Белахова М.А.

Драгоценный груз

РАССКАЗЫ

Белахова М.А. «Драгоценный груз». Рассказы. Рис. К. Арцеулова. Предисл. Г. Байдукова. М., «Дет. лит.», 1976.

Рассказы о героической работе лётчиков транспортной авнация в годы Великой Отечественной войны.

Предисловие.

С Марией Андреевной Белаховой я познакомился в конце тридцатых годов, когда ей, издательскому редактору, было поручено уговорить меня написать книжку для детей. Я всячески отбивался от этого предложения, говоря, что для меня, начинающего писателя, такая задача непомерно тяжела, писать для ребят на главные темы человеческой жизни весьма и весьма сложно. Отсутствие жизненного опыта, чувствительность и доверчивость юного читателя, у которого ещё только формируется мышление и отливается характер, требует изложения самого простого, лаконичного, убедительного, для чего необходим не только огромный труд, но и особое мастерство, а точнее – особый талант.

Умная, душевная и образованная, Мария Андреевна умела убеждать – при её деликатном редакторском влиянии я всё же книжку написал. Поэтому меня не удивляет, что, к примеру, такая хорошая послевоенная книга, как «Это было под Ровно» Д.Н. Медведева, создавалась не только под влиянием, но и при непосредственном участии всё той же Марии Андреевны, за что она получила от самого Александра Александровича Фадеева высочайшую и заслуженную оценку: «Медведев совершил воинский подвиг, а Белахова – подвиг литературный». Наш замечательный Сергей Михалков писал 5 июня 1971 г.: «М.А. Белахову я знал свыше тридцати лет. Она была моим первым редактором, добрым и чутким наставником…»

Чем объяснить такое подвижничество М.А. Белаховой в литературе, когда она щедро отдавала часть своего дарования, таланта для того, чтобы появилась интересная книга? Почему сама она старалась оставаться в тени?

Благородные черты её характера, доброта, требовательность к себе, вырабатывались на протяжении всей сложной и трудной жизни, которую прожила Мария Андреевна (1903-1969).

Родилась она в селе Старо-Хмелёвское, Козловского уезда (ныне Мичуринского района), была тринадцатым ребёнком в семье и уже десятилетней девочкой целыми днями гнула спину на полях помещика. Отец её был кустарь и мастер на все руки, а мать, хотя и неграмотная, умела сочинять сказки и рассказывать их детям, когда вечерами собиралась вся семья. Возможно, отсюда и зародилась в Марии Андреевне та одухотворённость, та фантазия, которые позволили ей в молодости хорошо петь, стать талантливой рассказчицей, импровизатором.

Но только после Октябрьской революции девочка, пройдя тринадцать вёрст до города Козлова (Мичуринск), начала учиться. Здесь она окончила педагогический техникум и потом восемь лет работала воспитательницей в детском доме. Как лучшего педагога, её направили учиться в Москву, и в 1934 году она закончила педагогический институт, защитив диплом на «отлично». А дальше редакторская работа в Детгизе и в журнале «Детская литература», работа в госпиталях в военной Астрахани, ночные дежурства на крышах домов столицы во время налётов на Москву фашистской авиации и снова Детгиз.

Убеждён, что трудовая биография, развившая в душе Марии Андреевны веру в человеческую доброту, связала её жизнь с детскими и юношескими коллективами, и она проявила себя как великолепный педагог и воспитатель в самом широком значении этих слов. Она стремилась передать молодому поколению максимум того, что сделали их предшественники. Поэтому, следуя горьковскому завету, она постоянно открывала «бывалых» людей и помогала созданию их замечательных книг.

Мария Андреевна и сама создавала великолепные произведения. Особенно запомнились две её повести «Дочь» и «Сын», говорящие о судьбах людей после Великой Отечественной войны.

Повесть «Дочь» затрагивает гуманистические проблемы, когда взаимоотношения людей определяются не просто родственными связями, а подчиняются основам социалистической морали, велению патриотического долга, сердца и совести. Автор повести убедительно показывает, что в нашей стране всегда – ив мирное время, и в страшные годы войны – советские люди жили и действовали, движимые одним чувством: «Человек человеку – друг!» Повесть «Дочь» написана мастерски, и без волнения её читать невозможно. Безусловно, это произведение является большой творческой удачей М.А. Белаховой и его с огромной пользой прочитает не только юный, но и взрослый человек.

Повесть «Сын» – произведение о солдатских вдовах, об осиротевших детях и их воспитании. К великому несчастью, эта беда коснулась многих и многих миллионов советских людей. Мне кажется, что эта повесть писательницы правдиво отражает самоотверженность вдов-матерей, которые не только в годы войны, но и спустя много лет после её окончания боролись за сохранение и воспитание поколения, достойного отцов, отдавших жизнь ради счастья своих детей, ради своей Родины.

Ныне, в середине семидесятых годов, солдатские сироты уже сами стали папами и мамами и даже бабушками и дедушками. Они, прочитав повесть «Сын», в полную меру оценят подвиг своих матерей, заслуживающих золотого мемориала, который следовало бы воздвигнуть на самом видном и почётном месте нашей великой страны.

А сегодня я прочитал сборник рассказов М.А. Белаховой «Драгоценный груз», посвящённый лётному и техническому составу Гражданского воздушного флота СССР (ГВФ) на фронтах Великой Отечественной войны и после её окончания, о чём, кстати говоря, написано очень мало. Представляю, как трудно было работать писательнице над этими рассказами с подлинными действующими лицами.

Но я могу оценить написанное, так как в период войны, будучи на фронте командиром авиационной дивизии, а затем командиром корпуса, не раз встречался с экипажами ГВФ, или, как их ещё называли, «аэрофлотовцами». Помню, с каким спокойствием выслушивали они приказы о полёте через линию боевого соприкосновения с гитлеровцами в тыл противника, чтобы доставить людей, боеприпасы, медикаменты, горючее, продовольствие нашим соединениям, оторвавшимся далеко от своего фронта, или вывезти домой раненых.

Хладнокровие, деловитость, уверенность лётного состава «Аэрофлота» при выполнении заданий – а летали они на примитивных, иногда устарелых и часто абсолютно невооружённых самолётах в ночную темень и непогоду – всегда вызывали у нас, фронтовых авиационных командиров, огромное уважение. Это были действительно скромные, настоящие «работяги войны», выполнявшие сложнейшие боевые задачи беспрекословно, профессионально, умело. Казалось, они не знали страха, усталости. Именно такими они изображены в книге Марии Андреевны Белаховой «Драгоценный груз».

После окончания войны, в 1947 году, я был назначен начальником «Аэрофлота», и мне пришлось познакомиться и вместе поработать с лётчиком – заместителем командира эскадрильи Алексеем Ивановичем Семенковым, героем рассказов «Над Ладогой», «Драгоценный груз», «Ничего особенного». В бытность мою в ГВФ он руководил подразделением, летавшим во все концы земного шара. В ответственных рейсах Алексей Иванович сам садился за штурвал пассажирского самолёта и вёл его. Теперь, вспоминая Алексея Ивановича как руководителя полётов на иностранных линиях ГВФ после войны и сопоставляя его действия в военное время как заместителя командира эскадрильи «Аэрофлота», могу с уверенностью сказать, что писательница великолепно нарисовала портрет одарённого, бесстрашного, умного лётчика, скромного русского доброго человека.

Читая рассказ «Стихийное бедствие», я вспоминаю, как утром 6 октября 1948 года мне позвонил на квартиру дежурный по Главному управлению ГВФ и доложил, что центральный приёмный радиоцентр «Аэрофлота» принял странные радиограммы с бортов гражданских самолётов, вылетевших из Ашхабада в направлении Баку. Они сообщали, что вывозят раненых, а некоторые лётчики сами находятся в тяжёлом состоянии. Что это – война? Бедствие? Дежурный не мог дать объяснений. И правильно говорится в рассказе: «Ашхабад молчал. Ни радиосвязь, ни телефонная связь не работали…» Я решил тут же доложить о полученных радиограммах заместителю Председателя Совнаркома и Наркому обороны СССР. Вскоре мною было отдано указание территориальным управлениям «Аэрофлота» повернуть все транспортные корабли с ближайших направлений на Ашхабад. В Баку уже сели лётчики-«аэрофлотовцы» – сами искалеченные, доставившие первую партию раненных при землетрясении в районе Ашхабада. Они-то и дали радиосигналы, принятые Москвой.

Читая «Стихийное бедствие», невольно вспоминаешь «Челюскинскую эпопею» и то высокогуманное, человеческое отношение, которое постоянно проявляется у нас, когда приходит беда. Эти же мотивы красной чертой проходят и через такие рассказы, как «На море» и «Скорая помощь».

Мария Андреевна Белахова была хорошим школьным учителем, одарённым редактором, подвижником в литературе, настоящим детским писателем. Новое издание её книги «Драгоценный груз» – прекрасный подарок не только детям, но и взрослым читателям, добрая память её автору, имя которой присвоено улицам её родного села Старо-Хмелёвское и города Мичуринска.

Герой Советского Союза Г. Байдуков

Над Ладогой

Небывалый шторм бушует над Ладогой. Низкие, чёрные тучи нависли над озером, поливая его потоками дождя. Сильный, порывистый ветер разносит дождевые струи, смешивая их с брызгами высоких, бурных волн. Кажется, нет никакой границы между небом и озером. Нет и ясного представления, день сейчас или вечер.

И вот в эту страшную бурю над озером, разрезая воздух, летит эскадрилья больших транспортных самолётов. Они идут близко друг к другу, крыло в крыло, и так низко, что чуть не касаются бушующих волн.

Проходит короткое время, и мощный, нарастающий гул самолётов другой эскадрильи заглушает и шум волн, и вой ветра.

Целый день идёт движение над Ладожским озером… Что заставило пилотов летать в такую непогоду?

…Осень 1941 года. Ленинград в осаде. Фашисты окружили его со всех сторон, чтобы покорить голодной блокадой. Они бомбили город с самолётов, обстреливали из артиллерийских орудий, разрушали здания, убивали людей. Но город-герой, окружённый заботливой помощью всей страны, мужественно и стойко защищался.

По суше все пути к Ленинграду были отрезаны. Только через Ладожское озеро пролегал к нему путь – водный и воздушный.

На помощь Ленинграду страна послала несколько эскадрилий транспортных самолётов и караваны судов. Сквозь осенние штормы, под обстрелом вражеских истребителей и бомбардировщиков пробивались к осаждённому городу пароходы и самолёты. Но в середине ноября озеро стало покрываться льдом, и пароходы перестали ходить. Оставался один путь – воздушный.

А Ленинград уже голодал. Запасы продовольствия истощались. Рабочие получали двести пятьдесят граммов хлеба, остальное население – сто двадцать пять. Маленький кусочек – на целые сутки! Вот почему, не страшась бури и шторма, эскадрильи транспортных самолётов шли над Ладожским озером. Каждый самолёт привозил больше трёх тонн драгоценного груза – продуктов – городу-герою…

Алексей Иванович Семенков пилотировал флагманский корабль. Как заместитель командира эскадрильи он ежедневно летал в Ленинград и обратно, ведя за собой десять-одиннадцать самолётов. Большая ответственность лежала на нём. Если сделает ошибку флагман, её могут повторить и другие. А самолёты никогда не шли пустыми. В Ленинград везли продукты; там, разгрузившись, брали на борт пассажиров – больных, ослабевших людей.

Перед войной Семенков был пилотом большого пассажирского самолёта. В памятный день 22 июня 1941 года он, как обычно, в шесть часов утра сошёл с дачного поезда и направился к аэродрому. Через час вылет в Ашхабад.

Семенкова поразила тишина: не слышно гула моторов улетающих самолётов. А ведь обычно в это время десятки машин поднимаются в воздух! Что такое? Семенков ускорил шаг.

Показалось здание аэропорта. Тишина небывалая. Растерянные пассажиры шли обратно к поезду со своими чемоданами.

– Что такое? Что случилось? – спросил Семенков, вбегая в диспетчерскую.

– Идите к самолёту, – ответил диспетчер. – Полёты отменены.

– В чём дело?

– Узнаете потом.

Семенков вышел на аэродром. Самолёты были рассредоточены по полю; у здания аэропорта – ни одного. Он побежал к своей машине. Там его встретил бортмеханик Булкин.

– Что случилось? – спросил Семенков.

– Разве не знаешь, Алексей? Война началась!..

Семенков пошёл в политотдел аэропорта. Там уже толпились лётчики. Все говорили об одном: на фронт! Надо требовать, чтоб немедленно отправили на фронт! Протиснувшись к начальнику политотдела, Семенков сказал:

– Прошу отправить меня на фронт.

– Об этом просят все. – И начальник показал на стоявших лётчиков. – Есть приказ на фронт вас не брать.

Семенков вспыхнул от обиды. Ещё комсомольцем он участвовал в войне с белофиннами, был награждён орденом Красного Знамени. Тогда он летал на санитарной машине – вывозил раненых прямо с передовой линии фронта. Неужели теперь, когда началась Отечественная война, он, коммунист, опытный пилот, останется в транспортной авиации? Нет, не должно этого быть! Семенков твёрдо решил добиваться, чтобы его направили в штурмовую или истребительную авиацию.

– Почему же так? Всех берут, а мы что – хуже других? – сказал он с горечью начальнику политотдела.

– Не хуже.

– Так в чём дело?

– Так приказано.

Вечером было партийное собрание – короткое и значительное. Родина в опасности. Решение Семенкова протестовать, его обида – всё испарилось. Он понял: в такой момент надо быть там, куда посылает партия.

На следующий день Семенков получил транспортный самолёт «ЛИ-2» и стал ежедневно летать с боеприпасами на передовую линию фронта.

В сентябре Алексея Ивановича Семенкова послали с эскадрильей на помощь Ленинграду.

Жизнь проходила в большом напряжении и постоянной опасности. Днём – полёт в Ленинград, вечером – разбор, обсуждение рейса, затем короткий, неспокойный сон. Бывало, что за ночь гитлеровцы несколько раз налетали на аэродром.

Утром, ещё затемно, нагружались машины. Горючего брали в обрез – лишь бы побольше погрузить продуктов.

Семенков появлялся то в одном, то в другом самолёте. Ловкими движениями, на ходу, он плотно придвигал один ящик к другому.

– Да тут ещё можно много поместить! У вас, вероятно, недогрузка!

Инженер протестовал:

– Я дважды проверял – загрузка полная!

Но командиры кораблей снова пересчитывали груз и, убедившись, что загрузка действительно полная, выбрасывали из самолёта всё лишнее: чехлы, запасные части, чтобы втиснуть в самолёт ещё лишних сто, двести килограммов продуктов. Муку и даже мясо на самолётах уже не возили – брали только масло, сахар и концентраты.

Перед вылетом лётчики завтракали. В столовой подавальщица сбивалась с ног.

– Зиночка, ещё хлеба!

– Котлетку добавочную можно?

– Ну сколько же вам надо? – возражала девушка.

– Проголодались мы! Целую ночь ничего не ели.

Заведующий столовой удивлялся:

– Ну и аппетит у наших ребят! Сколько ни дай, всё мало.

Зина защищала их:

– Молодые, вот и аппетит.

– Не первый год работаю: и молодых и старых кормил. Что за оказия!

Подавальщица отводила глаза. Она знала «секрет» такого аппетита. Лётчики выходили из столовой с оттопыренными карманами. Этими запасами они распоряжались сами.

В Ленинграде, пока разгружался самолёт, они выходили за черту аэродрома. Там их ждали ребятишки…

…Полёт до Ленинграда был недолгий – всего час и сорок минут. Но что это за полёт! На всём пути, в особенности над озером, кружились вражеские истребители. Они подстерегали наши самолёты, чтобы не пропустить их в Ленинград. Было известно, что за сбитую транспортную машину фашистские лётчики получали особую награду.

Казалось, даже маленькой птичке здесь не проскочить. А советские транспортные машины, наперекор всему, летали в Ленинград ежедневно целыми эскадрильями.

Но летали теперь самолёты по-новому, совсем не так, как в мирное время.

Алексей Иванович Семенков одним из первых стал применять новую тактику полётов.

Лётной погоды не ждали – вылетали каждый день. Туман ли, снегопад или дождь – всё равно. Никого не страшила плохая погода. Наоборот, даже радовала: чем хуже погода, тем полёт безопаснее – в непогоду вражеские истребители боялись показываться.

С аэродрома эскадрилья поднималась так. Взлетает первое звено, первая тройка. В центре её летит флагманский корабль Семенкова. Тут же вылетает второе звено. Пока эти два звена делают круг над аэродромом, взлетают третье и четвёртое звенья. Два звена пристраиваются по сторонам, немного позади первого звена. А четвёртая тройка – в хвосте. Эскадрилья образует ромб. Семенков даёт по радиостанции команду увеличить скорость, и самолёты строем летят по своему маршруту. Только так, сомкнутым строем, водил Семенков самолёты. И вот почему.

В плохую погоду эскадрилья вылетала без охраны своих истребителей. Но бывало, что где-то там, в пути, светило солнце и в безоблачном небе кружился враг, подстерегая наши самолёты. На башне транспортных машин установлен пулемёт, но одна машина, тяжёлая, нагруженная, не могла бы вступить в бой с быстроходным, увёртливым и сильнее вооружённым истребителем. Вот когда идут сразу двенадцать машин с двенадцатью пулемётами – это уже сила!

Башенные стрелки следили за горизонтом и, если появлялся вражеский истребитель, немедленно сообщали об этом командиру, а тот по радиостанции – всем кораблям. Нападающий враг получал дружный отпор из двенадцати пулемётов.

Самолёты всегда шли низко над землёй, бреющим полётом. До войны бреющий полёт был запрещён. Считалось недопустимым летать на высоте ниже ста метров от земли: у лётчика плохой обзор местности, он может задеть за мачту или фабричную трубу; если сдаст мотор, пилот не успеет сманеврировать, подыскать место посадки. Но с первых же дней войны жизнь заставила пилотов как можно ближе прижиматься к матушке-земле.

Транспортные самолёты были окрашены в тёмно-зелёный цвет. Когда они летели низко над землёй или над лесом, то маскировались, сливаясь с местностью, и вражеский истребитель не замечал их с высоты.

Так водил самолёты своей эскадрильи Алексей Иванович Семенков. За четыре месяца полётов в Ленинград башенные стрелки его эскадрильи сбили несколько фашистских истребителей. И только один раз пострадала своя машина. Было это так.

Эскадрилья возвращалась из Ленинграда. Уже близок был берег, и сопровождающие истребители вернулись на базу. Караван летел без прикрытия.

Неожиданно появились три «мессершмитта». Они зашли сзади строя и начали атаку.

– Истребители! – разнеслось по командной радиостанции.

Башенные стрелки ударили из пулемётов. Один «мессершмитт» загорелся и упал в воду.

Самолёт Фроловского, который шёл позади, стал отставать.

Семенков дал команду всем кораблям:

– Сбавить мощность!

Машины пошли на меньшей скорости, чтобы огнём своих пулемётов защитить отстающего. Два «мессершмитта» снова приблизились для атаки, и снова по ним ударили из пулемётов.

А в самолёте Фроловского случилась беда: сдал один мотор, замолк на башне пулемёт. Из пассажирской доносились стоны.

– Почему не слышно пулемёта? – спросил Фроловский бортмеханика.

Тот побежал к башенному стрелку.

– Стрелок убит! – сказал он, вбегая в пилотскую.

– Станьте на его место.

– Пулемёт вышел из строя: пуля попала в патронную коробку… Заело…

Опять атака. Самолёт снова обстреляли. Фроловский совсем прижался к воде.

Вдруг всё смолкло. Пальба прекратилась. «Мессершмитты» исчезли. Лётчики видели, что один из них, оставляя за собой дымный след, летел совсем низко, направляясь к берегу, где стояли наши войска. Под прикрытием всей эскадрильи Фроловский дотянул до ближайшего аэродрома и с большим трудом сделал посадку. Машина «скорой помощи» взяла раненых пассажиров.

Фроловский озабоченно осматривал самолёт. Пули изрешетили его: колёса изломаны, бензиновые баки пробиты, остаток бензина лился на землю. В тот же вечер стало известно, что фашистский истребитель, подбитый пулемётами транспортных кораблей эскадрильи Семенкова, сделал вынужденную посадку в расположении наших частей.

…Сто двадцать раз летала эскадрилья Семенкова в Ленинград. Полёты начались в сентябре и закончились в конце декабря, когда уже проложена была к Ленинграду ледяная дорога по озеру – «Дорога жизни», как её назвали. Пилоты видели, как строилась эта дорога, как бомбили немцы караваны машин. Но дорога была построена, и машины шли непрерывно.

В конце декабря эскадрилья Семенкова была отозвана с Ленинградского фронта. Перед отлётом на аэродром прибыл член Военного совета фронта.

– Страна не забудет ваших подвигов! – сказал он лётчикам.

И сами лётчики всегда будут с гордостью вспоминать полёты над Ладогой в осаждённый Ленинград.

Лётчика Семенкова вызвал к себе генерал, заместитель командующего воздушными силами Западного фронта.

– Командование поручает вам выполнение большой и ответственной задачи, – сказал он. – Сегодня ночью вы должны над Смоленском и Рославлем сбросить газету «Правда» с докладом товарища Сталина. Учтите: имеются сведения, что в Смоленске сейчас находится гитлеровская ставка. Город сильно охраняется.

– Там аэростаты есть? – спросил Семенков.

– Это, к сожалению, неизвестно, – ответил генерал. – Ну, желаю вам удачи! Советов не даю, действуйте по обстановке. Вы отличились при полётах в блокированный Ленинград – уверен, что и это задание выполните.

– Надеюсь, что выполню! – заверил Семенков.

Генерал пожал Семенкову руку и проводил его глазами до двери, любуясь высокой, стройной фигурой лётчика.

Это было в конце 1941 года. Красная Армия отбросила фашистские полчища от Москвы. Но линия фронта проходила ещё совсем близко от сердца страны. Смоленск и Смоленская область были заняты немецкими оккупантами. Десять минут полёта – и вот уже линия фронта, а за ней тыл врага.

Опыт полётов в тыл врага был ещё невелик. Семенков, отважный пилот, сто двадцать раз водивший эскадрилью в блокированный Ленинград, за линию фронта летал только дважды. Летали в тыл врага ещё несколько лётчиков, но с ними Семенков не был связан. Новое задание приходилось решать и обдумывать одному. Семенков собрал все данные о маршруте, подготовил экипаж. Бортмехаником летел комиссар эскадрильи Булкин, вторым пилотом – Скрыльников.

Вечером Алексей Иванович Семенков пришёл на аэродром. Машину уже загрузили стопками газет. Каждая стопка была обвязана бечёвкой. Скрыльников и Булкин надрезали эти бечёвки. Увидев Семенкова, Булкин объяснил:

– Так будет лучше. Газеты сразу разлетятся, как только мы их сбросим…

К самолёту подошёл командир эскадрильи.

– Что ж, можно вылетать, – сказал он. – Счастливого пути!

Как и вся Москва, аэродром был затемнён. Лишь в конце взлётной дорожки мелькал фонарик, показывавший старт.

Самолёт поднялся в воздух и, не делая традиционных прощальных кругов, пошёл На запад.

Семенков решил лететь бреющим полётом. С малой высоты можно было без особых затруднений вести детальную ориентировку, и лететь на бреющем полёте безопаснее. Уже при полётах в Ленинград Семенков убедился, что, если самолёт летит низко над землёй, он укрывается от истребителей.

Теперь, думая о полёте, Семенков учёл и другое: на земле, занятой врагом, были расставлены зенитные орудия. Но зенитки не опасны самолёту, который летит на высоте пятидесяти – ста метров. Наклон зенитного ствола в тридцать пять – сорок градусов, и снаряды летят вверх на тысячу – две тысячи метров. Правда, на низкой высоте самолёт могут сбить из мелкокалиберной пушки, из пулемёта и даже из винтовки. Да, могут, но самолёт пролетает внезапно. Пока гитлеровец возьмёт винтовку да нацелится, самолёта уже и след простыл.

Позже, когда начались массовые полёты в тыл врага и немцы подстерегали наши самолёты, пришлось менять тактику – те места, где было большое скопление фашистских войск, проходили высотой. Но пока бреющий полёт был самым безопасным.

Ясная, лунная ночь. Внизу видны поля, леса, деревни… Семенков хорошо ориентировался: до войны он много раз пролетал над этой местностью.

До самой линии фронта на земле не промелькнул ни один огонёк. Да и фронтовую линию Семенков едва различил по поднимающимся в небо ракетам. Он выбрал для перелёта наиболее спокойный участок фронта. Смоленск Семенков обошёл стороной и подлетел к нему с запада. Если фашисты и услышат гул моторов, то подумают, что летит их самолёт.

Одно беспокоило пилота: есть ли над Смоленском аэростаты воздушного заграждения? Если есть, то самолёт может зацепиться за их тросы. Но всё же и над городом он решил пролететь бреющим полётом. Этого требовала поставленная задача. Ведь сбрасывать газеты с большой высоты нельзя: получится такое рассеивание, что их отнесёт далеко за город.

Километров за двадцать до Смоленска слева от борта пилоты заметили на горизонте пламя. Гигантские языки огня и клубы дыма поднимались в небо. В ночной темноте, когда по пути не встретилось ни одного огонька, это пламя поражало.

– Элеватор горит! – громко сказал Скрыльников. – Точно знаю, здесь был элеватор.

– Ну, значит, партизаны сработали! – ответил Семенков.

Самолёт смело и решительно летел на Смоленск. Шли так низко, что Семенков увидел город лишь за километр.

– Подходим, – сказал он Скрыльникову.

Скрыльников и Булкин вышли в пассажирскую кабину.

…Самолёт летел уже над центром города, оставляя за собой веер газет.

Вот уже набежала окраина города. Над городом полная тишина и ни одного огонька, всё затемнено. Но ночь светлая, и пилоту всё хорошо видно. Аэростатов, кажется, нет.

Семенков дал небольшой крен самолёту. Это сигнал. Скрыльников и Булкин открыли люк и начали выбрасывать газеты. Оми выталкивали приготовленные пачки руками и ногами, торопились за две-три минуты полёта над городом сбросить полтонны драгоценного груза. Хвост самолёта подбрасывало от их работы. А самолёт летел уже над центром города, оставляя за собой веер газет. Они застилали крыши и улицы. Вот уже восточная окраина… Вдруг позади загрохотало. Гитлеровцы всполошились, но поздно: промелькнули последние дома, и Семенков прижал самолёт почти к самой земле. Пули, светясь, пролетали над ним. Всё!

В пилотскую вбежали Скрыльников и Булкин. Скрыльников, задыхаясь, говорил:

– Вот здорово! И правда, не так страшен чёрт, как его малюют… Ух, вспотел! Полтонны сбросили!

Семенков, радостный, возбуждённый удачей, громко сказал товарищам:

– Бери курс на Рославль. По пути сбросим подарки. В каждую деревню по сто – двести газет. Половина наверняка будет у партизан – в награду за хорошую работу, за элеватор.

Скрыльников и Булкин вновь пошли в пассажирскую кабину. Приближаясь к какому-нибудь селению, Семенков давал сигнал – люк открывался, и вылетала очередная пачка газет. Ни одна деревня не была обижена.

В Рославль Семенков налетел с запада, так же низко и так же стремительно. И так же, как в Смоленске, фашисты подняли стрельбу, когда машина уже летела над чистым полем.

…На свой аэродром самолёт вернулся даже раньше, чем его ожидали.

Много раз Семенков слушал по радио и читал в книгах рассказы о том, какую радость доставляли партизанам вести с родной земли. А в этом году он случайно встретился с человеком, который держал в руках одну из тех газет, какие были сброшены когда-то с его самолёта.

Семенков отдыхал на юге, в военном санатории. Как-то утром он пошёл за газетой. У киоска в тенистом парке собралась очередь. Газеты ещё не привезли, их ждали с минуты на минуту. Стоявший впереди Семенкова человек, одетый, как и все отдыхающие санатория, в пижаму и белую панаму, сказал:

– Не могу день начинать, если не прочитаю «Правду».

– Ну, это многие так, – ответил Семенков.

– Конечно, – согласился тот. – Но я когда-то пережил, если так можно сказать, длительную газетную голодовку, и с «Правдой» у меня связано большое событие в жизни…

В начале войны я был командиром маленького партизанского отряда в Смоленской области. Жили мы, конечно, в лесу. Отряд сколотился уже во время войны, и заранее ничего не удалось подготовить – ни тёплых землянок, ни запаса продуктов. И мёрзли мы, и голодали – словом, хлебнули горя. И ещё беда большая: не было у нас в ту пору радио, от Большой земли были оторваны. Фашисты уверяли всех, что Москва и Ленинград ими уже взяты, что «у русских нет винтовок, и они воюют палками» и что «Гитлер принимал парад немецких войск на Красной площади». Не верили мы гитлеровцам, но и настоящей правды не знали.

И вот однажды пришёл из деревни наш разведчик. «Товарищ командир, – говорит, – сегодня ночью всю нашу деревню засыпали газетами с самолёта». Я вскочил: «А ты взял хоть одну?» Разведчик улыбнулся и вынул из-за пазухи аккуратно сложенную «Правду».

И сейчас не могу без волнения вспоминать эту минуту. Впервые за много месяцев я взял газету в руки. Она была помята и в двух местах надорвана. Но разве это важно?

Газета «Правда» от 7 ноября 1941 года!..

Разворачиваю газету. На третьей странице, вот как сейчас помню, такая была фотография: на крыше гостиницы «Москва» стоит зенитное орудие и около орудия – зенитчик с биноклем. Виден Кремль. Называлась эта фотография «На страже родной Москвы».

Около меня собрались все партизаны. Я разрешил каждому подержать в руках эту газету. И вот по очереди они стали подходить: снимет партизан шапку, вытрет руки, берёт эту газету и смотрит, не веря своим глазам…

Читали мы газету вслух, читали много раз.

После того как мы получили драгоценный подарок с родной земли, богатырская сила появилась у партизан. Полетели под откос немецкие эшелоны, горели их склады, взрывались на дорогах танки. Отряд рос с каждым днём. К нам приходили новые люди – молодые и старые, женщины и подростки.

Здорово дрались! Многие партизаны были награждены орденами, я получил звание Героя Советского Союза. И все мы знали: силы для борьбы влили в нас незабываемые слова вождя.

Эта газета сохранилась у меня до сих пор. Ещё в отряде мы сделали для неё футляр из брезента. Так, в этом футляре, она и лежит сейчас в моём письменном столе…

Семенков улыбался, слушая товарища, а потом и сам рассказал о памятном полёте над Смоленщиной зимой 1941 года.

Лётчики не раз вспоминали об одном полёте Семенкова. Но когда самого Алексея Ивановича спрашивали об этом, он обычно отвечал коротко:

– Ну что рассказывать! Ничего особенного не произошло. Летели мы в тыл врага, а на обратном пути наш самолёт фашисты из зениток обстреляли. Но задание мы выполнили и благополучно долетели до базы. Вот и всё.

Так рассказывал Алексей Иванович Семенков.

А вот как было на самом деле.

В мае 1942 года на Волховском фронте одна армейская часть оказалась в окружении. Снабжать её боеприпасами и продуктами можно было только воздушным путём. Поэтому большие транспортные самолёты начали постоянно летать в расположение этой части через линию фронта.

Путь в небе был опасный: в воздухе патрулировали фашистские истребители, с земли подстерегала зенитная артиллерия врага. Летать можно было только ночью. Днём опасно: может истребитель или зенитка сбить.

Не впервые летел Семенков по этой трассе, но, как всегда, был настороже.

– Ты смотри направо, – сказал он второму пилоту Осипяну, когда подходили к линии фронта, – а я буду наблюдать слева и впереди.

Оба внимательно следили за полётом и за горизонтом.

Внизу шёл ожесточённый артиллерийский бой. Земля светилась оранжевым, красным и зелёным цветом.

С нашей стороны били «катюши». Их снаряды проносились в воздухе светящимися чёрточками – тире. С самолёта отчётливо видны были полёты снарядов и .их разрывы. «Тире», сверкая, мчались к определённому месту, там разрывались, и вся земля вокруг загоралась.

«Катюши» обрабатывали целые расположения войск. Они били залпами, но разным прицелом, охватывая большую площадь. Вот запылало справа, а «тире» летят уже в другую сторону, разрываются и снова покрывают землю сокрушающим огнём.

Вместе с «катюшами» работали наши миномёты: вспышка, огненная трасса, разрыв!

С вражеской стороны также беспрерывно летели трассирующие пули и снаряды.

На большой высоте самолёт пересек линию фронта. Цель была уже недалеко. Скоро Семенков увидел обозначенную кострами площадку, где дежурили наши бойцы. Снизившись, он пролетел над площадкой один раз, потом второй, а когда груз был сброшен, развернулся и, набирая высоту, пошёл обратно. Предстояло ещё раз пересечь линию фронта.

С высоты двух тысяч метров пилоты издали увидели зарево огня и вспышки разрывов. На линии фронта по-прежнему шёл артиллерийский бой.

Зарево надвигалось всё ближе, и скоро самолёт снова летел над линией фронта.

Вдруг машина резко вздрогнула.

– Справа бьют! – крикнул Осипян.

Семенков взял на несколько градусов левее, чтобы выйти из зоны обстрела. «Не первый раз бьют, – подумал он. – Всегда бьют, но не всегда попадают». Но успокаивающая мысль оборвалась…

Зенитный снаряд разорвался совсем близко, перед пилотской кабиной. Сила света и звука была необычайна.

Семенкова ослепило, оглушило, ему показалось, будто кто-то ударил его большой доской по лицу…

Ещё не осознав того, что произошло, Семенков машинально схватил штурвал и стал пикировать с высоты. Опытные руки начали действовать раньше сознания. На высоте шестисот метров Семенков выровнял машину и пошёл вперёд. Обстрел прекратился – опасное место было пройдено.

Оглушённый и ослеплённый разрывом снаряда, Семенков не слышал гула моторов и плохо видел. Лишь спустя какое-то время он начал видеть, а потом и слышать.

В кабине было темно. Стёкла выбиты. Встречный воздух с силой врывался в самолёт.

Семенков посмотрел на Осипяна. Тот безжизненно повис в кресле.

Семенков попробовал приподнять голову Осипяна. Почувствовал что-то липкое, горячее. «Как остальные?» – подумал он и обернулся. В проходе без движения лежал бортмеханик Кривенчук. Где радист? Алексей Иванович хотел крикнуть, позвать на помощь, но не смог. Только сейчас он понял, что ранен сам. Он провёл рукой по лицу. Рот как будто затянут чем-то липким. «Это ничего, – подумал он. – Вижу, дышу – значит, глаза, нос целы». Другой раны он пока ещё не чувствовал.

А самолёт мчался вперёд по своему маршруту.

– Командир, вы ранены?

Семенков повернул голову. Около него стоял радист Фомин. Алексей Иванович показал глазами на Осипяна и Кри-венчука. Радист понял и осторожно оттащил обоих в пассажирскую кабину.

Семенков глубоко вдохнул в себя свежий воздух, стараясь собрать все силы, всю волю. Во что бы то ни стало он должен прилететь на базу. Раненых или убитых товарищей (он ещё не знал, убиты они или ранены) надо довезти.

…Лететь предстояло ещё целый час!

Линия фронта осталась позади.

Однако и здесь надо было идти точно по маршруту. А Семенков шёл прямо на город Вишеру. Полагалось лететь в стороне от города, километра за три, но теперь приборы были разбиты и определиться было трудно. Семенков понял ошибку только тогда, когда уже был над Вишерой и его самолёт осветили прожекторы.

«Могут обстрелять», – подумал он и хотел схватить ракетницу, чтобы дать сигнал: «Я свой». Но тут острая боль впервые пронзила правую руку. На какой-то миг он потерял сознание.

Подошёл Фомин. Семенков показал ему на ракетницу. Фомин выпустил условные ракеты. Прожекторы погасли.

Семенков осторожно попробовал двигать правой рукой, но она не слушалась. Тогда он стал ощупывать её левой рукой. Кисть, локоть не больно, а рука вся в крови. Где же рана? Когда он коснулся плеча, от боли потемнело в глазах.

…Лететь ещё сорок минут.

Пилоту становилось всё труднее вести самолёт: сказывалась потеря крови. Появилось какое-то безразличие, странное спокойствие. Сознание подсказывало, что надо непременно дойти, но организм не слушался, не подчинялся. Временами сознание совсем затуманивалось. А кровь всё текла с лица и руки. Семенков был в гимнастёрке. Внизу край её загнулся, и там кровь собиралась, как в тарелке.

Снова подошёл Фомин.

– Товарищ командир, я сообщил на базу, что идём раненные, – доложил он.

Семенков кивнул головой' и показал радисту на сиденье второго пилота. Фомин сел рядом. Алексей Иванович знал, что о« не умеет пилотировать машину, но близость товарища подбадривала.

…Оставалось лететь ещё минут тридцать. Начинало светать. Семенков посмотрел на землю. Внизу леса и болота. «Если грохнусь, – подумал он, – не скоро найдут здесь…»

Временами Семенков забывался, потом снова приходил в себя и смотрел на землю. Он знал, что здесь должна быть река; она делает большой круг и самолёт дважды её пересекает. Но реки не было. Лётчик видел внизу озёра – полно озёр, сотни озёр… «Что это: сон, бред?» – думал он. Слабость сковывала его, всё чаще одолевало странное равнодушие. Кровь продолжала течь. Несколько минут назад он привстал, стряхнул кровь с гимнастёрки – теперь опять край её наполнился.

Вот наконец появилась река. Семенков ожил – значит, он правильно ведёт самолёт. По местности он увидел, что пересекает реку второй раз. Как же он не заметил, когда проходил над ней в первый раз? И какие же озёра там были? Вот и сейчас недалеко от реки он видит озёра, а ведь их там нет на самом деле!

Теперь, когда стало светлее, он разглядел, что это полоски тумана, испарения болот. Они-то и казались ему озёрами.

Через несколько минут лётчик увидел свет прожекторов на своём аэродроме. Наконец-то! Он посмотрел старт и стал разворачиваться на посадку…

– Товарищ командир, почему же вы не пошли на посадку? – разбудил Семенкова встревоженный голос радиста.

Семенков посмотрел на него и вдруг понял, что он не сделал посадки. Он только хотел развернуться, но сознание померкло. Аэродром остался позади.

Алексей Иванович развернул самолёт и снова пошёл на аэродром. В этот момент в пилотскую, пошатываясь, вошёл бортмеханик Кривенчук. Он был ранен в голову и лишь сейчас пришёл в себя. Семенков сделал ему знак: «Шасси! Выпустить шасси!»

Семенков зашёл на посадку и наконец приземлился. Самолёт пробежал по полю. Перед глазами вырос лес. Надо было остановить машину, но тормоза не работали.

Недалеко от леса колёса самолёта зарылись в песок, и машина остановилась сама. Семенков погасил аэронавигационные огни и, шатаясь, пошёл к выходу. Тут же в самолёте он упал и надолго потерял сознание…

Прибежавшие люди бережно вынесли Осипяна и Семенкова. Осипян был ранен осколком в голову. Семенков залит кровью: лицо разбито, изуродовано. Видавшие виды пилоты были поражены: как мог человек в таком состоянии довести самолёт!

Через три месяца Алексей Иванович Семенков выписался из госпиталя и по-прежнему стал летать на большом транспортном корабле в ближние и далёкие тылы врага, выполняя самые сложные поручения. И чем больше он летал, тем внушительнее становилась планка боевых орденов на его груди.

И если кто-нибудь, обратив внимание на швы, которые были ещё очень заметны на лице Семенкова, спрашивал, что с ним случилось, он отмахивался с досадой:

– Да ничего особенного! Пустяки…

Летом 1931 года в Кировоградский горком комсомола пришёл девятнадцатилетний комсомолец Григорий Таран и стал просить, чтобы его послали в лётную школу.

– А на заводе отпустят тебя? – спросил его инструктор горкома, зная, что Таран – лучший ударник завода «Красная звезда».

– Попросим – отпустят.

– Ну, а как со здоровьем? – улыбаясь, спросил инструктор.

– Не хворал пока, – серьёзно ответил Таран.

Инструктор засмеялся; засмеялись и все, кто был в комнате. В стопроцентном здоровье Тарана невозможно было сомневаться: юноша был широкоплечий, плотно сбитый, загорелый. Крепкие бицепсы на руках обрисовывались, как у чемпиона-борца. Большие руки, казалось, без труда могли переломить бревно. На хорошем, добром лице лукаво сверкали карие глаза. При улыбке открывались ровные белые зубы.

– Значит, здоров? – повторил вопрос инструктор.

– Может, маленьким когда хворал, не помню.

Тарана направили в лётную школу. Никакие занятия не казались ему скучными. Он с увлечением и упорством занимался и теорией и практикой.

Когда в первый раз он пилотировал самолёт, у инструктора закралось сомнение.

– Скажи, друг, – спросил он Тарана, когда они приземлились, – ты где раньше летал?

– Я не летал нигде.

– Ну, это ты кому-нибудь другому расскажи, меня не обманешь! Ты что, родился лётчиком?

Григорий весело засмеялся:

– Значит, я хорошо вёл машину?

– Да почти так же, как я.

За год до окончания школы курсант Таран стал уже инструктором. Он учил других летать на «У-2», а сам учился на «П-5» и проводил ночные полёты.

– Летайте, как Таран, – говорили инструкторы курсантам.

Во время войны каждый мальчик, не видя самолёта, узнавал по гулу моторов, чей летит: свой или немецкий. Если слышался ровный, однотонный звук «у-у-у-у.„», дети и взрослые продолжали своё дело и спокойно поднимали головы, провожая глазами советский самолёт. Но если доносилось противное, завывающее «гау-гау-гау…», тревога охватывала мирных жителей: все понимали, что летит фашистский самолёт. Зенитные орудия открывали стрельбу; истребители поднимались в воздух, чтобы преградить путь врагу.

Ночью, когда самолёт невидим с земли, только по гулу мотора можно было догадаться, чей летит самолёт. И враги узнавали самолёты по звуку моторов. Свои «гау-гау» немецкие зенитчики пропускали свободно, и на аэродромах этим самолётам светили прожекторы, а самолёты с ровным гулом фашисты встречали ливнем огня.

…Зимней ночью 1942 года над смоленской землёй, занятой оккупантами, смело летел большой самолёт. Его «гау-гау» отчётливо прорезало воздух, и ни один вражеский зенитчик даже не насторожился.

Когда самолёт подлетел к немецкому аэродрому, в воздухе замигали огни вращающихся прожекторов. Но самолёт не сделал посадку. «Гау-гау» удалилось от аэродрома и замерло где-то вдали.

На этот раз гитлеровцы были одурачены: пролетел не фашистский, а советский самолёт и за штурвалом сидел известный лётчик Григорий Алексеевич Таран.

Когда на аэродроме замигали прожекторы, Таран, посмотрев вниз, с улыбкой сказал:

– Мигай не мигай – не заманишь! Мы торопимся и заехать к вам в гости не можем.

Второй пилот Шутов добавил:

– До свиданья, пока. Посветите на обратном пути!

Через час самолёт летел обратно, и на аэродроме снова услужливо замигали прожекторы. Самолёт опять промчался мимо. С тем же лающим «гау-гау» он пересек линию фронта. А потом уже с обычным своим ровным гулом пошёл на аэродром.

Таран ликовал.

Машина Тарана «ЛИ-2» была окрашена в белый цвет, и пилот любовно называл ее «Снегурочкой». На фоне земли, покрытой снегом, она удачно маскировалась. Но «Снегурочка» гудела ровным гулом, как и все советские самолёты. И когда ночью Таран летел в тыл врага, гитлеровцы открывали из зениток огонь.

Как обмануть их, как скрытно пройти над ними?

Таран задумался: нельзя ли заставить «Снегурочку» «петь» по-немецки? А если дать разные обороты своим моторам? Сидя за рулем, Таран начал опыты. Он дал одному мотору меньше оборотов, чем другому. Га-а-у… га-а-у… – загудела машина.

– Нет, не так поёшь! – сказал Таран.

– Сбавь левый, – посоветовал Шутов.

Гул изменился, стал ближе к немецкому «га-у… га-у…».

Как гитарист настраивает гитару, подтягивая то одну, то другую струну, Таран прибавлял и убавлял обороты моторов, пока самолёт не завыл точь-в-точь как фашистский бомбардировщик «Ю-88».

– Летайте, как Таран, – говорили командиры отрядов своим лётчикам.

Около землянки, на краю аэродрома, прямо на траве сидели лётчики. В центре круга примостился на пне Григорий Таран. Был короткий час отдыха, и, как всегда в такое время, лётчики собирались вместе. Таран оживлённо рассказывал:

– Уже давно лечу – значит, в тылу врага – и чувствую: потерял ориентировку. Темно, земли не вижу. Надо, думаю, проверить. По расчёту времени, где-то здесь недалеко мост должен быть – я его на карте перед вылетом пометил. Я, конечно, знал, что мост охраняют немецкие зенитчики. Стал крутиться и набрёл на этот мост. Фрицы меня слышат, но не видят и забухали в темноту зенитками. Всю окрестность осветили, а мне только того и надо. «Будь здоров!» – думаю. И пошёл спокойно. От моста я уже сориентировался.

Подлетаю к цели… Что такое? Масса ярких костров пылает. Э, нет, думаю, воробья на мякине не проведёшь! Наши в тылу не станут такие факелы разводить. Ловушка! По дыму костров вижу – ветер с востока на запад. Ага! А мне было известно, что фашисты сосредоточены с восточной стороны от наших частей. Взял на запад и тут только увидел наши костры…

Лётчики любили слушать Тарана. Он летал больше других – сделал уже свыше двухсот ночных полётов в тыл врага! Он летал первым туда, где опасно, и лучше других знал, как скрытно перелетать через линию фронта, как прятаться за облака или прижиматься к земле, ускользая от зенитного обстрела. Рассказывал Таран весело, живо, помогая словам жестами и мимикой своего красивого, подвижного лица.

– Вот что: я тоже полечу. Пойду первым, а ты пристраивайся ко мне.

Лётчики ждали продолжения рассказа, но Таран, заметив подходившего к группе пилота Алексеева, встал и пошёл ему навстречу.

Лётчик Алексеев только вчера прибыл в эскадрилью. Таран знал его ещё до войны, когда они работали в одном аэропорте. Алексеев был опытный пилот, но в боевую обстановку попал впервые.

Вечером ему предстоял полёт в тыл врага, и Таран беспокоился за него.

– Ну, как дола? – спросил он Алексеева.

– Неважно! – озабоченно ответил тот. – Не знаю я этой трассы, а подготовиться как следует, изучить маршрут не успел. Сам видишь, времени мало. Скоро вылетать.

– Э, друг, так не годится – влипнешь в неприятность! Пойдём-ка посидим вместе полчасика над картой.

Но, рассказав Алексееву о трассе полёта, предупредив его о всех возможных неприятностях, Таран неожиданно заявил:

– Вот что: я тоже полечу. Пойду первым, а ты пристраивайся ко мне.

– Но ведь ты же только прилетел!

– Что ж делать…

– Ну, спасибо тебе.

Ночью с грузом боеприпасов Таран и Алексеев полетели. На линии фронта оба самолёта подверглись сильному зенитному обстрелу. Таран отводил свой самолёт то вправо, то влево, то терял высоту, то набирал её, стараясь увернуться от разрывов снарядов.

Вот Таран уже вышел из обстрела. Но Алексеев отстал, и Таран по разрывам снарядов увидел, что кольцо огня всё сильнее сжимает самолёт его товарища.

«Надо выручать», – подумал Таран и… включил бортовые огни на своём самолёте.

Этого было достаточно. По самолёту Алексеева немецкие зенитчики били вслепую, по звуку моторов. Теперь, увидев самолёт Тарана, они перенесли весь огонь на него.

Но Таран этого ждал. Опытный и бесстрашный, он сознательно принял на себя удар, так как был уверен, что ему удастся ускользнуть от вражеских ударов. Алексеев, забытый гитлеровцами, свободно вышел из зоны обстрела.

Таран погасил бортовые огни и, мастерски проделав ряд манёвров, также ушёл невредимым.

Так коммунист Таран, рискуя собой, выручил товарища.

– Летайте так, как Герой Советского Союза Таран, – говорили командиры эскадрилий, когда Григорию Алексеевичу Тарану было присвоено звание Героя Советского Союза.

Дела попутные

Уже начало светать, когда Таран подлетел к цели. На лесной поляне горели опознавательные костры. Сбрасывая груз, лётчик прошёл над поляной совсем низко и хорошо разглядел землю.

Зима была уже на исходе, и снег лежал лишь в ложбинах да по краям поляны, у самых деревьев. У опушки стояли бойцы. Запрокинув вверх головы, они наблюдали, как из самолёта вылетают ящики и тюки.

Поляна осталась позади, и Таран, развернув самолёт, пошёл на второй круг, чтобы дать возможность экипажу самолёта сбросить оставшийся груз. Пролетая снова, он увидел, что бойцы уже направились к сброшенным ящикам. Пилоту что-то показалось неладным. Обычно люди бежали и очень быстро уносили сброшенные вещи – теперь же всё выглядело как в замедленной киносъёмке: слишком вяло, еле передвигая ноги, шли бойцы.

«Неужели голодают?» – подумал Таран.

Он снизился и ещё раз пролетел над поляной, внимательно разглядывая людей. Да, всё та же картина.

Когда Таран возвратился на свой аэродром, его догадка подтвердилась. Из воинской части, куда он летал, была получена радиограмма: уже шесть дней все там сидят на жёстком рационе. Эта воинская часть боролась в тылу врага, и поэтому продовольствие и боеприпасы доставлялись туда только на самолётах.

Таран решил:

– Надо летать к ним не два раза в сутки, а три, четыре раза. И загружать машину будем до отказа.

– Но тогда придётся летать и днём. А это невозможно: тут на каждом шагу зенитки и войска врага, – возразил начальник отряда.

– Вот полечу разок – тогда увидим, возможно или нет. Люди голодают, а я что же, буду соблюдать правила уличного движения?

Чтоб взять как можно больше груза, Таран выбросил из самолёта всё лишнее. К двум с половиной тоннам боеприпасов на свой риск взял ещё полтонны сухарей и, не отдохнув от «очного рейса, полетел – впервые днём – по этому же маршруту. Перегруженную машину стало труднее пилотировать, а опасность при дневном полёте была ещё большей. Как и ночью, он шёл бреющим полётом.

Перелетев через линию фронта, Таран неожиданно нарвался на идущую по дороге вражескую конницу. Он молниеносно свернул в сторону. С земли стреляли по самолёту, но пули автоматов и пулемётов поблёскивали где-то позади. А ведь одна зажигательная пуля, попади она в самолёт, неминуемо вызвала бы взрыв боеприпасов.

Таран, взволнованный только что миновавшей опасностью, погрозил кулаком оставшейся позади коннице:

– Погодите, мерзавцы, я вам дам жару на обратном пути!

Через некоторое время он снова подлетел к полянке, где был на рассвете, сбросил груз и пошёл в обратный путь.

– Иди к пулемёту, – сказал он бортмеханику, – и предупреди башенного стрелка, чтоб был начеку. Сейчас мы рассчитаемся с той конницей. Как только накреню машину, жарьте вовсю!

Машина, на которой летел Таран, была вооружена башенным и боковым пулемётами. В башне сидел специальный стрелок, а боковой пулемёт обслуживал бортмеханик. Таран только вчера получил взамен «Снегурочки» эту машину. На «Снегурочке» не было никакого вооружения, и это очень огорчало лётчика. Пристанет истребитель – хочется ответить огнём, а машина совсем безоружная. Да что там истребитель!

Как-то он летел днём бреющим полётом и видел, как вражеский солдат целился в самолёт из автомата. Таран даже покраснел от злости. «Ну не обидно разве, – сказал он второму пилоту Шутову, – из пистолета, нахал, стреляет! А я только и могу, что плюнуть на него».

Получив новую, вооружённую машину, он радовался:

– Вот теперь другое дело! Теперь мы себя в обиду не дадим!

Когда Таран шёл к цели, он не стал связываться с конницей. Машина была тяжело нагружена, и он не мог рисковать. Да и трудно было маневрировать.

За те сорок минут, пока он летел к цели, конница ушла недалеко, и лётчик скоро её увидел. Конники шли по шоссе. Таран снизился до пятидесяти метров и налетел сзади. Взяв немного правее дороги, он накренил самолёт влево, чтобы стрелкам было удобно вести обстрел. Одновременно это было и сигналом. На самолёте застрочили пулемёты, обдавая конницу огнём. Налёт был таким неожиданным, что конники не успели рассыпаться, и пули прорезали самую гущу. Так же стремительно (четыре километра в минуту!) самолёт исчез за лесом, оставив на дороге груды людских и лошадиных трупов.

– Вот и отыгрались! – восторженно сказал второй пилот Шутов.

– Нет, ещё не отыгрались, – ответил Таран. – Патроны у нас есть, и незачем их везти на базу. Сейчас выйдем на шоссе – что-нибудь попадётся стоящее. Поди скажи стрелкам, чтобы смотрели в оба.

Когда Таран вышел на дорогу, он увидел впереди немецкую автоколонну. Фашисты не заметили, как подлетел самолёт: видимо, шум моторов грузовых машин заглушал его гул.

Позади автоколонны шли две цистерны с горючим, и первая пулемётная очередь попала в эти цистерны. Затем уже стрелки прострочили машины с боеприпасами. Взрывы, огонь и клубы дыма охватили автоколонну.

Только после этого Таран направился на свой аэродром. Высказался он после того, как миновал линию фронта:

– Ну вот, слетали и днём. Да ещё расчесали конницу и автоколонну. Дела, конечно, попутные, но очень полезные.

Тёмная, безлунная ночь. Над белорусским лесом, разрывая тишину, кружится «мессершмитт». Он упорно ходит над одним и тем же местом. Лес кажется совсем безлюдным. Но «мессершмитт» всё кружится над ним. На пять-'-десять минут уйдёт в сторону и снова возвращается.

Врагам известно, что в лесу партизаны, что сюда прилетели два больших транспортных самолёта. Немецкий истребитель патрулирует, выжидает их вылета.

А в лесу, на поляне, притаились два самолёта, и около них стоят, с досадой прислушиваясь к вою фашистского истребителя, командиры кораблей Таран и Кузнецов.

– Что за оказия! – удивлялся Кузнецов. – Ходит и ходит… Ведь у него бензин уже должен кончиться.

– Я думаю, – ответил Таран, – что это не один и тот же. Аэродром близко: первый улетел, второй его сменил. Они нас тут до утра хотят продержать, а с рассветом нагрянут бомбардировщики.

Большая группа партизан стояла около самолётов, ожидая их вылета. Машины уже давно были разгружены от боеприпасов, и в них сейчас сидели и лежали раненые. А вражеский истребитель всё кружил и кружил над лесом.

Партизаны Ковпака боролись в белорусском лесу с карательными отрядами эсэсовцев. Партизанам не хватало боеприпасов, взрывчатки, и товарищ Сталин дал задание оказать ковпаковцам помощь. На выполнение задания были посланы два самолёта с лучшими пилотами – Кузнецовым и Тараном.

Дмитрий Кузнецов зимой 1941 года более ста раз летал через Ладогу в голодный блокированный Ленинград. Таран, летая в тыл врага, сотни раз пересекал линию фронта. Но даже для таких отважных и опытных пилотов полёты здесь оказались очень трудными. Вражеские истребители на каждом шагу контролировали путь к партизанам. Ни один полёт – а летали они каждую ночь – не обходился без встречи с «мессершмиттами».

Лётчики догадывались, что у гитлеровцев в этом районе есть радиолокаторы, которые подводят их истребители к нашим самолётам.

Фашисты нагло держались в воздухе. Зная, что здесь нет советских истребителей, они летали с зажжённой фарой. Правда, это давало возможность Тарану и Кузнецову вовремя скрываться от «мессершмиттов», запутывать их, но это злило.

– Нахалы, с фарой летают! – возмущался Кузнецов. – Ну, подождите вы у меня! – грозился он.

Кузнецов установил на плоскостях и стабилизаторе своего самолёта реактивные снаряды. Когда в воздухе к нему, мигая фарой, подскочил «мессершмитт», Кузнецов пустил реактивный снаряд. Как метеор, разбрызгивая огонь, истребитель свалился на землю.

После этого фашисты уже не рисковали летать с зажжённой фарой. И сейчас, кружа над лесом, истребитель был невидим.

Лётчики советовались: что же делать? Взлетать рискованно: в самолёте раненые. Ждать тоже нельзя: надо затемно пересечь линию фронта.

И тогда Тарану пришла такая мысль.

– Давай, Дмитрий, взлетим с одной фарой, – сказал он Кузнецову. – Фриц подумает, что поднялся истребитель.

Кузнецову понравилась идея Тарана:

– Здорово придумано! Я первый пойду.

Только у истребителей одна фара, а у больших самолётов – две.

Кузнецов включил одну фару, зарулил и поднялся в воздух. Тотчас же вслед за ним взлетел и Таран, тоже с одной фарой. Немецкий истребитель стал удаляться и скоро исчез с горизонта…

Когда Таран и Кузнецов прилетели к ковпаковцам на другую ночь, те с радостью сообщили:

– Испугали вы фашистов! Сегодня не прилетал ни один бомбардировщик.

А до взлёта с одной фарой оккупанты ежедневно бомбили расположение партизан. Видимо, перепуганный немецкий лётчик сообщил на аэродроме, что у партизан появилась целая эскадрилья истребителей.

Таран и Кузнецов летали к ковпаковцам до тех пор, пока отряд не разгромил фашистскую карательную экспедицию.

После этого Таран был направлен с эскадрильей в Крым на помощь крымским партизанам. В Крыму и позже, на других фронтах, он не раз применял взлёт с одной фарой.

Когда шли бои за форсирование Днепра, эскадрилья Тарана сбрасывала десанты наших войсковых частей и подвозила им боеприпасы. Аэродром, где базировались самолёты, подвергался ежедневно бомбёжкам. Тогда-то Таран вновь применил свой способ. Одна за другой поднимались в воздух громадные машины, озорно сверкая одной фарой. Фашистские бомбардировщики удирали, уверенные, что взлетают истребители.

– Как дела? – спрашивал по телефону Тарана генерал-майор авиации.

– Нормально, работаем, – спокойно отвечал Таран.

К Новгороду подходили фашистские войска. Впереди, расчищая дорогу своим полчищам, шли танковые части. Надо было их остановить!

В жаркий летний день 1941 года лётчику Фроловскому было дано задание: загрузить самолёт бутылями с противотанковой жидкостью и доставить их нашим передовым частям.

Груз был очень срочный, только на самолёте можно было его доставить быстро.

Все меры предосторожности были приняты. Между бутылями, запакованными в ящики, лежали мягкие прокладки. При погрузке находился специалист-химик.

…Самолёт поднялся в воздух.

Фроловский, полный внимания и напряжения, сидел за штурвалом. Дверь из пилотской кабины в пассажирскую была открыта. Фроловский, беспокоясь, время от времени оборачивался назад: «Что там с грузом? Всё ли в порядке?»

Никто не заметил надвигающейся беды: от высокой температуры воздуха в самолёте из одной бутылки выскочила пробка и жидкость медленно стала вытекать…

Фроловский первый услышал незнакомый специфический запах. Он насторожился, несколько раз сильно вдохнул в себя воздух и, передав управление второму пилоту, вышел из кабины.

Недалеко от входной двери он увидел небольшой предательский язычок пламени.

– Гасить огонь! – крикнул он на весь самолёт.

Прибежали радист и бортмеханик.

– Немедленно гасите! Я иду к штурвалу.

Фроловский понимал, что в эту минуту он должен быть за штурвалом. Погасить жидкость очень трудно. Нужно приземлиться. И он стал рассматривать местность для посадки самолёта.

Но, увы, кругом был лес!

Запах горящей жидкости становился всё сильнее, всё нестерпимее. Не оглядываясь, Фроловский понимал, что там, в кабине, уже появилось пламя.

Около бутылей боролись с огнём радист и бортмеханик. Всё, чем они располагали – брезент, пилотские куртки, – было использовано для того, чтобы потушить огонь. Но пламя ещё больше повысило температуру, и ещё из одной бутыли вылетела пробка.

Самолёт заливала горящая жидкость. Радист и бортмеханик, задыхаясь от гари и не чувствуя ожогов, прихлопывали горящие места. Фроловский почувствовал, как самолёт завибрировал…

Кто первый нашёл правильный выход, не смогли потом даже установит. Возможно, что мысль эта одновременно родилась и у бортмеханика и у радиста.

Бортмеханик открыл дверь, и радист мгновенно вытолкнул ящик с лопнувшей бутылью, за ним второй.

Прожжёнными тряпками они стали гасить оставшуюся жидкость. На последнюю горящую струйку бортмеханик навалился своим телом.

Всё это длилось шесть – восемь минут. Восемь минут, в течение которых были проверены самоотверженность, выдержка и находчивость советских людей.

В Новгород самолёт пришёл своевременно, и тут же бутыли с противотанковой жидкостью были погружены на грузовые машины и отправлены на передовую линию.

Вражеские танки наступали. Надо было их остановить!

Командир корабля Фроловский и весь его экипаж неожиданно были освобождены от очередного полёта. Команде предложили отдохнуть. Двух лётчиков, бортмеханика и радиста поместили в хорошие комнаты, установили твёрдый режим, обеспечили питанием. Врач осматривал их ежедневно. Всё было как в лучшем санатории.

Отдых экипажу пришёлся кстати. Теперь, во время войны, приходилось летать и днём и ночью. Редко когда высыпались.

На третьи сутки отдыха Фроловского вызвал к себе маршал авиации. .

– Ну как, отдохнули? – спросил он Фроловского.

– Спасибо, товарищ маршал. Хорошо отдохнули. Фроловский навытяжку стоял перед маршалом. Плотная фигура, свежий цвет лица, голубые, немного смеющиеся глаза говорили о здоровье и бодрости лётчика.

– Ну, а теперь вы должны выполнить серьёзное задание, – сказал маршал. – Партизанский отряд захватил в плен гитлеровского генерала. Надо доставить этого генерала в Москву живым и невредимым. Он может дать очень полезные сведения нашему командованию. Вылетайте завтра!

Это было в 1943 году. Партизанский отряд, куда предстояло лететь, находился в Брянских лесах, за двести километров от линии фронта. Фроловский собрал данные о местонахождении отряда, проложил на карте точный маршрут и вместе с бортмехаником тщательно проверил техническую подготовку самолёта.

Вылетели, когда начало смеркаться, и линию фронта пересекли в полной темноте. Но только прошли опасную зону, как 'самолёт был атакован фашистским истребителем. Фроловский резко снизил машину и пошёл бреющим полётом. Истребитель шёл наверху и обстреливал. Спускаться ниже и атаковать он не решился: видимо, боялся врезаться в землю. Да и обстреливал он наугад: в ночной темноте, на фоне тёмного леса, большой транспортный самолёт был невидим. А когда Фроловский сошёл влево со своего курса, фашист и совсем потерял его из виду.

Минут через десять Фроловский снова направил машину по своему курсу, к цели.

Условные партизанские костры на окраине леса он обнаружил сразу. Но когда лётчик сделал круг, приглядываясь к месту старта, из леса по самолёту открылась бешеная стрельба.

«Что за история?» – с тревогой подумал Фроловский. В Москве ему сказали, что противник находится за двадцать километров от партизанского отряда.

– Садись! – сказал второй пилот, как бы читая мысли командира. – Это фашисты стреляют. А костры свои, партизанские.

Фроловский пошёл на посадку. Колёса коснулись земли, и самолёт затрясло на каких-то ухабах – он начал вибрировать и дёргаться. Наконец машина остановилась, и лётчик выключил моторы.

К самолёту бежали партизаны.

Когда Фроловский вышел из самолёта, командир партизанского отряда сказал:

– Нельзя терять ни минуты: гитлеровцы подошли вплотную, их не менее десяти тысяч. Полчаса мы ещё можем продержаться – не больше. Они увидели самолёт и сейчас пойдут в новую атаку.

– Сажайте генерала в машину и раненых давайте, – ответил Фроловский. – Я только посмотрю, как взлететь.

– Площадка-то у нас плохая! – сказал извиняющимся тоном командир. – Не удалось найти другую.

Фроловский пошёл, спотыкаясь на каждом шагу. «Ну и площадка! Тут только танкам ходить!» – подумал он. Это было вспаханное поле, пересечённое глубокими, рассчитанными на сток воды бороздами. Фроловский сажал самолёт поперёк борозд. Сейчас он убедился, что взлетать придётся так же. Если идти вдоль борозд, места для разбега не хватит.

Начался ураганный обстрел. Снаряды рвались совсем близко от самолёта.

Подбежал механик:

– Товарищ командир, нас торопят!

– Иду!

Самолёт был переполнен. Раненые, женщины и дети заняли не только сиденья, но и весь пол в проходе. Пробираясь в пилотскую кабину, Фроловский взглянул на немецкого генерала и встретил полные злобы и страха глаза.

«Чего он боится – смерти или плена?» – подумал лётчик.

Ждать ответа на этот вопрос пришлось недолго. Когда самолёт взлетел и гитлеровцы открыли огонь, генерал, закрыв голову руками, закричал. Раненые и женщины с презрением смотрели на него.

При взлёте Фроловский не включил фары. Фашисты не видели самолёта, им был слышен только гул моторов, и они сосредоточили огонь по звуку. Но ни одна пуля в самолёт не попала.

Недалеко от линии фронта самолёт снова был атакован «мессершмиттом». Фроловский снизился, на время сошёл со своего курса и этим избежал опасности.

Когда самолёт шёл уже над своей территорией, лётчик, с облегчением вздохнув, сказал второму пилоту:

– Теперь мы в безопасности. Видал, как они за генерала бились! Я уверен, что истребитель специально нас поджидал. – И добавил, обратившись к бортмеханику: – Посмотри-ка, как «его благородие» себя чувствует!

– Ходил, смотрел. Улыбается. Доволен, что опасность миновала.

– Вот это гусь!

На аэродроме с тревогой ждали Фроловского. Большая группа людей стояла на поле, с беспокойством оглядывая предрассветный горизонт. Уже два с половиной часа не было связи с самолётом. Откуда им было знать, что при посадке на 'ухабистом поле радиостанция на самолёте вышла из строя!..

Приземлившись, Фроловский вышел из машины и отрапортовал командиру отряда:

– Задание выполнено!

Командир обнял его и крепко расцеловал.

В тылу врага

Самолёт, загруженный оружием и снарядами, летел в партизанский отряд. До цели оставалось около ста километров.

Казалось, самое опасное было позади. На большой высоте, скрываясь за облаками, самолёт прошёл линию фронта и, не снижаясь, мчался дальше. Неожиданно из облаков вынырнул вражеский истребитель. Мгновение – ив самолёте раздался страшный треск, пламя охватило плоскость, а через две-три секунды огонь запылал внутри самолёта.

Фроловский не выпустил из рук штурвала, но машина оказалась неуправляемой.

– Горим! – крикнул подбежавший бортмеханик Москаленко.

– Взять парашюты и прыгать! – скомандовал Фроловский.

Приказ был принят. Члены экипажа быстро пристегнули парашюты к лямкам.

Лямки были надеты ещё перед вылетом, на земле, а парашюты у всех были под руками: у радиста, бортмеханика и стрелка – около рабочего места, а лётчики на них сидели. Надеть парашют, иначе говоря – пристегнуть карабины лямок к кольцам парашюта, было делом одной-двух секунд.

Пилотская опустела.

Неуправляемая машина мчалась к земле. Для спасения людей оставались секунды.

Фроловский надел парашют. «Кажется, они выбросились. Пора и мне», – подумал он. Машина уже пылала, но лётчик не замечал ни огня, ни дыма.

Вдруг вбежал бортмеханик Москаленко:

– Командир! Все выбросились!

– А ты?..

Фроловский понял, что Москаленко не хотел оставлять его одного.

– Прыгай немедленно, я за тобой! – крикнул он.

Пылающая машина перешла в полное пикирование, развив бешеную скорость.

Позже Фроловский даже вспомнить не мог, сам он выбросился из машины или его вытолкнуло взрывом. На какой-то миг он забыл о парашюте, потом дёрнул кольцо, парашют раскрылся, и через несколько секунд лётчик был на земле.

Метрах в ста упал горящий самолёт. «Сейчас начнут рваться снаряды», – подумал Фроловский. Он быстро отстегнул парашют и побежал прочь от машины. Позади раздался грохот – взрывы снарядов потрясли воздух. Потом всё стихло.

Фроловский шёл напрямик по полю. Колосья высокой ржи хлестали его по лицу и рукам, но он не замечал этого. Лётчик шёл в том направлении, где, по его расчёту, приземлились товарищи.

Наступила ночь. Небо мирно светилось звёздами, и ничто, кроме догоравшего самолёта, не напоминало о только что происшедшей катастрофе.

Фроловский шёл долго: полчаса, час. Потом остановился, приложил ко рту согнутую рупором руку и крикнул:

– Кто здесь есть?

Затаив дыхание прислушался, надеясь, что кто-нибудь из товарищей отзовётся. Крикнул ещё раз… Всё было тихо.

Фроловский сел на землю. И тут только почувствовал страшную боль от ожогов – горело лицо и в особенности руки. Острая боль вдруг пронизала ногу. «Растяжение», – решил он.

Лётчик попытался собраться с мыслями. Как же всё это случилось? Что делать теперь одному, в тылу врага, обожжённому, с больной ногой?

Лишь четыре дня назад он летал к окружённым партизанам и из-под носа у врага вывез раненых и взятого партизанами в плен немецкого генерала. Каким он тогда был счастливым! Как горячо поздравляли его товарищи с успешным выполнением задания!

В это.время в Москве, на аэродроме, лётчики готовились к встрече Фроловского. Только что по радио было объявлено о присвоении Фроловскому Семёну Алексеевичу звания Героя Советского Союза.

– Случилось же ему именно в эту ночь улететь! – сетовали друзья.

– Ничего, часа через два вернётся. Дождёмся его и поздравим, – сказал командир звена.

Буфет в аэропорте был уже закрыт. Лётчики побежали на квартиры и, возвращаясь, выкладывали из карманов свёртки с консервами, свежими огурцами и помидорами, хлебом и вином. К двум часам ночи в комнате лётчиков стол был накрыт. Заранее обсудили, как встретят товарища, какой тост кто скажет. Но Фроловский всё не прилетал. Командир отряда мрачный вернулся из диспетчерской:

– Радиосвязи с самолётом нет!

– Ничего! Что-нибудь с радиостанцией случилось. Скоро прилетит.

Но Фроловский не прилетал. Его ждали час, два, три…

Если к рассчитанному времени самолёт не приходит, значит, случилось что-то плохое.

Друзья разошлись, когда было совсем светло.

А Фроловский, волоча больную ногу, шёл по полю. Он был уверен, что находится в Брянском районе и что здесь, вблизи фронта, много гитлеровцев. Впереди на фоне тёмного неба показались силуэты деревенских домиков. Фроловский обрадовался и пошёл быстрее. У крайней хаты остановился, минуту прислушался и поднял руку, чтобы постучать, но тут же раздумал и повернул обратно в поле, решив сначала понаблюдать за деревней. Когда стал пробиваться рассвет, он нашёл себе убежище в высокой и густой ржи. Деревня стояла на пригорке, в полукилометре, и наблюдать было удобно.

Тело горело от ожогов, нога распухла. Страшно хотелось пить, но вода – в деревне, а идти туда опасно. И реки не видно.

Утром со своего наблюдательного пункта Фроловский увидел сновавших по деревне фашистов. Он надеялся, что кто-нибудь из крестьян пойдёт в его сторону. Но тщетно! Время покоса ещё не наступило. Идти наугад Фроловский не решался: его обожжённое лицо, прогоревшая до дыр одежда явятся слишком очевидной уликой. Да и трудно было идти: нога распухла и очень болела.

Четверо суток просидел лётчик в поле. В первый день его мучила жажда, на второй – и жажда и голод. А потом как-то всё притупилось. Не проходила только боль от ожогов.

Наконец он понял, что нельзя больше сидеть. Силы оставляли его, и он боялся, что скоро совсем не сможет двигаться.

Сначала Фроловский решил сделать разведку, осмотреться, выяснить, где дорога, и потом, уже ночью, идти на восток, к линии фронта, чтобы перебраться к своим. То ползком, то пригибаясь, он направился в сторону от деревни. Вскоре он увидел тропинку, которая тянулась среди поля, засеянного рожью. Фроловский присел отдохнуть и вдруг услышал шаги. По тропинке шла женщина, шла в его сторону. Одета она была по-деревенски: чёрная юбка в сборах, белая в полоску кофточка и белый платок не голове. Фроловский отпрянул назад и притаился. Но когда женщина поравнялась с ним, он тихонько позвал:

– Остановитесь, пожалуйста…

– Ой! – испуганно вскрикнула крестьянка. – Кто тут?

Фроловский приподнялся:

– Здравствуйте.

– Ох, мамыньки! Да откуда же ты такой?

Небритый, оборванный, грязный, с волдырями от ожогов на лице, лётчик и на самом деле был страшен.

– Скажите, где проходит шоссейная дорога? – спросил Фроловский.

Чтобы не нарваться на врагов, ему надо было обойти шоссе, которое, как он понимал, сильно охранялось.

Оглядевшись по сторонам – нет ли кого? – крестьянка ответила:

– Дорога версты за три отсюда, вон там! – и показала рукой на восток.

– А нет ли у тебя хлебушка?

– Ох, болезный мой, ни крошки с собой!

– Принеси мне… Можешь? И попить водички принеси.

– Ты кто же будешь-то?

– Советский я, тётенька. Лётчик.

– Если правду говоришь, хорошо. Фашисты-то моего сына убили. Партизанил он.

Женщина заплакала, но потом спохватилась, вытерла фартуком глаза и сказала:

– Что это я тебе на свою беду жалуюсь! Вон ты сам-то какой! Погоди, приду ночью и бабу одну приведу. Она знает, где партизаны. Только, ради господа, не сгуби ты меня! Ещё двое детей малых у меня.

– Что ты! Да разве я тебя подведу?

– Ну, приду я. Потерпи до ночи.

Когда стемнело, Фроловский перешёл на другую сторону межи и стал ждать. Вскоре показались силуэты двух женщин. Они остановились там, где лётчик днём встретился с одной из них. Постояли, тихо переговариваясь минутку, другую, потом Фроловский услышал:

– Малый, а малый, где ты?

Он вышел на межу:

– Здесь я.

Женщины подошли.

– Вот этот самый, – сказала та, которая утром разговаривала с Фроловским.

Новую знакомую как будто совсем не удивил вид лётчика, хотя ночью он выглядел ещё страшнее. Вытаскивая из кошёлки крынку, она спокойно сказала:

– Здравствуйте. Принесла вам молока и хлеба. Кушайте на здоровье. А ты, Дарья, погляди, нейдёт ли кто сюда.

Они остались вдвоём.

Фроловский взял крынку с молоком и с жадностью прильнул к ней.

– А вас разыскивают, – так же спокойно сказала женщина.

Фроловский вздрогнул и оторвался от крынки.

– Не пугайся. Про немцев-то я не знаю, ищут они или нет. Меня верные люди спрашивали, не видал ли кто лётчиков. Самолёт-то Недалеко отсюда сгорел. Ну, мне как Дарья про тебя рассказала, я сразу догадалась, что ты лётчик.

– А кто это спрашивал?

– Партизаны. Пойдём сейчас со мной. Я тебя укрою, а партизанам подам весть.

– Я лучше тут побуду. Да и вы можете из-за меня в беду попасть, – ответил Фроловский.

– Эх, милый, я уже два года над пропастью хожу! Пока бог миловал.

– Как вас зовут-то? – осведомился Фроловский.

– Александра, а по батюшке Степановна. Ну, пойдёшь?

– Что ж, пойду.

Осторожно, через огороды, Александра Степановна привела Фроловского в свой дом. В сенях поставила лестницу и сказала:

– Полезай на чердак. Постель я тебе там приготовила. Возьми вот спички, посветишь себе. А на рассвете приду.

Ранним утром она пришла на чердак. Фроловский сразу проснулся.

– Не спишь? Давай лечиться.

В руках у неё была миска с тягучей прозрачной жидкостью.

– Это яичный белок. Давай смажу ожоги. И одежонку я тебе принесла. Это сыновняя. Сын-то у меня в городе живёт.

– У немцев работает – с беспокойством спросил Фроловский.

– У немцев, да не для немцев! – отчеканила Александра Степановна.

Ответ прозвучал убедительно.

В полутьме чердака Фроловский внимательно рассматривал Александру Степановну. Она была высокого роста, с большими, огрубевшими от крестьянской работы руками. Ей, вероятно, было уже под пятьдесят. Глаза, живые и ясные, светились умом. В силе характера и решительности этой женщины нельзя было сомневаться.

Смазывая ожоги, она не охала и не удивлялась, хотя вид их привёл бы в содрогание и опытного врача. Самый страшный ожог был на правой руке: кожа вся сползла, обнажённое, живое мясо было покрыто грязью. Александра Степановна густо положила на рану белок и завязала чистым полотенцем.

– Еды я тебе принесла. Вот картошка, вот хлеб, а в горшке – молоко. Вечером приду ещё. А сейчас мне надо в поле идти.

…Четыре дня Фроловский жил на чердаке. Александра Степановна два раза в день приходила к нему, приносила поесть и смазывала белком ожоги. Лицо заживало, только рука плохо поддавалась лечению. На пятую ночь Фроловский проснулся от грохота и топота лошадиных копыт. В дверь дома застучали громко, по-хозяйски.

– Ну, давай твоего лётчика! – сказал мужской голос.

– Нету у меня никакого лётчика, – ответила Александра Степановна.

– Рассказывай сказки!

Фроловский взял пистолет, но тут же успокоился, услышав весёлый голос Александры Степановны:

– Ишь какие, явились, когда я его вылечила! А где раньше-то были? Входите, да потише вы…

Фроловский спустился вниз по подставленной лесенке. В избе он увидел четырёх человек.

– Здравствуйте!

– Здорово! Митька-партизан, – сказал молодой парень.

– Павел Парамоненко, – сказал, подавая руку, другой.

Это яичный белок. Давай смажу ожоги…

Когда познакомились, тот, кто назвался Митькой, сказал:

– Двоих уже нашли: механика и стрелка. Ты третий. А главный ваш лётчик, наверно, погиб.

– Я и есть командир корабля.

– Вот это здорово! Ребята, поехали!

Фроловский стал прощаться с хозяйкой:

– Спасибо вам, Александра Степановна, большое спасибо! Кончится война – будем живы, встретимся непременно. Как родная вы мне теперь.

– Спасибо и вам за добрые слова, – ответила Александра Степановна.

– Непременно увидимся! – ещё раз сказал Фроловский и вышел.

На тачанке стоял пулемёт, у всех партизан были автоматы. Фроловский сел, и пара лошадей помчалась по деревне, разрезая ночную тишину стуком копыт и грохотом тачанки.

– Какие вы шумные! – заметил Фроловский.

– Ночью мы здесь хозяева. Гитлеровцы и носа не высунут!

Словоохотливый Митька рассказывал:

– Вашего механика партизаны в лесу встретили. Ничего, сразу поверили друг другу. А вот стрелок – тот чудак! Мы вот так же на тачанке ехали, командир отряда послал разыскивать вас. И, понимаешь, в поле, у самой дороги, видим – человек притаился. Стоп, слезаем. «Кто ты есть?» – спрашиваем. «Не ваше дело», – отвечает. Штаны обгорелые, в дырках, форма красноармейская. «Ты лётчик, – говорим. – Садись на тачанку. Мы, мол, партизаны». – «Нет, говорит, вы немцы», – и маузер на нас наставляет. А не бежит, нога у него оказалась сломанная. Ну что с ним делать? «Да нет, говорим, не немцы!» А он своё. Наскочили мы на него, отобрали маузер – и на тачанку. Лежит сейчас у нас в землянке, смеётся сам над собой, как это он нас за фашистов принял. Теперь, значит, ещё двух надо разыскать: радиста и лётчика. Найдём. Народ везде свой.

Когда приехали в партизанский лагерь, Фроловский встретился не только с механиком и стрелком, но и со вторым пилотом Трофимовым, которого в ту же ночь отыскала другая группа партизан. Всех поместили в одну землянку и окружили трогательной заботой. Не было лишь радиста Шарпонского. Его никак не могли найти.

Партизаны по радио сообщили в Москву о потерпевшей аварию команде самолёта.

Дней через пять в партизанском отряде приземлился двухместный одномоторный самолёт. Пилота привезли в землянку, где поместился Фроловский со своим экипажем.

– Мне приказано взять на борт Героя Советского Союза Фроловского.

– Фроловский я, но не Герой Советского Союза. Тут какая-то ошибка.

– Не знаю. Мне так приказано. Собирайтесь быстрей, времени терять нельзя.

– Я не знаю, как вам приказано, но я не полечу, пока не будет вывезен весь экипаж, – заявил Фроловский. – Вот тяжело раненный стрелок Белкин. Его возьмите в первую очередь.

– Не имею права. Приказано взять на борт Героя Советского Союза Фроловского.

Фроловскому стало неловко перед товарищами. Что произошло? Почему его называют Героем?

Все стали убеждать Фроловского, чтобы он улетал. Больше всех горячился бортмеханик:

– Мы с Трофимовым здоровы, а у тебя рука гниёт! Белкин лежит спокойно, нога у него в гипсе, с ним ничего плохого не будет. Собирайся! Всё равно никто из нас не согласится лететь вместо тебя.

Но Фроловский наотрез отказался, и лётчик взял на борт стрелка Белкина. На второй же день за Фроловским снова прислали самолёт.

И только в Москве Фроловский узнал, что ему присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

За время войны Фроловскому не было ни времени, ни возможности повидаться с Александрой Степановной. Много раз он летал в тыл отступающего врага, всё дальше и дальше от Москвы. Не раз пролетал над Брянским районом, но не мог с высоты узнать деревню, в которой жила храбрая женщина, спасшая ему жизнь.

Кончилась война, и в 1946 году Фроловский получил отпуск. Прежде чем ехать в санаторий, он решил сдержать своё слово и отправился в Брянск повидаться с Александрой Степановной.

Памятная деревня была почти вся сожжена, но уже отстраивались новые дома.

Фроловский пришёл в сельсовет, чтобы навести справку.

– Где председатель? – спросил он встретившегося на крыльце колхозника.

– Здесь. Проходите, пожалуйста!

Фроловский открыл дверь и вошёл в избу. За столом, около которого толпились колхозники, сидела Александра Степановна.

Дело было зимой 1942 года. Командир большого транспортного самолёта Игнатьев получил задание: вылететь в тыл врага и выбросить в партизанский отряд группу парашютистов. Игнатьев уточнил маршрут, определил на своей карте местонахождение партизанского отряда, и точно в назначенное время самолёт вылетел. На борту находились парашютисты и сопровождавший их майор.

Полёт в тыл врага, как обычно, происходил ночью. Линию фронта прошли спокойно.

Через полтора часа Игнатьев увидел партизанские костры. Постепенно снижаясь, он сделал круг над кострами и дал команду: «Можно выбрасывать».

Не прошло и пяти минут, как майор доложил, что все парашютисты выбросились. Лётчик облегчённо вздохнул: задание выполнено. Он набрал высоту и взял курс на Москву.

Но странное дело: что-то случилось с рулём поворота – им стало трудно управлять…

Вдруг в пилотскую кабину ворвался взволнованный майор.

– Товарищ командир, беда! – закричал он. – Парашют зацепился за хвост самолёта! Там болтается человек.

– Что вы! Какой парашют?

– Болтается! Посмотрите сами.

Игнатьев передал управление второму пилоту и вошёл в пассажирскую кабину вместе с бортмехаником. Ночь была лунная, и из окна он увидел то, о чём говорил майор: парашют зацепился за стабилизатор. Так вот почему руль поворота стал почти недвижим!

Парашютист мчался вместе с самолётом со скоростью двести пятьдесят километров в час. От силы встречного потока воздуха он находился почти в горизонтальном положении.

– Вот так оказия! – только и мог сказать лётчик.

– Как же это получилось? – спросил растерянный майор.

– Ну, это нетрудно объяснить. Слишком рано раскрылся парашют, – ответил Игнатьев. – Трудно другое: спасти человека. Вы стойте здесь и наблюдайте, – сказал он майору и бортмеханику, – а я попытаюсь его отцепить.

Отцепить, стряхнуть парашют надо было во что бы то ни стало. Сколько времени может выдержать человек страшную болтанку, тридцатиградусный мороз и встречный поток воздуха большой силы?

Но даже если он выдержит, то при посадке всё равно разобьётся. Парашютист раньше коснётся земли, чем колёса самолёта, а посадочная скорость самолёта несравнима со скоростью человеческого бега.

– Надо сбросить!

Игнатьев слышал, что подобный случай был у одного пилота и тогда парашютист при посадке разбился.

– Надо непременно сбросить!

Игнатьев сильно накренил самолёт в правую сторону и шёл так минуты две, пять…

– Ничего не выходит! – сказал вошедший в кабину бортмеханик.

Тогда пилот осторожно накренил машину влево и пошёл так. Не отцепляется! Он стал круто набирать высоту. С тысячеметровой высоты он поднялся до двух с половиной и там выровнял самолёт.

Опять вошёл бортмеханик:

– Не отрывается, как будто его припаяли!

Игнатьев сделал ещё несколько попыток, возможных для большого транспортного самолёта. Но всё было безуспешно.

– Сообщите о происшествии в Москву, – сказал он радисту.

Из Москвы ответили: «Идите на аэродром».

Выстрелы вражеских зениток при перелёте линии фронта на этот раз не волновали экипаж, все были озабочены парашютистом.

В течение двух с лишним часов полёта в Москву за ним велось непрерывное наблюдение.

– Жив! Сейчас он шапку поправил! – сообщил бортмеханик.

– Кажется, валенок у него соскочил, – пристально вглядываясь в темноту, сказал майор.

Игнатьев и бортмеханик заметили, что парашют закрыл почти весь стабилизатор, поэтому его было трудно сбросить. Теперь это радовало. Возможно, что при посадке парашютист не коснётся земли.

«Догадался бы он при посадке подтянуться на лямках!» – думал Игнатьев.

Из Москвы то и дело справлялись по радио:

«Я – «Урал». Игнатьев! Игнатьев! Я – «Урал». Сообщите, где находитесь, что нового?»

«Урал»! «Урал»! Я – Игнатьев. Прошёл Серпухов. Высота девятьсот метров. Парашютист в том же положении».

Уже светало, когда самолёт подходил к Москве.

«Урал»! «Урал»! Я – Игнатьев. Подошёл к вам. Разрешите стать в круг?»

«Я – «Урал». Посадку разрешаю. Снижайтесь на триста метров. Осторожнее!»

«Понимаю».

На аэродроме приготовились к приёму самолёта. Карета «скорой помощи» стояла начеку.

Диспетчер, наблюдавший за посадкой самолёта, заметил, что парашютист при снижении самолёта подтянулся на лямках, поджав ноги. «Вот молодец!» – подумал он.

Со всеми предосторожностями Игнатьев сделал посадку. Ожидавшие бросились к хвосту самолёта. Ко всеобщей радости и удивлению, необычный пассажир уже стоял на ногах.

Это был молодой, плечистый парень, курносый, с веснушками на лице.

– Жив?! – воскликнул подбежавший командир эскадрильи.

Парашютист растерянно оглядывался – старался, видимо, понять, где он, и не отвечал.

– Оглох от шума моторов, – сказал пожилой врач, одетый в шубу, из-под которой виднелся белый халат.

– Жив? – как можно громче крикнул командир, хотя в его вопросе уже не было смысла.

– Это куда же мы прилетели? – неожиданно для всех спросил парашютист.

– В Москву! – весело сказал подошедший Игнатьев. – Да ты, кажется, и не ушибся?

– В Москву? – с ужасом переспросил парашютист. – Эх! Вот досада так досада!

– Да какая же тут досада? Жив – и хорошо!

– Жив-то жив, – отмахнулся тот, – а что наши ребята скажут? Почему я назад вернулся? Вот досада! Товарищи, а когда же вы меня опять туда перебросите?

Наперерез

Война уже откатывалась на запад, к границам и за границы нашей Родины. По мере наступления Советской Армии передвигались всё дальше и дальше фронтовые аэродромы, с которых взлетали наши самолёты.

Так, наконец, Дымов, лётчик транспортной авиации фронта, стал вылетать на выполнение заданий с аэродрома, находившегося близ болгарского города Добрич.

Был конец сентября 1944 года. Здесь, в Болгарии, стояли ясные, солнечные дни и погода всегда была лётной.

В двенадцать часов дня Дымов вернулся с выполнения очередного задания. Только он вышел из самолёта – к нему подбежал один лётчик.

– Наконец-то ты здесь! Тебя ждут.

– Кто?

– Какие-то военные. Вон, смотри, машина едет сюда.

По полю аэродрома к месту посадки самолёта мчалась «эмка». Дымов удивился: в чём дело?

Машина остановилась около самолёта, и из неё вышел офицер. Дымов вытянулся, приложив руку к козырьку.

– Вы командир корабля Дымов? – спросил офицер.

– Так точно, я командир корабля Дымов.

– Вам пакет из штаба армии. – И офицер вручил Дымову запечатанный конверт.

Дымов вскрыл его и начал читать. Чем дальше он читал, тем строже и озабоченнее становилось его лицо.

Офицер рассматривал Дымова. Высокий, худой лётчик казался ему слишком молодым, возможно, недостаточно опытным, чтобы выполнить новое задание.

– Когда надо вылетать? – спросил Дымов, складывая прочитанный приказ.

– Как можно скорее.

– Можем вылететь через час.

– Хорошо. Через час мы будем здесь…

Приказ озадачил Дымова. Ему предлагалось взять на борт самолёта двадцать пять автоматчиков и немедленно лететь в район города Свилинграда, недалеко от границы Болгарии. Большая часть Болгарии и её столица София были уже освобождены советскими войсками, а в районе Свилинграда ещё стояли гитлеровские войска. И вот где-то там по железнодорожному пути движется к границе поезд, состоящий из паровоза, двух классных вагонов и одного багажного. Задача заключалась в том, чтобы захватить этот состав.

В приказе было оговорено, что если неподалеку от поезда не найдётся подходящей площадки для посадки самолёта, то лётчик должен посадить машину прямо на полотно железной дороги, наперерез поезду.

Посадка на полотно железной дороги очень сложна, но возможна. Дымов знал, что сажать самолёт в этом случае нужно на брюхо, без шасси. Некоторые части машины могут выйти из строя, но люди останутся живы.

За войну Дымов прошёл большую школу. Он летал на бомбардировщике – бомбил вражеские объекты и соединения, летал на больших транспортных кораблях, выполнял самые сложные задания, связанные с риском для жизни. Но предстоящий полёт был особенно сложным…

Пока в самолёт грузились автоматчики, командир группы сообщил Дымову интересную подробность. В маленьком составе, который надо было перехватить, удирали от Советской Армии члены бывшего фашистского правительства Болгарии – министры – и члены гитлеровской миссии. В багажном вагоне они увозили народные ценнооти.

Самолёт поднялся в воздух. С высоты двух с половиной километров слева от борта хорошо было видно Чёрное море, хотя самолёт шёл от берега за двадцать пять километров. Внизу пейзаж всё время менялся. Некоторое время самолёт шёл над равниной, потом начались плоскогорья, возвышенности и, наконец, высокие, покрытые лесами горы Балканского хребта.

Дымов внимательно смотрел на землю, сличая местность со своей картой.

Сорок минут полёта – и большой советский транспортный самолёт подлетел почти к самой границе. Граница шла извилистой линией. Пять минут неправильного курса – и окажешься над чужой территорией.

Обеспокоенный командир группы вошёл в кабину пилота:

– Вы смотрите не проскочите границу! У вас звёзды на плоскостях – сразу определят, чей самолёт.

– Не проскочу, не беспокойтесь! – ответил Дымов.

Железнодорожный путь Дымов хорошо видел, но указанного состава не было.

Тогда командир группы решил:

– Садитесь здесь, на поле. Постарайтесь приземлиться недалеко от полотна железной дороги.

Дымов начал искать площадку. Но, сколько он ни кружил, подходящего поля для посадки большого самолёта не было. Тут было плоскогорье, разделённое на маленькие поля, разгороженные канавками и кустарниками. Пропаханные борозды шли то вдоль, то поперёк. На наших больших колхозных полях можно садиться на шасси. Здесь это исключалось.

Дымов понимал, что сейчас всё зависит от него. Он должен найти правильное решение, иначе задание не будет выполнено.

– Нельзя рисковать, – сказал он командиру. – Давайте я пойду по железной дороге навстречу поезду. А там увидим, что делать. Лучше уж садиться на полотно железной дороги, чем на эти рытвины.

Самолёт пошёл в стороне от железнодорожного полотна, не выпуская его из виду. Состав надо было найти, увидеть, но так, чтоб из вагонов этого состава советский самолёт не был замечен. Увидят – поймут, что за ними гонятся, и постараются скрыться.

Вдруг Дымов привскочил на своём сиденье.

– Смотрите, – крикнул он командиру, – вот он стоит!

– Где, где?

На небольшом полустанке стоял паровоз с двумя классными вагонами и одним багажным.

Теперь как можно быстрее надо было садиться. Дымов развернул самолёт и полетел назад, чтобы оказаться впереди по ходу поезда. Снизившись, он стал кружить над землёй и довольно скоро нашёл то, что искал: ровный, хороший луг. Ещё снизился, рассмотрел внимательно и, выпустив шасси, пошёл на посадку. Пробег – и машина остановилась. Заглохли моторы.

Автоматчики выпрыгнули из самолёта. И тут все увидели, что со стороны ближайшей деревни к самолёту бегут люди в зелёных мундирах.

– Сосредоточиться! – скомандовал командир группы.

Автоматчики залегли, держа оружие на взводе.

Люди в зелёных мундирах остановились метрах в двухстах от самолёта. Ближе не подходили.

Командир крикнул:

– Кто у вас старший?

Два человека направились к самолёту.

Дымов подошёл к двери. Командир группы, увидав его, сказал:

– Это не немцы.

И действительно, оказалось, что это болгарские партизаны. Десять дней назад они захватили этот район, перебили оккупантов и взяли власть в свои руки.

– Молодцы, товарищи! – выслушав их, сказал командир. – Теперь помогите нам. Можете быстро достать две грузовые машины?

Оказалось, что грузовые трофейные машины есть в посёлке за два километра. Через полчаса они подкатили к самолёту.

Автоматчики сели в машины и, взяв с собой одного партизана проводником, помчались к поезду. Для охраны самолёта остались три автоматчика и десять партизан.

Прошло минут двадцать ожидания, когда Дымов вдруг увидел на горизонте самолёты – пять бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Это были советские самолёты.

Дымов догадался, что они посланы сюда же, чтобы обеспечить выполнение задания.

– Быстрее зелёную ракету! – сказал он второму пилоту Кирееву.

Зелёная ракета означала, что посадка возможна.

Ракета взвилась в воздух.

И тут же один бомбардировщик стал заходить на посадку. Только он сел, за ним – второй, третий, и скоро приземлились все пять машин. Из бомбардировщиков выскакивали автоматчики.

К машине Дымова подбежал офицер:

– Автоматчики давно уехали? Мы видели, где стоит поезд.

– Уехали минут тридцать назад.

Партизаны-болгары сказали, что у них есть ещё грузовые машины.

– Давайте быстрее! – сказал офицер.

Через некоторое время уехали ещё две грузовые машины с автоматчиками.

Вскоре одна грузовая машина вернулась. Командир вышел из кабины и скомандовал:

– Арестованных – на борт самолёта!

Под охраной автоматчиков в самолёт Дымова один за другим стали входить бледные, дрожащие от испуга люди. Все они были одеты в штатское.

– Запускайте моторы, летим! – сказал командир группы Дымову.

Когда самолёт был уже в воздухе, командир рассказал подробности:

– Поезд уже собирался уходить, когда мы его окружили. Там была вооружённая охрана, но мы сумели взять их без единого выстрела. Здесь у нас главари, а в поезде ещё человек двадцать осталось и народные ценности. Там мы своих людей оставили. Бомбардировщики всё подберут. Пусть теперь болгарский народ судит предателей своей родины!

На Добричском аэродроме машину Дымова встретили с большой вооружённой охраной.

Экипаж корабля – лётчики Дымов и Киреев, бортмеханик Пузанов и бортрадист Козловский за отличное проведение операции были награждены.

Наши войска уже заняли Берлин, и в газетах появились великолепные фотографии: советские знамёна развеваются над рейхстагом, над Бранденбургскими воротами. Но бои продолжались, гитлеровцы ещё сопротивлялись.

Утром 8 мая 1945 года, как обычно, по радио передавалась оперативная сводка. В ней сообщалось, что советские войска с боями, преодолевая сопротивление врага, заняли несколько городов и крупных железнодорожных узлов на территории Германии.

В это же утро, 8 мая, большой пассажирский самолёт поднялся с Центрального московского аэродрома и взял курс на Берлин.

На борту самолёта находились ответственные работники Министерства иностранных дел.

Вёл самолёт Алексей Иванович Семенков со вторым пилотом Тайметовым.

По пути в Берлин самолёт, снизившись, сделал круг над одним воинским аэродромом. Это было сигналом. С аэродрома один за другим поднялись в воздух девять истребителей. Они пристроились с боков, сверху и позади большого корабля. Война ещё продолжалась, и охрана представителей державы-победительницы была необходима.

Однако полёт проходил мирно. Не грохнула ни одна зенитка, не появился ни один фашистский истребитель.

Так спокойно Семенков уже давно не летал. За годы войны он привык к опасностям, к полётам ночью, в дождь или туман. И теперь даже как-то непривычно было лететь среди белого дня, при ярком солнце.

Земля хорошо просматривалась. Вот внизу, под бортом, – Белоруссия. Много раз он летал сюда по ночам к партизанам, делая посадки на крохотных болотистых лесных полянах… С болью в сердце разглядывал Семенков сожжённые деревни, разрушенные города. Всюду видны были следы страшной войны.

В три часа дня самолёт подлетел к Берлину.

Из широкого большого окна пилотской кабины весь город хорошо был виден. Центр его представлял собой сплошные руины. От зданий остались горы мусора и торчащие одинокие стены. Улицы завалены камнями и щебнем. Парк Тиргартен опалён и поредел.

Во многих местах Берлин ещё горел, и дым этих пожаров местами заволакивал город.

Советский транспортный самолёт приземлился на Темпель-гофском аэродроме. Здесь его уже ожидали: торжественно выстроился почётный караул. Под звуки оркестра пассажиры вышли, а самолёт скромно отрулил на стоянку, почти за километр от места встречи.

Вновь донеслись звуки оркестра. Что такое? Что готовится в Берлине? Семенков и Тайметов терялись в догадках.

Спросить было не у кого: экипажу было приказано ожидать и от самолёта никуда не отлучаться. Приходилось ждать. До самого вечера никаких распоряжений не последовало, и лётчики задремали в самолёте.

Под утро, когда было ещё совсем темно, их разбудил гудок подъехавшей легковой машины. Семенков вышел из самолёта. Подошёл полковник и сказал Семенкову:

– Командование приказывает вам немедленно вылететь в Москву. Возьмите на борт двух пассажиров – корреспондентов. С ними документы о капитуляции гитлеровской Германии и фотографии для московских газет. Поздравляю с окончанием войны! – Обернувшись, полковник крикнул: – Товарищи, прошу садиться!.. Счастливого вам пути, – сказал он на прощание.

Самолёт поднялся в воздух и полетел на высоте двух тысяч метров.

Начало светать. В ясном, безоблачном небе постепенно гасли звёзды: их вытесняло пробивающееся с востока зарево. Вдруг в наушниках послышались знакомые позывные: «Широка страна моя родная…»

А когда радио заговорило, Семенков и Тайметов услышали торжественный голос диктора:

«Приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной Армии и Военно-Морскому Флоту.

8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции вооружённых сил.

Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена…»

Впереди, на востоке, всё больше и больше разгоралось зарево. Потом медленно стало выплывать солнце, громадное, чистое, яркое. Оно было необъятных размеров. С земли таким его никогда не увидишь.

Солнце несло свет и радость. Над покрытой ещё мраком землёй самолёт летел, освещённый солнцем. Постепенно ровной, могучей полосой свет наплывал и на землю, где только что кончилась война.

Многое в жизни забывается, но этого утра 9 мая и этого чистого солнца Семенков и Тайметов никогда не забудут.

5 октября 1948 года, в 23 часа 17 минут и 7 секунд по московскому времени сейсмическая станция «Москва» зарегистрировала толчок от землетрясения. Немногим позже выяснилось, что толчки зарегистрировали и другие сейсмические станции нашей страны.

Учёные в Москве определили, что центр землетрясения находится в Северном Иране, в районе хребта Копет-Даг, в восьмидесяти километрах от столицы Туркмении – Ашхабада, и что сила землетрясения в самом центре десять баллов, а в Ашхабаде восемь-девять баллов.

Ашхабад молчал. Ни радиосвязь, ни телефонная связь не работали. Город постигло стихийное бедствие.

Советское правительство немедленно приняло все меры по оказанию помощи населению, пострадавшему от землетрясения. Для первой, самой скорой помощи было послано сто двадцать транспортных самолётов гражданского воздушного флота. Из Москвы и других городов Союза поднимались в воздух большие корабли и брали курс на Ашхабад.

Три самолёта, вылетевшие из Москвы, уже пересекли Каспийское море и шли теперь над территорией Туркмении. Первый самолёт вёл Герой Советского Союза Таран. Справа от Тарана – Дымов, слева – Филонов. На самолётах летели члены правительственной комиссии по ликвидации последствий землетрясения и врачи. Вместо пассажирских чемоданов в хвосте каждого самолёта стояли тщательно запакованные ящики с медикаментами, хирургическими инструментами и перевязочным материалом.

Внизу расстилалась пустыня – пески и солончаки. Лишь изредка встречались маленькие селения. Пока не было заметно признаков бедствия, постигшего туркменский народ. По линии железной дороги из Красноводска в Ашхабад медленно и осторожно шёл паровоз с двумя вагонами. Вероятно, он разведывал путь.

Километров за пятьдесят от Ашхабада Таран стал всё больше снижать самолёт и пошёл на высоте ста метров. За ним послушно снизили свои самолёты Дымов и Филонов.

С малой высоты земля хорошо просматривалась. Вот на пути маленькое селение. Самолёты летят прямо над ним. Больше половины домиков сплюснуто, повалено. На улицах видны люди.

Чем ближе к Ашхабаду, тем больше разрушений. Линия железной дороги в нескольких местах разорвана – рельсы погнуты, шпалы разбросаны.

И. вот наконец показался Ашхабад. Не впервые пилоты летели в этот город. Раньше он выделялся как оазис среди громадной пустыни. Прямые улицы были окаймлены деревьями, и почти у каждого дома был сад.

Теперь всё было разрушено, скомкано могучей силой стихии. Очень мало домов уцелело. Вместо красивых, чистых зданий – груды мусора с одиноко торчащими стенами. Телефонные столбы повалены, многие деревья вырваны с корнем.

Вот и аэродром. Здесь уже стоят десятки самолётов, прибывших из ближайших городов.

Это небывалое скопление машин лишь усиливало картину бедствия.

Три самолёта один за другим сели и, как обычно, подрулили к зданию аэропорта – вернее, к остаткам этого здания.

Пассажиры вышли и огляделись. Никто их не встречал. Люди разгружали самолёты, носили раненых. Прилетевшие врачи стали сами выносить ящики с медикаментами. Потом командиры кораблей отрулили свои самолёты в сторону.

Таран распорядился:

– Останьтесь пока здесь. Я пойду узнаю относительно погрузки раненых.

Над аэродромом стоял гул. Прибывали новые самолёты, поднимались в воздух ранее прибывшие.

Таран скоро вернулся. Его обычно жизнерадостное лицо стало угрюмым и бледным.

– Эх, что там творится! Пойдёмте туда. Некому носить раненых. Самим надо… Оставим только дежурного у самолётов. Носилок не хватает, придётся носить на руках.

В сквере около аэропорта, прямо на земле, лежали раненые – мужчины, женщины, дети. Стоны, крики, плач… Врачи оказывали первую помощь. А из города всё прибывали автомашины с ранеными.

Таран шёл первым. Вот он вошёл в сквер, осмотрелся и подошёл к мальчику, который лежал с забинтованной ногой. Но только стал его поднимать, мальчик заплакал.

– Ну что ты, что ты? – спросил его Таран. – Не плачь, на самолёте полетишь!

– Не берите меня, я без мамы не хочу!.. Мама, мама! – громко звал мальчик.

– Где твоя мама?

– Да вот она лежит, она ничего не слышит! – ответил мальчик, показывая рукой на женщину, которая лежала без чувств, с забинтованной головой.

– Мы и маму твою возьмём.

Таран огляделся. Неподалёку он увидел Дымова, который склонился над раненым.

– Дымов! – крикнул Таран.

Тот подошёл.

– Возьми вот эту женщину и иди за мной.

Но мальчик ещё не был спокоен:

– Где моя мама?

Таран повернул его на руках так, чтобы он мог видеть шедшего позади Дымова:

– Видишь?

– Да… – всё ещё всхлипывал мальчик.

Мальчика положили в самолёте рядом с матерью. Таран и Дымов вышли и снова направились в сквер.

На этот раз Дымов решил взять мужчину, около которого он стоял в первый раз. Ноги и руки у этого человека были забинтованы. Дымов подошёл к нему:

– Ну, давайте я вас возьму.

– Да меня-то можно подождать. А вон девочка лежит бредит. Детишек сначала бы надо.

– Это ваша дочь?

– Нет, я её не знаю.

– Хорошо, – ответил Дымов, – я её возьму, а потом приду за вами.

Не чувствуя усталости, лётчики, бортмеханики, радисты носили раненых до самого вечера, пока самолёты не были полностью загружены.

Вечером поднялся ветер. Тучи песка неслись на город, на аэродром, на больных людей, лежавших в сквере. А вскоре началась настоящая буря. Пыль и песок закрыли небо и землю. Ветер сваливал с ног людей.

Дежурный из Управления Гражданского воздушного флота решительно сказал Тарану:

– Вылетать невозможно.

Таран запротестовал:

– Как так невозможно! А во время войны мы что, ждали погоды?

– Подумайте, ведь никакой видимости. Это же риск.

– Но посмотрите, какие люди у нас в самолётах! Мы же взяли самых тяжёлых. Они могут погибнуть, если мы не доставим их в больницы… Я ручаюсь, что взлетим хорошо.

– Тебя, Таран, не переспоришь!

– Вот и хорошо! – И Таран, поняв, что дежурный не станет больше возражать, впервые за этот день улыбнулся своей обычной, добродушной, весёлой улыбкой, так знакомой всем, кто его знал.

Дымову и Филонову он сказал перед вылетом:

– Смотрите будьте осторожны. Взлёт очень тяжёлый. На месте старта будут стоять два человека с фонариками. Как только оторвётесь от земли, не гасите сразу фары – потеряете пространственную ориентировку. И слушайте меня по командной радиостанции.

Таран взлетел первым. Так всегда бывало: где трудно, он шёл первым. Через пять минут взлетел Филонов, потом Дымов. По командной радиостанции Таран то и дело вызывал Дымова и Филонова:

«Филонов, Филонов! Таран говорит. Бери правее: слева горы. Выходи на высоту тысяча двести метров. Моя высота тысяча пятьсот. Понял?!»

«Таран, Таран! Я – Филонов, вас понял».

«Дымов, Дымов! Таран говорит. Бери правее. Набирай девятьсот метров высоты…»

Никакой видимости, никакой ориентировки, кроме приборов и мастерства пилотов.

Через два часа самолёты приземлились на аэродроме в Баку. Там их ждали врачи и санитары с автомашинами.

После заправки самолётов горючим лётчики снова полетели в Ашхабад.

На море

В феврале зверобои рыболовецких колхозов отправились на охоту за тюленями. Они ушли по льду Каспийского моря далеко от берега, за сто с лишним километров. «Тюльбойцы», как называют охотников за тюленями, везли всё своё имущество – охотничье снаряжение, камыш для шалашей и продукты – на лошадях, запряжённых в сани. Пролагая путь по целине льда, занесённого снегом, они ставили по дороге вешки из камыша. Эти вешки и обозначали путь к тюльбойцам.

Каждые два-три дня к ним приезжали посыльные из колхозов, привозили свежий хлеб, картофель и мясо.

И вот однажды – это было уже в марте – посыльный из колхоза «Заря» поехал к охотникам своего колхоза. Лошадь, запряжённая в сани, то и дело скользила на льду. Холодный северный ветер, бушевавший уже три дня, разметал снег на дороге. Некоторые вешки были повалены и унесены ветром.

Но посыльный, старый рыбак, много раз ездил по этим местам и не боялся сбиться с пути. Завернувшись в овчинный тулуп, он сидел на розвальнях и понукал лошадь.

Впереди ещё долгий путь, а старик уже промёрз. Он слез с саней, чтобы согреться на ходу. И вдруг впереди увидел… чистое море. Сон это или явь? Старик не верил своим глазам. Ведь он и полпути ещё не проехал – и вдруг вода! Значит, всё остальное громадное пространство толстого льда вместе с людьми унесло в море?

Ужас сковал старого рыбака. Он даже не остановил лошадь и рядом с ней всё шёл и шёл вперёд. Только когда лошадь захрапела и попятилась назад, он опомнился. Дорога обрывалась, и волны набегали на лёд.

Старик осторожно повернул лошадь назад. Ещё и ещё раз, не веря своим глазам, он посмотрел на море. Потом уселся в повозку и погнал лошадь назад к берегу. Скорей, скорей! Надо звать на помощь.

В старое время, когда случалась такая беда, рыбаков считали погибшими. Где и как найдёшь людей в необъятных просторах бурного моря! Но теперь спасают. Пошлют пароходы, самолёты и отыщут людей, куда бы их ни занесло. Только надо торопиться. Море не шутит: может подняться шторм – и разобьёт льдины на мелкие куски. Тогда люди погибнут.

Весть о бедствии пришла в Астрахань почти одновременно из нескольких рыболовецких колхозов северного Каспия. В море унесло около ста человек.

Наутро следующего дня начались поиски.

Если бы можно было подняться высоко-высоко над Каспийским морем, так, чтобы видеть его от края до края, то в этот мартовский день можно было бы увидеть много интересного.

На юге, у берегов Баку и Красноводска, плескалось чистое море. Из Баку на север Каспия шли на поиски рыбаков два ледокольных парохода.

На севере море закрыто сплошным льдом, запорошённым снегом. Потом лёд неровной линией обрывается, и, гонимые ветром на юг, плывут большие и малые льдины. Здесь, над плавающими льдами, в разных местах кружат самолёты. Они не идут определённым маршрутом, а летают то взад, то вперёд, то влево, то вправо: пилоты ищут рыбаков.

Лётчик Казанов с бортмехаником Семёновым летели на маленьком самолёте-амфибии «Ш-2». Этот самолёт приспособлен для полётов над морем: его можно посадить на воду и на землю или на льдину. Если садиться на землю, выпускаются шасси, если на воду – шасси поднимаются, и самолёт садится на лодочку. Открытая двухместная пилотская кабина предназначается для лётчика и бортмеханика. В тяжёлых условиях посадки и взлёта на море одному лётчику без бортмеханика трудно справиться.

Молодой, энергичный, с чёрными блестящими глазами, лётчик Казанов прекрасно ориентировался на море. Уже несколько лет он работал в авиации рыбной промышленности Каспийского моря.

Какие-нибудь две недели назад он летал над льдами Северного Каспия, ведя разведку мест, где скапливались тюлени. Теперь из кабины он видел, что там, где ещё недавно было сплошное ледяное поле, где темнели лазки, через которые тюлени ныряли в воду, плескалось море и плавали одиночные льдины. Лёд обрывался уже за тридцать – сорок километров от берега.

В какую сторону лететь? Учитывая течение и ветер, Казанов решил, что лёд относит на юго-восток, и взял курс в этом направлении.

Самолёт шёл на высоте трёхсот метров. Хотя солнце было закрыто облаками, видимость по горизонту была до двадцати километров.

Казанов и бортмеханик внимательно разглядывали плывущие льдины.

Вот в стороне, километрах в десяти, на льдине отчётливо обрисовались два чёрных пятна. Чем ближе подлетал самолёт к этой льдине, тем больше росла уверенность, что там стоят два человека и машут руками.

– Есть! – воскликнул бортмеханик. – Люди, конечно!

Но когда самолёт, снизившись, подошёл к льдине, два чёрных пятна… взлетели.

– Тьфу ты, проклятые! – разозлился Казанов.

Так шли поиски час, другой… Птицы, торосы и тени на льдинах то и дело вводили лётчика в заблуждение. Покажется, будто что-то чернеет, – Казанов идёт туда. Снизится, пролетит над тем местом, но всё без результата.

Вдруг под самым бортом лётчик увидел льдину, на которой ясно вырисовывались следы полозьев. Находка обрадовала – теперь было известно направление оторвавшихся льдов.

Ещё полчаса полёта – и ещё одна находка: на льдине виден кош-камышовый шалаш, и около него разбросано сено. Здесь была стоянка тюльбойцев. «Есть ли в шалаше люди?» Казанов снизился и пролетел над шалашом совсем низко. Всё мертво, ни одной живой души. Ещё и ещё раз пролетел он над льдиной, надеясь, что его услышат й кто-нибудь выйдет из шалаша. Но никто не вышел. Льдина оказалась безлюдной.

«Если встретился кош, значит, где-то здесь, поблизости, надо искать людей. Ведь кто-то остался в живых!» – думал лётчик.

Льдины справа и слева. Казанов то летел вперёд, то сворачивал влево или вправо.

И вот лётчик и бортмеханик почти одновременно заметили льдину, на которой стояла группа людей. Чем ближе подходил самолёт, тем яснее вырисовывались силуэты людей.

Это была небольшая льдина, оторошенная по краям. Когда Казанов пролетел над ней, люди замахали руками. Тут же стояли лошади. Казанов даже успел прикинуть: не менее двадцати человек и шесть лошадей.

Лётчик решил сделать посадку. Ещё и ещё раз он пролетел над льдиной, рассматривая её. Льдина маленькая, пятьсот на триста метров. По излому краёв он определил толщину льда: тридцать – тридцать пять сантиметров. Следовательно, лёд выдержит тяжесть самолёта.

Казанов рассмотрел все торосы и лунки, чтобы обойти их при посадке. Наконец он наметил посадочную полосу и стал подходить к ней на малой скорости.

Как только колёса коснулись льда, лётчик выключил мотор, чтобы сократить пробег. Самолёт пробежал триста метров и остановился совсем близко от воды.

К самолёту подбежали люди. Лица у них посинели от холода, хотя все они были как будто тепло одеты: шапки-ушанки из тюленьего меха, ватные штаны и фуфайки.

– Ну, как дела, живы? – спросил Казанов.

– Да вот пока живы. А что дальше будет, не знаем: трещит льдина-то.

– Ну, дальше всё будет хорошо, – заверил Казанов. – Вы из какого колхоза?

– Из колхоза «Красная заря».

– Рассказывайте, что у вас!

Оказалось, что рыбаков уже трое суток носит по морю. За это время они ничего не ели. Катастрофа застигла неожиданно. С утра охотники отправились на промысел за три километра от своей стоянки. Потом раздался страшный треск, лёд под ногами задрожал, и не успели они что-либо предпринять, как оказались со всех сторон отрезанными. Их несло в открытое море. На стоянке остались продовольствие и шесть их товарищей. Где они сейчас?

Охотники ждали спасения и по ночам жгли костёр. На топливо разбивали сани. Утром этого дня они решили, что, если помощь не подоспеет, прирежут одну лошадь и утолят голод.

Но помощь пришла – вернее, прилетела.

Казанов выдал охотникам десять аварийных посылок. Десять посылок! Да это целое богатство для изголодавшихся, продрогших людей! В посылках (каждая весила десять килограммов) были сухари, консервы, фляги со спиртом и табак.

Казанову надо было улетать. Он объяснил охотникам, что отыщет пароход и подведёт его к этой льдине.

Взлетев, лётчик взял курс восточнее, надеясь найти тех шестерых охотников, которые остались на стоянке. Кроме того, рыбаки сказали, что слева от них была стоянка другого колхоза, с тридцатью охотниками.

На этот раз он скоро обнаружил льдину с людьми. Ещё издали он заметил кош и, подлетев, увидел много людей. Льдина была большая, ровная. Казанов сделал посадку. Здесь были все тридцать рыбаков из колхоза «Новый путь», двенадцать лошадей и уцелевшая добыча – тюлени.

Выслушав ещё одну печальную историю, Казанов отдал этой группе восемь аварийных посылок, оставив на всякий случай в самолёте ещё четыре. От дальнейших поисков он пока решил отказаться. Было уже два часа дня, и он торопился спасти тех, кого нашёл. Взлетев, Казанов направился на юг.

Чем дальше на юг, тем меньше плыло льдин. Там, где кончалась полоса битых льдов и открывалось чистое море, показался дымок. К этой точке и направился Казанов. На горизонте появилась труба, а затем и силуэт ледокольного парохода.

– Пиши записку, – сказал Казанов бортмеханику и продиктовал: – «На севере и северо-востоке нашёл две группы рыбаков. Идите за мной».

Бортмеханик свернул записку и положил её в вымпел – маленькую цилиндрическую коробочку с красным флажком.

Над пароходом лётчик прошёл совсем низко и успел на корпусе его прочитать название: «Медвежонок». Бортмеханик бросил на палубу вымпел. Пролетев ещё раз и убедившись, что вымпел замечен, Казанов взял направление к рыбакам. Ближе была льдина с рыбаками колхоза «Новый путь» – лётчик и подошёл к ней, потом повернул обратно к пароходу.

Долгое время самолёт, как маятник, курсировал между пароходом и льдиной. Пароход медленно пробирался среди плавучих льдов, а Казанов указывал ему направление. Наконец пароход настолько приблизился, что лётчик увидел его. Значит, и с парохода видели самолёт. Он ещё раз подошёл к пароходу и бросил вымпел с запиской:

«Сажусь к рыбакам и жду вас».

Через час пароход стал виден уже со льдины, а ещё через час он к ней пришвартовался.

Когда на пароход поднялись рыбаки и погрузили лошадей и убитых тюленей, солнце уже заходило. Стало темнеть.

Теперь положение самого лётчика осложнилось. Бензина было достаточно для того, чтобы долететь до аэродрома, но не было уверенности, что капитан без самолёта найдёт вторую группу. Поэтому Казанов решил лететь к рыбакам, указать путь пароходу и, сделав там посадку, организовать сигнализацию костром.

Самолёт взлетел, и одновременно отшвартовался пароход.

Лётчик раза два прокурсировал между рыбаками и пароходом и сел на льдину. Этим полётом он отрезал себе возможность возвратиться на базу. Бензин был на исходе.

Наступила темнота. Охотники разбили последние сани и зажгли костёр. Парохода всё не было.

Только к десяти часам вечера прожектор с парохода поймал своим лучом льдину с людьми и догоравшим костром.

Когда пароход пришвартовался, лётчик глубоко вздохнул. Сорок восемь человек были спасены.

Но наступил тяжёлый момент для самого лётчика, бортмеханика и самолёта.

– Теперь выручайте меня, – сказал Казанов капитану. – Придётся здесь ночевать и вам и мне. Мы радируем на аэродром, и утром мне привезут бензин.

Капитан, опытный моряк, бывавший во всяких переделках, спокойно ответил:

– О чём толковать! Будем дрейфовать вместе со льдиной.

С помощью матросов Казанов и бортмеханик укрепили самолёт на льду. К крыльям и поплавкам привязали две толстые верёвки; на других концах верёвок укрепили палки и опустили их в лунки, пробитые во льду так, что концы палок упирались в лёд. Скоро палки, а с ними и верёвки вмёрзли, и упор получился крепкий.

Мотор самолёта зачехлили, и Казанов с бортмехаником пошли на корабль, чтобы отдохнуть после тяжёлого лётного дня.

В двенадцать часов ночи поднялся шторм. Лед загудел, затрещал. Громадные волны раскачивали пароход, заливали его палубу, бились о льдину, размывая и разбивая её. Ветер валил с ног. В кромешной тьме не виден был самолёт. Казанов не мог сидеть на месте – он выбегал на палубу, вглядывался в темноту, шёл к капитану, потом снова возвращался.

«Что там с самолётом? Уцелеет ли он или буря искромсает, унесёт его?»

Прошло два, три часа – буря не утихала.

В четыре часа ночи капитан сказал Казанову:

– Нас несёт на скалистые берега. Дрейфовать опасно.

– Но я не могу бросить самолёт, – решительно заявил лётчик. – Надо дождаться рассвета.

– Хорошо. Я буду дрейфовать до последней минуты.

Казалось, не было конца этой ночи. Время тянулось бесконечно долго. Рыбаки, пережившие страшные дни, заснули в каютах. Но никто из команды парохода и маленького самолёта не сомкнул глаз.

Наконец начало светать. Сквозь туман, в полутьме, стал виден силуэт покачивающегося самолёта. Он был в целости. Но льдина раскололась, уменьшилась, и самолёт стоял не в пятидесяти метрах от воды, как это было вечером, а всего в десяти шагах. Полчаса шторма – и он окажется в море.

Казанов решил спасти машину.

– Мы сейчас попробуем взлететь, – сказал он капитану. – Полечу к северу и сяду где-нибудь на большой льдине. А вы идите за мной.

Казанов и бортмеханик в комбинезонах стали спускаться на лёд по верёвочному трапу. Бортмеханик держал в одной руке ведро с подогретым маслом для мотора. Ветер раскачивал трап, и стоило больших усилий удержаться на этой зыбкой лесенке.

Но вот оба они уже на льду. Подошли к самолёту. Бортмеханик снял чехол и влил в мотор масло. Казанов стал отвязывать верёвки. И вдруг ветер донёс до них крик с корабля:

– Спасайтесь! Бугор!

Казанов оглянулся. Ледяная гора набегала на них…

Когда на море идут льды и поднимается шторм, часто возникают бугры. Каспийское море местами очень мелкое. Достаточно одной льдине нарваться на мель, как другая, третья, идущие сзади, натолкнутся на неё. Куски льда, громоздясь, налезают друг на друга, и вырастает ледяной бугор…

Такой бугор с грохотом надвигался сейчас на маленький самолёт и двух отважных людей. Ещё минута – и он сомнёт, исковеркает их.

…Метров пятьдесят они протащили его…

Самолёт стоял хвостом к бугру. Верёвки ещё не были отвязаны. С быстротой и необычайной ловкостью, которая появляется у людей перед лицом смертельной опасности, Казанов и бортмеханик вытащили из карманов припасённые ножи, обрезали верёвки и, с силой толкнув самолёт, покатили его от надвигающегося бугра. Метров пятьдесят они протащили его, но потом оба упали. Напряжение было слишком велико – ведь самолёт весит целую тонну!

Казанов отдышался, вскочил и посмотрел назад. Там, где минуту назад стоял самолёт, шла ледяная гора. Пустое ведро из-под масла, звеня, скатывалось с конуса бугра.

С парохода кричали:

– Спасайтесь сами!

– Семёнов, – крикнул Казанов бортмеханику, – толкай! Идёт бугор!

Но самолёт не поддался, не сдвинулся с места. Казанов в отчаянии оглянулся…

Бугор остановился. Лишь отдельные глыбы льда скатывались с его верхушки. После страшного треска стало очень тихо, хотя море по-прежнему бушевало и злобно выл ветер.

– Запускай! – хрипло и тяжело дыша, сказал Казанов.

Мотор быстро запустился, они сели в самолёт и каким-то чудом, сделав лишь крошечный разбег, взлетели.

Ни Казанов, ни бортмеханик не в силах были разговаривать. Они тяжело дышали, то и дело вытирая пот с лица. И хотя они летели над штормовым морем, далеко от берега, оба чувствовали себя в безопасности.

Отойдя от парохода к северу на пять километров, лётчик увидел большую льдину и посадил на неё самолёт. А через некоторое время к ним подошёл и пароход.

Капитан радировал в Астрахань, и, когда рассеялся туман, на льдину прилетел самолёт с бензином.

Казанов заправил свою машину, и оба самолёта, разлетевшись веером, пошли на дальнейшие поиски.

К вечеру этого дня все рыбаки, потерпевшие бедствие, были найдены.

Нежные пассажиры

Разные бывают пассажиры. Иные не доставляют никаких хлопот лётчику. Случись вынужденная посадка или задержка в пути из-за непогоды – ничего, пассажиры ждут терпеливо. Но бывают такие, что и часа лишнего не могут пробыть в самолёте. Не ворчат, не ругаются, но лётчик знает: если он задержится лишний час-два в пути, пассажиры погибнут. Поэтому спешит он как только может, старается вовремя доставить их на место.

И надо же было случиться такой беде, что, когда на борту самолёта лётчика Романова находились такие нежные пассажиры, стал сдавать мотор!

Это было в мае. Летел Романов из Сталиногорска в Подмосковье. Маленький самолёт «ПО-2», так верно служивший, вдруг на полпути подвёл. Немедленная посадка стала необходимой.

Романов высмотрел неподалёку от деревни, на берегу реки, луг и приземлился. Сейчас же из деревни высыпала гурьба ребятишек и, состязаясь в беге, помчалась к самолёту. Не успел лётчик осмотреться, как был уже окружён толпой загорелой детворы.

Нахмурившись, Романов осматривал самолёт и, казалось, не обращал внимания на ребят. А они боязливо глядели на него, не решаясь подойти поближе и заговорить. Внешность лётчика удивляла детей. Они думали, что лётчики бывают только молодые, – такими их рисовали на картинках. А этот пожилой, строгий, лицо загорелое, обветренное, руки большие, рабочие, как у тракториста.

Романов осмотрел самолёт и, вдруг обратившись к ребятам, сказал с улыбкой:

– Здравствуйте, юные зрители!

Ребята застеснялись, некоторые даже попятились назад, стараясь укрыться за спинами товарищей. Но стоявший впереди паренёк в длинных штанах, с выгоревшими до белизны волосами спросил:

– Вы к нам прилетели? Позвать председателя?

– Летел не к вам, а остановился у вас. Председателя непременно надо позвать. Но вы мне тоже все нужны, – сказал Романов.

Это было совсем неожиданно, и, осмелев, ребята подошли поближе.

– У меня вот здесь, в самолёте, двадцать тысяч пассажиров. Без вашей помощи они могут погибнуть.

Заметив недоверчивые взгляды, Романов продолжал:

– Да-да, двадцать тысяч. И я вам их покажу. Только сначала сделайте вот что. Бегите по домам и тащите лопаты, вёдра и, если есть, плетёные корзинки…

Не успел он договорить последние слова, как вся ватага опрометью бросилась к деревне. Когда последние подбегали к крайнему домику, первые, лучшие бегуны, мчались уже назад, гремя вёдрами и размахивая корзинами.

Лётчик пошёл с ребятами к речке и облюбовал на берегу маленький заливчик.

– Этот заливчик надо сделать озером. Вот здесь стройте плотнику, отделите залив от реки. Бригадиром назначаю тебя, – сказал Романов, обращаясь к белобрысому мальчику. – Как тебя зовут? – сказал Романов, обращаясь к белобрысому мальчику…

– Петя.

– Ты пионер?

– Да.

– Очень хорошо. Приступай к выполнению задания.

Работа закипела: кто копал землю лопатами, кто подносил её к речке, а самые старшие, подвернув штаны, строили плотину. Романов только первые минуты помогал ребятам, указывая, что и как делать, а потом, убедившись, что они справятся одни, снова пошёл к самолёту.

Пришёл председатель колхоза. Романов попросил его через район позвонить в Москву, на аэродром.

– Передайте, что мне нужна помощь. Пусть пришлют сюда самолёт с бортмехаником.

– Ну, а мы чем можем помочь вам? – спросил председатель.

– Ничего больше не надо. У меня тут целая армия добровольцев. – И Романов, улыбаясь, показал на ребят.

Скоро плотина была готова. Она отделила заливчик от реки. Получилось маленькое озеро.

– Молодцы, ребята! – сказал Романов. – Теперь будем устраивать наших пассажиров.

Все только этого и ждали. Уж очень не терпелось посмотреть, какие это пассажиры у лётчика. Романов вытащил из самолёта ящик. Обыкновенный низенький деревянный ящик.

– Какие же это пассажиры! – заворчали ребята, думая, что лётчик обманул их.

– А вот сейчас увидите какие! Ну-ка, помогите мне.

Ящик взяли с двух сторон, принесли к речке и поставили на землю. Романов открыл крышку. Там лежал мох. Хитро поглядывая на ребят, лётчик быстро снял слой мха… Заблестели коричневато серебристые рыбёшки – мальки зеркального карпа. Они были совсем маленькие, с мизинец. И все живые – дышали и шлёпали хвостиками.

– Ух ты! – восторгались ребята.

Романов опрокинул ящик в воду. И вмиг мальки скрылись на дне построенного озера. Только пять штук всплыли брюшком вверх. Эти уже погибли. Принесли второй ящик, третий, четвёртый… Маленькое озеро всё больше наполнялось, и рыбёшкам становилось тесно. Тогда пошли в дело плетёные корзинки. Их наполняли мальками и ставили прямо в речку, но так, чтобы вода не доходила до верхнего края корзинки. Рыбёшка была в воде, а из корзинок выскочить не могла.

Наконец все двадцать тысяч пассажиров были устроены. Теперь они спокойно могли ждать, пока исправят самолёт.

Романов сел на траву и закурил. Вокруг него расположились ребята. Во время работы они то и дело обращались к лётчику с вопросами. Но он сердился: «Вот устроим мальков, обо всём расскажу». Теперь настало время отвечать.

– Ну, слушайте, друзья мои, – сказал Романов, – Вы спрашивали, откуда у меня столько рыбёшек. Они вывелись в пруду, недалеко от города Сталиногорска. В том пруду нет ни щук, ни других хищных рыб. Там специально следят за тем, чтобы мальки зеркального карпа росли в безопасности.

Вывелась рыбёшка ещё прошлым летом и зимовала в пруду. Теперь её вылавливают и переправляют в пруды под Москву. Сейчас каждая рыбёшка весит пятнадцать, двадцать, ну от силы тридцать граммов. А за лето она вырастет, будет большая, граммов на восемьсот или даже на целый килограмм. Вот тогда её и привезут в московские магазины.

В прошлом году я один двести тысяч мальков перевёз. И этим летом столько же перевезу.

По железной дороге неудобно везти рыбёшку – поезд идёт долго, а рыба без воды не может долго жить. То ли дело на самолёте! Это сегодня у меня такая неудача, а то за три часа я их доставляю. Три часа прогулки мальки выдерживают без воды, если их вот так укладывать, в сырой мох. Ну, а больше трёх часов держать опасно… Поэтому я и сел около речки – думаю, авось удастся сохранить своих пассажиров. Понятно?

– Понятно… – протянули ребята.

– А вы в Китае были? – неожиданно спросил Петя.

– Вот где не был, там не был! Я вообще далеко никуда не летал. Всё только по своей стране.

– Ну, это скучно! – раздался чей-то разочарованный голос.

Романов задумчиво взглянул на мальчугана:

– Ты думаешь? А вот послушай, что я тебе расскажу…

Не пришлось мне летать в дальние страны, через океаны и моря. Но ведь и своя страна такая красивая, такая громадная, что целой жизни не хватит, чтобы осмотреть её. И моря, и горы, жаркие и холодные края, разные народы – всё есть в нашей стране. Двадцать лет летаю по республикам, областям и районам страны, и всё кажется, что мало я повидал.

Я работаю в авиации спецприменения. Название действительно скучное и непонятное. А работать весело и интересно. Вы только подумайте: я, точно великан, могу за несколько часов уничтожить миллиардную армию малярийных комаров! Разве это скучно? Или ещё: я один могу за день подкормить минеральными удобрениями пятьдесят гектаров пшеницы. Ну как, интересно?

Если надо что-то сделать быстро и срочно, посылают нас, лётчиков авиации спецприменения. Пронеслась буря и оборвала где-нибудь телефонные провода; где разорвался провод, неизвестно. Если пойдёт человек пешком, он день или два будет искать место обрыва. А полетит лётчик на самолёте – за полчаса найдёт.

До войны в одном лесничестве Рязанской области случился большой пожар. На месте выгоревшего леса остались пни да кочки и кое-где деревья с обгоревшими верхушками. Лес решили восстановить, засеять снова. Где вручную, где тракторами приготовили землю для посева. Сеять лес надо дружно, ранней весной, а никакая сеялка по пням да кочкам не пройдёт. Вот и послали меня туда. С самолёта я за четыре дня сто гектаров леса засеял. Через год выросли в лесу маленькие ёлочки да сосёнки. Теперь они, наверное, уже больше стали. Получу скоро отпуск и поеду туда грибы да ягоды собирать…

Даже на волков теперь охотятся с самолётов. Не слышали?

Летит самолёт зимой над чистым белым полем. В самолёте лётчик и охотник с ружьём. Оба зорко смотрят на землю. Заметят волка или целую волчью стаю – и туда. Волки быстро бегают, но разве им убежать от самолёта! Догонит их самолёт, лётчик спикирует вниз, на стаю, а охотник прицелится и стреляет. Если поле подходящее, самолёт тут же приземляется, и охотник забирает на борт свою добычу.

А знаете, как лётчики спасают урожаи? Вот я вам расскажу один случай… Послали меня однажды в Узбекистан. Был ещё апрель, а в Узбекистане лишь на самых высоких горах белел снег. Но там снега вечные. А пониже лесистые горы уже покрылись зеленью. У подножия гор, на колхозных полях, озимая пшеница так поднялась, что стала по колено взрослому человеку. Она ещё не колосилась, но сильные стебельки её обещали хороший урожай.

Когда налетел враг, никто не видел. Но вскоре сразу в нескольких колхозах на пшенице обнаружили вредную черепашку. Это не та большая черепаха с панцирем, которая так медленно передвигается. Вредная черепашка – маленькая, величиной с ноготь мизинца. На спине у неё выпуклый щиток, и только этим она напоминает черепаху. А больше она похожа на клопа. Так клопами и зовут некоторые виды черепашек.

Но клоп не летает, а у вредной черепашки есть прозрачные, хорошо развитые крылья, и она перелетает большие расстояния. На поля Узбекистана она налетела с гор, где зимовала под слоем опавших листьев.

Недаром эту черепашку-клопа назвали вредной. Вреда от неё много. Хоботок у неё острый, с крепкими щетинками. Этим хоботком черепашка прокалывает стебель, сосёт сок и слюной отравляет растение. Повреждённый стебель гибнет. Миллионы черепашек убивают целые поля.

Все работы в колхозах остановились. Школы закрылись. Колхозники и школьники с учителями вышли на посевы. Черепашку собирали в банки, вёдра и даже в бутылки. Она такая маленькая, что свободно пролезает в горлышко. Даже кур мобилизовали на борьбу – выгоняли на поля, чтобы они клевали черепашку. Но сколько её ни уничтожали, она снова появлялась. Там, где вчера черепашку, казалось, обобрали всю до одной, сегодня её снова находили. Заражены были целые районы.

Вот в такой момент я и прилетел в один из районов Узбекистана. Встретил меня секретарь райкома.

«Беда у нас, – говорит. – Одна надежда на вас».

Я осмотрел поля и всё, что надо, нанёс на свою полётную карту. Потом целых два дня проводил занятия со школьниками старших классов, которых выделили в бригады сигнальщиков. Самолёт у меня был вот такой же, «ПО-2», только приспособленный под агроопылитель. Там, в самолёте, бак, куда засыпается отравляющий порошок. И устройство сделано такое, что стоит нажать рычаг – порошок рассыпается по земле, и как раз падает его столько, сколько требуется.

Когда всё было готово, мы с утра начали работу. Бригада сигнальщиков – ребята все такие загорелые, в тюбетейках – заняла свои места. Они стали по полю так, чтобы обозначить полосу шириной в семьдесят пять метров и длиной в километр.

Я сел в самолёт и полетел к полю. Низко лечу, на пять метров от земли. Дошёл до сигнальщиков с флажками, нажал рычаг, и посыпалась «закуска» вредителям. Сигнальщики прикрывают глаза – порошок рассыпается на все семьдесят пять метров и попадает даже на них. Вот я пролетел километр и стал разворачиваться. За это время сигнальщики перешли на другую полосу. Потом ещё заход, ещё, пока всё поле не усыпал порошком.

Через несколько дней комиссия осматривала поля. Черепашек находили, но только мёртвыми; они были уже высохшие, тоненькие.

Тут меня стали зазывать к себе колхозники.

Я узбекского языка не знаю, но кое-что понял: «Самолёт якши, лётчик якши, урус якши!» Хорошо, значит, что я помог им избавиться от беды.

За хорошие результаты в борьбе с вредной черепашкой Верховный Совет Узбекской ССР наградил меня Почётной грамотой.

Потом я саранчу истреблял. Страшное насекомое! Идёт саранча и всё по пути уничтожает – стрижёт посевы, как машинка волосы на голове, до самых корней. Саранча идёт тучей, всю землю закрывает. Бывало, поезда останавливались, когда саранча переходила железнодорожный путь.

Но теперь она не очень разгуливает. Саранчу уничтожают там, где она разводится: в болотах, в камышах. Уничтожают раньше, чем она окрылится. А ты говоришь: «скучно»! Я такого слова не знаю и знать не хочу.

Ну, довольно разговоров, пора за работу. Не слышите разве, что летит самолёт?

Самолёт пролетел над поляной и скрылся за лесом. Через несколько минут он снова появился, с другой стороны, и, приземлившись, подрулил прямо к лётчику и ребятам, которые стояли у самолёта.

Бортмеханик и оба лётчика занялись мотором, а ребята стали готовить мальков к дальнейшему путешествию. Они вылавливали рыбёшку и клали её обратно в ящики. Работали бережно, чтобы не повредить мальков. Застелют низ ящика мохом, положат рыбёшку, сверху опять застелют мохом и закроют крышкой. Всех мальков повыловили и устроили. Оставили только, с разрешения Романова, штук тридцать и пустили их в свою речку. Пусть растёт и здесь зеркальный карп!

Когда всё было готово, Романов тепло попрощался с ребятами, поблагодарил их за помощь и каждому пожал руку. Потом оба самолёта один за другим поднялись в воздух.

Через час нежные пассажиры будут плавать в большом чистом пруду!

Ноябрьский день с утра был пасмурный, а в три часа дня над полем аэродрома неожиданно навис густой туман.

Самолёты один за другим подлетали к аэродрому со всех концов страны и из-за границы. А туман всё гуще, всё тяжелее покрывал поле. В эфир полетели радиограммы: Москва не принимает самолёты из-за плохой погоды.

Но некоторые самолёты были уже на подходе и возвратиться назад не могли.

Так получилось и с самолётом., который летел с пассажирами из Берлина. Командир этого корабля Давид Алексеевич Папунашвили уже пятнадцать лет водил самолёты и облетал почти все страны мира. Этого высокого, красивого пилота не раз видели в аэропортах Англии, Франции, Бельгии, Швейцарии, Индии, Африки, Турции, Италии. Неоднократно он пересекал высочайшие горные хребты, пустыни и водные просторы.

Сегодняшний его рейс был самый обычный. Правда, погода по всему маршруту была плохая: самолёт летел на высоте двух с половиной тысяч метров.

Яркое солнце слепило глаза. Ни единого облачка не было видно в бездонном просторе голубого неба. А внизу, под бортом, вместо земли с полями, реками, городами виделся другой, сказочный мир из облаков, с воздушными замками, горами и озёрами. Облака передвигались и, обгоняя друг друга, образовывали то фигуру гигантского слона с длинным хоботом, то летящую змею, то верблюда с пятью горбами… Глядя в окна, пассажиры любовались природой и фантазировали.

Но лётчик с досадой смотрел на облака, которые закрывали от него землю. Нетрудно лететь выше облаков, ориентируясь только на приборы, но если облачность плотная, трудно пробивать её, снижаясь к земле. А ведь главное – посадка. При посадке должна быть необходимая видимость.

Когда самолёт оставил позади Львов, московский аэродром сообщил погоду: высота тумана – сто метров, видимость – шестьсот – восемьсот метров. При этих условиях выход на аэродром уже был сложнее.

За двести километров до Москвы Папунашвили, связавшись с командной станцией по радио, узнал, что верхняя граница тумана поднялась на высоту трёхсот метров, а нижняя – у самой земли. Возвращаться назад, во Львов? Но это невозможно: бензина не хватит. Да и там, во Львове, плохая погода.

При подходе к аэродрому Папунашвили вступил в обычные переговоры с радиостанцией:

} «Орёл»! «Орёл»! «Орёл»! Я – борт «937», Папунашвили.

Подхожу к вам. Разрешите стать в круг».

«Орёл», то есть позывная радиостанция, ответил:

«Борт «937», «937», Папунашвили! Становитесь в круг! Высота – тысяча двести метров. Вы меня слышите?»

«Слышу хорошо. Иду на круг».

Папунашвили подошёл к аэродрому. Здесь над облаками всё так же светило солнце, теперь уже клонившееся к закату. На разной высоте кружили прибывшие самолёты, ожидая разрешения на посадку. Только по приборам можно было установить, что внизу аэродром. Вся земля была закрыта туманом.

Папунашвили стал кружить на заданной высоте, ожидая команды.

Тревога охватила пилота. Предстояла сложная посадка. Надо было пробить облачность на высоте трёхсот метров от земли, вслепую, по радиосредствам, и при малой видимости точно посадить самолёт. Малейший просчёт в определении мест посадки и направлении пробега грозил катастрофой.

Приводные радиостанции и маркёры – на аэродроме, радиокомпас, указатель курса и другие приборы – в самолёте показывали лётчику направление, место посадки, высоту, скорость самолёта и положение его в пространстве. Но надо иметь большую тренировку, опыт и даже особое чутьё, чтобы учесть миллиметровые колебания стрелки прибора и не врезаться в столб или в здание аэропорта.'

Уже два самолёта скрылись в тумане – пошли на посадку. Скоро придёт очередь Папунашвили. Он хорошо понимал всю сложность обстановки и почувствовал, как усиленно стало биться сердце. Но это продолжалось недолго. Когда подошла его очередь, от недавнего волнения не осталось и следа. Всё внимание, все чувства его были подчинены одной цели: хорошо произвести посадку. Он услышал вызов по микрофону:

«Борт «937», Папунашвили! Я – «Орёл». Разрешаю идти на посадку. Снижайтесь до трёхсот метров».

«Орёл»! «Орёл»! «Орёл»! Я – борт «937», Папунашвили. Вас понял, снижаюсь».

Через некоторое время лётчик сообщил командной радиостанции:

«Я – борт «937». Снизился до трёхсот метров. Разрешите заходить на посадку».

«Я – «Орёл». Борт «937», Папунашвили! Заходите!»

Самолёт окунулся в густой туман, в пропасть. Небо, солнце, а с ними и свет скрылись…

Пилот смотрел только на приборы. Сделав новый разворот со снижением до ста метров, всё время ориентируясь на приводную радиостанцию, Папунашвили пошёл на посадку. С двадцати метров высоты он увидел землю и понял, что сделал «промаз» и сейчас приземлится дальше, чем следовало.

Поняв ошибку, Папунашвили снова стал набирать высоту и ушёл на второй круг. Наверх было легко выйти. И то, что там всё ещё светило солнце, облегчало положение, подбадривало.

Снова разговоры с командной станцией, и снова Папунашвили стал делать новый заход.

На этот раз он приземлился точно.

Самолёт «937» подрулил к аэровокзалу и остановился. Заглохли моторы.

Давид Алексеевич глубоко вздохнул и встал с сиденья. Колени его дрожали, и, чтобы избавиться от этой противной дрожи, он пошёл через пассажирскую кабину к выходу.

В дверях, как обычно, толпились пассажиры. К Папунашвили подошёл один из них. Это был известный в стране лётчик-истребитель.

– Спасибо вам, – сказал он Папунашвили, крепко пожимая ему руку. – Большой вы мастер. Я-то хорошо понимал, что это была за посадочка!

Стояла тёплая, сухая осень. Полёты проходили бесперебойно. С рассветом вылетели все машины московского отряда санитарной авиации. Большие «ЛИ-2» – в дальние рейсы, маленькие «ПО-2» – в районы Московской области. На аэродроме остались только две санитарные машины «ПО-2» – серебристые бипланы с красными крестами на фюзеляжах. Они стояли в полной готовности. Эти машины были дежурными и вылетали только по срочным вызовам.

Был уже первый час дня, когда командир отряда вызвал дежурного лётчика Суркова:

– Товарищ Сурков, сейчас приедет врач по детским болезням, полетишь с ней в колхоз «Победа». Это недалеко от Каширы. Приготовься.

Сурков развернул полётную карту и начал изучать маршрут. Карта была подробная, в ней были указаны все посёлки, болота, леса и речушки. Начертив тонкой линией маршрут, Сурков пошёл к машине и стал дожидаться.

С утра день был ясный, а сейчас солнце скрылось. Небо затягивали облака. Это беспокоило лётчика. В маленьких санитарных машинах, где лётчик сидит в открытой кабине, нет радиооборудования. Поэтому непременно нужно видеть землю.

К машине подошла женщина-врач с небольшим чемоданчиком.

– Здравствуйте, – приветствовала она лётчика. – Сколько времени займёт полёт?

– Минут сорок, – ответил Сурков.

Женщина-врач села в закрытую двухместную кабину. Загудел мотор, самолёт пошёл на взлётную площадку, и вскоре крылатая машина «скорой помощи» была уже в воздухе.

Чем дальше от Москвы уходил самолёт, тем хуже становилась погода, и лётчик всё ниже прижимался к земле. Впереди весь горизонт закрывала плотная облачность. Лететь дальше или вернуться?

А в это время в колхозной хате второй день без сознания лежала девочка Наташа. Глаза её были закрыты, она неровно и тяжело дышала. Около постели сидела мать с красными от слёз глазами. Она гладила горячую руку девочки.

Тут же был и молодой колхозный врач. Каждый раз, когда он брал руку больной, нащупывал пульс, мать спрашивала:

– Ну что, доктор?

– Пульс хороший, – успокаивал врач.

Ещё вчера он сказал матери, что у девочки менингит и что болезнь эта очень тяжёлая. Доктор не был специалистом по детским болезням и не совсем был уверен, что правильно определил болезнь. Он вызвал врача из района. Тот тоже признал менингит.

В районную больницу везти девочку было опасно: от колхоза до больницы – двадцать километров по ухабистой, неровной дороге.

Посоветовались врачи и решили вызвать помощь из Москвы. Районный врач тут же позвонил по телефону. Москва обещала прислать самолёт с врачом-специалистом.

Теперь ждали самолёта. Врач то и дело выходил из избы, с тревогой смотрел на хмурое небо и снова возвращался к постели больной.

А девочка, разметавшись, бредила:

– Галина Евгеньевна, спросите меня!

– Всё школой бредит, – вытирая слёзы, объясняла мать врачу. – Галину Евгеньевну, учительницу, вспоминает.

Дети, возвращаясь из школы, заглядывали в окна, приплюснув к стёклам носы. Войти не решались – все знали, что Наташа лежит «без памяти».

Самолёт пролетел над колхозом так низко, что куры побежали под навесы, лошади шарахнулись в разные стороны и люди выбежали на улицу. Через некоторое время он снова появился, с другого конца, и опять пролетел мимо. Лётчик рассматривал землю. Потом он третий раз зашёл на деревню и снизился на краю её, у колхозных сараев.

Самолёт «ПО-2» тем и хорош, что для посадки ему требуется площадка длиной всего в триста метров. Суркову не раз приходилось садиться на маленькие полянки. И на этот раз он высмотрел между сараями ровную площадочку и, точно рассчитав пробежку, приземлился.

Раньше всех к самолёту подбежали мальчишки и, окружив его со всех сторон, старались потрогать руками.

– Ребята, чур, не трогать руками! – крикнул Сурков. – Вы скажите лучше, где тут больная девочка живёт. К ней доктор прилетел.

– Наташа? Третий дом с краю!

– Ребята, к Наташе самолёт прилетел!

К этому времени успели подойти взрослые и вызвались проводить врача.

Дети остались на месте. Разве можно упустить такой случай – посмотреть вблизи самолёт!

Сурков уже привык к этому. Где бы он ни садился, ребята всегда одолевали. Бывало, приземлится за два-три километра от посёлка, а через пять – десять минут их собирается целая ватага. И ничего не поделаешь – непременно заставят всё показать да рассказать.

Сегодня самолёт приземлился около деревни, и вместе с детьми собралась целая толпа взрослых.

Сурков рассмотрел 'площадку и, прикинув, как безопаснее взлететь с неё, подрулил машину к месту старта. Когда заглох мотор, ребята вплотную придвинулись к самолёту, с любопытством разглядывая машину и лётчика.

Послышались вопросы:

– Дядя, а ты на войне был?

– А до Москвы тебе долго лететь?

Но разговора не вышло. К самолёту на носилках уже несли девочку. Сурков сел в кабину. Наташу на носилках положили в самолёт. Женщина-врач села у изголовья девочки.

Можно было лететь, но мать держалась за крыло самолёта и, рыдая, упрашивала:

– Возьмите и меня, пожалуйста!.. Мне места не надо, я на полу как-нибудь! – говорила она, глядя то на доктора, то на лётчика. – Ну как же она одна-то будет!

– Нельзя этого делать, – отвечал ей Сурков. – Я не имею права перегружать самолёт.

Врач успокоила:

– Не волнуйтесь! Через час ваша дочка будет в московской клинике, её станут лечить лучшие врачи. Я записала телефон колхоза и обещаю сегодня же сообщить вам о здоровье дочки.

Сурков запустил мотор, и после маленького разбега самолёт с красным крестом быстро поднялся в воздух.

Через месяц Наташа поправилась. Мать приехала за ней, и они вместе отправились домой. Наташа расспрашивала о школе, об учительнице, о подругах, беспокоилась, цел ли её новый портфель с кармашком для завтрака.

И тут же девочка впервые узнала от матери, как за ней прилетал самолёт, какой хороший был лётчик, как несколько дней в деревне об этом только и говорили.

– Вот время-то настало! – закончила мать. – Мне, простой колхознице, такую помощь оказали!

А в это время Сурков и его товарищи – пилоты – летали по срочным вызовам на крылатых машинах «скорой помощи» в близкие и дальние районы нашей страны.

В солнечный августовский день на аэродроме в Праге было необычайно оживлённо и шумно. В большой толпе народа мелькали красные пионерские галстуки и слышались звонкие детские голоса.

Не так ещё давно на этом аэродроме каменными изваяниями стояли фашистские часовые. Сюда приходили и отсюда вылетали страшные самолёты с чёрной свастикой на плоскостях. В самолёты усаживались или выходили из них гитлеровские офицеры…

Кошмар этих дней ещё хранился в памяти маленьких людей, которые теперь, в красных галстуках, радостные, улыбающиеся, ждали самолёта. Да ещё какого самолёта!

Чешские пионеры полетят сейчас в Советский Союз, в гости к советским пионерам. Они увидят Москву, а потом будут отдыхать в Артеке, у Чёрного моря!

Стрелки больших часов показывали половину двенадцатого. Посадка через пятнадцать минут. Это заранее было известно. Но пионеры уже давно волновались. Они выбегали, разглядывая поле аэродрома. Каждый хотел раньше других увидеть самолёт.

– А может, он испортился? – беспокойно спрашивал один у другого.

– Ну да, как бы не так! Время ещё не подошло.

Резонно ответив товарищу, малыш бежал к родителям спросить, а не испортился ли и в самом деле самолёт.

– А если испортился, мы не полетим? А?

Но вот наконец, оглушая всех шумом моторов, обдавая ветром и пылью, подошёл советский самолёт.

В один миг пионеры встали в строй, и вожатый сделал перекличку. Двадцать шесть пионеров были налицо.

Теперь заволновались провожающие. Они окружили пионерский строй.

Каждому хотелось ещё раз поцеловать своего сына или дочь, ещё раз сказать напутственное слово. Матери сконфуженно вытирали непрошеные слёзы – как бы то ни было, а всё-таки страшно отпускать своих детей так далеко!

Окружённые плотным кольцом провожающих, пионеры направились к самолёту.

Командир воздушного корабля Герой Советского Союза Михайлов стоял около лесенки, ласково встречая своих пассажиров. Пионеры организованно входили в самолёт. А из толпы провожающих раздавались последние наставления:

– Мачек, Мачек, не забудь съесть бутерброд!

– Прокоп, осторожнее входи – упадёшь!

– Слава, пиши чаще!

– Холодно будет – надень тёплые носки!

Дети отмахивались: ну вот ещё, что они, маленькие, что ли!

Улетало двадцать шесть ребят, а у самолёта стояло более ста взрослых. Они кричали что-то, размахивали руками, посылали воздушные поцелуи детям, которые прилипли к окнам, разыскивая глазами своих близких.

Люк закрыт, лесенка убрана, и самолёт вырулил на взлётную дорожку.

Старт был в противоположной стороне, и при взлёте самолёт промчался опять мимо аэропорта. Дети снова увидели провожающих, и аэродром скрылся.

Набрав высоту, самолёт взял курс на Москву. Михайлов получил специальное указание лететь на этот раз в Москву без посадки в пути.

Обычно взрослые пассажиры тихо и спокойно сидят на своих местах. Но теперь в самолёте всё было по-другому. Пионеры громко кричали, перебегая от одного окна к другому.

– Смотрите, поезд идёт! Какой он маленький! – кричал один, и все подбегали к нему, как будто только из этого одного окошка и виден был поезд.

– А вот речка! Какая узенькая!

Бортмеханик вошёл в пассажирскую кабину.

– Ребята, в самолёте нельзя бегать! А ну-ка, сядьте по своим местам! – громко крикнул он.

Поднялась суматоха. Некоторые поспешили сесть, другие недоумевающе смотрели: чего от них требуют? Вожатый пионеров сказал бортмеханику:

– Здесь немногие понимают русский язык. Я сейчас им скажу.

– Вы скажите им, что когда они бегают, то нарушают равновесие самолёта.

Вожатый на чешском языке стал строго объяснять это пионерам.

Те притихли и расселись по местам.

– Ну, как там дела? – спросил радист бортмеханика. – Из Москвы справляются, как дети себя чувствуют.

– Скажи, что хорошо. Прыгают, правда, да бегают. Вон, слышишь, опять затопали. А ведь только что договорились!,. – смеясь, ответил бортмеханик.

Минут через пятнадцать в дверь пилотской кабины постучали. Механик открыл.

– Можно мне с командиром самолёта поговорить? – спросил один пионер на ломаном русском языке.

– А зачем он тебе?

– Мы хотим посмотреть, как он управляет самолётом.

Механик пошёл вместе с пионером к Михайлову. Тот, выслушав просьбу, сказал:

– Ну что ж, давайте! Только не все сразу – не больше пяти человек. Одни посмотрят и расскажут потом остальным.

Мальчик побежал к товарищам, и там поднялся спор – кому идти. Наконец договорились.

Решили послать тех, кто понимал русский язык. Таких набралось пять человек: четыре мальчика и одна девочка.

Теперь и в пилотской кабине стало шумно.

Пионеры засыпали вопросами Михайлова:

– Ой, как много тут приборов! Как вы всё это помните?

– Это что такое?

– А это что?

Михайлов передал управление второму пилоту и начал объяснять:

– Этот прибор показывает, на какой высоте находится самолёт. Смотрите, стрелка стоит на цифре «2». Эго значит, что мы летим на высоте двух километров. Если снизим самолёт к земле, стрелка сразу передвинется. А вот эта стрелка указывает скорость. Мы сейчас идём со скоростью двести восемьдесят километров в час. Этот прибор показывает, в каком положении находится самолёт. Все эти приборы пилотажные, по ним мы узнаём, как идёт самолёт… А здесь – моторные приборы. Они показывают, сколько бензина в самолёте, какая температура масла… Лётчик управляет и руками и ногами. Вот ножное управление – это если надо повернуть самолёт направо или налево… А это называется руль высоты – когда надо направить самолёт вверх или вниз. А можно включить автопилот и совсем не управлять самолётом…

Раскрыв от удивления глаза, пионеры внимательно слушали Михайлова.

– Ой, что это там такое? – неожиданно вскрикнула девочка, глядя в широкие окна пилотской и показывая рукой налево.

Михайлов посмотрел:

– Мы сейчас пролетаем Судетский хребет. Вон там – самая высокая гора хребта. Высота её – тысяча семьсот метров. Вы в школе это проходили?

– Да, но мы не знали, что они такие…

– Ну, теперь пойдёмте к ребятам, я оттуда вам ещё что-то покажу, – сказал Михайлов.

Михайлов, в недавнем прошлом учитель средней школы, разохотился беседовать со своими восторженными слушателями. Он вошёл в пассажирскую кабину и показал всем видневшиеся вдали, справа от борта, Карпатские горы. От самолёта они находились в восьмидесяти километрах, но погода стояла ясная, и вершины, покрытые снегом, были хорошо видны.

Михайлов рассказал, как храбрые советские войска прогнали фашистов со своей земли и как потом перешагнули через Карпатские горы и протянули руку помощи чехословацкому народу.

У аэровокзала в первой шеренге встречающих расположились оркестр и делегации от пионерских организаций Москвы.

Михайлов это видел и выжидал, делая большие паузы.

– Много храбрых русских воинов погибло там, в снежных горах, во имя свободы и дружбы народов.

– Ну, ещё что-нибудь расскажите! – стали просить пионеры.

– Хватит. Я должен идти на своё место.

Но дети не отпускали Михайлова. Они придвинулись к нему и, проникнувшись полным доверием к лётчику, начали спрашивать о том, что больше всего их сейчас волновало:

– А нас кто-нибудь встретит в Москве?

По глазам детей Михайлов понял, что этот вопрос волнует всех.

– Ну конечно, – улыбаясь, ответил он. '

– А вы были в Артеке? А там правда море? Какое оно?

Не только эти дети, но, быть может, и их родители видели море только на картинках. В Чехословакии нет моря.

Михайлов еле успевал отвечать на вопросы.

– Вот мы у вас погостим, – задумчиво сказал один мальчик, – а потом ваших пионеров позовём к себе в гости. У нас тоже хорошо.

Михайлову надо было возвращаться на своё место.

– Вы сейчас покушайте, а потом я вам сделаю сюрприз.

– Какой, какой?

Михайлов улыбнулся: что поделаешь, приходится открыть секрет, иначе не отпустят!

– Сегодня в Советском Союзе празднуется День Военно-Воздушного Флота. Скоро начнётся воздушный парад. У нас есть на самолёте радио, и мы вам протянем сюда наушники. Вы услышите радиопередачу с Тушинского аэродрома.

– Ура! Ура! – И пионеры захлопали в ладоши.

Радист нашёл длинный провод, и в пассажирскую кабину были протянуты две пары наушников. Пионеры установили очередь для слушания.

Сначала по радио передавали песни советских композиторов. К тем, кто держал наушники, подходили другие и на минутку прикладывались ухом.

А из Москвы и Праги всё время справлялись, как чувствуют себя дети. «Очень хорошо, – отвечал радист. – Только уж очень пытливы. Беда с ними!»

Залпы из ста зенитных орудий возвестили начало парада. Обладатели наушников стали рассказывать остальным, что происходит на параде.

В самолёте стало празднично и торжественно. Неугомонные пассажиры притихли, как будто они сами были на параде и видели всё своими глазами…

Ещё не кончился парад, когда самолёт подлетел к Москве.

Напрасно чехословацкие пионеры беспокоились: встреча была ещё более многолюдной и торжественной, чем проводы.

У аэровокзала в первой шеренге встречающих расположились оркестр и делегации от пионерских организаций Москвы. У каждого пионера был букет цветов. Позади стояли представители Министерства иностранных дел Советского Союза и посольства Чехословакии. А ещё дальше, по сторонам, «неорганизованные» – маленькие жители посёлка, узнавшие каким-то образом о прилёте гостей.

Когда самолёт подрулил к аэровокзалу и заглохли моторы, оркестр заиграл Государственный гимн Чехословацкой Республики.

В самолёте опять поднялась суета. Пионеры, позабыв свои саквояжики, собрались у дверей.

– Скорей, скорей открывайте! – кричали они.

Наконец они вышли и построились. Раздались звуки Гимна Советского Союза. Под эту торжественную музыку советские пионеры передали букеты цветов дорогим гостям.

Потом все, перемешавшись, в обнимку направились к выходу.

Члены экипажа любовно смотрели вслед маленьким шумным пассажирам.

Content

Белахова М.А.
Драгоценный груз

Предисловие.

Над Ладогой

Дела попутные

В тылу врага

Наперерез

На море

Нежные пассажиры