинально.

— Этого хватит, чтобы запретить тебе туда вход.

— Шантажируешь? — мрачно уставился на нее Бондарев.

— У меня есть выбор? — ответила она вопросом на вопрос.

Он отвел взгляд, сдаваясь. Мизуки примирительно тронула его за плечо:

— Не сердись. Я должна быть рядом с тобой в такую минуту. Потому что я… я люблю…

Он стремительно повернулся к ней. Ему показалось, что он ослышался.

— …люблю Россию, — закончила Мизуки, слегка покраснев.

Бондарев кивнул. Почему-то это признание его не обрадовало и не наполнило чувством гордости за свою великую державу.

28

Когда арендованная «Хонда» остановилась, Мизуки Такахито судорожно стиснула свою сумочку и уставилась на темное здание фабрики, возвышающееся впереди. Бондарев сходил к ограде и убедился, что, к счастью, Харакумо не распорядился установить ночную смену. Во дворе было тихо и пустынно, если не считать охранника, расхаживающего туда-сюда со своим карабином. Наверное, он был деревенским парнем, гордящимся тем, что ему доверили настоящее оружие.

Вернувшись в машину, Бондарев сунул за пояс «браунинг» и прикрепил к запястью ножны с торчащей из них костяной рукояткой. Мизуки достала из сумочки мелкокалиберный «кольт», который держала дома для защиты от грабителей.

— Хочу попросить тебя остаться здесь, — сказал Бондарев. — Кто-то должен меня прикрывать, если мне придется спешно отступать.

— Отступать будем вместе, — откликнулась Мизуки.

— Это противоречит правилам военной тактики.

— Зато соответствует моим понятиям о порядочности.

— Ладно, тогда слушай, — вздохнул Бондарев и выключил двигатель. — Мы переберемся через ограду за складом. Наша главная цель — упаковочный цех.

— Тот, где роботов готовят к отправке в Россию? — понимающе кивнула Мизуки.

— Совершенно верно. Чтобы добраться туда, нам придется пройти мимо нескольких охранников. Мы будем в масках, идти надо быстро, но не суетливо. Это очень важно. Быстрая и целеустремленная походка. Мы никого не боимся и знаем, чего хотим. Запомнила?

— Запомнила, — ответила Мизуки. — Я справлюсь. Потому что мы действительно знаем, чего хотим.

— Правильно. Ты должна почувствовать себя одной из Хозяев, Мизуки. Тут нужна не просто решительность, а даже наглость. Хозяева считают себя вершителями истории и презирают простых людей. Они… мы выше.

— Мы выше, — эхом откликнулась спутница Бондарева.

— Если один из охранников попытается нас остановить, огрызнись по-японски, не замедляя шаг. Веди себя высокомерно. Ну а если этот трюк не сработает…

Мизуки бросила на него встревоженный взгляд:

— Тогда что?

— Тогда отвлеки его, а я сделаю остальное.

— Выстрелишь в него.

— Нет. Пистолетами мы воспользуемся в самом крайнем случае. У меня есть нож.

— По правде говоря, Константин, я бы предпочла обойтись без кровопролития, — нервно сглотнула Мизуки.

— По правде говоря, я тоже. Мы сделаем то, что должны сделать. Не более того. Но и не менее. Или ты принимаешь условия, или остаешься здесь.

— Принимаю, — тихо произнесла она.

Бондарев подумал, что это лишь слова. Никогда Мизуки не одобрит убийства человека. Особенно когда увидит, как молоды охранники, разгуливающие по двору ее фабрики с карабинами в руках. А Бондарев видел в них лишь учеников и пособников террористов. Они сами избрали такой способ зарабатывать на жизнь. Тот факт, что у многих из них молоко на губах не обсохло, ничего не менял. Ровным счетом ничего.

— Поверь, мне тоже их жаль, — соврал он. — Такие симпатичные ребята, совсем еще безусые. Будет неприятно, если придется применить силу. Но без силы нельзя. Слабые обречены на поражение.

— Конечно, — кивнула Мизуки.

— Тогда вперед.

Бондарев открыл дверцу и выбрался из автомобиля. Она последовала его примеру, держа в руке маску. Он мотнул головой, и они стали красться к тому месту в ограждении, где была повреждена колючая проволока. Там Бондарев подсадил Мизуки. Коснувшись ее, он понимал, что эта удивительная женщина сохранила тело молодой девушки. Сейчас нельзя было давать волю своим чувствам, надо сосредоточиться на операции.

Задача была непростая, но он с ней справился.

29

Когда он спрыгнул во двор, Мизуки уже была в маске. Одетая в черные джинсы и черную водолазку, она почти сливалась с темнотой, и заметить ее можно было только по лихорадочному блеску глаз. Бондарев тоже натянул на голову шапку и опустил на лицо, после чего почувствовал себя изменившимся. Маска вселяла в него чувство безнаказанности. Он стал безликим, и это оправдывало любой его поступок. Маски, одинаковая униформа, боевые раскраски — все это создается для того, чтобы человек потерял индивидуальность и возродил в себе первобытного зверя.

В первую очередь они осмотрели склад. Дверь была заперта, но сквозь мутные окошки удалось разглядеть большие деревянные контейнеры, готовые к отправке. Можно было не сомневаться, что они доверху набиты коробками с дедами-морозами. Для того чтобы подтвердить или опровергнуть теорию Бондарева, надо было проникнуть внутрь.

Бондарев тронул Мизуки за плечо, показал взглядом на угол здания и прошептал:

— Сейчас идем туда. Держись у меня за спиной. Если наткнемся на охранника, я кивну, и мы пройдем мимо. Если он нас задержит, ты с ним заговариваешь, а я захожу со спины.

Она кивнула, проведя языком по пересохшим губам. Только теперь до нее по-настоящему дошло, на какую опасную авантюру она отважилась.

Бондарев шагал первым. Он обогнул склад с таким видом, как будто вся фабрика вместе со всеми ее служащими принадлежала лично ему. Слева он заметил пару охранников, курящих возле ограды. Увидев черные фигуры в масках, те поспешили отвести взгляды, прикидываясь, что ничего не замечают. Когда же Бондарев и Мизуки прошли мимо, охранники завороженно уставились на них. Их взгляды ощущались спинами и затылками.

Бондарев продолжал продвигаться в направлении того крыла здания, где, как сказала Мизуки, паковали дедов-морозов перед отправкой в Россию. Он знал, что дверь закрыта, но это было учтено при подготовке операции. У Мизуки имелись ключи, которыми она ни разу не воспользовалась с тех пор, как Хозяева северных территорий фактически захватили фабрику. Им не пришло в голову отобрать ключи у бывшей хозяйки. Оставалось надеяться, что точно так же им не пришло в голову сменить замки.

Так оно и было. Пока Бондарев искоса поглядывал на оцепеневших охранников, Мизуки достала связку ключей. За этой дверью находилось то самое помещение, где Харакумо совещался со своими сообщниками, пока во дворе Бондарев отбивался от семерых противников в масках.

— Ну? — нетерпеливо окликнул он.

— Сейчас, — прошипела она.

Ключ со скрежетом повернулся, Мизуки толкнула дверь. Прежде чем последовать за ней, Бондарев грозно посмотрел на охранников, которые снова притворились, что ослепли и оглохли. Тогда он вошел внутрь и опустил жалюзи, а Мизуки включила лампу под потолком.

— Кажется, нам сюда, — сказала она, и голос ее прозвучал непривычно глухо. — Я не бывала здесь со дня своего свержения, но не думаю, что в мое отсутствие здание перестроили.

Они попали в темный коридор, воняющий дохлыми крысами, оттуда попали в большое помещение с упаковочными столами и лентой конвейера, остро пахнущей машинным маслом и резиной. Мизуки включила свет. На столах лежали и стояли полностью собранные деды-морозы с бессмысленными голубыми глазами и румяными, как у девушек, щеками. Рядом с каждым столом высились контейнер и стопка картонных ящиков. У стены примостился грузовой электрокар с гигантской вилкой, служащей подъемной платформой.

Лента конвейера вела к закрытой железной двери, напоминающей те, что устанавливают в частных гаражах. В этой комнате роботов рассовывали по коробкам, потом их укладывали в контейнеры и перемещали в склад, находящийся метрах в тридцати. Было бы гораздо эффективнее соединить оба помещения, но, надо полагать, подобная идея не приходила в мудрую голову управляющего Хато Харакумо.

Приблизившись к столу, Бондарев взял деда— мороза обеими руками и поразился его легкости. Он не весил ни одиннадцати килограммов, ни даже девяти, так что управляющий попросту соврал. Не в этом ли крылась причина, по которой Бондареву не позволяли подержать игрушку?

— Что с тобой? — шепотом спросила Мизуки, встревоженная затянувшейся неподвижностью спутника.

— Задумался, — обронил Бондарев.

Поискав глазами весы, он наткнулся взглядом на железную дверь, усиленную приваренными крест-накрест уголками, и показал на нее пальцем:

— У тебя есть ключ от нее?

Мизуки проследила за направлением его взгляда и покачала головой:

— Раньше этой двери не было.

— Ты уверена?

— Абсолютно. За ней находятся складские площади, но раньше туда вела другая дверь.

Заинтересованно хмыкнув, Бондарев приблизился и подергал железную ручку. Дверь даже не шелохнулась. Тогда он присел, прижался носом к щели над порогом и потянул воздух ноздрями. Пустой номер.

— Что ты ожидаешь там найти? — спросила Мизуки.

— Пока не знаю, — ответил Бондарев. — Того, что я думал найти, там нет.

Понимая, что времени остается все меньше и меньше, он обошел комнату два раза, но не выяснил ничего, кроме уже установленного факта, что деды-морозы весят по меньшей мере в два раза меньше, чем утверждал Харакумо.

Бондарев приблизился к заполненному контейнеру и обнаружил, что его не успели заколотить. Он сунул туда руку, чтобы достать коробку. С первой попытки не получилось, потому что она оказалась неожиданно тяжелой. Тогда он запустил в контейнер сразу две руки и тут же пробормотал:

— А вот это больше похоже на правду, кило на десять тянет. Я не ошибся.

— В чем? — спросила Мизуки.

— Сейчас увидишь.

Бондарев несколько раз обошел вокруг стола, что-то ища взглядом. Японка наблюдала за ним, машинально покусывая палец. Ей было не по себе. Естественно, Бондареву тоже было не по себе, ведь они находились на вражеской территории, а секунды тикали, тикали, тикали…

Он чуть не засмеялся от радости, когда обнаружил искомое в выдвижном ящике стола. Обычная крестовая отвертка. Но без нее разобрать робота было невозможно, потому что нож для этого не годился.

Бондарев отвинчивал первый из восьми шурупов, когда услышал шаги и поднял голову. На пороге стоял молодой охранник с усиками. Лицо у него было круглое, и дурацкие усики придавали ему сходство с Петром Первым в начале славных дел.

Он что-то залопотал по-своему, стараясь делать это строго, но взгляд у него был как у голубя, которому собираются открутить голову. Хозяева северных территорий вселяли страх не столько в россиян, сколько в своих соотечественников.

Юноша умолк. Бондарев вопросительно посмотрел на Мизуки. Она приблизилась и прошептала:

— Он говорит, что позвонил управляющему, и тот очень разгневан, что на фабрику проникли посторонние. Что ему передать?

Бондарев посмотрел на круглолицего охранника, с несчастным видом перетаптывающегося у двери. При этом он не выпускал из рук винтовку, и костяшки его пальцев побелели от напряжения. Нужно его успокоить, иначе поднимет тревогу.

— Скажи ему, что у всех людей есть начальники, — тихо заговорил Бондарев, делая паузы, чтобы Мизуки было проще переводить. — У мистера Харакумо тоже есть босс, и этот босс прислал нас сюда с проверкой. А еще скажи, что мы нашли тут вопиющий непорядок. Пусть подойдет к контейнеру и убедится сам.

Мизуки вздрогнула и осеклась. Она сразу поняла, что случится с охранником, когда он приблизится. Получит нож под ребра и умрет, так и не успев отрастить свои усишки до размера полноценных усов. Опомнившись, она снова заговорила по-японски. Ее голос звучал резко и хрипло. Охранник напряженно слушал. Его лицо бледнело все сильнее и сильнее. Он изобразил что-то отдаленно напоминающее воинский салют, повернулся на каблуках и, браво топая, удалился. Было слышно, как захлопнулась дверь, ведущая в кабинет.

— Ну вот, — сказала Мизуки. — Нож тебе не понадобился.

— Что ты ему сказала? — свирепо уставился на нее Бондарев.

— Все то же самое, что говорил ты. — Она помялась. — Почти.

— Почти. Что это значит, черт подери?

— Я… я приказала ему убираться с глаз долой.

— И что теперь? — мрачно поинтересовался Бондарев.

— Теперь этот юноша будет жить, — ответила Мизуки. — А иначе ты убил бы его. Я не могла допустить этого.

— Ты полагаешь, что спасла ему жизнь? Ошибаешься. Как только Харакумо узнает, что охранник не арестовал нас, он прикончит его.

— Я знаю, — прошептала Мизуки. — Но это сделаешь не ты.

— Что ж, спасибо, хотя мою душу спасать поздно, — буркнул Бондарев и снова взялся за отвертку.

Через полминуты панель на спине робота была откручена. Он выпустил воздух сквозь стиснутые зубы, потом посмотрел в глаза подошедшей Мизуки:

— Видишь, я был прав.

— Вижу, — откликнулась японка.

Ее лицо было белым, как у накрашенной гейши.

30

Бондарев не сразу понял, что говорит ему японка, и вопросительно посмотрел на нее.

— Константин, нам пора, — повторила Мизуки. — Нужно уходить. Прошло почти двадцать минут.

Он осторожно извлек увесистую пластиковую упаковку из туловища деда-мороза. Пот стекал по его вискам и шее. Пальцы, державшие упаковку, были скользкими, словно смазанные жиром.

— Еще минута, — пробормотал он.

— Но ты ведь нашел, что искал, — нетерпеливо произнесла Мизуки, поглядывая в сторону двери.

— Не все, — возразил Бондарев. — Здесь должен быть часовой механизм. Таймер, понимаешь?

Мизуки метнулась к окну, раздвинула пластины жалюзи и выглянула наружу. От нее исходили волны панического ужаса. Этим же ужасом был преисполнен ее взгляд, когда она обернулась.

— Все охранники собрались вместе, — объявила она свистящим шепотом. — И они смотрят сюда. На это окно.

— Пускай, — сказал Бондарев. — Я должен найти этот чертов таймер.

Замысел Хозяев северных территорий был прост и ужасен. Не случайно столь сложные игрушки, потребовавшие немалых вложений, должны были продаваться по бросовой цене. Да за тысячу рублей с небольшим родители завалят своих чад японскими дедами-морозами.

Тут-то и крылась ловушка. Внутри каждого робота был припрятан пятикилограммовый брикет взрывчатки, причем такой, которая не издавала характерного запаха кордита или нитроглицерина. Корпус деда-мороза закрывался почти герметически, чтобы не унюхали собаки таможенников. Тот же корпус был изготовлен таким хитрым образом, что при взрыве разлетался на множество осколков. Роль шрапнели играли многочисленные винтики, болтики, гаечки и шайбочки, которых в каждую игрушку было напихано без меры. Один такой дед-мороз мог разнести среднестатистическую российскую квартиру, разумеется, вместе со всеми ее обитателями.

А террористы намеревались отправить в Россию двести тысяч штук этих замаскированных бомб. Сколько сотен тысяч людей будет убито? Сколько искалечено? Сколько будет просто несчастных, потерявших своих любимых и близких? И эта чудовищная катастрофа должна была разразиться под Новый год. Одна гигантская новогодняя бойня, после которой столь почитаемый в России праздник навсегда превратится в день национального траура.

— С-суки, — процедил Бондарев, слепо уставившись в одну точку.

Из ступора его вывел встревоженный голос Мизуки:

— Константин, кто-то подъехал к воротам! Я вижу свет автомобильных фар!

— Да-да, — пробормотал он, поднеся таймер к глазам. Пот градом лился с его лица, оставляя мокрые капельки на столе и пакете со взрывчаткой.

— Константин! — не унималась Мизуки. — Охранники!

— Что они делают? — сдавленно спросил Бондарев.

— Все столпились у ворот.

— Отлично. У нас появилась дополнительная минута. Но нужна еще одна. Придумай что-нибудь.

— Что, Константин?

— Что хочешь.

Таймер был установлен на 0 часов 00 минут 31 декабря этого года. Приспособление не тикало, как механические часы, оно было электронным, с двумя маленькими пальчиковыми батарейками внутри. Если одна разряжалась, питание поступало от второй.

Он нашел нужный рычажок и приготовился переставить время на завтра или послезавтра. Почему бы нет? «Потому что, — ответил внутренний голос, — на воздух взлетит не только фабрика со всеми ее дедами-морозами. Тысяча тонн взрывчатки сотрет с лица земли треть Хиросимы. Бомба, сброшенная американцами, была, конечно, помощней, но и этого хватит. И если погибнут невинные японцы, то их соотечественники навеки станут лютыми врагами всех русских».

Пока Бондарев ломал голову над этой моральной дилеммой, Мизуки отпрянула от окна и подбежала к нему с пистолетом в руке.

— Они идут сюда! — прокричала она звенящим голосом. — И с ними Хато Харакумо. Я не знаю, как их задержать, не знаю!

Собирать игрушечного робота было некогда. Бондарев сгреб детали в коробку, запихнул туда взрывчатого деда-мороза, коробку взял под мышку, а японке велел выключить свет.

— Тут есть другой выход? — спросил он. — Не через кабинет.

— Пойдем, — взяла она его за руку.

Они добрались до двери, выходящей к складу, когда услышали шум за спиной. В кабинет уже ворвались Харакумо и его сообщники, разъяренные, как осы, вернувшиеся к своему разоренному гнезду.

Бондарев и Мизуки метнулись к складу, обогнули его и нашли место, где перебирались через ограду. К счастью, Хато Харакумо забрал всех охранников с собой, они все еще обыскивали цех, покинутый беглецами.

В считаные секунды Бондарев подсадил спутницу, а затем и сам перемахнул через забор. «Тойота» не подвела, завелась с пол-оборота. Прижимая педаль газа, Бондарев повел машину на север и не сбрасывал скорость, пока не пересек несколько мостов, не заметив за собой слежки.

— Мы чуть не попались, — проговорила потрясенная Мизуки, когда дар речи вернулся к ней. — Господи, они были так близко! Мне казалось, я уже чувствую запах одеколона Харакумо. Он такой вонючий.

— Харакумо? — спросил Бондарев.

— Одеколон. Ну и Харакумо заодно.

Они расхохотались и долго не могли остановиться, как это часто случается с людьми, чудом избегнувшими смертельной опасности.

— Ну, хватит, хватит, — приговаривала Мизуки, смеясь и махая рукой на Бондарева, который сыпал шутками и прибаутками. — Господи, да перестань же! Я сейчас лопну от смеха!

Внезапно Бондарев успокоился и пару секунд спустя уже не сумел бы объяснить, над чем это он хохотал, с трудом удерживая руль в ослабевших руках.

— Слушай, — сказал он, — ты часто поминаешь Господа. Почему не Будду?

— Я христианка, — ответила Мизуки, пряча пистолет в сумочку и извлекая оттуда косметичку. — В нашем роду все христиане.

— Жаль, — посетовал Бондарев. — Я думал, ты обучишь меня медитации и прочим премудростям.

— Медитировать я умею. Можем попробовать, когда вернемся домой.

— Нет, нельзя, — покачал он головой.

— Медитировать? — удивилась она.

— К тебе домой нельзя.

— Почему?

— Харакумо догадается, кто побывал на фабрике. Охранник слышал женский голос. Твой голос.

— Ну и что? Мало ли женщин в Хиросиме?

— Да, но не у всех имеются ключи от дверей фабрики.

— И правда, — пробормотала Мизуки. — Куда же мы едем?

— Пока никуда. Подумай, где можно спрятаться на время?

— У моей секретарши.

— Кйоко сама нуждается в укрытии, — сказал Бондарев. — Вместе со своими родственниками. Твоего отца и брата тоже придется прихватить с собой. — Он помолчал. — Не то чтобы я всерьез опасался за их жизни, но их могут взять в заложники, чтобы шантажировать тебя, Кйоко.

— Может быть, все не так плохо? — неуверенно произнесла Мизуки. — Откуда Хозяевам знать, что мы узнали их тайну?

— Во-первых, они увидят отвертку и парочку завалявшихся шурупов на столе. Во-вторых, не досчитаются одного деда-мороза. Так что думай, Мизуки, думай. У тебя есть загородный дом?

— Нет, — покачала она головой. — Никогда не думала, что мне придется спасаться бегством из города. Хотя… есть одно место.

— Куда ехать? — нетерпеливо спросил Бондарев.

— Ко мне.

— Не понял? — вопросительно посмотрел он на нее.

— Все просто. — Мизуки улыбнулась с тем чувством превосходства, которое часто испытывают женщины по отношению к мужчинам. — Мы не станем никуда бежать. Наоборот. Соберемся все вместе под одной крышей. И пусть только попробуют сунуться!

Она погрозила кулаком. Получилось достаточно воинственно.

Идея была неожиданная, а потому стоящая, Бондарев оценил ее. Озадачивай и побеждай, как говаривали его инструкторы, а они знали толк в своем деле.

31

Бондарев с радостью отверг бы приглашение испробовать настоящий японский завтрак, если бы не боялся обидеть хозяйку дома. После ночного рейда Мизуки нравилась ему еще сильнее, чем прежде. Она проявила себя верным и надежным товарищем, была изобретательна и великодушна. А список ее многочисленных достоинств венчала природная красота, не перестававшая его восхищать.

— О, настоящий японский завтрак? — воскликнул он. — Это здорово!

Теперь он цедил зеленый китайский чай, а старый господин Такахито объяснял ему, что каждая трапеза должна быть священным ритуалом.

— Потому что, — переводила Мизуки, — завтрак, обед и ужин призваны заряжать человека энергией, достаточной для его трудового дня.

Бондарев кивал. Отец японки, седой старик с редкой бородой и невероятно прямой спиной, вряд ли мог отыскать более внимательного слушателя.

— Вы, европейцы, поступаете глупо, начиная утро чашечкой кофе с круассаном, — вещал он устами своей дочери. — Конечно, современная японская молодежь тоже привыкает перекусывать на ходу, но все же нация старается соблюдать раз и навсегда установленный порядок.

Бондарев помалкивал, кивая с умным лицом. Он уже съел несколько котлеток из недоваренного риса с маринованными овощами и рыбой, и немного жалел жителей Страны восходящего солнца, страдающих отсутствием вкуса, а потому вынужденных питаться всякой ерундой. Перед этим было сырое утиное яйцо, а после яйца подали пресный грибной суп, в котором, если верить мистеру Такахито, содержались не только клочки водорослей вперемешку с кунжутом, но также многочисленные питательные вещества и витамины.

— Все должно быть простым и натуральным, — переводила Мизуки, с удовольствием проглощавшая суп, рис и рыбу. — Еду лучше употреблять свежую…

— Сырую, — вставил Бондарев.

— …свежую, потому что в ней сохраняются полезные свойства. Все, что не нуждается в дополнительном приготовлении, лучше потреблять в естественном виде. У нас в стране почти не увидишь толстяков. Это и есть результат правильного питания.

— Я прямо чувствую, как поздоровел после завтрака, — сказал Бондарев, шутливо сгибая и разгибая руки.

— Вот видите, — наставительно произнес мистер Такахито, напрочь лишенный чувства юмора. — Рекомендую и впредь придерживаться нашей диеты.

Долгий завтрак, к облегчению Бондарева, наконец завершился, и он смог уединиться в гостиной в обществе Мизуки и Кйоко. Это не был военный совет в полном смысле слова, но они немного посовещались, потому что Бондареву больше не с кем было поделиться своими соображениями.

— До отправки судна два дня, — начал он.

Обычно болтливая Кйоко молча кивнула. Очевидно, она чувствовала себя неуютно в доме своей хозяйки, особенно после того, как перехватила пару красноречивых взглядов Бондарева, обращенных на Мизуки.

Он подождал, давая женщинам возможность возразить, что, мол, осталось не два дня, а три или даже четыре. Но они ничего не сказали, потому что он не ошибся в своих нехитрых подсчетах.

— Мы должны придумать какой-нибудь план, — продолжал Бондарев после затянувшейся паузы. — Положение у нас нелегкое. Хозяевам даже не надо искать нас. Они уже знают, где мы находимся, или выяснят это в ближайшее время. Но не это самое плохое.

— А что? — спросила Мизуки, которую порядком напугало последнее предложение.

— Они нас убьют, — горестно заключила Кйоко.

— Не думаю, что они отважатся предпринять штурм, — возразил Бондарев. — Я имел в виду другое. Понимая, что его замысел разгадан, Хато Харакумо может попытаться ускорить отправку судна. Мы нашли способ, как сохранить наши жизни. Теперь пора позаботиться о других. Нужно найти способ задержать корабль.

— Да, это проблема, — пробормотала Мизуки. — У тебя есть идеи, Константин?

— Самым простым выходом кажется звонок нашему общему знакомому, — сказал он, имея в виду Борового. — Но это ошибочный ход. Я знаю ответ заранее. Он скажет мне, что это частное дело, в которое не должно вмешиваться государство, и прикажет завершить начатое самостоятельно. Или попросит, что для меня одно и то же.

— А если Юрий поставит в известность высшее руководство? — быстро спросила Мизуки.

— Узнав, в чем дело, он обязательно это сделает. Но его самого отдадут под трибунал. И меня, кстати, тоже. — Бондарев насупился. — У нас не частная лавочка. Боровой не имел права посылать меня сюда, я не имел права соглашаться без письменного приказа.

— Так не годится, — покачала головой Мизуки.

Бондарев развел руками: мол, ничего не попишешь, так получилось.

Кйоко следила за ними быстрыми темными глазами, безуспешно пытаясь вникнуть в суть их диалога.

Мизуки призадумалась, кусая губы. Ее лицо просветлело, потом потемнело, потом снова просветлело.

— Нам не нужен корабль, — решила она. — Главное, не дать Хозяевам выгрузить контейнеры из склада.

— Хорошая мысль, — саркастически произнес Бондарев. — Беда в том, что часть контейнеров уже на борту. А чтобы задержать остальные, понадобилась бы войсковая операция. Предлагаешь нам напасть на Хозяев и охранников? Может быть, ты возглавишь наш отряд?

— Да я и стрелять-то толком не умею, — призналась растерявшаяся Мизуки.

— Тогда она? — Бондарев указал на съежившуюся Кйоко. — Или ваши отцы? Или… Ютаки?

К его удивлению, японки восприняли его предложение на полном серьезе. Подобно большинству своих соотечественников, они были лишены чувства юмора. Глядя на них, Бондарев понял, почему никогда не видел японских кинокомедий или карикатур. Их попросту не существует. Японцы смеются крайне редко, и смех не означает, что им весело. Это что-то другое. Сугубо физиологическое.

Одним словом, Мизуки выслушала Бондарева без тени иронии и сказала в ответ:

— Думаю, командование нами должен взять на себя ты, Константин. Как самый опытный.

— Командование? — вкрадчиво переспросил он. — Кем?

— У меня большая семья, — сказала Мизуки.

— У меня тоже, — пискнула Кйоко.

Бондарев насторожился. Язвительная усмешка исчезла с его лица.

— И слуги, — продолжала Мизуки. — У меня, у моих родичей. Если собрать всех, получится немало. Я могу обзвонить всех.

— И они согласятся пойти в бой?

— Не все. Но те, для кого важна честь рода, приедут. Хотя бы для того, чтобы быть со мной рядом, поддержать меня и отца в трудную минуту. На таких, как мой брат Макимото, положиться нельзя, но есть и другие.

Это был первый случай, когда Мизуки признала свое родство с Макимото, и Бондарев отметил это про себя с удовлетворением. У красавицы-японки становилось все меньше секретов от него. Пустяк, а приятно.

— А ты не боишься подвергнуть родственников опасности? — спросил он.

— Они и так находятся в опасности, — заявила Мизуки. — Я расскажу им, что террористы угрожали истребить их всех. Мне кажется, это объединит их. У нас древний и героический род. Моими предками были самураи и камикадзе.

Звучало это достаточно наивно, но Бондарев не позволил себе улыбнуться. На его глазах запуганная, униженная женщина готовилась вернуть себе честь и достоинство. Если это был не героизм, то что тогда?

Тут подала свой звонкий голосок Кйоко, словно желая напомнить Бондареву о своем существовании:

— А потом, когда нас будет много, — сказала она, — можно будет обратиться в полицию. Пусть они обыщут фабрику и найдут улики. Тогда террористам не поздоровится.

Бондарев хорошо помнил скептические высказывания Мизуки по поводу полиции. В принципе для него в этом не было ничего странного. Он родился и вырос в России, где любого полицейского можно купить, как игрушечного деда-мороза, только по другой цене. Тем не менее он промолчал, предоставив высказаться по этому поводу Мизуки.

— Полицейские предупредят Хозяев северных территорий, вот и все, — сказала она. — Или попросту арестуют нас. За хранение оружия, за вторжение на чужую собственность, за что угодно. И как быть тогда?

Кйоко промолчала. Бондареву тоже нечего было сказать. На этом совещание и закончилось. Его участники разошлись по разным комнатам.

32

Родственники начали прибывать на следующий день после полудня. Женщин и детей направляли на второй этаж, мужчины собирались на первом. Все они были разного возраста. Некоторые одевались на европейский манер, другие носили кимоно или какие-то странные одежды, напоминающие тоги. Если у кого-то было припрятано оружие, то определить это со стороны не получалось.

Наши и другие слуги встречали приезжающих, приветствовали их и вели в столовую, где была накрыта целая скатерть-самобранка.

Поскольку для приема такого количества гостей требовалось много свободного места, служанок из дома спровадили. Приготовлением обеда и раздачей блюд занялись Мизуки и Кйоко. Обе раскраснелись и запыхались, но никто не почувствовал себя обделенным.

Бондарев насчитал не менее трех десятков представителей мужского пола, которые на что-то годились. Нет, они не были бойцами, но в таком количестве представляли собой внушительную силу. Всяких малолетних племянников и немощных стариков Бондарев решил не привлекать. Произведя отбор, он получил в свое распоряжение разношерстное ополчение, состоящее из недисциплинированных, говорливых и порядком напуганных японцев. Однако надо отдать им должное, свой страх они перебороли и были готовы помочь своей родственнице. Чтобы укрепить их в решимости, Мизуки Такахито вручила каждому белый конверт с двумя тысячами долларов. Бондарев надеялся, что это ее не разорит. Кроме того, спонтанная рейдерская акция могла вернуть японке контроль над фабрикой, которую у нее отобрали Хозяева северных территорий во главе с управляющим Хато Харакумо.

Раздав деньги, Мизуки произнесла небольшую пламенную речь перед родственниками. Выступление ее было построено очень грамотно. Сначала она напомнила о их общей принадлежности к древнему славному роду, с которым когда-то считались даже императоры. Затем коротко обрисовала черными красками Хозяев и процитировала их угрозы. А закончила гневными риторическими вопросами, на которые следовали дружные ответы собравшихся, выкрикивающих хором «да» или «нет», в зависимости от обстоятельств.

— Так позволим мы истребить наш род каким-то жалким выродкам? — выкрикивала Мизуки, вошедшая в раж до такой степени, что ее бронзовое лицо блестело от пота.

— Не-е-ет! — ревели мужчины.

— Забьемся ли трусливо в норы, ожидая, пока нас прикончат по одиночке?

— Не-е-ет!

— Хватит ли у нас мужества и сил справиться с жалкой кучкой негодяев?

— Да-а-а!

— Боимся ли мы их?

— Не-е-ет!

— Значит, мы готовы дать им решительный бой?

— Да! Да! ДА-А-А!!!

Конечно же, не знающий японского языка, Бондарев мог только догадываться о смысле слов, но он угадывался легко. Потрясающие кулаками мужчины были достаточно воодушевлены, чтобы идти в бой. Мизуки сумела польстить им и объединить их против общего врага — в лучших традициях великих полководцев.

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы эта разношерстная толпа дядюшек и племянников Мизуки одержала победу над вооруженными террористами. Достаточно было выстрела, чтобы обратить родственников в бегство, но Бондарев надеялся, что до этого не дойдет. Их преимущество состояло в том, что они были многочисленны. Завидев такую толпу, да еще частично вооруженную, Хато Харакумо вряд ли отважится отдать приказ открыть огонь. Будет слишком много шума и крови, чтобы избежать огласки. Даже если бы вся полиция Хиросимы тайком сочувствовала Хозяевам северных территорий, ей придется провести полномасштабное расследование, за которым станет пристально следить весь мир. Таким образом, вероятность перестрелки составляла ноль целых сколько-то там тысячных процента.

И все же, дабы родственники чувствовали себя увереннее, следовало разрешить им держать оружие при себе (тем, у кого имелись соответствующие документы). Ну а чтобы они в запарке не перестреляли друг друга и не покалечились сами, Бондарев устроил небольшой инструктаж.

Для начала он собрал родичей Такахито в опустевшей столовой, где произвел инспекцию наличествующих стволов. Их было восемь. Китайские штамповки, один полицейский «кольт», пара «беретт» и древний наган, предъявленный старшим племянником Мизуки. Состояние оружия показалось Бондареву ужасающим. Никому и в голову не пришло почистить пистолеты перед применением. Если бы племяннику вздумалось спустить курок, то он в лучшем случае остался бы без руки или без глаза.

Раздав ополчению ветошь и смазку, Бондарев показал, как следует ухаживать за оружием, а когда оно было приведено в порядок, объявил:

— Патроны я изымаю. Если у кого-то есть запасные обоймы, прошу сдать. Стрельба исключается.

Когда Мизуки перевела родственникам его слова, они зароптали:

— Это наши патроны, наше оружие!

— Мы хотим дать бой!

— Почему иностранец учит нас, как нам быть с нашими собственными пистолетами?

К негодующим владельцам оружия присоединились и остальные мужчины, которым надоело шляться по дому без дела.

Дублируя их участившиеся выкрики, Мизуки растерянно смотрела на Бондарева. Он властно поднял руку, призывая собравшихся замолчать, и, когда они подчинились, произнес:

— Переводи, Мизуки… Мы здесь не для того, чтобы спорить. Мы здесь для того, чтобы уладить известную вам проблему. Я вижу, что все вы люди отчаянной храбрости, поэтому и не могу допустить кровопролития. Такие решительные мужчины, как вы, не останавливаются, пока не доведут дело до конца.

Бондарев негромко говорил, а Мизуки звонко выкрикивала в наступившей тишине:

— Мы не можем позволить себе перестрелять террористов как собак, хотя они заслуживают этого. Япония — одна из самых передовых стран мира, поэтому ее граждане обязаны соблюдать закон и порядок. Суд Линча для неотесанных янки. Японцы не имеют права устраивать самосуд.

— Но зачем тогда нас сюда созвали? — воскликнул пожилой мужчина с пергаментно-желтым лицом, похожим на маску из папье-маше. В руках он сжимал двустволку, которую до сих пор умудрялся скрывать под плащом или где-то еще.

— Нам нужно много людей, — объяснил Бондарев. — Много свидетелей, с которыми будут вынуждены считаться и те, кто захватил фабрику, и полицейские. Оружие приберегите на самый крайний случай. Ваши автомобили сейчас гораздо важнее пистолетов.

Он умолк, давая Мизуки возможность донести его мысль до родственников. А когда она замолчала, принялся излагать свой незатейливый план:

— Мы поедем на фабрику среди бела дня, не скрываясь. Пусть все видят караван наших машин. Я буду двигаться впереди и снесу ворота своей «Тойотой».

— Она слишком легкая, — заметил одноглазый японец в костюме, подошедшем бы владельцу похоронного бюро. — Возьмите мой джип, мистер Железняк.

— С удовольствием, — приложил руку к сердцу Бондарев. — Большое спасибо. А теперь слушайте дальше. Охранники переполошатся, но они не будут знать, что делать с такой оравой, как наша. К тому же к этому времени должна подоспеть полиция, заблаговременно вызванная миссис Такахито. — Он указал ладонью на Мизуки, продолжавшую переводить его слова. — Ваша задача… и моя тоже… проследить за тем, чтобы блюстители закона выполнили свою работу должным образом. Мы настоим, чтобы в нашем присутствии был произведен обыск, и не позволим Харакумо и его сообщникам избегнуть ареста.

— Но многие Хозяева останутся на свободе, — напомнил Такахито-старший, прямой, будто весь он был насажен на длинный тонкий кол. — И они попытаются отомстить моей дочери. Что будет с ней, когда она останется одна?

— Отец! — воскликнула Мизуки.

— Она не останется одна, — сказал Бондарев. — Я буду с ней, пока ей будет угрожать опасность. История получит огласку, так что взрывоопасные игрушки в Россию не попадут. Поживу в Японии. Мне нравится ваша страна.

«Но не настолько, чтобы задержаться здесь дольше, чем на неделю», — добавил он мысленно и в который раз подивился своему цинизму. Впрочем, без этого ему следовало устроиться учителем в младших классах или церковным проповедником.

— Вы обещаете позаботиться о нашей Мизуки? — спросил то ли молодой дядя, то ли взрослый кузен, не расстающийся с зеркальными солнцезащитными очками.

— Я сделаю все, зависящее от меня, — с достоинством ответил Бондарев.

В глубине души Бондарев был убежден, что его защита Мизуки не понадобится. Хозяева разбегутся и попрячутся по щелям, как только их предводитель будет арестован и начнется следствие. Лишь бы сегодня все прошло без неожиданных эксцессов…

Но бывает ли так в жизни?

33

В пятнадцать часов пятнадцать минут Бондарев и его пестрое воинство были готовы отправляться в путь. Он выступил с еще одной краткой речью, по сути дела повторив уже сказанное. Для лучшего усвоения. Чтобы никто не додумался размахивать пистолетами или самурайскими мечами.

Мужчины собрались у машин, чтобы сесть по три человека в каждую. К неудовольствию Бондарева, среди участников экспедиции находились две женщины. Это были Кйоко и Мизуки, которых не удалось уговорить остаться дома.

— И не пытайся удержать нас силой, — заявила Мизуки, которая разительно изменилась с того дня, когда Бондарев увидел ее впервые.

В дополнение к красоте, у нее появилась гордость, а страх и нерешительность исчезли из ее прекрасных глаз.

Кйоко была прежней: болтливой, наивной, сговорчивой. Однако она выступала единым фронтом с хозяйкой, а потому проявила необычную для себя настойчивость, эхом вторя Мизуки.

— Да, силой нас не удержать.

— Вам там не место, — упирался Бондарев.

— Ошибаешься, — возразила Мизуки. — Мое место именно там, на фабрике, которую у меня отобрали.

— И кто, как не мы, поможет полицейским произвести обыск? — подхватила Кйоко. — Мы знаем фабрику как свои пять пальцев.

Пришлось смириться. Теперь взволнованные предстоящей операцией обе женщины стояли возле джипа, выделенного Бондареву одним из родственников.

Обведя взглядом «ополчение», он громко скомандовал:

— По машинам! Выезжаем!

Все начали рассаживаться, разговаривая слишком громко и многословно, как это всегда бывает с новобранцами.

Обхватив руль мощного внедорожника, Бондарев повернул голову к устроившейся рядом Мизуки:

— Звони в полицию, вызывай их на фабрику. Скажи, что ее захватили неизвестные в масках.

Она взяла мобильник, а Бондарев выехал из ворот во главе автомобильной кавалькады. Кйоко сидела сзади, взволнованная, как перед первым свиданием. Ее главным достоинством было полное отсутствие собственнического инстинкта. Она абсолютно не ревновала Бондарева к хозяйке и не собиралась заявлять на него права. Он был ей за это несказанно благодарен.

Дюжина легковых автомобилей и один американский пикап растянулись за головным джипом, в котором ехал Бондарев со своими боевыми подругами. Приближаясь к фабрике, все включили фары. Дистанция, которую соблюдали водители, начала нарушаться. Порой вереница машин растягивалась чуть ли не на полкилометра, а потом сжималась в одно целое.

Глянув в зеркало заднего обзора, Бондарев обнаружил, что количество участников автопробега возросло примерно вдвое. Заметив кортеж машин с включенными фарами, другие водители думали, что видят некое праздничное шествие, и присоединялись к родственникам Мизуки. Срабатывал стадный инстинкт. Тот самый инстинкт, который заставлял совершенно посторонних людей подключаться к общему действу.

Еще раз оглянувшись на повороте, Бондарев увидел, что за ним следует около полусотни автомобилей. Мало того, новички не только включили фары, но и принялись сигналить, что оказалось заразительным. Прохожие останавливались на тротуарах, провожая кавалькаду изумленными взглядами.

— Все пропало! — вскричала Мизуки с неподдельным отчаянием в голосе. — Что они творят! Харакумо узнает о нашем приближении раньше, чем мы въедем в ворота. У нас ничего не получится.

Бондарев не разделял ее пессимизма.

— Иногда шумиха полезна, — заметил он. — Мы не крадемся, мы появимся с помпой, а это подействует на нервы противника. Психическая атака. Не удивлюсь, если управляющий с его приспешниками дадут деру, завидев издали нашу колонну. Как бы самоуверенны они ни были, закон на нашей стороне. Пусть прячутся преступники. У нас нет такой необходимости.

— А вдруг охранники начнут стрелять? — спросила Кйоко с заднего сиденья. — Погибнут невинные люди.

Она беспокоилась не о себе, она беспокоилась о других. Бондарев с невольным уважением посмотрел на ее отражение в зеркальце и ответил:

— Не думаю. Когда вся эта толпа очутится у фабрики, никто не отважится стрелять. Я почти уверен, что охранники попросту побросают свои винтовки.

— А Хато и остальные Хозяева? — тревожно спросила Мизуки.

— Они тем более не станут высовываться. Люди, привыкшие действовать в масках, не любят публичности. — Он обернулся через спинку сиденья. — Кйоко, бери телефон и обзванивай наших. Пусть откроют окна и пусть свистят и орут, когда я снесу ворота. Это усилит эффект внезапности.

Кйоко начала набирать первый номер. То же самое делала Мизуки, которой идея понравилась.

Впереди, наконец, появились ворота, которые, как специально, размещались на перекрестке, так что можно было сразу таранить их с разгона.

— Держитесь! — крикнул Бондарев, откидываясь назад и покрепче упираясь руками в рулевое колесо.

Створки ворот разлетелись в стороны, как картонные. Подпрыгнув на одной из них, джип описал дугу, чтобы освободить пространство для тех, кто ехал за ним. Гвалт стоял невообразимый: мужчины вопили, свистели, нажимали на клаксоны, а у кого-то нашелся даже запас петард, пущенных в ход. В довершение к этому где-то неподалеку взвыли полицейские сирены.

«Дело сделано», — понял Бондарев, видя, как растерянные охранники пятятся, не понимая, что происходит. Самые благоразумные спешили покинуть место событий, воровато озираясь через плечо.

Во дворе фабрики собралось столько машин, что между ними невозможно было протиснуться. Два молодых кузена Мизуки отплясывали какой-то невообразимый танец в кузове пикапа. Бондарев тоже внес свою лепту в общую неразбериху: сунул два пальца в рот и издал такой богатырский посвист, что на мгновение все умолкли, а потом принялись шуметь с удвоенной энергией. Мизуки хохотала, сверкая всеми своими белоснежными зубами. Кйоко зажимала ладонями уши и глупо улыбалась.

Через минуту на фабричной территории не осталось ни одного охранника. Понимая, что нельзя упускать инициативу и позволять толпе расслабиться, Бондарев призывно взмахнул рукой и прокричал по-английски:

— За мной! Вперед! Все вместе!

Вернувшись за руль джипа, он поехал в направлении склада, из которого производилась отгрузка контейнеров с начиненными взрывчаткой дедами-морозами. Машины родственников устремились за ним, подобно волкам, следующим за своим вожаком. Бондарев опасался, что пристроившаяся сзади «Мазда» клюнет джип в зад, а потом произойдет целая серия неизбежных столкновений, но этого не произошло. Японские водители оказались очень дисциплинированными. Они умели соблюдать безопасную дистанцию.

Когда Бондарев затормозил и выбрался из машины, отдавая через Мизуки приказы занимать посты возле дверей, полицейские прибыли на фабрику. Протискиваясь между возбужденно галдящими водителями, они стали приближаться к Бондареву, в котором сразу угадывался возмутитель спокойствия.

Увидев блюстителей порядка, на свет божий появился Хато Харакумо. Несмотря на пережитое потрясение, он успел полностью овладеть собой и выглядел абсолютно спокойным, даже высокомерным. Давая понять, как мало его задевает весь этот бедлам, он держал в зубах сигару и время от времени пускал из нее дым, хотя получалось это у него не так залихватски, как, скажем, у Бельмондо.

Заметив в толпе Бондарева, Харакумо направился прямиком к нему и оказался рядом одновременно с офицером полиции.

Никто не поздоровался. Полицейский представился капитаном Якаморой, шефом местного отделения. Харакумо назвался управляющим «Такахито Той Компани», после чего ткнул сигарой в Бондарева и произнес на чистейшем английском языке:

— Ты просто проклятый псих! Но это не поможет тебе избежать ответственности за срыв рабочего процесса. Фабрика понесла колоссальные убытки, которые кое-кому придется оплатить. Зачем ты привел сюда всех этих крикливых идиотов? Что тебе тут надо?

Он мог бы еще долго продолжать в том же духе, размахивая своей нелепой сигарой, но Бондарев выбил ее из пальцев Харакумо. Проделано это было с ювелирной точностью и как бы случайно. Бондарев сделал вид, что ненароком зацепил дымящийся коричневый цилиндр, когда поднимал руку, чтобы поправить волосы.

— Сорри, — улыбнулся он взбешенному управляющему. — А вы ее поднимите, свою сигару. Асфальт чистый, а огонь убивает микробов.

Харакумо буквально затрясло от едва сдерживаемого негодования. Он указал пальцем на Бондарева и обратился к шефу полиции:

— Арестуйте его. Немедленно!

— За какую-то паршивую сигару? — удивился Бондарев. — Да я тебе десяток таких куплю, не переживай.

Он умышленно издевался над управляющим, стремясь вывести того из равновесия. Человек, потерявший голову от гнева, плохо контролирует свои слова и поступки. Вот пусть Харакумо кипит, пусть возмущается.

Капитан Якамора бесстрастно наблюдал за перепалкой, решая про себя, кем в первую очередь должна заняться доблестная хиросимская полиция.

— Этот русский не имеет права здесь находиться, — гневно продолжал Харакумо. — Уведите его и посадите в тюрьму. Он нарушил границу моих владений!

Якамора приготовился взять Бондарева за рукав и уже открыл рот, чтобы подозвать своих людей, но первой возле него оказалась Мизуки.

— Я — президент компании и владелица этой фабрики, — заявила она. — Меня зовут Мизуки Такахито. И я утверждаю, что мистер Железняк находится здесь по моей просьбе. Что касается мистера Харакумо, то я его увольняю.

— Это может сделать только совет директоров, — ощерился управляющий.

— Ага, — с некоторым облегчением произнес шеф полиции, — у вас внутренние разногласия. В таком случае…

— Не просто внутренние разногласия, — поспешил возразить Бондарев. — Находящийся перед вами Хато Харакумо является одним из руководителей террористической организации.

— Какой?

— Они называют себя Хозяевами северных территорий.

Глаза полицейского подернулись пленкой, как у сонного петуха.

— Никогда не слышал о таких, — буркнул он.

— Но они существуют, — вмешалась Мизуки. — Они угрожали смертью мне и моей семье. А теперь они планируют уничтожить двести тысяч детей вместе с их родителями. Это должно произойти на Новый год. Я заявляю, что…

Капитан Якамора резко произнес несколько слов по-японски. Вспыхнув, Мизуки поклонилась и тоже заговорила на своем родном языке, но тише и не помогая себе жестами. Когда она закончила, полицейский посмотрел на Харакумо, который презрительно разглядывал толпу, собравшуюся вокруг. Образовав редкую цепь, люди в форме удерживали родственников Мизуки на расстоянии. Запал прошел, многие из приехавших выглядели так, словно не понимали, зачем они здесь оказались.

— Что они здесь делают? — надменно осведомился Хато Харакумо, указывая пальцем на толпу.

— Защищают меня, — ответила Мизуки.

— И меня, — подключилась Кйоко, подбоченившись.

Харакумо обронил несколько небрежных фраз по-японски. На щеках Мизуки вспыхнули алые пятна, словно ей отвесили пару пощечин. Бондарев поинтересовался, что именно сказал управляющий. Японка перевела:

— Он сказал, что Кйоко всего лишь глупая секретарша с мозгами пятилетнего ребенка. А меня назвал наркоманкой и психопаткой. Сказал, что меня отстранили от руководства компанией из-за постоянных нервных срывов. Что у меня часто случаются галлюцинации.

— А ты предложи полицейским осмотреть склад, — посоветовал Бондарев. — Тогда поглядим, галлюцинации это или нет.

Мизуки перевела. Якамора строго обратился к Харакумо. Тот безмятежно пожал плечами, что-то ответил и протянул ключи. Под ложечкой у Бондарева засосало. Впервые за сегодняшний день он подумал, что его затея оказалась не такой удачной, какой казалась.

— Что он сказал? — спросил он у Мизуки.

— Что склад пуст, — прошептала она в ответ. — Предложил убедиться собственными глазами. Готовые игрушки уже погружены на корабль минувшей ночью. Остальные находятся в производстве. Их можно осмотреть.

Получив от шефа ключи, двое полицейских метнулись к складу, но было ясно, что ничего подозрительного они там не обнаружат. То ли управляющего предупредили, то ли он почуял опасность сам, но успел замести следы. Деды-морозы остались, взрывчатка исчезла.

Избегая встречаться взглядом с торжествующим Харакумо, Бондарев спросил себя, а не предъявить ли капитану Якаморе того робота, который был вынесен с фабрики?

Нет, ответил он себе. В этом случае террористом объявят его самого и упекут в тюрьму всерьез и надолго. Более того, если он останется здесь, то честный бизнесмен Харакумо попросит арестовать его за клевету, и на этот раз его просьба может быть удовлетворена. Надо сматываться отсюда, пока не поздно.

Воспользовавшись тем, что полицейский и управляющий чуть ли не в обнимку направились к складу, Бондарев быстро прошептал Мизуки, где его искать, сел в джип и покинул территорию фабрики.

Он уже не сомневался, что начиненных взрывчаткой игрушек здесь нет. Они находились в трюме «Куро Умихеби», который должен был вот-вот отчалить от берегов Японии и взять курс на Россию.

34

Полицейские не обнаружили ничего криминального. Или не захотели обнаружить. Сути дела это не меняло. Осмелевшие охранники вытеснили чужаков за ограду, парочку самых буйных оштрафовали, а производство между тем продолжалось как ни в чем не бывало.

Один за другим смертоносные деды-морозы спрыгивали с конвейера. Пока что они не были начинены взрывчаткой, но это должно было случиться очень скоро.

— И никто не сможет помешать этому, — закончила свой отчет Мизуки.

Джип был возвращен владельцу, и теперь они сидели в незатейливой «Тойоте», машинально смотря на затейливые зигзаги, оставляемые каплями на лобовом стекле. Шел дождь. Все было серым, пасмурным, под стать гадкому настроению.

— Что твои родственники? — спросил Бондарев, не глядя на подавленную японку. — Ругались?

— Не все.

Из этого лаконичного ответа следовало, что все-таки ругались.

— Разъехались?

— Не все, — повторила Мизуки. — Некоторые решили остаться в моем доме, так что мы будем в безопасности. Шеф полиции интересовался тобой. Я сказала, что ты уезжаешь в Россию. Сегодня. Правильно?

— Правильно, — кивнул он. — Но я никуда не уезжаю.

По крыше «Тойоты», стоящей на обочине, барабанил дождь. Бондарев машинально включил дворники, но тут же остановил их, не в силах слушать надоедливое повизгивание резины о стекло. Ему было муторно, как с похмелья. А японка не собиралась оставлять его в покое.

— Что ты собираешься делать?

Бондарев не спеша открыл окно и закурил. Сигарета, которую он высунул наружу, чтобы поменьше дымить в салоне, моментально намокла и раскисла.

— Кури здесь, — разрешила Мизуки. — Я бы тоже не отказалась.

Он угостил ее сигаретой, щелкнул зажигалкой. Она затянулась и закашлялась.

Бондарев меланхолично пускал дым, не сводя глаз с дождевых узоров на лобовом стекле. Он знал, что делать. Не знал только, как и даст ли это положительный результат.

Харакумо сказал, что первая партия игрушечных роботов погружена на «Куро Умихеби». Нужно было точно узнать, когда сухогруз отплывает в Мурманск, и выяснить точный маршрут. Потом связаться с Боровым, ввести его в курс дела и переложить ответственность на его полковничьи плечи.

Сам Бондарев не мог покинуть город. По его вине в опасности оказались люди, пошедшие наперекор террористам и решившиеся помочь России. Корабль остановят и без Бондарева, если, конечно, его рассказу поверят высшие чины, принимающие решения. А его долг оставаться в Хиросиме, пока он не найдет способ отвести угрозу от Мизуки, Кйоко и их родственников.

Японка словно прочла его мысли.

— С нами все будет хорошо, — сказала она, выбрасывая сигарету и выпуская последнюю порцию дыма через ноздри. — Не переживай за нас. Мы сплотились и почувствовали свою силу. У нас есть верные слуги, есть высокие прочные стены. Мы превратим мой дом в неприступную крепость.

Эта женщина снова подтвердила свою отвагу и свое благородство. Бондареву пришлось нахмуриться, чтобы не выдавать истинных чувств.

— Если Хозяева еще не взяли ее штурмом, — буркнул он.

— Поехали проверим, — предложила Мизуки.

Как только «Тойота» тронулась с места, дождь, как по заказу, прекратился. Ветер унес тучи в сторону моря, вспыхнуло солнце, над мостами раскинулась яркая радуга. Даже не верилось, что началась зима. Бондареву вдруг нестерпимо захотелось домой. Захотелось так сильно, что не радовала даже предстоящая ночь, которую ему надлежало провести с дальневосточной красавицей.

Доехав до квартала, где стоял особняк Такахито, Бондарев сделал круг, проверяя, все ли спокойно. И только потом посигналил у ворот, которые отворил улыбающийся до ушей Наши.

Мизуки переговорила с ним по-японски, а Бондарев осмотрел автомобили, припаркованные у входа. Их было ровно четыре. «Завтра останется три, — подумал он, — потом два, а потом последние родственники бросят Мизуки, отделавшись какими-нибудь ничего не значащими, вежливыми фразами. И я брошу. Значит, необходимо срочно придумать нечто такое, чтобы она не пострадала. И в первую очередь нужно избавить ее от предателей, притаившихся рядом».

Шагая рядом с Мизуки ко входу в дом, он услышал ее почти спокойный голос:

— Наши говорит, что видел машину, в которой сидели трое в черных масках. Но когда к ним направились мужчины с оружием, они быстро уехали.

— Этого и следовало ожидать, — прокомментировал Бондарев. — Подонки, как правило, трусы. А кто как не подонки запугивают беззащитных женщин?

— Утром я велела Наши купить три охотничьих винчестера и картечи, — похвасталась Мизуки. — Теперь у нас целый арсенал.

— Где он хранится?

— В подвале.

— Проводишь?

— Конечно.

Они спустились вниз, и Бондарев с удовлетворением осмотрел новехонькие ружья. В углу стояли ящики со светошумовыми гранатами и мощными петардами. Похоже, английская поговорка «Мой дом — моя крепость» сделалась явью в Японии.

Поднявшись в спальню, Бондарев и Мизуки около двух часов предавались любовным играм, а потом он заставил ее разжать объятия, уложил на подушку и, подпирая подбородок кулаком, сказал:

— Когда совсем стемнеет, я уйду.

— Зачем? — воскликнула она.

— Нужно кое-что сделать.

— Не лучше ли позвонить Юрию? — предложила Мизуки. — Пусть натравит российский флот на корабль Хозяев, и дело с концом. Или можно потопить его торпедой.

— Я подумаю об этом, — пообещал Бондарев. — Но избавиться от партии уже готовых роботов мало. Необходимо уничтожить всю организацию Хозяев. Иначе проклятые деды-морозы всплывут где-нибудь снова. Под видом снегурочек или карлсонов, которые живут на крыше.

— Один ты с Хозяевами не справишься. — Мизуки смотрела на Бондарева умоляющими глазами, словно заклиная его не лезть на рожон.

— Харакумо убрать легко, но что это даст? — пожал он плечами. — Его место займет кто-нибудь другой. Если я не найду способ избавиться от этой опухоли разом, ее где-нибудь обязательно прорвет. Но хуже всего, что будет создан прецедент. Все новые и новые террористические организации станут искать способ заложить взрывчатку в товары, и тогда от этой напасти не будет спасения.

Внимательно выслушав его, Мизуки продемонстрировала свою типично женскую логику:

— Но разве начать следует не с малого? Не с корабля «Куро Умихеби»?

— Возможно, — буркнул Бондарев, не собираясь с ней спорить. — Свяжусь с Боровым и послушаю, что он скажет.

— И очень хорошо, — обрадовалась японка.

— Но даже если будет принято решение атаковать сухогруз, невинных жертв все равно не избежать.

— Почему?

— Потому что на борту могут находиться обычные моряки: капитан, штурман, матросы. И что же, отправить их всех на дно вместе с террористами? Как после этого будет относиться Япония к России?

— Как же быть? — растерянно проговорила Мизуки.

— Там видно будет.

Бондарев не признался, что намерен повидаться с ее законспирированным братом Макимото. Это была не та тема, которую они могли бы обсуждать вместе.

Она вздохнула.

— Я думала, все самое плохое позади…

— Позади, — поддакнул он, думая о своем.

— Как же позади, когда ты меня покидаешь? Это и есть самое плохое, Константин. Я не знаю, как без тебя жить.

Он пожал плечами:

— Очень просто. Как прежде. Чем меньше привязываться друг к другу, тем лучше.

Он не хотел, чтобы она влюбилась. Он не хотел влюбляться сам. Приходилось быть жестким, это у него хорошо получалось.

35

«Боинг», летящий во мраке, стал проседать все ниже и ниже, пока не провалился сквозь толщу облаков. Позевывая, чтобы избавиться от воздушных пробок в ушах, Бондарев посмотрел в окно и увидел внизу жемчужные россыпи переливающихся огней.

Это была панорама Токио, с черной латкой залива посередине. Глядя на город сверху, трудно было поверить, что там вообще кто-нибудь когда-нибудь спит — так много было электрического света.

Из самолета невозможно было разглядеть скоростные автомагистрали, бешеные потоки машин, толпы полуночных туристов и железобетонные лабиринты, но все это было и ощущалось даже на расстоянии. У мегаполиса существовала своя особая атмосфера, своя неповторимая аура.

Бондарев, уже бывавший здесь, легко мог представить себе красные пузатые фонари, раскачивающиеся над ресторанчиками, слепленными из бамбука, фанеры и бумаги. И замусоренные в этот поздний час тротуары, и рабочих, еженощно латающих асфальт, и смутные тени, рыскающие в подворотнях.

За окном накренившегося «Боинга» появился порт, раскинувшийся на берегу Токийского залива, лоснящегося в ночи, как нефтяная лужа. Бондареву показалось, что он слышит пыхтение лебедок и кранов, сопение сотен автокаров, нетерпеливые гудки теплоходов.

А от причалов залива отплывали тысячи рыбацких лодочек и суденышек, чтобы поспеть с уловом затемно, когда начинает работать необъятный рыбный рынок. Не позднее пяти часов утра на прилавках будут разложены горы тунцов, омаров и раковин, в аквариумы запустят осьминогов и креветок, плетеные соломенные корзинки наполнятся доверху деликатесной икрой.

А потом на рынке начнутся торги… Чуть позже похожие торги начнутся на знаменитой бирже в районе Нихонбаси, главный зал которой занимает полторы тысячи квадратных метров. И высыпят на улицы миллионы сине-черных пиджаков и темно-голубых юбок, и проглянет сквозь пелену смога солнце, засверкают стальные и стеклянные грани небоскребов, зазеленеют островки скверов и парков.

Увидит ли Бондарев завтрашнее утро? Такой уверенности у него не было, поэтому он поспешил стереть вопрос из памяти или хотя бы загнать его в самый дальний, самый темный уголок подсознания. Точно так же, как запрещал себе вспоминать, что произошло несколько дней назад, когда он приземлился в Токио. От таких мыслей рождались страх и неуверенность в себе.

Влившись в поток пассажиров, он вышел из самолета в туннель, который, подобно шлангу гигантского пылесоса, всосал в себя всех без остатка. В конце туннеля, как водится, был яркий свет, и там не поджидал Бондарева очередной автоматчик в черном колпаке, натянутом на лицо.

Можно было расслабиться. Помахивая небольшим саквояжем, приобретенным взамен спортивной сумки, Бондарев вышел из здания аэропорта, нашел свободное такси и покатил в центр Токио. Таксист несколько раз переспросил адрес, Бондарев дважды повторил, а на третий раз одарил таксиста таким выразительным взглядом, что тот больше не возникал, предпочитая отмалчиваться и смотреть прямо перед собой.

Бондарев делал то же самое. Он прибыл в Токио без приключений, равно как без приключений улетел из Хиросимы. Хато Харакумо и его головорезы не ожидали от него такого хода. Бондарев выбрался из особняка без труда, перемахнув через ограду. Что оказалось трудным, так это расстаться с хозяйкой дома. С Мизуки Такахито, околдовавшей его. Он уехал из Хиросимы совсем недавно, но его уже тянуло обратно.

А вот встреча с ближайшим родственником Мизуки, ее братом Макимото, воспринималась как неприятная обязанность. Крайне неприятная. Потому что, несмотря на его приятные манеры и обходительность, этот тип совсем не нравился Бондареву. Было в нем что-то скользкое. Да и вообще Макимото вызывал сильнейшие подозрения. Бондарев не доверял ему, и этой ночью ему предстояло разобраться, имелись ли для этого веские основания.

Когда таксист высадил его неподалеку от жилища Макимото, он ему позвонил и отчетливо произнес пароль:

— Сталинград. Семнадцатое июля.

В этом не было необходимости, поскольку они уже были знакомы. Но Бондарев начал с пароля умышленно. Пусть собеседник считает его тупым солдафоном, глупым русским Иваном, которого легко обвести вокруг пальца.

Похоже, трюк удался. Произнеся отзыв: «Второе февраля», Макимото не удержался от иронического смешка.

— Моси-моси, — поздоровался Бондарев по-японски и снова перешел на английский: — Как дела?

— Все нормально, — ответил Макимото.

— Отлично. Нам нужно встретиться.

— Э-э… Что ж, приезжайте.

— А я уже приехал, — ошарашил Бондарев собеседника. — Сейчас поднимусь. Мартини смешивать не надо. Чайную церемонию тоже устраивать не будем. Я бы выпил охлажденной воды. Только без яда, договорились?

— О, да… Ха-ха, — смех Макимото прозвучал фальшиво и натужно.

Бондарев осмотрелся, быстро вошел в здание, поднялся на нужный этаж и постучал. Звонком он не воспользовался. Стук в дверь звучит намного тревожнее и настраивает людей на нужный лад.

Макимото открыл сразу, словно стоял в прихожей, прислушиваясь к происходящему за дверью. Его симпатичное лицо подергивалось от не слишком успешных попыток изобразить приветливость.

— Рад вас видеть, — хлопнул его по плечу Бондарев. — Но где же ваша ослепительная улыбка? Вы казались мне веселым парнем.

Макимото старательно улыбнулся. Стало заметно его несомненное сходство с Мизуки.

— Молодец! Таким вы мне нравитесь больше, — одобрительно проговорил Бондарев.

Пропустив его в квартиру, Макимото опасливо выглянул в коридор, а потом тщательно запер дверь на два замка и чуть ли не шепотом произнес:

— Спасибо за комплимент, но вы напрасно сюда явились. Зачем подвергать мою жизнь опасности?

— Опасности закаляют мужчин, — наставительно ответил Бондарев. — Делают нас сильнее и храбрее.

— Я никогда не мечтал быть героем, — буркнул Макимото.

— Это заметно. Но обстоятельства иногда вынуждают нас делать не то, что нам хочется, верно?

— Например?

— Давайте поступим так. — Бондарев по-хозяйски зашел в гостиную, выдержанную в ультрасовременном европейском стиле. — Вопросы буду задавать я, а вы станете отвечать. Вопросов немного, но они важные. — Он посмотрел прямо в глаза японцу. — Но сначала принесите воды. Чтобы никто из нас не охрип во время разговора.

Наглый тон и властные манеры заставили того безропотно повиноваться. Пока он ходил к холодильнику, Бондарев бегло осмотрел комнату, не поленившись заглянуть за шторы и под диван. Конечно, посторонние могли прятаться в любой другой комнате, но было приятно удостовериться, что они не притаились прямо здесь.

Приняв от Макимото запотевший стакан воды, Бондарев развалился на диване, забросив ногу на ногу, и обронил, как бы между прочим:

— Твоя сестренка передавала привет.

— Сестренка? — Макимото хотел изобразить удивление, в результате чего его лицо стало выглядеть глуповатым.

— Мизуки, — уточнил Бондарев. — Передай, говорит, привет моему брату Макимото и скажи ему, что врать нехорошо.

— Врать?

Лгуны часто прибегают к этому трюку, старому, как мир. Переспрашивая, они хотят выиграть время, чтобы собраться с мыслями, не отдавая себе отчета, что выдают себя с головой.

— Я тихо говорю? — усмехнулся Бондарев.

— Почему?.. Э-э… нормально.

— Тогда скажи мне, зачем ты назвал мне неправильную цену?

— Цену? — Макимото мелко заморгал. — Я назвал цифру, которую увидел в документах. Мог и ошибиться. Извините.

— Бывает.

Не сводя с Макимото глаз, Бондарев рассказал о последних событиях в Хиросиме. Услышав про то, что дом сестры превратился в осажденную крепость, тот сердито бросил:

— Это все из-за вас.

— Это из-за ублюдков, которые носят черные маски и величают себя Хозяевами северных территорий, — возразил Бондарев.

— Теперь они доберутся до меня, — пожаловался японец.

— Не думаю. Они очень заняты в Хиросиме. Идет отгрузка игрушечных роботов. Один корабль уже отплыл или вот-вот отплывет в Россию. А я решил наведаться сюда, чтобы кое-что прояснить.

— Спрашивайте, — нервно пожал плечами Макимото.

— Спрашиваю, — кивнул Бондарев. — Скажи мне, какую роль играешь лично ты в этой истории? Могу ли я на тебя положиться, после того как ты соврал мне по телефону?

— Я не соврал, я ошибся. А рассчитывать на меня не стоит. Я не стану вам больше помогать, — с вызовом произнес Макимото.

— Почему? — мягко поинтересовался Бондарев.

— Потому что я жалею о том, что связался с вами. От вас одни неприятности. Я не собираюсь воевать с Хозяевами. Я здесь, чтобы не встречаться с ними.

— Сбежал?

— Зачем сбежал? Уехал, и все.

Макимото вкратце обрисовал свою историю. Когда Хозяева северных территорий впервые «наехали» на Мизуки, она сразу поверила в серьезность их угроз и очень испугалась за младшего брата, которого в действительности звали Шушуми Такахито. По ее совету он взял себе фамилию бабки и стал скрывать родство с Мизуки. Она стала распространять слухи, что Шушуми уехал в Соединенные Штаты и там пропал без вести. Ну а новоявленного Макимото было решено отправить в Токио, чтобы его сходство с владелицей фабрики никому не бросалось в глаза.

Услышав рассказ, Бондарев хмыкнул. Стало ясно, почему Мизуки, твердившая, что у нее есть только один брат, могла случайно оговориться. Она спасала Шушуми — Макимото. Но, пока она играла в благородство, он отсиживался в столице, где палец о палец не ударил, чтобы помочь сестре, попавшей в беду. Он проявил себя как эгоист и трус. Полное дерьмо, как выразился бы Бондарев, если бы его попросили охарактеризовать сидящего перед ним человека. Но с подобными просьбами к нему никто не обращался, поэтому он оставил свое мнение при себе.

— Как получилось, что ты стал вице-президентом? — спросил он.

— Деньги были нужны, — ответил Макимото с подкупающей искренностью. — Сестра назначила мне высокий оклад.

— Давно это произошло?

— М-м… Примерно год назад.

— Ты хоть раз навестил Мизуки с тех пор?

— Зачем? Находясь вдали под другой фамилией, я мог принести сестре гораздо больше пользы. Я был ее доверенным лицом. Выполнял ее различные поручения. Вас, например, принять, оружие раздобыть.

Макимото умолк, преданно глядя на Бондарева. Чего он ждал? Излияний благодарности? Похвал? Может быть, медали за Проявление Братской Заботы?

— Кстати, оружие мне не помешает, — изрек Бондарев. — С пистолетом я не мог сюда прилететь, как ты сам понимаешь.

— Вы думаете, у меня припрятан целый арсенал? — недовольно спросил японец.

— Думаю, да. Спорим, ты держишь дома пушку для защиты от грабителей?

— Как вы догадались?

— Такие, как ты, всегда опасаются за свою… — Бондарев поколебался и, чтобы не портить отношений, решил заменить слово «шкуру» на другое. — За свою жизнь.

Макимото побледнел, зато на его щеках расцвели алые маки.

— Считаете меня трусом? — звонко спросил он. — Я не трус, ясно? Находясь здесь, я искал способы расправиться с шантажистами.

— Нашел?

— Пока нет. Не так-то это просто.

— Куда проще врать по телефону человеку, который вызвался помочь твоей сестре не словом, а делом.

Бондарев вытянул ноги и забросил руки на спинку дивана, барабаня пальцами по упругой обивке.

— Вы опять о цене, которую я вам назвал? — потупился Макимото.

— Ты догадливый парень.

— Меня заставили, — выдавил тот из себя.

— Приставили ствол к виску? — поинтересовался Бондарев.

— Именно! Меня застигли возле открытого сейфа, который я не имел права открывать. Их было двое. Оба в черных масках. Эти сверкающие глаза!.. Они жгли меня, как лазеры!

— А если без патетики?

— Они сказали, что знают о вашем звонке, — тихо произнес Макимото. — И заставили соврать, что один робот стоит восемьдесят долларов. В меня целились из настоящего пистолета. И это была не шутка.

— Они знают, что ты родной брат Мизуки?

— Нет, слава богу. Зато, как мне кажется, они знают, что я оказываю содействие русскому. И это меня пугает. — Макимото приложил растопыренную пятерню к груди: — Нет, я не за себя боюсь. Но за моим жилищем явно следят. Явившись сюда, вы рискуете жизнью.

— Зачем же тогда… — Не договорив, Бондарев неспешно прикурил и только после этого закончил вопрос: — Зачем же тогда ты произнес отзыв? «Второе февраля» означает, что вокруг тебя чисто.

Брат Мизуки обмяк в кресле, выкручивая пальцы с таким остервенением, словно решил избавиться от них.

— Я перепутал, мистер Железняк. Я не шпион, не крутой полицейский. Я рядовой обыватель, впервые столкнувшийся с паролями, слежками, опасностями. Я устал, устал от всего этого. Потерял покой, потерял сон. Так больше продолжаться не может. Я не вынесу этого постоянного стресса.

Бондареву показалось, что он сидит в зрительном зале и наблюдает за довольно талантливым артистом.

— Тогда ты понимаешь, каково сейчас приходится твоей сестре и остальным родственникам? — спросил он.

— Да. Понимаю, — трагически вздохнул Макимото.

— Они решили, что лучше погибнуть стоя, чем жить на коленях, — произнеся эту банальную сентенцию, Бондарев не позволил себе ни малейшего намека на улыбку.

— Отлично сказано, — оценил Макимото. — Лучше не придумаешь.

— А как насчет тебя? Ты тоже готов сражаться?

— Да! Готов!

— Тогда у тебя появилась прекрасная возможность.

Сказать, что японец расцвел от счастья, было бы большим преувеличением.

— Отлично, — проговорил он и, устав заламывать пальцы, начал потирать ладони. — Что от меня требуется?

— Я знаю, как остановить производство проклятых дедов-морозов, — понизил голос Бондарев.

— Как?

— Сначала я хотел просто взорвать фабрику.

— Ого!

— Да, взорвать. Но потом решил, что оставлю вашу семью без средств к существованию. Ведь страховку вам никто не выплатит.

— Почему? — поинтересовался Макимото, зрачки которого выглядели так, будто он сфокусировал взгляд на кончике своего носа.

— Потому что… — Бондарев поманил его пальцем, призывая наклониться вперед. — Потому что никакая страховая компания не выплатит компенсацию фабрике, на складе которой нелегально хранилась взрывчатка.

— Неужели?

Бондарев утвердительно закрыл глаза и покивал, скорбно морща лоб:

— Управляющий Хато Харакумо далеко зашел в своей ненависти к России. Слишком далеко.

Макимото пошарил взглядом по углам комнаты, словно опасаясь обнаружить там подслушивающие устройства.

— Откуда вам известно, что Харакумо хранит на фабрике взрывчатку? — спросил он шепотом.

— Логика. — Бондарев постучал себя пальцем по лбу. — Кроме того, Харакумо слишком настойчиво твердил версию про русских конкурентов. Как будто хотел лишний раз измазать черной краской Россию. Потом я узнал, кто такие Хозяева северных территорий, чего они добиваются, и все встало на свои места. Ненависть к России — их конек.

— Ага, — пробормотал Макимото. — Но при чем тут взрывчатка?

— Уж слишком много таинственности вокруг игрушек. Я стал размышлять, что в них может храниться. Может быть, наркотики? Но потом я вспомнил тот взрыв на складе и решил, что он произошел случайно. Кто-то уронил взрывчатку или неправильно установил таймер.

— И у вас есть доказательства?

— Одни собрал, другие раздобуду, — пообещал Бондарев. — В полной мере.

Макимото бросил на него быстрый взгляд и, отведя глаза, спросил:

— Что потребуется от меня?

— Ты ведь японец. Я хочу, чтобы ты выяснил для меня то, что по силам только японцу.

— Что именно?

— Ты должен выяснить точное расписание сухогруза «Куро Умихеби», который вышел или вот-вот выйдет из Хиросимы. И других кораблей, зафрахтованных «Такахито Той Компани».

— Это все?

— Потом ты поможешь отобрать вашу фабрику, — ответил Бондарев.

— Как мы это сделаем?

— Я расскажу тебе в самолете.

— Куда мы полетим?

— В Хиросиму, друг мой, в Хиросиму.

— Но зачем мне туда возвращаться? — вздрогнул Макимото. — Разве это нужно?

— Не нужно, а жизненно необходимо, — покачал головой Бондарев.

— А если я откажусь?

— Я уведу тебя силой. Зачем тебе лишние ушибы и душевные травмы? Собирайся. У тебя пять минут. Но сначала принеси мне свой пистолет.

Японец послушно встал, потоптался на месте и покинул комнату.

36

За то, что Макимото не пожалел своего нового и явно не дешевого «магнума», Бондарев дал ему не пять, а десять минут. Доверия к этому типу по-прежнему не было, хоть он и являлся родным братом Мизуки. Если он и не был фактическим предателем, разве можно полагаться на мужчину, который даже не считает нужным скрывать, что он трус? Его исповедь не вызывала сочувствия и настраивала на скептический лад.

Спускаясь лифтом в подземный гараж, где стояла машина Макимото, они не разговаривали. Да и говорить было не о чем. Молчание позволило Бондареву острее воспринимать флюиды, исходящие от спутника. Это был не только страх, к нему примешивалось что-то еще. Злорадство? Ненависть? Отгадать не получалось, но с каждым метром пути вниз Бондарев чувствовал, как в его душе усиливается чувство опасности.

Она была все ближе… ближе… ближе…

Макимото встретился с Бондаревым взглядом и поспешил обратить глаза к потолку кабины. Его лицо блестело от испарины, а губы пересохли настолько, что он то и дело проводил по ним языком.

Лифт остановился.

— Жди здесь, — сказал Бондарев, выходя из кабины в узкий, скудно освещенный коридор, ведущий в гараж. — Дверь пусть будет открыта.

— Хорошо, — сразу согласился Макимото.

Он не спросил, зачем. Ему не нужно было объяснять, что, быть может, из подвала придется спасаться бегством.

Бондарев взял пистолет в руку. Он терпеть не мог подвалы, в которых чувствуешь себя как мышь в мышеловке.

Прежде чем скрыться за углом, он оглянулся. Макимото стоял на месте, провожая его напряженным взглядом и словно ожидая чего-то. Возможно, его насторожило поведение Бондарева, возможно, была какая-то другая причина.

Бондарев бесшумно приблизился к железной двери, ведущей в гараж. В ее верхней части имелось узкое стеклянное окошко. Заглянув сквозь него внутрь, он увидел лишь автомобили, стоящие в полумраке. Дав глазам привыкнуть к темноте и приоткрыв дверь, он потянул носом воздух. Ничего подозрительного вроде бы не было, но нервы Бондарева натянулись так, что хоть тетиву из них свивай.

— Макимото! — окликнул он.

Тишина.

— Макимото, черт бы тебя подрал!

— Что?

— Иди сюда.

— Зачем?

Объяснять ему, что таких трусов лучше не оставлять за спиной? Было ясно, случись что, Макимото, не задумываясь, нажмет кнопку и уедет в кабине лифта подальше от опасности. Тогда из подвала не выбраться. Во всяком случае, живым.

— Все спокойно, — прошипел Бондарев.

Из-за угла появился Макимото, похожий на призрака, бродящего по лабиринтам подземелья. Бондарев поторопил его взмахом головы и переступил порог гаража. Макимото последовал за ним, распространяя едкий запах пота. Бондарев знаком показал ему, чтобы он закрыл за собой дверь.

В помещении, заставленном машинами, было пусто и тихо. Бондарев сделал два осторожных шага вперед. Уголок его левого глаза уловил какое-то движение в полумраке, и в следующее мгновение оттуда прогремела автоматная очередь. Он присел. Международный аэропорт Токио повторился снова, но в ужесточенном варианте. Потому что, судя по вспышкам, на этот раз стреляли сразу трое. Все в черных масках и черных водолазках под горло.

А Бондарев был вооружен лишь пистолетом, с неизвестным количеством патронов в магазине.

Капкан захлопнулся.

37

В низком замкнутом помещении выстрелы звучали так оглушительно, что даже удивительно, как это не лопались барабанные перепонки. Когда Бондарев открыл ответный огонь, двух первых своих выстрелов попросту не услышал. Но «магнум» работал исправно, и патроны в нем имелись. Всякий раз, нажимая на спусковой крючок, он чувствовал рукой отдачу.

Пули, летящие из трех автоматных стволов, находящихся в двадцати или тридцати шагах от Бондарева, отскакивали от бетонных стен и с тошнотворным визгом носились по помещению. Они были раскалены и полны злобного желания кромсать живое, дырявить, убивать. Но при этом и слепы, а потому никак не могли найти жертву — Бондарева, стоящего на одном колене за капотом красной «Мазды». У него не было времени оглядываться. Он надеялся, что Макимото догадался упасть на пол и заползти под ближайший к нему автомобиль.

Пули стали все чаще, все настойчивее долбить корпус вздрагивающей «Мазды», и, улучив момент, Бондарев перекатился по полу за зеленый «Датсун». Один из «черномасочников» заметил это и не обрывал очереди, пока не пробил бензобак автомобиля. К счастью, Бондарев отгадал замысел противника и убрался раньше, чем грохнул взрыв.

Вспышка, отвлекшая внимание автоматчиков, позволила сменить местоположение без дырок в одежде и коже. Чтобы проделать это, Бондарев совершил тройной кувырок вперед и немного потерял ориентацию в пространстве. Определить, где верх, а где низ, помог черный «Ниссан», о передний бампер которого ударилась нога. Вместо того чтобы отсиживаться здесь, Бондарев ужом проскользнул между двумя машинами, появился сбоку от террориста, расстрелявшего «Мазду», и прикончил его двумя выстрелами в грудь.

Человек в черной маске повернулся к нему и приготовился ответить очередью, но сил поднять автомат не хватило. Все пули ушли в пол и, рикошетя, заставили двух террористов пригнуться, прекратив огонь. А убитый тяжело опустился на колени, качнулся назад, затем вперед и рухнул лицом вниз. У Бондарева были доли секунды для того, чтобы выбрать другое укрытие, и этого времени ему хватило.

Те двое Хозяев, что прятались от шальных пуль, не предполагали, что кто-то способен ориентироваться и перемещаться ТАК быстро. Подняв головы, они сосредоточили огонь на том месте, где Бондарева уже не было.

Вынырнув из-за пижонистого спортивного автомобиля, он принялся методично двигать правым указательным пальцем, лежащим на спусковом крючке. Пистолет прыгал и дергался, словно хотел вырваться из руки, сжимающей его.

Потревоженные резкими движениями почки отдались острой болью, но Бондарев даже не поморщился, чтобы не терять живые мишени из виду, и продолжал стрелять, пока не опустошил магазин. «Магнум» оказался заряженным не полностью.

Выпустив последнюю пулю, он приготовился к худшему. Бежать было некуда. Спасаться ползком — глупо. Надеяться на то, что враг отбросит автомат, предпочитая выяснить на кулаках, мог бы только человек, насмотревшийся дешевых боевиков. Так думал Бондарев, глядя на приближавшегося к нему автоматчика.

Короче говоря, он просто сидел на корточках и ждал, что будет дальше. Из всех желаний острее всего ощущалось одно — желание чихнуть. В носу свербело от пороховых газов, глаза слезились.

Бондарев чихнул три раза подряд, а потом медленно выпрямился во весь рост. Поле боя сохраняло мертвую неподвижность. «Черномасочники» валялись в абсолютно неживописных позах, стволы их автоматов испускали последние чахлые струйки дыма.

Все было кончено.

Он окликнул Макимото и вдруг услышал посторонний звук, приглушенный и далекий, словно доносящийся из-под земли. Но раздавался он здесь, рядом. Рычал заведенный двигатель. Потом Бондарев увидел, как с места сорвался белый внедорожник и, опасно виляя, помчался к выходу из гаража. Он исчез из виду раньше, чем можно было сосчитать до трех.

Оглянувшись, Бондарев увидел Макимото, поднимающегося с бетона. Он был цел и невредим, только брюки перепачкал в чем-то липком.

— Один ушел, — сказал ему Бондарев. — Должно быть, командир, наблюдавший за операцией издали.

— Теперь он сюда не сунется, — ответил Макимото, безрезультатно пытаясь оттереть пятно на колене.

— Зато оповестит остальных, что мы остались в живых.

— И что?

— А то, что охота будет продолжаться.

— Тогда нам лучше не ездить в Хиросиму. Давайте переждем опасность у меня в квартире.

— Слишком предсказуемо, — покачал головой Бондарев. — А вот в Хиросиме нас никто не ожидает. Где твоя колымага?

Вздохнув, Макимото показал пальцем в угол и собирался направиться туда, когда был остановлен пятерней, ухватившей его за рукав.

— Ты даже не хочешь взглянуть на тех, кто пытался убить нас? — спросил Бондарев.

— Зачем? — передернул плечами Макимото.

— А вдруг узнаешь кого-нибудь из них?

— Сомневаюсь.

— Попробую рассеять твои сомнения. Иди сюда.

Переходя от одного трупа к другому, Бондарев срывал со всех маски. Лица двоих были не повреждены, потому что пули попали в грудь. У третьего вместо одного глаза зияла дыра, а лицо его было залито кровью.

При виде этого трупа Макимото вскрикнул и покачнулся. Сообразив, что парень готов грохнуться в обморок, Бондарев удержал его за плечи и спросил:

— Узнаешь кого-то из этих ублюдков?

— Только двоих, — ответил Макимото. — Они работали в моем офисе. Кто бы мог подумать…

— Я вот подумал, — кивнул Бондарев. — Очень уж хорошо были осведомлены Хозяева о твоих делах. Значит, отирались рядом.

— Да-да. Очень проницательная мысль.

— Третьего узнал?

— Трудно сказать, — пробормотал Макимото. — Кажется, сталкивался с ним пару раз в лифте.

— Учти на будущее. Враги всегда стараются подобраться как можно ближе. Запомни эту простую истину.

— Запомнил.

— Тогда поехали. До Хиросимы путь неблизкий.

Они уселись рядом на передние сиденья, Макимото набросил на плечо ремень безопасности, а Бондарев не стал. Махнул рукой вперед, буркнул:

— Поехали.

Из гаража на свет божий вел только один путь, но Бондарев был уверен, что засады не будет. Хозяева северных территорий зализывают раны и вынашивают планы мести. В данный момент им не до них. И вообще они не герои. Скорее всего, перед акциями их одурманивают наркотиками или они проделывают это самостоятельно. В обычной же жизни это обычные люди, со своими слабостями и недостатками. Фанатизм им не присущ, что доказывают трупы двух офисных клерков. Героизм тем более, судя по тому, что один из Хозяев попросту смылся, бросив своих сообщников в беде…

Но теория — теорией, а практика — практикой. Когда машина Макимото выезжала из помещения, Бондарев на всякий случай сполз как можно ниже, чтобы не стать слишком легкой мишенью. На улице он развернулся лицом к заднему окну и долго наблюдал, не преследуют ли их.

— Никого? — спросил Макимото с надеждой.

— Все в порядке, — ответил Бондарев. — Сворачивай налево и поезжай все время прямо.

Через десять километров они выскочили на хайвэй, ведущий в Осаку. Некоторое время Бондарев молчал и смотрел назад, а потом сел прямо.

— Тормози, — сказал он. — Если за нами все-таки следили, то теперь они уверены, что мы решили добираться по автостраде. Созвонились и устроили засаду где-нибудь впереди.

— Как же быть? — заволновался Макимото.

— Очень просто. Перед нами съезд на Иокогаму. Мы отправимся в аэропорт и полетим в Хиросиму самолетом.

— Здорово. Я бы не додумался.

«Поэтому ты — это ты, а я — это я», — подумал Бондарев.

Некоторое время он хранил молчание, но когда до иокогамского аэропорта осталось десять километров, Макимото наконец услышал, что потребуется от него по прибытии в Хиросиму. Судя по широкой ухмылке, это ему понравилось. Бондарев тоже был доволен реакцией спутника. Макимото знал план лишь в самых общих чертах. Убийственные подробности пока что были известны только Бондареву.

38

— Плохие новости, Константин, — произнес голос Мизуки в телефонной трубке.

Как будто до этой минуты все только и делали, что радовали Бондарева хорошими новостями.

— Говори, — сухо предложил он.

— Харакумо уволил всех охранников. Теперь фабрику стерегут Хозяева. Все вооружены.

Звонок застал Бондарева на подъезде к Хиросиме. Солнце еще не взошло. Было четыре часа утра. Макимото дожидался в арендованном автомобиле, стоящем в десяти метрах. Бондарев решил, что японцу совсем не обязательно знать, о чем пойдет разговор с его сестрой.

— Это еще не все, — продолжала Мизуки.

— Я так и думал. — Бондарев издал короткий смешок. — Плохие новости на этом не закончились, да?

— Да. Харакумо ускорил производство. Сегодня во второй половине дня начнут погрузку на второе судно.

Мобильный телефон чудом выдержал нажим бондаревской пятерни.

— Пункт назначения? — хрипло спросил он.

— Россия, конечно, — ответила Мизуки.

— Где ты раздобыла эту информацию?

— Раздобыла.

Бондарев представил себе ее горделиво улыбающееся лицо, и ему захотелось как можно скорее очутиться рядом.

— Может, объяснишь? — попросил он.

— Не зря я долгое время находилась во главе «Такахито Той Компани», — сказала Мизуки. — Эти годы не прошли зря. Я знаю своих служащих, и у меня сохранились некоторые рычаги влияния.

— Так, — кивнул Бондарев. — Интересно.

— Сейчас будет еще интересней. Пусть тебя не волнует судьба моряков с «Куро Умихеби». Угрызений совести не будет, даже если российская субмарина пустит ко дну их всех.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что весь экипаж во главе с капитаном заменен Хозяевами северных территорий. Посторонних на борту не будет, только свои. То есть террористы.

— Хорошие новости, — пробормотал Бондарев. — Отчасти.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что задача усложняется. Угрозами террористов не проймешь, они будут защищаться до последнего, чтобы не получить пулю в затылок от своего же командира. Остановить их можно, лишь перебив всех до одного.

— Так позвони Боровому! — воскликнула Мизуки.

При всем своем нежном отношении к ней Бондарев не мог допустить, чтобы им командовала женщина. Даже японская. Тем более, японская.

— Я разберусь, — холодно произнес он. — А ты оставайся дома и делай все, чтобы твои родственники не разбежались раньше времени. Вы в безопасности, пока вы вместе. — И немного помолчав, добавил: — Если мой план сработает, то все закончится этой ночью. А теперь необходимо поспать, потому что мы не смыкали глаз всю ночь…

— Ты сказал: мы, — перебила его Мизуки, и впервые за все время ее голос показался Бондареву неприятным. — Ты не один? С кем?

Она ревновала. Любовный роман завершался, так и не успев толком начаться. Бондарев не собирался становиться чьей-либо собственностью, даже самой прекрасной женщины Страны восходящего солнца.

— Со мной твой брат, — ответил Бондарев.

— Ютаки спит! — сердито возразила Мизуки. — Зачем ты обманываешь меня?

— Я тебя не обманываю. Твой брат действительно рядом. Второй.

— Макимото?! Он с тобой? Господи, Константин, зачем он тебе понадобился, скажи на милость?

Бондарев неохотно поведал японке о том, что произошло в подземном гараже Токио, и о том, как он и Макимото улетели из Иокогамы.

Несколько секунд она молчала, явно ошарашенная услышанным. Потом взволнованно спросила:

— Ты сказал ему, где мы находимся, я и родственники? Сказал, что мы заняли оборону в моем доме?

— Да, — осторожно ответил Бондарев. — А что?

Он услышал, как Мизуки набрала полную грудь воздуха, а потом медленно выпустила его сквозь составленные трубочкой губы.

— Я не могу объяснить тебе по телефону, — тихо произнесла она. — Не знаю, что наговорил тебе мой братец, но одну важную вещь он наверняка утаил.

— Какую именно?

— Что Хозяева…

Бондарев не дал Мизуки договорить:

— Что Хозяева добрались до него? Я об этом уже осведомлен. Как и о том, почему твой брат очутился в Токио.

— Это не все, Константин. Ты узнаешь правду, когда мы увидимся. А пока не доверяй Макимото. Он слишком труслив, чтобы попытаться расправиться с тобой собственноручно, но он, не задумываясь, сдаст тебя врагу, если будет уверен, что тем самым отводит опасность от себя.

Бондарев посмотрел в сторону машины, из которой выглядывал Макимото и, вытянув шею, старался уловить хоть слово из телефонного разговора. Напрасно он напрягался. Ветер дул от него в сторону Бондарева. Сильный ветер.

— Не лучше ли тебе поделиться со мной правдой прямо сейчас, — предложил Бондарев. — В ближайшие несколько часов твой брат может мне пригодиться.

Мизуки снова вздохнула, на этот раз шумно и коротко, и сказала:

— Нас могут подслушивать.

— Пусть подслушивают, — беспечно произнес Бондарев. — Я даже надеюсь, что это так. И предупреждаю: игры кончились. Я перегрызу глотку любому, кто встанет у меня на пути.

Его решимость оказала на Мизуки должное впечатление. Помолчав немного, она заговорила.

39

Выслушивая длинную и запутанную семейную сагу японки, Бондарев посматривал то на часы, то на индикатор зарядного устройства, опасаясь, что мобильник разрядится. Он не любил сентиментальных историй, никогда не читал их и не смотрел фильмов с соответствующим содержанием. Это как увлечение индийским кино. Некоторым нравится, но Бондарев их не понимал и не хотел понимать.

Для него выслушать, не перебивая, болтовню Мизуки было подвигом.

Она рассказала, как родители видели в Макимото-Шушуми наследника и как он постепенно разочаровывал их, проявляя свои худшие качества. Как этот парень совершил покушение на Мизуки, когда семейный бизнес был передан ей. Как ненавидел он своего младшего брата, как негодовал, узнав, что в отцовском завещании все состояние разделено на три части и что Ютаки получит равную со всеми долю. Короче говоря, порядочный поганец был этот симпатяга Макимото.

— У меня нет доказательств, — закончила повествование Мизуки, — но почему-то мне кажется, что это Макимото виноват в том, что Хозяева северных территорий обратили внимание на нашу фабрику. Мой дядя даже убежден, что Макимото повинен в смерти моего мужа, хотя я не хочу в это верить. Но в любом случае брат очень удачно отсутствовал в городе, когда погиб мой супруг, и то же самое повторилось, когда мне начали угрожать.

Бондарев помотал головой, прогоняя сонную одурь:

— Зачем же было отсылать его в Токио, если он ладил с Хозяевами?

— Ты хочешь услышать правду? — тихо спросила Мизуки.

— Желательно.

— Я боялась не за жизнь Макимото. Я боялась, что погибну от руки собственного брата. Ужасней смерти не придумаешь.

— Так, — произнес Бондарев, оглядываясь на покинутый автомобиль. — Выходит, ты с самого начала знала, что твой милый братик — подлец и предатель. Но ты ему помогала. Почему?

— Как ты не понимаешь столь очевидных вещей? — с горечью ответила Мизуки. — Макимото — плоть от плоти, кровь от крови моей. Разве я могла бы отвернуться от него? Он мой брат, Константин. И я очень прошу тебя не причинять ему вреда. Точно так же я не хочу, чтобы он причинил вред тебе, поэтому и открылась. Будь осторожен. Не позволь Шушуми заманить тебя под удар Хозяев.

Бондарев промолчал, хотя теперь понимал, откуда взялись «черномасочники» в подземном гараже. Более того, по дороге Макимото сделал еще одну попытку подставить спутника под пули. Он предложил остановиться в каком-нибудь укромном мотеле, где можно было бы отдохнуть и без помех обдумать свои дальнейшие действия. Теперь было ясно, что пребывание в укромном мотеле завершилось бы пребыванием в не менее укромном уголке японского кладбища. А Макимото, как ни в чем не бывало, вернулся бы в Токио и продолжал бы разыгрывать из себя вице-президента компании, наслаждаясь достатком и праздностью.

Бондарев снова покосился в сторону автомобиля. Макимото, несомненно, догадывался, с кем ведется затянувшийся телефонный разговор. В таком случае он опасается, что сестра может выставить его в неприглядном свете. Нужно не подавать виду, что правда всплыла.

Заверив Мизуки, что все будет хорошо, и попросив ее не покидать дом, пока все опасности не останутся позади, Бондарев попрощался, спрятал телефон и вернулся в автомобиль. За время его отсутствия Макимото перебрался на заднее сиденье, свернулся на нем клубком и уснул… или сделал вид, что спит.

Бондарев включил зажигание и погнал машину по четырехполосному шоссе в сторону Хиросимы. Через несколько минут за спиной послышался протяжный зевок. Макимото принял сидячее положение, потер кулаками глаза и поинтересовался:

— Как там дела? Все хорошо?

— Ты о ком? — поднял брови Бондарев.

— О сестре и других родственниках. Ты ведь с Мизуки говорил?

— Догадливый. Да, я говорил с Мизуки.

— И что она?

— В полной безопасности. Не волнуйся за нее.

Прежде чем задать новый вопрос, Макимото снова зевнул.

— Ты сказал ей, что я с тобой?

— Разумеется. Почему бы и нет? Тебя это напрягает?

— Вот еще! Почему это должно меня напрягать? — Макимото зевнул еще раз, но не слишком убедительно. — Как дела на фабрике? Хозяева по-прежнему ее контролируют?

Бондарев отметил про себя, что глупее вопрос придумать было трудно и что Макимото, по всей видимости, хочет увести разговор подальше от неприятной для себя темы.

— А куда они денутся, — проворчал он.

— Если все без изменений, то спешить некуда. Нам нужно поспать. Тут неподалеку есть хорошее местечко. Предлагаю отправиться туда и восстановить силы, пока они совсем не закончились. Ну и ты изложишь мне свой план. Знаешь, приятель, иногда полезно проговорить вслух то, что крутится у тебя в голове, — предложил японец.

Его манера общения становилась все более и более панибратской, что раздражало Бондарева. Но его много чего раздражало. Догадаться об этом по его каменному лицу сумели бы разве что самые близкие и родные люди, которых у него не было.

Что касается плана, то делиться было особенно нечем, потому что он еще не вполне сложился в голове Бондарева. Ему не хотелось обращаться в полицию, не хотелось обращаться к Боровому, а очередной рейд на фабрику был смертельно опасен и, увы, бессмыслен. Ну а если бы план и существовал, то какой дурак стал бы делиться им с подлецом и трусом? Во всяком случае, Бондарев не испытывал ни малейшего желания откровенничать с Макимото. Особенно после разговора с его сестрой.

— Ну что, поехали? — торопил его спутник.

— Терпеть не могу мотели.

— Правда? Что ж, тогда можно пересидеть в одной квартирке, которую я использовал для… — Макимото смущенно хихикнул. — Для свиданий с девушками.

— А что? Может, и впрямь отдохнуть? — подыграл ему Бондарев.

— Конечно! — горячо воскликнул Макимото. — Ты ляжешь спать, а я отправлюсь за патронами. У «магнума» пустая обойма, забыл?

Бондарев поупирался еще немного, а потом велел показывать дорогу. Через двадцать минут они оказались в деловой части города, совершенно пустынной в это время суток.

Арендованную машину оставили в квартале от дома, а сами, бесшумно двигаясь в предрассветной мгле, преодолели последний отрезок пути пешком. Воспользовавшись своими ключами, Макимото открыл дверь подъезда, проводил Бондарева на второй этаж и завел в небольшую квартирку, на стенах которой висели карандашные наброски обнаженных мальчиков и юношей.

— Твоя работа? — поинтересовался Бондарев.

— Нет, я купил квартиру у одного художника, — заявил Макимото, глаза которого метались из стороны в сторону, как пара перепуганных мышей.

— Гомик?

— Вы с ума сошли! У меня нормальная ориентация, я женщин люблю.

Бондарев с удовольствием понаблюдал за смешавшимся японцем, а потом уточнил:

— Художник, спрашиваю, гомик?

— А-а! — с облегчением протянул Макимото. — Понятия не имею.

Он незаметно вытер вспотевшие ладони о штанины, а Бондарев придирчиво осмотрел покрывало кровати, на которую ему было предложено лечь.

— Чувствуй себя как дома, — сказал ему Макимото перед уходом. — Здесь ты будешь в полной безопасности. Никто не знает об этой квартире.

— Патроны не забудь, — небрежно махнул рукой Бондарев.

— Да, да! — быстро проговорил японец.

Свою роль он играл из рук вон плохо. Актер из него получился бы никудышный.

— Может, лучше я за патронами схожу? — скучно предложил Бондарев.

— Нет-нет, что ты, что ты! — Руки Макимото замелькали, как ветки дерева во время урагана. — Ты чужой в этом городе. Тебя могут обмануть, могут арестовать. Ты даже не представляешь себе, как опасен этот город по ночам. Особенно для человека с Запада.

— Я из России.

— Тем более. Одним словом, ты остаешься, я ухожу. Салют!

Адресовав Бондареву прощальный жест, японец испарился. Было совершенно ясно, что Хозяева узнают о местонахождении «тайной» квартиры, как только он сочтет, что отошел достаточно далеко, чтобы позвонить по мобильнику.

Выждав минуты три, Бондарев взял телефонную трубку, валявшуюся на журнальном столике, и набрал номер своего телефона, чтобы нужная информация сохранилась в электронной памяти. Потом, насвистывая что-то легкомысленное, он покинул квартиру и спустился вниз.

Поскольку Макимото воспользовался автомобилем, он поймал такси и вскоре уже стоял перед дверью апартаментов секретарши Кйоко Шурингари, которая, надеясь на частые встречи, снабдила его запасным ключом. Внутри было пыльно и пусто, но Бондареву было приятно остаться в одиночестве. Не сумев отыскать в кухне кофе, он закурил сигарету, сел у окна и стал наблюдать за тем, как розовеет небо на востоке.

Когда стало совсем светло, Бондарев позвонил по последнему номеру, оставшемуся в памяти мобильника. Прозвучало несколько длинных гудков, потом на другом конце провода сняли трубку. Было слышно, как там сдерживают дыхание.

— Ау, Макимото? — окликнул Бондарев.

Сдавленное сопение прекратилось. Раздалась какая-то возня. Прислушиваясь, он определил, что снявший трубку передает ее кому-то другому.

— А… алло? — неуверенно произнес Макимото.

— Сталинград. Отзыв можешь не говорить.

— Ко… Константин?

— Ага, — весело подтвердил Бондарев.

— Где ты? Я так волновался, когда вернулся и увидел, что тебя нет.

— Сильно волновался?

— Да. Решил, что тебя похитили.

Не было смысла и дальше валять дурака.

— Кто взял трубку первым? — спросил Бондарев напрямик.

— Я, — живо воскликнул Макимото, — я снял! А не сразу ответил потому, что не понял, кто звонит. Я же места себе не находил, ломая голову, где ты. По правде говоря, я жутко испугался.

— Это ты правильно сделал, — одобрил Бондарев, не поверивший ни единому слову собеседника, — потому что у тебя есть все основания для страха.

Тут он выложил все, о чем догадывался сам и что рассказала ему Мизуки. Несколько раз Макимото протестующе вопил и пробовал прервать Бондарева, но тот игнорировал его. Это длилось не так уж долго.

— Что скажешь? — спросил Бондарев, когда закончил свое спонтанное обвинение.

Макимото молчал. Собравшись с мыслями, он стал подбирать слова для оправдания, но все они были бессвязными и неубедительными.

— Хватит, — поморщился Бондарев. — Жить хочешь?

— Хочу! — последовал немедленный ответ.

— Патроны раздобыл?

— Два магазина.

— Сможешь их подвезти куда я скажу?

— Конечно. А куда?

Бондарев назвал место. Макимото немного поартачился, но в конечном итоге согласился. Не в том он находился положении, чтобы перечить.

40

Есть места, которые помнятся и снятся всю жизнь. У одних это морское побережье, у других — тюремная камера, школьный класс, общежитие, собственный подъезд. Для Бондарева таким местом стал полуразрушенный цех, где его бросили полумертвого и где он провел самые трудные, самые мучительные часы в своей жизни. Туда-то он и направился, безошибочно указывая маршрут таксисту.

Перед этим он побывал в лавке старьевщика, где, как клиент проверенный, без проволочек приобрел тройку старинных немецких гранат «М39» и упаковку патронов калибра 11,26 миллиметра. В то, что Макимото снабдит его боеприпасами, Бондарев не верил. Благоразумнее было позаботиться об этом самому.

Добравшись до развалин, он вошел в знакомый дверной проем. Несмотря на то что солнце успело подняться довольно высоко, внутри царил сырой полумрак и было холодновато. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь дыры и щели, образовывали зыбкие золотистые перекрестья, которые хотелось раздвигать на ходу руками.

Поднявшись на третий этаж, представляющий собой огромный бетонный короб, дальняя стена которого тонула во мраке, Бондарев выбрал место для наблюдательного пункта. Там раскидал ногами мусор и выложил перед собой гранаты, две запасные обоймы и заряженный «магнум». Теперь он был готов и примерно догадывался, чего ожидать.

Десять минут спустя на пустырь выехали два черных джипа. За окном одного из них сверкнули два стеклянных кружка, кто-то изучал местность с помощью бинокля. Бондарев прижался к стене, чтобы не быть замеченным раньше времени.

Когда он выглянул из своего укрытия снова, джипы исчезли из виду, видимо, их отогнали подальше, чтобы не бросаться в глаза. Высадившиеся из них шестеро мужчин натянули на головы черные маски, взяли в руки оружие и двинулись к заброшенному зданию, в котором засел Бондарев. Трава была высокая, влажная, и сверху были заметны следы, оставляемые на ней неспешно бредущими фигурами.

Террористы полагали, что времени у них много. Бондарев попросил Макимото привезти патроны к десяти утра и оставить их в ржавой трубе, валяющейся поперек двора неподалеку от входа в здание. Он хорошо запомнил эту трубу, потому что, выбираясь отсюда, был настолько слаб, что не смог переступить через нее, а вынужден был преодолевать препятствие чуть ли не на четвереньках.

Сейчас он смотрел на нее сверху. «Черномасочники», проходя мимо, остановились возле трубы, а потом уставились на здание. Бондареву не нужно было объяснять, что они ищут. Террористы выбирали места для своих огневых точек, откуда жертва будет видна как на ладони. Под жертвой подразумевался сам Бондарев, который должен был прийти за патронами. Пустырь являлся идеальным местом для того, чтобы подстеречь и прихлопнуть его. Несомненно, террористы сошлись в этом мнении, прежде чем разойтись в стороны. Бондарев был с ними абсолютно согласен. Ему тоже нравилось место, которое он облюбовал. Охотники не подозревали, что за ними тоже идет охота.

Как только двое террористов скрылись в здании, а четверо остальных рассредоточились вдоль стены за различными укрытиями, к пустырю подкатила машина, на которой Бондарев и Макимото прибыли в Хиросиму. Около минуты она стояла неподвижно, бликуя на солнце всеми своими стеклами. Затем водительская дверца распахнулась, и оттуда выбрался Макимото. Вид у него был настороженный, словно он собирался кинуться наутек при малейшем признаке опасности. Осмотревшись, он медленно двинулся к трубе с небольшим свертком в руке.

Украдкой наблюдая за ним, Бондарев прислушивался к шагам внизу. Он знал, что Хозяева не полезут на самый верх, потому что с первого и второго этажей стрелять удобнее, чем с третьего. И все же холодок не раз скользнул вдоль позвоночника, пока мужчины в масках занимали позиции.

Двое поднялись на второй этаж, их было хорошо видно сквозь зазоры между плитами. Остальные разместились внизу: двое слева от Бондарева, двое справа.

Он осторожно начал свинчивать голубые головки запалов. Под ними находились шнурки, которые следовало дергать перед броском. Взрыв должен последовать через четыре или четыре с половиной секунды.

Первую гранату Бондарев потратил на тех, которые расположились прямо под ним на втором этаже. Там вскрикнули, скорее недоуменно, чем испуганно. До взрыва еще оставалось время, поэтому, даже не заглянув в щель, он побежал налево, высунулся из проема и кинул «М39» на головы террористов, засевших за пирамидой из железных бочек. В этот момент рвануло на втором этаже, и оттуда раздались истошные вопли. Когда Бондарев во весь опор мчался в противоположном направлении, раздался второй взрыв, разметавший и бочки, и тех, кто прятался за ними. Шнур третьей гранаты он дернул еще на бегу, поэтому промежуток между броском и грохочущей вспышкой был очень короткий.

Отпрянув от проема, чтобы не попасть под собственные осколки, он выхватил пистолет и посмотрел вниз. Один террорист лежал неподвижно, второй пытался куда-то ползти, волоча за собой неестественно вывернутую ногу.

Бондарев добил его выстрелами в спину и увидел еще одного террориста, сиганувшего прямо со второго этажа. Первая пуля догнала его в полете, остальные продырявили уже на земле. Напарник убитого так и остался лежать в цехе, вцепившись кровавыми руками в кишки, вывалившиеся из живота.

Не тратя на него ни времени, ни патронов, Бондарев побежал дальше. Хозяева, сидевшие возле бочек, погибли на месте, изрешеченные осколками в тесном закоулке.

Все это время ошеломленный Макимото сначала стоял на месте, а потом начал медленно пятиться к машине, прижимая к груди привезенный сверток. После третьего взрыва он, наконец, опомнился и решил бежать, но запутался в ржавой проволоке и упал.

Бондареву ничего не стоило нашпиговать его кусочками металла, но как он стал бы смотреть в глаза Мизуки, если бы убил ее брата? Трижды он направлял ствол «магнума» в копошащегося на земле Макимото и трижды поднимал его вверх.

Из-за угла выехали джипы и, подпрыгивая на кочках, поехали через пустырь. Двое или трое террористов, находившихся внутри, открыли по Бондареву беспорядочный огонь, скорее, давая выход бессильной злобе, чем надеясь попасть в своего заклятого врага. Макимото что-то завопил по-японски, наверное, прося помочь ему или забрать его отсюда.

Тогда-то и Бондарев подал голос.

— Спасибо, Макимото-бой! — крикнул он по-английски. — Ты привез их под мои пули. Молодец, Макимото!

Прозвучало еще несколько выстрелов, потом шум двигателей стал затихать вдали.

Выглянув наружу, Бондарев увидел то, что и ожидал увидеть. Предатель больше не делал никаких телодвижений, чтобы освободиться от стальных пут. Он неподвижно лежал на боку, держа в обоих кулаках по пучку вырванной травы. Рядом валялся выроненный пакет.

В отдалении верещали сразу две полицейские сирены. Сунув пистолет за пояс и прикрыв его курткой, Бондарев резво сбежал вниз, пнул на бегу сверток и покосился на залитое кровью лицо Макимото. Его прикончили свои, вернее, те, кого он называл своими на данном отрезке времени. Он умер, как умирает большинство предателей, которым никто по-настоящему не верит и с которыми никто не считается.

«Собаке — собачья смерть», — подумал Бондарев. Это были справедливые и очень точные слова, но он знал, что не произнесет их в присутствии Мизуки.

Улюлюканье сирен сделалось ближе. Запрыгнув в арендованный автомобиль, Бондарев с облегчением увидел ключ, вставленный в замок зажигания. Осталось завести двигатель, развернуться и помчаться в направлении, противоположном тому, откуда спешили полицейские.

41

В жилище Кйоко Бондарев возвратился уставшим, с возобновившимися болями в спине. Здесь было достаточно безопасно, чтобы вздремнуть пару часов, но он не мог позволить себе такой роскоши. Судно со смертоносными игрушками уже отплыло из хиросимской гавани. К этому времени оно, должно быть, обогнуло юго-восточную оконечность Японского архипелага и устремилось на север, чтобы выйти в Тихий океан. Через несколько часов за этим судном последует другое. Нужно было действовать как можно быстрее, хотя бессонная ночь и ноющие почки замедляли реакцию и нагоняли изнуряющую апатию.

Превозмогая себя, Бондарев искал способ переиграть Хато Харакумо. Требовалось немедленно остановить сухогруз «Куро Умихеби», но в голову не приходило ничего путного, хоть убей. Когда же Бондарев вспомнил про второй корабль, его охватило ощущение такой беспомощности и обреченности, что он уже не задумываясь, быстро набрал номер Борового.

Пока тянулись длинные гудки, горло и губы успели пересохнуть, но волнение было напрасным. Полковника Борового на рабочем месте не оказалось. Адъютант, немногословный и вышколенный старлей с незапоминающейся фамилией, сообщил, что шеф находится в длительной командировке.

— Первая степень срочности, — сказал Бондарев. — Соедините меня с ним.

— Это невозможно, — отчеканил лейтенант. — Позвоните через три дня.

Оставалось лишь выключить мобильник и выругаться. Было сделано еще несколько звонков, но отыскать Борового или хотя бы выяснить его местонахождение не удалось.

Это конец. Полное фиаско. Надежды на то, что в дело вмешаются российские подводные лодки, не оправдались. Нужно было что-то предпринимать самому. Срочно. Безотлагательно.

Бондарев дважды хлопнул себя ладонью по лбу, но светлые мысли от этого в голове не возникли. Хотелось махнуть на все рукой, хотелось спать, хотелось ни о чем не думать.

Отправившись в ванную комнату, он открыл аптечку, набрал чуть ли не пригоршню подходящих таблеток и проглотил их, запив водой из-под крана. Дождавшись, когда боль с усталостью отступят, снова заставил себя сосредоточиться.

Единственные союзники Бондарева — Мизуки и ее родственники — находились в фактической осаде. Даже если бы удалось сподвигнуть их на повторный рейд, это не дало бы положительного результата. Харакумо снова успел бы спрятать взрывчатые вещества, а сухогруз — пройти несколько дополнительных миль. Более того, полиция на этот раз вряд ли отпустила бы главного возмутителя спокойствия. Его ждал арест, заключение в японскую каталажку и срок за ношение оружия или что-нибудь другое. А потом десятки тысяч взрывов в далекой России и угрызения совести на всю оставшуюся жизнь.

Впервые за всю свою карьеру Бондарев пожалел о том, что приехал в чужую страну без должного прикрытия. Он даже в посольство РФ не мог обратиться, потому что являлся коммерсантом Железняком, не уполномоченным заниматься шпионской деятельностью. Его настоящая фамилия и ссылки на полковника Борового не вызовут ничего, кроме сомнений. А пока дипломаты станут проверять информацию и заручаться поддержкой наверху, сухогруз «Куро Умихеби» успеет разгрузиться в Мурманске.

Близкий к полному отчаянию, Бондарев вытащил из-за пояса «магнум». Ни на что другое рассчитывать он не мог. Только на собственные силы да на пистолет и нож. Ни напарников, ни автомата, ни гранат!

А судно, делающее тридцать узлов в час, успело отдалиться от берега на добрых двести морских миль!

Его не остановишь, его можно только взорвать. Допустим, Бондарев не остановился бы ни перед чем, но где взять бомбы?

Бомбы… бомбежка… бомбардировщик…

Он вскочил на ноги, осененный внезапной догадкой и уже понимая, что надо делать.

Бомбардировщик у Бондарева имелся. А бомбы, их предстояло раздобыть.

42

Примерно сорока минутами позже Бондарев высадился из автомобиля на усыпанной гравием площадке перед частным авиаклубом «ТАЙТИ И К°». Как и в прошлый раз, наплыва желающих полетать на сомнительных самолетах или вертолетах мистера Тайти не наблюдалось. Сам он находился в необогреваемом ангаре, буквально с головой уйдя в ремонт вертолетного двигателя. Зад его комбинезона был черен и блестящ, как у африканского аборигена.

— Хелло, — поздоровался Бондарев.

Тайти проворно выбрался из чрева «Сукоши Хачи» и обернулся. Опознав в посетителе Бондарева, он подпрыгнул и, вооружившись замасленным разводным ключом величиной с палицу, взревел:

— Ах ты, паршивый русский негодник! Твоя глядеть сюда. — Он ткнул пальцем в вертолет. — Большой дыра среди цилиндровый блок! Где твоя летать на мой геликоптер?

Его можно было заставить сбавить обороты. Легко. Но Бондарев предпочел примирительно улыбнуться:

— Я заплачу, мистер Тайти. А сейчас мне необходима машина. У меня важная деловая встреча.

— Платить сейчас. Шесть сотен американских долларов. Не иен.

Это был грабеж, но Бондарев безропотно полез в бумажник.

— По-моему, повреждение не слишком серьезное, — заметил он, осмотрев пулевое отверстие.

— Твоя не разбираться в моторах, — отрезал владелец клуба.

Пересчитав купюры, он сунул их в нагрудный карман комбинезона, заложил руки за спину, выпятил живот и осведомился:

— Что ты хотеть на этот раз?

— Опять вертолет.

— Я тебе не доверять, русский.

— Даю гарантии, что верну машину в целости и сохранности.

Тут мистер Тайти высказался в том смысле, что ему плевать на всяческие гарантии. Его интересовали только деньги. Он потребовал двойную плату за вертолет и десять тысяч долларов залога.

Вздохнув, Бондарев достал кредитную карточку, полученную от полковника Борового.

— Здесь около сорока тысяч, — сказал он. — Если сомневаешься, тащи компьютер, я докажу.

— О’кей, я тебе верить, — окинул его испытывающим взглядом японец.

— Зато я тебе не очень, — предупредил Бондарев. — Когда вернусь, не вздумай врать, что ничего не помнишь или не узнаешь меня. — Он показал в сторону открытого вертолетного двигателя: — Иначе сам обзаведешься такой же дыркой.

Тайти хотел что-то сказать, но передумал. Вид и тон у посетителя были очень убедительными.

— И еще одно, — добавил Бондарев, — за дополнительную плату.

— Говори, — буркнул Тайти.

— Я хочу, чтобы вы сделали небольшую реконструкцию. Поставили лишний топливный бак.

— Э, нет, так не пойдет. С двумя баками можно летать далеко-далеко, пятьсот миль летать. Твоя хочет продать геликоптер в Токио?

— Вертолет нужен мне здесь, — соврал Бондарев. — Просто придется сделать несколько кругов и много посадок.

— Ты — лгун, я не стану ставить второй бак.

— Ладно. Верни банковскую карту и те деньги, что я тебе дал.

— Какая карта? Какие деньги? — нагло ухмыльнулся хозяин клуба.

Ему представлялось, что он выбрал беспроигрышную тактику. Перед ним стоял глупый иностранец, слово которого ничто в сравнении со словом добропорядочного японского бизнесмена. Если бы обманутый простофиля кинулся на него, он немедленно позвал бы на помощь или позвонил в полицию.

Но Бондарев поступил иначе. Убедившись, что рядом с ангаром никого нет, он достал внушительный «магнум» и направил его в переносицу Тайти:

— Считать не буду. И гонорар за реконструкцию отменяется. Ты делаешь это бесплатно. Очень быстро и очень качественно. — Глянув в помутившиеся глаза толстяка, заорал: — За работу!

Несмотря на свою комплекцию и затрапезную одежонку, тот оказался очень расторопным, очень умелым механиком.

Когда бак был установлен и наполнен доверху, Бондарев проникновенно произнес:

— Толстяк, тебе может прийти в голову, что, пока я летаю, ты успеешь вызвать полицию, которая упечет меня в каталажку, а ты останешься с наваром. Предупреждаю, это было бы самой большой ошибкой в твоей жизни. — Бондарев спрятал пистолет и стоял перед японцем безоружный, но от этого не менее грозный. — Слышал что-нибудь про русскую мафию? Твой клуб сожгут, а тебя закатают под асфальт или закопают живьем в землю. Но перед этим подержат на твоем брюхе включенный утюг, пока все твои внутренности не прожарятся до хрустящей корочки. Поэтому соблюдай благоразумие. Останешься при деньгах и, что самое главное, живой.

Тайти кивнул, но казался невменяемым. Видно, от ужаса у него что-то перемкнуло в голове. Нужно было его успокоить. Бондарев сменил жесткий тон на мягкий, почти масляный:

— Я буду отсутствовать не час, а три. За каждый лишний час заплачу по двойному тарифу. И керосин, который ты залил, оплачу. Только соблюдай благоразумие. Ты ведь умный человек?

Тайти снова кивнул. В его взгляде проснулось что-то похожее на понимание. Подмигнув ему, Бондарев направился к вертолету.

— Увидимся часа через три, — пообещал он, перекрикивая шум разгоняющихся лопастей.

«Сукоши Хачи» легко взмыл в зимнее небо. Поднявшись на километровую высоту, Бондарев взял курс на юг. Бомбардировщик он раздобыл. Теперь требовалось добыть бомбы.

43

Вертолет жужжал, как исполинское насекомое, выискивающее добычу над фермерскими полями, раскинувшимися вдоль берега реки Ота. Он завис не слишком высоко и не слишком низко, так, чтобы не привлекать к себе внимания и иметь хороший обзор.

На всякий случай Бондарев то и дело осматривал горизонт, чтобы не напороться на полицейский воздушный патруль. Но основное его внимание было сосредоточено на особняке Такахито, который стоял на открытом холме, окруженный ухоженными лужайками, зеленеющими даже в эту пору года.

Бондарев понимал, что тратит время и горючее, но ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось увидеть Мизуки, перед тем как он исполнит свой долг камикадзе. И пусть она тоже увидит его. Чтобы хоть кто-то знал о том, куда подевался майор Бондарев. На тот случай, если Боровому вдруг захочется выяснить судьбу подчиненного, пропавшего без вести в далекой Японии.

Решившись, он перелетел через реку и стал плавно опускаться, чтобы приземлиться прямо на лужайке перед домом. Во время снижения его глаза придирчиво осматривали улицы, прилегающие к ограде.

Хозяева северных территорий были здесь — Бондарев заметил пару подозрительных автомобилей, припаркованных у тротуара. Мужчина, прогуливавшийся возле одного из них, торопливо забрался внутрь при виде вертолета. Другой мужчина высунул голову в окно второго автомобиля и тут же втянул ее обратно.

Не обращая на них никакого внимания, Бондарев посадил вертолет напротив дома. Из приоткрывшейся входной двери высунулась двустволка. Другое ружье уставилось на вертолет с балкона. Он поспешил выбраться из кабины и, приветливо помахав руками, крикнул:

— Это я, Константин! Где Мизуки?

Хозяйка дома и ее секретарша бросились к Бондареву из распахнувшейся двери. Кйоко бежала сломя голову, как девчонка, которую поманили подарком. Бег Мизуки был грациозен, но Бондарев смотрел на ее лицо и видел, что оно преисполнено счастья. Он почувствовал, как тревога и нерешительность покидают его. Только что он считал себя камикадзе, пилотом-смертником, которому не суждено вернуться обратно. Теперь же понимал, что не мог не встретиться с Мизуки вновь.

— О, Константин, — воскликнула она. — Мы думали, что ты погиб!

— Думали, что погиб, — эхом откликнулась Кйоко, глядя на Бондарева глазами преданного щенка.

— Мне позвонил Шушуми… то есть Макимото, — стала пояснять Мизуки. — Это было утром. Он сказал…

Эстафету перехватила Кйоко:

— Он сказал, что Хозяева северных территорий заманили тебя в какое-то пустынное место и там убили.

— Я хотела ехать тебя искать, — сказала Мизуки, — но не знала, куда.

— Макимото ошибся, — отчеканил Бондарев. — Не Хозяева меня заманили, а я их. И погиб тоже не я.

— А кто? — быстро спросила Мизуки.

— Кто? — воскликнула Кйоко.

Бондарев бросил настороженный взгляд по сторонам. Ему вдруг пришло в голову, что террористы, стерегущие дом, вполне могут позвонить Харакумо и попросить санкцию на расстрел собравшихся на лужайке.

— Давайте войдем внутрь, — предложил он. — Там нам будет удобнее разговаривать.

Вскоре Бондарев, обе женщины и их немногочисленные суровые родственники собрались за длинным столом в гостиной. Наверняка слуги приникли к дверям, подслушивая рассказ о предательстве Макимото и его бесславной смерти.

Завершив повествование, Бондарев обвел взглядом присутствующих, проверяя их реакцию. К его изумлению, отец Мизуки бесшумно поаплодировал ему, встал, поклонился и покинул помещение.

Мизуки тоже поклонилась, но осталась.

— Хотя я очень опечалена смертью моего родного брата, — заговорила она, — на самом деле мне его нисколько не жаль. Никто из родственников не одобрил мой план по переводу Шушуми в Токио. Все считали, что он должен остаться и вступиться за честь сестры. — Голос ее предательски сорвался и ей пришлось сделать паузу, чтобы овладеть собой. — Но он не мог вступиться. Он был слабым, трусливым и предпочел служить не семье, а врагам семьи. Он был позором нашего рода.

— А теперь позор смыт кровью, — заключил один из родственников, и Бондарев подумал, что парень сменил имя и смылся из Хиросимы очень своевременно, иначе не дожил бы даже до этого прискорбного для себя дня.

Решив, что об этом мерзавце сказано достаточно, он поведал собравшимся о подозрительных машинах за оградой и попросил не ослаблять бдительность. Его стали расспрашивать о ближайших планах, но он отмалчивался, загадочно улыбаясь и качая головой. А вдруг в этом стаде завелась не одна паршивая овца, а две? Лучше держать язык за зубами.

Начистоту Бондарев переговорил только с Мизуки, когда отвел ее в сторонку, чтобы остаться с ней наедине. Выслушав его, она сделалась еще более печальной, чем была.

— Прошу тебя, откажись от этой затеи… Это равнозначно самоубийству. Даже если ты сумеешь взорвать корабль, то сгоришь сам в своем маленьком вертолетике. Останься, Константин. Дождись, пока появится Юрий, и пусть этим займутся военные. Еще есть время.

— Ошибаешься, время закончилось, — ответил Бондарев. — Уже грузятся и готовятся к отплытию другие корабли. А мы даже не знаем их названий. Если хоть один из них достигнет Мурманска, то следующий год станет для России годом национального траура. Мизуки, ты хочешь, чтобы Москва превратилась в Хиросиму?

— Нет! — испуганно воскликнула японка.

— Вот и я тоже не хочу. Поэтому я отправлюсь на фабрику, а потом полечу догонять сухогруз.

— И взорвешь его вместе со всеми, кто на нем находится, — подавленно кивнула Мизуки.

— Не сразу, — возразил Бондарев. — Сперва обращусь к ним с предложением повернуть назад.

— Как это тебе удастся?

— В вертолете есть мегафон. Через него я и вызову капитана.

— Думаешь, он тебя послушается?

— Это его дело. Но если он не повернет, я буду вынужден пойти на крайние меры.

Мизуки посмотрела на Бондарева своими миндалевидными глазами, тоскливыми, как у серны, томящейся в неволе.

— Сегодня я потеряла брата, а теперь теряю тебя. Не улетай. Останься со мной.

— Я не могу, — покачал он головой.

— Но это глупо.

— Если считать глупостью спасение тысяч человеческих жизней, то пусть будет так. По правде говоря, я всегда ощущаю себя глупцом, когда добровольно отправляюсь в пекло. Все мужчины в своем роде глупцы. Но они делятся на две категории, Мизуки. Одни все портят и разрушают. Другие сохраняют и созидают.

— И ты, конечно, принадлежишь ко второй категории, — произнесла Мизуки с грустной улыбкой.

Бондарев тоже улыбнулся, стараясь, чтобы его улыбка выглядела как можно более жизнерадостной.

— Ты очень проницательна.

— Что ж, тогда счастливого пути. И помни, что на земле остается одна глупая женщина, которая будет тебя ждать. Вопреки здравому смыслу.

— До встречи, — подмигнул Бондарев.

Мизуки на мгновение припала к его груди и отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза:

— Обещаешь вернуться?

— Конечно. Кто-то ведь должен позаботиться о тебе.

Когда он сел в кабину и повернул голову, Мизуки не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к борту вертолета, как будто там было написано не название авиаклуба, а божественное откровение.

«Боится расплакаться», — понял Бондарев и включил двигатель. Он тоже решил не смотреть на Мизуки. Так было легче расставаться.

44

Монотонный рокот двигателя и шум пропеллера нагоняли сонливость. Бондареву пришлось несколько раз хорошенько потрясти головой и даже ущипнуть себя, пока он летел на противоположный конец города, где находилась фабрика игрушек. Давали знать себя усталость и общая слабость организма, но Бондарев с ними справился.

Если бы так же легко справиться с Хозяевами северных территорий!

Поймав себя на этой мысли, Бондарев усмехнулся. Людям свойственна надежда на чудо. Это простительно, если у них детское сознание. Но взрослые должны полагаться только на себя и собственные силы. Только так есть шанс переходить из класса в класс, а не оставаться на второй год… десятый… сотый… тысячный…

Увидев слева цель своего путешествия, Бондарев вновь сделался энергичным и собранным, словно не он только что боролся с сонной одурью. Щуря глаза от ветра, высунул голову из кабины и опустил вертолет до высоты ста с небольшим метров, а потом еще ниже и ниже, чтобы его прикрывали здания и кроны деревьев.

Нельзя было, чтобы Хозяева заметили приближение вертолета раньше времени. Это должно было произойти в самый последний момент, чтобы у них не оставалось времени на раздумье. На этом строилась военная хитрость Бондарева.

Он миновал маленькие, почти необитаемые островки на реке Ота, затем взял круто на юг, развернулся и полетел обратно, на этот раз прямо над островками.

С небольшой высоты стало заметно, что они не такие уж пустынные, как казалось издалека. На этих диких скалах и жалких клочках суши можно было разглядеть крестьян и рыбаков, обитающих в крошечных глинобитных хижинах. Заслышав шум вертолета, они поднимали головы и, придерживая соломенные шляпы, равнодушно смотрели вверх. Бондарев подумал, что эти грязные бедняки ничуть не изменились за несколько веков. Разве что вечера они коротают не у очагов, а перед телевизорами, и успели обзавестись мобильными телефонами. Вот только сделались ли они от этого современными людьми?

В двухстах метрах от южной ограды фабрики Бондарев откинул прозрачный колпак кабины, очутившись на свежем и довольно прохладном воздухе. Он отчетливо видел вооруженных охранников, уставившихся на приближающийся вертолет. Некоторые передергивали затворы винтовок, другие куда-то звонили по своим мобильникам. Прежде чем открыть огонь, им нужно было получить на это разрешение.

С юга «Такахито Той Компани» примыкала к заводу по производству автомобильных карбюраторов. Вертолет Бондарева медленно проплыл над заводским двором и повис над оградой, слегка покачиваясь и вращаясь вокруг оси, как большая елочная игрушка.

Все охранники тут же сорвались с места и ринулись к ограде, держа винтовки, как солдаты, бегущие в атаку. Двое или трое попытались стрелять на бегу, что получалось у них неуклюже и бестолково. Разумеется, они мазали. Во всяком случае, Бондарев не услышал ни ударов пуль о корпус вертолета, ни того характерного звяканья, с которым пули отлетают от стремительно вращающихся лопастей.

Когда охранники приблизились на опасное расстояние, он увеличил скорость оборотов, заставил вертолет наклонить морду и бросил его вниз, словно собираясь идти на таран. Перепуганные этим маневром, одни японцы кинулись врассыпную, а другие попадали на асфальт, прикрывая головы руками.

Вертолет с грохотом пронесся над ними и устремился к противоположному концу фабрики.

К тому времени, как охранники опомнились и возобновили стрельбу, воздушная цель находилась слишком далеко от них. Бондарев пролетел в четырех метрах от поверхности реки и спешно поднялся выше, чтобы не зацепиться за рыбацкие лодки и сампаны, разбросанные по водной глади. Тут он заметил сухогруз, стоящий в доках, и предположил, что на него уже грузят игрушечных роботов, начиненных взрывчаткой.

Бондарева это не слишком обеспокоило. Если его план сработает, корабль с дедами-морозами не покинет порт. Ну а если он не сумеет выполнить задуманное, то, как говорится, одним кораблем меньше, одним больше, уже не важно.

Удалившись от фабрики, Бондарев развернулся и полетел вдоль острова, опять стараясь держаться за всеми естественными укрытиями, попадающимися по пути. Под ним проносились верфи и лодки, составленные у причалов борт к борту. Ему нужны были складские помещения, и он хотел попасть туда как можно быстрее, тише и незаметнее. Устроив шум возле южной ограды, он отвлек туда всех тех, кто должен был охранять территорию фабрики. Теперь предстояло подлететь с севера, скрываясь за трехэтажным зданием, и посадить вертолет прямо на крышу склада. Бондарев надеялся, что она достаточно прочная, чтобы выдержать вес легкого вертолета.

Маневр оказался сложным для столь неопытного летчика, каковым являлся Бондарев, но он с задачей справился и даже не срубил винтом провода, протянутые над фабрикой. Посадка получилась не слишком плавной. Вертолет фактически грохнулся на крышу с двухметровой высоты, а потом еще и подпрыгнул, словно пробуя перекрытие на прочность. Обошлось. Кровля не разошлась и не провалилась.

Первая часть представления завершилась благополучно, хотя до финала было еще очень и очень далеко.

45

Бондарев выскочил из кабины еще до того, как начало замедляться вращение лопастей вертолета. Пригнув голову, он подбежал к краю складской крыши. Перебравшись через барьер, повис на руках, оттолкнулся от стены и, развернувшись в воздухе, приземлился на газон.

Падение сопровождалось вспышкой адской боли в почках, но адреналин заглушил ее лучше всякого анестезиолога. Не теряя ни секунды, Бондарев побежал к двери конторы, в которой он уже побывал однажды вместе с Мизуки, а из конторы попал прямо в склад. В его руке был пистолет, заставивший рабочих шарахаться от удивления и испуга. Угрожая им «магнумом», он жестами приказал им убираться ко всем чертям. Пока те пятились, ворча и переглядываясь, он бросился к двери, за которой, как предполагал, хранилась взрывчатка.

В это время за его спиной раздался торжествующий голос Хато Харакумо:

— Что, мистер шпион? Наконец-то ты попался. Сам сунул свою тупую голову под нож гильотины!

Двое рабочих обступили его, что-то с жаром говоря и указывая пальцем на Бондарева. В руке он держал пистолет, направленный стволом вверх. До него было шагов семь-восемь.

Бондарев преодолел их меньше чем за секунду. В последний момент, когда управляющий опустил пистолет на уровень груди, чтобы выстрелить, он оттолкнулся, прыгнул, пролетел полтора метра горизонтально полу, и пуля прошла выше. Голова Бондарева врезалась Харакумо в живот, и он упал навзничь.

Рабочие застыли как истуканы.

— Убирайтесь! — рявкнул Бондарев, пальнул вверх, и их как ветром сдуло.

Обезоружив управляющего, он перевернул Харакумо лицом вниз и приставил пистолетное дуло к его спине.

— От тебя требуется только одно — ключ от комнаты с боеприпасами.

Харакумо начал говорить по-японски, но заткнулся после чувствительного удара по затылку. Бондарев повторил требование. Вместо того чтобы подчиниться, управляющий попытался сбросить его со спины, используя прием то ли джиу-джитсу, то ли дзюдо. Слегка оглушив его рукояткой «магнума», Бондарев заставил Харакумо подняться и, удерживая за болевые точки под ушами, процедил:

— Доставай ключ, сволочь! Сейчас я подведу тебя к двери, а ты ее откроешь.

Толкая пленника, он заставил его приблизиться к запертой комнате, но тот и пальцем не пошевелил, чтобы достать ключи.

Приблизив губы к его уху, Бондарев прошипел:

— Уговаривать тебя не стану. Сегодня я перещелкал нескольких твоих пособников и, не задумываясь, вышибу мозги тебе. Мне позарез нужна взрывчатка. Или ты открываешь дверь сам, или я убиваю тебя и делаю это сам. Твой выбор, Хато?

— Я открою, — кивнул управляющий.

Бондарев отступил на шаг с пистолетом в руке и произнес:

— Я жду.

Харакумо запустил руку в карман. Шаря там, он пригрозил:

— Все равно тебе не смыться, русский. Мои люди уже на местах. Изрешетят тебя, как куропатку.

— Не твое собачье дело! Открывай!

Дверь отворилась. Бондарев увидел стеллажи с коробками, в которых, несомненно, находилась расфасованная взрывчатка.

— Мне понадобятся рабочие, чтобы погрузить это, — сказал он.

— Вот сам и проси, — ехидно предложил Харакумо. — Никто из них не говорит по-английски и, тем более, по-русски. Посмотрим, о чем ты сумеешь с ними договориться.

— С одним я уже договорился, — заявил Бондарев. — Это ты, Хато. Второго позови сам. И без фокусов, иначе пристрелю.

Управляющий подчинился. Но, когда он и рабочий понесли две коробки к выходу, на его губах мелькнула глумливая усмешка. Он знал своих людей и не сомневался, что они откроют огонь по Бондареву, не дожидаясь особого приказа.

— Не сюда. — Бондарев преградил идущим путь. — Туда, — кивнул он в сторону второго выхода.

— Не имеет значения, в какую дверь ты выйдешь, умник, — ухмыльнулся Харакумо. — Мои люди повсюду. И они умеют стрелять.

— Посмотрим.

Бондарев похлопал по небольшой коробке, прихваченной в хранилище взрывчатки. Теперь она находилась у него под мышкой левой руки, а правая сжимала пистолет. Поняв его замысел, Харакумо помрачнел. Один неосторожный выстрел, и всем им конец. Ему уже не хотелось, чтобы охранники поскорее начали стрельбу.

Бондарев нажал белую кнопку у входа. Дверь с жужжанием поползла в стороны и в проеме показался освещенный солнцем склад. Он осторожно высунулся наружу и, увидев головы охранников, выглядывающих из-за угла, громко объявил:

— Мы идем в склад. Хато первый.

Управляющий, держащий перед собой тяжелую коробку, злобно зыркнул на Бондарева, но не посмел перечить ему. За ним последовал рабочий, выглядевший до смерти перепуганным и несчастным. Бондарев нажал кнопку закрытия двери, спрыгнул с пандуса и присоединился к носильщикам.

Чей-то выстрел выбил черную крошку из асфальта, вторая пуля просвистела над головами.

— Не стрелять! — заорал Харакумо, которого даже не пришлось просить об этом.

Бондарев обогнал спутников, вошел в склад первым и придержал дверь. Как и в прошлый раз, помещение было наполнено контейнерами с дедами-морозами. Но теперь здесь не было ни рабочих, ни охранников. Он указал на контейнеры, составленные прямо под стеклянным вентиляционным люком.

— Кладите взрывчатку наверх и забирайтесь туда сами.

— У нас сил не хватит поднять ящики, — пропыхтел рабочий.

— Да и зачем? — подключился Харакумо. — Даже если мы сделаем это, что это тебе даст? На крыше ты окажешься в ловушке.

— Пусть тебя это не волнует, — огрызнулся Бондарев. — Делай, что тебе велено.

— Как это тебе удалось? — спросил Харакумо, пытаясь пренебрежительно усмехнуться. — Ты посадил свою «пчелку» на крышу, верно? Почему же мы ничего не услышали? Парни сказали, что ты улетел за реку.

— Сила внушения, — ответил Бондарев. — А теперь хватит болтать. Пусть работяга забирается наверх, а ты подашь ему ящики. — Подождав, пока его распоряжение будет выполнено, он продолжил инструктаж: — Скажи, пусть теперь он разобьет стекло и протолкнет ящики на крышу. Переводи слово в слово, Хато, не то твои мозги разлетятся по всей комнате.

Такая перспектива Харакумо не понравилась. Он бросил на Бондарева злобный взгляд, но перевел правильно, потому что рабочий проделал все, что от него требовалось. Когда оба «грузчика» оказались наверху, Бондарев сунул им свою коробку и тоже вскарабкался на контейнер, не забывая держать «магнум» наготове.

— А теперь скажи рабочему, чтобы спустился вниз и встал так, чтобы я его видел, — потребовал он.

— А мне что делать? — мрачно осведомился Харакумо.

— Сейчас узнаешь, — пообещал Бондарев.

Рабочий спрыгнул на бетонный пол и, прихрамывая, отошел на несколько шагов. Там он остановился в ожидании новых приказов.

— А что делать мне? — повторил Харакумо.

— Умирать, — ответил Бондарев, глядя ему прямо в глаза.

Пистолет он держал таким образом, чтобы дать противнику шанс. Тот попытался им воспользоваться, но Бондарев отдернул «магнум» раньше, чем Харакумо схватился за ствол.

Прозвучал резкий хлопок. Было рискованно стрелять в замкнутом помещении, где одна маленькая пуля могла наделать больших бед, но Бондарев нажал на спусковой крючок без колебаний. Пуля попала японцу в лоб, чуть ниже линии редеющих волос, и вылетела наружу с фрагментом затылочной части черепа. Харакумо упал со звуком, который мог издать сброшенный мешок цемента.

Бондарев повернулся к рабочему, и тот бросился на колени, молитвенно воздев руки. Его взгляд то поднимался, то опускался на кровавую лужу, вытекающую из изуродованной головы управляющего. В глазах читался не только страх, но и ненависть, но первое чувство было значительно сильнее. Он не собирался делать ничего такого, чтобы приблизить свою смерть.

Бондарев приготовился выбраться через люк на крышу, когда дверь распахнулась, и в помещение ворвались три человека с винтовками. Они очень отличались от прежних охранников и не открыли огонь сразу только по той причине, что не успели разобраться в обстановке.

— Если я выстрелю, все здесь разлетится к чертовой матери, — предупредил Бондарев, целясь в контейнер, на котором стоял.

Он не знал, попадет ли в начинку робота с первого раза. Он также не знал, понимают ли охранники английский язык. Но, к счастью, на помощь пришел рабочий, все еще стоявший на коленях. Выкрикивая короткие, отрывистые фразы, он показал на Бондарева, потом на контейнеры, потом красноречиво развел руками и издал интернациональное: «БУ-УМ-М!!!»

Охранники уже по-другому посмотрели на Бондарева. Он дважды выстрелил им под ноги, снова направил ствол на контейнер и грозно рявкнул:

— Убирайтесь! Прочь отсюда!

Толкаясь и мешая друг другу, они выскочили из помещения, но их опередил рабочий, передвигающийся по-обезьяньи. Пользуясь моментом, Бондарев поднял руки, подтянулся и выбрался на крышу, игнорируя болезненные сигналы, посылаемые отбитыми почками. Запихнул оба больших ящика в кабину вертолета, присоединил к ним ящичек поменьше и сел за штурвал, прикидывая, что «Быстрая пчела» будет уже не столь быстрой, потому что весит на добрых сто килограммов больше. Вместе с тоннами опасного груза на борту «Куро Умихеби» это была поистине взрывчатая смесь.

Но до корабля нужно еще добраться. Дадут ли охранники ему взлететь? Ведь теперь трое из них знали про вертолет на крыше.

Кратчайший путь лежал направо и через ограду сразу за складом. Прежде чем вой двигателя заглушил голоса внизу, Бондарев определил, что они уже близко, очень близко.

Охранники тоже решили, что ему удобней будет полететь направо и умчаться в направлении реки. Туда-то и были направлены их винтовки, когда вертолет оторвался от гудроновой крыши, чуть подался вправо, потом повернулся вокруг оси и с грохотом устремился налево, яростно рубя воздух лопастями винта.

Бондарев скорее догадывался, что по нему стреляют, чем слышал выстрелы на самом деле. Он не оглядывался и не пытался отстреливаться, что было бы занятием глупым и безрезультативным. Он сроднился с рычагами и кнопками вертолета. Если бы хотя бы одна пуля прошила кабину, они бы распались на атомы вместе — человек и машина.

Им повезло. Боковым зрением Бондарев увидел искры, выбитые пулей из металлического вертолетного брюха, но ящики остались неповрежденными. Спрятавшись от стрелков за главным зданием фабрики, вертолет устремился вперед.

Вторая часть шоу тоже прошла успешно, но самое опасное только начиналось.

Летя над рисовыми полями у реки, Бондарев обернулся, не веря своим глазам. За вертолетом тянулось что-то похожее на блестящую веревку. Но это оказалась не веревка. Это струя жидкости, льющаяся на землю, а жидкость называлась топливо.

Дополнительный бак, установленный в авиаклубе, был пробит пулей.

46

Когда Бондарев вылетел за пределы северного побережья Японии и увидел кораблики, бороздящие рябую поверхность моря, струя авиационного керосина иссякла. Или бак опустел, или пуля попала в его верхнюю часть. Как бы то ни было, запасы горючего значительно сократились.

Бондарев переключил двигатель на самый экономный режим работы. Склоняя голову, он посматривал вниз, отмечая про себя, как много там плавает пассажирских лайнеров, танкеров и всевозможных рыболовецких суденышек.

Хотелось надеяться, что вдали от берега скопление кораблей начнет разрежаться. По его прикидкам, «Куро Умихеби» должен был постепенно забирать все восточнее, чтобы попасть в Берингов пролив, а оттуда — в Чукотское море. Если сухогрузу ничто не помешало, он успел удалиться километров на триста — триста пятьдесят.

«Сукоши Хачи» бойко перемалывал холодный воздух на высоте семисот метров. Бондарев внимательно посматривал по сторонам, чтобы не столкнуться с другим вертолетом или военным самолетом, взлетающим с военной базы. Судя по реверсивным следам в небе, сверхзвуковые истребители попадались здесь часто. При всей быстроте своей реакции он сомневался, что успеет уклониться от такого.

Впрочем, у него имелось некоторое преимущество перед скоростным бомбардировщиком. Лишенный прицела и вынужденный бросать взрывчатку вручную, он мог кружить над сухогрузом сколько угодно… при условии, что стрелки не проделают в нем дополнительных отверстий, не предусмотренных матушкой-природой.

И все же, как ни рискованно это было, Бондарев решил дать капитану сухогруза шанс уладить дело миром и добровольно изменить курс.

Пока он размышлял об этом, внутренний голос ехидно нашептывал ему, что лично для Бондарева все это не имеет ни малейшего значения, потому что он не вернется обратно. У него не хватит горючего, чтобы добраться хоть до самого маленького клочка суши, а в воде он неминуемо замерзнет и умрет от переохлаждения.

Допустим, Бондарев даже решился бы просто пойти на таран, как делали это японские камикадзе, атакующие американские эсминцы во время Второй мировой войны. Но если он не вернется обратно, то как остановить уцелевших Хозяев северных территорий, которые продолжают штамповать своих чудо-роботов и закладывать в них взрывные устройства? Может быть, не стоило улетать с фабрики? Может, надо было бросить на склад взрывчатку? Но тогда Бондарев сгорел бы в своем вертолете, а сухогруз «Куро Умихеби» беспрепятственно продолжил бы плавание в порт назначения.

И еще одна крайне неприятная мысль сверлила мозг все сильнее, все настойчивее. А что если расчеты оказались неверны и сухогруз уплыл гораздо дальше, чем предполагал Бондарев? Что если он изменил курс для захода, скажем, во Владивосток или на Сахалин? В таком случае этот отчаянный полет вообще не даст никакого результата. Вертолет будет рыскать над пустынным океаном, пока не рухнет в него и не пойдет ко дну как камень.

Все эти сомнения и тревоги становились тем сильнее, чем дольше находился Бондарев в воздухе, летя со скоростью сто пятьдесят километров в час навстречу неизвестности. Впереди и вокруг, сколько хватало глаз, была видна лишь бескрайняя морская гладь.

Он поднял вертолет на километровую высоту, потратив на это избыточное количество драгоценного горючего, но не увидел ничего, кроме неба и воды.

Бондарев решил выждать еще пятнадцать минут, а потом, если судно не покажется, повернуть обратно. В случае невероятного везения ему удастся дотянуть до суши, пусть даже это будет голая скала, торчащая из воды. А дальше — по схеме, апробированной Робинзоном Крузо и его последователями.

Четырнадцать из этих пятнадцати минут пролетели с ошеломляющей быстротой. Следя за секундной стрелкой, он услышал механический кашель — это испускал дух основной топливный бак, и поспешно переключил двигатель на питание от второго бака, из которого вылилась часть горючего сквозь пулевое отверстие.

Сколько там осталось? И вообще осталось ли что-нибудь? Откликнувшись на мысленные вопросы пилота, двигатель снова затарахтел ровно и беспечно. Надолго ли?..

Минуло не пятнадцать минут, а все двадцать. Сухогруз все не появлялся.

Бондарев выругался. После стольких мытарств, когда победа казалась уже близкой, он был вынужден возвращаться несолоно хлебавши, потому что не мог себе позволить пролететь несколько лишних миль.

Или все-таки мог?

Хрен с ним, с горючим! Взявшись за рычаг, он пошарил глазами по небу, чтобы не нарваться на какую-нибудь неожиданность, и, убедившись, что над головой никого нет, поднял вертолет еще на триста метров. Потом еще на двести.

Идя на полной скорости на северо-запад и не сводя глаз с морской поверхности, он искал взглядом «Куро Умихеби».

Его сердце подпрыгнуло в груди, когда он увидел точку, находящуюся гораздо восточнее, чем он предполагал. Заметить ее раньше мешало солнце. И даже теперь, когда она попала в поле зрения Бондарева, было неясно, тот ли это корабль, который он ищет.

Выяснить это можно было только одним способом. Израсходовав еще некоторую часть драгоценного горючего.

47

Приблизившись, Бондарев увидел японский флаг, развевающийся на корабле. Опустившись так низко, что стал слышен плеск волн, он направил вертолет параллельным курсом и вскоре прочитал название.

Это был «Куро Умихеби»!

Бондарев описал широкую дугу над пенистым следом и, приближаясь со стороны кормы, взял с полки за спиной мегафон, похожий на посеребренный колокол, и, догнав сухогруз, подстроил под него скорость своего вертолета. Оказалось, «Куро Умихеби» плывет быстрее, чем он думал. Стало понятно, почему преследование оказалось таким долгим.

Бондарев увидел двух человек с автоматами, стоявших возле поручней кормы. Еще один автоматчик появился на капитанском мостике.

— Эй, на палубе! — проревел голос Бондарева, пропущенный сквозь усилитель. — Я хочу поговорить с вашим капитаном. Пусть тоже возьмет рупор. Рации у меня нет.

Обращаясь к экипажу, он следил за автоматчиками. Если из их стволов появятся язычки пламени, надо будет подняться повыше и сбросить на судно все запасы взрывчатки. Никаких предупреждений, никаких минут на размышление. Чуть что не так — и начинается светопреставление.

«Светопредставление, — скаламбурил внутренний голос. — Лайт-шоу».

Но никто не стрелял. Повиснув в восьмидесяти метрах над палубой, Бондарев хотел повторить свою короткую речь, но тут из рубки вышел приземистый мужчина, тоже с мегафоном в руке. Как и автоматчики, он был одет в черную куртку и черные брюки.

— Эй, на «вертушке»! Чего надо? — Его английская речь была безупречной.

Не тратя лишних слов, Бондарев произнес свой ультиматум. Мол, он знает, что на борту собрались террористы из организации «Хозяева северных территорий». Знает и то, что они везут в Россию игрушечных дедов-морозов, внутри которых спрятаны взрывные устройства с часовыми механизмами.

— И это меня категорически не устраивает, — закончил Бондарев. — Или вы поворачиваете обратно, или отправляетесь на дно. Выбор небогат, но третьего не дано.

Ответом был хриплый хохот, похожий на лай.

А потом автоматчики открыли огонь.

Одна из первых пуль выбила мегафон из руки Бондарева. Кувыркаясь и стремительно уменьшаясь в размерах, серебристый раструб полетел вниз. Еще несколько пуль пролетели в опасной близости от головы, дырявя плексиглас и алюминий. Бондарев поспешил уйти вправо, одновременно увеличивая скорость.

Сделав еще пару маневров, он очутился впереди корабля на высоте, исключающей прицельные попадания из автоматов.

Было невозможно сбросить оба больших ящика одновременно. Но Бондарев понимал, что его «посылка» должна быть максимально тяжелой, чтобы проломить палубу и упасть на контейнеры с заминированными роботами. Ему очень не хватало помощника, который занялся бы бомбардировкой, пока он сам управлял вертолетом. Но помощника не было и не предвиделось. Нужно было как-то выкручиваться самому, совмещая должности пилота и бомбардира.

Вскрыв ящики, он обнаружил, что там сложены пенопластовые упаковки с брикетами взрывчатки. Пенопластом были обложены и стены ящиков.

Удерживая вертолет впереди корабля и действуя практически одной рукой, Бондарев стал доставать взрывчатку, отбрасывая упаковку. Машинально проследив за легкими обломками, он определил направление ветра. Очень скоро корабль плыл в окружении белых поплавков. Под конец, проверяя глазомер, он швырнул опустошенный ящик, в который напихал всякой ерунды, чтобы придать ему увесистость. Когда ящик упал на нос сухогруза, все находившиеся на палубе бросились врассыпную, решив, что сейчас последует взрыв. Их проблема состояла в том, что прятаться им было некуда, разве что прыгать в холодное море.

Затем он установил на краю кабины второй ящик, доверху набитый бледно-коричневыми кирпичиками с проштампованными на них буквами и цифрами. Понимая, что неосторожный толчок отправит на тот свет его самого, брался за груз бережно, как будто это был младенец, которого он боялся разбудить.

Высунувшись наружу, Бондарев выровнял положение вертолета относительно «Куро Умихеби». Брошенный вниз шлемофон попал прямо на крышу рубки. Идеальная позиция.

Он подтолкнул импровизированную бомбу. В какое-то мгновение ему почудилось, что сейчас ящик ударится о вертолетный полоз, и в голове его захрипело бессмертное:

Сгину я, меня пушинкой ураган сметет с ладони…

Ящик не зацепился. Забыв обо всем, Бондарев следил за траекторией его полета. Нужно было уноситься на всех парах из зоны взрыва, а он все смотрел как завороженный.

Сухогруз, рассекая волны, двигался вперед, навстречу ему летел крохотный кувыркающийся коробок. Векторы их движения совпали. Ящик ударился о палубу в центре судна…

Взрыв прогремел одновременно с тем, как Бондарев схватился руками за рычаг и штурвал. Внизу стремительно набух и лопнул огненный шар. Вертолет тряхнуло, затем последовала целая серия хлопков, завершившихся чудовищным взрывом.

Взрывная волна подбросила вертолет, Бондарева качнуло из стороны в сторону, ему пришлось держаться чуть ли не зубами, чтобы не быть выброшенным из кабины. Что-то звякнуло, он почувствовал удар по голове.

Черное клубящееся облако нагнало вертолет, стало темно. Он делал все возможное и невозможное, чтобы удержать машину и не позволить ей завалиться набок. Воздушные завихрения норовили опрокинуть вертолет. Сквозь клочья дыма Бондарев видел перед собой то небо, то море, то стоящую вертикально линию горизонта.

В какой-то момент его взору предстало переломившееся пополам судно, окруженное кипящей водой. Людей он не увидел, когда развернулся над тонущими обломками, сухогруз превратился в два темных пятна, едва различимых под волнами.

— Счастливо оставаться, — пробормотал Бондарев, как будто кто-нибудь мог его услышать.

Двигатель вертолета чихал и кашлял от неизлечимой механической болезни. Ему не хватало горючего, которое поступало из бака с перебоями. На приборной доске загоралось все больше тревожных огоньков. Работа двигателя то и дело становилась неритмичной, но хуже всего, что вертолет раскачивался как пьяный, не подчиняясь управлению.

Оглянувшись, Бондарев понял, в чем дело. Хвостовой ротор исчез. Его не согнуло, не покорежило, его просто оторвало. Подавив приступ паники, он проверил курс и взял на несколько градусов левее.

Пролетев около километра, вертолет начал проваливаться вниз, но потом винт перестал барахлить, и полет по прямой возобновился. Еще через пять минут двигатель чихнул в последний раз и заглох. Бондарев попробовал увеличить число оборотов, но это ничего не дало.

Некоторое время лопасти продолжали вращаться в воздухе, удерживая вертолет над морем, но инерция не могла продолжаться вечно. Началось быстрое снижение, переходящее в стремительное падение.

«Конец», — понял Бондарев.

В наступившей тишине было слышно, как свистит воздух, врывающийся в щели и отверстия кабины. Вертолет летел вниз подбитой птицей, и ему нечего было противопоставить земному притяжению.

Бондарев оцепенело смотрел на приближающееся море. Косые морщины на нем постепенно превращались в волны, на гребнях которых можно было различить хлопья белой пены.

48

Бондарев выпрыгнул из кабины, когда до моря оставалось метров десять. Удара о поверхность он почти не ощутил, но наглотался воды, а отяжелевшая одежда и обувь потянули его ко дну. Несколько минут он потратил на то, чтобы избавиться от куртки, и совсем выбился из сил. Брюки стащить не удавалось: они прилипли к ногам и мешали двигаться, как будто обрадовались возможности утопить своего обладателя.

Страха не было, вместо него Бондарев испытывал какую-то необъяснимую эйфорию. Почти не двигая скованными ногами, он проплыл несколько десятков метров, пока руки не налились свинцом. Вода была ледяная, грудь перехватило тугим обручем, мешающим дышать.

Так зачем мучиться, пытаясь удержаться на поверхности? Не лучше ли прекратить сопротивление, напиться напоследок соленой воды и отправиться туда, где померкнут земные заботы и треволнения?

Нет, сказал себе Бондарев и сделал еще несколько гребков. Если погибать, то в борьбе, а не сложив лапки.

Его меркнущее сознание отстраненно удивилось тому обстоятельству, что он все еще находится над водой. Какая-то сила удерживала его на поверхности. Посторонняя сила. Не позволяющая опустить голову. А в голове этой громыхало так, словно там работал еще один вертолетный двигатель.

Бондарев посмотрел вверх и увидел над собой багровую от натуги физиономию Тайти. Одной рукой толстяк удерживал Бондарева за шиворот, а другой цеплялся за гибкий трап, на котором стоял. Над ним висела металлическая громада, в которой угадывался вертолет, и из него выглядывало маленькое кукольное личико Кйоко.

Его встряхнули, он услышал голос Тайти, перекрикивающего оглушительный рокот:

— Хвататься! Держаться! Карабкаться!

Это стало мантрой, повторяемой Бондаревым на протяжении изнуряющего подъема. «Хвататься, держаться, карабкаться», — повторял он до тех пор, пока, наконец, не ввалился в кабину.

Мизуки, сидящая за штурвалом, смотрела на него во все глаза. Кйоко то смеялась, то плакала, уткнувшись губами в переплетенные пальцы. Тайти бинтовал ему голову.

— Я на том свете? — спросил Бондарев, блаженно улыбаясь.

— На этом, — буркнул толстяк.

— Врешь. На этом так не бывает.

— Бывает.

Завершив перевязку, японец сменил Мизуки за штурвалом. Она тотчас опустилась на колени перед Бондаревым.

— Большой вертолет, — оценил он, окидывая взглядом кабину. — Во сколько он тебе обошелся?

— Я купила весь авиаклуб. — Мизуки улыбнулась, смахивая счастливые слезы с глаз. — Иначе не получалось. Теперь у меня шесть вертолетов, четыре самолета и собственный пилот.

— Как вы меня нашли?

— Точно так же, как ты нашел корабль. Мы видели взрыв. Ужасное зрелище.

Бондарев вспомнил все, сел прямо и попросил:

— Прикажи Тайти, чтобы летел на фабрику.

Она ласково приобняла его.

— Нет, Константин, мы летим в больницу. Ты совсем белый, наверное, потерял много крови.

— На фабрику! — оттолкнул ее Бондарев.

— Там уже нечего делать, — пискнула Кйоко.

— Она права, — подтвердила Мизуки. — Сразу после твоего отлета позвонил Юрий, я ему все рассказала. Видимо, он доложил начальству, потому что в Хиросиме теперь не протолкнуться среди секретных агентов в штатском, а полицейских в форме больше, чем мирных жителей. Час назад по радио передавали, что на фабрике «Такахито Той Компани» обезврежена группа опасных террористов.

— Тех, которые дежурили возле дома, тоже арестовали, — вставила Кйоко.

— Нет, чтобы сразу так, — пробормотал Бондарев, хотя прекрасно понимал, что просто так в этой жизни ничего не бывает. Пока не приложишь конкретных усилий, реальность не изменится. Верить в это могут лишь самые наивные мечтатели, упорно отказывающиеся взрослеть.

— Выпить хочешь? — спросил Тайти, поднимая над плечом флягу.

— Сакэ? — поморщился Бондарев.

— Водка. Настоящая русская водка. Специально для тебя захватил.

— Водки можно. — Приняв флягу, Бондарев добавил: — И от сигарет я бы не отказался.

— У нас нет, — хором произнесли Мизуки и Кйоко.

— Я бросил, — отозвался Тайти, не оборачиваясь. — Вредно.

«Вредно у вас в Японии жить, — раздраженно подумал Бондарев. — Домой хочу. Разве что на пару деньков задержаться…»

Он посмотрел на присевшую рядом Мизуки и строго произнес:

— В целях сохранения тайны, больница отменяется. Лечение будет проходить в твоем доме.

— Где? — захлопала глазами японка.

— В твоем доме. В спальне на втором этаже.

Мизуки стыдливо хихикнула, Кйоко же даже глазом не моргнула. Восточные женщины сильно отличались от тех, которые дожидались Бондарева на родине. Именно поэтому он решил не слишком спешить. Все познается в сравнении.

Content

Максим Шахов
Игрушка из Хиросимы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48