Иван Любенко

Тень Азраила

Человек спрятан за своими словами.

(Персидская пословица)

©Любенко И., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

I

Беспощадное южное солнце постепенно скатывалось за линию гор, уступая место вечерней прохладе, смешанной с ароматом хамаданских роз. В шестой день месяца Шавваль[1] 1332 года Хиджры[2], в полутора фарсахах[3] от Тегерана, в местечке Зергенд, на увитой виноградом айване[4] в плетеном кресле сидел господин лет сорока пяти. Он задумчиво вертел в руках коробочку монпансье с надписью «Георг Ландрин» и, казалось, полностью отрешился от окружающей действительности, забыв о кофе, дымящемся в крохотной фенджане[5], и о стакане прохладного шербета на столе.

Светлые свободные брюки, белая сорочка с расстегнутым воротом и легкие гиве[6] свидетельствовали о том, что он находится у себя дома. Правильные черты лица ничем особенным его не выделяли, если не считать полнейшего отсутствия усов и бороды, что было редкостью не только для персиян, но и для служащих русской летней дипломатической резиденции, расположенной неподалеку. Заметная седина посеребрила виски и принялась завоевывать густые, некогда совершенно черные волосы.

…Девять лет назад бывший начальник отделения Азиатского департамента МИД России, выполнив немало тайных поручений за рубежом, вынужден был подать в отставку. Причиной послужило сквозное ранение обеих ног, полученное «в подарок» от агента с Туманного Альбиона. Англичане не могли простить русскому коллеге перехват секретной телеграммы премьер-министра Соединенного Королевства своему посланнику на переговорах с Россией по разграничению сфер влияния в Персии.

Клим Пантелеевич Ардашев сумел тогда побороть не только хромоту, но и всего за год окончить факультет правоведения Петербургского университета, брошенный когда-то в угоду увлечению Востоком. И вскоре – чего греха таить! – не без помощи своего бывшего ведомства новоявленный юрист получил разрешение на занятие адвокатской практикой, минуя обязательный пятилетний срок помощника присяжного поверенного.

В столице он не остался, а решил начать новую жизнь в городе своего детства – в Ставрополе. Сто тысяч рублей, полученных в дополнение к Владимиру IV степени и золотому перстню с вензельным изображением «Высочайшего имени Его Императорского Величества», пришлись как нельзя более кстати. В том же 1907 году у семейной четы Ардашевых появился собственный особняк на Николаевском проспекте.

Тихая и размеренная жизнь провинциального сибарита продолжалась недолго. Первое же дело, связанное с удушением коммерсанта Жиха на скамейке городского бульвара, заставило Клима Пантелеевича прибегнуть к навыкам, полученным во время выполнения тайных миссий. Стоит признать, что слава присяжного поверенного, который защищал только тех, в чьей невиновности он абсолютно уверен, летела впереди него. К услугам ставропольского адвоката обращались даже известные столичные вельможи. Не стал исключением и Григорий Распутин. Именно тогда, два года назад, судьба столкнула Ардашева с его бывшим «благодетелем» из английской разведки. Да-да, с тем самым господином, который некогда прострелил русскому агенту обе ноги. Правда, та теплая и безветренная ялтинская ночь 1912 года стала для неугомонного британца последней.

Было бы неверно утверждать, что Клима Пантелеевича все эти годы не просили вернуться обратно. Звали. И в МИД, и в недавно созданный «разведочный отдел» при Главном управлении Генерального штаба. Но адвокат каждый раз был непреклонен: «До тех пор пока моя страна ни с кем не воюет, позвольте, господа, мне вдоволь пожуировать жизнью. Да и сочинительство, знаете ли, отнимает много времени, – говорил он с легкой усмешкой, имея в виду несколько изданных романов и поставленных пьес. И добавлял, между прочим: – «К тому же сдается мне, что это мое удовольствие скоро закончится: на Балканах слишком неспокойно».

О том, что вот-вот разразится мировая катастрофа, присяжный поверенный понял еще 17 июня, когда прочел в «Русских ведомостях» подробности покушения в Сараево на наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и его морганатическую супругу герцогиню Гогенберг. Получив смертельные ранения в шею и живот, они вскоре скончались. Злоумышленника – девятнадцатилетнего студента Гаврило Приципа – задержали на месте преступления. Он оказался боснийским сербом. И теперь было вполне ясно, что антисербские настроения, подогреваемые уже несколько месяцев австро-венгерской прессой, могут легко перерасти в вооруженное противостояние. В довершение ко всему из Германии стали доноситься голоса о причастности к покушению официального Белграда.

Следующие три дня прошли под тягостным предчувствием грядущей беды. И уже 21 июня Ардашев, не вдаваясь в излишние объяснения с женой, купил билет до Санкт-Петербурга.

Северная столица встретила провинциального адвоката летним проливным дождем. В Министерстве Иностранных дел царила будничная суета. Секретарь начальника отдела Ближнего Востока МИДа почти без задержки провел посетителя в кабинет своего патрона.

Князь Мирский – статный мужчина с мушкетерскими усами и жокейской бородкой – поднялся из-за стола и, шагнув навстречу, вымолвил:

– Все-таки не выдержали, приехали. Стало быть, мы можем вернуться к моему давешнему предложению?

– Да, Иннокентий Всеволодович, вероятно, на этот раз войны избежать не удастся. Вот я и подумал, что не стоит терять время. Когда заговорят пушки, оказаться за кордоном будет намного сложнее.

– С вами приятно иметь дело. – Он указал рукой на кожаное кресло. – Присаживайтесь, разговор у нас будет долгим. Вам чай или кофе?

– Кофе, пожалуй.

Князь нажал на кнопку электрического звонка, и в дверях показался все тот же секретарь. Отдав распоряжение, он вынул из лежащего на столе портсигара папиросу, закурил и сказал:

– Боюсь, дорогой мой, вы правы: кровавая заваруха может разразиться в любой день. – Разгладив усы, он спросил: – А как насчет миссии в «Государство Ариев»?

– Опять в Персию? – Ардашев поднял голову.

– Да-да! В страну, которая старше самой истории!

– Боюсь, что за последние десять лет мой персидский несколько ослаб.

– Это нестрашно. Вы отправитесь туда как статский советник Ардашев – чиновник МИДа по особым поручениям.

– Статский советник? – присяжный поверенный удивленно вскинул брови.

– Ну не век же вам в коллежских ходить! Придется вновь поступить к нам на службу.

– Хорошо, допустим. Но ведь меня, простите за нескромность, неплохо знают во многих столицах.

– О вашем тайном заграничном прошлом помнят только в Европе. Англичане и французы – теперь наши союзники. А широкому кругу лиц вы известны как адвокат Ардашев, удачно расследовавший не один десяток запутанных дел. Именно в качестве неофициального МИДовского сыщика вы туда и отправитесь. – Князь замолчал, ожидая, пока секретарь поставит крохотные чашечки и покинет кабинет. Сделав несколько глотков горячего кофе, он продолжил: – А в Персии вам предстоит разобраться в убийстве второго секретаря посольства коллежского советника Раппа. Это случилось третьего дня, и я, как только получил об этом известие, сразу вспомнил о вас. Судя по всему, мои мысли прочел и Господь. – Мирский развел руками. – Иначе как объяснить тот факт, что вы здесь? Итак, в адлие[7] завели уголовное дело, но ждать, что они отыщут преступника, бессмысленно. Он, словно Азраил, выпорхнул через окно. – Мирский приблизился к столу, вынул из портсигара новую папиросу, чиркнул карманной зажигательницей и, пустив струйку дыма, пояснил: – Дело в том, что Генрих Августович выполнял мои секретные поручения.

– Я вижу, МИД расширил тайную работу за границей. В мою бытность это было не так явно, – заметил Клим Пантелеевич.

– Жизнь диктует новые условия. Мир изменился. Но как раньше, так и прежде сильная Россия никому не нужна. Имею честь сообщить вам, что скоро тайная деятельность МИДа обретет официальный статус. Вероятно, уже в этом году при министерстве будет создан так называемый Осведомительный отдел, а по сути – политическая разведка. В руководители оного пророчат вашего покорного слугу. И я был бы очень вам признателен, если бы вы после завершения командировки согласились стать моим помощником, сиречь товарищем. Сегодня профессионалисты вашего уровня нужны как никогда. Нам предстоит создать новую сеть секретных агентов в разных странах. Обещают сказочное финансирование. Что думаете?

– Предложение заманчивое и, если война продлится достаточно долго, вполне приемлемое. А наша военная разведка? Насколько я знаю, при округах созданы отделы, собирающие сведения о вероятных противниках. Выходит, мы будем дублировать друг друга? – сделав несколько глотков кофе, осведомился Клим Пантелеевич.

– Вот именно, «собирают»… Или, я бы сказал, коллекционируют. В первую очередь их интересует информация военного характера, а уж потом политического. К сожалению, нам неизвестно, кто именно из квартирмейстерской службы Генштаба – военной разведки – является первой скрипкой в Тегеране. Возможно, это выяснится, когда вы приметесь за расследование. А вообще-то, уже второй год господа из ведомства полковника Ладыженского не только откровенно вмешиваются в нашу работу, но и пытаются переманить к себе лучших сотрудников министерства. И делают это вполне открыто. – Князь с хитрым прищуром воззрился на присяжного поверенного. – Кстати, слышал я, что после ялтинского покушения на Распутина они и к вам обращались с подобным предложением, не так ли?

– А вы хорошо осведомлены, – улыбнулся Ардашев. – Но была и вторая попытка: в прошлом году, когда я расследовал дело о пропаже византийских манускриптов, мне вновь напомнили о разговоре годичной давности. Но я ответил отказом.

– Вот и правильно. Но давайте вернемся к основной вашей задаче… Итак, господин Рапп отправился на встречу с человеком, который анонимно вышел на него и предложил свои услуги (назовем его «агент», но кто он, нам, к сожалению, до сих пор неизвестно). Покидая дом, как было условлено, Генрих Августович снял висевший над дверью оберег в виде небольшого круга из бирюзы. По возвращении дипломат должен был водрузить его на место. Однако он так и остался лежать на подоконнике. Утром следующего дня Раппа обнаружил драгоман[8]. Он разглядел труп через открытое окно, поскольку дверь была замкнута. Переводчик и сообщил в посольство. Когда полиция проникла в дом, то там обнаружили тело с перерезанным горлом и пропажу полумиллиона рублей золотом и ценными бумагами. Деньги хранились в сейфе убиенного. – Заметив на лице Ардашева недоумение, князь пояснил: – Покойный собирал пожертвования от разных лиц для постройки в Тегеране, на территории русской колонии, православного храма. Взносы были очень небольшие, и дальше разговоров дело не шло. Тем не менее эта благородная миссия позволяла второму секретарю путешествовать по всей Персии. Примерно за два дня до случившегося один из хозяев Лионозовских рыбных промыслов в Энзели – купец Терентий Веретенников, прослышав о планируемом воздвижении церкви в столице Персии, привез Генриху Августовичу полмиллиона рублей. И тот в сопровождении переводчика собирался в понедельник утром отнести их в «Русский ссудный банк». Говорят, накануне он даже вализу[9] домой прихватил.

– Такие злодеяния расследуются по горячим следам, а по прошествии стольких дней… подобраться к преступнику будет непросто.

Мирский поднялся и нервно заходил по комнате.

– Непросто? А отыскать душегуба, убившего своего напарника чуть ли не сто лет назад, было просто? Думаете, я не слышал о раскрытии вами дела, связанного с пропажей золотых монет из обоза, отправленного еще статским советником Грибоедовым?

– Тогда мне просто повезло.

– Ах, Клим Пантелеевич! Везет только тем, кто умен и трудолюбив. Знаете, мой дед говорил: «Делай сегодня то, что не хочется делать другим, и завтра ты будешь первым среди остальных». И потому я не сомневаюсь, что вы, как умный и проницательный человек, сумеете докопаться до истины.

Князь подошел к окну, отодвинул занавеску, будто пытаясь что-то рассмотреть. Потом резко повернулся и спросил:

– Скажите, Клим Пантелеевич, насколько вы располагаете сведениями о внутренней обстановке в Персии?

– Да так, – Ардашев неуверенно пожал плечами, – кое-что мне известно из газет, а что-то почерпнул из других источников. Например, от жены. – Поймав удивленный взгляд князя, адвокат пояснил: – Среди офицеров казачьих частей, находящихся там, немало выпускников нашего юнкерского училища. Некоторые из них оставили семьи в Ставрополе. А моя супруга дружит с женой одного из них. По ее словам, казакам приходится несладко.

– Это действительно так. – Мирский, сделав глубокую затяжку, затушил папиросу в хрустальной пепельнице и проговорил: – И все-таки я позволю себе напомнить вам некоторые детали. У нас чуть ли не в каждом городе северного Ирана по вице-консулу. Несмотря на это, немцы, австрийцы и турки перехватили инициативу. Их инструктора натаскивают жандармов, превращая погрязших во взятках местных стражей порядка в боеспособные воинские формирования, которые призваны противостоять Казачьей Его Величества Шаха бригаде. Она, как вы, вероятно, знаете, была набрана из местных жителей еще в 1882 году и обучена на манер нашего казачьего войска. Командуют ею русские офицеры. Турецкие эмиссары настраивают религиозных фанатиков против христиан, призывают к джихаду и раздают курдам многозарядные шведские карабины, гранаты и пулеметы. Дошло до того, что муджахиды[10] повадились нападать не только на одиночных казаков, но даже и на разъезды; обстреливают патрули и жестоко пытают пленных. В Реште орудуют шайки талышей Керим-хана и Сеид-Ашрефа. Шахсевены[11]грабят всех подряд и доходят даже до Мианэ. Главари армянских революционеров-националистов из «Дашнакцутюн»[12] спелись с младотурками[13] и вместе с муллой Азизом спровоцировали антирусские выступления в Казвине. Председатель правительства считает, что наше министерство несколько запаздывает с принятием решений. И в этом господин Горемыкин, несомненно, прав. Тысяча казаков, находящихся сейчас в Персии, не может полностью обезопасить Россию от удара в спину и возникновения опасного антироссийского плацдарма в Закавказье. В ближайшее время ожидается коронация молодого Ахмед-шаха, потомка Каджаров. Велиагд[14] еще молод и поддается влиянию. Но, как бы там ни было, во время грядущей войны Персия должна выступить на стороне «Стран Согласия»[15] либо в крайнем случае придерживаться нейтралитета. К сожалению, сегодня депутаты меджлиса[16] и великий визирь целиком на стороне турок и немцев. Теперь о британцах. Они хоть и союзники, но иногда действуют довольно странно. Отчасти это объясняется желанием доминировать на территории, которая по договору 1907 года объявлена нейтральной. – Мирский улыбнулся и добавил: – Для России такое выгодное соглашение было бы невозможно, если бы не перехваченная телеграмма… Ваша самоотверженность тогда поразила всех.

– Да чего уж там, – отмахнулся Ардашев, – дело давнее. – А как ведут себя американцы?

– Вашингтон занял выжидательную позицию. Их консул пытается угождать всем подряд. И даже нашим потенциальным врагам. А вообще-то, дорогой Клим Пантелеевич, вы лучше других знаете, что Тегеран – это большой шпионский базар. Там все покупается и все продается. Словам и обещаниям – грош цена. Как вы понимаете, любая оплошность может стоить жизни. Довольно одного обоснованного подозрения немецкого или австрийского агента, и тут же какой-нибудь полунищий мазандеранец, дженелиец или шекяк[17], получив десять жалких туманов[18], снимет со стены старый Пибоди[19] и заляжет на крыше соседней с вашим домом сакли. Так что будьте осторожны.

– К сказанному, Иннокентий Всеволодович, вы забыли добавить фаланг, скорпионов и каракуртов, а равным образом и малярию – этот своеобразный налог на пребывание в Персии. Его оплачивают все ференги[20]. Да минует меня чаша сия! Инша-алла![21]

– Ох, Клим Пантелеевич, дорогой мой! Поверьте, я не сгущаю краски, я хочу, чтобы все закончилось благополучно. Не стоит рисковать без надобности. Вы, как я понимаю, собираетесь выехать вместе с женой?

Ардашев помолчал немного и, тяжело вздохнув, изрек:

– Нет. Я не хочу рисковать. И хоть необоснованные прогнозы в нашей профессии – дело последнее, однако надеюсь, что долго там не задержусь. Да и ваше предложение о работе в составе осведомительного отдела, признаюсь, меня заинтриговало. Представляю, с какой радостью супруга вновь вернется в столицу.

– Вот и славно! Я думаю, вам придется еще пару деньков задержаться здесь по бюрократической, так сказать, надобности. Оформление в штат, новый чин, ну и после этого извольте получить на путевые расходы подъемные и на лишь «известное Его Императорскому Величеству употребление»[22]. Жадничать не будем. В Тегеране снимете себе приличный дом, наймете прислугу… А чтобы избежать кривотолков и сплетен, я отпишу посланнику депешу, которую вы самолично и передадите. Полномочия у вас будут самые широкие. Я уверен, начальство даст добро. Позвольте узнать: а как вы собираетесь добираться в Тегеран?

– Морем, через Баку.

– Да, это самый безопасный путь. И Каспий летом спокоен. Через сутки вы уже в Энзели. Был бы вам очень признателен, если бы вы… – Мирский подошел к столу и принялся листать перекидной календарь, – скажем, пятого-шестого июля предстали бы перед ясными очами Ивана Яковлевича Хворостовца, нашего посла. Простите великодушно, но больше времени дать не могу – уж очень тревожно сейчас. Как? Успеете? – произнес он, окинув коллегу вопросительным взглядом.

– Хорошо, постараюсь. Надеюсь к этому времени если и не встретиться с послом, то, во всяком случае, приступить к расследованию смертоубийства.

– Вот и чудно! Вы уж поторопитесь, дорогой мой, поторопитесь. А то, не ровен час, война разразится. Связь со мной держите через посольство. Шифровать соблаговолите самолично. Ключ к шифру вам передадут. А сейчас извольте проследовать в канцелярию. Бумажные дела – суть неприятные, но от них никуда не денешься. Даст Бог, скоро вернетесь. – Мирский встал с кресла.

– Честь имею, – попрощался Ардашев и покинул кабинет.

Блуждая по коридорам некогда родного ведомства, именуемого в дипломатическом просторечии Певческим мостом – так называли МИД по месту нахождения здания, – все еще присяжный поверенный слегка загрустил. «Вот и закончилась моя спокойная провинциальная жизнь. Прощай, хлебосольный Ставрополь. А вместе с ним придется забросить и литературные начинания. А впрочем, – возразил он сам себе – возможно, я не прав. Ведь написал же Пушкин «Путешествие в Арзрум», следуя за армией графа Паскевича. Правда, если разобраться, это лишь дорожные впечатления, и не больше.

Уже в поезде, за несколько верст до родного вокзала, на память Ардашеву вновь пришли строки из пушкинского произведения: «В Ставрополе увидел я на краю неба облака, поразившие мои взоры за девять лет. Они были все те же, все на том же месте. Это – снежные вершины кавказской цепи».

II

Вероника Альбертовна проплакала два дня. Ничто не могло утешить верную подругу присяжного поверенного: ни перспектива жизни в столице, ни обещание привезти чудный ширазский шелк или хорасанские ковры. То же и горничная Варвара – утирала украдкой слезу и ходила с красными глазами. Семь лет прожила она в этой тихой бездетной семье, и обитатели модного особняка на Николаевском стали для нее почти родными. Вот и сидела она теперь на краешке стула, теребила край косынки, вздыхала и прислушивалась к разговору, доносившемуся из адвокатского кабинета:

– Знаю я, Климушка, знаю, родной, что уезжаешь ты надолго. Сердцем чувствую. Да и куда? К этим нехристям? А что они с Грибоедовым сделали? Голову отрезали и три дня по городу носили на палке. А тело, обвязав дохлыми кошками и собаками, все это время таскали по земле! А потом, когда труп ссохся и почернел, выбросили в выгребную яму! Разве это люди?!

– Рази люди? – вторила из-за двери Варвара, роняла слезу и осеняла себя крестным знаменьем.

– Успокойся, милая, успокойся! – утешал жену Ардашев. – Это когда было-то? Почти сто лет назад! Сейчас там все по-другому. Вот и дорогу железную скоро построят, нефть добывать начнут, концессии, цивилизация…

– Цивилизация? Да нет там никакой цивилизации! Ты думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, подруги мне не рассказывали, что они с казаками нашими там вытворяют, стоит кому-нибудь от своих отбиться? Руки, ноги обрубят, нос отрежут, глаза выколют, только язык оставят, чтобы плакать да кричать мог! Звери – одно слово.

– Чистые звери! – причитала, всхлипывая по-детски, горничная.

– Варвара! – не удержался Ардашев. – Варвара, подите сюда!

– Звали? – утирая красные глаза, осведомилась девушка.

– Принесите мне коньяку и две рюмки лавровишневых капель. Извольте поторопиться.

Не прошло и трех минут, как горничная явилась с подносом. Ардашев передал рюмку с микстурой жене, налил себе коньяк и, глядя на служанку, сказал:

– Берите успокоительное, голубушка. Это вам.

– Ну что вы, зачем? – смущенно пролепетала она, но подчинилась, взяла.

Клим Пантелеевич поднялся.

– Итак, милые дамы, предлагаю выпить за отъезд. Я ненадолго. Месяц-два – не больше.

Вероника Альбертовна всхлипнула и опрокинула содержимое, будто там была водка. Точно так же поступила и Варвара.

Утром он уехал.

III

Потом был поезд. Пересадки. Вокзалы. Пассажиры, снующие словно муравьи. В Баку Ардашев прибыл как раз перед отплытием «Цесаревича» и даже не успел составить собственное впечатление о городе. Зато плавание на пароходе воскресило из памяти уже изрядно забытые воспоминания средиземноморского круиза четырехлетней давности.

Каспийское море не Черное и уж точно не Средиземное, да и «Цесаревич» по размерам не дорос до «Королевы Ольги», но сходство в пейзажах все же имелось. Перед глазами вояжера вновь простиралось коломянковое, застиранное синькой небо, черный дым, похожий на срезанную спиралью яблочную кожуру, и далекий, слившийся с горизонтом берег.

Публика на судне была самая разномастная: туркмены в цветастых халатах, турки, татары, армяне и грузины. На глаза попались два инженера в форменных мундирах и геолог. Эта небольшая компания о чем-то оживленно спорила. Мимо них простучали каблуками две персиянки в чадрах и бесследно исчезли в чреве парохода. Неожиданно среди этой пестрой восточной толпы Ардашев увидел православного батюшку. В одной руке у него был самовар, завернутый в рогожу, а в другой – потертый коричневый чемодан. Священник был одет в просторную рубаху, подпоясанную тонким ремешком, брюки, заправленные в сапоги, и легкий пиджак. И хотя он был в мирской одежде, но все равно смотрелся неким инородным телом среди собравшегося люда. Вероятно, такое ощущение возникало из-за выражения лица батюшки: задумчивый, несколько философический взгляд, умные глаза и густая, аккуратно постриженная окладистая борода.

– Не только русские, но и персы пристрастились к самовару. Они его так и называют: «самовар», а вот стакан почему-то «истаканом» кличут. Хорошо еще, что не «истуканом».

Статский советник повернулся. Перед ним стоял казачий офицер богатырского вида.

Слегка склонив в приветствии голову, Ардашев пояснил:

– «И» прибавляется потому, что персидское слово не может начинаться двумя согласными. – Такова структура их языка.

– Вот как? Не знал. Кстати, позвольте отрекомендоваться – подъесаул Летов, Михаил Архипович. – Военный протянул руку и внимательно оглядел собеседника. «Судя по одежде (светлый костюм, белоснежная сорочка, запонки с брильянтами, кремовая бабочка, туфли молочного цвета из дорогой мягкой кожи и легкая светлая шляпа), этот господин имеет не только хороший вкус, но и солидный достаток».

– Клим Пантелеевич Ардашев, – ответил на рукопожатие статский советник и в свою очередь бросил взгляд на нового знакомого. «Несомненно, это боевой офицер. На вид лет тридцать. Шрам на левой щеке – явно от сабельного удара. И карманные часы без крышки – надо же! – прикреплены ремешком к кисти правой руки. Вероятно, так удобнее в бою».

– А вы в Персию по службе или так, вояжируете? – поглаживая аккуратные усы, поинтересовался Летов.

– По службе.

– Фамилия ваша мне как будто бы знакома… Простите, а у вас, случаем, в Ставрополе нет родственников?

– Я сам оттуда.

– Неужели! Выходит, мы не просто попутчики, а еще и земляки. Я окончил Ставропольское реальное училище, а потом и военное Алексеевское. – Офицер наморщил лоб и вдруг воскликнул: – Ах да! Кажется, вспомнил! В Ставрополе проживает присяжный поверенный Ардашев. Ваш однофамилец или брат?

– Это я и есть. – Клим Пантелеевич улыбнулся одними глазами. – И вы правы: я действительно еще недавно был адвокатом. Но теперь вот служу в МИДе.

– Правда? Искренне рад знакомству! – Богатырь с такой силой принялся вновь трясти руку новому знакомцу, будто проверяя, насколько прочно она прикреплена к туловищу. – Я много слышал о ваших удивительных расследованиях – говорил он скороговоркой, – и читал рассказы Кургучева о вас, но никогда… никогда не думал, что вот так, запросто, с вами познакомлюсь.

– А вам, Михаил Архипович, вижу, здесь приходилось несладко. – Ардашев кивнул на Святую Анну IV степени с надписью «За храбрость» и на Станислава III степени с мечами и бантом, красовавшиеся на черкеске.

– Да всякое бывало. В Персии я с прошлого года…

Слова заглушил пароходный гудок, и матросы убрали сходни.

– Ну что ж, по-моему, самое время спуститься в наши корабельные жилища, – предложил Клим Пантелеевич. – Надеюсь, вы составите мне компанию отужинать в ресторане?

– С удовольствием, – обрадовался Летов.

– Тогда предлагаю встретиться там через час.

Статский советник покинул палубу, которая уже начинала пустеть: пассажиры разошлись по каютам.

Часом позже Ардашев с интересом слушал рассказ подъесаула о его стычках с местными племенами. Получалось, что в Персии шла настоящая война против русских. Почти год назад его сотня сопровождала партию топографов и попала в окружение. Курды залегли на господствующих высотах и стали вести прицельный огонь. Они превосходили казаков по численности в несколько раз. Летов принял решение спешиться и вступить в бой. В таких условиях прорываться не было никакого смысла. Это привело бы к неминуемой гибели людей. Дождавшись наступления темноты, подъесаул приказал подвязать копыта лошадей сухой травой и обмотать шашки любой попавшей под руку материей, чтобы ножны не стучали о стремена. Курить и разговаривать было запрещено. Предстояло пройти по узкому проходу над самым обрывом, но это был единственный путь к спасению. Даже те, кто срывался в пропасть, падая, не издавали ни звука. К утру лабинцы не только вышли из кольца, но и оказались в тылу противника. И когда первые лучи солнца начали золотить вершины окрестных гор, подъесаул повел сотню в атаку. Противник был изрублен. Пленных не брали. Две близлежащие деревни курдов были сожжены дотла. Не раз доводилось подъесаулу приходить на выручку братьям по оружию. Так, хорунжий Некрасов, прикрывавший отход казаков, был ранен в колено как раз в тот момент, когда собрался запрыгнуть на коня. Сумев доползти до ближайшего камня, он начал отстреливаться со своего нагана, но вновь получил ранение, теперь уже в руку. Шахсевены, увидев, что перед ними всего один человек, бросились окружать его. Хорунжий продолжал вести огонь и трижды успел перезарядить револьвер. Когда до офицера осталось менее пятидесяти шагов, один из кочевников обратился к нему по-русски, обещая в случае сдачи в плен сохранить храбрецу жизнь. В ответ Некрасов точным выстрелом сразил наповал еще одного врага. Обессиленный, с простреленными ногами и одной рукой, без патронов, он отбился от неприятелей лежа, одним кинжалом. Кочевники, увидев несущуюся казачью лаву, не успели добить хорунжего и бросились к своим коням. Героя удалось спасти. Летов же за проявленные в боях храбрость и находчивость получил Станислава и отпуск. И теперь он возвращался к месту службы, в Казвин.

За разговором время незаметно подобралось к полуночи, и собеседники отправились спать.

Утром золотистая дорожка восходящего солнца серебрила уже не только море, но и подбиралась к суше. В рассветном зареве показались серебристые макушки минаретов. Справа в зелени померанцевых деревьев прятались добротные дома из белого камня. Судя по всему, это была деловая часть города. Слева виднелось село Казьян с кромками отлогого, будто откусанного берега. В Персии Ардашев бывал и ранее, но добирался он туда с юга, со стороны Персидского залива, а не через Каспий.

«Цесаревич» стал на рейд и дал три коротких гудка. А потом, словно поразмыслив немного, добавил еще один – длинный. И тут же откуда-то издалека послышался тонкий, будто паровозный, свист. Показался лоцманский катер. Развернувшись, он повел за собой пассажирское судно. С палубы были хорошо видны подводные мели. «Цесаревич» входил в порт медленно, не торопясь. Переваливаясь с боку на бок, точно старая утка, он пришвартовался и бросил якорь.

У пристани в грязной мутной воде плавали арбузные корки и сломанные деревянные ящики, кляксами чернели нефтяные пятна.

И вот уже брошены сходни, и заскрипела под подошвами древняя, выжженная солнцем земля, страна Заратустры и Ахуразмы.

Перед пассажирами маячила неприветливая пограничная стража: жандарм и два сарбаза[23] с английскими винтовками за спиной.

Когда формальности с документами были закончены, Ардашев вместе с подъесаулом вышли во двор. За ними семенил араб с двумя чемоданами. На площади гудела разномастная толпа: хамалы[24] с тачками предлагали помощь, местные сурчи (извозчики) во весь голос, точно чайки на берегу, кричали одно и то же слово: «Дрожке! дрожке! дрожке!» Тут же расхваливали товар аджиль-фуруши – продавцы аджиля[25]. Их табахи (подносы) были полны орехов, фисташек, сушенного эзгиля[26] и семечек. Отовсюду слышалось: «Хош гельди![27] Хош амедид![28] Москови![29] Салям!»[30]. Продавцы фруктов предлагали розовые персики, ароматные груши, инжир, яблоки и тяжелые кисти спелого табризи[31]. «Аб-хордам! Аб-хордам!»[32] – надрывался тощий, как саксаул, подросток.

В пыли в лохмотьях, скрестив ноги, сидели лути[33] и на одной заунывной ноте, будто подражая зурне, просили милостыню. Внутри этого беснующегося, галдящего на разных языках и наречиях вавилонского столпотворения сквозь скопище людей продвигались ажаны. Завидев попрошаек, полицейские криками «боро-боро!»[34] поднимали их с земли и ударами бамбуковых палок отгоняли от лотков.

Откуда-то неподалеку послышался шум приближающегося мотора. Из-за одноэтажного домика пограничной стражи вырулил черный, как ворон, пятиместный «Форд Т» с откидным верхом. За ним тянулось облако пыли. Заглушив двигатель, автомедон снял шоферские очки и вышел из машины. Это был невысокий человек лет тридцати пяти с заметными бачками, аккуратными усиками и несколько уставшим желтоватым лицом с оттенком едва заметной грусти: дескать, послали – ну что тут поделаешь, – пришлось ехать.

– Ого! – удивился Летов. – Смотрите-ка! А вас, кажется, встречают!

Выбрасывая вперед трость, Клим Пантелеевич зашагал к автомобилю. Выдавив улыбку, водитель осведомился:

– Простите, сударь, а не вы ли будете господин Ардашев?

– Верно! – радостно проговорил статский советник. – С кем имею честь?

– Байков Митрофан Тимофеевич, коллежский регистратор, послан за вами.

– Вот и славно! – Клим Пантелеевич повернулся к муши[35], указывая ему на место для багажа.

Неожиданно Ардашев увидел того самого священнослужителя, которого накануне он заметил на палубе. Он и сейчас держал в одной руке самовар, а в другой – потертый чемодан. Перед ним стоял сурчи, а неподалеку – коляска. Извозчик, склонившись и не слезая с козел, задавал один и тот же вопрос: «Коджа мери, саиб?» – а батюшка, не понимая языка, растерянно смотрел по сторонам. И вот тут он и встретился взглядом с Ардашевым.

– Простите, сударь, – обратился он к статскому советнику, – не объясните, что этот человек от меня хочет?

– Он спрашивает вас, отче, куда вы собираетесь ехать.

– А! – кивнул богослов, и его лицо просияло. – Так знамо куда – в Тегеран!

– О! Тейран, Тейран! – закивал возница. – Бели-бели![36]

– Так ведь и я в Тегеран. Если хотите, поедемте вместе с нами, – предложил статский советник. – У нас как раз имеется свободное место. К тому же путешествие в фаэтоне будет долгим.

– Дня два, а то и три, – предположил Летов. – И еще неизвестно, сколько времени придется провести в чапарханэ – так у них называются почтовые станции.

– Вы очень любезны! – батюшка расцвел мимозой. – Не могу не воспользоваться вашим предложением. – Иерей Симеон, – отрекомендовался новый знакомец, – направлен в Тегеран решением Святейшего Синода. Буду заниматься постройкой нового храма.

Подойдя ближе, он осенил всех крестным знаменьем:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Байков с благодарностью трижды коснулся губами батюшкиной длани. Ардашев и Летов, склонив головы, ограничились простым прикосновением рук к ладони священника.

Подъесаул помог загрузить вещи и расположился сзади, рядом с отцом Симеоном. Ардашев занял место впереди. Шофер трижды крутнул ручку стартера, закрепил ее кожаным ремешком под правым крылом, сел за руль, и автомобиль понесся, оставляя позади пыльный известковый след. До Решта – первого города на пути – оставалось тридцать семь верст. Не прошло и четверти часа, как лопнула шина и водитель, подставив домкрат, принялся возиться с колесом.

Попутчикам ничего не оставалось, как коротать время под зеленым грабом, раскинувшим неподалеку свой густой шатер. В кронах дерева копошились дикие голуби, беспокоилась недовольная сорока и заливались многоголосьем канарейки.

Здесь, рядом с морем, растительность напоминала тропическую, сходную с той, которую можно наблюдать в Поти, Гаграх или Батуми. Чинары, каштаны, тутовые деревья, пальмы, заросли кизила и шиповника, дубовые рощи вперемежку с кустами мимозы производили на вояжеров исключительно благоприятное впечатление. Вокруг стояла такая сырость, какая бывает на Кавказе сразу после дождя. В речушках и оросительных каналах обитало множество черепах и беспечных лягушек, служивших кормом для несметного количества змей. Да и дикие животные чувствовали себя достаточно вольготно. Стоило, к примеру, батюшке углубиться в зеленые дебри, как от его благодушного настроения не осталась и следа: на опушке леса он наткнулся на стаю шакалов, рвавших тушу падшего дикого кабана. И свалившаяся с дерева на его голову фаланга тоже не добавила радости богослову. Иерей сник, словно известь, на которую брызнули воду. Заметив это, подъесаул, желая отвлечь попутчика от тоскливых мыслей, спросил:

– У меня, ваше преподобие, еще с самого Баку на языке вертится один вопрос: для чего, позвольте узнать, вы везете с собой самовар?

– А как же, сын мой, русскому человеку без самовара? Без самовара никак нельзя. Кофею я не потребляю – горький он больно, а вот чаек мы с матушкой каждый вечер откушиваем… вернее, откушивали, – грустно поправился он. – А басурмане-то, говорят, чай по-иному готовят. Они его на огне кипятят в медном чайнике, и от этого он у них черный как деготь и тянется, точно сусло. Нешто можно такое пить?

– Ох и крепок он у них! – тряхнул головой Летов. – Но самовары-то и здесь есть, местной работы, с изъянами, но все же… А вот чайник фарфоровый – в Персии редкость, а для русского человека он наиглавнейшая вещь.

– А я прихватил один, хороший, из кузнецовского фарфора, – батюшка довольно погладил бороду, – в чемодане едет.

– Это правильно, – согласился подъесаул.

Солнце становилось все безжалостней. Невыносимая жара действовала удручающе. И только через полчаса, когда «Форд» вновь побежал по шоссе, стало веселее. С обочины то и дело взлетали испуганные стайки воробьев.

Говоря откровенно, дороги в Персии – врагу не пожелаешь: большей частью грунтовые или даже тропы; они пригодны лишь для навьюченных мулов, лошадей или верблюдов. Не всякая коляска их осилит. Исключение составляло как раз это шоссе, берущее начало от порта Энзели. Главная транспортная артерия страны шла по всей Гилянской провинции через Решт, Казвин и дальше, на Тегеран. Построенная под присмотром русских мастеров и на средства русского капитала, она служила уже больше десяти лет и до сих пор находилась почти в идеальном состоянии. Персам еще предстояло за нее расплатиться с Россией.

Кое-где дорога змеилась между холмами, незаметно переходящими в горы. Они то скрывались за зеленой густой растительностью буковых лесов, то появлялись вновь, обнажая унылые скалы. Вдалеке воткнутыми в горизонт свечками смотрелись минареты Решта.

В городе решили не останавливаться и на полном ходу его миновать. Как и предупреждал Ардашева князь Мирский, здесь были сильны антирусские настроения. А тон им задавали шайки и Керим-хана, и Сеид-Шерифа, поэтому «Форду» пришлось, не сбавляя скорости, пронестись по грязным, немощеным улицам города, приводя в смятение женщин, закрытых чадрою. Машина двигалась между глухих стен саклей, лишенных окон, и выехала к центру, к мейдану. Перед входом в базар, как и повсюду на востоке, располагался самый большой бассейн для набора воды. А всего таковых в городе имелось четыре.

Завидев автомобиль, толпившиеся у входа зеваки стали что-то выкрикивать и махать руками. Еще с прошлой командировки Ардашев помнил, что в Реште проживало двадцать-тридцать тысяч человек. Цифра приблизительная, но это не удивительно: перепись населения в Персии никогда не производилась. Глинобитные сакли с покосившимися крышами прелести городу не добавляли. К тому же здесь, как и почти везде на Ближнем Востоке, ничего не слыхивали о канализации, и нечистоты сливали в арыки вдоль дорог, отчего во всей округе стоял удручающий запах. Однако местные жители, судя по всему, к такой жизни давно привыкли и считали ее вполне сносной.

Верст через тридцать Энзели-Тегеранское шоссе уже пролегало по покрытым лиственным лесом горам. А с другой стороны, параллельно дороге, несла свои хрустальные воды река Сефид руд. Там, на дальнем берегу, виднелись сады и деревни.

Автомобилю все чаще и чаще приходилось замедлять скорость. Виной всему были караваны верблюдов, мулов и ослов, тянущихся по дороге. Навьюченные хлопком, керосином, фруктами или чаем, они следовали не спеша и отнюдь не торопились уступить дорогу нетерпеливому авто, кричащему плаксивым клаксоном. И тогда приходилось ждать, пока погонщик оттащит их на обочину. Велико же было удивление отца Симеона, когда он узрел, каким способом путешествуют персидские женщины. Они, словно кули с мукой, лежащие в кеджевэ – плетеных люльках-корзинах, притороченных с боков к дромадеру, – с закрытыми лицами, покорно терпели долгую дорогу. Встречалась и другая картина: впереди, неторопливый и важный, помахивая веточкой, налегке шествовал персидский крестьянин, позади него – навьюченный катер[37], а замыкала шествие жена перса, неся на спине едва ли не больший груз, чем бредущее впереди нее животное. Естественно, она была в черной чадре, шальварах и кожаных ботинках. В этом тяжелом и неуклюжем наряде, задыхаясь от зноя и пыли, женщина еще и тащила на спине мешок! И это при 30-градусной жаре по Реомюру![38] «Да, – думал Ардашев, известная персидская пословица: «Не будь женой осла, а если уж стала ею – неси ослиный груз», в самом деле звучит как издевка».

Перед селением Рудбар попадались посаженные рядами деревья маслин. Придорожная надпись свидетельствовала, что неподалеку находится французский завод по производству оливкового масла.

Окружающий ландшафт постепенно менялся: равнина уступила место горам, зеленые рощи – голым каменистым возвышенностям. Миновали несколько сел, и «Форд», пыхтя и тужась, стал карабкаться вверх к Юзбашчайскому перевалу. На тенистых склонах кое-где еще лежал снег, и с горных вершин веяло холодом. Машина все чаще «чихала», и мотор «задыхался». Тогда Байков применял запрещенный, но безотказный прием: развернувшись на крохотном пятачке подъема, он жал на среднюю педаль (их всего было три), отводил на себя ручку газа, расположенную под рулем, и автомобиль вполне благополучно взбирался… задним ходом. В такие минуты пассажиры едва не вываливались из своих мест. Священник беспрестанно молился и осенял себя крестным знаменьем. Проблемы с мотором объяснялись просто: при отсутствии бензонасоса топливо поступало к двигателю самотеком.

Минут через тридцать «самодвижущая коляска» остановилась у придорожного каменного столбика. На нем читалась надпись: «5326 ф.»[39]. Это была высшая точка перевала. Кто бы мог подумать, что двадцатидвухсильный двигатель, часто глохнувший на подъемах, покорит такую высоту!

А потом начался спуск, и жара вновь навестила путешественников. Раскаленный воздух, казалось, застыл. Не чувствовалось даже малейшего дуновения ветерка. Пот струился по лицам, и Ардашев то и дело вытирал лицо белоснежным, отглаженным квадратами платком. Спасала только вода, заботливо припасенная коллежским регистратором в солдатских баклагах. Батюшкин медный самовар так нагрелся, что держать его не было никакой возможности, и потому его привязали сзади, на чемоданы.

К полудню, точно на фотографической пластине, проявились очертания города, плененного зеленью миндальных и фисташковых деревьев. Это был Казвин. По числу жителей он в два, а то и в три раза превышал Решт. Въездные ворота, украшенные зеленовато-голубой мозаикой, изображающей сцены охоты шаха, сохранились в почти первозданном виде и до сих пор изумляли своей красотой. Коренное население влачило жалкое существование, и только пришлые армяне владели лавками.

Клим Пантелеевич узнавал знакомые улицы: Рештскую, Тегеранскую и Шахскую. Персы называли их хиабанами, то есть проспектами. Они и в самом деле внешне напоминали бульвары, обсаженные ветвистыми платанами.

«Форд» остановился у одноэтажного дома с высокими деревянными воротами. У входа дежурил казачий караул. Это и был штаб 1-го Кизляро-Гребенского полка Терского Казачьего Войска. Здесь, в Казвине, дислоцировалась только 2-я сотня.

– Ну вот, я и приехал. – Забрав чемоданчик, Летов вышел из автомобиля.

– Храни вас Бог! – сонно вымолвил батюшка, укладывая на освободившееся место самовар.

– Желаю и вам, отче, счастливой дороги. Только вот добраться, господа, вам надобно непременно сегодня. Ночью в округе хозяйничают банды. Для этих туземцев человеческая жизнь и ломаного динара не стоит.

– Ничего, успеем! – заверил Байков. – До Тегерана всего 136 верст. А вот бензина залить бы не мешало.

– Заправимся, не волнуйтесь, – успокоил его Ардашев, – но сначала нанесем визит консулу.

– А может, все-таки выделить вам казачье охранение?

– Не стоит, – проговорил статский советник. – Этак мы за лошадьми два дня плестись будем.

Летов улыбнулся.

– Приятно было с вами общаться, Клим Пантелеевич!

– Взаимно. Даст Господь, свидимся еще, Михаил Архипович.

– Хорошо бы! Честь имею кланяться!

– Честь имею!

Казаки, завидев своего командира, молодцевато приложили руки к папахам. Один из них тут же выхватил у подъесаула чемодан, и Летов скрылся за дверью.

Клим Пантелеевич вновь занял место рядом с водителем, и «Форд» покатил вниз по улице. Миновав городскую площадь и мейдан, автомобиль остановился у двухэтажного каменного здания с российским флагом. Это и было консульство. Здесь же неподалеку находилась и совсем немногочисленная русская колония: школа, больница, «Русский ссудный банк» и небольшая церковь.

Консулом всей Казвинской провинции, или сатрапии, как говорили персы, был старый знакомец Ардашева – Святослав Матвеевич Красноцветов. Невысокий, но ладно сложенный крепыш с хорошо заметной лысиной и густыми бакенбардами уже перешагнул пятидесятилетний рубеж, но выше надворного советника так и не поднялся. Однако это обстоятельство, по-видимому, его вовсе не огорчало. Глядя на него, казалось, что счастливее и жизнерадостнее человека не отыскать во всей Персии. Если, например, кто-нибудь из сослуживцев или просто друзей, завидев его, спрашивал, как дела, то в ответ всегда раздавалось неизменное: «Прекрасно! Дай Бог каждому!», а лицо его при этом озарялось доброй, светлой улыбкой. И те, кто страдал пороком зависти, удрученно опускали глаза и начинали суетливо торопиться куда-то, придумывая на ходу причину. «Надо же! – рассерженно думали они. – У меня куча проблем, а у этого лысого коротышки соловьи на сердце поют! Безобразие!» И неведомо было этим несчастным, что надворный советник, имеющий молодую, но больную жену и трех дочерей, едва сводит концы с концами и давно шлет на Певческий мост безответные письма, в которых почтительнейше умоляет его сиятельство «о принятии детей на казенный счет в учебные заведения и ассигновании им ежегодных пособий на содержание». Супруга его Анастасия Викторовна, хоть была почти на пятнадцать лет моложе, но чувствовала себя неважно. А виной всему был местный, сугубо вредный для больных чахоткой климат. Сырость и жара, как в болоте. Ничто не помогало, никакие лекарства. Пробовали шпанскую мушку и всяческие компрессы, раздражающие легочные ткани и снимающие обострения; давали эрготамин – лекарство от чахотки на основе вытяжки из плесневого грибка, выращенного на ржи, – но от него у Анастасии Викторовны появлялись галлюцинации, а облегчение так и не наступало. И сколько ни просил Святослав Матвеевич о переводе в Бендер-Бушир, поближе к Персидскому заливу, все тщетно: мольбы до чиновников Департамента личного состава и хозяйственных дел МИДа не доходили.

Работа консула незавидная. Это только несведущий в дипломатических тонкостях обыватель большой разницы между посольством и консульством не видит. На самом деле все далеко не так. Русские купцы, ограбленные местными разбойниками, российские граждане, оказавшиеся во власти светского суда и содержащиеся в персидских тюрьмах, – все искали помощи в консульстве. А если к этому добавить еще и нотариальные услуги, регистрацию рождений, браков и смертей, приведение к присяге новому государю, контроль над выполнением воинской обязанности российских подданных, то станет совершенно понятно, насколько рутинной была эта работа. Из-за ее большого объема Святослав Матвеевич никак не мог получить отпуск. Своих престарелых родителей, имевших небольшое имение в Воронежской губернии, он уже не видел восемь лет. А жалованье? Оно было намного ниже, чем у дипломатов, а карьерный рост ограничивался чином статского советника. И это обстоятельство не оставляло надежд на спокойную и обеспеченную старость. Правда, где-то глубоко в душе теплилась у надворного советника вера в призрачное будущее: дослужиться до должности генерального консула Персии. Вот тогда-то можно было бы выйти в отставку в чине действительного статского советника – читай генерала, – а это совсем другое дело! Собственно, этой мечтой он жил.

Байков, судя по всему, в консульстве был частым гостем, и потому казаки, охранявшие вход, отворили ворота и пропустили не только его, но и всю компанию.

Стоило в дверях кабинета появиться Ардашеву, как Красноцветов тут же поднялся из-за стола, вскинул вверх руки и воскликнул:

– Святые угодники! Кого я вижу! Да неужто сам Клим Пантелеевич пожаловал! Господи! А ведь сказывали, что вас тогда… того… – Он провел ладонью по горлу, но осекся, увидев за спиной статского советника Байкова и незнакомца с бородой. – Рад, рад безмерно! – он долго тряс Ардашеву руку, а потом указал гостям на широкий восточный диван с золотыми амурами по краям. – Присаживайтесь, господа. – Он придвинул стул и расположился напротив. – Ну рассказывайте, куда едете? Откуда?

– В Тегеран, на новое место службы, – весело отрапортовал Клим Пантелеевич, – а это отец Симеон, настоятель пока еще не построенной церкви, на которую теперь надо будет найти средства, поскольку деньги покойного Раппа исчезли.

– Да-да, горе родственникам… Я занимался отправкой его тела на родину. Ох уж эти персы, хуже татар. Нет у них сердца. – Он повернулся в сторону иерея. – Позвольте, батюшка, испросить вашего благословения.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Склонив голову, консул поцеловал руку священника, перекрестившего его. Подняв через секунду глаза, Красноцветов изрек:

– А теперь, господа, прошу всех отобедать.

– Благодарю вас за приглашение, Святослав Матвеевич, но нам бы желательно попасть в Тегеран дотемна, – вежливо попытался отказаться Ардашев.

– И заправиться бы не мешало. Бак почти пуст, – поддержал статского советника Байков.

– Батюшки святы! – Красноцветов округлил от удивления глаза и выразительно посмотрел на стенные часы. Стрелки показывали без четверти час пополудни. – Успеете! Не волнуйтесь! А нет, так у меня заночуете! Сегодня Настюшка как раз замыслила новое блюдо. Ее местная кухарка научила. – Он вдруг просиял, поворотился к Ардашеву и осведомился: – А помните, душа моя, как вы у нас гащивали?

– Как же, как же! Анастасия Павловна всегда готовила чудный абгушт[40].

– Отцы Спасители! – Он восторженно хлопнул в ладоши. – Не забыл! А ведь, почитай, лет десять прошло. Не меньше!

– Девять лет и три месяца, – невозмутимо заметил Клим Пантелеевич.

– Вот-вот, и три месяца. Вы всегда были удивительно точны.

Консул возбужденно прошелся по комнате и, остановившись напротив Ардашева, поинтересовался:

– Кстати, а в какой должности вы теперь служите? В каком чине? Небось уже давно в статских ходите?

– Статского дали всего неделю назад. А прибыл я сюда в качестве чиновника по особым поручениям. Занимаюсь расследованием смертоубийства Генриха Августовича Раппа.

– Помяни, Господи, Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго преставльшагося раба Твоего, брата нашего Генриха, и яко Благ и Человеколюбец отпущаяй грехи его, – нараспев, будто при отпевании, проговорил батюшка и горестно вздохнул.

Пропустив слова иерея, Красноцветов повел удивленно бровью и спросил:

– Вы? Расследованием?

– Да, – кивнул статский советник. – Я ведь, Святослав Матвеевич, еще в пятом году в отставку вышел. Реанимировал свое юридическое образование и семь лет работал присяжным поверенным в Ставропольском окружном суде. Но вот позвали назад, и я вернулся.

– Но помилуйте, душа моя, адвокат не судебный следователь!

– Так ведь таковых в МИДе и не имеется, – вставил веское слово драгоман.

– Да-с, вы правы, Митрофан Тимофеевич, не имеется. А жаль. Одного-двух бы не мешало.

Сощурившись с простодушным лукавством, консул полюбопытствовал:

– А вы, случаем, не помните, благодетель вы мой, несколько лет назад газеты писали о таинственной череде смертей, случившихся в Вюртембергском королевстве?

– Читал что-то в «Новом времени». – Ардашев задумался на миг и, кивнув головой, сказал: – Если я не ошибаюсь, русский посланник – барон Стааль – скончался от удара в Штутгарте. Незадолго до этого такая же участь постигла и какого-то прусского министра. Простите, фамилию запамятовал. Эти два скорбных случая объединяло то, что обе кончины произошли дома у баварского посланника графа Мояво время игры в карты.

– Удивительно! У вас феноменальная память! – Красноцветов, точно механическая кукла, у которой кончился завод, в изнеможении плюхнулся на стул. – А хотите, душа моя, и я вас удивлю?

Выдержав паузу, он поднял указательный палец и многозначительно изрек:

– Рапп предчувствовал свою смерть. И больше того, он говорил об этом мне всего за месяц до убийства?

– Вы виделись с ним? – осведомился статский советник.

– Да, он приехал собирать деньги в здешней русской колонии на строительство храма. Встречался с купцами. Они-то и познакомили его с Веретенниковым. Был он и у меня дома. Настюшка стол накрывала. – Святослав Матвеевич улыбнулся уголками губ. – А уехал утром, чуть свет. В гости приглашал. Но мне все не досуг было…

– Как? – воскликнул Байков и подскочил с дивана. – Вы же были в Тегеране за два дня до убийства. Я видел вас на мейдане с полковником.

– Помилуйте, голубчик, – Красноцветов оторопело уставился на драгомана, – с каким полковником? О чем вы?

– С Кукотой, с нашим военным агентом. – Коллежский регистратор смотрел на консула наивным, почти детским взглядом.

– Ну, батенька! – затряс головой Святослав Матвеевич. – Вы определенно ошиблись! Да, я действительно был в Тегеране, и в посольство заходил, а вот с этим… – он наморщил лоб, – как его… Кукотой, хоть и виделся пару раз, но по базарам уж точно не расхаживал. Выдумки это! Фантазии! Фата-моргана вашего воображения!

– Простите великодушно, ваше высокоблагородие, – поднимаясь с дивана и одергивая полы пиджака, обиженно выговорил Байков, – но я пока еще в здравом уме нахожусь! – Он подошел к двери и, повернувшись к Ардашеву, сказал: – И все-таки, Клим Пантелеевич, нам бы лучше долго здесь не задерживаться. В дороге всякое может приключиться. А я пока пойду… автомобиль заправлю.

– Что ж, пожалуй, Митрофан Тимофеевич прав. – Статский советник протянул руку консулу. – Позвольте откланяться. Нам и в самом деле не стоит рисковать.

– А как же угощения? – Красноцветов обвел присутствующих растерянным взглядом.

– Да успеется еще, Святослав Матвеевич! Свидимся, надеюсь.

Без лишних церемоний Ардашев и батюшка вышли во двор. Байков возился у черных железных бочек. В знойном воздухе пахло бензином. Драгоман через шланг наполнял топливом ведро и с помощью жестяной воронки заливал в бак «Форда». Когда пахучая жидкость потекла через край, он удовлетворенно крякнул, вытер вокруг ветошью и со скрипом закрутил крышку.

Уже выехав из города, Ардашев спросил Байкова:

– А вы не могли ошибиться и принять за консула кого-то еще?

– Ни в коем разе, Клим Пантелеевич. Он ведь приметный: ходит в белом пробковом английском шлеме. Да еще и с офицерской шашкой, как на параде. Его за версту видно.

– А полковник Кукота что за человек?

– Военный агент. Основное время проводит в разъездах. А когда находится на месте – всюду сует свой нос. Примерно с год назад пришел он ко мне вечером с початой бутылкой коньяка. Ну посидели, выпили, за жизнь поговорили. А потом начал делать мне разного рода предложения…

– Предложения?

– Да. Он хотел, чтобы я писал для него отчеты, в которых указывал бы, что интересного случилось в посольстве за неделю. Деньги обещал. Я, понятное дело, оскорбился. Сказал, что сексотом быть не собираюсь, и попросил его больше с такими просьбами ко мне не обращаться. На следующий день о случившемся я доложил послу. Иван Яковлевич выслушал меня и поблагодарил, сказав, что я поступил как порядочный человек. С тех пор с полковником я почти не общаюсь. Так, здороваемся иногда, если встретимся, но не более.

Все оставшееся время ехали молча. Клим Пантелеевич то и дело доставал из кармана жестяную коробочку монпансье с надписью «Георг Ландрин», выбирал приглянувшуюся ему конфетку и отправлял в рот. Батюшка, сидевший сзади, отодвинулся от раскалившегося на жаре самовара и, разомлев на солнце, клевал носом. Унылый пейзаж, состоящий из известковых и сланцевых скал, особенной радости путешественникам не доставлял. Временами встречались почтовые станции – чапарханэ – со старомодными дилижансами и экипажами. Мотор обгонял длинные вереницы верблюжьих караванов и здоровенных мужчин, мирно едущих на низких осликах. Время тянулось медленно, как плывут облака в безветренную погоду.

Примерно на середине пути встретился автомобиль шведского консула, который, судя по кожаному шлему и очкам, сам управлял машиной. «Рено» стоял на обочине. Из-под капота валил белый дым.

Скандинав с удовольствием принял предложение Ардашева взять авто на буксир и дотащить до Тегерана. Дипломат был не один. Рядом с ним находился и его молчаливый персидский слуга. Он, в отличие от своего тщедушного хозяина с рыжими усами, казался великаном. Будучи чуть ли не саженого роста, лакей имел слегка надменный взгляд, который хоть и появлялся откуда-то исподлобья, но пронзал точно шпага.

Уже на подъезде к Тегерану открылись взору очертания Эльборусского хребта. Снежные шапки гор, поймав лучи заходящего солнца, отдавали розовым бликом. А самая большая из них, за которой пряталось красное светило, напоминала собой огромный лампион, рассеивающий теплый свет сквозь опускающиеся на землю лиловые сумерки, как через темную вуаль.

Фруктовые сады, окружавшие персидскую столицу, показались еще до наступления темноты. И зеленая листва, поймав карминный закат, казалась осенней.

Поравнявшись с резиденцией шведского консула, оба автомобиля остановились. Магнус Фредерик Хольм учтиво, с типично шведской сдержанностью, поблагодарил своего спасителя за помощь и выразил надежду еще раз встретиться с отзывчивым русским дипломатом.

IV

Клим Пантелеевич потянулся за чашкой кофе. Сделав два маленьких глотка, он поставил фенджану на стол. В памяти вновь всплыли воспоминания недавних событий.

…После злодейского и бессмысленно жестокого убийства в 1829 году полномочного министра при шахском дворе статского советника А.С. Грибоедова здание Русской императорской миссии было выстроено на новом месте.

Русский посол, тайный советник Хворостовец, происходивший из дворян Полтавской губернии, встретил Ардашева очень приветливо. Лысоватый, среднего роста господин пятидесяти двух лет с открытым и приветливым лицом, с густыми усами и бакенами без всяких условностей шагнул навстречу вновь прибывшему дипломату и протянул руку. С первого взгляда было понятно, что Клим Пантелеевич произвел на него благоприятное впечатление.

Надо признать, что статский советник выглядел безукоризненно: черный двубортный сюртук с бархатным воротником, обрамленный серебряными знаками с изображением двуглавого орла на венке из дубовых и лавровых листьев, двумя рядами серебряных пуговиц, брюки, жилетка-пике, белоснежная сорочка и черный шелковый галстук; фуражка с козырьком из черного сукна с вишневой выпушкой, которую он держал в руках, невысокие сапоги без шпор и шашка офицерского образца – в Персии носить таковую дипломатам дозволялось – ему особенно шли.

Да и сам посол статскому костюму предпочитал одежду из своего дипломатического гардероба. Его облачение отличалось от сюртука Ардашева лишь генеральским продольным шнуром, соответствующим званию тайного советника. После короткого рукопожатия он указал Ардашеву на кресло.

Усевшись, Клим Пантелеевич, вынул из бювара лист гербовой бумаги и протянул посланнику.

– Велено передать вам. Здесь, ваше превосходительство, указаны мои полномочия.

Хворостовец надел очки, прочел и, положив лист на стол, изрек:

– А по мне так и устного сообщения хватило бы. Ну да ладно, – он махнул рукой, – им, на Певческом мосту, видней… Стало быть, начнете расследовать убийство Раппа… Да-с, только непосвященному в теперешнюю персидскую действительность может показаться, что дело сие простое… Обстановка накаляется с каждым днем. Недавно напали на нашего вице-консула в Кянгавере. Господь смилостивился – надворный советник Еремеев чудом жив остался. А вот британского консула в Исфагани убили. Покойный англичанин был очень энергичен. Даже сумел перетянуть на свою сторону вождей двух местных племен. В случае войны они обещали не нападать на британцев. Туркам, да и немцам, это, естественно, не понравилось. В назмие[41] объявили, что, мол, преступник пойман; злодей во всем сознался, но при попытке к бегству был застрелен. Им оказался какой-то нищий. Сдается мне, что бедолагу попросту приговорили стать «убийцей». Вот и с Генрихом Августовичем, уверен, не так все просто… Не спорю, деньги пропали немалые: полмиллиона рублей золотом и бумагами. Однако никогда еще русских дипломатов здесь не грабили. Убивали? Да, еще со времен Грибоедова. Но не грабили. Господин Рапп был очень осторожный человек и кого ни попадя в свой дом не впускал. А ведь Байков, когда ему надоело ждать, стал стучать в дверь и заглядывать в окна. Там и труп разглядел. А дверь полицейским пришлось взломать… Следовательно, получается, что убийца, уходя, дверь-то за собой замкнул, так? Вы согласны? – он воззрился на Ардашева.

– Безусловно.

– Вот и я про то же, – горестно вздохнул посол, – ничего не ясно. Ничего.

Помолчав немного, он осведомился:

– А позвольте узнать, какие у вас имеются соображения?

Статский советник пожал плечами.

– Пока самые общие. Во-первых, персы – народ богобоязненный. На такое преступление могут отважиться лишь самые отчаянные душегубы. Шариатский суд жесток. К нему привыкли за века. И хоть теперь действует суд светский, но до сих пор на площадях палачи за первую кражу отрезают лотам[42] палец до сустава, за вторую – рубят руку, а за третью – ногу; непокорным шаху отрезают носы, а особо неисправимым преступникам вспарывают животы. Я уж не говорю про битье бамбуковыми палками по пяткам. Ну и во-вторых, если представить, что они забрались каким-то образом вовнутрь, зарезали Раппа и вскрыли сейф, то, получив такую баснословную сумму, они, поверьте, бежали бы со всех ног и ни о каком ключе и не помышляли бы. А то ведь дверь входную замкнули. Стало быть, действовали обдуманно и, если хотите, дерзко.

– Вот-вот, именно, дерзко! Это вы точно подметили. Вы считаете, что это дело рук иностранцев?

– Вполне возможно. Но и местных жителей я бы не стал сбрасывать со счетов. Впрочем, не стоит мои рассуждения принимать всерьез. Это всего лишь дорожные раздумья, не больше.

– Что ж, вижу вам по силам любые ребусы и шарады. А их, мне кажется, здесь встретится немало. Да и не только в этом деле. К сожалению, день ото дня в Персии становится все тревожнее. События не ждут нас, а опережают…

Массивные напольные часы из красного дерева пробили десять раз. Они сделали это натужно и вяло, будто исполнение ежечасной обязанности им давно наскучило.

Посол поднялся и проговорил извинительным тоном:

– Простите, мне надобно навестить французского посланника.

Встал и Ардашев.

– И еще, – хозяин кабинета отвел глаза в сторону, – если вы планируете остановиться в посольстве, то я, к сожалению, смогу предложить вам только одну комнату.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, я привык жить анахоретом. Да и в городе делается невыносимо жарко. Я подыщу что-нибудь в Шах-Абдуль-Азиме.

– Лучше, пожалуй, в Зергенде, рядом с нашей летней резиденцией.

– Да, вы правы, там будет удобнее.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся Иван Яковлевич, – будем соседями. Возьмите Байкова и «Форд». Пусть он покажет вам подходящие особняки. А вообще-то, если вам понадобится провожатый с автомобилем – не стесняйтесь, Митрофан Тимофеевич отныне в полном вашем распоряжении.

– Благодарю вас.

– А вы, замечу, хорошо знаете Персию.

– Я служил здесь, почти десять лет назад.

– Да-да, мне что-то об этом говорили. Вы подали в отставку и вновь вернулись…

– Что поделаешь. Как сказал один восточный мудрец: «Не вышло, как мне хотелось, а вышло, как Бог захотел».

– А вы весьма интересный собеседник. Я, знаете ли, люблю умных людей. Их на земле меньшинство. И потому они обречены коротать большую часть своей жизни в окружении дураков. Грустно, согласитесь. Заходите ко мне во всякое время, когда пожелаете. Честь имею кланяться, Клим Пантелеевич.

– Честь имею, ваше превосходительство.

Покинув посла, Клим Пантелеевич вернулся в комнату и с удовольствием переоделся все в тот же светлый костюм, в котором приехал. Шляпа и трость для него были более привычны, чем офицерская фуражка и шашка. По тогдашнему правилу парадный мундир дипломаты не были обязаны носить ежедневно. Это касалось лишь особых случаев, к которым, безусловно, относилось и представление вышестоящему начальству.

Оставшееся до конца дня время ушло на поиски дома. И в этом Байков оказал статскому советнику неоценимую услугу. Не успело небо озариться последними кроваво-красными всполохами, как подходящее пристанище нашлось. Им оказался (небольшой по российским меркам и огромный по местным) пятикомнатный каменный дом в Зергенде с источником воды, именуемым здесь «мерхеном» (бассейном), садом и верандой.

Так же быстро вездесущий драгоман подыскал Климу Пантелеевичу лакея по имени Ферох. Это был невысокий смуглый тридцатитрехлетний брюнет с хитрыми глазами, редкими усами и клиновидной бородкой. Издалека его можно было бы принять за подростка. Он, как и большинство персов, отличался словоохотливостью и, улыбаясь при каждом удобном случае, называл Ардашева «сааб»[43]. В этот момент его радостное лицо со сросшимися на переносице бровями и прямым носом напоминало гасанабадский[44] арбуз. Представляясь Ардашеву, Ферох с гордостью заявил, что у него шестеро детей и красавица агди (законная жена); не преминул также упомянуть о том, что за последние лет десять он сделал головокружительную карьеру от продавца айрана и мохаллеля[45] до письмоводителя у нотариуса и даже газетного репортера. Хотя по его худощавости было видно, что ни одно из названных занятий не принесло ему сытой и спокойной жизни. О России он почти ничего не знал, за исключением того, что русские дамы, как и все европейки, не только ходят с открытыми лицами, но даже не закрывают руки и лодыжки, а иногда выставляют напоказ – о, прости, Пророк! – вырез на груди. При этих словах он закрывал глаза и мечтательно, будто собирался кушать шоле-зард[46], проводил языком по губам. Ферох носил кола[47], коричневый ситцевый кафтан с узорным поясом, служившим одновременно и карманами, шальвары и серые гиве. Он приходил утром и уходил вечером, если, конечно, у Ардашева подолгу не засиживались гости. А такое иногда случалось.

Первым статскому советнику нанес визит военный агент Кукота. О появлении русского серхенга[48] Ферох доложил шепотом и передал визитную карточку.

– Проси, – велел Ардашев.

В дверях, как в картинной раме, возник подтянутый офицер лет сорока. Его внешность напоминала дамского угодника из нашумевшей фильмы «Жених по объявлению»: тонкие аккуратные усики пирамидкой, черные пронзительные глаза, прямой, слегка длинноватый нос, который совсем его не портил, волевой подбородок и зачесанные назад слегка набриолиненные волосы. В левой руке он держал два бумажных кулька.

Улыбаясь, полковник представился:

– Кукота Корней Ильич.

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– А я с гостинцем. Как говорят на Востоке: с пустыми руками в чужой дом не ходят.

– Благодарю.

Клим Пантелеевич вынул бутылку араки и виноград с персиками.

– Как вы изволили убедиться из моей карточки, я прозябаю здесь в качестве военного агента. Страна – дрянь, людишки – плуты и воры, жара аспидская, скука и почти полное отсутствие нормального женского общества. Словом, ссылка. А тут известие: из столицы прибыл новый дипломат! И как же после этого не зайти, не познакомиться со счастливчиком, едавшим недавно «шансонеточку с гарниром» у «Кюба»? Согласитесь – грех!

– А вот этого блюда, Корней Ильич, признаюсь, мне так откушать и не довелось, – развел руками статский советник. – Недосуг было. А может, пройдем на веранду? Там не так душно.

– С удовольствием.

Дав указание лакею, Ардашев проводил гостя на айван.

Усаживаясь в плетеное кресло, полковник расстегнул верхнюю пуговицу белого кителя, положил на соседний стул фуражку и, оглядевшись, сказал:

– А у вас здесь хорошо. И дом большой, и даже бассейн мрамором выложен.

– Не хватает только фонтана, – улыбнулся Ардашев. – Как насчет коньяка?

– Не откажусь.

Помолчав немного, гость бросил внимательный взгляд на собеседника и как-бы мимолетом проронил:

– А вы, позвольте узнать, в каком качестве прибыли?

– Провожу расследование по факту убийства коллежского советника Раппа.

– Странно.

– Простите?

– А что тут расследовать? Все ясно: деньги пропали, а в арыке напротив дома местная полиция отыскала зира-бук[49], которым душегубы и перерезали несчастному горло. Это почерк магометанских фанатиков.

– Вы считаете, что преступников было несколько?

– А как же! Ни у вас, ни у меня в одиночку не хватило бы сил справиться с Генрихом Августовичем. А вы поговорите с нашим доктором. Он, по-моему, успел осмотреть труп еще до того, как его увезли.

Появился Ферох с подносом. На столе выросла откупоренная бутылка араки, хамаданские персики, виноград тибризи, порезанные дольками наринжи[50], плитка шоколада «Эйнем» и коньяк.

– Господи! Настоящий «Мартель»! А шоколад? Как вы умудряетесь сохранять его при такой жаре?

– А это все Ферох. Он держит его в погребе.

Ардашев наполнил рюмки и сказал:

– Ну что ж, предлагаю выпить за знакомство!

– Отличный тост!

Полковник причмокнул от удовольствия, закусил кислым апельсином, сморщился и, поймав на себе взгляд статского советника, проговорил:

– Примерно так реагируют на нас европейцы, когда русский медведь вылезает из берлоги и оглядывается по сторонам.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверен. Нас не столько боятся, сколько опасаются. Кто знает, что можно ожидать от страны, где царит культ водки, кнута и православия. Где интеллигенция умиляется Достоевским, Толстым и Чеховым, а государь внимает советам неотесанного сибирского конокрада и прелюбодея. Парадокс, не правда ли? Мы говорим на разных языках, молимся разным богам, а клянемся в преданности одному-единственному императору. Россия – огромный Вавилон! Мы более азиаты, чем европейцы; мы ленивы и неповоротливы. Наши поступки не поддаются логике. И никакие, даже самые прозорливые, умы не в состоянии предсказать, что завтра предпримет эта дикая страна, когда в очередной раз протрет заспанные глаза. И от этого господам, живущим по обе стороны Атлантического океана, становится не по себе. Мы в их понимании сродни смерчу, землетрясению, извержению вулкана, которые могут в один миг снести города и целые народы – словом, все, что встретится на пути.

Ардашев слушал полковника с вежливым участием.

Военный агент закинул ногу на ногу, достал из серебряного портсигара папиросу и с удовольствием затянулся. Выпустив струйку дыма, он продолжил:

– Знаете, я давно болтаюсь за границей и неплохо научился понимать этих немцев, французов, англичан… Они привыкли к спокойной, сытой и культурной жизни: цветник перед домом, мощеные дороги и ухоженные парки. Даже господин Шаляпин восхищался, что в Париже тротуары моют с мылом. А я в этом не вижу ничего удивительного. Предки сегодняшних Пьеров, Огюстов и Жанов веками строили здание своей государственности. Летели головы монархов, день и ночь работала гильотина, поднимались и усмирялись голодные бунты. Но теперь-то все хорошо. И даже очень. Законы действуют, крестьяне богатеют, рабочие живут лучше наших инженеров. А тут, на границе, маячит несметное полчище бородатых азиатов, завистливо поглядывающих через забор на соседей. Да-да, тех самых казаков, которые столетие назад носились на лошадях по Монмартру нагишом, приводя в трепет даже французских проституток. И этот страх нелицемерный. Вот и крутится в их мозгу мыслишка: «А может, покончить с Россией сейчас, пока она еще не так сильна и образованна?» И это есть начало первого акта трагедии, которая вот-вот разразится. Осталось только поднять занавес. Но что будет потом – никому не известно. Пострадать могут и зрители, и сам постановщик пьесы.

– Вы правы, – согласился Ардашев. – По-моему, счет пошел на дни. И войны не избежать.

– Вот-вот, – кивнул полковник. – И потому у меня к вам, как к патриоту и истинно русскому человеку, просьба: не могли бы вы держать меня в курсе производимого вами расследования? Вас это ни к чему не обяжет, а мне поможет глубже вникнуть в суть происходящих здесь вещей. Не откажете в любезности?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Клим Пантелеевич. – Не вижу в этом ничего предосудительного. Правда, есть у меня одно правило, которое я никогда не нарушаю: я не делюсь догадками. Другое дело – факты. Их я не собираюсь от вас скрывать. Но тогда и вы должны быть со мной откровенны, не так ли?

– Несомненно. А как же иначе? – обрадовался полковник. – Приятно разговаривать с умным человеком.

Кукота с довольным видом допил остатки коньяка и поставил рюмку на стол.

– В таком случае, Корней Ильич, у меня есть к вам вопрос, так или иначе связанный с предметом моего расследования. Я, как вы понимаете, обязан составить полный список лиц, знавших о передаче денег Раппу купцом Веретенниковым. Насколько мне известно, покойный Генрих Августович познакомился с негоциантом во время визита в Казвин, еще за месяц до своей гибели. А за два дня до убийства Веретенников передал Раппу сумму в полмиллиона золотых рублей. И в тот же день вы тайно встречались с консулом Казвина на мейдане в Тегеране. И тому есть свидетели. Но Святослав Матвеевич отчего-то не хочет сей факт признавать. К сожалению, он не понимает, что, отрицая его, невольно навлекает на себя пока еще неясные, но все-таки подозрения. И тень этого недоверия одновременно ложится на вас. Однако я надеюсь, что вы проявите благоразумие и откровенность. – Ардашев сделал паузу и, устремив на своего визави тяжелый взгляд, спросил: – Извольте пояснить, с какой целью вы виделись с господином Красноцветовым на базаре 20 июня?

Кукота молча разлил коньяк и выпил свою рюмку; закусив шоколадкой, подкурил новую папиросу. Пуская дым, он откинулся в кресле и заметил:

– А вы умеете работать: здесь всего несколько дней, а уже обзавелись осведомителями. Похвально. Случаем, в жандармерии никогда не служили?

– Бог миловал, – усмехнулся Ардашев.

Будто вспомнив о чем-то, военный агент щелкнул крышкой карманных часов и, вставая, изрек:

– Вы уж простите меня великодушно, Клим Пантелеевич, но мне пора. Совсем запамятовал, срочная встреча.

– Однако мой вопрос так и остался без ответа. Надеюсь, вы найдете время закончить наш разговор.

– Да-да, несомненно, – неохотно пообещал Кукота и в сопровождении хозяина зашагал к калитке.

На улице, увидев проезжающего свободного сурчи, он остановил его. И тут же, обернувшись к Ардашеву, проронил:

– Честь имею.

– Честь имею, Корней Ильич.

Забравшись на сиденье, полковник что-то сказал извозчику на фарси, и пегая лошадка потрусила по тегеранской дороге. В воздухе повис табачный дым, плывущий невесомой хлопчатой ватой. Постепенно он слился с пыльным облаком, превратившимся в серое пятно, которое скоро становилось все меньше и меньше.

Статский советник задумчиво смотрел на удаляющийся экипаж, пока он совсем не скрылся из виду.

V

На следующий день после встречи с полковником Ардашев вызвал Байкова. Теперь Климу Пантелеевичу предстояло разыскать посольского врача, который мог пролить хоть какой-то свет на обстоятельства убийства Раппа. Оказалось, что доктор не переехал вместе со всей миссией за город, а остался жить в столице. Причиной этого был почти нескончаемый поток недужных посетителей, которые с раннего утра занимали очередь к русскому целителю.

Автомобиль въехал в город и, миновав площадь Мошир-эль-Довлэ, понесся к Хиабану Шахабад. И хотя нагар – время между десятью и двенадцатью часами дня – приближался к полудню, улицы были полны людей, и Байкову то и дело приходилось сбрасывать скорость и крякать сигналом. От Лалезара до Мейдане-Тупханэ добрались быстро. Повернув на Больничный Хиабан, проехали еще с полверсты. Именно здесь, в юго-западном квартале Тегерана, в районе Казвинских ворот, и обосновался врач российского посольства.

За саженым дувалом[51] высился особняк из белого, выгоревшего на солнце камня. У калитки толпилось несколько стариков, три молодых перса и две женщины в чадрах с грудными детьми на руках. Завидев автомобиль, они молча уставились на диковинное чудо техники.

– Вот так всегда, – проговорил Байков, указывая на очередь больных. – Мне иногда кажется, что наш доктор хочет заработать все деньги мира.

– Здесь, пожалуй, это возможно, – выходя из машины, согласился Ардашев и вспомнил не раз виденную картину персидского врачевания: бродячий хаким[52] обычно кричит на площади, что пускает кровь, рвет зубы, спасает от лихорадки, изгоняет бесов и лечит от бесплодия. Легковерные иранцы, страдающие недугами, от безысходности часто идут к нему за помощью. И какое же лечение они получают? Бесплодие пытаются побороть стаканом сырой нефти, который нужно выпить сразу. А тем, кого трясет лихорадка, приходится сложней: бедолаге приказывают раздеться донага, укрыться кожей черного барана и три раза в день принимать воду с золой от сожженного дуа[53]. Несчастных, получивших пулевые ранения, исцеляют своеобразно: если рана на животе, то ее мажут кислым молоком и накладывают паутину; если повреждена конечность – делают компресс из овечьего навоза. Резанные, колотые и рубленые увечья лечат смесью кислого молока и протухших куриных яиц. Бесов же изгоняют молитвами. Чаще всего, по словам хакима, Ифрит[54] вселяется в жен, отчего они делаются сварливыми, устраивают ежедневный «шулюх» (скандал) в доме и отравляют жизнь мужчине. Таких супружниц называют «нашезе» (фурия).

Калитка неожиданно отворилась, и в ней возник какой-то привратник в кола. Узнав драгомана, он учтиво склонил голову и повел гостей к дому.

Двор представлял собой цветник, разбитый среди фруктового сада. Клумбы астр, магнолий и роз чередовались с лимонными, померанцевыми и персиковыми деревьями, которые обступали двухэтажное строение с плоской крышей со всех сторон. Прямо перед входом, у бассейна, окруженного цветами, в тени обвитой виноградом беседки восседал человек лет пятидесяти пяти с седыми пышными бакенбардами и довольно значительной залысиной. Внешности он был типично славянской: круглое лицо, большой, изрезанный морщинами лоб, взгляд с едва заметной хитрецой, нос картошкой и моржовые посеребренные временем усы. Доктор был одет в простую белую сорочку с расстегнутым воротом и легкие серые брюки. Спиной к нему с задранной кверху рубахой сидел какой-то перс. Врач прослушивал пациента медицинской трубкой. Завидев Байкова с незнакомым человеком, он кивнул и указал рукой на соседние стулья. Привратник тотчас же вернулся обратно.

Клим Пантелеевич поймал себя на мысли, что думает о больнице. О том времени, когда он почти целый год восстанавливался после тяжелого ранения. «А с чего это я принялся копаться в неприятном прошлом?» – мысленно спросил он себя. И тут же понял, в чем дело – вокруг стояли открытые пузырьки с лекарствами.

В голове писателя тут же родилось предложение: «Ароматы южного лета смешивались с запахом йодовой настойки и нашатыря… Что ж, неплохая фраза для какого-нибудь романа. Надо бы записать ее, когда вернусь, не забыть».

А доктор тем временем объяснил больному что-то по-персидски, затем отсчитал некоторое количество пилюль и выдал склянку с микстурой. Мужчина забрал бутылочку и, благодарно поклонившись, ушел. На столе осталась трехтуманная ассигнация, которая тотчас же исчезла в кармане брюк эскулапа.

Коллега Гиппократа повернулся к гостям и, рассеянно уставившись на Ардашева, спросил:

– А мы с вами раньше нигде не встречались?

– Признаться, не помню, – ответил статский советник.

– Странно, – задумался доктор. У меня очень хорошая память на лица. И я вполне уверен, что я вас видел. Только давно. Может быть, лет семь-восемь назад или даже десять. – Он пожевал губами. – Да-а, а впрочем, нет… я, вероятно, ошибаюсь. А вас как изволите величать?

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– Нет, – он опустил вниз глаза, – эту фамилию я точно слышу впервые. Однако будем знакомы – Любомудров Павел Степанович. Я, как вы понимаете, служу врачом.

– Собственно, поэтому мы к вам и пожаловали. Дело в том, что я по заданию министерства провожу расследование убийства коллежского советника Раппа. А вы, насколько мне известно, успели осмотреть труп еще до того, как его унесли, верно?

– Ну да… Страшное было зрелище. Вот, например, Митрофан Тимофеевич, – врач кивнул в сторону Байкова, – от страха даже входить отказался.

– Дверь была заперта. Но мне, господа, хватило того, что я увидел в окно, – нервно теребя усы, проронил драгоман.

– Это уж точно! Такого и в кошмарном сне не пригрезится: кровь растеклась повсюду. Шутка ли?! Горло перерезать! И зачем? – доктор пожал плечами – ведь убил уже, ограбил…

Ардашев удивленно приподнял голову.

– Позвольте, вы хотите сказать, что злоумышленник действовал в одиночку?

– Разумеется! Душегубец-то, как мне представляется, сначала трижды пырнул ножом, а уж потом горло резать стал. Вот я и спрашиваю: зачем? Зачем ему это понадобилось делать, если любая из трех нанесенных ран и так была бы смертельной?

– Стало быть, было всего четыре поранения?

– Ну да. Первый удар, по всем вероятиям, пришелся в сердце (так бьют мясники), а потом в живот и в печень…

– Хорошо. Допустим. А почему вы уверены, что преступник был один? Почему не двое? Не трое?

– Помилуйте, батенька, а следы? Кровяные следы от обуви были только одни. Других-то и не было! Я говорил об этом местному следователю, но он лишь рукой махнул.

Любомудров вновь воззрился на Клима Пантелеевича и, наморщив лоб, спросил:

– Прошу прощения за назойливость, а в Константинополе вам раньше не доводилось бывать? – И тут же, не дожидаясь ответа, сам выговорил: – Нет, простите, я обознался, тот был, вероятно, грек, хотя и внешности европейской…

– Какой грек? О чем вы? – не удержался Байков.

– Лет десять назад, когда я служил в Константинополе, меня пригласили на греческое торговое судно – оказать помощь одному из членов команды, который страдал лихорадкой. Только жар был вызван не малярией, а сквозным ранением обеих ног. Бедняга бредил, открывал время от времени глаза, улыбался и что-то бормотал. Язык я не разобрал. Это была какая-то смесь из английского, турецкого и французского. Вот только по-гречески он не сказал ни слова. Я промыл и перевязал ему раны. Вроде бы ничего особенного, если бы не одно «но»… Помочь ему меня попросил не кто-нибудь, а первый секретарь посольства. Он же со мной и поехал. Да и добирались мы какими-то закоулками. А перед этим дважды пересаживались с одного извозчика на другого. Словом, петляли. Согласитесь, это выглядело странно. Естественно, денег мне тогда так никто и не заплатил, – проронил он с некоторой обидой в голосе.

– Да уж, – качнул головой переводчик. – Видно, не простой был морячок, если сам первый секретарь посольства к нему пожаловал. Только к чему вы это?

– А дело в том, что тот раненый матрос очень уж был похож на вас. – Любомудров, не отрывая взгляда, смотрел на Клима Пантелеевича.

– Что ж, – улыбнулся Ардашев, – очень даже может быть. Это не удивительно. Говорят, у каждого человека на земле есть двойник, почти что близнец. А матросом на греческое судно я никогда не нанимался.

– Простите, – подскочил доктор, – помилуйте, не велите казнить старого дуралея! У меня и в мыслях не было вас обидеть. – Он всплеснул руками. – Да что ж это я разболтался? У меня гости, а я без угощений? Минутку, господа, сейчас я прислугу кликну. – Врач уже поднялся, но статский советник остановил его:

– Не стоит, Павел Степанович, мы уже уходим. Торопимся. Дела. И вы ничем меня не обидели. Просто обознались, и все. С кем не бывает? Однако у меня к вам есть одна просьбица: вы не подскажете, где можно купить или хотя бы взять на время магнит?

– Магнит? А на что он вам? А впрочем, – он махнул рукой, – какая мне разница!.. Я отдам его вам насовсем, то есть подарю. Мне он теперь ни к чему. Супружница моя вычитала когда-то в «Сельском хозяине», что если поливать цветы водой из ведра, в котором хотя бы час полежал магнит, то растение развивается чуть ли не в два раза быстрее. Ну и лили мы в прошлом году на одну клумбу обычную воду, а на другую – магнитную. И что же вы думаете? Никакой разницы. Вот с тех пор он и валяется у нас без дела.

Доктор позвонил в колокольчик, и тотчас же возник перс-лакей. Выслушав хозяина, он поклонился и скрылся за густой магнолией. Не прошло и минуты, как слуга появился вновь, в руках у него был сверток, который он передал хозяину.

– Вот, берите, – врач протянул магнит.

– Премного вам благодарен, Павел Степанович. Вполне возможно, что у меня могут возникнуть новые вопросы и мне придется опять вас потревожить, – поднимаясь, проговорил Ардашев.

– Милости просим! Однако обещаю, – Любомудров погрозил пальцем, – следующий раз мы начнем говорить о делах только после того, как отведаем плов с фэсэнджаном[55] и сливовым хорешом[56]. Мой повар большой кудесник по части местной кухни.

– Что ж, договорились. – Ардашев повернулся к Байкову: – Как думаете, Митрофан Тимофеевич, заглянем на плов?

– Приедем всенепременно, – почесывая щеку, подтвердил переводчик.

Едва автомобиль покинул усадьбу доктора, как Ардашев велел Байкову остановиться около старика, торгующего сельскохозяйственным инвентарем.

К удивлению драгомана, статский советник приобрел мотыгу и, положив ее сзади, осведомился:

– А вы не знаете, кто сейчас поселился в доме Раппа?

– По-моему, там никто не живет. – Я как-то проезжал мимо и заметил на калитке надпись о сдаче в наем.

– Мы можем осмотреть его?

– Только с разрешения постояльцев. А если их нет, тогда придется искать хозяина. Так едем?

– Пожалуй.

Машина повернула и, промчавшись с версту, остановилась. Оказалось, что особняк Любомудрова располагался всего в двух кварталах от дома, где две недели назад погиб русский дипломат.

Драгоман был прав: дом пустовал, и на кованом кольце калитки болтался замок. Выведенная мелом вязь гласила, что пристанище хозяина находится на Хиабан-Чираг-Барг № 31.

И вновь пришлось колесить по пыльным улицам персидской столицы, объезжая торговцев с навьюченными катерами, уступать дорогу конке, медленно тащившей в сторону Лалезара[57] вагон с мужскими и женскими отделениями, и протискивать стальное тело автомобиля в суженные, точно бутылочное горлышко, переулки.

Наконец хозяин недвижимости – говорливый и уже немолодой перс – Хасан-Ризе, сколотивший по его словам, состояние в бытность, когда еще работал деллали[58] – засиял, как «белая денежка»[59],в надежде обрести богатого жильца, к тому же ференги. А еще больше он обрадовался, когда узнал, что вся мебель, завезенная покойным постояльцем, включая сейф, останется ему.

– Издрасти, москови, харашо, – приговаривал толстяк и жал руку Ардашеву.

Однако вместо себя он послал лакея – подростка с ключом от дома. По словам мальчика, важно восседавшего на заднем сиденье, будто шах на троне, замок пришлось менять, поскольку один из старых ключей бесследно исчез.

Когда «Форд» вернулся к бывшему особняку Раппа, Байков, следуя подсказке Клима Пантелеевича, позволил юному персу не только остаться в автомобиле, но даже посидеть на месте водителя и покрутить руль. И в ту же минуту вокруг собралась целая ватага его сверстников, с завистью поглядывающих на везучего земляка.

А между тем Ардашев, взяв магнит и мотыгу, в сопровождении Байкова шагнул к входу. Замок поддался легко, и статский советник оказался по другую сторону дувала. Он обратил внимание, что калитка не держалась закрытой, если на нее не набросить щеколду и не вставить дужку замка.

– Послушайте, Митрофан Тимофеевич, – Клим Пантелеевич повернулся к драгоману, – а вы не припомните, как вы вошли сюда в день убийства? Где был замок?

– Я толкнул калитку, и она открылась. Мне показалось это довольно странным: в Персии сейчас неспокойно и оставлять двор открытым не принято. Я прошагал по дорожке к двери. Она была заперта. Тогда я обратил внимание на распахнутое окно. И уже подойдя к нему, я увидел убитого Раппа. А замка я не приметил…

– Это да, – кивнул Ардашев. – Понимаю: кровь, труп, – словом, страсти Господни. – Он облокотился на мотыгу и добавил: – А мальчишка, если помните, сказал, что хозяин поменял замок, так как пропал запасной ключ. Стало быть, преступник забрал его с собой. Глупо как-то сработал этот злодей, не находите?

– О чем вы?

– Да вот калитку-то надо было прикрыть и замочек навесить. Пусть не замкнуть, нет, это вовсе и не обязательно, но набросить-то надо было.

– За-а-ачем? – заикаясь, проронил переводчик.

– А чтоб не мешали объект устранять.

– Ка-а-кой объект?

Клим Пантелеевич поднял глаза – у Байкова над правым веком билась синяя жилка. «Ох, Господи, – подумал статский советник, – ну и нюня. Да и я тоже хорош – слишком увлекся мыслями вслух. А у этого бедолаги от страха уже нервный тик начался. Того и гляди, удар хватит».

– Это фигура речи такая, – отговорился Ардашев. – Давайте лучше займемся нашими изысканиями.

Он приложил магнит к железной части мотыги, и тот словно прирос к ней. Опустив самодельное устройство вниз, Клим Пантелеевич принялся медленно и кропотливо обходить каждую квадратную сажень. Драгоман следил за ним как завороженный. Очень скоро магнит оброс ржавыми гвоздями и двумя небольшими кусками рубленной металлической проволоки. Минут через пять раздался звонкий щелчок. Клим Пантелеевич поднял приспособление – к основанию прилип какой-то предмет.

– Квод эрат дэмонстрандум[60], – воскликнул статский советник, отнял от магнита ключ и протянул Байкову.

Переводчик покрутил в руках находку и недоверчиво спросил:

– Что это значит?

– Убийца, как видите, успел отделаться не только от ножа – его нашли в арыке, – но и от ключа. Логика понятная: он опасался, что в случае поимки улики смогут выдать его. Вот потому-то злоумышленник и решил сразу избавиться от двух вещественных доказательств. Жаль только, что после прошедших дождей с него нельзя снять отпечатки пальцев. Но у меня вызывает недоумение другой факт: вы не находите странным, что он замкнул дверь, но не затворил окно?

– Да, пожалуй. Правда, это кажется неестественным лишь в том случае, если преступники проникли к Раппу через дверь. Вот тогда действительно непонятно, зачем им понадобилось открывать окно, – здраво рассудил Байков. – А если наоборот? Если они забрались через окно, а уже потом вышли, как обычно, через дверь? Такой вариант возможен?

– Вполне. Но только настоящий профессионалист никогда бы так не поступил… – Ардашев осекся, понимая, что вновь может обескуражить переводчика прикладными рассуждениями о самых действенных способах лишения жизни. Он прислонил мотыгу к стволу старого тополя. – А сейчас неплохо бы обследовать место происшествия. Вы не против, Митрофан Тимофеевич?

– Отчего же, пойдемте. Я ведь там так и не был.

В самом конце дорожка расширялась, образуя каменную площадку. В центре ее, в окружении ярких цветов, находилась клумба, а не бассейн, что выглядело несколько странным.

Вообще-то ханэ[61] богатых персиян не сильно различествуют от европейских построек. Их дома строятся из камня и чаще всего обращены к улице глухой стеной либо, как здесь, обнесены высоким дувалом. Окна выходят только во двор, как бы показывая закрытость внутренней жизни от посторонних глаз. Само строение делится на «эндерун» – царство женщин и детей, где, впрочем, глава дома проводит все свободное время, и «бирун» – мужскую половину. Есть еще и «михманханэ» – комната для гостей. Вся эта часть здания украшается ажурной стеной с арками, решетчатыми окнами, разноцветными витражами, и она всегда обращена к саду.

У подавляющего большинства иранцев почти отсутствует мебель. Каменный пол застилают коврами; повсюду разбросаны мутаки (подушки-валики), тут же стоит кальян. Чем зажиточнее хозяин дома, тем затейливее украшен этот курительный прибор. Стены либо расписывают цветочными узорами, либо оклеивают обоями, привозимыми из Англии или России. Но мода и влияние европейцев берут свое. И персы-нувориши все чаще украшают комнаты канделябрами, ставят кресла и даже столы, которыми никогда не пользуются. Почти все дома имеют прямоугольную форму и плоскую крышу, на которой перс отдыхает, когда спадает жара. Появляются и особняки, представляющие собой некое смешение восточной и европейской архитектуры. Их строят в надежде сдать внаем какому-нибудь посольству или просто богатому ференги. Именно в таком доме и поселился коллежский советник Генрих Августович Рапп. Да и жилище самого Ардашева не сильно от него отличалось.

Иранцы, как и все шииты, очень впечатлительны и суеверны. И потому у них весьма популярны всякого рода обереги и амулеты. Даже чарвадар[62] обязательно украсит талисманом верблюда, идущего первым. Вот и здесь, в центре входной двери, на гвоздике висел бирюзовый кружочек с вырезанными на нем словами: «омид» (надежда), «дин» (вера) и «голь» (роза). Было понятно, что оберег повесили на дверь уже после того, как полиция обнаружила труп. «И все-таки этот кусок «чудодейственного» камня так и не спас Раппа от руки хладнокровного убийцы», – невольно подумал Клим Пантелеевич.

Осмотр дома, как показалось в самом начале, был бесполезен. Внутри все сияло чистотой. Комната, в которой Байков обнаружил труп, походила на кабинет европейца, если не считать развешанных по стенам глиняных табличек с образцами письма лучших каллиграфов Персии. В самом углу стоял распахнутый сейф. Вернее, даже не сейф, а несгораемый железный шкаф с двойными толстыми стенками, пространство между которыми было заполнено песком. Металлический тяжеловес выполнял еще и функцию тумбы – на нем покоилась керосиновая лампа. Ни в дверце, ни на полочках ключа не было видно. Клим Пантелеевич вынул из кармана недавнюю находку, вставил в замочную скважину, дважды провернул, и внутренний замок сработал.

– Так, выходит, мы с вами все-таки поторопились, – проронил статский советник. – Придется вернуться в сад.

– Для чего? – удивился Байков.

– Где-то валяется еще пара ключей – от двери и от калитки. И нам бы не мешало их отыскать; ну хоть бы еще один… А этот, как видите, от сейфа.

– Но зачем?

– Благодаря этим предметам мы сумеем составить приблизительную картину поведения злоумышленника после совершения преступления. Согласитесь, это немаловажно.

Удача улыбнулась Ардашеву лишь через полчаса кропотливых поисков. На этот раз решающую роль сыграл не магнит, а внимательность статского советника: он разглядел ключ, зацепившийся кольцом за побег розового куста. Он подошел к замку двери.

– А вот теперь можно и порассуждать, – проговорил дипломат. – Итак, преступник, совершив убийство, с вализой в одной руке, с зира-буком в другой вышел из дома, замкнул дверь и направился по дорожке. Примерно здесь, – Клим Пантелеевич указал на место в двух аршинах от него, – он остановился, вероятно, положил сумку на землю, опустил в карман правую руку, вынул один ключ и кинул его в траву, потом достал другой и забросил его прямо в розовый куст. Уже на улице он швырнул нож в арык… Пока все, – устало выдохнул Ардашев и сказал: – Ну что ж, мотыгу я оставлю тут, а вот магнит заберу. Авось еще пригодится.

Когда до калитки оставалось несколько шагов, статский советник предложил:

– А знаете, Митрофан Тимофеевич, нам надо немного развеяться. Давайте поедем на Хиабан Лалезар, посидим в каком-нибудь уютном «кавэханэ»[63]. Там, насколько я помню, раньше делали вкусное мороженое. А в такое пекло оно особенно кстати, не находите?

– С удовольствием, – замыкая калитку, согласился Байков.

Солнце разморило автомобильного стража. И он, положив голову на руль, видел восьмой сон. Услышав шум открываемой двери, парнишка протер глаза и что-то виновато пролепетал. Ардашев улыбнулся, дал ему несколько шаи на конку и на сласти; вернув ключи, он велел передать хозяину, что решение об аренде особняка еще не принято. Зажав в кулаке монеты, довольный мальчишка зашагал по тротуару.

«Форд» вновь побежал по узким тегеранским улочкам, обгоняя «дрожке» и редких прохожих. Солнце стояло в зените, и люди прятались от жары в своих большей частью глинобитных ханэ. В раскаленном воздухе вырисовывались очертания снежных шапок Эльборусского хребта, слившихся с едва заметными, прозрачными, как папиросная бумага, облаками.

Автомобиль остановился прямо перед иностранной надписью «Cafй». Драгоман решил купить газету, а Клим Пантелеевич вошел внутрь. Дверной колокольчик известил хозяина о появлении гостей. Тотчас же, будто джинн из лампы, вырос официант. Поклонившись и приложив руки к груди, он провещал:

– Хош амедид, ага! Мияд, бефармаид, ага![64]

Клим Пантелеевич кивнул и уселся за столик у открытого окна, выходящего на проспект. Не дожидаясь Байкова, он заказал два шербета, две порции мороженого и два вида палудэ[65]: из дыни и яблочное. Вскоре появился переводчик со свежей газетой «Недват» за одиннадцатое июля. Из ее передовицы следовало, что вчера Австро-Венгрия предъявила Сербии ноту с требованием выполнить десять явно неприемлемых пунктов.

– Это значит, что кризис перерастает в войну? – спросил драгоман.

– Думаю, да.

– И когда же она начнется?

– Если учесть, что ответ должен быть дан не позднее сорока восьми часов, то, скорее всего, на следующей неделе. А по большому счету можно считать, что она уже началась.

– То есть как?

– Вы же понимаете, что сам ультиматум – проформа, некая формальность, необходимая для развязывания боевых действий.

– А я как раз собирался в отпуск. И что же теперь делать? – грустно выговорил Байков.

Как раз в этот момент подали мороженое, палудэ и шербет в мисочках. А к нему – особый шик – деревянные ложки с вырезанными изречениями восточных мудрецов.

Клим Пантелеевич взял одну из них и проговорил:

– А вот вам и ответ на вопрос, правда, не мой, а Омара Хайяма:

Жестокий небосвод мольбою не гневи,

Исчезнувших друзей обратно не зови,

Вчерашнее забудь, о завтрашнем не думай:

Сегодня ты живешь – сегодняшним живи.

– А ведь и правильно, – согласился переводчик. – Надобно дорожить каждой отведенной тебе Всевышним минутой. – Он поднес к глазам свою ложку. – А у меня вот другое рубаи:

Я в Тусе ночью был. Развалины мертвы.

Лишь где гулял павлин, мелькнула тень совы.

«Какую тайну вы, развалины, храните?»

И донеслось в ответ: «…увы…увы…увы!..»

Он лукаво улыбнулся и спросил:

– Простите, Клим Пантелеевич, но раз уж достопочтенный Гияс ад-Дин Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури упомянул «тайну», то и я хотел бы приподнять чадру над одним мучающим меня с самого утра вопросом, если вы, конечно, не возражаете?

– Пожалуйста, Митрофан Тимофеевич.

– Благодарю. Так вот доктор Любомудров, как вы недавно изволили заметить, ошибся, приняв вас за раненого моряка, который оказался на греческом судне десяток лет назад. Однако в то же время, если помните, консул Казвинской сатрапии господин Красноцветов дал понять, что ходили слухи о вашем убийстве. И, по его словам, это случилось тоже лет десять назад (правда, вы его поправили и уточнили, что с тех пор минуло девять лет и три месяца), так?

– Допустим.

– Вот мне и кажется, что Любомудров сегодня не обознался…

Ардашев неторопливо доел мороженое, промокнул губы белоснежным платком и негромко изрек:

– Вероятно, я вас разочарую, если отвечу все той же строкой: «И донеслось в ответ: «…увы…увы…увы!..»

Драгоман вздохнул и уставился в потолок. На его лице остался отпечаток неудовольствия. Он молчал.

Когда с угощениями было покончено, затрезвонил дверной колокольчик и на пороге появилась дама в элегантной голубой шляпке, из-под которой выбивались темные локоны. Впрочем, примечателен был не столько дорогой и модный наряд – длинное, небесно-голубое платье с оборками, сколько она сама. Статная брюнетка поражала правильными чертами лица. В ее внешности не было ни малейшего изъяна: брови, словно два натянутых лука, увеличивали и без того большие глаза с длинными ресницами, а прямой, аккуратный, будто вылепленный античным скульптором нос придавал лицу черты нежной строгости; полные, точно лепестки распустившейся розы, губы невольно притягивали внимание. Ей, кажется, было не более двадцати пяти лет.

За красавицей следовал английский офицер. Главным в его облике были нафабренные, торчащие в стороны густые усы. Они уже давно вышли из моды, но еще оставались популярными у отставных военных, цирковых силачей, ну и, конечно же, у Вильгельма II. Мужчина внимательно осмотрел кафе. Очевидно, он был ревнивцем и ненавидел всю мужскую часть Персии, которая, не стесняясь, рассматривала его спутницу. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, поскольку для многих иранцев женское лицо так же волнительно, как для тверского крестьянина ножки танцовщицы во французском кабаре. Остановив взгляд на драгомане, незнакомец приветливо кивнул. Дама улыбнулась уголками губ и лишь махнула ресницами. Вежливым поклоном ответил им и Байков. Повернувшись к Ардашеву, он прошептал трепетно:

– Не правда ли, она прекрасна?

– Спешу согласиться.

– Я буду себя чувствовать крайне неловко, если не представлю вас. Не возражаете?

– Напротив. К тому же мы и так собирались уходить.

Первым к чужому столику приблизился Байков. Почтительно раскланявшись, он трепетно поцеловал даме ручку и затем проговорил на французском длинную тираду:

– Позвольте познакомить вас с моим соотечественником. Его зовут Клим Ардашев. Он дипломат и прибыл из Петербурга совсем недавно.

Статский советник вежливо поклонился и краем глаза заметил, что незнакомка разглядывает его весьма внимательно. А переводчик между тем продолжал вещать:

– Госпожа Лиди Ренни, собственный корреспондент «Le Figaro» в Тегеране.

– Klim, – выговорила она, – как легко произносится ваше имя! И не надо ломать язык, как, например, эти ужасные: Dobrinia, Amvrosi, Sviatopolk.

Госпожа Ренни заглянула в глаза Ардашеву (что, естественно, не ускользнуло от всевидящего ока ее обожателя), а потом сказала негромко:

– Уверена, мы станем хорошими друзьями.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, мадам, – учтиво парировал Клим Пантелеевич.

Байков указал на ее спутника и, перейдя на английский, представил:

– Британский военный агент – капитан Вильям Фог.

– Рад знакомству.

– Взаимно. Надеюсь, у нас еще будет возможность пообщаться, – сухо выговорил офицер.

– А вы приходите завтра в клуб, там и поговорим, – предложила француженка ангельским голоском.

– А где это? – Клим Пантелеевич вопросительно посмотрел на Байкова.

– Господин Ардашев там еще ни разу не был, но я стану его проводником, – пообещал драгоман.

– Хорошо, будем вас ждать, – с милой улыбкой пропела репортерша.

– Честь имею, – попрощался статский советник и направился к выходу.

К удивлению переводчика, Ардашев, разместившись на заднем сиденье, до самого дома не проронил ни слова. Он будто совсем отрешился от окружающей действительности и рассеянно смотрел по сторонам. Лишь единожды он достал из пиджака коробочку монпансье с надписью «Георг Ландрин» и, выбрав конфетку, отправил ее в рот.

А размышлять бывшему присяжному поверенному было о чем. «Теперь совершенно очевидно, – мысленно рассуждал он, – что на второго секретаря посольства мог напасть всего один человек. По крайней мере, наличие трех ножевых поранений как раз говорит о том, что злоумышленник сумел сразу вывести из строя потерпевшего. А уже после этого он перерезал несчастному горло. Но зачем? Зачем ему это понадобилось? Какой от этого прок? На этот вопрос пока ответа нет, – заключил статский советник. – Другой немаловажный момент, который удалось выяснить сегодня: преступник мог проникнуть в дом либо через дверь, либо через окно (оно почему-то так и осталось открытым). Но тогда получается, что убийце пришлось перелазить через дувал, поскольку Рапп, уйдя на встречу с агентом, навесил снаружи замок. Или второй вариант: он заранее подобрал ключ к замку от калитки. Стало быть, в обоих случаях злодей прятался где-то за кустами и, дождавшись, пока коллежский советник войдет в дом, ворвался внутрь и напал на него. Вероятно, именно по этой причине Генрих Августович и не успел повесить на дверь бирюзовый оберег, выполнявший роль условного знака.

Расправившись с жертвой, разбойник отыскал ключ от сейфа и открыл его. А выйдя из дома, замкнул дверь и забросил подальше оба ключа. Позже в канаву он швырнул и кинжал, найденный полицией. Ладно, с орудием преступления все ясно: душегуб, боясь оставить отпечатки пальцев, кинул его в арык. А вот с третьим ключом – слишком туманно. Ведь ему было проще запереть снаружи калитку, выбросить ключ в тот же самый арык, не оставив надежды на получение дактилоскопических следов, и скрыться. Почему же он так не поступил? Может быть, ему кто-то помешал? Но тогда кто?»

Клим Пантелеевич прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Он поступал так всегда, если вдруг осознавал, что нащупал ту самую единственную ниточку, которая поможет распутать весь клубок преступления.

«Вполне логично предположить, что убийцей является европеец. И тому есть объяснение: ну какой шахсевен, авшар или думбали[66] знает о методе определения личности по узорам папиллярных линий отпечатков пальцев? Иначе зачем было выбрасывать кинжал в воду? И зира-бук, и перерезанное горло несчастного Раппа – характерный почерк магометанских фанатиков – все это направлено к одной цели: внушить следствию, что убийца – местный грабитель. Тогда становится ясно, почему преступник не стал бросать все ключи туда же, куда кинул нож. Ведь слишком явным выглядело бы его стремление уничтожить следы рук. Поэтому он решил избавиться от улик самым примитивным способом. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то начнет обшаривать кусты с помощью магнита».

Уже при подъезде к дому Ардашев вновь вернулся к мысли об агенте, с которым встречался второй секретарь посольства. «Хорошо бы его найти. Быть может, он прольет свет на то, что же произошло с Раппом 22 июня?»

VI

Закат окрасил небо и горы. Воздух еще был наполнен жаром уходящего дня, но легкий ветерок уже беспокоил верхушки кипарисов и тополей. Почувствовав прохладу, птицы радостно щебетали в кронах деревьев. День подходил к концу.

Клим Пантелеевич отпил немного шербета и вновь откинулся в кресле. Прикрыв глаза, он принялся анализировать события минувших дней, припоминая малейшие детали.

…«Форд» подкатил к перекрестку Конт к шести пополудни. Именно в это время в особняке, построенном на европейский манер (с окнами, выходящими на улицу и колонами), уже собирался народ. В основном это были богатые персы, члены меджлиса и иностранцы, главным образом дипломаты. Шахиншахский клуб считался престижным местом, и потому не каждый иранец мог туда попасть. Все зависело от тяжести его кошелька и общественного положения.

Когда старинные часы на башне Шемс-эль-Эмаре пробили шесть раз, статский советник вслед за Байковым вошел в переднюю клуба. Гардеробная пустовала. Несколько комнат были уставлены мягкими креслами и восточными диванами. Звуки шагов скрадывали дорогие сарухские[67] ковры. Кто-то читал газету в одиночестве, а кто-то вел непринужденную беседу. Драгоман неожиданно куда-то исчез, словно испарился. Пройдя через анфиладу комнат, статский советник невольно остановился у стола русского бильярда. Игроков не было.

– О! Господин Ардашев! – проговорил кто-то за его спиной на английском.

Обернувшись, Клим Пантелеевич увидел шведского консула. Он улыбался в усы.

– Доброго дня. Как ваш автомобиль?

– Все хорошо! Машина уже на ходу. – Магнус Хольм раскрыл деревянный портсигар. – Не хотите попробовать? Это новшество теперь называют «сигаретой». Гораздо лучше папирос. Я скручиваю их с помощью ручной машинки и набиваю первоклассным турецким табаком.

– Благодарю. С некоторых пор я поменял табак на монпансье. – Клим Пантелеевич вынул коробочку «Георга Ландрина» и снял крышку. – Угощайтесь!

– О нет, спасибо, – засмеялся консул. – Как говорят персы: если хочешь ублажить волка, не стоит давать ему палудэ.

– Занятная вещица! – глядя на портсигар, польстил шведу Клим Пантелеевич.

– О да! Он сделан из тысячелетнего шведского дуба. Это своего рода талисман, оберег, если хотите. Подарок супруги. Она преподнесла мне его перед отъездом в Персию. Однако не стоит думать, что ветхозаветного исполина повалили просто так, ради наживы. Нет. Мы, шведы, очень ценим природу и бережем ее, – пафосно выговорил потомок викингов. – В дуб угодила молния. Электрический заряд расколол могучее дерево надвое. И только после этого лесник разрешил его срубить.

– Помилуйте, но откуда вы можете это знать?

– Жене поведал об этом продавец. – Он достал карманную зажигательницу и прикурил. Аромат душистого турецкого табака стал окутывать комнату.

– А вы, случайно, на бильярде не играете? – осведомился Ардашев.

– К сожалению, нет. Но я был бы вам очень признателен, если бы вы согласились дать мне несколько уроков этой игры.

– С удовольствием, – без особенного энтузиазма вымолвил статский советник, жалея в душе, что сегодня ему вряд ли удастся скрестить кий с достойным соперником. И эта едва заметная нотка разочарования не ускользнула от наблюдательного шведа. Слегка прищурившись, он изрек:

– Предлагаю своеобразный обмен любезностями: вы обучаете меня игре на бильярде, а я научу вас управлять автомобилем. Идет?

– Что ж, – улыбнулся Клим Пантелеевич, – трудно не согласиться на столь заманчивое предложение.

– Вот и отлично. Тогда приступим. – Консул затушил сигарету в пепельнице и, заметив, пишхедмета[68], поманил его к себе.

Надо признать, что ученик оказался на редкость способным. Он довольно точно копировал манеру игры Клима Пантелеевича и, наблюдая за ним, старался во всем подражать. Они проиграли примерно час, когда появился Байков. Драгоман шепнул Ардашеву, что француженка мадам Ренни и капитан Вильям Фог уже дважды справлялись о нем. Переводчик вновь испарился, словно утренний туман в горах.

Условившись со шведским консулом продолжить обучение позднее, статский советник прошел в другую залу, где британский военный агент дулся в покер с тремя партнерами. Судя по кислой мине англичанина, ему не везло.

Кроме него за столом сидели два толстых перса – министры правительства Мустафиоль-Мамалека – и какой-то пренеприятнейший тип лет шестидесяти с плешивой головой, длинными и широкими, как у английского дворецкого бакенбардами, усами-щетками и в обсыпанном крупной перхотью черном пиджаке. Он все время потел, вытирал несвежим платком лоб и вздыхал. Его пальцы, точно вертела шашлыком, сплошь были утыканы перстнями. Только этому игроку, в отличие от британца, фортуна явно благоволила. Персидские туманы, турецкие лиры, швейцарские франки и германские марки громоздились рядом с ним. Он представился как прусский барон Вальтер фон Ромберг.

Чуть поодаль очаровательная репортерша «Le Figaro» раскладывала пасьянс и заметно скучала в компании Байкова и жены французского посла (малопривлекательной дамы лет сорока пяти). При появлении статского советника красавица заметно оживилась, что не очень-то пришлось по нраву переводчику и капитану Фогу, который, не желая оставлять Ардашева в компании с мадам Ренни, настойчиво увещевал русского дипломата войти в игру. И статский советник согласился.

Примерно через час Климу Пантелеевичу покер наскучил. Положив карты на стол, он разочарованно изрек:

– Смею заявить, что господин фон Ромберг, выдающий себя за прусского барона, банальный картежный шулер. И вполне возможно, что никаким бароном он вовсе и не является. Но если этот факт еще и требует доказательства, то первое мое утверждение – сущая правда. Неужели никто из вас не изволил заметить, как он помечает нужные карты, накалывая их острым шипом, спрятанным под перстнем на безымянном пальце правой руки? Видите? – Он бросил на стол две карты рубашкой вниз; в правом верхнем углу каждой из них виднелись явные следы прокола. Поднявшись, статский советник резко схватил жулика за запястье правой руки и, сорвав перстень, швырнул его на стол. – Вот, полюбуйтесь, – не отпуская руки мошенника, проговорил статский советник.

– Я буду с вами драться на дуэли! – вскричал покрасневший, как августовский помидор, фон Ромберг. – Вы не смеете так разговаривать с подданным Пруссии!

– А вы, сударь, наглец! – выговорил Ардашев и резко надавил уже двумя большими пальцами на тыльную сторону ладони картежника. И барон, вскрикнув от боли, стал опускаться на колени.

– Отпустите, прошу вас, отпустите! – взмолился он.

– Я не буду передавать вас местной полиции лишь потому, что своим непристойным поведением вы бросаете тень на всех европейцев. К тому же по местному закону вам, как вору, для начала отрубят палец. Но я надеюсь, что после сегодняшнего скандала вы навсегда забудете сюда дорогу, не так ли, сударь? – не отнимая руки, произнес русский дипломат на чистом австрийском диалекте.

– Да-да, обещаю! – со слезами на глазах жалобно простонал жулик.

– Так убирайтесь! – Клим Пантелеевич освободил запястье.

Немец, не вставая с колен, точно рак, попятился задом, потом поднялся и засеменил к выходу.

– Простите господа, что я не сдержался и испортил вам вечер, однако мне наскучило смотреть на этого плута, – Ардашев прощался одними глазами, – позвольте откланяться.

– Вы правы, сегодня действительно скучно, – вставая, проговорила француженка. – Вы не откажетесь проводить меня?

– С большим удовольствием, мадам.

Последовала немая сцена. Англичанин сидел с раскрытым ртом. Он силился что-то сказать, но не мог, будто язык прирос к небу. Тоже и Байков: смотрел растерянно и не двигался, точно стул намазали клеем. Заметив это, Клим Пантелеевич сказал:

– Что же вы, Митрофан Тимофеевич? Седлайте вашего американца. Поедем.

– Да-да, всенепременно, – ответил переводчик дрогнувшим голосом.

Мадам Ренни первая направилась в переднюю, и статскому советнику не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Выйдя на улицу, им пришлось ждать, пока Байков справится с мотором. Автомедон крутил ручку стартера, но «Форд» упрямо не хотел заводиться. Байков смахивал пот со лба и виновато пожимал плечами. По арыку вдоль тротуара текла мутная, дурно пахнущая жижа, и Лиди, закрыв носик перчаткой, предложила нанять извозчика.

Клим Пантелеевич лишь развел руками и, глядя на расстроенного водителя, спросил:

– Не возражаете, если я оставлю вас наедине с поломкой?

– Нет-нет, что вы, Клим Пантелеевич, как можно-с…

Тут же подкатила коляска.

– Коджа мери, саиб?[69] – осведомился у Ардашева возница.

– Хиабан Алаэд-Довлэ, – на прекрасном персидском выговорила репортерша.

Сурчи кивнул, и экипаж тронулся.

– Ах, как умело вам удалось вывести на чистую воду старикашку Ромберга! – весело выговорила дама.

– А разве он старик? – несмело переспросил Ардашев.

– О да! Ему не меньше пятидесяти. А может, и больше!

– Выходит, – грустно вздохнул бывший присяжный поверенный, – пройдет четыре года, и очаровательные красавицы будут величать меня «старикашкой»?

– О нет! Конечно же, нет! – воскликнула дама, – Вы – совсем другое дело! Вы – джентльмен.

– Как мистер Фог? – улыбнулся статский советник.

– Ну нет, что вы! – она покачала головой и сморщила носик. – Вильям только хочет быть джентльменом, а вы давно джентльмен. А правда, жаль, что во французском языке, как и в русском, нет точного синонима этого слова?

– А «chevalier»[70] не подойдет?

– Возможно, – согласилась она, потом задумалась, подняла глаза к небу и добавила: – Но, согласитесь, выражение «chevalier de la triste figure»[71] как-то умоляет его значение, не правда ли?

– Пожалуй, вы правы, только…

– Что?

– Мне доводилось видеть англичан, которых окружающие считали настоящими джентльменами, но на деле они таковыми не являлись. И в этом нет ничего удивительного. Знаете, у нас, у русских, имеется собственное интересное лексическое изобретение – словечко «интеллигент».

– А! Знаю-знаю! – как ребенок она захлопала в ладоши. – Этим человеком был Антон Чехов.

– Вероятно, да. Можно сказать, что Чехов – самый правильный русский писатель.

– Как это «правильный»?

– Видите ли, когда в пьесе «Дядя Ваня» он использовал известную теперь всем фразу: «в человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли», то великий писатель устами своего героя высказывал собственное мнение о той модели поведения, к которой каждый должен стремиться. Но часто бывает так, что автор на страницах своей книги провозглашает высокие идеалы, а сам им не следует. Но Чехов – другое дело. Он, как вспоминают современники, и в жизни отличался чрезвычайной аккуратностью, слыл гостеприимным хозяином, был скромен и отзывчив. Про таких говорят: человек благонравной души. Он писал как думал и жил как писал.

– А знаете, – она повернула голову, и Клим Пантелеевич не только уловил нежный аромат дорогих духов, но и почувствовал ее теплое дыхание, – я бы не удивилась, если бы узнала, что вы тоже писатель.

Статский советник улыбнулся, но ничего не ответил. Ему было хорошо. Хорошо и спокойно. Так, как будто он ехал не по Хиабан Алаэд-Довлэ, а по Николаевскому проспекту в Ставрополе. Жара давно спала. Могучие платаны отбрасывали длинные тени на мостовую. Пегая лошадка бежала трусцой и мерно стучала копытами. Рядом с ним сидела очаровательная спутница, которая к тому же к нему явно благоволила.

– А вот и мой дом, – грустно вымолвила мадам Ренни и указала на солидный особняк европейского вида.

– Инджо[72], – бросил Ардашев извозчику, и коляска остановилась. Он помог даме выбраться из экипажа и проводил до двери.

– В среду, семнадцатого, я устраиваю небольшой прием. Гости будут разные. Некоторых вы уже знаете, а иные вам совсем незнакомы. Все приглашены к семи. Придете?

– С удовольствием.

– Послушайте, Клим, – она провела затянутой в перчатку рукой по лацкану его темного пиджака, будто пытаясь снять невидимую соринку или волосок, – а почему бы вам не зайти ко мне сейчас и не выпить чашечку кофе? Я сварю вам кофе по-французски. Вы любите по-французски? Вам как больше нравится: с солью или с пенкой? – прошептала она одними губами.

И в тот самый момент, когда Клим Пантелеевич уже решил переступить порог дома обворожительной француженки, послышалось приближающееся урчание автомобильного мотора. Испуганно косясь в сторону, лошадь повела ушами и забила копытом. В ту же секунду из-за поворота вылетел «Форд». Поравнявшись с экипажем, он резко остановился. Двигатель Байков не заглушил, показывая всем видом, что он уже здесь и – давно! ох, как давно! – пора ехать.

– Ну вот… – разочарованно проронила Лиди и поправила выбивающийся из-под шляпки локон. – Так значит, до среды? – Она обиженно, словно капризный ребенок, выставила вперед нижнюю губку.

– Значит, до среды. Буду непременно. Честь имею кланяться.

Дождавшись, когда парадная дверь захлопнется, Клим Пантелеевич сунул вознице несколько шаи и отпустил.

Едва он забрался на соседнее с водителем сиденье, как автомобиль тронулся.

– А я все боялся, что опоздаю и вам придется трястись в этом тарантасе! Но успел, слава богу. Пришлось поменять бензиновый шланг, – разворачивая машину, обрадованно тараторил драгоман. Он жаловался, что не хватает камер, сетовал на нехватку запасных частей, и Клим Пантелеевич кивал ему из вежливости, но совершенно не слушал. Мысли громоздились одна на другую, путались и перебивались оставшимся на лацкане пиджака стойким ароматом французских духов. «Ну вот, опять растаял перед молодой особой. Почему-то с годами я все легче поддаюсь женским чарам. И в Ялте тогда… с Ликой… Вроде бы ничего между нами и не было, а ощущение такое, будто мы с ней целый год вместе провели. Слава богу, жива осталась, да-с…»

Ардашев вдруг вспомнил, что, добираясь из Ставрополя в Баку, на одной из станций он стал невольным свидетелем необычного спора между подвыпившим штабс-ротмистром и каким-то штатским. Из рассуждений офицера следовало, что самым страшным в глазах женщины поступком мужчины является его нежелание лечь с ней в постель, когда она этого просит.

– Эта незаживающая душевная рана унижает даму и тяготит всю жизнь. Такого мерзавца я бы не раздумывая вызвал на дуэль! – горячился драгун.

– Но позвольте, – возражал ему раскрасневшийся от выпитого вина толстоватый господин в пиджачной паре с уже заметной сединой, – а как же честь другой дамы, например жены? Каково будет ей, когда она узнает, что ее супружник провел ночь с другой? Разве тем самым он не предает их любовь, детей, радости и горести, которые им довелось испытать за годы совместной жизни?

– Зачем же вы, милостивый государь, так вопрос ставите? Ум мужчине на то и дан, чтобы не попадаться на крючок. А если он тряпка, болтун или пропойца, которого расколоть легче, чем грецкий орех, то что о нем говорить?

«Теория, безусловно, удобная, – мысленно усмехнулся Клим Пантелеевич. – Но в чем-то офицер был прав. Возьмем для примера хоть ту же мадам Ренни. Она давно привыкла, что все безнадежно по ней вздыхают. И вот, положим, остановила Лиди свой выбор, ну… хоть на покойном Раппе, и послала ему billet doux[73], в которой указала и время, и место встречи. А он, появившись перед ней в назначенный час, вместо того, чтобы исполнить единственное желание, пускается в пространные объяснения: «Простите, мадам, но сегодня вечером я как раз собирался отписать письмецо супружнице. Давно, знаете ли, откладывал, неудобно-с… Ждет-с благоверная весточку от меня, тоскует, поди, одна. Прошу простить покорнейше, но я вынужден откланяться». Сказал и ушел. И кто он после этого? В лучшем случае она посчитает его идиотом и будет игнорировать, а в худшем – возненавидит. Сдается мне, что красивая (именно красивая, потому что особа невзрачной внешности внутренне всегда готова потерпеть фиаско) женщина скорее простит измену, чем подобное унижение. Да ведь недаром Чехов писал, что сказать даме: «я вас не люблю» – так же неделикатно, как сказать писателю: «вы плохо пишете».

Ардашев вновь потянулся к коробочке монпансье и принялся перебирать в уме все детали убийства второго секретаря посольства. Незаметно от лирического настроения не осталось и следа. «И все-таки одно обстоятельство не вызывает сомнений, – подъезжая к дому, заключил Клим Пантелеевич, – либо грабитель был хорошо осведомлен о месте нахождения ключа от сейфа, либо неплохо разбирался в слесарном деле. В противном случае у него не было бы никаких шансов добраться до денег. Никаких».

VII

Сиреневые сумерки завладели пространством. И теперь все вокруг принимало другой вид. Даже веранда, где сидел Клим Пантелеевич, казалась иной, совсем не такой, как днем. Ее будто написали фиолетовой акварелью. И виноградные листья, и магнолии – все было выкрашено одним цветом.

«Азраил! Надо же как поэтично! – подумал Ардашев, вспомнив разговор с князем Мирским, который посвящал бывшего адвоката в детали предстоящей командировки. – И почему он назвал убийцу второго секретаря посольства Азраилом? Ни Хамзадом[74], ни Деджалем, а именно Азраилом?»

Допив кофе, статский советник поставил фенджану на стол и продолжил размышлять: «Вероятно, Иннокентий Всеволодович связывал это с Востоком. Хотя, если быть точным, в Коране Азраил не упоминается. Там употребляется другое слово – «Маляк аль-маут» – ангел смерти. Это один из самых близких к Аллаху ангелов, который в соответствии с Его волей забирает души умерших. Мусульмане верят, что это существо появляется в самые драматические периоды человеческой жизни. И тот, кто видит его, тот обязательно умирает… М-да, – вздохнул Клим Пантелеевич, – пожалуй, Мирский прав. Действительно Азраил».

…Шведский консул не заставил себя долго ждать и сдержал слово: не прошло и двух суток, как он прислал к дому Ардашева своего молчаливого слугу, который долго кланялся, прежде чем передал послание. Пояснив, что его хозяин хотел бы получить ответ, великан остался ждать на улице.

Письмо состояло из нескольких предложений. Господин Хольм предлагал встретиться на следующий день и приступить к урокам вождения. Он был готов заехать за русским дипломатом после полудня в любое удобное для него время.

Черкнув пару строк, Клим Пантелеевич запечатал конверт и отдал лакею.

Скандинав оказался пунктуален. В шесть пополудни следующего дня статский советник услышал урчание мотора.

Ардашев учился водить «Рено» на выезде из города, в районе Дарваза-Казвин (Казвинских ворот), на пустыре. И если само управление автомобилем не вызывало трудностей, то процесс запуска двигателя Климу Пантелеевичу не понравился. Крутить ручкой стартера – занятие малоприятное. Да и мозоли заработать легче легкого, если не пользоваться перчатками.

Обратно русский дипломат вел машину по улицам самостоятельно. Временами швед давал советы, но «ученик» весьма быстро освоился с норовом железного коня, и надобность в указаниях отпала сама собой.

Магнус Хольм жил в здании консульства, на улице Эмин-эс-Салтанэ. К этому времени центр города уже прошли поливальщики, жара отступила, и хоть и пахло мокрой пылью, но дышалось свободнее. Шведский дипломат, как гостеприимный хозяин, пригласил Ардашева отужинать. Отнекиваться Клим Пантелеевич не стал.

Повар-великан по имени Джавад был настоящим кухонным магом. Кюфта по-тебризски, гурмэ-сабзи (жаркое с зеленью и фасолью), кебаб кубидех и рис с барбарисом были неподражаемы.

Беседа за столом текла неторопливо, точно вода из прохудившейся бочки. За десертом говорили о литературе. Господин Хольм оказался приверженцем Юхана Стридберга – шведского писателя и драматурга, который, к сожалению, в России был почти неизвестен. Статский советник с удовольствием знакомил консула с творчеством Чехова, приводя по памяти не только строки из его произведений, но и переписки.

Обратная дорога домой Ардашеву давалась труднее: глаза еще не успели свыкнуться с темнотой и потому управлять автомобилем было непросто.

Пряная чернота персидской ночи скрывала всевозможные препятствия на дороге, видимые и безвредные днем, но опасные ночью. Свет фар выхватывал из мрака то брошенный кем-то за ненадобностью треснутый глиняный хум[75], то поломанное колесо от телеги, то скатившийся с горы валун.

Следующий урок управления автомобилем был не менее удачным. Русский дипломат не получил ни одного замечания. Шведский консул, как выяснилось из разговора, слыл любителем персидской гимнастики или, если точнее, поклонником собственного повара, который славился в Тегеране не только мастерством блюд, но и способностью выполнять разного рода акробатические и силовые трюки.

Покружив час по улицам Тегерана до наступления темноты, Ардашев по просьбе Хольма остановился около небольшого, вросшего в землю по самые окна каменного дома-исполина. Судя по всему, это была бывшая баня с бассейном, переоборудованная теперь под спортивную залу, попасть в которую можно было лишь одним способом: спустившись вниз по довольно крутой лестнице.

Дневной свет пробивался в помещение через вделанные в крышу витражи. Но с наступлением темноты, здесь, как и почти во всех окрестных домах персидской столицы, зажигали фотогеновые лампы. Пахло оливковым маслом, керосином и человеческим потом.

Представление началось. Под барабанную дробь появились несколько человек. Их натертые растительным маслом тела отливали бронзой. Босые, с обнаженными торсами, они потешали публику всевозможными трюками: кто-то подбрасывал и ловил пудовые гири, кто-то жонглировал булавами; трое других атлетов демонстрировали всевозможные акробатические фигуры. Барабанщик то и дело менял ритм, чувствуя внутреннюю музыку каждого номера. Иногда казалось, что его дробь стучит в такт сердцам атлетов. Всем своим важным видом – с длинными закрученными усами и в яркой чалме – он напоминал глашатая, зачитывающего на площади фирман[76].

Гвоздем программы оказался Джавад. Он появился под несмолкаемые аплодисменты присутствующих. Мужчины – а сюда допускались только они – принялись бросать ему под ноги большие медные монеты, скобы и даже подковы. Подобрав их, он гнул эти предметы, ломал и вязал в узлы на глазах изумленных соотечественников. Затем он встал на четвереньки. На него забрались четыре человека. Они принялись выстраивать на спине великана всевозможные гимнастические стойки. Потом на плечи Джавада положили деревянный щит, на котором стали рубить дрова. Гигант был спокоен и непоколебим, как скала. Со стороны могло показаться, что все происходящее его нисколько не волновало. И, видимо, это железное спокойствие титана приводило зрителей в восторг.

Неожиданно в залу внесли квадратный, накрытый скатертью стол с кипящим самоваром, чайником и даже чашками, в которые тут же, на глазах у всех, налили чай. Джавад присел, взял в рот край стола, медленно его поднял и, удерживая, прошел по кругу. Барабанные палочки замелькали с немыслимой частотой. Дробь заглушала даже восторженные крики. Не расплескав ни одной капли любимого иранского напитка, он умудрился аккуратно поставить стал на пол. Публика неистовствовала. Многие повставали с мест, и в картонный ящик барабанщику – а деньги собирал именно он – полетели не только шаи и краны, но даже золотые турецкие лиры. Уже на выходе, по окончании представления, статский советник расстался с трехтуманной ассигнацией.

Третья встреча Ардашева со шведским консулом состоялась на вечеринке у госпожи Ренни. Здесь присутствовали не только европейцы, но и уже знакомые по Шахскому клубу министры правительства Мустафиоль-Мамалека и несколько депутатов меджлиса.

Француженка постаралась удивить гостей, и это ей удалось на славу. В тот момент, когда она, делая записи в блокноте, мило беседовала с каким-то важным чиновником, а Клим Пантелеевич пил кофе и вел с английским военным агентом неторопливую беседу, во дворе раздался удар зэрба[77] и послышался звук тары[78]. Не сговариваясь, все вышли в сад. Там на ковриках под тенью магнолий сидели двое музыкантов и наигрывали незамысловатый национальный мотив. Мелодия менялась, и постепенно увеличивался темп. Достигнув своего апогея, она вдруг замерла. И в это мгновение перед изумленными гостями появилась ослепительная дама в европейском платье. Ее лицо было изрядно напудрено, брови подведены, а губы ярко накрашены. Голубая шляпка с букетиком цветов, платье с розовым оттенком и белые перчатки добавляли ее образу очаровательности. Однако во всей ее внешности проступали восточные черты. Достав лорнет, она окинула присутствующих строгим взглядом и, словно пытаясь показать всем свою недоступность, отступила на шаг. Заведя руки за спину, красавица незаметно передала музыкантам лорнет. И тут же, притопнув, норовисто повела плечами и, будто балерина, засеменила на одних носочках по всей импровизированной сцене. Она взмахнула грациозно ножкой, потом стыдливо закрыла лицо руками и свела внутрь колени. Ее стан начал извиваться, а в движениях появилась страсть. Лицо, то озарялось улыбкой, то по нему пробегала легкая судорога. В этот миг зэрб зашелся несмолкаемой дробью. Зазвучала тара. Артистка пустилась кружиться на воображаемой сцене. Музыка приняла бешеный темп и… смолкла. Дама бросила шляпку зрителям и упала на колени. И только теперь стало понятно, что это был мужчина. Вернее, мальчик лет четырнадцати. Персы – министры и депутаты меджлиса – восторженно захлопали. Один из них подошел к нему. Прошептав что-то, он положил ему на лоб ассигнацию. Юноша в ответ кокетливо улыбнулся и исчез так же внезапно, как и появился.

Ардашев хотел было уже вернуться в залу, как подле него возникла мадам Ренни.

– И как вы находите этого мальчика? – негромко вымолвила журналистка. – Не правда ли, он очарователен?

– Не знаю. Я предпочитаю смотреть, как танцуют женщины.

– Я пыталась пригласить мотреб[79], но они отказались. В Персии правоверные женщины не могут танцевать, а тем более выделывать акробатические номера перед чужими мужчинами. Это позволительно только юношам. Здесь, как вам известно, даже театр сугубо мужской. Ничего не поделаешь, шариат.

– Да, – скривил губы в усмешке статский советник. – Однако это не мешает им иметь целую улицу «красных фонарей» или вполне открыто заниматься «бачэ-бази», тогда как однополая любовь противоречит человеческой природе.

– А вы строги, как пастырь, – весело проговорила она. – Неужели вы никогда не грешите?

– Стараюсь, но не всегда получается.

– И какого же рода ваши грехи?

– Например, не соблюдаю пост.

– Надо же! – воскликнула француженка. – Да вы почти святой! А мне однажды пришлось общаться с настоящим палачом. Я получила редакционное задание и отправилась с ним на встречу. Через некоторое время ко мне подошел приличного вида мужчина. Он выглядел безукоризненно. – Она внимательно посмотрела на собеседника и добавила: – и даже был чем-то похож на вас…

– На меня? – Ардашев удивленно повел бровью. – И чем же?

– От вас, как и от него, веет холодом. И у меня такое чувство, что вы вполне легко могли бы нажать на курок или вогнать лезвие в чье-нибудь сердце… А может, я все-таки ошибаюсь? – Мадам Ренни уставилась на статского советника, явно ожидая от него прямого ответа.

Клим Пантелеевич пожал плечами и вымолвил:

– Все зависит от конкретных обстоятельств. Однако я бы предпочел дослушать ваш рассказ, нежели блуждать по закоулкам моей души.

– Хорошо, – согласилась она. – Мы беседовали в одном уютном парижском кафе. Он был чрезвычайно вежлив, и первое время разговор не клеился. Мне приходилось выцарапывать у него каждое слово. И только бутылка хорошего вина смогла расшевелить экзекутора. После двух бокалов он принялся рассуждать о преимуществах гильотины над другими видами казни. Он говорил об этом так же просто, как повар сравнивает качества разных блюд. Единственное, что его волновало – это запах крови, который постоянно его преследовал. С ним это случилось после двухсотой казни. В ту ночь ему пришлось обезглавить поочередно семь человек, и кровь наполнила поддон. Ее было так много, что она текла через край. Он смеялся надо мной, когда я спросила, как долго живет отделенная от туловища человеческая голова и правда ли, что она даже моргает. «Вздор! – воскликнул палач. – Полный вздор! Я сам это проверял и не раз брал отрубленную голову в руки. Работают только мускулы лица, как при нервном тике. И длится это максимум пятнадцать секунд после того, как нож гильотины опустится на шею приговоренного, не больше». Он помнил почти все казни и лица умерщвленных им людей. Он называл себя рукой правосудия и даже мечом Христа. Представляете? Больше всего мне запомнились глаза душегуба. Они были бесцветные, как мороженые устрицы. И когда он говорил со мной, то смотрел куда-то в сторону, словно узрел там Сатану.

– Жуткий рассказ. Однако вы очень впечатлительны. А у чувствительных женщин слишком рано появляются морщинки под глазами. Так что берегите себя.

– А вы кова-арный! – с наигранным возмущением воскликнула госпожа Ренни. – А хотите знать почему?

Ардашев кивнул.

– Потому что вы знаете, как напугать даму. – Она приблизилась к Ардашеву так близко, что он вновь почувствовал ее дыхание, и спросила: – Вы останетесь до конца вечера?

– К сожалению, нет. Дела. К тому же ваш воздыхатель – капитан Фог, как я заметил, очень ревнив. Бедолага совсем извелся и не находит себе места.

– А хотите, я скажу ему, что он мне надоел? – с кокетливой улыбкой спросила она.

– Не стоит.

– Почему?

– Потому что после этого он вызовет меня на дуэль, и мне придется его убить. А делать этого никак нельзя. Со дня на день начнется война, а ведь мы союзники.

– Ну вот, – она обиженно наморщила лобик и заморгала, – я-то думала, что нахожусь среди рыцарей, а оказалось – вокруг одни дипломаты. Скучно.

– Согласен.

– Вы думаете, что войны не избежать?

– Теперь уже нет.

– И когда же она случится?

– Вероятно, на этой неделе.

– Господи, как бы я хотела, чтобы вы ошиблись.

– Увы, но это так.

– Скажите, это правда, что вы приехали раскрывать убийство господина Раппа?

– Ого! А вы весьма неплохо осведомлены!

– В этом нет ничего удивительного. Любой вновь прибывший сюда европеец как сухая горошина на блюде. – Она вновь посмотрела на Ардашева и вымолвила: – Этот Рапп водил дружбу с Фогом. Вместе они часто ездили на охоту. Мне почему-то кажется, что англичанину очень не нравится, что вы стали заниматься этим делом. Сама не знаю почему, но я боюсь за вас. Будьте осторожны.

– Спасибо, Лиди. Я приму это к сведению. Мне кажется, что мистеру Фогу еще более не по нраву наша беседа. Однако мне пора. Благодаря вам я провел прекрасный вечер – Клим Пантелеевич нежно коснулся губами руки хозяйки и направился в переднюю. Боковым зрением он заметил, как к выходу проследовал кто-то из гостей.

Свободная коляска ждала неподалеку. Стоило извозчику тронуться, как сзади послышался стук копыт другого экипажа. Он следовал за Ардашевым почти до самого дома.

VIII

Статский советник оказался прав: война началась уже на следующий день: девятнадцатого июля Германия объявила войну России. Франция незамедлительно выступила на стороне союзной державы. Все газеты вышли с кричащими устрашающими заголовками. Впрочем, эта новость обеспокоила иранцев меньше, чем появление над Тегераном неизвестного воздушного шара зловеще темного цвета.

Несмотря на то что несколько казаков из Его Величества Шаха бригады открыли по нему стрельбу из винтовок, он продолжал спокойно плыть по небу. Особенно впечатлительные тегеранцы бросились по домам, посчитав, что пришел конец света и к ним прилетел Деджаль[80], сменивший зеленого осла на «черный арбуз». Об этом громогласно заявил ваыз[81] мечети Сапехсалара. И лишь позже, когда муштаид[82] Тегерана сообщил, что шар принадлежал бахтиарскому вали[83] Сердар Ассаду, паника улеглась.

По вечерам в иностранных представительствах долго горел электрический свет. Было неспокойно и в русском посольстве. Незаметный в обычные дни телеграфист-шифровальщик сразу же стал важной фигурой. Он то и дело без стука влетал в кабинет Хворостовца с новой депешей от Певческого моста. Собрав весь штат, включая консулов и вице-консулов всех сатрапий (провинций), русский посол официально зачитал высочайший манифест о войне. Слушали молча. Да и о чем было говорить? Иван Яковлевич попросил коллег быть крайне осторожными, в особенности с учетом недавнего злодейского убийства коллежского советника Раппа. Рекомендовалось также избегать совместного нахождения с дипломатами враждебных России стран. В посольстве и консульствах было организованно круглосуточное дежурство. Отпуска отменили.

Буквально на следующий день Персия, заявившая о своем нейтралитете, раскололась на два лагеря: сторонников и врагов России. На самом деле такое размежевание существовало давно, просто раньше оно выглядело не столь явно.

Еще в 1882 году благодаря усилиям русского правительства в Персии появилась так называемая Персидская Его Величества Шаха бригада (казак-ханэ). Это воинское формирование набиралось из местного населения, главным образом из горных кочевников: курдов шахсевен, луров, бахтияр и частью жителей столицы. Принадлежность к казак-ханэ всегда было предметом гордости местных жителей. Бригадой командовал русский полковник. Под его началом служили три казачьих офицера и шесть урядников. Бригада жила по российским уставам. Ее численность составляла 1000 всадников и 500 пехотинцев при 250 персидских офицерах. Снаряжение и амуниция выписывались из России. Все казаки носили казачью форму. Пехота – форму пластунов, кавалерия – Кубанского Войска. Вооружение выглядело довольно солидно: скорострельные орудия системы Шнейдера и Крезо, вьючные пулеметы Максима и трехлинейки. За тридцать лет это войсковое соединение превратилось в весьма мобильное и боевое подразделение, игравшее довольно значительную роль в стране. Базировалась бригада в центре Тегерана. Она несла караул не только у шахского дворца, но и у иностранных посольств, охраняла русские и английские банки. Для поддержания спокойствия ее разрозненные отряды дислоцировались в Тавризе, Исфгане, Реште, Мешхеде и других городах.

В противовес ей в 1900 году англичане – вечные соперники России в Персии – сформировали жандармский корпус, первоначально состоящий из 250 человек, обученных шведскими инструкторами. В задачу жандармов входило обеспечение безопасности мирных граждан, охрана персидских учреждений и дорог. Но постепенно британцы утратили свое влияние. Между тем шведы – скрытые сторонники Берлина – и немцы стали использовать жандармский корпус в качестве козырной карты в политическом, а позже и в военном противоборстве Германии и Австро-Венгрии против России, Англии и Франции.

Покинув посольство, Клим Пантелеевич нанял экипаж. И вновь, как и день назад, он почувствовал за собой слежку. Доехав до улицы Эмин-эс-Салтанэ, он соскочил с коляски и пошел пешком в сторону южной части Хиабан Лалезар. Хвост не отставал. Ардашев юркнул в небольшой проходной двор и спрятался за ствол огромного платана, почти полностью перегородившего и без того узкое пространство между двумя высокими глиняными заборами. Вскоре послышались шаги, потом человек пробежал несколько саженей и остановился. Он потерял объект и беспокойно смотрел по сторонам, не понимая, куда мог деться русский дипломат. Усталый и замученный, он в изнеможении облокотился на забор. Ардашев узнал его. Это был министр из кабинета Мустафиоль – Мамалека, которого он уже дважды встречал: один раз в Шахском клубе, а второй – на приеме у мадам Ренни. Небольшого роста, он, как и большинство состоятельных персов, страдал ожирением. Чиновнику было жарко, и он дышал, как паровоз. Соглядатай носил аккуратные усы и подстриженную бороду; одет был по-европейски: котелок, пиджачная пара, светлая сорочка и черные лаковые туфли.

– Салям! – выговорил Клим Пантелеевич, появившись за его спиной.

– Вы здесь? – обрадованно воскликнул он на фарси. – Слава Аллаху! – Словно боясь, что его могут перебить, он затараторил: – Мне надо вам кое-что рассказать. Это очень важно. И опасно. Поэтому нас никто не должен видеть вместе. Я живу на улице Хиабан Абаси, 63. Ровно в восемь – через час – вы подойдете к калитке и толкнете ее. Она будет открыта. Потом не забудьте запереть замок. Слуг я отправлю домой. Заходите прямо в дом. Я буду вас ждать.

– Но, может быть, вы все-таки поясните, о чем собираетесь со мной говорить?

– Это касается дела, которое вы расследуете. Я имею в виду смерть господина Раппа.

– Хорошо, – согласился Ардашев, – я буду вовремя.

– А теперь расходимся в разные стороны… или нет, сначала я, а потом вы.

Он опасливо огляделся и торопливо зашагал обратно.

Статский советник подождал, пока министр скроется из виду и, выбрасывая вперед трость, направился к Хиабан Лалезар.

Прогулявшись до первого встретившегося на пути cafй, он сел за столик. Побаловав себя миндальным пирожным и выпив чашечку кофе, дипломат отправился на встречу.

Когда часы на мечети Сапехсалара ударили восемь раз, Клим Пантелеевич толкнул калитку дома № 63 по Хиабан Абаси. Она, как и обещал хозяин, была не заперта. Замок со вставленным в него ключом висел тут же.

Двор впечатлял. Прямо посередине в лучах заходящего солнца ровной гладью отливал бассейн. По краям на каменных бордюрах виднелись мраморные скульптуры в греческом стиле высотой в человеческий рост. Вокруг клумб с цветущими розами раскинулся широкий английский газон. Дом был большой, каменный, в два этажа, с изящными белыми колонами, соединенными между собой сводами. Фасад, украшенный воздушными виньетками, причудливыми узорами со звездочками и кругами, выдавал мавританский стиль. У самого входа важно расхаживал павлин в компании с журавлем, у которого, по-видимому, были подрезаны крылья. Идя по дорожке, Ардашев заметил, как шевельнулась оконная штора. Дверь отворил сам министр.

– Проходите, проходите, вот сюда, за мной, пожалуйста, – пригласил хозяин и провел внутрь. Его лицо носило отпечаток озабоченности, выглядело нездоровым и казалось вылепленным из воска. Он был одет просто, по-домашнему: светлая просторная сорочка, темные брюки, гиве. По коридору миновали михманханэ (комнату для гостей) и столовую. Одна из ее стен была увешана зеркалами, а другая – полностью состояла из громадных окон от потолка до самого пола. Они открывали взору сад с еще одним бассейном во внутреннем дворике. Больше всего Ардашева поразили две люстры из венецианского стекла. Прозрачные ягоды, точно гроздья волшебного винограда из сказок Шахерезады, свисали вниз, играя и переливаясь светом.

Убранство бируни (приемных комнат) дышало роскошеством: повсюду лежали толстые цветастые ковры с разбросанными подушками и мутаками; два дивана и стулья представляли европейскую мебель.

На второй этаж поднимались по витой металлической лестнице. Первая дверь вела в кабинет. Кроме книжных полок и дубового стола здесь располагались два мягких кресла, в одно из которых хозяин усадил Ардашева, а в другом расположился сам.

Министр слегка склонил голову и вымолвил с почтением:

– Дженабе-эли[84], мы с вами виделись всего два раза, но лично незнакомы. Позвольте представиться, меня зовут Реза Тихрани. Я, как вы, вероятно, знаете, вхожу в действующее правительство и занимаю пост министра народного просвещения.

– Я искренне польщен нашим знакомством. Меня зовут Клим Ардашев. Я дипломат.

– Да, – кивнул министр. – Более того, мне известно, что вы прибыли в Тегеран расследовать убийство вашего коллеги, господина Раппа. Это так?

– Вы правы.

Тихрани облегченно вздохнул.

– Это хорошо. Значит, я не ошибся. – Он внимательно посмотрел на статского советника и заговорил почти шепотом, будто боясь, что его может кто-то подслушать: – Говорят, вы были здесь еще до подписания российско-британского договора о разделе. И вы не совсем дипломат. Вероятно, вы – такой же, как господин Рапп. Да? Я понял это тогда, в Шахском клубе, когда вы с легкостью раскусили карточного мошенника. Я хочу вам помочь. Я люблю Россию. Вы так много сделали для моей страны, но не все это понимают… Зреет заговор. Я сообщил об этом господину Раппу и передал ему секретный план, который разработали турки и немцы. Но его убили. И следующей жертвой могу оказаться я, потому что некоторые документы скопированы мною собственноручно и они легко узнают меня по почерку.

– Выходит, это вы встречались с Раппом 11-го шаабана?[85]

– Да. Это была моя инициатива.

– А почему вы обратились именно к нему?

– Я виделся с ним несколько раз в Шахском клубе, и он внушал мне доверие.

– А вы не могли бы припомнить, о чем там говорилось?

– Речь шла о том, что планируется усилить пропаганду против России среди местного населения. К этому будет подключено духовенство. Одновременно по всей Персии в мечетях муллы начнут славословить Турцию и Германию, в то же время призывая к священной войне с Россией. Это должно привести к стихийным выступлениям против христиан. Десятки племен, промышляющих разбоем – бахтияров, кочевых курдов, теймуров и джемшидов, луров и дженгелийцев, – соберут под начало турецких и немецких офицеров. А для того чтобы выиграть время и как можно дольше держать Россию в неведении истинного положения дел, все возможные нападения на русские представительства или даже разгромы консульств кабинет министров объяснит восстанием жандармского корпуса. Мол, персидская жандармерия выступила против шаха. И якобы для их усмирения будет принято решение о посылке «казачьей» бригады против мятежников. В результате этого «казаки» должны быть разоружены, а затем и распущены. Из их числа будет сформировано новое, уже подвластное туркам соединение. Восемь с половиной тысяч жандармов и две тысячи полицейских под командованием шведского офицера Хальстрема станут костяком, вокруг которого начнут создаваться и другие части. Главным оплотом антирусского восстания должен стать Кум – место паломничества правоверных. Там предполагается создать так называемый Комитет национальной защиты ислама. В него войдут почти все депутаты меджлиса. По крайней мере фамилии тридцати человек мне уже известны. Их я и указал. Эта организация должна будет собирать деньги для формирования добровольческих отрядов. Султан-Абад и Хамадан так же станут центрами германо-турецкой агитации против России и Англии. Постепенно пожар джихада перекинется и на другие города страны. Все подступы к перевалу Султан-Булах будут укреплены. Оборонительная линия закроет собой и дорогу на Хамадан.

Инициативная группа министров во главе с председателем попытается уговорить молодого шаха переехать из Тегерана в Кум. Это будет означать, что правитель фактически поддержал «священную войну». К этому времени планируется подписать тайный договор между Персией с одной стороны и Германией, Австро-Венгрией и Турцией с другой. В Персию должны хлынуть германские деньги. И уже после этого правительство Мустафиоль-Мамалека объявит о своем участии в войне на стороне Германии и Австро-Венгрии. Таким образом, в результате всех эти мероприятий Россия получит второй, очень опасный участок Кавказского фронта. И это, несомненно, ослабит Петербург. Как я понимаю, Германия руками Турции собирается поднять против русских и британцев всю Азию, включая не только Персию, но и Афганистан, северо-западную часть Индии и даже Египет!

Министр помолчал немного, затем внимательно посмотрел на Ардашева и сказал:

– Смею заметить, что за все эти сведения, которые я передал господину Раппу, мне было обещано три тысячи английских фунтов. Но, в силу известных трагических обстоятельств, он мне их не передал…. Однако я надеюсь, что вы, господин Ардашев, как порядочный человек, сделаете это. – Хозяин тяжело вздохнул и, опустив глаза, добавил: – К тому же в ближайшие дни состоится встреча некоего представителя иностранного государства (личность его, к сожалению, мне пока не известна) и председателя правительства либо его доверенного лица. Где и когда это случится, я узнаю завтра. Если вас это интересует, то, – Тихрани хитро улыбнулся, – соблаговолите добавить к означенной сумме еще пятьсот фунтов.

– Возможно, это так. Но, согласитесь, одно дело – живые документы, другое – слова. Пусть даже это слова такого честного и порядочного человека, как вы. К тому же я не имею возможности в данный момент распоряжаться столь значительными суммами. Пока я могу предложить вам лишь четыреста фунтов. Но позднее ничто не помешает вам получить остальные деньги. Мы ведь только начинаем сотрудничать, правда? Для начала давайте увидимся завтра на базаре Голь-Бендек. В глубине третьего ряда есть чайханэ. Я буду находиться во второй отдельной комнате. Их там всего три. Так что вторая – посередине. В восемь утра…

– Так рано? Мейдан только открывается…

– Вот и прекрасно. В это время слежки обычно не бывает – филера отсыпаются, да и комнаты точно будут свободны.

– Как скажете.

– А теперь мне бы хотелось, чтобы вы поведали о месте и времени встречи с господином Раппом. Постарайтесь ничего не упустить. Возможно, вам запомнилось чье-то лицо в проезжавшей мимо коляске или, быть может, вы заметили что-то странное в поведении окружающих вас людей. Надобно припомнить все детали. Даже те, которые на первый взгляд вам могут показаться несущественными. Для меня это очень важно, поверьте.

– Да-да, безусловно. – Он поднял глаза к потолку и, будто считывая с него, произнес: – Мы увиделись в парке Зиль-Эс-Салтанэ. Напротив ларька по продаже фруктовой воды. Я пришел туда с портфелем, в котором и лежали эти документы. Нас никто не слышал. Рядом никого не было. Мы стояли за стволом старого платана. Господин Рапп забрал портфель и поблагодарил меня. Мы договорились о стоимости моей услуги и обсудили дату новой встречи. Она должна была состояться там же, на следующий день. Разговор был очень короткий. – Министр потер лоб и растерянно заметил: – Но ничего странного я не видел. Мимо проходили какие-то люди… Да. Но им было не до нас. А потом мы разошлись. Я зашагал к воротам Дервазэ-Доулет, а он – в обратном направлении, к Хиабан Шени.

– Это в сторону квартала «красных фонарей»?

– Ну да, – Тихрани пожал плечами, – по правде говоря, меня это тоже несколько смутило.

– Да-с, дела, – задумчиво выговорил Ардашев и вдруг поднялся. – Что ж, позвольте откланяться. Вы сообщили мне достаточно сведений, чтобы не заснуть до утра.

Статский советник, провожаемый министром, вновь миновал многочисленные покои особняка и вышел на улицу. Быстро темнело. Тегеран медленно засыпал.

Он пропустил два свободных экипажа и сел в третий. Покружив немного по городу, Ардашев доехал до Хиабана Алаэд-Довлэ. И только там он нанял автомобиль, который и привез его в Зергенд.

Уже отворяя калитку дувала, Клим Пантелеевич понял, что в доме кто-то есть. Сработала старая хитрость: едва заметная белая нитка, оставленная на деревянной ручке, слетела. Незваный гость этого не заметил. О том, что во двор проник один человек, он догадался сразу, как только увидел в лунном свете вдавленный след каблука, оставшийся на дорожке. Чуть дальше виднелся второй. Судя по всему, это был офицерский сапог, а не штатская туфля. Рука сама потянулась к «браунингу», и тихо щелкнул затвор. Вдруг откуда-то потянуло папиросным дымом.

– Бросьте ваш пистоль, Ардашев! А то еще пристрелите ненароком, как того бедного англичашку в Ялте, – раздался из темноты чей-то показавшийся знакомым голос.

– Господин полковник? Это вы?

– Я, слава богу! А вот залез бы сюда какой-нибудь Ахмед или Сиавуш и прикончил бы вас, как некогда укокошили бедного Раппа. Другое дело я: сижу у вас на айване, скучаю, пью французский коньяк и закусываю персиком. Вы уж простите, но в ваше отсутствие мне пришлось слегка похозяйничать: не смог отказать себе в удовольствии вновь отведать «Мартеля». Уж очень захотелось. Не оставалось ничего другого как забраться к вам в дом и отыскать волшебный шкафчик. Взял початую бутылку. Слишком велик был соблазн. А лучший способ избавиться от искушения, как известно, – уступить ему. – Он громко хохотнул. – Вот и персик сорвал без спросу. Нет, я бы с большим удовольствием закусывал коньяк сахарным лимончиком, как любит наш царь-батюшка, но где, скажите, мне его взять? И куда, кстати, подевался этот ленивый индюк – ваш лакей?

– Я отпустил Фероха. У него большая семья, шестеро детей, – зажигая керосиновую лампу, пояснил статский советник.

– Вы неисправимый альтруист! – покачал головой гость и затушил в блюдце папиросу.

– Так, может, все-таки лимончик? – предложил Ардашев.

– А чего уж там! Давайте! – махнул рукой Кукота. – Разговор у нас долгий, так что и вторую бутылочку заодно прихватите. Она там, на полочке.

Клим Пантелеевич исчез на некоторое время и вновь вернулся с подносом, на котором стоял еще один «Мартель», порезанный дольками лимон на блюдце, виноград, шоколад «Эйнем» и хрустальная пепельница.

– А вы, я вижу, большой мастер по части тайного проникновения. Так аккуратно вскрыли три замка, что просто диву даюсь, – сыронизировал статский советник.

– Три? Ах да, действительно, три: калитка, дом и буфетный шкафчик. – Полковник вытащил из кармана связку отмычек и бросил на стол. – Тут и ребенок справится. Это, как вы понимаете, неотъемлемое приложение к нашей профессии.

– Итак, я вас слушаю, – усаживаясь напротив, проговорил Ардашев.

– Нет уж, коллега! Это я теперь буду слушать! Давайте рассказывайте, как вместо того, чтобы объединить совместные усилия, вы сами пытаетесь вербовать агентуру и добывать ценные сведения.

– Помилуйте, Корней Ильич, кого вы имеете в виду?

– А то вы не знаете! Мало того что спелись со шведским консулом, так еще и взялись за эту француженку. А я, между прочим, уже полгода как ее обхаживаю. – Он налил рюмку и выпил залпом. – А тут появляетесь вы, как лавина в горах! Испортили мне всю операцию по проникновению, так сказать…

– Простите?

– Да что ж тут непонятного? – проговорил Кукота и повел удивленно бровью. – Мадам Ренни, если хотите знать, пользуется успехом не только у немецкого посла, но и у австрийского. Она может стать ценнейшим агентом. Я уже к ней почти подобрался… И вообще, зачем надо было разыгрывать передо мною всю эту комедию, если вы слеплены из того же теста, что и я? Да стоило мне только отправить в центр шифрованную телеграмму с запросом на вас, как в ответ я получил не просто короткую отписку с личными данными, а целый роман о ваших подвигах в Ялте. И все в сугубо превосходной форме: «в совершенстве владеет методами вербовки, хладнокровен, исключительно внимателен к мелочам, обладает уникальными энциклопедическими знаниями…» и так далее и тому подобное! А я-то расстроился после нашего разговора! Вот, думаю, чертовщина какая приключилась: вроде бы я пытался его завербовать, а получается, что это он меня вербует. Да уж и вцепился как судебный следователь в арестованного социалиста: «Извольте пояснить, с какой целью вы виделись с господином Красноцветовым на базаре 20 июня?» И что же мне оставалось делать?

Он вновь налил коньяк, выпил, закурил новую папиросу и сам себе ответил:

– А ничего! Подняться и уйти. А ведь правильно говорят на Востоке: «Если не знаешь, как поступить, то никак и не поступай. Время само подскажет». Вот потому-то я и сижу на этой веранде, пью «Мартель» и пытаюсь договориться с вами об объединении наших совместных усилий по ведению разведочной работы в Персии.

– И все-таки вы встречались с Красноцветовым на базаре 20 июня?

– Да. – Полковник расстегнул ворот. – Хотите знать, работает ли он на меня? И я отвечу: да! Потому что Святослав Матвеевич – настоящий патриот страны. И в тяжелую годину Великой войны он, как и миллионы наших соотечественников…

– Бросьте, – грустно выговорил Клим Пантелеевич и махнул рукой. – Не надо меня агитировать. Я даже знаю, на чем вы его взяли. На дочерях, да? Очевидно, пообещали оказать содействие в оплате за обучение…

– А что в этом плохого, если ваши бездушные чиновники МИДа палец о палец не ударили, чтобы помочь человеку? А мы решили этот пустяковый вопрос в течение нескольких дней. И, заметьте, без всякого бумагомарательства!

Кукота вновь выпил, сделал последнюю затяжку и нервными толчками затушил в пепельнице папиросу. Откинувшись на спинку стула, он спросил:

– Да неужто вы целого консула Казвинской провинции подозреваете в убийстве Раппа?

– Теперь уже нет.

– А вы, батенька, циник. Как же так? Столько лет знаете Святослава Матвеевича, и на тебе… – грозя статскому советнику указательным пальцем, он протянул нараспев, – по-до-зре-ва-ем?! Хотя все правильно. Работа у нас с вами такая. Никому нельзя доверять.

Военный агент вдруг посерьезнел, и хмель мигом сошел с его лица. Наклонившись к самому уху Ардашева, он провещал:

– Я, собственно, наведался в вашу обитель лишь для того, чтобы вас предостеречь: мне стало известно, что австрияки знают, кто вы на самом деле. И у них есть горячее желание отплатить вам за тот позор, который они перенесли в Ялте в позапрошлом году. Как говорится, остерегайтесь одинокого прохожего на ночной дороге. А еще лучше, заберите у Байкова «Форд». Вы, я вижу, неплохо научились водить автомобиль. Вот и катайтесь себе на здоровье, а об экипажах забудьте!

– Благодарю вас, господин полковник. Однако сдается мне, что это не единственная цель вашего визита.

Офицер кивнул.

– От вас ничего не скроешь. Вы словно оракул. Но как водится в нашей профессии, мы должны заключить некое «джентльменское соглашение». Я имею в виду работу с агентурой. Давайте для начала не будем мешать друг другу. А уж потом решим, на каких участках мы сможем объединить усилия. Согласны?

– Послушайте, Корней Ильич, я ведь совсем не кривил душой, когда сказал вам, что я прибыл сюда исключительно для того, чтобы расследовать убийство господина Раппа. Никакой другой задачи, связанной с разведочной деятельностью, руководство МИДа передо мною не ставило. И мне совершенно незачем это от вас скрывать. Что же касается господина Хольма, то я оказал ему небольшую услугу – помог дотащить его сломанный «Рено», а потом дал несколько уроков на бильярде. Он же в ответ, дабы отплатить добром, научил меня управлять автомобилем. Вот и все. А Лиди – просто красивая женщина, вокруг которой всегда будут виться мужчины, точно комары у абажура фотогеновой лампы. И один из них, если хотите, – я. Надеюсь, что мы больше не будем пускаться в обсуждения нравственности моих поступков, хорошо? Что же до вашей разведочной работы в Персии, то я, учитывая военное время, готов вам оказывать посильную помощь, но лишь советами. Другими словами, я не прочь обсуждать те или иные проблемы, которые время от времени будут у вас появляться. Но не больше. И не питайте иллюзий сделать из меня своего агента или порученца, договорились?

– Ну что ж, спасибо и на этом. Вы чертовски откровенны.

Полковник поднялся, застегнул верхнюю пуговицу и надел фуражку. Он сунул в карман связку отмычек, так и лежавшую до сих пор на столе, достал часы, щелкнул крышкой и проговорил:

– Мне пора.

– Но как же вы будете добираться в столь поздний час? Тут ведь и коляску сейчас отыскать невозможно. Хотите – оставайтесь. У меня полно места.

– Не беспокойтесь, с минуты на минуту за мной заедет автомобиль. Мой chauffeur обязан быть точен.

– Тогда позвольте вас проводить, – вставая, проронил статский советник.

– Не стоит. Я с удовольствием прогуляюсь навстречу машине. Честь имею.

– Честь имею.

Недавний гость зашагал по каменной дорожке в ночь. Полусонная луна совсем вышла из облаков, и ее мягкий свет ложился на землю ровно, будто все вокруг – трава, деревья и дома – облили синькой. Скрипнула калитка. Откуда-то издалека донесся урчащий звук автомобильного мотора. Он нарастал с неимоверной для простого одноконного экипажа скоростью и через несколько секунд слышался уже в каких-нибудь двадцати саженях. Протарахтев где-то за дувалом, он снова умчался вдаль, чтобы вскоре исчезнуть совсем. Все стихло. Осталось только стрекотание кузнечиков да крик одинокого филина, невесть как очутившегося рядом с домом, в раскидистых ветвях магнолии.

Клим Пантелеевич затворил калитку и усмехнулся, вспомнив набор отмычек. «Да, – подумал он, – странное существо – человек. Он выдумал массу взаимоисключающих вещей, которыми продолжает пользоваться, вместо того чтобы исключить из употребления одно из них: замок и отмычка, пуля и броневой панцирь, яд и противоядие… А сколько еще придумает? Технический прогресс будет развиваться, а вместе с ним появятся и новые методы умерщвления людей. Стало быть, тень Азраила всегда будет преследовать человечество? Видимо, да, но только до тех пор, пока будет существовать эта цивилизация».

Рука незаметно потянулась к заветной коробочке с надписью «Георг Ландрин». Ардашев достал красную конфетку, положил ее под язык и уселся в плетеное кресло. «Итак, пора подвести итог еще одного дня. Теперь ясно, что Рапп встречался с министром народного просвещения, который никак не может быть связан с его убийством. Несомненно, Тихрани слишком трусоват для этого, да это ему было и не нужно, поскольку в таком случае он бы лишился пешкеша[86] за свои услуги. Бесспорно, это так. Хотя, надо признать, что эта сумма смехотворно мала по сравнению с той, которая хранилась в сейфе у Раппа. Однако если даже допустить такой невероятный факт, что Тихрани – коварный душегуб, то в таком случае становится непонятно, зачем ему надо было искать встречи с русским дипломатом и передавать секретные документы, частью собственноручно переписанные? Сущий бред. И вывод несомненен: вероятнее всего, министр не имеет никакого отношения к этому злодейству».

И в тот самый момент, когда Клим Пантелеевич хотел подняться, чтобы выключить лампу, послышался стук копыт приближающегося экипажа. И почти сразу на пол веранды плюхнулся плоский голыш с привязанным к нему куском бумаги. Шум быстро удаляющейся пролетки свел на нет вспыхнувшее желание немедленно броситься к калитке. Понимая, что преследование бессмысленно, Ардашев осторожно отвязал веревку и развернул послание. Текст был написан вязью. Он гласил: «Если не хочешь, чтобы тебя считали безумцем, не ищи того, чего нельзя найти».

IX

Горы уже облачились в легкие сумеречные платья. И только Демовенд еще сохранял едва заметные очертания и не скрыл до конца свою гордую наготу. Бывший адвокат зажег лампу, опустился в кресло и вновь предался размышлениям. Ему вспомнилось утро, следующее за тем очень насыщенным событиями днем.

…Статский советник сидел тогда здесь же, на веранде, и пил точно такой же крепкий и сладкий кофе. Напротив него завтракал Байков. Он приехал рано и, как оказалось, не успел даже попить чаю. Узнав об этом, Ардашев усадил его за стол. Переводчик долго отнекивался, но в конце концов сдался. И теперь он с удовольствием уплетал куку (омлет с зеленью), отламывая время от времени кусочки лаваша и соленого сыра.

Дождавшись, когда драгоман перейдет к кофе, Клим Пантелеевич вынул из кармана небольшую бумажку и, положив на стол, проговорил:

– Вот, Митрофан Тимофеевич, полюбуйтесь. Вчера забросили прямо сюда. Привязали к камню. Хорошо хоть окно не разбили. Отпечатков пальцев на ней я не обнаружил. Зато я разглядел небольшое масляное пятно с непонятным следом.

– Странно, – разглядывая текст, задумчиво проговорил переводчик. – Но если я не ошибаюсь, это строка из книги Кей-Кавуса, здесь она приведена дословно.

– Вы абсолютно правы. Это «Кабус-Наме», своеобразное собрание наставлений, XI век. Некоторые изречения этого персидского мыслителя я помню до сих пор. Вот, погодите… – Он прикрыл ладонью глаза и процитировал: – «Величайшее несчастье – нуждаться в помощи людей, достойных нашего презрения». Или еще: «Одиночество лучше, чем плохой товарищ».

– Да-да, именно так!

Ардашев внимательно посмотрел на Байкова и заключил:

– Стало быть, злодей умен либо желает казаться таковым.

– Но для чего ему это надобно?

– Вероятно, он хочет показать, что в любой момент может добраться до меня. К тому же таким образом преступник продемонстрировал свою осведомленность в расследовании убийства. И, слава Богу, что он не знает, как я далек от цели! – с ноткой огорчения в голосе произнес статский советник.

– И все-таки вам следует быть осторожнее, – вытирая губы салфеткой, вымолвил драгоман. – Не стоит вам одному никуда ездить. Вдвоем безопаснее. К тому же я давно обзавелся «зауэром», – с этими словами он вынул небольшой вороненый пистолет.

– Позвольте полюбопытствовать?

– Извольте.

– Замечательная вещица, – вытаскивая обойму, проговорил Клим Пантелеевич, – калибр приличный, семь патронов и размер вполне подходит для незаметного ношения.

– Тем не менее я пришил небольшой карманчик. Так удобнее. Вот видите, – похвастался переводчик, демонстрируя подкладку.

Ардашев кивнул одобрительно, вернул оружие и сказал:

– Сейчас, Митрофан Тимофеевич, я поступлю еще более легкомысленно – я поеду на «Форде» один. И вам придется остаться у меня. Зато в моем кабинете не жарко и полный шкаф книг. С собой я привез только два тома Чехова. Все остальное – на фарси. Но ведь для вас нет разницы. На прошлой неделе мне посчастливилось за сущие копейки купить несколько вполне приличных экземпляров столетней давности. Полюбопытствуйте – они на средней полке. Чай, кофе, шербет, а если угодно, то вино и коньяк с закуской вам организует Ферох. Я распоряжусь. К обеду надеюсь вернуться, и вот тогда мы почревоугодничаем уже более основательно. А заодно еще раз обсудим расследование убийства Раппа. Идет?

– Как тут откажешься, – развел руками Байков. – У вас по сравнению с моей чердачной комнатушкой, дворец. Мне бы выспаться не мешало. С этой войной работы тысячекратно прибавилось.

– Вот и отлично, – поднимаясь из-за стола, проговорил статский советник. – Перчатки под сиденьем, как обычно?

– Да, под водительским. Там же шлем и очки. Только…

– Что?

– Может, все-таки вместе поедем? Вдруг колесо пробьете и станете на дороге?

– Справлюсь, не волнуйтесь.

– И прошу вас, Клим Пантелеевич, не гоните по городу, как прошлый раз. Ослы – создания глупые, под колеса лезут. Не ровен час – собьете катера какого-нибудь… и ладно, если с притороченной торбой, хуже – с ездоком.

– Даст Бог, этого не случится. Отдыхайте, – бросил дипломат и ненадолго зашел в дом. Облачившись в светлый пиджак, он направился к калитке.

Автомобиль послушно завелся с первого раза. Шляпа и трость упокоились на соседнем сиденье. Заревел мотор, и «Форд» покатил по шоссе. До Тегерана Ардашев добрался без приключений. На это ушло всего четверть часа. И уже в городе, когда до мейдана Голь-Бендек оставалось два квартала, он остановился и заглушил авто.

Привычка, выработанная за годы нелегальных командировок, заставила Клима Пантелеевича миновать несколько проходных дворов и пару раз пуститься в обратном направлении. Слежки не было. Часы на башне показывали без десяти восемь. Базар готовился к открытию. Торговцы неторопливо, как и подобает хозяевам, отворяли ставни лавок. Мальчишки-помощники поливали и подметали земляной пол, выставляли товар. Пахло мокрой пылью, специями и дымом от мангалов, которые разжигали кебабчи – торговцы жареным мясом.

Перед входом на веревках болтались три пары отрубленных рук. Этим утром казнили воров, и теперь любой мог лицезреть, что ожидает каждого, кто осмелится совершить кражу.

Рынки в Персии почти не отличаются от турецких. Они такие же пестрые, как бергамские ковры, и шумные, как крик разбуженных чаек на Босфоре. Людской поток постепенно, небольшими ручейками стекается со всех прилегающих переулков и у главного входа вливается в мейдан широкой рекой. Течение несет одинокого покупателя по узким коридорам, точно щепку в половодье. А лавки! Что за теснота царит внутри! Весь товар выставлен наружу, а торговец, скрестив ноги, сидит неподвижно и перебирает четки или дымит кальяном в небольшой нише. Он очень внимателен. И от его острого взгляда не укроется ни один человек.

Здесь довольно легко заблудиться. Коридоры словно один бесконечный лабиринт. Они то напоминают собой улицы или даже перекрестки, а то превращаются в небольшие круглые площади с куполами вверху, украшенными разноцветными витражами, сквозь которые едва пробивает солнце. Зато здесь никогда не бывает жарко. И глаза слепнут не от ярких лучей, а от бесконечного буйства красок, коими играет парча, сверкают драгоценные камни или блестит начищенная медная посуда. Стены и потолки расписаны сложными и в то же время по-детски простыми восточными узорами, напоминающими распущенный хвост павлина. Откуда-то издалека, видимо с ближайшей мечети, доносится заунывная песнь муэдзина. Но ухо схватывает только окончание его слов и слышится одно и то же: «Ля элляи, элля Алла!» И сначала ты повторяешь их и переводишь невольно, но, сделав несколько шагов, вдруг понимаешь, что и в самом деле прав магометанин и «нет Бога, кроме Бога!».

Постепенно внутри нарастает гул. Но не стоит пугаться. Нет, это не камнепад и не зель-зеле[87], это под низкими сводами рынка начинает кипеть жизнь: все громче раздаются шаги, чаще передвигают и демонстрируют товары, спорят и торгуются. От этого создается шум. А значит, начинается новый день в стране, появившейся задолго до египетских пирамид.

Ардашев прошел мимо ювелирного ряда с выставленными на показ ажурными колье, серьгами с полудрагоценными камнями, портсигарами тончайшей работы и калямданами (пеналами), украшенными ажурной серебренной нитью. Во втором ряду стояли торговцы галантерейным товаром. Неожиданно его внимание привлекли кожаные перчатки. Они почти не отличались от тех, что лежали под сиденьем «Форда». Не торгуясь, он купил себе новую пару. Довольный продавец с поклоном протянул их покупателю.

Пройдя в глубину третьего ряда с посудой, статский советник вошел в чайханэ. Хозяин, завидев европейца, устремился навстречу. Клим Пантелеевич достал из кармана золотую турецкую лиру и, сунув ему, что-то негромко сказал. Тот кивнул и подозвал мальчишку, который, как страж, встал у входа. После чего чайханщик самолично провел посетителя в небольшую комнатку и поставил перед ним поднос с угощениями.

Прошло десять минут, а министра все не было. В обычной жизни опоздать на десять минут может каждый, но для разведчика или агента такая вольность недопустима. И Ардашев, как никто другой, это знал, но в данный момент был абсолютно спокоен. Он сидел на мягких подушках низкого дивана и потягивал из пузатенького стаканчика терпкий чай. Секретный посланец МИДа слишком хорошо изучил характер местных жителей. Легче найти в Тегеране снежную бабу летом, чем отыскать пунктуального иранца. Опоздать на час или два, а то и на три, здесь считается вполне нормальным явлением. А куда спешить? Всем ведает Аллах, и все в руках Всевышнего. «Если судьбой мне уготовлено счастье, есть ли смысл торопиться?» – скажет один и, вскинув руки к небу, воскликнет неизменное: – Инша-алла!» «Мудрость приходит лишь к тому, кто никуда не спешит» – согласится другой, и вымолвит: – Инша-алла!» «Все приходит к тому, кто умеет ждать», – заключит третий и добавит: – Инша-алла! Вот потому-то персы беспечны, ленивы и чудовищно безразличны ко всему, что только не касается легких денег или их собственного тщеславия. И совершенно безразлично: ашраф[88] ты или несчастный мордешур[89] – никто никуда не бежит, ведь нервничать, суетиться, лететь сломя голову – удел слабых, – участь тех, от кого отвернулся Аллах.

Но Реза Тихрани – слава Всевышнему! – пришел. Кисейная занавеска открылась в тот момент, когда золотые карманные часы фабрики Мозера проигрывали Ардашеву очередные полчаса. Министр подошел к Климу Пантелеевичу и устало плюхнулся на диван. Тяжело дыша и озираясь по сторонам, он извинился за опоздание.

– Вы можете говорить свободно и ничего не опасаться, – пропустив мимо ушей оправдания министра, сказал статский советник. – Я выкупил это заведение на час. Полчаса уже прошло.

– Я виноват, но… – он достал носовой платок и принялся вытирать потный лоб, – так получилось…

– Угощайтесь, сейчас вам принесут чай.

– Нет-нет, благодарю. Мне не хочется.

– Как знаете. Тогда перейдем к делу. Вы узнали о времени и месте встречи сторонников сближения Германии и Персии?

– Да, это произойдет послезавтра, в «Гранд-отеле», комната № 306. Ее уже сняли. Председатель правительства поручил это своему секретарю, который все мне разболтал. Там будет несколько министров. Возможно, не обойдется и без самого Мустафиоль-Мамалека. Из Кербелы должен прибыть главный муштаид – Ага-Амир-Сеид. Как известно, только он один может объявить джихад. Кто будет представлять интересы Германии и Австрии, я не знаю. Точное время мне тоже неизвестно, но, вероятнее всего, это произойдет вечером, после шести.

– Все?

Перс молча кивнул.

– Хорошо.

Ардашев пригубил чай, затем вынул из пиджака конверт и протянул министру.

– Возьмите. Здесь та сумма, о которой мы условились.

Тихрани торопливо убрал деньги во внутренний карман.

– Продолжайте посещать Шахский клуб. Иногда там буду появляться и я. В случае надобности я извещу вас о следующей встрече. Все. Я ухожу. А вы попейте чайку и покиньте это заведение не раньше чем через четверть часа.

Статский советник поднялся.

– Честь имею.

– Ба-а-лла![90]

Базар продолжал шуметь, как растревоженный медведем пчелиный улей. Мысли дипломата крутились вокруг номера 306. Нужно было придумать, как туда проникнуть или на худой конец как умудриться подслушать разговор. «Прежде всего необходимо осмотреть отель. Скорее всего, придется импровизировать на месте. Возможно, удастся подкупить кого-нибудь из прислуги… Жаль, что времени осталось мало», – с горечью думал Ардашев продвигаясь к выходу.

Черный «Форд» еще не успел впитать в себя солнечные лучи, и руль, слава богу, не накалился, так что ехать можно было без перчаток.

До «Гранд-отеля» машина домчала быстро. Клим Пантелеевич сразу направился к портье. Уже подойдя к стойке, он понял, что удача ему улыбнулась: в ячейку № 307 был вставлен ключ, тогда как под цифрами 306 и 308 зияли пустые глазницы – номера были сняты. Трехтуманная ассигнация, точно волшебная палочка, помогла без лишних формальностей решить вопрос, и через минуту статский советник уже поднимался по лестнице на третий этаж к заветной двери № 307.

Щелкнул английский замок, и Ардашев вошел внутрь. Комната казалась достаточно большой. Она хоть и была обставлена по-европейски, но все же сохраняла восточный колорит. Такое ощущение создавал и цветастый персидский ковер, покрывающий лишь часть пола, и простенький натюрморт на стене, изображающий вазу с букетом красных тюльпанов. В углу располагался письменный стол с деревянным креслом. Немного правее – журнальный столик и три мягких стула. У самой длинной стены – широкий диван, который, очевидно, раскладывался и превращался в роскошную двуспальную кровать. А напротив – камин. Вот он-то и заинтересовал статского советника, который закрыл дверь на ключ и начал раздеваться.

Оставшись в одном исподнем, он вынул из бювара два листа почтовой бумаги, скрутил их в тугую косу, взял лежащие на портале спички, открыл задвижку и просунул внутрь голову. Затем он перевернулся и лег на спину; теперь его глаза были обращены вверх. Клим Пантелеевич зажег спичку и поднес к импровизированному факелу, которым освещал дымоход. Когда огонь начал подбираться к пальцам, он бросил догорающую бумагу на мраморную предтопочную плиту и выбрался обратно. Нетрудно себе представить, во чтобы превратились бы его белоснежная сорочка, светлый пиджак и брюки, если бы он не снял их перед тем, как начал изучать устройство английского камина. Во всяком случае, ему довольно долго пришлось смывать с себя сажу в туалетной комнате. Облачившись в костюм, Ардашев замкнул дверь и, выбрасывая вперед трость, с довольным видом прошествовал по коридору, к лестнице. Он торопился. Ему еще предстояло купить чемодан, заехать к жестянщику и успеть вернуться к обеду домой, где его ожидал Байков.

X

На северо-восточной окраине персидской столицы, в неприметном и малопривлекательном квартале одного из переулков, примыкающих к Хиабан-Шени, в доме под «красным фонарем» разговаривали два человека. Старшего из них явно тяготило нахождение в таком злачном месте. И наверное, поэтому во время беседы с его лица не сходила гримаса неудовольствия. Брезгливо оглядевшись по сторонам, он проговорил:

– И все-таки я не понимаю, отчего выбран именно этот вертеп.

– Здесь совершенно невозможно установить слежку. Каждая комната – отдельное помещение, которое никак не сообщается с другими. Но если даже представить, что вас или меня заметят на выходе, то никому не придется объяснять причину нашего появления в этом заведении. Можно даже просить свидетеля не распространяться об этом. Да и кто поверит, что два вышедших отсюда мужчины битый час говорили друг с другом вместо того, чтобы наслаждаться прелестями жриц любви?

– Пожалуй, вы правы. Однако почему вы решили, что меня могут интересовать бумаги персидского правительства. И зачем мне их секретный план? Вам не кажется, что вы обратились не по адресу?

– Как раз наоборот. Сумму, которую я хочу получить, сможете заплатить только вы. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, на кого вы работаете. К тому же, насколько мне известно, вы имеете непосредственное отношение к этим документам. И когда они окажутся у вас, вам не придется ничего менять в своих планах. Вы можете оставить все как есть.

– Допустим. Но где гарантия, что вы не сделали копии и завтра не предложите их другой стороне?

– Для меня это больший риск.

– Почему?

– Давайте опустим эту тему.

– Много бы я дал, чтобы узнать, каким образом они попали к вам в руки. А вы не боитесь, что я донесу на вас вашему начальству?

– Ни одна душа вам не поверит. Все посчитают это провокацией. Я даже могу представить, как будет смеяться наш посол, которому сообщат, что я во время встречи с вами – и где? О боже! В «тараб-ханэ»[91] – предложил купить у меня секретный план, разработанный заговорщиками из правительства Мустафиоль-Мамалека. Чушь. Не правда ли?

Визави пожал плечами.

– Как сказать…

– Да вам и не выгодно вредить мне, потому что вслед за этой первой частью нашего сотрудничества придет и вторая.

– Соблаговолите пояснить, сударь.

– Извольте. Вы сумеете убедиться, что большая часть документов представляет собой копии, выполненные под копирку. Очевидно, их готовили для обсуждения среди широкого круга лиц, и, вероятно, один из них оказался предателем. Но кто он? Возможным ответом на этот вопрос будут несколько листков, написанных от руки. В принципе вы сможете найти изменника по почерку. Но это займет уйму времени, да и обидит остальных участников заговора, у которых придется отбирать образцы письма. К тому же мы не знаем, насколько лазутчик сумел изменить почерк. А потому я – за дополнительную плату – просто назову вам его имя. Но все это произойдет только после того, как мы договоримся о первой сделке.

– И сколько же вы хотите за так называемый план?

– Десять тысяч франков.

– Сколько?! Да вы с ума сошли, сударь! У меня нет такой суммы. За эти деньги можно купить весь кабинет министров.

– Ничего не поделаешь, война, – вздохнул собеседник.

– А сколько вы запросите за имя этого… письмоводителя?

– Пятнадцать.

– Пятнадцать! Неслыханно! В сумме получается двадцать пять!

– Ого! Да вы умница! У вас хорошо с арифметикой! Но только, пожалуйста, не делайте круглые глаза, не надо. Мы не в театре. Вы, надеюсь, понимаете, что я внимательнейшим образом ознакомился с текстом плана. Жалкие двадцать пять тысяч франков – малая капля среди моря банкнот, которые потекут в местное казначейство сразу после того, как Персия объявит войну России и Англии. Там речь идет о миллионах марок!

– А где гарантия, что вы назовете именно того, кто и в самом деле собрал все документы? А что если это совсем не тот человек, чьей рукой это написано? Тогда что?

– А я и не собираюсь давать вам никаких гарантий. Я не банк. Не хотите, не верьте. Дело ваше.

– Хорошо. Допустим, я вам поверю. Но тогда поясните, на основании каких источников вы пришли к выводу, что этот человек работает на русских?

– Ишь чего захотели? Чтобы я открыл вам все карты?

– А что, если вы блефуете?

– Но я же пояснил вам: сличите его почерк и убедитесь. Что непонятного?

– Но сумма, согласитесь, немаленькая…

– Она гораздо меньше, чем следовало бы с вас получить. Ваше счастье, что я спешу.

– Мне надо подумать.

– Пожалуйста. У вас уйма времени. Целых два дня. А в понедельник вечером, ровно в шесть, вы принесете все целиком – да-да, я не оговорился, все двадцать пять тысяч франков – в заброшенный караван-сарай, который находится в ста шагах отсюда, за старым кладбищем. Деньги положите в правую, пятую нишу от входа. А в третьей нише слева от двери вас будет ждать заветный кожаный портфель со всеми материалами. Запомнили?

– Право, сударь, вы изволите так говорить со мной, точно я уже согласился на ваши условия. Нет, я считаю, что ваши сведения стоят гораздо меньше. – Он демонстративно зевнул и добавил: – Да и нет у меня сейчас таких денег.

– Как знаете, – вставая, проговорил мужчина. – Я ведь не случайно выбрал именно понедельник. В этот день я уезжаю. К сожалению, один. Ну да ладно. Может, это и к лучшему… Мне чертовски надоела эта страна. Пожалуй, трудно подыскать в мире другое место, которое летом так напоминает ад. Здесь все плохо. Даже проститутки ленивы и неповоротливы. Они совершенно за собой не следят. И вообще, мне прискучили женщины с длинными мясистыми носами и короткими ногами. Я хочу поить шампанским белокурых красавиц с умопомрачительными декольте, высоких и смешливых. Поверьте, я уеду в любом случае, независимо от наличия двадцати пяти тысяч. Моя ссылка закончилась. Однако я не забуду про этот злосчастный портфель и при первом же удобном случае извещу русское посольство о его местонахождении. Представляю, что здесь начнется!.. Вот и все. А теперь, – он щелкнул крышкой часов, – я должен торопиться. До свидания, до понедельника. – И повернувшись, добавил: – В этот день мне всегда везет…

XI

Клим Пантелеевич поднялся и зашел в дом, чтобы сварить себе еще одну чашку кофе. Обычно это делал Ферох, но и на этот раз он его отпустил к семье.

Надо признаться, что процесс приготовления этого напитка вызывал у бывшего адвоката удовольствие. Это ведь только кажется, что сварить кофе легко. На самом деле это не так. Многое, безусловно, зависит от зерен. В Персии кофе не растет, и его привозят из османского Эль-Иемена. Сорт «мокко» – лучший. Эти мелкие зерна попали в Аравию из Эфиопии. Он выращен в горах на искусственно вырезанных террасах гор, превращенных заботливыми руками рабов и крестьян в сады-плантации. Именно из Южной Аравии голландцы еще в XVII столетии вывезли кофейные саженцы в Индонезию, а уже потом – и на Ямайку.

Но просто хороших зерен для получения ароматного напитка недостаточно. Важна джезва. У Ардашева она была из кованой меди с серебряным покрытием внутри. И кофе он готовил по-разному, в зависимости от настроения.

Сейчас, когда требовалось отыскать единственно верное решение и было не до сна, статский советник обратился к восточному способу приготовления этого напитка. Молотый кофе и сахар он залил холодной водой и поставил на слабый огонь. Дождавшись, пока поднимется пена, Ардашев снял джезву с огня, подержал немного в стороне и вновь поставил. Так он повторил три раза. Не успевшая осесть пена, точно крышечка, прикрывала кофе, который «томился» внутри медного сосуда. Клим Пантелеевич потушил примус и вернулся на веранду. Перелив тягучую жидкость в фенджану, он опустился в кресло. Небольшой глоток бодрящей жидкости воскресил в памяти события того дня, когда он оказался невольным свидетелем тайного собрания в «Гранд-отеле».

…Носильщик без особого труда внес чемодан в номер. Получив «анам»[92], он поклонился и вышел. Клим Пантелеевич затворил дверь, раскрыл большой кожаный чемодан и вынул из него несколько жестяных трубок и неторопливо надел купленные недавно перчатки. Взяв отрезок трубы, он вставил его в дымоход и, поддерживая рукой, присоединил к нему другой, потом еще один и еще… Убедившись, что верхняя часть конструкции уперлась в отверстие напротив соседнего номера, он приладил жестяное колено с раструбом, выходящим из камина. И теперь можно было легко прослушивать все, что творилось за дверью № 307. Это произошло потому, что камины в обоих номерах имели общий дымоход. Надо отдать должное жестянщику – заказ выполнил быстро и с ювелирной точностью. Осталось лишь положить трубки в чемодан, да утяжелить его двумя деревянными досками. Ардашев предусмотрел все мелочи. Даже прошлогодняя копоть сегодня была не страшна: черный костюм и темно-синяя сорочка скрывали любое попадание сажи на одежду.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать кто-то вошел в соседний номер и начал двигать кресла, стол и стулья, подготавливая, очевидно, комнату для встречи. Затем послышались еще шаги и чей-то разговор. Позже появился еще кто-то. Когда, судя по голосам, собралось человек пять-шесть, зашли два европейца. Их, вероятно, и ждали. Говорил один, переводил другой. Несмотря на то что жестяная труба несколько искажала тембр голоса выступающего, статский советник понял, что это был военный агент германского генерального штаба граф Каниц, которого он как-то встретил в Шахском клубе. Немец озвучивал тот самый, согласованный с иранскими министрами план, переданный Ризой Тихрани покойному Раппу и пересказанный затем Ардашеву. Все совпало. К уже известным антироссийским мерам, предложенным кабинетом Мустафиоль-Мамалека, добавилось еще устройство патронного завода в Исфагани, который должен был снабжать боеприпасами все объединенные персидско-турецко-германские силы. Предполагалось также договориться с отрядами Кучук-хана и Хассан-хана о взаимодействии против России и Британии. Немалая роль в будущей борьбе отводилась и турецким курдам, чьи вожди за солидную плату должны были перейти на турецко-германскую службу.

Присутствующий на встрече главный муштаид гневно выкрикнул:

– Нельзя допустить, чтобы наша родина, которой уже более шести тысяч лет, оказалась под пятой русского солдата!

Отовсюду послышались одобрительные возгласы.

Духовный лидер, все больше распаляясь от своей важности, пообещал объявить джихад. Но кто-то предложил не спешить. И вновь раздались хвалебные реплики. Для начала решили агитацию против христиан выдать за некое народное движение мусульман в защиту турок – братьев по вере. Возможные убийства кяфиров (неверных), говорил религиозный наставник, стоит преподносить как мятеж, направленный не столько против стран Согласия, сколько против самого шаха. Первые беспорядки в городах должны произойти в начале сентября. «Царь-царей» до поры до времени будет делать заявления о своей обеспокоенности происходящим. К ноябрю волна антироссийского мятежа захлестнет весь север страны. Для того чтобы усыпить бдительность русских, правительство Мустафиоль-Мамалека заявит об окончательном избрании политики нейтралитета. Все присутствующие высказывались по несколько раз, но говорили по-деловому, без лишних отступлений, принятых в Персии.

Раскаленный шар солнца уже остыл, но еще не докатился до холодной вершины Демовенда, когда тайное собрание закончилось. Выходили по одному. Глядя в окно, Клим Пантелеевич узнал и второго немца – это был Шольц, частый гость мадам Ренни.

Статский советник не торопился покидать комнату. Следовало дождаться, пока соседний номер совсем опустеет и он, не привлекая внимания, спокойно извлечет трубки из дымохода. Ардашев прилег на диван и уставился в потолок. Да, ему было над чем поразмыслить! «Расследуя убийство русского дипломата, – рассуждал Клим Пантелеевич, – я невольно вторгся в сферу тайной борьбы воющих держав. А сведения, услышанные мною сегодня, были даже более важны, чем личность злодея, посягнувшего на жизнь второго секретаря посольства. И об этом сборище надобно незамедлительно известить Певческий мост. Несомненно, Петербург должен действовать на опережение и ввести войска в Персию. В противном случае на Кавказском фронте может разразиться катастрофа. К тому же совершенно ясно, что убийство Раппа и действия турецко-австро-германских эмиссаров переплелись в тугую косу взаимозависимых обстоятельств. В результате особое значение приобретает вопрос, связанный с местонахождением документов, переданных покойному. У кого они? Вполне возможно, что они вернулись к сторонникам персидско-германского сближения. В таком случае именно этим и можно объяснить, что план, изложенный в этих бумагах, не претерпел хоть скольких-нибудь серьезных изменений. Скорее наоборот. Все мероприятия, изложенные там, будут даже расширены. Другими словами, никто не беспокоится об утечке информации. Это может произойти только по двум причинам: либо немцам неизвестно о передаче документов русскому дипломату, либо они очень быстро сумели их вернуть. Но тогда, если следовать логике, они должны были устранить источник утечки, то есть Ризу Тихрани. Однако министр жив, здоров и кушает с аппетитом. И они, как видно, ничего о нем не знают. Это выглядит странно, если предположить, что за Раппом шли по пятам. Но есть и другая гипотеза: тот, кто наблюдал за Раппом, убил его только с целью ограбления, а значит, портфель с документами для него лишь дополнительный «трофей». Получается, что преступник не имеет никакого отношения ни к туркам, ни к австро-германцам, ни к правительству Мустафиоль-Мамалека… Бумаги он уже наверняка читал и представляет их ценность, хоть она и недолговечна. Ведь стоит их разработчикам перейти к осуществлению плана – они обесценятся в один миг. Если злодей не идиот, то он должен найти покупателя как можно скорее. А таковых всего два: либо турецко-австро-германский альянс, либо страны Согласия. Очень маловероятно, что преступник попытается обратиться к российским властям с предложением о выкупе. Это было бы равносильно признанию в убийстве. И к англичанам опасно идти, и к французам. И те и другие тот час же не преминут известить Хворостовца. Выходит, остаются только враги. Но их слишком много, и чувствуют они себя в Тегеране как дома. Поди узнай, с кем, где и когда может произойти такая встреча».

Клим Пантелеевич прислушался: за стеной было тихо. Он вновь надел перчатки и разобрал несложное подслушивающее устройство. Уложив все в чемодан, направился вниз и велел коридорному доставить багаж к автомобилю.

Уже через несколько минут статский советник мчался по дороге на Зергенд. Предстояло составить шифрованное донесение, вернуться в Тегеран и передать сведения на Певческий мост. Он так и поступил. Депеша в Петербург ушла поздно ночью. Домой Ардашев вернулся перед рассветом.

XII

Полковник Кукота с раннего утра находился в отвратительном расположении духа. И причин тому было несколько. Во-первых, он вчера изрядно перебрал и теперь страдал похмельем. Во-вторых, французская конфетка – мадам Ренни, возомнив, вероятно, из себя непорочную деву, отказалась от его вчерашнего предложения отужинать в недавно открывшемся русском ресторане. Какое разочарование! А он уже облизывал губы, представляя как эта парижская мамзелька, точно прижатая к стеклу бабочка, будет стонать и охать в его крепких объятиях. Черт! Пришлось опять тащиться к этой ненасытной сорокапятилетней еврейской корове – хозяйке модного ателье. Он с отвращением вспомнил ее довольную улыбку на раскрасневшемся лице и потное, обвислое тело, скачущее над ним… Картина возникла так явно, что его стошнило.

Заграничный посланник Генерального штаба расстегнул ворот и потянулся к стакану с айраном. Сделав несколько глотков, он крякнул от удовольствия и мысленно оправдал себя: «Ведь недаром говорят: на чужой стороне и старушка – божий дар». Третьим удручающим военного агента обстоятельством была шифрованная телеграмма Ардашева в МИД. Текст оказался большой – на целых три страницы! – и, видимо, важный. А статский советник, как назло, воспользовался собственным кодом, который был неведом телеграфисту-шифровальщику посольства. Вот и терзался теперь догадками полковник военной разведки, прикуривая одну папиросу от другой и пытаясь применить свои скудные познания в дешифровке. Остро заточенный карандаш ломался, и цифры никак не хотели сходиться в логический буквенный ряд. Практики офицеру явно не хватало.

Посольский телеграфист, завербованный им еще в прошлом году, конечно, постарается подобрать ключ, но когда ему улыбнется счастье – неизвестно, да и улыбнется ли? «Ну ничего! Всему свое время, – мысленно успокаивал себя разведчик, – посмотрим, как этот чистоплюй, бывший адвокатишка, отыщет убийцу Раппа… И неведомо ему, что покойный коллежский советник зачем-то искал подход к этой французской мармеладинке. Сам видел, как они шептались в Шахском клубе. И не раз. Думали, наверное, что их не заметят. Куда там! Здесь каждый иностранец, как кирпич на дороге: хочешь не хочешь, а в глаза бросается. Эта вдовушка не настолько проста, как может показаться на первый взгляд. Устраивает такие грандиозные банкеты, что никакого наследства не хватит, не говоря уже о репортерском жалованье. Не иначе как работает на французский Генеральный штаб. Осуществляет, так сказать, тайную миссию. Стало быть, моя коллега и союзница. А раз союзница, то давай, милая, давай, голубушка, выполняй свой союзнический долг!»

Полковник улыбнулся собственным мыслям и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как от очередной скабрезной мыслишки ему неожиданно полегчало. Он вновь выпустил в потолок длинную, точно хвост гепарда, струю дыма и мечтательно закатил глаза: «А хорошо бы, если бы она и в самом деле согласилась помочь. Это возможно, если… если Лиди одновременно не работает на немцев. Вот тогда она откажет. Ну что ж, посмотрим, понаблюдаем…»

Кукота вновь тяжело вздохнул, взял новый карандаш и уставился на колонки цифр. «И чего этот ставропольский присяжный поверенный столько нафантазировал? Тоже мне писатель нашелся!»

В тот самый момент, когда военный агент пробовал свои силы в распознавании криптографических тайн, Клим Пантелеевич сидел за рулем «Форда» и медленно ехал по запруженной людьми, муллами и верблюдами Хиабан Насерие – главной торговой артерии Тегерана, ведущей от центра к базару.

Неожиданно его внимание привлек раздававшийся впереди шум. Издалека было видно, как возбужденная орава торговцев кричала, гримасничала и отпускала непристойности женщине, которая, судя по одежде, была европейкой. Как и почему она оказалась здесь без сопровождающего – оставалось загадкой. В этот момент невесть откуда возник казачий офицер, который, вынув из сапога нагайку, принялся хлестать персов налево-направо. Ардашев, нажимая на кнопку клаксона, направил машину в самый центр людского сборища. Толпа расступилась. Казак, увидев приближающийся автомобиль, схватил даму за руку и, продолжая отбиваться плеткой, повлек к машине. Приостановив авто, статский советник нажал на правую педаль, и автомобиль остановился. Беглецы тут же забрались на заднее сиденье. Не переставая давить на кнопку сигнала, статский советник налег на левую педаль, потянул на себя рычаг скорости и отпустил ногу. «Механический фаэтон» сорвался с места и устремился в толпу. Испуганные люди бросились в стороны, и «Форд» скрылся за поворотом.

– Mondieu! Cette canaille!.. [93] – проронила француженка.

– Слава Богу, все неприятное уже позади, – прокричал статский советник, перекрывая голосом шум мотора.

– Клим Пантелеевич! – воскликнул офицер. – Вот уж не ожидал увидеть вас в шоферском шлеме и очках! Вы ли это?

– Здравствуйте, господин подъесаул! Сдается мне, что я подоспел вовремя.

– Это уж точно! Не будь вас, мне бы пришлось наделать дырок в шкурах этих мерзавцев, пристававших к даме. Насколько я понял, вы знакомы?

– Да, это госпожа Лиди Ренни, собственный корреспондент «Le Figaro» в Тегеране.

Услышав свое имя, вдова молча улыбнулась.

Ардашев перешел на французский. Он представил Летова, а потом осведомился у Лиди, куда ее отвезти. Газетчица тут же пригласила всех к себе домой. И как ни отнекивался Клим Пантелеевич, ему пришлось согласиться.

Стол накрыли во дворе, перед бассейном. По поведению хозяйки было заметно, что бравый казачий офицер ей, несомненно, нравился. Поняв это, статский советник вздохнул с облегчением и мысленно вычеркнул себя из списка ее многочисленных фаворитов.

Со слов Летова выходило, что из расположения части, дислоцированной в Казвине, его неожиданно прикомандировали к русскому военному агенту. В Тегеране он уже три дня. Подъесаул признался, что так и не понял, зачем он понадобился в столице, если даже охранять полковника Кукоту ему не приходилось. Последний обязал его являться к нему ежедневно для выполнения поручений. Однако до сих пор никаких задач ему так и не поставил, отчего офицер чувствовал себя неприкаянным и фактически слонялся без дела. Больше всего он был возмущен наглостью тегеранской черни, осмелившейся приставать к мадам Ренни, несмотря на весьма жесткие положения Корана по отношению к посторонним женщинам. Он поведал, как несколько дней назад случайно оказался свидетелем ужасной расправы: на его глазах Казвинский губернатор повелел палачу отрубить уши крестьянскому парню, влюбившемуся в чужую агди[94]. Ухажер пробрался на эндерун (женскую половину дома) в надежде переговорить с одной из жен, но был замечен и узнан хозяином. Оскорбленный супруг пожаловался губернатору провинции. И тот незамедлительно огласил приговор. Фараши[95], выполняя приказание вельможи, тотчас же схватили несчастного, скрутили ему руки и подвели к палачу. Экзекутор вынул из-за пояса кривой кинжал и совершенно спокойно, точно срезая с грядки пучки кориандра, поочередно лишил бедолагу обоих ушей. Окровавленный «преступник», взвыв от боли, катался в придорожной пыли. Рядом с ним голосили его несчастные родственники. И это несмотря на то что по конституции 1906 года действовал светский суд!

Проведя два часа за непринужденной беседой и выполняя одновременно роль переводчика – французский Летова был весьма слаб, – Клим Пантелеевич уже собрался откланяться, но мадам Ренни упросила его остаться, чтобы отведать сваренный ее руками кофе по очень редкому рецепту. Вообще-то, Ардашев считал себя весьма осведомленным человеком по части приготовления разных вариантов этого напитка. Но справедливости ради стоит заметить, что «кофе Лиди» – именно так шутливо он окрестил это новшество – ему пришелся по душе. Как потом пояснила француженка, все было просто: исходя из расчета один человек – одна кружка, она взяла две чайные ложки молотых зерен, 150 граммов воды, яичный желток, четыре ложки сахара и щепотку корицы. Сварив кофе по-восточному, перелила содержимое в чашку. Затем в другой посуде взбила желток с сахаром и появившуюся пенную шапку выложила сверху напитка. Присыпав корицей, подала на стол.

Чем дольше велась беседа, тем чаще статский советник погружался в раздумья. Время от времени в его глазах вспыхивал невидимый огонек какого-то непонятного озарения, который тут же исчезал бесследно, и его лицо опять казалось непроницаемым. Он переспрашивал, вновь принимал участие в разговоре и опять, как выразилась Лиди, «улетал со своими мыслями в небо». Неожиданно он поднялся и, учтиво распрощавшись с хозяйкой, направился к калитке. Его примеру последовал и подъесаул.

Подойдя к автомобилю, Ардашев достал из-под водительского сиденья старую пару перчаток и принялся их осматривать.

– У вас все в порядке? – закуривая папиросу, поинтересовался Летов.

– Да, только надобно проверить одно предположение.

Клим Пантелеевич открыл заднюю дверь и стал копаться за сиденьем.

– Вам помочь?

– Вероятно, придется, – не высовывая головы, проронил Ардашев. – Тут имеется ящик с инструментами. Он замкнут. А ключа от него у меня нет. Не остается ничего другого как сбить замок. Но для этого нужен ломик или монтировка.

– Позвольте взглянуть?

– Прошу. – Клим Пантелеевич отстранился от двери.

Подъесаул с трудом втиснул в узкий проем широкие плечи, и «Форд» зашатался на рессорах.

– Намертво прикручен, – кряхтя, проговорил офицер. – А что, если заглянуть в посольский гараж и попросить ключ?

– Лучше бы справиться самим.

– Тогда придется вновь навестить мадам Ренни. Наверняка у обслуги найдется что-нибудь подходящее. Правда, к своему стыду, я не знаю, как сказать это на фарси.

– Ничего-ничего. Я сам схожу.

Клим Пантелеевич приблизился к калитке и постучал по ней железной ручкой. Его впустили. Не прошло и нескольких минут, как он вновь вернулся, но уже не один, а в сопровождении пожилого бородатого перса, который нес молоток и кусок металлической трубы. Выслушав объяснения Ардашева, он внимательно посмотрел на ящик, хмыкнул и опять зашагал в дом. Он появился вновь, держа в руках стамеску. С ее помощью старик выдолбил древесину у скобы, и железка выпала наружу вместе с теперь уже бесполезным замком.

Внутри на фанерном листе покоился домкрат, гаечные ключи, отвертки и несколько запасных деталей. Несмотря на это, Клим Пантелеевич выложил содержимое на землю и приказал персу выбить дно. Ловко орудуя молотком и стамеской, иранец прошелся по периметру ящика и вынул фанерный прямоугольник. Под ним оказалось пространство примерно в два пальца, сплошь заполненное золотыми червонцами, банковскими билетами и векселями «Русского ссудного банка».

От такой картины перс просто остолбенел. Заметив это, Ардашев велел ему вернуться в дом. Тот поклонился и, с трудом передвигая ноги, поплелся к двери.

– Ну вот, – выдохнул статский советник, – пропавшие сокровища Раппа найдены.

– Я что-то слышал об этом. Говорят, он был ограблен в Тегеране некоторое время назад. – Подъесаул воззрился на Ардашева. – И что мы с ними будем делать?

– Для начала отыщем драгомана Байкова и зададим ему пару вопросов. А потом передадим содержимое в посольство.

– А почему не сразу?

– Хотелось бы посмотреть, как он себя поведет.

Клим Пантелеевич вставил фанеру обратно, уложил инструменты и завел автомобиль.

Машина понеслась по пыльной улице, засаженной с двух сторон тутовыми деревьями. Шелковица – одно из дармовых угощений тегеранской бедноты – давно осыпалась, но на дороге еще угадывались ее чернильные кляксы.

Дом госпожи Ренни находился в европейском квартале, а Русская императорская миссия «удостоилась чести» расположиться в самом грязном месте, рядом с азиатскими базарами. Расстояние между этими двумя районами Тегерана было довольно приличным. Проехав несколько ханских дворцов и особняк полицмейстера, «Форд» прикатил к воротам российского посольства. Охрана пропустила машину внутрь.

Ардашев заглушил мотор. Попросив подъесаула покараулить бесценный груз, он прошел в ту часть здания, где жил Байков. Но дверь оказалась заперта. Не нашлось переводчика и в остальных помещениях миссии. Как выяснилось, последний раз он попадался на глаза шифровальщику-телеграфисту вчера вечером. Больше его никто не видел. Постепенно поисками драгомана занялись и другие служащие. Байков словно растворился в воздухе. Это обстоятельство многих раздражало, поскольку сразу после вступлении России в войну загородная резиденция опустела и все вернулись в столицу. И теперь, чтобы отсутствовать более двух часов, требовалось получить согласие начальства. Это правило не касалось только троих: самого посла, военного агента полковника Кукоты и чиновника по особым поручениям статского советника Ардашева.

Видя бесполезность поисков, Клим Пантелеевич прихватил пустую вализу и вернулся к Летову. Переложив ценности в дипломатическую сумку, он сказал:

– Надеюсь, начальство обрадуется находке. Я могу задержаться некоторое время, но если вы дождетесь меня, то я угощу вас прекрасным мартелевским коньяком. Он пришелся по нраву даже вашему теперешнему начальнику.

– С удовольствием, Клим Пантелеевич. Мне спешить некуда. К тому же полковник уже видел меня из окна, но даже не окликнул. Видимо, сегодня я ему не нужен.

– Вот и прекрасно. Все идет к тому, что сегодняшний вечер мы проведем на террасе моего дома, – проговорил Ардашев и зашагал к двери, оставив подъесаула скучать под тенью старого тополя.

Появление в кабинете чиновника по особым поручениям для тайного советника Хворостовца не было неожиданностью. Его уже успели известить о том, что посланник Певческого моста разыскивает исчезнувшего драгомана Байкова.

Поднявшись из-за стола, он смерил Ардашева холодным, как сибирская зима, взглядом.

Свое отношение к чиновнику по особым поручениям тайный советник изменил после того, как узнал, что Клим Пантелеевич отправил шифрованную телеграмму в МИД. «Одному Богу известно, что он там настрочил», – думал он, глядя на вошедшего дипломата.

– Простите, ваше превосходительство, что отрываю вас от дел, но, кажется, мне удалось справиться со второй частью задачи, поставленной МИДом: полмиллиона рублей, украденных из сейфа коллежского советника Раппа, найдены. Вот они. – С этими словами бывший адвокат положил на стол сумку и раскрыл ее. – Теперь осталось отыскать злодея.

И неожиданно мутные, застывшие за стеклами очков глаза посла загорелись. С его каменного лица слетела маска надменности.

– Нашли?! Невероятно! – лепетал он в растерянности и заглядывал в сумку. – Здесь точно полмиллиона?

– Похоже. Но надобно пересчитать.

– Где? Где они были?

– В машине Байкова. В ящике для инструмента. Он был с двойным дном.

– Как? Неужели Митрофан Тимофеевич? Нет, не может быть! Чтобы он, и убийца? Никогда не поверю! – Хозяин кабинета упал в кресло и потер виски.

– А я этого и не утверждаю, – пожал плечами Ардашев. – Веских оснований против Байкова нет. Но было бы неплохо осмотреть его комнату. Только без вашего разрешения я этого сделать не могу.

– Хорошо, хорошо, это не проблема, но все-таки, Клим Пантелеевич, голубчик, – заговорил он дружеским тоном, – как вам удалось выйти на след денег? Ведь столько времени прошло!

– Поверьте, в этом не было ничего сложного.

– Так вот и поведайте, не сочтите за труд. Вы присаживайтесь, пожалуйста, в ногах правды нет.

– Благодарю. – Статский советник уселся напротив. – Дело в том, что некоторое время назад ко мне на веранду залетел камень с запиской. В ней была всего одна строка: «Если не хочешь, чтобы тебя считали безумцем, не ищи того, чего нельзя найти». Это изречение Кей-Кавуса, персидского философа периода Средневековья. Текст написан не пером, а заостренной палочкой на бумажной полоске. Вы наверняка видели, как пишут персы. Сидит какой-нибудь мирза под деревом прямо на земле, держит на левой ладони ленту бумаги, а в правой у него – деревянная палочка, которую он макает в чернильницу. При таком способе письма обязательно должны остаться дактилоскопические следы. Я проверил бумагу с двух сторон, но отпечатков пальцев не обнаружил.

– Может быть, писали в перчатках? – вымолвил в растерянности посол.

– Возможно. Но тогда выходит, что это дело рук человека, весьма хорошо осведомленного о достаточно новом способе распознавания людей. А в Персии, кроме полицейских, об этом мало кто знает.

– Стало быть, вы склоняетесь к тому, – задумчиво протянул Хворостовец, – что злоумышленник европеец?

– Вероятно, так и есть. – Ардашев посмотрел куда-то в пол и несколько отрешенно выговорил: – Текст, естественно, был написан на фарси… но мое внимание привлек едва заметный масляный след. Я долго не мог догадаться, от чего он. И только позже меня осенило: перчатки, которые надел злоумышленник, носили следы машинного масла, оставшегося от ручки стартера автомобиля. Я это понял в тот момент, когда, купив на рынке совершенно новую пару, случайно выпачкал их, пытаясь завести мотор «Форда».

– Значит, вы подозреваете Байкова?

– Он один из претендентов на злодейство. Не только вам, но и мне не хочется в это верить. В данной ситуации мы должны либо еще более утвердиться в своем предположении, либо, наоборот, навсегда от него избавиться. Именно поэтому надобно как можно скорее произвести обыск в его комнате.

– Что ж, не будем откладывать, – поднимаясь, проговорил тайный советник.

Хворостовец достал из выдвижного ящика стола увесистую связку ключей и вместе с Климом Пантелеевичем направился к двери.

Жилище посольского переводчика располагалось в мезонине. Им оказалось небольшое помещение с низким потолком и минимумом мебели. Обстановка была спартанская: стол, два стула, старый диван с продавленными пружинами, этажерка с двумя десятками книг и двумя толстыми тетрадями, две картины, выполненные акварелью, с изображением мотивов персидской жизни. На первой, висевшей на правой стене от входа, художник-любитель живописал Демовенд на закате. Другая, большая по размеру, запечатлела караван, тянущийся в песчаном море под палящим солнцем. У самого входа лежал хасир[96], чуть дальше – изъеденный молью ковер плохого качества. От близости крыши в комнате стояла невыносимая жара. Словом, обычная обитель драгомана.

Первым в комнату вошел Хворостовец. Он тут же прошагал к окну и распахнул его. Легкий ветерок колыхнул занавески. Дышать стало легче. Но ненадолго. Уличная жара, точно наглый грабитель, лезла через окно и заполняла собой все небольшое пространство. Статский советник между тем внимательно просматривал книги.

– Господи, как же он тут жил? – расстегивая верхнюю пуговицу сорочки, проговорил посол и уселся на стул. – Здесь совершенно нечем дышать!

– Да, жарковато, – согласился Ардашев. Он взял две тетради, какую-то книгу, подошел к столу и выдвинул ящик. На самом дне лежало несколько кусков бумаги, исписанных на фарси. – Хм, любопытно…

– Что-то нашли?

– Вот полюбуйтесь, – протягивая две полоски, проговорил Клим Пантелеевич. – В этих посланиях высказываются угрозы и самые страшные оскорбления («гури-педерет», что означает «оскверню гроб отца твоего», или «педер-сухтэ» – «сын сожженного отца»). Правда, непонятно, кому конкретно они адресуются.

– Ах, эти? – махнул рукой посол. – Их я уже видел. Эти записки мне Байков показывал. Он был уверен, что угрожали ему лично. Драгоман дважды обнаруживал эти послания в автомобиле. Я успокаивал его и объяснял, что магометанские фанатики ненавидят всех христиан без исключения. На всякий случай посоветовал обзавестись пистолетом. Что он позже и сделал.

Иван Яковлевич явно страдал от жары. Она проникала под сорочку и потной струйкой стекала по спине. Он поднялся, прошелся по комнате и вновь стал у окна. Глядя на скучающего под деревом подъесаула, заметил:

– Наш военный агент – полковник Кукота – мало чем отличается от Байкова. Так боится за свою жизнь, что, видно, добился разрешения прикомандировать к нему казачьего офицера. Этот усатый Гулливер уже битый час тут торчит; тоже мучается, бедняга, жарко ему. – Он повернулся к Ардашеву: – Ну что скажете, Клим Пантелеевич, смотал удочки наш дражайший переводчик?

– Я бы сказал – пропал.

– А какая, позвольте спросить, разница?

– Разница принципиальная. Его могли убить.

– Да кому он нужен? Или вы думаете, эти «подметные письма» представляли реальную угрозу?

– Видите ли, если допустить, что именно Байков зарезал Раппа и завладел полумиллионом рублей, то по логике вещей он должен был скрыться с набитой купюрами и золотом вализой, не забыв перед этим замести следы. Оставлять же дневниковые записи, согласитесь, глупо. Но ни того ни другого он не сделал. Поэтому я не могу исключать его убийства. Но и ваша version тоже имеет право на существование: его могли заставить бежать. Но кто? И почему? Этого пока мы не знаем. Но совершенно ясно, что в обоих случаях на арену выходит вероятный сообщник Байкова. Откровенно говоря, хотелось бы надеяться, что второй преступник не является служащим русской миссии.

– Упаси вас Господь, Клим Пантелеевич! Этак и меня в соумышленники записать можно.

– Вот потому-то, ваше превосходительство, я и не люблю строить гипотезы. Они словно лабиринт – зайти легко, но выбраться трудно. Однако для того чтобы окончательно определиться с Байковым, мне надобно исследовать все рукописные его тексты, записки и просмотреть несколько книг. Вы позволите взять их с собой?

– Да-да, берите что нужно и пойдемте отсюда. Уж больно душно здесь, точно в русской печи.

Спускаясь вниз по мраморным ступенькам, Хворостовец спросил:

– А что же мне теперь делать с этими деньжищами? Отцу Симеону их отдать, что ли?

– Думаю, да. Пусть строит церковь.

– Так ведь война же. И кто знает, сколько она продлится, год или два? – И тут же сам себе ответил: – А впрочем, какая разница? Глядишь, и засверкают за это время купола. Русская колония в Тегеране большая. Без православного храма никак нельзя. Да-с… Вы уж, Клим Пантелеевич, как до истины докопаетесь, не забудьте, сообщите.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, непременно доложу.

– Голубчик, когда мы наедине, зовите меня просто, по имени-отчеству. Мы ведь почти ровесники.

– Как скажете, Иван Яковлевич.

– Так-то лучше, – улыбнувшись, вымолвил Хворостовец и скрылся за дверью кабинета.

Все оставшееся время – будь то неспешный разговор с подъесаулом на айване за рюмкой коньяка или ночное бдение за дневниками Байкова – Ардашев не мог отделаться от дурного расположения духа. Так бывало всегда, когда приходилось разочаровываться в людях. Теперь было ясно, что те самые угрозы, найденные в столе Байкова, были написаны им самим. Несмотря на короткое содержание, их лексический порядок вполне совпадал с принципами построения фраз в дневниковых записях. Вероятнее всего, переводчик давно планировал свое исчезновение и хотел выдать его за похищение, совершенное исламскими фанатиками. Да и записку во двор статского советника бросил именно он. Закладка в книге Кей-Кавуса лежала как раз на той странице, где находилось отчеркнутое карандашом известное изречение средневекового персидского философа. Отсюда напрашивался главный и единственный вывод: Раппа убил Байков. Это вполне объясняло все предыдущие наблюдения, в том числе и находки ключей. Первое подозрение в отношении переводчика у Ардашева закралось еще в тот день, когда они вместе осматривали двор покойного коллежского советника. Его сразу удивили слова драгомана, о том, что он «толкнул калитку и она открылась». Однако Клим Пантелеевич обратил внимание, что калитка не держалась закрытой, если на нее не набросить щеколду, дужку замка или и не вставить какую-нибудь палочку. Статский советник тогда не придал этому несоответствию большого значения, учитывая потрясение Байкова, увидевшего окровавленный труп, но на всякий случай в памяти оставил.

Вся картина преступления вырисовывалась теперь довольно четко. Переводчик следил за домом Раппа. Он встретил второго секретаря посольства у калитки и вошел вместе с ним. Коллежский советник с портфелем в руках возвращался после встречи с Ризой Тихрани. Пройдя в дом, Байков не стал дожидаться, пока Рапп откроет сейф, а сразу ударил его кинжалом в сердце, в живот и в печень. После этого он обыскал жертву. Обнаружив ключ, душегуб открыл сейф и завладел ценностями. Не забыл и портфель. Ну а потом, чтобы выдать злодейство за нападение магометанских фанатиков, он перерезал трупу горло. Имитируя проникновение через окно, преступник оставил его открытым. В комнате по неосторожности он угодил в кровяную лужу и наследил. Это, как потом выяснилось, не укрылось от внимательного взгляда посольского врача Любомудрова. Входную дверь замкнул. С вализой и портфелем в одной руке и с зира-буком в другой злоумышленник покинул дом. Во дворе он избавился от двух ключей, а на улице – от третьего. Нож драгоман бросил в арык, полагая, что орудие преступления найдут и, учитывая его специфичность, еще более утвердятся в суждении о причастности персов, а вода сделает невозможным проверить отпечатки пальцев. Спрятав деньги в ящик с двойным дном, он погнал машину в посольство и сообщил об убийстве.

Но по всему выходило, что Байкова не должно было остаться в живых. В противном случае он бы исчез с деньгами, уничтожил бы книгу Кей-Кавуса и дневники, в которых писал любовные оды мадам Ренни, сравнивая ее очарование с красотой луны в четырнадцатую ночь. «Теперь понятно, почему он с таким рвением чинил машину и буквально прилетел к дому француженки, боясь, что я могу у нее остаться на ночь». Если бы все случилось так, как он задумал, то в его столе обнаружили бы те самые записки-угрозы и посчитали бы, что он стал еще одной жертвой исламистов. Но этого не произошло. Вероятно, злоумышленник решил заработать на документах Тихрани и сунулся к австрийцам или немцам. Если это так, то тогда становится понятно, почему он до сих пор не сбежал с деньгами Раппа. Всему виной – его жадность. Предполагая нажиться еще и на бумагах персидского министра, он искал выход на представителей иностранных государств. А тут война. Отпуска отменили. Планы смешались. «Да, – мысленно произнес Ардашев. – Это выглядит правдоподобно. К этому стоит добавить и его роман с француженкой. А что, если он ждал от нее согласия уехать вместе с ним? Но вдова медлила и все тянула с ответом. А узнав о моей находке, он тут же пустился в бега? Или, продав документы немцам, затаился, как испуганная мышь, и теперь сидит в германском посольстве? – Клим Пантелеевич недовольно хмыкнул. – Все это бессмысленное гадание на кофейной гуще. В данном случае возможны любые варианты. Однако надобно составлять вторую телеграмму Мирскому». – Статский советник улыбнулся, вспомнив недоуменное лицо телеграфиста, когда тот принес ответ Певческого моста на его первое сообщение. Там было всего одно слово, не зашифрованное, а отправленное обычным текстом: «Благодарю».

XIII

Известие об обнаружении неизвестного трупа пришло в русскую императорскую миссию вечером, как раз в тот день, когда в Тегеране был оглашен шахский рескрипт на имя регента о признании шахом Ахмедом «мэшрутэ» (действующей конституции). Назмие целый день запрашивала европейские посольства, нет ли пропавших среди их служащих, поскольку ни документов, ни каких-либо бумаг, удостоверяющих личность убитого, при нем не нашлось.

Ардашева оповестили сразу. Не теряя времени, он тут же поехал в полицию, которая находилась в самом центре, рядом с тюрьмой. Войдя во двор, он обратил внимание на стоящие у стены предметы пыток: фелеке[97] и сепайэ[98]. «Да, – мысленно посетовал дипломат, – в Персии феодальные порядки мирно соседствуют с конституцией. Вот что значит Восток. Здесь любое прогрессивное достижение Запада легко извратят до неузнаваемости. Впрочем, как и в России».

Переходя из кабинета в кабинет, статскому советнику так и не удалось добиться точной информации о местонахождении неопознанного трупа. В конце концов потребовалось вмешательство самого раис-назмие (начальника полиции). Благодаря ему выяснилось, что тело европейца отвезли в морг при городской больнице. Однако разрешение на его осмотр мог дать только господин Мохаммед-Таги, судебный следователь шестого следственного отделения суда, принявший дело к своему производству.

И вновь пришлось заводить автомобиль и править по пыльным и безликим тегеранским улицам: повернуть направо и пересечь площадь, опять – направо, затем – налево до улицы Дербар, где размещались правительственные учреждения. Там, недалеко от перекрестка, в старинном и величественном здании располагался адлие (суд).

Следственное присутствие занимало весь второй этаж. Упомянутый господин сидел в обшарпанной комнатке с едва живой дверью. Это был немолодой уже человек с жиденькими усиками и маслеными глазами, с видимой, будто поеденной молью, плешью. Он носил шапочку с усеченным верхом, потертый костюм и не имел даже карманных часов. В комнате висело дымное коромысло и пахло дешевым ширазским табаком. В каменной пепельнице дымилась трубка.

К появлению русского дипломата персидский чиновник отнесся с недоверием. То снимая, то надевая очки, он долго рассматривал документы вошедшего, задавал бессмысленные вопросы и наконец велел своему письмоводителю, сидящему напротив, подготовить бумагу, дозволяющую осмотреть труп. Когда разрешение было готово, он дважды окунул перо в чернильницу и вывел витиеватую, будто змеиный след, подпись. Вынув из ящика мухур (печать), следователь удостоверил документ. Во время разговора он так и не поднялся. И уже уходя, оказавшись у самой двери, Ардашев бросил беглый взгляд под стол и понял причину его неучтивости: желтые туфли перса были настолько разбиты и поношены, что носы протерлись до дыр.

Бензиновое детище Генри Форда (кстати, неплохо переваривающее и медицинский спирт) вновь колесило по широким хиабанам и узким переулкам Тегерана. Минут через двадцать Клим Пантелеевич добрался до Мейдане-Тупханэ и свернул на Больничную улицу.

Статский советник заглушил мотор и прошел в приемный покой. Услужливый санитар объяснил, как найти морг. Расшатанная деревянная дверь оказалась незапертой. «Да, – грустно подумал Клим Пантелеевич, – на Небеса пусть всегда открыт, и там нет очереди».

Неожиданно в коридоре возник привратник – старик в домотканой одежде и войлочной шапочке. Он печально улыбнулся, склонил голову и спросил:

– Чи сааб михает?[99]

– Ференги[100].

– Инджо, – кивнул перс и, шаркая чувяками, поплелся по коридору. Клим Пантелеевич последовал за ним.

Бывшему присяжному поверенному не раз приходилось посещать анатомические театры, покойницкие, мертвецкие, бывать в прозекторских или препаровочных кабинетах, но то, что предстало перед его глазами, трудно поддавалось описанию. В маленькое окошко комнаты, куда его провел смотритель, едва проникал солнечный свет. На подоконнике роились черные мухи. Огромные сколопендры ползали по потолку. Трупы лежали ненакрытые, вповалку и в несколько рядов. От сильной жары многие уже начинали разлагаться. Приторно-тошнотворный запах гнилой человеческой плоти пропитал стены.

Старик приблизился к крайнему топчану и указал рукой на измазанное в грязи окровавленное тело. Увидев Байкова, статский советник невольно поморщился. Смотреть на это было страшно. На долю драгомана выпали нечеловеческие испытания. Его подвергли одной из самых жутких восточных пыток. Переводчику отрезали часть носа, пробили иглой перегородку и вставили нитку из грубой козьей шерсти. Часть ее до сих пор торчала из окровавленного отверстия. Стоило лишь легонько потянуть за нить, и человек испытывал невыносимую боль. Слезы текли ручьем вместе с кровью и заливали глаза. Таким способом, просунув бечеву через носовой хрящ верблюда, чарвадары усмиряют диких самцов. И самый бешеный из дромадеров становится послушным и кротким, как преданная дворняга. Кроме этого на тыльных сторонах ладоней покойного зияли кровавые раны. Смерть, по всей видимости, наступила от выстрела в голову. Пуля вошла в правый висок. От ее удара правый глаз почти вылез из глазницы. Вся область вокруг него представляла сплошной кровавый синяк.

– Да будет душа его в раю с Магометом! – пробормотал на фарси старик.

– Инша-алла! – машинально ответил Клим Пантелеевич.

Вынув из кармана золотую турецкую лиру, он сунул ее привратнику и сказал по-персидски:

– Вымойте тело и оденьте. Вещи вам привезут сегодня же.

– Бе-чешмь, ага-джун, бе-чешмь[101], – благодарно кланяясь, лепетал смотритель морга.

Ардашев зашагал к выходу.

«Форд», будто ворон, отливал на ярком солнце черным цветом. Машина накалилась до такой степени, что ручка стартера жгла ладони даже через перчатки.

«Надобно вновь встретиться с судебным следователем и выяснить обстоятельства происшествия», – рассуждал дипломат, садясь за руль урчащего автомобиля.

И вновь статский советник катил по Тегерану, время от времени нажимая на кнопку сигнала на руле. У здания суда толпилась своеобразная иранская публика. Это были далеко не те лица – разодетые дамы и довольные жизнью ставропольские господа, – которые заранее запасались билетами, чтобы попасть в судебную камеру на слушание дела с участием знаменитого присяжного поверенного Ардашева. Здесь стояли только мужчины. На их лицах читалась печать грусти и обреченности. По всей видимости, у массивных дверей адлие собрались родственники кого-то из подсудимых.

Заглушив мотор, Клим Пантелеевич быстро поднялся по каменной лестнице на второй этаж. Уже знакомая дверь в следственную камеру была открыта.

Судебный следователь, утонувший в дымном тумане, устало поднял голову. Указав дипломату на стул, он проронил:

– Я не сомневался, что вы вернетесь.

– Когда караван поворачивает назад, впереди оказывается хромой верблюд, – щеголяя тюркско-иранским выговором, сыронизировал Ардашев.

– О! Вы прекрасно говорите на фарси! – изумился Мохаммед-Таги и, бегая глазами по сторонам, спросил: – Вероятно, вам небезынтересно знать, что случилось с вашим соотечественником?

– Безусловно. Я хотел бы ознакомиться с медицинским заключением, протоколом осмотра места происшествия и взглянуть на фотографии.

– Надеюсь, вы понимаете, что, пока идет следствие, я не имею права посвящать вас в детали этого дела?

– Однако в назмие меня заверили в обратном.

– А при чем здесь полиция? Она не имеет к следствию никакого отношения. Хотя, – он ухмыльнулся, – мы всегда можем договориться

– В данном случае у меня в этом нет нужды, – холодно выговорил Клим Пантелеевич. Проткнув следователя острым, как пика, взглядом, он молчал, выдерживая небольшую паузу.

На этот раз статский советник решил поступить вопреки устоявшемуся правилу. Ему, как и любому нормальному человеку, просто надоело раздавать взятки направо и налево за то, что и так были обязаны предоставить. В Персии же лихоимство и вовсе не являлось преступлением. Это считалось нормой жизни. И потому каждый иранец мечтал дослужиться до такого чиновничьего поста, который позволял бы ему получать солидный анам без особых забот. Но как бы парадоксально это ни звучало, именно в этой стране каждый мздоимец благоговел перед посетителем, а тем более перед иностранцем, умеющим настойчиво добиваться своей цели без пресловутого «тумана на анам».

Наконец Ардашев сказал:

– Соблаговолите заметить, что, во-первых, зверски убит русский подданный. Как вы знаете, перед смертью его подвергли жесточайшим пыткам. Во-вторых, это уже не первое преступление, совершенное в отношении дипломата Российской империи. В-третьих, я, так же как и вы, уполномочен своим правительством вести расследование. В-четвертых, в случае вашего отказа посол России будет вынужден заявить ноту протеста министру иностранных дел Персии.

– Возможно, вы и правы, – надевая зачем-то очки, недовольно проронил следователь, – однако мне пока не поступало указание от вышестоящего начальства об ознакомлении вас с материалами дела. Если таковое распоряжение появится, то я извещу вас незамедлительно.

– В таком случае извольте сообщить место обнаружения трупа.

Чиновник вздохнул, поднес трубку ко рту и пояснил:

– Тело нашли в заброшенном караван-сарае, неподалеку от кладбища, за кварталом «красных фонарей». Утром на покойника наткнулся странствующий дервиш.

– Вам больше нечего добавить?

– Все остальное вы сами уже озвучили. И я искренне преклоняюсь перед вашей проницательностью. К сказанному я могу присовокупить всего несколько пустяковых фактов: убитый лежал на спине, распластав руки, как ваш Христос, с прибитыми к доске ладонями; часть носа у него была отрезана, а в остаток хряща продели веревку. Смерть наступила от выстрела в голову. Рядом валялся пистолет – семизарядный «зауэр». На нем имелись отпечатки пальцев потерпевшего. Других следов мы не нашли. Сделав несколько затяжек, он закончил: – Вы, конечно, можете туда съездить, но, поверьте, от этого не будет никакого проку, только время зря потеряете. Все, что нужно, уже сфотографировано. После нас там побывала куча любопытных бездельников. Их в той округе как шакалов в горах. Так что будьте осторожны.

– Благодарю за предупреждение. Но позвольте узнать, когда наступила смерть?

– В понедельник, между шестью и восемью часами пополудни. Так уверяет наш врач.

– Надо же! – грустно заметил Ардашев. – И его убили в понедельник!

Следователь выпустил дымное облачко и осведомился:

– Вы изволили сказать «и его». А кого еще вы имели в виду?

– Господина Раппа, русского дипломата. Он был ограблен. Я, как вы могли заметить, уже упоминал об этом преступлении.

– Да-да, конечно. Но что теперь об этом говорить? Душегуб будет, несомненно, пойман и отправится в джехеннем[102].

– Вашими бы устами да шербет пить.

Трубка потухла. Господин Мохаммед-Таги бросил ее в мраморную пепельницу. Поднимаясь из-за стола, он снял очки и раздраженно изрек:

– У меня нет оснований сомневаться в качестве работы моих коллег. К сожалению, из-за недостатка времени я вынужден завершить наш разговор.

– Честь имею, – вставая, проговорил Клим Пантелеевич и, не подавая руки, покинул следственную камеру.

«Форд», точно преданный конь ждал своего хозяина под тенью старой разросшейся оливы. Несколько круговых взмахов ключом стартера – и двигатель привычно заурчал. Водитель нажал левую педаль, и автомобиль тронулся. Постепенно набирая скорость, он покатил в сторону северо-восточной окраины персидской столицы, к месту недавнего происшествия.

XIV

«В некотором роде этот пройдоха-следователь оказался прав. В этот район одному ехать не стоило», – размышлял статский советник, петляя по переулкам, прилегающим к улице «красных фонарей». По дороге к кладбищу ему встретились несколько человек, выкрикивающих в адрес европейца оскорбительные слова.

У входа в постоялый двор показался дервиш в грязных шароварах. Увидев незнакомца, он начал крутиться в сумасшедшей пляске, призывая Аллаха и вопя противным фальцетом: «Я-хак! Я-Али!»

Босой, с грязной нечесаной бородой, он приближался к Ардашеву с устрашающим криком, точно туземный воин. В правой руке богомолец сжимал крючковатую дубину, а в левой держал кокосовую чашку для подаяний. На плечах у него лежала плохо выделанная козлиная шкура, и было видно, как по ней ползали насекомые.

Дипломат, почти не глядя на дервиша, швырнул монету. Тут же ему в ноги бросился какой-то фагыр[103], на землю полетел новый медяк. Неожиданно возник еще один попрошайка и тотчас же кинулся за подачкой. Между ними завязалась ссора. Пользуясь неразберихой, статский советник спокойно прошел внутрь.

О тщательном и неторопливом осмотре места происшествия нечего было и думать. В помещении царил полумрак. В углу, точно жук в навозе, копался пинедуз[104], надеясь, видимо, подобрать что-нибудь из оставленных кем-то лохмотьев. В одной из ниш Ардашев отыскал старую доску. В слабом свете солнечного луча он разглядел на ней бурые пятна крови. Тут же валялись и два гвоздя – орудия пытки Байкова.

«Если здесь постоянно снует беднота, то непонятно, как удалось преступникам спокойно пытать драгомана, – мысленно рассуждал чиновник по особым поручениям. – Экзекуция, судя по всему, длилась достаточно долго. Вероятно, переводчику заткнули рот кляпом. А в конце, будто в насмешку, он получил пулю из собственного «зауэра», на котором, по словам следователя, чужих отпечатков пальцев не обнаружено. Выходит, кто-то из мучителей был в перчатках. Один из них легко разогнал райи[105] и, возможно, бросил им несколько монет. Затаив дыхание, эти бедолаги со страхом слушали предсмертные стоны Байкова и теперь ни за какие коврижки не признаются, что здесь было. Следовательно, об опознавании злодеев и говорить нечего. Стало быть, я зря теряю время. Пора возвращаться. Надобно срочно ввести в курс дела посла. Без его помощи подобраться к материалам следствия вряд ли удастся».

Уже на Хиабан-Абаси Ардашев с сожалением заметил, что в баке кончается бензин. Стрелка индикатора топлива уныло покоилась на нулевой отметке. Иногда она вздрагивала, будто пульс умирающего, но вскоре совсем затихла. Вслед за ней умолк и мотор.

Клим Пантелеевич не мог понять, как такое случилось. Ведь еще вечером бак был совершенно полон. Обойдя автомобиль, он заметил под ним небольшую бензиновую лужу. Тонкий мокрый след тянулся за «Фордом» по всей улице. «Вероятно, что-то приключилось с трубками, подающими топливо к мотору, или прохудился бензобак», – рассудил дипломат. Ему не оставалось ничего другого как оставить машину, нанять экипаж и добраться до посольства.

Хворостовец встретил статского советника в коридоре и немедля провел к себе.

– Ну, голубчик, заждался я вас. Уже день на исходе, а вас все нет и нет, – усаживаясь в кресло напротив, выговорил он.

– Тут вот какая оказия, Иван Яковлевич, у меня бензин кончился, хотя еще вечером бак был полон. Возможно, что-то стряслось с бензопроводом. Пришлось бросить машину на Хиабан Абаси у магазина готового платья. Вы позволите послать туда кого-нибудь из водителей?

– Да, конечно.

Посол нажал на кнопку электрического звонка, и в кабинете возник секретарь. Выслушав указание, он удалился.

– Ну, что скажете? – тайный советник нетерпеливо воззрился на Ардашева.

– Итак, теперь совершенно ясно, что господин Рапп пал от руки Байкова. Мотив злодеяния – корысть. Как всякий маленький служащий, он мечтал о лучшей жизни. В карьерных неудачах коллежский регистратор винил всех, только не себя. Замысел разбогатеть любым способом созрел у него давно, и внутренне он был готов к преступлению уже в тот момент, когда обзавелся «зауэром». Кроме того, у переводчика оказались какие-то секретные документы, кои тот похитил у своей жертвы. Имея намерение продать бумаги, он вышел на одно из посольств (вероятно, немецкое или австрийское). А вот тут произошло нечто непонятное. Я лишь могу предположить, что продавец и покупатель не сумели договориться о цене. Придя на встречу в заброшенный караван-сарай, драгоман попал в ловушку. Выбраться из нее он не сумел. Его пытали, а потом застрелили из собственного же пистолета. Оружие, будто в насмешку, бросили там же, у трупа. Сейчас тело переводчика находится в мертвецкой городской больницы. Его надобно забрать и отправить на родину. О том, что именно Байков убил Раппа, распространяться не стоит. Наоборот, теперь следует всячески поддерживать первоначальную версию следствия о причастности к убийству магометанских фанатиков.

– В таком случае нам придется заявить ноту Персии в связи с гибелью еще одного русского дипломата.

– Несомненно. К тому же персидские судебные власти чинят всяческие препоны и отказывают в ознакомлении с материалами дела по убийству Байкова. В данном случае для нас было бы важно увидеть не только медицинское заключение о его смерти, но и протокол осмотра места происшествия, а также фотографии, сделанные в караван-сарае. Без этого мне будет очень трудно выйти на след злоумышленников.

Иван Яковлевич постучал пальцами по подлокотнику и осведомился:

– Вы думаете, это нам надо?

– Безусловно.

– А зачем? Допустим, мы выясним, что убийством Байкова руководил ну… – он на миг задумался, глядя в потолок, и тут же выпалил, – немецкий посланник, и что? Что это нам даст?

– Многое. Прежде всего мы сможем принести персиянам новую ноту с требованием выдворения из нейтральной страны немецкого дипломата-убийцы. Мне кажется, что это бы неплохой козырь в руках нашего МИДа. А обнародование такого факта – явный повод для увеличения численности казачьих частей в Персии под предлогом усиления охраны российских дипломатических представительств.

– Пожалуй, вы правы, – задумчиво проронил посол. – Но давайте пока ограничимся заявлением в связи с убийством Байкова, там же коснемся и расследования. К тому же его не нужно будет согласовывать с Певческим мостом. А вы… не могли бы подготовить черновой текст?

– Хорошо, завтра утром он будет у вас.

– Вот и ладно, вот и договорились.

И в тот момент, когда Клим Пантелеевич уже вставал из кресла и собирался откланяться, в комнату влетел секретарь. На нем не было лица.

Дрожащими губами он вымолвил:

– Простите, ваше превосходительство, что вторгаюсь, но… только что из магазина готового платья позвонил водитель Никитин. Он сообщил, что на Хиабан Абаси взорвался «Форд» господина Ардашева. Погиб механик гаража Савельев. Осколками ранено несколько прохожих.

– Час от часу не легче! – воскликнул тайный советник: – Прямо фронтовые сводки! Третий труп за два месяца! Скоро в посольстве некому будет работать. – Повернувшись к статскому советнику, он сказал: – Поезжайте, Клим Пантелеевич, посмотрите, разберитесь, что да как. Думаю, та бомба для вас предназначалась. Видно, перешли вы кому-то тропинку…

– Не исключено, ваше превосходительство.

– С богом! Не теряйте времени.

Ардашев и секретарь скрылись за дверью, а посол, постояв некоторое время в раздумье, сел за стол.

«Этот Ардашев говорит правильные вещи. Петербург должен ввести войска в Персию как можно скорее. Казвинский отряд, оставшийся здесь с прежнего похода, слишком мал. Там всего лишь около тысячи человек: полбатальона пехоты, семь сотен казаков и два орудия. Для охраны диппредставительств вполне хватает, а для ведения боевых действий – мало. Нам, в отличие от немцев и австрийцев, перебросить сюда воинские части труда не составит. Пароходы ходят через Каспий один за другим. Берлину и Вене сложнее. Неприятели могут рассчитывать только на своих инструкторов. Но это капля в море. Достаточно увеличить российский контингент хотя бы до одного кавалерийского корпуса, и лицемерная политика Мустафиоль-Мамалека сразу же изменится. Глядишь, и от лживого нейтралитета по отношению к «державам-покровительницам» она перейдет в нейтралитет реальный, а может, даже превратится и в дружественный. К тому же момент сейчас – пока молчат турки – самый благоприятный. Правда, наместник на Кавказе (граф Воронцов-Дашков) стар и нерешителен. Его время давно прошло. Ну да бог с ним. Это вопрос государя. Мое дело изложить соображения по текущему моменту и отправить депешу», – мысленно резюмировал тайный советник. Он достал из бювара чистый лист, обмакнул перо и вывел: «Телеграмма. Сугубо секретно. Его высокопревосходительству министру иностранных дел действительному статскому советнику С.Д. Сазонову…

XV

Тополя на Хиабан Абаси после взрыва притихли и уже не шелестели листвой, напоминая потухшие свечки на фоне темно-синего вечернего неба. Окровавленное тело механика, накрытое простыней, лежало у дороги. На «Форд» было жалко смотреть. Масляные фонари разнесло вдребезги, разворотило кабину и сорвало капот. Вокруг толпились любопытные горожане. Жандармы едва сдерживали их натиск. Тут же суетился полицейский фотограф, какие-то чины из назмие и уже знакомый Ардашеву господин Мохаммед-Таги. Шофер Никитин, еще не отошедший от шока, нервно курил папиросу и стоял у дверей магазина. Он кое-как объяснялся со следователем, который что-то помечал у себя в блокноте.

Клим Пантелеевич отпустил экипаж и стал внимательно осматривать место происшествия.

Заметив статского советника, сыщик просиял лицом, будто бы и не было никакой трагедии. Оставив водителя в покое, он приблизился к дипломату и сказал:

– Вот уж не ожидал, господин Ардашев, что сегодня мы опять встретимся, да еще при таких драматических обстоятельствах. Примите мои искренние соболезнования в связи с гибелью вашего соотечественника.

– Да, горе семье. У него осталась совсем маленькая дочь.

– Но вы же понимаете, что именно вы должны были стать жертвой взрыва?

– Вероятно.

– Как вы думаете, кто это сделал? У вас есть подозреваемые?

– Пока нет.

– Кому была выгодна ваша смерть? И какова истинная причина покушения?

– Не знаю. Как говорят чарвадары, глядя на упавшего в пропасть верблюда, «хода-мидунет»[106].

– А вы, я вижу, философ.

– На мой взгляд, сейчас важнее установить тип взрывного устройства, нежели творить эстихарэ[107].

– Уже установили. К педали скорости была привязана проволока, которая соединялась с гранатой. Стоило шоферу тронуться, как сразу же выскочило кольцо и раздался взрыв.

– Я так и думал.

– Кстати, мы пришли к выводу, что использовалась именно гуммаровская граната. Она, как известно, состоит на вооружении русской армии.

– И в то же время поставляется в Персидскую Казачью бригаду…

– Мы знаем это, – кивнул Мохаммед-Таги. – Как сообщил ваш водитель, в автомобиле был поврежден бензопровод. Отсюда можно сделать вывод, что за вами кто-то следил. Дождавшись, когда вы покинете машину, злоумышленник легко подпилил медную трубку.

– Но зачем понадобилось устраивать весь этот цирк с бензопроводом, если можно было сразу установить гранату?

Следователь пожал плечами.

– А это уж, как вы изволили выразиться, «только Бог знает, почему это случилось».

– Позволю себе с вами не согласиться. В данном случае, кроме Аллаха, это известно еще и преступнику. Можно предположить, что пока я находился у вас, в адлие, кто-то испортил бензопровод. По мнению преступника, машина должна была окончательно сломаться как раз в то время, когда я осматривал место происшествия. Вероятно, там, в караван-сарае, он и предполагал расправиться со мной. Однако что-то ему помешало, да и бензин не успел вытечь полностью. Его хватило, чтобы добраться сюда. Вот тогда злодей и решил прибегнуть к гранате.

– Вполне логично, – проговорил следователь и, окинув Ардашева оценивающим взглядом, спросил: – А вы в России, часом, в полиции не служили?

– Господь уберег.

– Ну-ну, – пробормотал чиновник, недоверчиво косясь на собеседника. – Уж больно складно вы рассуждаете.

Появился санитарный экипаж. Останки погибшего механика стали грузить в закрытую карету.

– Тело повезут в морг?

– Да, таков порядок. Завтра я выпишу разрешение и его можно будет забрать.

– Хорошо, я передам консулу.

– Что ж, позвольте откланяться, – убирая в карман блокнот и карандаш, проговорил следователь.

– Надеюсь, на днях мы вновь встретимся и вы наконец познакомите меня с материалами по убийству драгомана Байкова. Честь имею, – приподняв шляпу, вымолвил статский советник.

– Хотелось бы знать, откуда у вас такая уверенность, – насторожился перс, расправляя редкие усы.

– Неужто забыли? Я ведь предупреждал вас, что посол России сделает официальное заявление в связи с тем, что вы отказываетесь знакомить российские власти с ходом расследования дела по убийству служащего русской дипломатической миссии. Там, кстати, будет упомянута ваша фамилия как виновника ухудшения российско-персидских отношений. Вы прославитесь и попадете в историю дипломатии.

– Я? Моя фамилия? – Мохаммед-Таги оторопело уставился на Клима Пантелеевича. – Вы серьезно?

– Серьезнее не бывает.

– Постой, постойте, зачем торопиться? – Чиновник нервно закашлялся, снял очки, протер стекла платком и вновь надел. – Я прямо сейчас сообщу об этом в адлие. И там, я уверен, нам пойдут навстречу. Скажите, как мне отыскать вас, чтобы сообщить ответ?

– Звоните в телефон посольства.

– В посольство? Хорошо. Не будем терять время, – затараторил он и поспешил к судейской коляске.

Клим Пантелеевич завел двухместный «Darracq-13», на котором прибыли оба водителя, и, усадив рядом Никитина, поехал обратно. Минут через тридцать он остановился перед воротами императорской миссии.

Посла он не застал, но от секретаря узнал, что недавно звонили из адлие. Судебные власти просили передать, что завтра в любое удобное для русского представителя время можно ознакомиться с материалами дела, возбужденного по факту убийства русского подданного Байкова. Господин Мохаммед-Таги представит все необходимые документы.

«Ну что ж, – подумал статский советник, снова садясь за руль, – обошлись без лишних нот и протестов. Посмотрим, что они покажут завтра».

Несмотря на свои скромные тринадцать лошадиных сил, четырехцилиндровый двигатель довольно быстро разгонял легкий автомобиль до семидесяти километров в час. «Даррак» прекрасно держал дорогу и слушался водителя. Полуэллиптические рессоры сглаживали выбоины, часто встречающиеся на пути.

Вскоре показался Зергенд. Съехав с шоссе, автомобиль покатил вдоль глиняных и каменных дувалов. Перед синими воротами Ардашев остановился и трижды погудел рожком. «Вот я и дома, – мысленно проговорил Клим Пантелеевич, поймав себя на том, что «домом» он назвал чужой ханэ, расположенный бог знает где, на другой стороне Кавказского хребта, в тысяче верстах от тихого и утопающего в садах Ставрополя.

Задвинув засов, Ферох, точно дервиш, закрутился волчком и пустился в пляс. В руках он держал синий конверт международной почты.

– Ба, ба, ба! Барик алля![108] Мождэ-мождэ![109] – пританцовывая, выкрикивал лакей.

Клим Пантелеевич улыбнулся, выудил из кармана туман и протянул слуге.

– Клянусь бородою самого Мортаза-Али[110], мой хозяин – самый щедрый русский на свете! Я не знаю вашего языка, но мое сердце подсказывает, что это письмо написала ваша агди!

– Ты прав, Ферох. Сегодня выдался тяжелый день, и эта весточка – лучшая награда за мое терпение. Будь так добр, принеси-ка мне из кабинета нож для бумаги.

– Я об этом уже позаботился, мой господин. – Лакей протянул обязательный атрибут письменного прибора и застыл, с интересом взирая на хозяина.

Статский советник уселся в плетеное кресло и вынул письмо. Поймав на себе любопытный взгляд слуги, осведомился:

– А скажи мне, дорогой Ферох, чем ты собираешься потчевать меня на ужин?

– Я приготовил калле-паче. Еще утром в мясной лавке присмотрел мозги молодого барашка, копыта и ножки.

– С глазами?

– Нет. Бараньи глаза я брать не стал. Говорят, русские их не любят.

– Правильно.

– Я варил блюдо почти целый день, и сейчас оно уже готово.

– Замечательно! Так не тяни, накрывай на стол!

– Но вы не спросили меня, что будет на десерт, – с досадой в голосе проговорил Ферох.

– И что же?

– Халвиат, шоле-зард и розовый шербет. А еще я запас диких наринжей. Помните, господин казачий офицер сказал, что они лучше подходят на закуску к коньяку, чем обычные лимоны?

– Было дело. Однако я вижу, что ты хочешь уморить меня голодом. Может, все-таки соблаговолишь подавать?

– Сию минуту, ага-джун, сию минуту, – пробубнил лакей и обиженно развел руками. – Я просто хотел узнать, что пишет ваша агди? Как ее здоровье? Как чувствуют себя ваши родственники? И хороший ли в ваших краях урожай риса и оливок?

– Ты испытываешь мое терпение…

– Не хотите говорить – не надо. Ваше желание – мое желание. Да и вообще, чего со мной разговаривать? Ферох – прислужник, Ферох – маленький человек, Ферох достоин внимания не больше, чем сухой лист, упавший с кроны тысячелетнего платана в холодный месяц тешри[111]. И да простите меня, как прощает Аллах своего верного раба…

Клим Пантелеевич устало прикрыл ладонью лицо и тихо выговорил:

– Уйди! Быстро!

– Пусть укусит скорпион мой длинный язык! – бросил Ферох и исчез.

Ардашев внимательно осмотрел конверт. Не обнаружив признаков вскрытия, он разрезал его точно по кромке. За время заграничной командировки это было уже третье письмо от Вероники Альбертовны. Первые два пришли в посольство и явно держались над паром. И вот тогда, чтобы проверить, кто же проявляет к его корреспонденции интерес, он указал адрес дома в Зергенде и отправил ответ через чапарчи[112]. Результат налицо: персидской жандармерии и назмие не было никакого дела до его переписки.

«Мудрый ходит, не оставляя следов», – вспомнил Клим Пантелеевич восточную пословицу. – О полковнике Кукоте этого не скажешь. Ладно, подождем и подумаем, как воспользоваться сим открытием».

Статский советник развернул лист и углубился в чтение. Глаза бежали по строчкам и в воображении, будто наяву, возникали дома, улицы и люди, спешащие по делам.

Супруга писала, что война пришла в Ставрополь незаметно, как наступает осень или подкрадывается старость. Она вторглась в жизнь горожан в виде первого большого эшелона с ранеными солдатами. Старый друг семьи доктор Нижегородцев сообщил Веронике Альбертовне, что записался во «Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам» и отправится скоро на фронт. Ангелина, раньше относившаяся к мужу довольно холодно, теперь совсем переменилась и не отходит от него ни на шаг, беспокоится и переживает.

И хоть все было по-прежнему (на перекрестках стояли городовые, и в городском саду по воскресеньям играл духовой оркестр), но в воздухе чувствовалось необъяснимое ощущение тревоги, как перед грозой. «Не знаю, Клим, отчего это со мной, – жаловалась Вероника, – но кажется мне, что над всеми нами нависла какая-то опасность, что-то вроде той огромной черной тучи, которую мы видели перед штормом, когда плавали на «Королеве Ольге», помнишь?»

«…когда плавали на «Королеве Ольге»…» – повторил про себя статский советник. – Прошло всего четыре года, а кажется – целая вечность! Почему так? Наверное, из-за войны…»

Ферох появился незаметно. И, как ни в чем не бывало, принялся за сервировку стола. Это занятие ему доставляло удовольствие. Блюда и приборы расставлялись в определенном порядке, образуя некую логичную, по мнению перса, последовательность. Лакей, точно художник у полотна, отступив на шаг, смотрел внимательно на скатерть, потом вновь приближался и что-то менял местами. Последним штрихом, завершающим картину, был небольшой пузатенький графин с водкой. Судя по запотевшему стеклу, он только что поднял его из погреба.

– Ты принес водку? – Ардашев удивленно поднял брови. – Я ведь не просил.

– Я заметил, хозяин, что, когда вы читали письмо от вашей агди, вы стали мрачнее, чем вершина Демовенда в дождливые дни. А русские, я слышал, если им грустно, всегда пьют водку.

– Ну что ж, в таком случае я, пожалуй, последую твоему совету. – С этими словами Ардашев потянулся к графину, но вдруг остановился и заметил: – А ты знаешь, что у нас не принято пить в одиночку?

– Нет, мой господин.

– Так знай! И давай неси второй стакан.

Ферох засиял, точно золотой червонец, и тут же исчез. Через минуту он появился. В руке была еще одна бутылка.

– Это что? Арака?

– Да, хозяин, ее выгнали из изюма.

– Ладно, садись.

Лакей налил полстакана араки и добавил немного воды. Жидкость приняла белый цвет.

– Вот теперь можно пить, и Аллах не прогневается.

– Это почему? – поднимая рюмку, поинтересовался Клим Пантелеевич.

– Аллах живет в небесах. И Ему сверху кажется, что Ферох пьет не арак, а молоко.

– Вот же плуты! – засмеялся статский советник. – Вы, персы, умудряетесь обманывать не только чужестранцев и друг друга, но даже и Аллаха! Хена![113]

– Хена! Ага-джун! Хена!

Слуга, не ожидавший столь теплого отношения к себе, был на седьмом небе. Он то и дело подскакивал с места, чтобы налить хозяину очередную рюмку или поменять тарелку. Ферох оказался знатоком забавных историй и анекдотов и сыпал ими один за другим, будто держал в рукаве своего сэрдари[114]. Но примерно через час его фонтан красноречия стал понемногу иссякать. Да и Ардашев все чаще погружался в бездну собственных раздумий. Заметив это, лакей убрал со стола. Сварив кофе, он поставил фенджану перед хозяином и ушел спать.

Статский советник остался на веранде. Последние годы, живя в Ставрополе, он все больше любил одиночество и старался избегать по возможности шумных компаний. Однако он не был похож на раздражительного и вредного мизантропа, уставшего от человеческого общения. Нет. Это происходило, вероятно, оттого, что только наедине с самим собой можно было созерцать мир в его бесконечном многообразии и глубине.

Когда звезды, точно лампады, озарили небо, Клим Пантелеевич поймал себя на мысли, что, опять, как в далеком детстве, он подумал о смерти. И о том, что именно по дорожке Млечного Пути уходят в иной мир освободившиеся от тела души. Невольно вспомнились строки Ибн Сины:

От праха черного и до небесных тел

Я тайны разгадал мудрейших слов и дел.

Коварства я избег, распутал все узлы,

Лишь узел смерти я распутать не сумел.

«Вот и я никак не размотаю до конца этот клубок убийств. Интересно, что мне покажет судебный следователь? Ладно, пора спать. Завтра трудный день».

Дипломат прошел в дом и уже не слышал ни стрекотания цикад, ни надрывного крика ночной птицы, запутавшейся в ветвях и звавшей на помощь.

XVI

– Ну вот, извольте ознакомиться. И зачем было волноваться? – проговорил судебный следователь и выдавил из себя улыбку.

Ардашев быстро пробежал глазами текст и осведомился:

– А нельзя ли взглянуть на фотографии?

– Карточки? Они, наверное, еще не готовы. Но вы не волнуйтесь. Я сейчас распоряжусь.

Он поднялся из-за стола и покинул комнату. Вернувшись, следователь развел руками и провещал:

– Какая жалость! Фотограф уехал на место происшествия. А ключи от лаборатории хранятся лишь у него. Но вы не беспокойтесь, как только он появится, мы сразу же вас снова вызовем.

– Я живу в Зергенде. И мне недосуг каждый раз мотаться в адлие. А посему я дождусь его здесь, в вашем кабинете.

– Как хотите, – с наигранным безразличием выговорил Мохаммед-Таги и уселся на место. Он сунул в рот черешневую трубку и закурил. Комната постепенно стала наполняться горьким дымом. Перс с интересом смотрел на гостя, который, судя по выражению лица, удовольствия от присутствия курильщика не испытывал.

Клим Пантелеевич тем временем извлек из внутреннего кармана записную книжку в дорогом кожаном переплете и с невозмутимым видом начал делать в ней пометки. Не отрывая глаз от текста, статский советник проронил:

– Сударь, соблаговолите перестать курить либо откройте окно.

Следователь, явно не ожидавший такой реплики, с большим неудовольствием выполнил просьбу и куда-то вышел. Примерно через четверть часа Ардашев закончил писать. Достав жестяную коробочку монпансье, он выудил красную ландринку, положил ее под язык, и принялся размышлять:

«Протокол чрезвычайно скуп; в нем нет никаких зацепок, позволяющих выйти на убийцу Байкова. Но, несомненно, это далеко не первый экземпляр. И даже не второй. Об этом свидетельствует твердый характер почерка и отсутствие малейших помарок. Письмоводитель слишком старался. Каллиграфия безупречная. Размеры букв выверены, точно писались под линейку. Обычно так выводят для самых высоких начальников. Значит, они что-то обнаружили на месте преступления, но не знали, стоит ли этот факт заносить в следственный документ. И поэтому совещались, согласовывали текст и многократно переписывали. Пожалуй, это единственное, что бросается в глаза».

Неожиданно скрипнула дверь и на пороге в сопровождении следователя появился невысокого роста человек с худым впалым лицом. Он носил усы пирамидкой и клиновидную бородку. Но больше всего статского советника поразили глаза незнакомца: пожелтевшие белки и мутный, будто пропущенный через целлулоидную пленку, взгляд. Одет он был достаточно бедно, но на европейский манер: синяя застиранная сорочка с видимыми изломами на воротнике, черные затертые брюки и сандалии на босу ногу. В руках мужчина держал несколько фотографий.

– А вот и карточки подоспели, – как бы подтверждая свои прежние слова, проговорил Мохаммед-Таги. – Извольте ознакомиться.

Фотограф передал снимки, слегка поклонился и вышел.

Клим Пантелеевич благодарно кивнул и принялся рассматривать фотографии. Картина была не для слабонервных. Увиденное полностью соответствовало тексту протокола осмотра места происшествия. Байков лежал на спине. Его раскинутые в стороны руки были вывернуты ладонями наружу и прибиты большими коваными гвоздями к длинной доске, которая проходила вдоль линии плеч. Часть носа уже была отрезана, а из остатков свисала толстая нитка. На окровавленном лице застыла маска ужаса. Изо рта торчал кляп. Фотографии были сделаны из разных точек с использованием магниевой вспышки. Ардашева не покидало ощущение, что в них что-то не так. Он вновь и вновь просматривал снимки, сравнивал их размеры, но никак не мог понять, что же его смущало. И только когда статский советник собрал фото в пачку и протянул следователю – он вдруг понял, в чем дело: на самой первой карточке изображение доски, гвоздей и тела было несколько большим, чем на остальных. Получалось, что именно с этого ракурса в объектив попал предмет, оказавшийся чрезвычайно нежелательным для посторонних глаз. И его попытались скрыть. Поэтому, чтобы убрать его из фото, изображение увеличили, но размер фотокарточки сохранили прежний.

Не подавая виду, что он разгадал трюк персидских властей, Клим Пантелеевич распрощался с хозяином следственной камеры и вышел на улицу. Теперь следовало придумать, как заполучить оригинальное фото.

Чиновник по особым поручениям уселся на лавочку, стоявшую в тени одинокого тополя. Рука непроизвольно потянулась к заветной коробочке с надписью «Георг Ландрин». Он выудил из нее зеленую конфетку, будто вылитую из бутылочного стекла. Отправив ее в рот, принялся размышлять: «Итак, мне надобно добраться до серебряной пластины, на которой остался первоначальный кадр, либо добыть фотографическую карточку с этим изображением. О том, чтобы тайно попасть в судебное ведомство, проникнуть в фотолабораторию и напечатать нужный снимок, нечего и думать. Следовательно, у меня имеется лишь один вариант – судебный фотограф. Я должен каким-то образом заставить его сделать нужное фото и передать мне. Другими словами, мне надобно его завербовать. Хорошенькое дельце! Завербовать человека, которого ты совсем не знаешь! И на чем, интересно, я должен его подловить, если я лицезрел его меньше минуты? Стоп. Да, я действительно видел его очень непродолжительное время, но что-то в нем мне тогда не понравилось. Но что? Надобно вспомнить, надобно обязательно вспомнить…» – мысленно твердил Ардашев, уставившись в землю.

Со стороны могло показаться, что какой-то богатый европеец сидит на лавочке и от нечего делать разглядывает отважного муравья, который, точно альпинист, карабкается по его левой лакированной туфле. Когда насекомое добралось почти до колена, статский советник стряхнул его и направился к машине.

И вскоре «Даррак», чихнув два раза мотором, понесся к базару Кербелаи-Аббас-Али.

XVII

Из здания судебного ведомства вышел небольшого роста мужчина в брюках, сорочке. Таких здесь называли «фоколи»[115]. Закрыв парадную дверь, он остановился, вздохнул полной грудью теплый, но уже не горячий воздух, и не торопясь, в развалку, глазея по сторонам, побрел по тротуару. По всему было видно, что после рабочего дня душа его жаждет развлечений. Он миновал лавку аджиль-фуруша и не заметил, как оттуда вышел человек в войлочной шапке, потертом сердари и не торопясь проследовал за ним.

Служащий адлие дошел до остановки и запрыгнул в вагон подъехавшей конки. За ней чуть поодаль бежала коляска. Проехав несколько остановок, он соскочил с подножки. Тотчас же остановился и экипаж. Усатый перс расплатился с извозчиком и пошел за пассажиром конки, который внимательно огляделся, но, не заметив ничего подозрительного, юркнул в проход между домами. И уже там, оказавшись в переулке Четырех рядов, он зашел в калитку большого дома с надписью «кавэ-ханэ».

Кавечи – хозяин кофейной – тут же направился к нему навстречу и, ничего не говоря, будто читая мысли завсегдатая, спустился с ним вниз. Оказавшись в длинном коридоре с рядом дверей по обеим сторонам, он отворил ближнюю.

Комната напоминала тюремную камеру. Лишь у потолка было врезано небольшое полукруглое оконце, впускавшее внутрь малую толику солнца. От недостатка света на стенах поселился грибок, разросшийся плесневелыми разводами и кое-где уже съевший штукатурку. Пахло сыростью и ширэ[116]. Каменный пол вокруг гилиме блестел высохшими плевками. В стенной нише виделся фанос[117]. Посетитель, скрестив ноги, уселся на соломенную подстилку и повелел:

– Давай как всегда.

– Один шар в полмискаля?[118] – уточнил кавечи.

– Да. И побыстрей.

Но стоило хозяину повернуться к двери, как гость добавил:

– Нет, неси два.

Кавечи прижал к сердцу ладони, слегка поклонился и удалился.

Для любителя кейфа потянулись минуты томительного ожидания. Однако довольно скоро послышался скрип дверных петель, но вместо хозяина на пороге появился какой-то человек, но в руках у него ничего не было.

– А где ширэ?

– Успеется. Еще мангал[119] не развели, – проговорил незнакомец. – Как же это вы, уважаемый, дошли до такой жизни? – спросил он. – Работать фотографом в адлие и курить ширэ? А что скажет господин Али-Эшреф-хан – главный кадий[120] Персии, когда узнает, что вы тайно посещаете ширэханэ?[121] Я думаю, он не поверит анонимному письму и вызовет в свидетели этого кавечи, – визави кивнул на дверь. – А тот, понимая, что за ложь он получит как минимум пятьдесят ударов по пяткам, тут же во всем сознается. И вот тогда уже вам никак не избежать знакомства с чуб-фелекэ. Правда, о пятидесяти палках вы будете только мечтать. Я думаю, что после экзекуции вы проваляетесь с неделю, а потом у вас откажут ноги. Вам не помогут ни прокисшие сливки, ни тухлые яйца, которыми мажут раны. Несчастная семья начнет голодать. Денег не хватит даже на щепоть табаку. Вы останетесь никому не нужным калекой.

– Кто вы такой? Что вам от меня надо? – Фотограф попытался подняться, но в этот момент незнакомец наступил ему на ногу и нестерпимая боль пронзила стопу.

– Сидите, я еще не все сказал, а у нас мало времени. Итак, дабы перед вашим домом не появился Деджаль[122] на зеленом осле, вы должны будете завтра по окончании рабочего дня передать мне фотографию, которую вы сделаете без увеличения с негативной пластины, заснятой на месте убийства русского подданного в караван-сарае. Я буду ждать вас в чайханэ напротив адлие. Сядете рядом и незаметно оставите на столе конверт с карточкой.

– А! Я вас узнал! Вы и есть тот самый русский, которому сегодня я приносил фото! Только вы были без усов…

– Был без усов, а стал с усами. Чему удивляться? Вся наша жизнь – сплошная тамаша[123].

– Но как вы узнали, что я сюда хожу? Вы давно следите за мной?

– Достаточно посмотреть на ваше лицо, чтобы понять, что вы териакеш[124]. Пожелтевшие белки глаз, мутный и рассеянный взгляд очень красноречиво свидетельствуют о вашем пагубном пристрастии.

Статский советник освободил ногу фотографа.

Достав из кармана несколько ассигнаций, он бросил их ему на колени.

– Возьмите. Тут ваш заработок за полгода. Купите детям гостинец, новое платье жене… Только не вздумайте шутить или играть со мной в прятки… Сам Ибли[125] не сможет придумать всех мучений, которые обрушатся на вашу голову в случае обмана.

– Хорошо, – затряс головой фотограф, пряча купюры, – я все сделаю, как вы сказали, не беспокойтесь.

– Вот и договорились.

Как раз в этот момент на лестнице послышались шаги, и Клим Пантелеевич спешно покинул комнату.

…Хасан Сэджади – фотограф адлие – Ардашева не обманул. Он принес фото. Убийца Байкова и возможный обладатель секретных документов, украденных у Раппа, теперь был известен. Именно поэтому сегодня, 15 августа 1914 года, чиновник по особым поручениям МИД России Клим Пантелеевич Ардашев и раздумывал, как ему поступить.

Во-первых, следовало решить, что делать с самим преступником: устранить либо не трогать. Во-вторых, обеспокоенность вызывала судьба Резы Тихрани – министра народного просвещения и ценного агента Петербурга. Если представить, что бумаги, написанные его рукой, окажутся у неприятеля, то с министром в любой момент может произойти «несчастный случай». В-третьих, как следовало отреагировать на приглашение шведского консула отправиться на соколиную охоту? Согласиться или нет? И хотя подробная шифрованная телеграмма уже была отправлена на Певческий мост и можно было полностью положиться на руководство, ждать и ничего не предпринимать, но тогда Ардашев не был бы Ардашевым. Да и ситуация могла измениться в любой момент. Неизвестно, какой следующий ход предпримет убийца. «Похоже, он уже поверил в свою безнаказанность, – размышлял Клим Пантелеевич, – а это очень опасно. Кто знает, что у него на уме? Да и слишком далеко зашел этот господин. Стало быть, с ним надобно заканчивать. Другого варианта нет». Он достал свой старый «браунинг» и передернул затвор. Механизм, как всегда, работал безотказно. «Ладно, пора спать, – решил статский советник. – Завтра предстоит тяжелый день».

XVIII

Утро пришло вместе со стуком в калитку. Ферох впустил подъесаула Летова, который лично передал Климу Пантелеевичу запечатанный конверт и, сославшись на срочные дела, поспешил обратно, в Тегеран. Он так торопился, что его шофер даже не заглушил двигатель.

Письмо состояло из нескольких строк:

«Милостивый государь Клим Пантелеевич!

Настоятельно прошу Вас ни под каким предлогом не встречаться с г-м Хольмом. Оставайтесь дома. На Вас готовится покушение. Подробности позже.

Уважающий Вас п-к Кукота».

«Что за игры? – озадачился статский советник. – И почему «подробности позже»? Ну что ж, раз на господина Ардашева «готовится покушение», значит, он останется дома. А вот какой-нибудь неприметный персиянин может посмотреть на происходящее со стороны».

Пока Ферох гремел на кухне кастрюлями, его хозяин вновь приклеил усы и, облачившись в купленный недавно на рынке невзрачный наряд обычного горожанина, незаметно выскользнул на улицу.

Свободная коляска оказалась неподалеку. Сурчи вскинул вожжи, цокнул языком, и каурая лошадка понеслась трусцой. Конечно, после автомобиля езда в экипаже казалась убийственно медленной.

Примерно через час дипломат добрался до улицы Эмин-эс-Салтанэ, где находился особняк консульства Шведского королевства.

Автомобиль Магнуса Хольма был припаркован перед домом. Это означало, что консул, вероятнее всего, собирается куда-то уезжать. У перекрестка стоял таксомотор; до него оставалось саженей сто пятьдесят – двести. И Клим Пантелеевич подумал, что в случае надобности эту машину можно будет нанять, если, конечно, она была свободна. Стоит заметить, что такси в Тегеране было чрезвычайно дорого и местные жители почти никогда им не пользовались, не считая, конечно, богатых ханов или деллали, стремившихся показать окружающим, насколько они удачливы.

Ардашев купил у аджиль-фуруша жареных фисташек с изюмом и, примостившись на камне, расположился среди самшитовых кустов, откуда открывался хороший вид на особняк шведского приятеля. Не прошло и четверти часа, как двери консульства распахнулись и оттуда, смеясь, вышел господин Хольм. Он что-то рассказывал своему повару, следовавшему за ним тенью. В ответ Джавад лишь слегка кривил губы в улыбке и чинно кивал. Со стороны могло показаться, что этот громила-перс и есть главный.

Неожиданно послышался рев мотора. Клим Пантелеевич повернулся. Прямо по улице на большой скорости несся тот самый таксомотор. Поравнявшись с «Рено», такси приостановилось. Вдруг оттуда высунулась рука с часами и наганом. Раздались четыре громких хлопка. Стрелок был точен: каждому досталось по две пули в голову. Рванув с места, авто скрылось за поворотом. На улице послышались крики. Из шведского консульства выбежали испуганные, оторопевшие от ужаса служащие. На их перекошенных лицах застыл страх. Картина была не из приятных: у господина Хольма снесло полноса, а Джавад лишился левого глаза. Ударная волна отбросила тела назад. Сомнений неосталось: смерть настигла обоих.

Оставаться на месте происшествия не было никакого смысла, и Ардашев, опустив глаза, торопливо свернул за угол. Пройдя квартал, он нанял извозчика и поехал домой.

Всю обратную дорогу статского советника не покидало чувство брезгливости, будто он напился чернил с мухами. По всему выходило, что шифр, которым его снабдил князь Мирский, уже не представлял сложности для военного агента и его людей. Последнее донесение расшифровано. А значит, прочитаны и предыдущие телеграммы. И пока Певческий мост размышлял над ответом, военная разведка провела акцию. Теперь им было известно все, включая имя высокопоставленного агента, завербованного еще Раппом. Не исключено, что Кукота захочет на него выйти. Статскому советнику не оставалось ничего другого, как безотлагательно встретиться с полковником и поговорить начистоту. «Хорошо хоть «объект» устранили без моего участия, и список загубленных мною душ не увеличился», – отметил про себя Клим Пантелеевич. С этими безрадостными мыслями он подъехал к дому.

Расплатившись с возницей, дипломат шагнул к калитке и только собирался постучать железным кольцом по металлическому выступу, как заметил, что она открыта. Он тихо вошел. Сквозь ветви деревьев на веранде маячил чей-то силуэт. Приблизившись, Ардашев разглядел гостя. Им оказался подъесаул Летов. Перед ним стояла початая бутылка водки, пузатенький «истакан» и мисочка с аджилем.

XIX

Теперь маскарад был ни к чему. Отклеив усы, Ардашев снял сердари, засунул шапочку в карман брюк и переложил пистолет. Повесив одежду на руку, он остался в светлой сорочке, брюках и легких кожаных малеках.

Завидев хозяина, офицер поднялся и с грустной улыбкой, выговорил:

– А я, дорогой Клим Пантелеевич, решил к вам наведаться, правда, без предупреждения. Вот и бутылочку «Смирновки» с собой прихватил. Чертовски устал. Жара.

– Это правильно, что зашли. Нам есть о чем поговорить, – усаживаясь за стол, сказал дипломат. – А что это вы водку пьете из чайного стакана и закусываете изюмом?

– Привык, знаете ли. А разве найдешь здесь селедочку в горчичном соусе или соленые рыжики, заправленные прованским маслом? Приходится приноравливаться. Ничего не поделаешь, Восток.

– Сейчас мы это исправим.

Статский советник поднял глаза на Фероха и распорядился:

– Приготовь ширазский салат, торши, сур[126], бастурму и сыр.

– И второй стакан пусть принесет, – добавил Летов.

Ардашев перевел.

Слуга кивнул, исчез и тотчас же возник вновь с рюмкой и подносом, на котором было все, кроме салата.

– А вы, я смотрю, ходили куда-то? – хитро сощурившись, изрек подъесаул и разлил водку во вновь принесенные рюмки.

– Пришлось. Хотел посмотреть, что же случится со шведским консулом.

– Ах да! Надо же! Злодейское убийство. Слышал. Совсем недавно убили. Говорят, и повар погиб. Весь Тегеран только об этом и судачит. Ну, упокой, Господи, его душу грешную! – Офицер поднял налитый доверху стакан и выпил залпом. Этому же примеру последовал и Клим Пантелеевич.

Закусив бастурмой, подъесаул задумался. Посмотрев на хозяина дома, он спросил:

– Так что ж получается, выходит, вы заранее знали, что его застрелят?

– Подозревал, но не был уверен, – накладывая в тарелку торши как ни в чем не бывало пояснил Ардашев. – В особенности я не мог предположить, что убийцей будете вы.

– Я? – оторопело воскликнул Летов и застыл с вилкой в руке.

– Да, именно вы, – подтвердил статский советник и принялся закусывать.

– А с чего это, позвольте узнать, вы так решили? – выпрямившись на стуле, осведомился офицер.

– Все очень просто: когда вы стали палить из нагана, вы забыли снять с правой руки часы. Кроме вас, никто таким манером их здесь не носит. Кстати, – статский советник наполнил рюмки, – а таксомотор кто угнал? Полковник или его водитель?

Летов промокнул губы салфеткой, поднялся и сказал:

– У меня был непростой день, и я надеялся, что мы посидим, отдохнем, вспомним Ставрополь. Но не вышло. Разговор зашел слишком далеко. Простите, но я вынужден откланяться.

В этот момент появился Ферох с салатом. Видя, что гость уходит, он в нерешительности остановился перед столом.

– Как знаете, – безразлично проговорил Ардашев. – Однако не забудьте передать вашему теперешнему начальнику, что читать чужие письма нехорошо.

– Передам, не извольте беспокоиться, хотя и не совсем понимаю, о каких письмах идет речь.

Сделав несколько шагов, он обернулся.

– Я не обсуждаю приказы даже после их исполнения. Честь имею.

– Честь имею.

Подъесаул ушел. После него остались недопитая бутылка водки, грязная тарелка и неприятный осадок на душе. Где-то вдалеке послышался стук колес экипажа о каменистую дорогу и крики «боро! боро!». Это чарвадары гнали по улице упрямых мулов.

К вечеру, когда солнце перекатилось на запад, у дома Ардашева остановился автомобиль. Из него вышел полковник Кукота. Ферох отворил калитку и впустил гостя.

Военный агент остался на веранде, ожидая, пока лакей известит хозяина о его визите. Время тянулось медленно, и в пепельнице лежала уже вторая папироса. Полковник то и дело щелкал крышкой карманных часов. Под правым глазом у него била едва заметная, точно маленькое сердце, жилка.

Ардашев появился лишь через пятнадцать минут. Он кивнул и сел в кресло напротив. Стол был чист, и Ферох не прислуживал.

– Я слушаю вас, господин полковник, – тихо изрек статский советник.

– М-да, – потянул полковник, – а вы сегодня не особенно гостеприимны.

– Как я понимаю, вы прибыли сюда совсем не для того, чтобы обсуждать черты моего характера, не так ли?

– Да-да, конечно… Я понимаю вас. Но и вы лучше меня знаете, что в разведке не бывает друзей; верить никому нельзя, а «честное слово» – пустой звук.

– Еще совсем недавно вы говорили иначе…

– О чем вы, Клим Пантелеевич? Мы ведь пробовали друг друга на твердость. Слава богу, что и ваши, и мои зубы остались целы. Но, согласитесь, – нервными толчками он затушил третью папиросу в пепельнице, – очень хочется читать чужие мысли, или, по крайней мере, письма. К тому же мы с вами давно не целомудренные гимназистки, а ваши шифрованные телеграммы отнюдь не billet doux[127].

– Насчет писем это вы верно заметили, в особенности, если они личные.

– Ну посудите сами, – взмахнул руками Кукота, – откуда я мог знать, что вы не используете домашний адрес для связи с Певческим мостом?

– Резонно, – нехотя согласился Ардашев. – Однако вы ошибаетесь, если думаете, что завербованный вами телеграфист-шифровальщик останется на своем месте. Это же касается и господина Красноцветова. Вам прекрасно известно, что согласно внутренним циркулярам МИДа дипломатам запрещено сотрудничать с военной разведкой.

– Господи! А что, у нас есть какая-то другая?! Одиночки вроде вас не могут составить конкуренцию нашей отлаженной годами структуре. Мы – везде. Мы – по всему миру. И я не знаю, станет ли вам легче, когда вы сломаете жизнь этому несчастному телеграфисту, который, находясь вдали от родины, получает сущие гроши. А консул? Что ожидает его семью?

– А не кажется ли вам, господин полковник, что вы слишком много на себя берете, вторгаясь в дела другого ведомства? Не вам судить, как МИД решит разобраться с теми, кто нарушает существующие правила. И давайте на этом прекратим бессмысленный спор.

– Помилуйте, Клим Пантелеевич, так ведь никакого спора и нет. Это лишь мои скромные суждения. Если хотите – мысли вслух. И все-таки вам действительно угрожала опасность. И мы ее предотвратили. И как это ни печально звучит, но вас могла ожидать участь кровавого злодея Байкова. Стоило им только узнать, что вы встречались с фотографом из адлие – вас бы не стало. Да шутка ли? Магнус Хольм выронил подаренный женой портсигар на месте преступления, а ничего не подозревающий фотограф добросовестно снял его на карточку. Для вас – удача, а для шведа – смертный приговор. Кстати, вы ведь сами запрашивали Певческий мост на предмет его устранения, разве нет? А мы все сделали за вас.

Полковник закурил новую папиросу и сказал:

– Простите за цинизм, но когда я читал вашу шифровку, я никак не мог понять, почему шведский консул (с его связями и возможностями в правительстве и судебной палате) не настоял на уничтожении негатива? Так ведь просто: забери пластину, и все. Хотя в принципе ответ ясен: его сгубила излишняя самоуверенность.

– А вы еще скажите, что читали письма моей жены и шифровки на Певческий мост, исходя исключительно из желания обезопасить мою жизнь, да?

– Нет, этого я утверждать не берусь. Однако определенная доля истины в ваших словах есть. Да и вообще, Клим Пантелеевич, бросьте обижаться! У нас общие цели. Ведь и вы, и я одинаково считали, что этот сумасшедший швед потерял право ходить по земле. Какой бы ни был Байков кровавый преступник – он служащий Русской императорской миссии. И только мы, русские, можем решать его судьбу. И никакой швед, австрияк или турок не смеет его пальцем тронуть. Это, если хотите, государственный принцип. А водитель Савельев, погибший на вашем «Форде»? В его смерти тоже виноват Хольм. Слава богу, мы опередили его, и вы остались живы. – Он глубоко затянулся папиросой и продолжил: – Время сейчас непростое – война. И люди гибнут не только на фронтах… Когда я собирался ехать к вам, я узнал ужасную новость: в Казвине казак влюбился в персиянку, которая родила ему мальчика. Мать собиралась принять православие и крестить сына. Они ждали священника, который должен был приехать на дилижансе из Тегерана. А недавно стало известно, что в трех фарсахах от города магометанские фанатики остановили дилижанс, ограбили всех, а русского батюшку сдушегубили. Да не просто убили. Они облили его известью, влили ее в рот и ждали, пока она затвердеет. Эти изверги задумали превратить православного священника в каменный столб и оставить на дороге, чтобы тем самым устрашить наших казаков. А когда увидели, что он еще дышит – застрелили. Но «столб» оставили. И на нем написали, что так будет с каждым «москови». Этот несчастный, насколько я помню, прибыл сюда вместе с вами.

– Отец Симеон погиб?

– Увы.

Ардашев покачал головой, но промолчал.

– Да о чем мы рассуждаем? О каких материях? Вы лучше меня знаете, кто мутит этот несчастный, забитый нищетой и муллами народ – всякие там шольцы и хольмы! А Летов, на которого вы обиделись, лишь привел приговор в исполнение. Жаль, конечно, что часы с руки не снял. Ну что ж, всякое бывает, не догадался. А впрочем, это мое упущение. Он тут ни при чем. Такие люди, как подъесаул, думать не должны. Их задача – любой ценой выполнить приказ. За них думает начальство. А вам, случаем, известно, зачем он ездил в Россию?

– В отпуск.

– И все?

Ардашев пожал плечами.

– Так, по крайней мере, он мне сказал.

– Ну да, в отпуск, побыл дома с недельку, а все остальное время проходил обучение в составе особо сформированных сотен при Кубанском казачьем Войске. И получил наивысший балл по самым сложным предметам, как то: умение вести прицельный огонь из разного вида оружия, использование изощренных способов маскировки, курсы топографии и тренировка наблюдательности. И это далеко не полный перечень дисциплин, которые он прослушал. Такие офицеры сегодня на вес золота. И нам – военной разведке – без них не обойтись.

– А за рулем угнанного такси кто был? Вы?

– Нет, мой chauffeur. Он, слава богу, к МИДу никакого отношения не имеет. И вам его упрекнуть не в чем.

– Я вполне отдаю себе отчет, что устранение Хольма без санкции Генерального штаба было невозможно. Только Генштаб – это не МИД. И военные не всегда могут предвидеть дипломатические последствия таких акций. И если уж подобное соображение появилось, то его следовало согласовать с нами. Не стоит также забывать, что Швеция в этой войне – нейтральная страна.

– Полностью согласен. Только никто моего мнения на этот счет не спрашивал. Приказ был короткий – Магнус Фредерик Хольм подлежит немедленной ликвидации.

– Послушайте, Корней Ильич, – голос Ардашева смягчился, – раз уж вы сумели расшифровать мои телеграммы, то вам известно имя агента, завербованного еще покойным Раппом, так?

– Глупо отрицать очевидное. Это Риза Тихрани.

– Надеюсь, мне не придется вас убеждать в том, что только наше ведомство может иметь с ним дело. Вы согласны?

Полковник разгладил усы, прокашлялся, отвел глаза в сторону и спросил:

– А может, все-таки по коньячку?

– Что ж, не возражаю.

Ардашев позвонил в колокольчик. Тотчас же возник лакей. Получив указание, он исчез в дверном проеме.

– Видите ли, в чем дело, Клим Пантелеевич, я, как профессионалист, вас прекрасно понимаю. Да и правила вербовки в данном случае на вашей стороне: не стоит агента сбивать с толку. Но есть одно «но». Мои люди рисковали жизнью, и потому мы бы хотели иметь возможность знакомиться со сведениями, полученными из этого источника.

– В таком случае он будет подвергнут двойному риску. Вероятность утечки информации, а значит, и провала, вырастает как минимум в два раза.

– Пожалуй. Так ведь и сейчас он не гарантирован от раскрытия. Бумаги Раппа, по всей видимости, находятся в шведском консульстве. И нам с вами остается только уповать на Господа. Через несколько дней прибудет новый консул. И кто знает, как он себя поведет. А если они все-таки догадаются сличить почерки? Что тогда?

Статский советник задумался на миг, а потом сказал:

– Спасти агента от провала может второй информатор, если он вовремя нас предупредит. У вас такой человек есть?

Неожиданно возник Ферох, и собеседники замолчали. Лакей поставил на стол коньяк, закуски и удалился.

– Эх, Клим Пантелеевич! Да разве у меня есть от вас секреты? – Полковник взял бутылку и налил обе рюмки. – Давайте-ка выпьем, а потом я вам не спеша обо всем расскажу. Ну, как говорят наши вечные враги турки, шерифэ![128]

Закусив лимоном, он крякнул от удовольствия и закурил.

– Завтра, я надеюсь, такой источник появится. Есть у меня подозреньице в отношении обожаемой всеми госпожи Ренни. Матерьялец кой-какой я на нее собрал. Правда, не бесспорный, но все же… По всему выходит, что она оказывает услуги немцам. Правда, точных доказательств у меня нет, но попробую взять ее на арапа. Я намекнул ей, что мне кое-что известно на этот счет. Но посмотрим. – Он выпустил дымную струю и хвастливо выговорил: – Я дал этой особе сутки на размышление. Она поразмыслила и соблаговолила назначить мне встречу на завтра. И где бы вы думали?

– У себя дома?

– Берите выше! На башне Шемс-эль-Эмаре! Сегодня в полночь! Представляете, какова штучка? А? Но ведь согласилась! А могла бы и послать… куда подальше.

– Вы уж поосторожней, Корней Ильич. Все-таки ночь и прочее…

– Не беспокойтесь. Меня не проведешь! Можно разве что убаюкать, да и то лишь на ее французской кроватке! – Кукота захохотал и снова наполнил рюмки.

Ардашев, будто не слыша собеседника, задумчиво проговорил:

– Выправлению ситуации в Персии в целом и спасению Тихрани в частности может способствовать введение наших частей. Пусть бы для начала послали хотя бы одну казачью дивизию. Уже было бы хорошо. Правительство Мустафиоль-Мамалека было бы вынуждено подать в отставку. А Тихрани смог бы возглавить кабинет или, по крайней мере, занял бы пост военного министра либо министра внутренних дел. Англичане в данном случае не стали бы возражать, да и мы бы не спрашивали их мнение.

– Сдается мне, Клим Пантелеевич, что без корпуса здесь не обойтись. Одной дивизии мало.

– Многое зависит от Турции. Останется ли она вне мирового пожара и будет следовать заявленной декларации о нейтралитете либо склонится на сторону Тройственного союза. В ближайшее время все выяснится. Только вот у нас с вами этого самого времени и нет.

– Вы уж простите, Клим Пантелеевич, что я вновь касаюсь неприятного для вас вопроса, но поверьте: я готов подписаться под каждым вашим словом в телеграмме на Певческий мост. Войска в Персию надобно вводить немедленно!..

Постепенно разговор перешел в русло воспоминаний. Собеседники все чаще вдавались в подробности довоенной жизни. На смену первой бутылке пришла вторая. Когда с неба опустился сумрак и воздух из прозрачной субстанции обрел темно-голубой цвет, коньяк закончился.

Полковник, понимая, что он давно злоупотребляет гостеприимством, собрался наконец распрощаться. Он долго тряс Ардашеву руку и, брызгая слюной, расточал любезности, не забывая повторять, что сегодня он «спас от смерти хозяина этого чудесного дома». Наконец военный агент застегнул ворот мундира и побрел к машине, в которой находился уставший от солнца и долгого ожидания шофер.

XX

На следующий день после убийства Магнуса Фредерика Хольма российский посол лично посетил консульство Шведского королевства и выразил официальное соболезнование в связи с гибелью шведского дипломата. Вернувшись в Русскую императорскую миссию, он встретил Ардашева, ожидавшего его аудиенции.

– Клим Пантелеевич? – Посол протянул руку. – Вы ко мне?

– Да вот, пришел попрощаться, – ответив на рукопожатие, проговорил статский советник. – Получил указание вернуться в столицу. Певческий мост ждет моего доклада.

– Ну что ж, проходите.

Указав гостю на кресло, Хворостовец грузно опустился в соседнее, тяжело выдохнул и сказал:

– Ох, и не люблю я эти траурные дела. Читал где-то, что одна минута стояния у гроба отнимает несколько часов жизни. Не знаю, так ли это на самом деле, но факт остается фактом: война из окопов перекинулась в посольства и консульства. Гибнут даже дипломаты нейтральных стран. И кому, интересно, не угодил этот швед? – Он разгладил усы и, глядя в потолок, проронил: – А вы, если я не ошибаюсь, были с ним в дружбе?

– Я учил его играть на бильярде, а он знакомил меня с премудростями вождения автомобиля.

Посол повернулся к Ардашеву.

– Так если вы собрались обратно, стало быть, вы раскрыли убийство Байкова?

– Собственно, я и пришел, чтобы отчитаться о проведенном расследовании.

– Надеюсь, на этот раз преступник не служащий нашей миссии?

Клим Пантелеевич покачал головой.

– Переводчика пытал, а потом и убил шведский консул вместе со своим подручным, поваром Джавадом.

– Покойный Хольм – убийца? – пробормотал Хворостовец и раскрыл от удивления рот.

– Да.

– Как же вам удалось это выяснить?

– Там, в караван-сарае, у него случайно выпал портсигар (подарок жены), сделанный из тысячелетнего шведского дуба. Судебный фотограф снял место происшествия. В кадр попала и эта улика. Но позже, как вы помните, адлие чинило нам всевозможные препятствия, дабы эти карточки не попались нам на глаза.

– Ну да, вы собирались подготовить текст моего заявления, но потом почему-то все затихло…

– Мне удалось получить это фото. – Статский советник вынул из внутреннего кармана пиджака карточку и протянул ее послу. – Вот, смотрите.

Взяв снимок, Иван Яковлевич невольно отвел глаза в сторону.

– Боже! Какое изуверство! – покачав головой, сказал он.

– Если внимательно присмотреться, то в правом верхнем углу виден тот самый портсигар.

– Да-да, вот он, – подтвердил посол. – А как вы раздобыли это доказательство? Дали пешкеш?

Ардашев кивнул.

Тайный советник задумался на миг, а потом спросил:

– Что ж, выходит, что швед убил не только Байкова, но и подложил гранату в ваш «Форд»?

– Несомненно. Смерть водителя Савельева – дело его рук.

Хворостовец поднялся. Заложив руки за спину, он с суровым видом принялся расхаживать по комнате. Наконец остановился и, глядя на статского советника, осведомился:

– А кто же тогда убил Хольма? Англичане или французы? А? Как думаете?

– Слава богу, такой вопрос Певческий мост передо мной не ставил.

– Ну и правильно, – махнул рукой посол. – Не наше это дело. Однако надобно отдать должное Господу – Всевышний покарал злодея.

Иван Яковлевич приблизился к окну, выходящему в сад, и, рассматривая красную бугенвиллею, вымолвил:

– Стало быть, вас хотят видеть для доклада. М-да, интересно. – Он повернулся и спросил: – А вы когда уезжаете?

– Завтра, рано утром.

– Это правильно. Утром безопаснее. Но все равно поедете с сопровождением. Я распоряжусь, чтобы вам выделили казачье охранение.

– Благодарю вас, ваше превосходительство.

– Эх, Клим Пантелеевич, вы неисправимы. Я же просил вас вести себя со мной проще. Ведь мы, несмотря на небольшую разницу в возрасте, принадлежим к одному поколению.

– Это я по привычке, Иван Яковлевич.

– Ничего, ничего, бывает.

Ардашев поднялся.

– Что ж, не буду отнимать у вас время.

– Ну, – посол протянул руку, – может, свидимся еще.

– Был бы рад.

– Удачи вам в дороге.

– Честь имею.

Покинув кабинет посла, Ардашев вышел в коридор и едва не столкнулся с военным агентом. Полковник явно не ожидал встречи.

– Клим Пантелеевич? Как ваши дела?

– Прекрасно! Дай Бог каждому!

– Ох и везет же вам! – вздохнул офицер. – Не то что мне. – Он склонил голову к уху собеседника и прошептал: – Не поверите, но эта французская гюрза столкнула меня вниз с самой верхотуры башни Шемс-эль-Эмаре! Я бы, несомненно, разбился, если бы не оставленный кем-то воз сена. Угодил в него, как в пуховую перину. Пока летел, вся жизнь перед глазами пронеслась, точно в кинематографе. А она – вертихвостка немецкая – сбежала куда-то. Но ничего. Никуда теперь не денется. – Он выдавил кислую улыбку и, кивнув в сторону высоких дверей, спросил: – Вызывал или сами пожаловали?

– Да вот перед отъездом носил отчет по командировочным расходам. Все сошлось, кроме одного: в перечне издержек не хватает вашей подписи. Но можно обойтись и без нее, но тогда вам придется вернуть два тумана.

– Простите? – Кукота недоверчиво покосился на Ардашева. – О чем вы? Какие два тумана?

– Да те самые, господин полковник, кои я потратил, покупая сено вместе с телегой, которую крестьянин оставил под башней Шемс-эль-Эмаре. Средства эти, как вы понимаете, казенные и потрачены были на спасение военного агента, кой приписан к Генеральному штабу. Вот если бы вы были в штате Министерства иностранных дел, тогда другое дело. А так, соблаговолите сии затраты вернуть либо удостоверить указанный факт собственноручной подписью.

От волнения лоб офицера покрылся испариной. Уставившись на статского советника, он пролепетал:

– Но позвольте, откуда вы могли знать, с какой стороны я… выпаду?

– Тут все просто, – улыбнулся Клим Пантелеевич. – Три проема на башне настолько малы, что вытолкнуть в них человека положительно невозможно. И лишь четвертый, кладка которого завалилась, вполне подходил для этой цели.

Военный агент расстегнул верхнюю пуговицу мундира, и было видно, как от волнения у него заходил кадык. Он полез в карман, пытаясь, очевидно, достать деньги.

– Полноте! – остановил его Ардашев. – Давайте считать это безвозмездным вкладом МИДа в бюджет военной разведки.

– Выходит, 1:1? – слегка дрогнувшим голосом осведомился полковник.

– В каком смысле?

– Второго дня я спас вас от смерти, устранив Хольма, а вчера вы…

Статский советник пожал плечами.

– Если хотите, пусть будет так. Однако мне пора. Надобно еще отправить последнюю телеграмму на Певческий мост. Замечу: она пройдет открытым текстом и вашему телеграфисту не придется утруждаться. – Ардашев помолчал немного и добавил: – А вы времени зря не теряйте, подыскивайте ему и господину Красноцветову новую работу в своем ведомстве. Я не сомневаюсь, что они будут уволены, как только я доберусь до столицы.

– Ну что ж, здесь я бессилен. – Кукота развел руками. – Одно скажу: с людьми вроде вас лучше дружить, чем враждовать. Я это сразу понял… Желаю вам вернуться домой без лишних приключений. Честь имею, – козырнул полковник.

– Благодарю. Честь имею.

Клим Пантелеевич еще долго смотрел ему вслед, испытывая неприятное чувство, которое остается после разговора с завистником или недоброжелателем. Вроде бы и попрощался полковник и даже попытался улыбнуться, но в его холодных глазах была заметна едва уловимая недоброжелательность. И хоть сидела в нем она глубоко, точно жаба на дне колодца, но все равно лезла наружу.

Другое дело Ферох. Когда верный лакей узнал, что его хозяин уезжает в Россию, он сильно расстроился. Все время, пока шли сборы, перс ходил сам не свой, точно скорпионом ужаленный. И даже сообщение о том, что большинство вещей остается ему, никак не обрадовало лакея. Нет, он, конечно, поблагодарил Ардашева за его доброту и наговорил массу всевозможных комплиментов, но лицо его так и не посветлело. Он отказался уходить домой и чуть ли не всю ночь просидел на айване с рюмкой араки и длинным чубуком. А перед самым отъездом все бегал, суетился, проверяя, хорошо ли закреплен багаж на задке автомобиля.

Когда машина тронулась и, набрав скорость, понеслась в сторону Тегерана, он так и остался стоять на дороге, провожая ее взглядом до тех пор, пока она совсем не превратилась в едва различимую черную точку.

Да и у Клима Пантелеевича настроение тоже было далеко не благостное. Вроде бы и командировка закончилась, и домой возвращается – ан нет! – неспокойно на душе и даже тоскливо как-то. Наверное, все это из-за неопределенности, из-за невозможности предвидеть будущее. «Война – это смерч, уносящий в бездну целые государства. И кто знает, что ожидает нас в ближайшие годы?» – именно так мысленно рассуждал Ардашев, стоя на борту того самого «Цесаревича», на котором он и прибыл в эту жаркую страну еще в начале июля.

Провожая взглядом искусанную морем кромку берега, статский советник Ардашев не знал еще, что благодаря его донесениям на Певческий мост государь предпримет самые серьезные шаги.

Правительству Мустафиоль-Мамалека будет заявлена нота, в которой министр иностранных дел Сазонов выскажет персидскому посланнику в Петрограде, что ведение тайных переговоров Персии с противниками России и Англии фактически перечеркивает русско-британское соглашение от 18 августа 1907 года по разграничению сфер влияния, гарантировавшее независимость и целостность этого государства. И в таком случае, добавит Сазонов, по окончании войны территория Персии будет разделена между Российской империей и Великобританией.

Наместником и главнокомандующим Кавказским фронтом вместо престарелого графа Воронцова-Дашкова назначат великого князя Николая Николаевича. Заменят и посла. Чрезвычайным посланником и полномочным министром при персидском дворе станет действительный тайный советник, камергер двора его императорского величества Н.С. фон Эттер.

А тридцатого октября следующего года русский Экспедиционный корпус под командованием генерала Баратова высадится в персидском порту Энзели. И вновь, как почти столетие назад, великодержавное имя Российской империи поднимется в Персии на подобающую высоту.

Примечания

1

Шестой день месяца Шавваль 1332 года Хиджры – 15 августа 1914 года по Юлианскому календарю (прим. автора).

2

Во многих мусульманских странах, в том числе и в Персии до 1925 года, жили по лунному календарю. Год состоял из 12 месяцев и содержал около 354 дней. Началом дня считался заход солнца. Отсчет велся от Хиджры – даты переселения пророка Мухаммеда и первых мусульман из Мекки в Медину, что соответствовало шестнадцатому июля 622 года по Юлианскому календарю (прим. авт.).

3

Фарсах (перс.) – «переход», мера длины, приблизительно равная семи верстам (прим. авт.).

4

Айван (перс.) – веранда, терраса (прим. авт.).

5

Фенджана (перс.) – маленькая фарфоровая кофейная чашечка (прим. авт.).

6

Гиве (перс.) – легкая матерчатая персидская обувь (прим. авт.).

7

Адлие (перс.) – суд (прим. авт.).

8

Драгоман – переводчик, окончивший курсы при МИДе и работающий в посольстве или консульстве (прим. авт.).

9

Вализа – прорезиненная брезентовая сумка для транспортировки дипломатической почты (прим. авт.).

10

Муджахид (араб.) – участник джихада, «боец за веру» (прим. авт.).

11

Шахсевены – одно из тюркских кочевых племен, населяющих север Персии (прим. авт.).

12

Дашнакцутюн – («Армянское революционное содружество») Армянская партия социал-революционеров на Кавказе. Действовала и на севере Ирана (прим. авт.).

13

Младотурки – политическое движение в Османской империи, возникшее в последней четверти XIX века, которое ставило задачу проведения либеральных реформ и установление конституции (прим. авт.).

14

Велиагд (перс.) – наследник престола.

15

«Страны Согласия» или Антанта (от фр. entente – согласие) – военно-политический блок Англии, Франции и России (прим. авт.).

16

Меджлис («Национальный Совет») – парламент Персии (прим. авт.).

17

Мазандеранцы, дженгелийцы, шекяки – племена, населяющие Персию (прим. авт.).

18

Туман – персидская монета, равная по тогдашнему курсу двум российским рублям. Вообще, 1 туман = 1000 динарам; кран = 37^1/2 коп. золотом, но фактически меняли на 20 копеек (прим. авт.).

19

Винтовка Пибоди – длинное однозарядное американское ружье, стреляющее пулей крупного калибра (11 мм), которую за большой размер прозвали «воробьем». Заряжалось с казенной части. Появилось в начале 1860-х годов, применялось турками во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и долго сохраняло популярность на Ближнем Востоке (прим. авт.).

20

Ференги (перс.) – иностранец (прим. авт.).

21

Иншаалла (араб.) – «Если будет угодно Аллаху» (прим. авт.).

22

Так назывались издержки на секретные статьи: оплата тайным агентам и осведомителям, а также т. н. «цифирные дела», относящиеся к дешифровке иностранной дипломатической корреспонденции.

23

Сарбаз (перс.) – солдат, пехотинец (прим. авт.).

24

Хамал (перс.) – носильщик с тачкой, чернорабочий (прим. авт.).

25

Аджиль (перс.) – разного рода семечки, орехи, изюм (прим. авт.).

26

Эзгиль (тюркс.) – слива (прим. авт.).

27

Хош гельди (тюркс.) – Добро пожаловать! (прим. авт.)

28

Хош амедид (перс.) – Добро пожаловать! (прим. авт.)

29

Москови (араб.) – так арабы называли русских (прим. авт.).

30

Салям (араб.) – здравствуйте (прим. авт.).

31

Табризи (перс.) – сорт длинного винограда без косточек (прим. авт.).

32

Аб-хордам (перс.) – холодная вода (прим. авт.)

33

Лути – (здесь) босяк, оборванец (прим. авт.).

34

Боро! (перс.) – пошел! (здесь) убирайся! (прим. авт.)

35

Муши (перс.) – носильщик, но без тачки (прим. авт.).

36

Бели (перс.) – согласен (идет, договорились) (прим. авт.).

37

Катер (мул) – помесь кобылы и осла (прим. авт.).

38

Что соответствует 37 градусам Цельсия (прим. авт.).

39

Что соответствует 1623 м (прим. авт.).

40

Абгушт (перс.) – первое блюдо, суп из баранины с фасолью, горохом, абрикосами и сливами (прим. авт.).

41

Назмие (перс.) – полиция (прим. авт.).

42

Лот (перс.) – вор (прим. авт.).

43

Сааб (перс.) – господин, хозяин; применяется по отношению к иностранцу (прим. авт.).

44

Гасанабад – город южнее Тегерана (прим. авт.).

45

Мохаллель (перс.) – «посредник», лицо, вступающее за деньги во временный брак с разведенной женщиной для того, чтобы она после развода с ним могла по законам шариата вернуться к своему прежнему мужу (прим. авт.).

46

Шоле-зард (перс.) – шафрановый пудинг, сладкий десерт; подается в горячем и в холодном виде (прим. авт.).

47

Кола (перс.) – национальный головной убор в виде цилиндрической трапециевидной шапки, чем-то напоминающей папаху, но более высокий (прим. авт.).

48

Серхенг (перс.) – полковник (прим. авт.).

49

Зира-бук – однолезвийный персидский кинжал с прямым клинком (прим. авт.).

50

Наринж (перс.) – дикий горький апельсин (прим. авт.).

51

Дувал (перс.) – забор (прим. авт.).

52

Хаким (перс.) – целитель, лекарь (прим. авт.).

53

Дуа (перс., тюрк.) – кусочек бумаги с молитвой (прим. авт.).

54

Ифрит – слуга сатаны, сверхъестественное существо в арабской и мусульманской культуре (прим. авт.).

55

Фэсэнджан – кушанье, которое готовится из курицы и тертых орехов (прим. авт.).

56

Хореш (перс.) – соус (прим. авт.).

57

Лалезар – центральная улица Тегерана с дорогими магазинами, кафе и ресторанами (прим. авт.).

58

Деллали (перс.) – комиссионер, маклер (прим. авт.).

59

«Белая денежка» – серебряная монета в пять шаи (прим. авт.).

60

Quod erat demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать (прим. авт.).

61

Ханэ (перс.) – сакля, дом (прим. авт.).

62

Чарвадар (перс.) – проводник каравана (прим. авт.).

63

Кавэханэ (чайханэ) (перс.) – кофейня или чайная; в значении «кафе», как в данном случае, употребляется с ироническим оттенком (прим. авт.).

64

Добро пожаловать, господин! Проходите, пожалуйста, господин (перс.) (прим. авт.).

65

Палудэ (перс.) – десерт, приготовленный из фруктов, сахара и крахмала или шербета (прим. авт.).

66

Шахсевены, авшары, думбали – племена, населяющие Персию (прим. авт.).

67

Сарух – деревня в Султан-Абадской провинции Ирана (прим. авт.).

68

Пишхедмет (перс.) – слуга, камердинер; в данном случае – маркер (прим. авт.).

69

Коджа мери, саиб (перс.) – куда ехать, господин? (прим. авт.)

70

Chevalier (франц.) – рыцарь, кавалер (прим. авт.).

71

Сhevalier de la triste figure (франц.) – рыцарь печального образа (прим. авт.).

72

Инджо – (перс.) здесь (прим. авт.).

73

Billet doux (фр.) – любовная записка (прим. авт.).

74

Хамзад – джинн (бес, «лукавый»); согласно народному поверью, он рождается вместе с человеком и вместе с ним умирает (прим. авт.).

75

Хум – большой кувшин для вина (прим. авт.).

76

Фирман (перс.) – шахский указ (прим. авт.).

77

Зэрб – небольшой барабан; обычно его держат под мышкой и играют на нем пальцами (прим. авт.).

78

Тара – струнный щипковый инструмент (прим. авт.).

79

Мотребы (перс.) – артистки, гимнастки, часто выступающие на дому (прим. авт.).

80

Деджаль – анти-Мохаммед, антихрист. По народному поверью, он обязательно явится перед «кончиной мира» верхом на зеленом осле (прим. авт.).

81

Ваыз (перс.) – проповедник (прим. авт.).

82

Муштаид – высшая духовная (ученая) степень мусульман шиитского толка (прим. авт.).

83

Вали – титул, дарованный шахом тушмалю (предводителю) племени бахтияр (народности в Бахтиарии – местности на юго-западном склоне Иранского плоскогорья) (прим. авт.).

84

Дженабе-эли (перс.) – «высокая сторона», вежливое обращение одного собеседника к другому (прим. авт.).

85

22 июня (прим. авт.).

86

Пешкеш (перс.) – взятка, подношение (прим. авт.).

87

Зель-зеле (перс.) – землетрясение (прим. авт.).

88

Ашраф (перс.) – дворянин, аристократ (прим. авт.).

89

Мордешур (перс.) – обмыватель покойников (прим. авт.).

90

Баалла! (перс.) – с Богом! (Прим. авт.)

91

Тараб-ханэ (перс., ирон.) – дом радости, дом увеселений (прим. авт.).

92

Анам (перс.) – вознаграждение «на чай», денежная благодарность, взятка, подношение (прим. авт.).

93

Mondieu! Cette canaille!.. (фр.) – Боже мой! Эти негодяи!.. (Прим. авт.)

94

Агди (перс.) – законная жена (прим. авт.).

95

Фараши (перс.) – «расстилатели ковров» – высшая категория слуг в Персии. Вооруженные палками (иногда булавами), они составляли личную охрану шаха и его приближенных, часто приводили в исполнение приговоры, служили курьерами (прим. авт.).

96

Хасир (перс.) – плетеная циновка из рисовой соломы (половик) (прим. авт.).

97

Фелеке (перс.) – деревянная колодка, в которую зажимались ноги приговоренного к «чуб-фелекэ» – битью деревянными палками по пяткам (прим. авт.).

98

Сепайэ (перс.) – высокий табурет на трех ножках. На него клали приговоренного к ударам плетью (прим. авт.).

99

Чи сааб михает? (перс.) – что барину нужно? (прим. авт.)

100

Ференги – (перс.) – иностранец (прим. авт.).

101

Бе-чешмь, ага-джун, бе-чешмь (перс.) – слушаюсь, дорогой господин, будет исполнено (прим. авт.).

102

Джехеннем (перс.) – ад (прим. авт.).

103

Фагыр (перс.) – нищий (прим. авт.).

104

Пинедуз (перс.) – старьевщик (прим. авт.).

105

Райи (перс.) – беднота (прим. авт.).

106

Хода-мидунет (перс.) – только Бог знает, почему это случилось (прим. авт.).

107

Творить эстихарэ (перс.) – гадать на четках. Загадывают желание, не глядя отделяют несколько бусинок (камней или зерен) и затем смотрят: получился чет или нечет. Часто эстирханэ сопровождается чтением молитв (прим. авт.).

108

Б а, б а, б а! Барик алля! (перс.) – Да, да, да! Аллах видит как хорошо! (прим. авт.)

109

Мождэ (перс.) – 1) добрая весть; 2) подарок (деньги), которыми вознаграждают тех, кто доставил хорошую новость или письмо, телеграмму (прим. авт.).

110

Мортаза-Али – зять пророка Мухамеда (прим. авт.).

111

Тешри (перс.) – месяц лунного календаря (октябрь-ноябрь) (прим. авт.).

112

Чапарчи (перс.) – персидская почта (прим. авт.).

113

Хена!(перс.) – на здоровье (прим. авт.).

114

Сэрдари (перс.) – верхняя одежда, похожая на сюртук, но со стоячим воротником и сборами сзади, как у поддевок (прим. авт.).

115

«Фоколи» – (от фр. «fauxcol» пристяжной воротничок). Так называли людей, одевающихся по-европейски (прим. авт.).

116

Ширэ (перс.) – нагар, который образуется в трубке после курения опиума и затем переваренный (прим. авт.).

117

Фанос (перс.) – фонарик для раскуривания ширэ (прим. авт.).

118

Мискаль (перс.) – мера веса, составляющая 4,6 грамма (прим. авт.)

119

Имеется в виду маленький терьячный мангал (прим. авт.).

120

Кадий (перс.) – судья (прим. авт.).

121

Ширэханэ (перс.) – опиумная курильня (прим. авт.).

122

Деджаль (перс.) – антихрист. Персы считают, что перед концом света Деджаль обязательно явится верхом на зеленом осле (прим. авт.).

123

Тамаша (перс.) – этим словом в Персии называли любое увеселительное или развлекательное мероприятие (прим. авт.).

124

Териакеш (перс.) – человек, который курит опиум (прим. авт.).

125

Ибли (перс.) – Сатана (прим. авт.).

126

Торши (перс.) – «кислое» и шур «соленое» – закусочные блюда из овощей. «Торши» маринуются в уксусе, а «шур» – в рассоле (прим. авт.).

127

Billet doux (фр.) – бильеду, амурное письмо (прим. авт.).

128

Шерифэ (тюрк.) – на здоровье! (прим. авт.)

Content

Иван Любенко
Тень Азраила

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания