Елена Логунова

Джип из тыквы

«Впереди крутой поворот», – предупреждает дорожный знак, и она усмехается.

Здесь других поворотов и нет, они все крутые. Дорога петляет по горам, и как раз сейчас машина подбирается к самой высокой точке перевала.

Она знает это место, там установлено уродливое подобие пирамиды, поперек которой вереницей тянутся рубленые буквы – неизящное название ближайшего населенного пункта.

С этой длинной надписью непропорциональная пирамида издали похожа на микроцефала в брюках клеш и с растянутой гармонью.

На память приходят слова старой народной песни про гармониста, который одиноко бродит-колобродит всю ночь напролет. Она бросает взгляд на часы на приборной панели – время за полночь – и снова ухмыляется.

Это странное зрелище: голая девушка за рулем растягивает губы в невеселой улыбке. Уголки рта приподнимают мокрые щеки и снова загибаются крючочками вниз.

Дорога уходит в сторону, прижимается к шерстистому боку горы, дурацкая пирамида стыдливо прячется и опять вылезает на видное место за новым поворотом.

В свете полной луны становятся отчетливо видны железобетонные медведи, поблескивающие свежеокрашенными коричневыми боками вблизи пирамиды. Теперь она похожа на безголового пастуха, выгуливающего маленькое стадо бессонных топтыгиных в весеннем садочке. На цветущие яблони смахивают неопознанной породы деревья, сплошь увешанные выцветшими тряпочками. Это рукоделие туристов, которые таким образом практикуют материализацию своих тайных желаний.

Глупость, конечно.

Но что в этой жизни не глупость?

Пирамида с медведями высится на краю глубокой пропасти. Именно поэтому туристы останавливаются здесь: лезут на пирамиду и с нее любуются величественным видом. Сейчас, конечно, аншлага нет, на стоянке всего одна машина.

Вот и хорошо. Она не рассчитывает на присутствие публики.

Она давит на педаль и морщится: жать на газ босой ногой неудобно и больно, но это мелочь, не стоящая внимания.

Машина устремляется вперед, девушка фиксирует взгляд на приметной рыжей скале на дальнем краю пропасти – это идеальный курс, и…

И прямо перед ней, будто из-под земли, вырастает невысокая фигурка!

Ребенок буквально выскакивает из пропасти, как резиновый мячик! Как гриб-боровик в мультфильме про…

Черт, о чем это она?!

Слышен испуганный женский крик.

Девушка успевает с сожалением вспомнить, что под откосом есть тропинка, ведущая к роднику, и неугомонные туристы все время таскаются к источнику на ритуальный водопой. Блин, даже ночью у них жажда!

Руль она выворачивает машинально, не подумав.

Теперь ее курс отнюдь не идеален, но с этим уже ничего не поделаешь.

Машина уходит в пропасть криво, боком.

– Господи, нет! Не надо! Я не хочу!

Она крепко-крепко сжимает бесполезный руль и, продолжая кричать, зажмуривается.

Три месяца спустя

Девушка открывает глаза, и несколько мгновений ее бледное лицо сохраняет невозмутимую мраморную красоту. Затем рассеянный взгляд заостряется и едет вниз по стене – как скальпель, разрезающий кожу. Будь на стенах больничной палаты обои, они бы треснули и опали распоротым лоскутом.

Пронзительный взгляд останавливается на лице медсестры, успевшей надеть защитную маску профессиональной улыбки.

– Где я? – шепотом спрашивает девушка.

Ей трудно говорить, пластина в челюсти – тот еще логопед, она меняет дикцию сразу же и надолго. Девушке придется заново учиться разговаривать, а также ходить и действовать руками. Особенно хитро она поломала левую, ее собирали по кусочкам, спасибо, что вообще сохранили. А в левом бедре у нее теперь стальной штырь, обещающий долгую хромоту.

– Все там же, – уклончиво отвечает медсестра. – Вы разве не помните?

Она старательно улыбается, хотя пациентка ей явно неприятна.

Та совсем не уродина, медсестре случалось видеть калек, на которых вообще невозможно смотреть без дрожи, тем не менее все в этой пациентке ее раздражает.

У девушки на кровати бледная кожа, почти лысая голова, тощие руки в синяках от капельницы и губы сизо-сиреневого цвета.

Почему красивый мужчина выбрал себе эту тупую страшилу?!

Оп!

Я часто моргаю, стряхивая шокирующую картинку.

Как? Почему? С какой стати это случилось снова? Я как будто увидела себя чужими глазами.

Бред какой-то. Так же не бывает, правда?

Хотя со мной это уже не в первый раз. Несколько дней назад я вот так же, сама того не желая, посмотрела на себя со стороны глазами доктора. И это было такое жалкое зрелище, что я и теперь предпочитаю думать, будто мне померещилось.

Как каждая пациентка, я хотела бы быть сексуальной красоткой, но в данный момент столь бледна и костлява, что показалась бы съедобной только очень голодному людоеду. Зато у меня большие выразительные глаза, тонкие нервные пальцы и ноги, похожие на макаронины-спагетти. Такие же бесконечные, заплетающиеся…

«Да такие ноги супермодели оторвали бы с руками! – невнятно хвалит мою анатомию мой же внутренний голос. – Научишься ходить – иди на подиум!»

Я хихикаю. Не знаю, как ноги, а чувство юмора у меня точно завидное! И воображение тоже, ведь в моем положении строить планы – это высший пилотаж полета фантазии!

– Мария? – чуточку нетерпеливо напоминает о себе медсестра.

Ей мое внутреннее веселье неведомо.

– Помню, что я в больнице, восстанавливаюсь после аварии, – с запозданием отвечаю я на вопрос, который мне задают уже не первое утро. – Послушайте, Тамила…

– Тамара, – поправляет она и нервно одергивает на себе халатик.

Я замолкаю.

Медсестрица хорошенькая, рыженькая, с ладной фигуркой, и под халатом из тонкой ткани у нее только белье в минималистском стиле. Идеальный образчик младшего медперсонала по версии журнала «Плейбой»! Неудивительно, что даже серьезный доктор Иван Антонович при появлении этой рыжей бестии сбивается с мысли и говорит о врачебных предписаниях с запинками.

И вот хоть режьте меня, но ясно видно, что я этой медсестрице ужасно не нравлюсь!

Поэтому жаловаться ей на то, что у меня не только памяти нет, но и зрение барахлит, я не буду.

Подозреваю, что и без того я уже фигурирую в больничных сплетнях как чудо чудное и диво дивное: девушка, которая в страшной аварии сохранила жизнь, но потеряла память.

Право, даже не знаю, не лучше ли было бы наоборот? Реяла бы я сейчас бесплотным ангелом, всезнающим и мудрым, над суетливой толпой…

Стоп!

«Бойтесь своих желаний, ибо они могут сбыться», – говаривали древние китайцы.

Я крепко зажмуриваюсь, чтобы галлюцинация не повторилась. Не хочу воспарять и залезать в чужие головы, спасибо, не надо!

Я, конечно, стараюсь не падать духом, но если мне еще раз после столь небольшого перерыва покажут мое несчастное изломанное тело в скупом интерьере больничной палаты, я не выдержу и разрыдаюсь. И тогда мне совершенно точно сделают успокоительный укол, а я хочу как можно скорее избавиться от всех и всяческих уколов. Кто знает, от чего у меня случается этот бред наяву? Может, как раз от них?

Лекарственная зависимость – это последнее, что мне нужно.

Лежа на скрипучей больничной койке, я уже чеканно сформулировала свое жизненное кредо. Оно звучит так: «Да здравствуют трезвый ум, твердая память и возможность самостоятельно распоряжаться своей судьбой».

Понятно, чего мне не хватает, не так ли?

– Что ж, если все в порядке, сейчас вам принесут завтрак, – говорит Тамара.

Она как будто сказала еще не все, что хотела. Ее рот открывается, но звуков не слышно. Меня это беспокоит: может, у меня и со слухом нелады?

Зрение-то мое совершенно точно не в порядке, что бы ни говорил по этому поводу вчерашний доктор.

Окулист, осмотревший меня накануне, никаких проблем не нашел, а настаивать на повторном осмотре я, пожалуй, не решусь. Наверное, травмированному пациенту с амнезией не стоит рассказывать медикам о своих галлюцинациях? Это настойчиво подсказывает мне жизненный опыт.

Ну, то есть опыт жизни, которую я напрочь забыла.

Это смешно, да. То есть было бы смешно, если бы не пугало.

Страх, обида и недоумение – вот те чувства, которые я стараюсь не показывать, но не могу полностью подавить. Если честно, я в растерянности. Добрый доктор Иван Антонович кое-что рассказал про амнезию, но кто мне объяснит, как с ней жить?

Это только кажется, что я невозмутима и безразлична (попробуйте подергаться с конечностями в гипсе и на подвесе, в неразрывной связке с капельницей!), на самом деле я не реву и не ношусь по стенам, как цирковой мотоциклист, только по двум причинам.

Первая – это невозможно проделать, будучи прикованной к кровати, хотя она и на колесиках.

Вторая – я вовсе не хочу переселиться из клиники для хворых телом в лечебницу для душевнобольных.

Кто я? Где моя жизнь?

Почему я превратилась в полный ноль?!

– Да ладно, «полный»! Тощенький такой нолик! – привычно пытается веселить меня внутренний голос, однако я не поддаюсь.

Меня как будто стерли с групповой фотографии. Весь огромный мир на месте, только Атлантида в моем лице ушла на дно, и где ее теперь искать – неизвестно.

Представляете, я ведь помню, какой сейчас год, как зовут глав ведущих мировых держав, где находится самая высокая на планете горная вершина и сколько будет семью восемь! Я умею чистить зубы, читать, писать, местами понимаю латынь Ивана Антоновича и запросто отличаю столовую ложку от десертной, а ямб от хорея!

Какого, скажите, черта я помню никчемный хорей, но забыла свое собственное имя?!

«Тебе же сказали – твое имя Мария», – напоминает мой внутренний голос.

Увы, я отчетливо различаю в нем нотки сомнения. Да, я согласилась откликаться на Марию, как приняла и другие подсказки, однако они не помогли мне по-настоящему вспомнить хоть что-нибудь.

Взять, к примеру, хотя бы Макса. Все говорят, что он мой любимый и любящий мужчина, а я совсем не помню ни его, ни наших чувств и отношений!

Сказать по правде, я того хохлатого голубя, что постоянно садится на мой подоконник, знаю лучше, чем Макса. Во всяком случае, голубя с хохолком я очень быстро запомнила в «лицо», а Макса в больничном халате первое время не отличала от студентов, которые ходят ко мне толпами, будто на экскурсию.

Теперь-то я, разумеется, выделяю его из общей массы посетителей.

Макс невысок, но хорошо сложен и двигается с изяществом танцора. У него глубокие темные глаза, бледное лицо и аккуратный нос с едва заметной горбинкой и изящно вырезанными ноздрями, которые эффектно раздуваются, когда он сердится.

А сердится он всякий раз, когда я завожу разговор о прежней жизни, которую хотела бы вспомнить.

– Не напрягайся! Не мучь свои мозги, а то свихнешься! – ругает и пугает он меня.

И сам при этом заметно напрягается, краснея и сплетая черные брови в сплошной шнурок.

Когда мой любимый злится, его жесткий чубчик становится дыбом, и он делается похож на сердитую красную птицу из популярной игры «Ангри Берс».

Хотя вообще-то Макс очень красивый мужчина и всем здесь нравится…

Тут я без симпатии гляжу на медсестру Тамару.

Как, как она меня назвала?

Тупая страшила.

На себя посмотри, крокодилица!

Сурово хмурясь, я сверлю глазами злую медсестрицу и внезапно вижу на ее месте… зеленого человечка!

В самом деле, я не шучу, кожа этой женщины слабо светится болотно-зеленым!

И впрямь – крокодилица.

Я наклоняю голову к правому плечу – все нормально, Тамара выглядит как человек. Склоняюсь к левому плечу – и оп-па! Передо мной зелененький человечек!

Это выглядит так, как будто стройная фигурка прелестной Тамары сделана из люминесцентного материала, который мягко светится в темноте. А для близоруких ее вдобавок обвели по контуру флюоресцентной краской.

Выглядит очень красиво и пугающе одновременно.

«Досрочно празднуем Хэллоуин?» – натужно острит мой внутренний голос.

Я делаю над собой усилие (мне очень хочется зажмуриться, а еще лучше – с головой спрятаться под одеяло) и отважно не отвожу взгляд от светящейся девицы-зеленушки, выглядящей как самая натуральная инопланетянка.

Что будет дальше? Может, она щелкнет пальцами, и в форточку впорхнет летающая тарелка?

Столь драматического развития событий не происходит. Тамара от меня отворачивается, идет к двери, и ее свечение гаснет.

Должна ли я быть польщена этим приватным шоу?

Не знаю, но я чувствую только раздражение, которое вытесняет даже страх.

Волшебно, ничего не скажешь! Теперь я вижу светящихся граждан! Считай, получила пропуск в профессию «Охотник на пришельцев»! Осталось открыть в себе сверхспособность прожигать взглядом двери – и можно возвращаться в большой мир, постоянно испытывающий потребность в могущественных супергероях!

– Я спокойна, я абсолютно спокойна, – нашептываю я сама себе, стараясь не слишком дрожать, потому что от тряски из вены может выскочить игла капельницы.

Уютная тетушка-нянечка приносит мне завтрак и кормит меня с ложечки, как ребенка. Я знаю, это глупо, но ем с закрытыми глазами, чтобы не увидеть еще чего-нибудь такого, что дополнительно меня расстроит. Например, огни святого Эльма на пальцах нянечки.

Я справлюсь, я со всем справлюсь.

На стадии компота я отваживаюсь приоткрыть один глаз и посмотреть на свою кормилицу.

Ничего особенного. Женщина как женщина, таких на планете Земля миллиарды. Не молода и не особенно красива, но никакими цветными огнями не светится, отчего мне сразу же хочется ее признательно расцеловать.

– Спасибо вам огромное! – с благодарностью шепчу я.

– Кушай, детка, на здоровье, – бормочет неиллюминированная нянечка, собирая на поднос пустую посуду.

Я снова закрываю глаза, обессиленно откидываюсь на подушку, намереваясь поспать, и вместо «раз овца, два овца, три овца» мысленно повторяю: «Все хорошо, все будет хорошо, у меня все будет хорошо…»

Мой внутренний голос недоверчиво хмыкает, но я предпочитаю его игнорировать. Пораженческие настроения – это совсем не то, что мне поможет.

Или все-таки позвать окулиста еще раз?

Три недели спустя я уже не сомневаюсь в том, что амнезия – не единственная проблема с моей головой, но по-прежнему храню это открытие в тайне от мира.

Я просто не знаю, кому бы я могла это рассказать? Не докторам, это точно, и не Максу. Я не настолько сумасшедшая, чтобы оттолкнуть единственного человека, который был со мной в прошлой жизни и все еще остается в нынешней.

Конечно, если бы меня навестили Бэтмен, Айронмэн и Человек-паук, я бы не стала таиться и прямо сказала им: «Ребята, в вашем полку прибыло!» И тогда они взяли бы меня с собой, и я бы стала служить человечеству и носила бы на службе экстравагантные эластичные костюмы, а в частной жизни была бы кроткой тихоней, коротающей вечера за вязанием теплых шерстяных набрюшников для ручных черепашек-ниндзя…

– Машенька, вы меня слушаете? – скрипучим лобзиком врезается в мои мысли голос Галины Трофимовны, с которой я делю столик за завтраком.

– Конечно, слушаю, – отвечаю я и в доказательство уверенно цитирую:

– А вы ему сказали…

Галина Трофимовна бесконечно рассказывает эпическую историю своей долгой и трудной семейной жизни. Повествование строится в виде пересказа диалога с мужем: «А я ему сказала, а он мне сказал, и тогда я ему сказала…»

– А я ему тогда сказала: «Виктор Андреич, тебе же нельзя сладкое, съешь лучше листик салата!» – подхватывает успокоенная Галина Трофимовна.

Я смотрю на нее с легкой завистью. Это же надо, прожить в браке почти пятьдесят лет и помнить каждую пикировку в мельчайших подробностях!

Мне бы такую память.

Мне бы хоть двадцать процентов такой памяти!

Я по-прежнему ничего не помню о своем прошлом.

Зато мне, кажется, удалось разобраться в моей нынешней проблеме с глазами. Я сделала это совершенно самостоятельно, без помощи окулиста и психиатра, так что теорию объяснить не могу, но практическую сторону осваиваю все лучше.

Понимаю, это нескромно, но, сдается мне, я действительно супергерой.

Такой вот фокус!

Я вижу мир, вернее, человечество, в ярком свете – это буквально. Что сие за чертовщина, мне все еще непонятно, но явно не сон, потому что я щипала себя, щипала, из-за чего обзавелась дополнительными – не от капельницы и уколов – синяками, но до сих пор не проснулась.

Итак, рассказываю.

Началось это через пару дней после того, как доктора вывели меня из комы, в которой держали все то время, пока проделывали очень, как говорят, болезненные процедуры с моей рукой и с бедром. Этого я тоже не помню.

Я открыла глаза и увидела перед собой размытое розовое пятно, похожее на воздушный шарик. Сфокусировала взгляд – и словно проскочила внутрь розового шара, оказавшегося человеческой головой.

Щелк! И будто канал на телике сменился.

Увидев перед собой худосочное чудище в бинтах и гипсе, я почувствовала отвращение с легкой примесью страха, брезгливую жалость и чувство вины.

От неожиданности – не ждала я такого кино! – я заморгала и тут же снова оказалась в своем собственном теле. Действительно, очень неприглядном, так что не стоило обижаться, но я все-таки расстроилась и даже расплакалась.

А у моей кровати, нерешительно переминаясь, стоял Макс. Розоволицый и расстроенный.

Сегодня я уже не реву. Если честно, занимательные эксперименты со зрением отвлекли меня от скорбных мыслей о том, как много я потеряла, утратив память. Я взяла себя в руки и за те недели, что прошли с момента моего пробуждения на больничной койке, во всех смыслах далеко ушла.

Во-первых, я накопила кое-какие свеженькие воспоминания, так что уже не чувствую себя ноликом без палочки.

Кстати, как раз палочка у меня теперь есть, даже две палочки – это прекрасные костыли, которые я уже дерзаю иногда заменять ходунками. Еще чуть-чуть, шутит очень довольный моими успехами Иван Антонович, и я покину клинику на своих ногах, а не ногами вперед, как ему представлялось вначале.

Во-вторых, я обнаружила, что могу смотреть и видеть совершенно нормально, как все, а могу – иногда – ненормально, причем аномалия эта имеет варианты.

Вариант А: я влетаю в чужую голову и глазами другого человека выхватываю картинку, сопровождающуюся не звуком, как в фильме, а чувствами, которые испытывает этот самый человек.

Вариант Б: я остаюсь на месте и пользуюсь своими собственными органами зрения, но вижу перед собой не людей, а натуральных светящихся монстриков. Зелененькая медсестрица – это еще что, один дедуля в коридоре был лиловым с черными кляксами!

Я знаю, что науке известно около восьми сотен видов светящихся живых существ, и большинство из них обитает в море. Это бактерии, водоросли, моллюски, ракообразные, рыбы – короче, совсем не тот народ, что окружает меня в больнице. На суше, правда, тоже есть светящиеся грибы, черви, улитки, многоножки и насекомые, но людям биолюминесценция не свойственна.

Значит, то, что вижу я (и чего не видят другие) – это вовсе не биолюминесценция.

А что же?

В больнице скучно, и, пока врачи стараются поставить меня на ноги, я развлекаюсь разглядыванием цветных человечков.

Вот взять хотя бы мою сотрапезницу Галину Трофимовну, бывшую учительницу начальной школы, а ныне пенсионерку. Рассказывая о своей трудовой жизни, милейшая, но весьма приземленная женщина, которую все же сложно заподозрить в родстве со светлячками и морскими медузами, ровно светится бледно-сиреневым. По-моему, она находится во власти ностальгии.

А вот та же самая Галина Трофимовна рассказывает о своих уютных домашних ссорах с супругом и при этом светится розовым с белыми прожилками, как, извините, свежее свиное сало.

Я все более привычно анализирую чувства собеседницы: ну-ка, что это у нас? Ага, похоже, тоска и нежность с примесью материнского беспокойства.

Нет, нет, я не анализирую, это неправильное слово. Я разделяю эмоции Галины Трофимовны, принимаю их и именно поэтому хорошо понимаю.

Во всяком случае, когда я перебиваю жалобу на капризного и эгоистичного супруга старушки:

– Не переживайте так, с Виктором Андреичем все нормально, ваши дети о нем прекрасно заботятся, – Галина Трофимовна растроганно вздыхает:

– Ах, Машенька, вы так меня понимаете!

А я не просто понимаю – я буквально сочувствую.

Это свойство фантасты называют эмпатией.

Фантастам, кстати, от меня респект и спасибо. При клинике неплохая библиотека, я в ней уже порылась и слегка подковалась в теории.

Оказывается, писатели-фантасты нас, супергероев, давно уже классифицировали: умеешь разделять чужие мысли – ты телепат, способен считывать эмоции других людей – ты эмпат.

Вообще-то термин «эмпатия» придумал один англо-американский психолог, и было это лет сто назад. А одно из первых определений эмпатии дал сам Фрейд! Но даже он мне в моих поисках истины не помощник, потому что психологи называют эмпатией всего лишь осознанное сопереживание текущего эмоционального состояния другого человека.

С точки зрения психологии эмпатия – это норма. Существуют даже методики выявления у людей уровня способности к эмпатии. То есть и в этом деле, как и в других, кто-то может быть бездарностью, а кто-то гением. Но это не та эмпатия, которую проявляю я.

Моя эмпатия – именно то, о чем пишут фантасты. В их произведениях это состояние считается экстрасенсорным и доступным лишь некоторым людям. Такая эмпатия похожа на эмоциональную телепатию и может включать в себя способность воспринимать чужое эмоциональное состояние «напрямую», даже без контакта с человеком, умение транслировать его состояния и разные другие фокусы, которых я пока не делала.

Мне бы для начала разобраться с тем, что я уже исполняю!

В шахматной терминологии есть слово «пат» – это такая безвыходная ситуация, когда ни один из противников не может победить и им приходится соглашаться на ничью. И есть «мат» – это безоговорочная победа.

Я придумала шутку, понятную только мне: «эмпатовая ситуация» и «эмматовая». Эмпатовая – это когда я вижу свечение чужих эмоций. Эмматовая – когда смотрю чужими глазами и переживаю чувства других людей, как свои. В первом случае я еще могу ошибиться с трактовкой, во втором понимаю все и сразу.

Эмматовый взгляд я пока что совсем не отработала, но он иногда включается сам собой, без предупреждения. Зато эмпатовый я уже неплохо освоила.

Процесс напоминает простое упражнение по коррекции близорукости. Тридцать секунд смотришь на предмет за окном, потом смещаешь фокус на стекло перед тем предметом, и вуаля: вполне себе конкретный одушевленный объект превращается в расплывчатую цветную кляксу!

С неодушевленными предметами это не работает. Думаю, это потому, что они бесчувственные.

– Машенька, почему вы на меня так странно смотрите? – волнуется Галина Трофимовна и щелкает перед моим лицом пальцами, как кастаньетами.

Я перевожу взор эмпата на тарелку с кашей, и пытливый супервзгляд бесславно тонет в овсянке. Каша – субстанция безразличная ко всему, и слава богу.

Как бы я ее ела, если бы она от этого страдала и мучилась?

Я усмехаюсь.

– Вижу, сегодня у нашей колючки хорошее настроение! – произносит мужской голос.

Он тягучий и сладкий, как свежая карамель. У меня от него начинается зубная боль.

Галина Трофимовна, которая сидит лицом к двери, приосанивается и расплывается в улыбке. Мне, чтобы сделать приветливое лицо, приходится постараться.

Аккуратно положив ложку, я оборачиваюсь и вижу счастливого обладателя карамельного голоса.

Это Валентин, он настаивает, чтобы я запросто называла его «Валек», потому что мы-де очень коротко знакомы, он наш ближайший с Максом друг и приятель.

Может, оно и так, но я совершенно этого не помню, хотя при первой встрече Валентин показался мне знакомым. К сожалению, я ошиблась: просто он похож на идеального красавчика, приятеля куклы Барби – белобрысого Кена. Думаю, именно поэтому от Валентина в полном восторге все девочки в возрасте от пяти до восьмидесяти пяти лет.

А в паре с Максом они смотрятся и вовсе сногсшибательно: красавец-блондин и красавец-брюнет – на любой женский вкус. И дамы млеют…

Все, кроме меня.

– Здоров, Валек, – с усилием выжимаю я из себя приветствие. – Зачем пришел?

Галина Трофимовна смотрит на меня с осуждением и укоризненно трясет кудряшками. Верно, я не слишком вежлива, но дело в том, что Валентин мне неприятен.

Я еще не смотрела на него своим новым взглядом эмпата, но почему-то думаю, что увиденное мне не понравится. Очень похоже, что Валентин только притворяется, будто я ему мила и дорога.

Не дорога, это точно, а что касается приязни…

Я не уверена.

Валек подходит и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Я не могу уклониться, потому что Галина Трофимовна и прочие дамы пришпиливают меня к стулу пронзительными взглядами.

Влажные губы Валентина скользят по моей напряженной скуле от челюсти до виска – слишком долго, по-моему! – и щекочут заговорщицким шепотом ухо:

– Я соскучился, крошка.

Он отстраняется – я нервно тереблю мочку уха – и невозмутимо договаривает:

– Давно тебя не… видел.

Мне кажется, или перед глаголом была крохотная пауза? Как будто Валентин хотел сказать что-то другое.

Я сердито смотрю в насмешливые голубые глаза и бормочу:

– Ты же приходил на прошлой неделе!

– Ну, разве она не колючка? – играя на публику, разводит руками Валентин.

Над столиками, где сидят одни лишь дамы, зависает ровный пчелиный гул. Ну вот, теперь я снова стала предметом обсуждения и осуждения.

– Машенька, в самом деле, как можно не ценить такого преданного друга! – лепечет Галина Трофимовна, успевшая пощипать себя за щеки, чтобы они зарумянились.

Мне хочется попенять ей: «Ага, кокетничаете с посторонним парнем? Все Виктору Андреичу расскажу!», но нет желания смущать приятную старушку. Я бы охотно смутила противного Валентина, но, кажется, эта задача мне пока не по плечу.

Он смотрит на меня так, словно знает какой-то секрет – лестный для него, забавный и, возможно, неприличный.

Черт, неужели в былые времена я поверяла этому парню свои девичьи тайны?!

Интересно, какие?

Для меня сейчас все мое прошлое – одна сплошная тайна.

Я нервно комкаю бумажную салфетку, размышляя, посмотреть мне на Валентина новым взглядом прямо сейчас или подождать более подходящего момента?

Пожалуй, я сделаю это позже. Сейчас вокруг нас слишком много людей, мнение которых Валентину не безразлично. В другой обстановке его эмоции будут чистыми, без примесей, и я смогу их воспринять без искажений.

– Ты уже поела?

Валентин берет меня за руку и мягко тянет из-за стола.

– Пойдем, покажу тебе кое-что.

Рука у него очень теплая, почти горячая и неприятно беспокойная. Большой палец настойчиво трогает мою ладонь, остальные тоже шевелятся, как будто пытаются оживить кусок пластилина. Слепить из него зайчика, например.

Одна стена столовой зеркальная, и в обрамлении зеленых плетей традесканции я вижу свое угрюмое отражение. Если я и зайчик, то именно тот, что попал под трамвайчик.

– Не прыгает, не скачет он, а горько-горько плачет он и доктора зовет, – машинально бормочу я.

– Тебе нужен доктор?

Валентин обхватывает меня, как будто я озвучила намерение немедленно пасть замертво.

– Нет.

Я нащупываю свои костыли и использую их как рычаг, чтобы отодвинуть от себя заботливого друга.

– Тс-тс-тс, – укоризненно цокает Галина Трофимовна, от которой не ускользнул мой маневр.

– Так что ты хотел мне показать? – громко спрашиваю я, весьма резво прыгая к выходу на костылях.

Вообще-то я могу уже обойтись одним из них, а вторым, если что, звездану Валентина…

Эта мысль просверкивает в моем мозгу ярким метеором. Ослепленная ею, я останавливаюсь, держа больную ногу на весу, и озадаченно соображаю: что это за глупость такая, а? Ну не нравится мне человек, так что теперь – костылем его бить?!

Ну и манеры у меня. Что я за девушка, скажите?

– Валь, а я всегда была такая… колючая? – в приступе раскаяния спрашиваю я Валентина.

– Что ты! – он мечтательно улыбается. – Я помню тебя совсем другой!

Мне ужасно не нравится его улыбка. Не надо быть эмпатом, чтобы уловить в ней неясный гадкий намек и издевку – легкую, как бег паучка по липкой ниточке.

От отвращения меня передергивает, один костыль подкашивается, и расторопный Валентин не упускает возможности поддержать меня за талию.

– Ты была такая милая, такая нежная, – шепчет он, увлекая меня в оконную нишу.

Плотная плюшевая штора отгораживает нас от больничного коридора.

«Давай!» – командует мой внутренний голос.

И я в упор смотрю на друга фантастическим взглядом «вот-я-сейчас-увижу-что-там-у-тебя-внутри».

К сожалению, это не столь показательно, как посмертное вскрытие. Результативность примерно как у рентгена, полагаю. При условии, что снимок изучает рентгенолог-самоучка.

Валентин светится красно-коричневым. Он в бурых космах, как медведь.

Долю секунды мне кажется, что это имеет важное значение. Что-то особенное связано у меня с медведями…

В голове возникает и, не успев оформиться, тает картинка, которую уже в следующий миг я абсолютно не способна восстановить даже в общих чертах.

Значит, бурый. С кроваво-красными прожилками и дымными всполохами черного.

Моя эмпатическая «Библия цвета» пока что не настолько хорошо освоена, чтобы я классифицировала чувства Валентина во всех подробностях, но совершенно очевидно, что основой их является то, что поэты пафосно называют вожделением.

О-о, приехали! У нас тут что – любовный треугольник?!

Я озадачена и смущена.

Черт, черт, черт! Неужто я изменяла Максу с его лучшим другом? Или не изменяла, хотя Валентин этого хотел и, несомненно, хочет и сейчас?

А Макс об этом знает?

Я прислоняюсь пылающим лбом к прохладному стеклу.

Насчет Макса…

Ладно, признаюсь. Я не решаюсь применить к нему свои новые таланты эмпата!

Просто боюсь.

Макс – это ведь та соломинка, за которую я держусь, чтобы не утонуть в темном море.

Кто поместил меня в клинику? Макс.

Кто оплатил мое долгое дорогое лечение? Макс!

Кто сидел со мной рядом, когда я была без сознания, и жадно ловил обрывки моих слов, а после навещал так часто, как только позволял Иван Антонович, пока я сама не сказала – хватит, у тебя ведь наверняка есть и другие дела?

Макс, Макс, Макс!

И он не собирается бросать убогую, он обещал, что заберет меня из клиники в специально купленную для нас квартиру, а это крайне важно для девушки, которая не знает, куда ей идти.

Поэтому я не могу, просто не смею усомниться в том, что Макс меня любит.

Ну и еще – это ведь как-то неэтично, правда? Без предупреждения сканировать эмоции любимого человека – это примерно то же самое, что читать его личный дневник или смс-сообщения в телефоне.

А рассказать Максу о том, что я умею проделывать такой фантастический трюк, тем более не могу. Он ведь влюбился в меня еще до аварии, когда я никакими такими способностями не обладала и была нормальной (хочу надеяться) девушкой. Что если у моего любимого мужчины аллергия на экстрасенсов, и подружка-эмпат ему резко разонравится?

– Вот, видишь ее? – перебивает мои мысли голос Валентина.

Я снова испытующе смотрю на него. Хм, пылкой страсти поубавилось, появилось беспокойство.

– Кого? – переспрашиваю я и вижу, что подернувшая бурое свечение серая ряска быстро тает.

Беспокойство ушло.

– Машину! Ты и ее не узнаешь?

– А это та самая?!

Я подаюсь к оконному стеклу так резко, что снова прикасаюсь к нему лбом.

Прямо под окнами клиники припаркован блестящий ртутно-серый «Рено».

Не может быть! Мне сказали, что он разбит так, что восстановление невозможно.

– Машина новая. Марка та же, а цвет другой, – поясняет Валентин. – Макс сказал, он привык к «Рено», вполне нормальная тачка. А ты что скажешь? Как, не тянет снова погонять?

Я краснею.

Мог бы и не говорить об этом.

Мне известно, что в аварию я попала на автомобиле Макса, и это был «Рено». Стыдно сказать, но я хлебнула лишку и без спросу поехала кататься на чужой машине по горной дороге, где все повороты крутые, других нет…

В общем, выходит, что я сама виновата в аварии.

Хорошо еще, что Максу удалось получить страховку за разбитый мной автомобиль. Если бы не это, не знаю, стал бы он так заботливо выхаживать меня в частной клинике или собственноручно придушил бы, чтобы не мучилась? Многие вполне достойные мужчины свои машины любят гораздо больше, чем девушек.

А Валек-то каков, непременно ему надо меня подколоть!

– Нет, не тянет, – угрюмо ворчу я. – Даже не уверена, что я помню, как водить машину.

– Вспомнишь, все вспомнишь, – обещает Валентин и снова смотрит на меня так, знаете, плотоядно и с насмешкой…

– Мне на процедуры пора, – говорю я, резко отдергивая штору. – Спасибо, что навестил, и пока, привет Максиму.

– Да Максим у нас и так с большим приветом, – смеется Валентин.

Мне не хочется оставаться с ним рядом, хотя стоило бы уточнить, что именно этот ехидный злыдень имеет в виду на сей раз? Что увлечение Макса мной есть верный признак сумасшествия? А сам Валек тогда кто – вообще сексуальный маньяк?

Я ковыляю в палату, не глядя на пациентов, которые бредут встречным курсом.

Я никого не хочу видеть.

Знаете, чужие чувства – это как похмелье без выпивки!

«Трезвость – норма жизни», – одобрительно бормочет мой внутренний голос.

– Все будет хорошо, – в такт прыжкам на одной ножке повторяю я свою мантру. – Все будет хорошо. Все. Будет. Хорошо.

– Тебе нравится? – спрашивает Макс, отводя ладони, которые он держал у моих глаз, как шоры.

– Очень… Очень мило, – жалко лепечу я, оглядывая просторную комнату.

«Мило» – невыразительное слово, но я не могу придумать ничего получше, потому что разочарована.

Нет, сама по себе комната прекрасна! Она большая, светлая, недавно отремонтированная и демократично меблированная в минималистском стиле. И разочарована я вовсе не тем, что помещение похоже на безликий выставочный стенд магазина «ИКЕА». Меня огорчает тот факт, что я не вижу в интерьере ничего, что доказало бы: это жилье – мое.

– А где мои вещи? – спрашиваю я Макса.

– Какие?

– Ну… разные.

«Разные, разные! Голубые, красные! Желтые, зеленые, мали-и-иновые!» – не упускает случая запеть веселую песенку мой внутренний голос.

Я и сама не понимаю, какими вещами интересуюсь. Просто мне казалось, что в моем жилище должны присутствовать предметы, сохранившие отпечаток личности хозяйки.

Ну я не знаю… Корзинка с незаконченным вязаньем (не зря же я думала о набрюшниках для черепашек, я явно знакома со спицами), разбросанные там и сям конфеты и шоколадки (я сладкоежка, этот факт мне открылся еще в больнице), любимый плед на ручке кресла, облезлый плюшевый мишка с оторванным ухом…

При слове «мишка» по моим мозговым извилинам проходит беспокойная рябь, я замираю в ожидании, но ничего не происходит. Волнение затихает бесследно, в дистиллированной памяти ничего не всплывает.

Да что такое у меня с медведями?!

«Может, ты была цирковой дрессировщицей? – оживляется неугомонный внутренний голос. – Принцессой цирка! Але, гоп!»

– Гоп-стоп, – бурчу я.

– Какие – разные? – настаивает на конкретном ответе Макс.

– Да любые! Хотя бы фотографии в рамочках!

– Ты же не любишь фотографироваться, – пожимает плечами любимый. – Говоришь, что ужасно получаешься на снимках, хотя это полная чушь.

– Правда?

Я чувствую, что очень сильно изменилась. Я бы хотела сфотографироваться вместе с Максом! Не сию минуту, конечно же, не сразу после выписки из больницы, но после посещения косметолога и парикмахера, которые, надеюсь, смогут сделать меня чуточку симпатичнее, чем в натуральном виде.

– А где моя одежда? Белье, обувь? Домашние тапочки?

В больнице я пришла к смелому выводу, что по тапочкам можно очень многое узнать об их владельце.

– Ты же не носишь халаты и тапки! – Макс как будто чуточку возмущен.

– А… что же я ношу? – осторожно спрашиваю я и с тайным страхом жду ответа.

Мне рассказали (не один человек и не один раз), что в клинику меня привезли без одежды.

Ну, ладно, не просто без одежды, а буквально в чем мать родила!

Представляете?

Все, что я знаю о себе «доисторического» периода – что я в голом и пьяном виде слетела ночью в пропасть на чужой машине!

Это не способствует самоуважению.

– Шорты, майки, носки, – коротко перечисляет Макс.

Я облегченно выдыхаю. Слава богу, я хотя бы по дому не разгуливала в костюме голого короля!

– И где же они?

Черт с ними, с тапочками, ведь любимые домашние шорты (плюс к ним еще майка, плюс носки) тоже могли бы кое-что рассказать о своей хозяйке.

К примеру, если это были мягкие хлопчатобумажные штанишки-буф с цветочными принтами, значит, я романтичная особа. А если тугие «велосипедки» цвета хаки – наверное, я феминистка. А если высоко обрезанные джинсы…

– Старые я выбросил, а новые лежат в комоде, – равнодушно сообщает Макс, обрывая мои волнующие фантазии на тему штанишек.

– В комоде!

Со всей возможной скоростью (а это не так уж быстро, потому что я хромаю, как пират-ревматик на деревянной ноге) я бросаюсь к упомянутому предмету мебели.

Э-э-э… М-да, негусто.

В ящике нахожу простые хлопчатобумажные носки (четыре пары в запечатанных пакетиках) и соответствующее количество такого же элементарного белья – тоже нового, с ярлычками.

– Кто это покупал?

Мне кажется, или Макс краснеет?

– Что-то не так? – спрашивает он вместо ответа.

– Нет-нет, все нормально, даже прекрасно, я очень люблю натуральные ткани, – торопливо заявляю я. – Хлопок, лен, конопляное волокно…

Гм, что-то не то я говорю, про коноплю не стоило бы, это как-то компрометирует.

– Шелк, шерсть, диагональ, драп, габардин, – меня несет.

Я собираюсь еще упомянуть натуральный мех, потому что он совершенно точно мне очень нравится – я видела норковые шубки в гардеробе клиники и тихо обзавидовалась, но в этот момент понимаю, что еще не заглядывала в гардероб, а ведь он может оказаться настоящим Клондайком!

– Как! Это все?!

Не оказался.

Улыбка, которую я удерживала так долго и старательно, капризно выгибается и перевернутой скобкой царапает мой вздрагивающий подбородок.

Макс заглядывает в подсвеченное нутро просторного шкафа через мое плечо. Рассматривать там особенно нечего: одни поношенные голубые джинсы с вышивкой, одна розовая футболка со стразами и пятнышком алой помады на вороте и один сине-серый кардиган из тоненького трикотажа, тоже явно неновый.

– Ни курточки, ни плащика, ни шубки? – жалко лепечу я, надеясь, что не выгляжу при этом как алчная дурочка.

– Так ведь было лето! – защищается Макс.

Я сникаю. Он говорил мне, что купил эту квартиру незадолго до аварии и пожить в ней до ремонта мы не успели.

Увы, здесь все новое, а это значит, что искать тут себя старую бессмысленно.

– Помочь тебе собраться? – спрашивает Макс.

Кажется, ему не терпится отсюда убраться.

Или убрать отсюда меня.

– Что тут собирать? Лучше дай мне денег, – грустно отвечаю я. – Куплю все новое на курорте, хоть так себя порадую.

– Отличная мысль, – соглашается милый и сразу же заметно веселеет. – Тогда поехали?

– Поехали.

Повесив голову, я ковыляю к двери.

Внутренний голос укоризненно шипит что-то скверно рифмованное про глупых кур и неблагодарных дур, но я предпочитаю не принимать эти нелестные эпитеты на свой счет. В данный момент меня мучит не совесть, а обида. Я так надеялась! Так мечтала, что вспомню все, оказавшись в нашем с Максом уютном гнездышке!

Я, правда, полагала, что наше пребывание в гнездышке ознаменуется актом плотской любви – это же логично, не правда ли? Но Макс по-прежнему обращается со мной так, словно я стеклянная (оловянная, деревянная), ограничиваясь пожатием руки и поцелуем в щечку.

Впрочем, не могу сказать, что это обстоятельство очень сильно меня расстраивает. Я по-прежнему не нахожу в себе тех пылких чувств, которые должна, по идее, питать к любимому.

Мне даже страшно становится от мысли: а вдруг я его обманывала?! Что, если я только притворялась, будто страстно люблю Макса, скажем, из корысти?

«Из какой-такой корысти? Что ты с него поимела? – недоумевает мой внутренний голос. – Шубку он тебе до сих пор не купил, хотя на дворе уже осень!»

Это правда, клумбы под деревьями у дома сплошь завалены желтой листвой. Я рассеянно ковыряю носком ботинка многослойные залежи, пока мой мужчина прогревает мотор автомобиля, на который я поглядываю со сложным чувством.

Один такой «Рено» я уже угробила, никак нельзя поддаваться желанию поклянчить порулить вторым!

– Поедем, красотка, кататься? – весело окликает меня Макс, и тут же улыбка его тускнеет. – Все в порядке? – настороженно спрашивает он и приглашающе похлопывает по сиденью. – Поехали?

Боже, он идеальный мужчина! Другой давно уже порвал бы с беспамятной дурочкой, доставляющей столько проблем!

– Знаешь, я тебя очень люблю, – виновато говорю я, забравшись в машину.

– И я тебя, – отвечает Макс.

Я, признаться, в ожидании, но вместо того чтобы развить лирическую тему нежным поцелуем, Макс энергично давит на педали газа, и машина трогается.

Я задумчиво хмурюсь.

Между прочим, сегодня мы с Максом впервые остались вдвоем! Уединиться в клинике не представлялось возможным, потому-то мой мужчина и не пытался организовать тет-а-тет. Но сейчас-то, скажите, что ему мешает расслабиться и держаться со мной по-свойски? Я уже не говорю про секс, без него, если честно, я пока обойдусь, но хотя бы поболтать по-приятельски можно, ведь правда?

– Эээээ, – мычу я, пытаясь придумать, с чего бы начать задушевный разговор с любимым.

Черт, ничего не помню! Ничегошеньки! А ведь были, наверное, у нас актуальные темы, интересные обоим, и свои милые словечки, и шутки «на двоих».

– Макс, расскажи мне про аварию, – брякаю я, не придумав ничего получше.

Признаться, эта тема для меня наиболее актуальна.

– Ты опять?!

Мой мужчина сердится.

– Я же говорил, что не хочу об этом говорить никогда! Ты понимаешь значение слова «никогда»? Это значит – ни разу больше, никаких вопросов, все, аллес капут, никакого обсуждения случившегося!

– Прости, прости!

Я поднимаю руки, как пленный солдат. Хенде хох – это точно в тему капута и аллеса.

– Я убежден, что эти разговоры нервируют не только меня, они очень вредны для тебя, – немного успокоившись, продолжает Макс. – Такие душевные раны не следует бередить. Забудь, позволь изгладиться этому из памяти.

– Из нее уже и без того слишком многое изгладилось, – ворчу я, отвернувшись.

– Не из твоей памяти! Из моей! – Макс стучит по клаксону, и миниатюрный «Смарт» перед нами испуганно подпрыгивает. – Идиоты, кругом одни идиоты…

Я уверена, что он имеет в виду не меня, но мои губы дрожат, и какой-то невидимый нерв внутри рвется, как струна, со звоном.

Все, мое терпение закончилось.

Я готова рискнуть.

– Макс, посмотри на меня! – требую я.

– Что, прямо сейчас? Ты хочешь снова попасть в аварию? – язвит мой милый.

– На светофоре посмотри! – ору я.

«Рено» замирает перед «зеброй» пешеходного перехода.

– Ну, я смотрю на тебя! В чем дело, дорогая? – почти спокойно спрашивает Макс, умудряясь в конце фразы ласково улыбнуться.

Он не знает, что я супергерой с супервзглядом. Что он видит, глядя на меня? Разгневанную ведьмочку с насупленными бровями и губами куриной попкой.

А что вижу я, глядя на него?

Плотный кокон из красного и черного, лиловые грозовые тучи и фиолетовые протуберанцы.

Другими словами – старательно подавляемые ярость и ненависть, злобу и липкий страх.

– Ох!

Такое ощущение, будто меня с размаху ударили по лицу.

И это мой любимый мужчина? Любимый и любящий?!

Не смешите меня.

Точнее, не страшите.

Вся дрожа, я отворачиваюсь к окну.

Мне надо подумать. Мне надо понять, что происходит. Мне нужно вспомнить, что случилось.

– Замерзла? – как ни в чем не бывало спрашивает Макс и включает печку. – Сейчас согреешься. Ты не против, если мы заедем за Вальком? Он попросил захватить его.

Я не отвечаю, и это сходит за согласие.

Валентин живет в рабочем поселке на окраине. Мы подбираем его у казарменного типа здания с облезлой вывеской «Общежитие», и я впервые задумываюсь о том, что их объединяет – Валька и Макса? Вряд ли общие дела, потому что разница в материальном положении приятелей очевидна. Наверное, они друзья детства, только мой милый Макс с годами смог выбиться из дворовой песочницы в люди, а противный Валентин так и остался в низах.

Потом я вспоминаю, что Макс мне никакой не милый, и снова мрачнею.

– Тебе дурно? – замечает навязчиво заботливый лже-милый. – Что, укачало? Давай-ка, ты пересядешь назад, там ты сможешь прилечь, если захочешь.

Я не настроена спорить, мне вообще не хочется разговаривать. Макс останавливает машину, и мы с Валентином меняемся местами, но эта диспозиция сохраняется недолго.

– Останови-ка, – командует Валек и, когда Макс безропотно выполняет его просьбу, бесцеремонно подсаживается ко мне на заднее сиденье.

Макс, наблюдающий за мной в зеркало заднего вида, трогается прежде, чем я успеваю открыть дверцу и пересесть вперед. Я вынуждена делить диванчик с Валентином, отчего меня и в самом деле начинает тошнить.

Мне не нравится его запах и раздражает соседство крупного тела, которое на крутом повороте бесцеремонно наваливается на меня, а потом упорно остается слишком близко.

Я кошусь на руку, которую Валентин положил на сиденье: мне мерещится или она действительно приближается? Подползает к моему бедру, перебирая мясистыми пальцами, как членистоногое. Касается колена.

– Макс, останови машину! – кричу я и очень убедительно – притом не особо стараясь, – изображаю рвотный позыв.

Пачкать новую машину автовладельцу не хочется. «Рено» спешно сворачивает на обочину. Я вываливаюсь туда же. Демонстративно держась за горло, отхожу от машины метров на десять. Отдышавшись, выдергиваю из кармана подаренный мне Максом коммуникатор и посылаю вызов на единственный номер, записанный в памяти нового телефона.

– Алло? – удивленно откликается трубка, и одновременно Макс распахивает автомобильную дверцу со своей стороны и высовывается из машины.

Я отворачиваюсь и, стоя к нему спиной, говорю в трубку:

– Выйди, пожалуйста, нам срочно нужно поговорить. Наедине!

Мне показалось, или мой как-бы-милый пробормотал «вот ведь дура»?

Макс выходит из машины. Зябко ежась – куртку он оставил на крючке в салоне, – приближается ко мне и укоризненным взглядом спрашивает: мол, что еще за фокусы?

– Макс, так больше не может продолжаться! – звенящим шепотом говорю я. – Извини меня, но это невыносимо. Ты должен поговорить со своим другом!

– С нашим другом.

Макс как будто не удивлен.

– Мне он не друг! – возражаю я. – Макс, ты, наверное, не видишь, что происходит, но Валентин ко мне бессовестно клеится!

– Фу, – гримасничает Макс.

Не знаю, что ему не понравилось – слово, которое я выбрала, или его смысл.

– Именно что «фу»! – горячо соглашаюсь я. – Он мне противен! Мне вообще не нравится, когда меня бесцеремонно трогают посторонние люди! Скажи своему другу, пусть не лезет ко мне, пусть вообще ко мне не приближается!

– Да ради бога! – Макс пожимает плечами. – Ты все придумала, но ладно, так и быть, я поговорю с Вальком на обратном пути, когда мы поедем без тебя. Объясню ему, что в клинике ты малость одичала, и попрошу какое-то время держаться на расстоянии. Тебя это устроит?

– Да, – коротко отвечаю я, потому что нельзя требовать слишком много.

Вообще-то я предпочла бы, чтобы Валек отвалил от меня на веки вечные, аминь!

– Но только поговоришь ты с ним об этом не на обратном пути, а сейчас!

– Вот прямо сейчас? Сию же минуту?!

Макс закипает.

– Не сию минуту, но на ближайшей остановке, – немного отступаю я. – Ты же будешь заезжать на заправку? Я выйду за кофе, а вы тем временем побеседуете тет-а-тет.

Не дожидаясь ответа, я возвращаюсь к машине и занимаю место на переднем пассажирском сиденье.

Макс слишком сильно хлопает дверцей. Злится?

Я поворачиваю голову и смотрю на него, как эмпат.

Ого! Ого-го! Злится – это слабо сказано!

Он в бешенстве.

– Милые бранятся? – ехидно интересуется с заднего сиденья Валентин.

Я угрюмо молчу.

Макс объявляет:

– Через десять минут сделаем остановку на заправке! – и рвет машину с места, как на гонках.

– Может, песенку какую-нибудь споем? – предлагает неугомонный Валек и сам же затягивает:

– Если с другом вышел в путь, если с другом вышел в путь, ве-се-лей до-ро-га!..

Макс молча нажимает кнопку на панели автомагнитолы, и салон распирает могучее крещендо симфонического оркестра, сопровождающего виртуозный скрипичный запил Ванессы Мей. Музыка слишком громкая, но по накалу страстей вполне соответствует наэлектризованной атмосфере в машине.

Макс вцепился в руль и смотрит прямо перед собой, дергая щеками так энергично, как будто он тоже в оркестре и его игра желваками в темпе presto прописана в партитуре.

За окнами тянется желтушный лес, воздух пахнет прелью и грибами. Низкое влажное небо, в которое упирается полоса асфальта, похоже на гигантский серый гриб на черной ножке. Лаковые красные ягоды на кустах боярышника смахивают на жуткую кровавую росу.

Неподходящие декорации для истории со счастливым концом.

Я мрачнею. Ванесса Мей наяривает на скрипке, распиливая мне душу.

Прямо по курсу появляется автозаправка.

Я снова достаю телефон и, прикрываясь плечом, незаметно выбираю нужную функцию.

Не знаю, каков этот кофе на вкус, но он очень горячий. Я не могу его пить, только глубоко вдыхаю ароматный пар и грею пальцы о бумажный стакан.

Сквозь витринное стекло смотрю на «Рено», в котором сидят Макс и Валек. Они разговаривают – я вижу, что Макс обернулся назад, а Валентин слегка подался вперед. Я не слышу ни звука, но это меня нисколько не беспокоит.

В пластиковом кармане на передней дверце лежит мой мобильник, включенный в режиме диктофона, и мне лишь самую малость стыдно, что я бессовестно шпионю.

Интересно, если бы сейчас на меня посмотрел какой-нибудь другой эмпат, что бы он увидел?

Наверное, в этот момент я словно северное сияние – вся в разноцветных сполохах, ибо пребываю в растрепанных чувствах.

«Рено» нетерпеливо сигналит – это мне. Я выхожу из кафе-стекляшки, оставляю полный стакан на парапете и с невозмутимым видом сажусь в машину.

– Вкусный был кофе? – как ни в чем не бывало спрашивает Валентин.

– Очень, – отвечаю я и закрываю глаза, показывая, что хочу и буду спать.

Через некоторое время улучаю момент – мои спутники глазеют на обгоняющий нас кабриолет и комментируют водительское мастерство его владельца – и достаю из кармашка на дверце свой телефон. Выключаю его, опускаю в сумку, снова изображаю безмятежный послеобеденный сон, а потом по-настоящему засыпаю.

Меня аккуратно хлопают по щекам.

Я слышу сладкое мурлыканье:

– Проснись, красавица!

А потом сердитый голос:

– Сказано тебе, не лезь!

Я открываю глаза и вижу хмурого Макса, оттирающего в сторону ухмыляющегося Валентина.

– Приехали, – сухо информирует мой как-бы-милый и галантно подает мне руку.

Опираясь на нее, я выбираюсь из машины и делаю несколько неуверенных шагов по гравийной дорожке.

За время поездки я отсидела здоровую ногу, отчего моя походка в стиле одноногого капитана Джона Сильвера становится особенно эффектной. Вижу, что женщина в окне небольшого аккуратного домика засмотрелась на меня, приоткрыв напомаженный рот, и с вызовом говорю ей:

– Здрасте.

– Д-добрый день, – отвечает она и исчезает за шторой.

Шторы красивые, из плотного бежевого бархата. Складки такие ровные, словно их вырезали из песчаника. Стены домика сливочно-желтые, гладкие, над высоким крыльцом навесной козырек на изящных чугунных завитушках.

«Шикарный склеп!» – оптимистично резюмирует мой внутренний голос.

Я изучаю лакированную табличку у двери: «Санаторий «Золотые зори», бунгало 13».

Золотые – это хорошо, а тринадцать – плохо. Или я несуеверна?

Не помню.

Макс обходит меня на крыльце, заносит в дом мой чемодан и изнутри зовет:

– Дорогая, заходи, открыто!

Напомаженная особа в униформе кошмарного оранжево-розового цвета (правильно, золотые же зори) ждет у двери, с намеком потряхивая деревянной грушей с выжженным на ней роковым номером «13». К груше на манер металлических листиков прицеплены ключи – один желтый, другой серый.

– Теплое одеяло в шкафу, если понадобится утюг – скажите, а не то я могу погладить ваши вещи, если вам самой несподручно, – ласковой скороговоркой сообщает мне оранжево-розовая женщина.

Теперь она смотрит не на хромую ногу, а на руку, которую я по привычке держу на уровне груди.

Надо отвыкать, рука уже срослась и почти нормально работает.

– Обязательно, – неопределенно отвечаю я, заходя в комнату, которая станет моим домом на три недели.

Макс оплатил мое санаторное лечение. Даже не знаю, что я чувствую по этому поводу – признательность или досаду? Есть ощущение, что как-бы-милый тянет время, не желая начинать совместную жизнь со мной. С другой стороны, я рада этой отсрочке.

– Уютное гнездышко! – в окно заглядывает Валентин.

Появление между горшками с геранью его лучащейся улыбкой физиономии вызывает у меня острое желание стянуть ботинок и метко запустить его… Не в герань.

– Кроватка удобная? – не подозревая о моих мыслях, заботливо интересуется Валентин.

– Матрасик чудесный, дорогой, ортопедический! – с готовностью отзывается вместо меня розово-золотая горничная. – Он запоминает и сохраняет форму тела!

– Формы тела – это да, это надо сохранять, – бормочет Валентин, пялясь на мою грудь в тонком свитере.

Я как раз потянула с плеч куртку, но, поймав жадный мужской взгляд, опять ее запахиваю.

Макс подходит к окну и с резким треском задергивает занавеску перед лицом Валентина.

– Спасибо, – бормочу я.

– Спасибо, до свидания! – раздраженно отвечает Макс. – Надеюсь, тебе тут будет хорошо, отдыхай, лечись, восстанавливайся и звони, если что. А мы поехали.

– Спасибо, до свидания, – повторяю я.

Это звучит, как издевка, чего сердитый Макс не замечает, а мне сейчас совершенно безразлично, обидится он на меня или нет.

Я сама обижена и возмущена. Мы расстаемся на три недели – и вот как пылко прощаемся: «Звони, если что»!

Я сжимаю в кармане мобильник.

Не знаю, как насчет звонков, но этот телефон мне пригодится, не сомневаюсь.

Мужчины садятся в машину и уезжают. Я подхожу к окну, выглядываю в щелку между занавесками, провожаю ускользающую каплю «Рено» долгим взглядом, плотно закрываю раму и достаю из кармана ключи, врученные мне горничной.

Запираю дверь изнутри. Сажусь на кровать. Достаю мобильник.

Нервно крещусь и включаю шпионскую запись.

Знаете, чем я занимаюсь?

Я продолжаю придумывать новые слова.

Сочинила еще одно, немного странное: «волотопая».

Произносится почти как «волоокая», но не про красавицу, а про меня. Я ведь одну ногу тоскливо приволакиваю, а другой бодро топаю. Волотопая я!

Это хорошо говорить с вологодским акцентом, усердно окая: вОлОтОпые мы!

Волотопые и очень приметные на фоне золотой осени, потому что оставляем за собой на засыпанной листьями парковой дорожке необычный кильватерный след – несимметричный: пунктирный от правой ноги, сплошной от левой.

Видите, чтобы выследить меня в лесу, не надо быть опытным таежным охотником.

Впрочем, никто за мной не идет, а редкие встречные расступаются, пропуская убогую.

Я в санатории уже третий день, и за все это время разговаривала только с горничной, администратором в столовой и двумя дедами, которых посадили за один столик со мной, видимо, объединив нас по очевидному общему признаку – наличию хромоты.

Стариканы мои – ветераны войны с Булгарией и Хазарским каганатом, им лет по тысяче, и уши у них поросли кудрявым волосом снаружи и вековой пылью изнутри. Докричаться до барабанных перепонок уважаемых старцев с первого раза у меня не получилось, а потом я уже и не пыталась. При встрече за трапезой мы с ними друг другу приветливо киваем, в переменах между блюдами, которые привозят на скрипучих вихляющихся тележках дородные женщины в кружевных наколках, обмениваемся улыбками, а после десерта расходимся, синхронно шаркая, в разные стороны.

Даже не знаю, что бы я отдала за возможность задушевного разговора с понимающим человеком!

В отсутствие собеседника я внимательно слушаю звуки природы. Вот, царапая асфальт коготками, прошуршал мимо меня пятипалый кленовый лист. Вот раззява-белка каштан уронила: тук! Вот птица на ветке заголосила – не знаю, какая, я в птичьих голосах не разбираюсь и наверняка отличаю только петуха и кукушку.

Моя собственная поступь на слух звучит так: «Топ – шкряяяяя, топ – шкряяяяя…». Немузыкально, но ритмично.

«Может, хватит?» – недовольно бурчит мой внутренний голос.

Я понимаю, о чем он.

Хватит уже болтать, заглушая собственные мысли, мешая им родиться, роиться, опыляться, скрещиваться и…

Нет, правда, хватит!

Я останавливаюсь и руками в кусачих вязаных перчатках сильно тру лоб и щеки.

Я не знаю что мне делать.

Я в шоке, в растерянности, в полной прострации.

Моя соломинка переломилась: хрусть – и нету ее!

Я опускаюсь на холодную деревянную скамью под хвойным деревом и делаю то, что за последние три дня делала уже сто миллионов раз или чуть больше: достаю телефон и включаю запись, столь находчиво добытую мной в недобрый час.

Голоса звучат тихо, но они узнаваемы, и речи понятны. Непонятно другое: почему обо мне говорят в таком тоне и такими словами?!

– Что? Ломается сучка? – зло смеется Валентин.

– Ломается-обломается, – отвечает ему Макс. – А ты не спеши! Куда ты прешь, как танк? Договорились же – после свадьбы!

– Три недели в санатории, потом вы заявление подадите, еще месяц или два, пока распишетесь, это сколько же я должен ждать? – возражает Валентин. – Ты-то свое уже получил!

– Еще не все получил, квартиру мы только после развода поделим, – говорит Макс.

Голос у него довольный.

– Небось надеешься, что папа Тугарин еще вагончик-другой бабла подгонит? – опять смеется Валентин. – Ну-ну! А мне денег не нужно, я натурой возьму, как договаривались.

Макс весело хмыкает:

– А кто против? Подожди до свадьбы – и вперед, трахай сучку сколько влезет!

– Хорошо сказал!

Оба мерзко ржут.

– О, таращится, глаза пучит, как будто ее уже того! – отсмеявшись, говорит Макс. – Давай, дурища, неси сюда свою сладкую задницу!

Громко гудит клаксон. Пять секунд тишины. Потом слышен щелчок, длинные шорохи, звонкий хлопок закрывшейся дверцы.

– Вкусный был кофе? – как ни в чем не бывало спрашивает Валентин…

Я выключаю телефон и ладонью в колючей перчатке баюкаю голову, словно горюющая бабка: «Ой, лихо, лишенько…»

В который уж раз я слушаю эту запись – и мне все еще очень, очень больно!

– Ладно, – говорю я белке, наблюдающей за мной с дерева. – Ладно, есть ведь не только плохая новость, но и хорошая.

Белка растопырочкой фиксируется на стволе вниз головой. Вроде слушает меня, и от этого становится как-то легче.

– Хорошая новость: я толковый эмпат! – говорю я. – Никаких сомнений: я совершенно правильно определила, что именно чувствуют ко мне эти два друга.

Я морщусь. Белка ждет.

– Ты упадешь, когда узнаешь, – предупреждаю я, потому что она сидит в неустойчивом равновесии на подозрительно тонкой ветке.

Попа у белки толстая и свешивается с ветки с двух сторон. Белка здоровая, так сказать, дебелая. Белка-дебелка!

А я больная дебилка…

«Ну-ну!» – тормозит неуместный самоедский порыв мой внутренний голос.

Белка требовательно цокает.

– Сказать тебе плохую новость тоже? – Я вздыхаю. – Ладно. Плохая новость заключается в том, что я кругом в дерьме. Макс женится на мне, чтобы развестись, а потом отдаст меня Валентину. Только не спрашивай, зачем ему это нужно, я ничего не понимаю.

Белка-дебелка взмахивает хвостиком, давая понять, что ей мои страдания совершенно безразличны, и убегает.

Я тяжело, как настоящая старушка, поднимаюсь со скамьи и бреду по кленовой аллее к местной достопримечательности – часовне, которая вырезана в скале. Там бьет родник, объявленный святым, и постоянно толпятся люди.

Мне хочется к людям, я уже не могу быть одна.

У часовни что-то вроде маленького митинга – или как называются такие сборища религиозных фанатиков? Один дядечка, стоя на перевернутом ведре, громко распространяется на тему страшного вреда идентификационных номеров налогоплательщиков. Уверяет, что это печать дьявола, не меньше.

Он кричит:

– Кто получил ИНН, покайтесь и больше так не делайте!

Вокруг него человек десять благодарных слушателей. Все кивают, хлопают в ладоши, предают анафеме налоговую службу.

А я даже не знаю, есть ли у меня ИНН? У меня ведь даже паспорта не было, пока Макс мне его за деньги по блату не выправил. Он сказал, что я все свои документы куда-то дела, а куда – неизвестно. Может, сожгла, может, в окно машины выбросила, когда катила голышом в неведомую даль.

Версия про окно машины кажется не лишенной смысла. Что-то такое мне смутно помнится. Очень, очень смутно.

– Что нас всех спасет? ИНН? – с нескрываемым сарказмом спрашивает мужик на ведре.

Что спасет меня, кто бы мне сказал? Я-то на Макса надеялась, а он, выходит, обманщик…

– Вера, – отвечают оратору из толпы.

– Что? Громче! – он взмахивает руками, как дирижер.

– Вера! – истошно орет какая-то женщина. – Вера!

Дзинь! В моей голове как будто разбивается что-то стеклянное. В глазах темнеет, и я слышу отчаянный женский крик:

– Вера! Верочка!

Голыми руками (куда делись перчатки?) я выкручиваю руль, и машина криво, боком уходит в пропасть.

– Господи, нет! Не надо! Я не хочу!

Я крепко-крепко сжимаю ненужный руль и, продолжая кричать, зажмуриваюсь.

– Вот и хорошо, вот и славно, – уютным басом приговаривает женщина в белом, старательно подтыкая одеяло.

Ее усилиями я крепко зафиксирована на кровати. Если даже захочу вскочить или забиться в истерике – не смогу, одеяло меня удержит: я в нем, как кенгуренок в материнском кармане. В тепле и покое.

Да и желания истерить и вскакивать у меня нет. Мне сделали пару уколов, и теперь пропали все желания, кроме одного: спать, спать, спать.

– Вот и поспи, вот и правильно, – мягко рокочет женщина в белом. – Сон – это лучшее лекарство. Поспишь, проснешься – и все будет по-другому.

Хочется верить!

Я закрываю глаза. А когда открываю их снова – вижу, что женщина в белом была права: кое-что изменилось.

Главным образом, она сама. Обширная тетечка с шаляпинским басом чудесным образом превратилась в тоненькую девочку с нежным голосом.

– Проснулись? Вот и чудненько, доброе утро! – мелодично чирикает она и откладывает в сторону планшетный компьютер. – Как самочувствие? Чего-нибудь хотите?

– Пить, – хрипло прошу я и сажусь в постели. – И есть.

– Сейчас все будет, я закажу завтрак, – обещает девочка и идет к старомодному телефону, в лучших традициях прошлого века закрепленному на стене в подобии прихожей.

– У вас какой стол? – кричит она оттуда.

– Стол? – недоумеваю я.

Я уже привыкла, что доктора все время интересуются стулом пациентов, но столом?

– Номер диеты у вас какой? – розовый девочкин пальчик с аккуратным маникюром замирает над дырочкой телефонного диска.

– Не знаю, – отвечаю я. – Не помню. Я, видите ли, о себе вообще ничего не помню.

О, только не это!

Мой рот кривится, глаза наполняются слезами, нос издает трубный слоновий звук.

Все, это уже невозможно остановить. Я самозабвенно рыдаю.

Милая девочка приносит мне чистую махровую салфетку и вместо утешений деловито говорит неожиданное:

– Знаете, слезы разъедают кожу, потом раздражение будет! – после чего возвращается к телефону.

Я машинально вытираю лицо насухо (кому нужны прыщи, в самом деле?) и слышу, как девочка в прихожей распоряжается:

– Фабрика-кухня? Пришлите в тринадцатый номер праздничный ужин «Медовый месяц».

Потом она возвращается в комнату и, заговорщицки улыбаясь, говорит:

– Завтрак по пятому диетическому столу – это ведь не то, что нам сейчас нужно, правда? Я Лариса. А вас как зовут?

– Ма…

Я собираюсь ответить «Мария», но осекаюсь. Я и раньше сомневалась в том, что Мария – мое настоящее имя, а теперь и вовсе уверена, что это не так.

Женский крик «Вера! Вера!» – перевернул мою душу, и со дна ее поднялось отчетливое воспоминание. Всего одно, зато какое – сам момент аварии! Очевидно, что имя Вера для меня – не пустой звук. Уж точно, оно мне ближе, чем Мария.

– Ма… Мое имя Вера, – отвечаю я.

– А в карточке написано Мария, – недоумевает наблюдательная девочка.

– Мария-Вера, – находчиво выкручиваюсь я. – Двойное имя.

– Как Хуан-Карлос и Хосе-Игнасио? Должно быть, когда вы родились, ваша мама фанатела от мексиканских сериалов, – смеется Лариса.

– Вряд ли, я должна быть постарше, – говорю я, потому что знаю, что «Просто Марию» показывали в девяностом году, а мне, наверное, уже за тридцать.

– Вы не знаете, сколько вам лет?

Я внимательно смотрю на Ларису.

Она уютно светится теплым желтым светом, как ночничок в детской комнате – никаких отрицательных эмоций, только спокойное любопытство и дружелюбие.

Я ей симпатична.

А мне так нужен друг!

– Я не помню, – признаюсь я. – И… хотите, я вам все расскажу?

Спустя час мы сидим на кровати – я на одном конце, Лариска – на другом. Между нами – поднос с остатками роскошного ужина и Ларин компьютер-планшет.

– Ерунда, в Интернете найдется абсолютно все, просто быть того не может, чтобы что-то не нашлось! – приговаривает она, тюкая пальцем по сенсорному экрану.

Палец то и дело промахивается, открывая то рекламу нового средства от диареи, то страничку элитного спа-салона, и Лариска смешно чертыхается, а я хохочу.

Мне давно уже не было так весело! Что, интересно, пузырилось в нашем шампанском – веселящий газ?

Моя новая подружка – яркий представитель поколения, для которого компьютер – неотъемлемая часть жизни, а Интернет – более комфортная среда обитания, чем реальность.

– Если ты общалась с Валентином и Максом еще до аварии, значит, у вас была своя компания, компания – это общие знакомые, а знакомых проще всего искать в соцсети, – объявляет Лариска, сочувственно выслушав мою драматическую историю. – У тебя есть свой профиль на Фейсбуке?

– У меня там даже своего фаса нет! – хихикаю я.

– Зайдем через меня, – не тушуется компьютерный гений.

Я не знаю фамилию Валентина, но Макс мне свою называл – он Ребров. Я, признаться, уже примеряла эту фамилию к себе и нашла, что сочетание «Мария Реброва» звучит как-то слишком по-библейски. Впрочем, «Вера Реброва» в этом смысле еще хуже, что было бы огорчительно, если бы я по-прежнему собиралась за Макса замуж.

– Так, вот тебе все-все Максимы Ребровы русскоязычного Фейсбука, – у Лариски наконец получилось попасть в нужную кнопку. – Смотри, который из них твой?

– Этот, – показываю я.

Боже, сколько на свете Максимов Ребровых! Кто бы мог подумать! Зачем?

Одного Макса хватило, чтобы скомпрометировать их всех.

– Этот, этот, – приговаривает Лариска, нацеливая палец на физиономию моего знакомого.

Лучше бы она его кирпичом приложила, ей-богу…

– Вот! Смотри сюда, это все его друзья на Фейсбуке! – Лариска открывает новый набор фотографий и передает мне планшет. – Может, и ты здесь есть? Или еще кто-то знакомый?

Я внимательно рассматриваю лица на снимках. Общительный парень, этот Макс Ребров! Триста с лишним человек в друзьях, толпа народу!

К сожалению, меня среди них нет.

– А жаль, – сокрушается Лариска. – Из профиля в соцсети мы бы о тебе все-все выяснили! Но хоть кого-то, кроме Макса, ты узнаешь?

– Вот, кажется, знакомое лицо, – указываю я на девушку.

И, чтобы скорее развеять свои сомнения, открываю ее страничку.

– Тамара Кондратьева! – обрадованно читает Лариска. – Так ты ее знаешь?

А я разочарована. Тамара Кондратьева – это медсестра из больницы!

– Симпатичная, и фигурка ничего, – не замечая моей реакции, оживленно комментирует Лариска. – Смотри, какая футболочка – от Шанель!

Я расстроена и тупо смотрю на розовую шанелевскую футболочку с таким же безразличием, с каким смотрела бы на серый ватник лесоруба.

– Со стразиками! – восхищается Лариска и максимально увеличивает фотографию.

И тут я замечаю: со стразиками и с алым пятнышком помады на вороте!

Что такое?!

Святой кутюр, да это же та самая футболка, что висит в шкафу у Макса!

Якобы моя!

Во мне просыпается живейший интерес:

– А ну-ка, давай еще снимки посмотрим, поглядим на другие наряды Тамары!

В отличие от меня (если верить Максу), медсестричка очень любит фотографироваться. Вскоре мы находим ее фото в голубых джинсах с вышивкой. Серо-синего трикотажного кардигана я, правда, не увидела, но два попадания из трех – это, по-моему, серьезно.

Значит, Макс и в этом мне соврал – никаких моих старых вещей у него не осталось, в шкафу под видом моих одежек висят поношенные тряпки медсестры Тамары.

«То-то она ревновала!» – подсказывает внутренний голос, и я вспоминаю: а ведь точно!

То ядовитое болотно-зеленое свечение – это же была ревность! И еще она мысленно назвала меня тупой страшилой!

Вот мерзавка.

И Макс мерзавец – притворялся влюбленным в меня, а сам завел шашни с медсестрицей.

– Ладно, с этим все понятно, – говорю я, закрывая для себя неприятную тему.

– Может, еще что-нибудь поищем? – предлагает Лариска.

Она расстроена тем, что не смогла мне помочь. Прямо синяя вся – в смысле, светится синим.

Хорошая девочка.

– Может, и поищем, – задумчиво тяну я. – Есть еще одно имя или фамилия…

Тугарин.

Отвратительный Валентин говорил омерзительному Максу: мол, Тугарин тебе вагон денег подбросит.

– Тугарин, – произношу я вслух. – Поищи, пожалуйста, Тугарина.

– Да я и так знаю: Тугарин-змей! – машет рукой Лариска. – Главный враг богатыря из мультика!

– А если не из мультика?

Лариска ныряет в Интернет, шустро находит с десяток Тугариных не-змеев и удивляется:

– Надо же, а это, оказывается, человеческая фамилия, и не такая уж редкая! Тебе какой Тугарин нужен?

– Богатый, – подумав, отвечаю я.

– Тогда этот! – через пару минут заключает мой интернет-эксперт. – Матвей Тугарин, владелец РТК. Он богаче всех, и не только среди Тугариных.

– РТК – это Российская Транспортная Компания? – уточняю я и не могу сдержать радости. – Вагоны! Точно! Это мой Тугарин!

– В каком смысле – твой? Он тебе кто? Родня?! – Лариска восторженно ахает. – Слу-у-ушай, Верка! А что, если ты его дочка? Принцесса транспортной империи! Может, папа Тугарин тебя потерял, а теперь ищет, вы воссоединитесь, и станешь ты богатой-пребогатой наследницей огромного состояния! Только обещай, что и тогда мы останемся подружками!

– Папа Тугарин? Папа Тугарин!

В словах Лариски кое-что есть. Валек ведь так и сказал Максу: папа Тугарин!

– Лар! А телефончик этого Тугарина ты мне не найдешь? Ты так хорошо разбираешься в Интернете, а там ведь все есть, – я с надеждой смотрю на подружку.

– Может, и найду, – обещает она, надуваясь от гордости. – Конечно, это дело трудное, но я постараюсь. Только попозже, сейчас мне надо бежать, я и так у тебя задержалась.

Моя сиделка уходит. Некоторое время я бесцельно слоняюсь из угла в угол, потом вспоминаю, что добрый доктор Иван Антонович велел мне разрабатывать ногу неторопливыми прогулками на свежем воздухе, и выхожу на променад.

Осенний лес нереально красив, и мне кажется, будто я прогуливаюсь в театральных декорациях. Мысли мои под стать обстановке: я думаю, а не могу ли я и вправду быть дочкой транспортного императора?

Когда Валентин в том разговоре с Максом назвал Тугарина папой, что он имел в виду? Папой кого? То есть чьим? Ведь безотносительно наличию отпрысков Папой называют только главу католической церкви, а это явно не из нашей оперы.

– О дочь моя! – пробую я голос на мотив Вагнера (в оригинале было «О лебедь мой!», так что мой текст ложится идеально). – Грустна ты и печа-а-альна!

Это не совсем правда, потому что сегодня я исполнена надежды и воодушевления. Папа Тугарин – это шикарная перспектива!

Хотя… Если он мой отец, почему вагона денег от него ждет Макс?

«В приданое?» – предполагает мой внутренний голос, и я отчетливо воображаю украшенный лентами и розетками товарный вагон, битком набитый деньгами.

Хм… Допустим, я богатая невеста. Тогда можно предположить, что Макс хочет жениться на мне из-за денег. А потом, поскольку он меня терпеть не может, намерен развестись и разделить со мной имущество. Логично? Логично!

То есть было бы логично, если бы в разговоре о предстоящем разделе имущества не упоминалась квартира. Она ведь куплена Максом. Зачем же ему жениться на мне, чтобы после развода делить свою жилплощадь?

Я думаю, думаю – и понимаю, что это имеет смысл лишь в одном-единственном случае: если Макс обманул меня и в этом и квартира принадлежит не ему, а мне.

Но тогда, значит, в документах на право владения недвижимостью указано мое имя! Стало быть, я могу его узнать!

Или нет.

Я продолжаю думать.

Если для того, чтобы претендовать на мою собственность, Макс должен на мне жениться, значит, имя в моем паспорте и имя владелицы квартиры в документах на имущество совпадают.

А кто мне выправил паспорт?

Макс.

Что-то я запуталась.

Мое воодушевление гаснет.

Как мне разобраться во всем этом? Как?!

«Молча», – бурчит внутренний голос.

Что он, собственно, имеет в виду? Молча – то есть без слов? А как иначе? На пальцах?

И тут до меня доходит, что я действительно имею возможность получать от людей информацию без всяких слов. Более того, я ведь этот способ уже использовала, но всего лишь пару раз и совершенно непроизвольно.

Мой «эмматовый» взгляд. Как бы его потренировать и развить?

Первая тренировка супергерою не удается.

– Что это с ней? – бесцеремонно указывая на меня, орет седой дедуля дедуле лысому.

Они оба почти глухие, но почему-то предпочитают общаться между собой, а не с нормальными людьми, способными правильно расслышать слова собеседника.

– Во сне? – вопит в ответ дедуля лысый. – Видеть во сне красивую девушку – это к богатству!

Он подмигивает мне, и я застенчиво улыбаюсь. Правильным курсом идете, товарищи дедушки, за «красивую девушку» я готова простить вам любую бестактность.

Если честно, красотой я сейчас не блещу. Особенно портит меня прическа «под газонокосилку». В клинике меня обрили наголо, и теперь моя голова похожа на косматый шарик чертополоха. Темные жесткие волосы еще слишком коротки, чтобы сделать модельную стрижку, но уже слишком длинны, чтобы сойти за стильный «ежик».

Зато у меня большие красивые глаза, и как раз на них, рискуя ненароком ослепить меня, трясущейся рукой указывает седой дедуля:

– Глаза, как плошки!

– Как лошадь? – по-своему слышит его лысый дед. – Какая лошадь?

Я тоже в недоумении: какая еще лошадь? Вот уж на лошадь я нисколько не похожа, не настолько крупна.

– Это что, базедова болезнь? – орет любознательный седой.

– Баязет? – вопит в ответ лысый.

– У кого это базедова болезнь? У меня? – лепечу я обиженно.

Все в столовой смотрят на нас и хихикают, только мне не смешно. Допотопные глухари обсуждают меня, нимало не смущаясь всеобщего внимания.

– «Баязет» – это коньяк! – авторитетно информирует лысого седой.

– Конь, да! – соглашается лысый.

Отлично, они пришли к взаимопониманию: конь, лошадь – и все это обо мне!

И лишь потому, что я таращила глаза, как жертва базедовой болезни, пытаясь отработать на своих дедульках проникновенный взгляд эмпата!

Пока не получается, к сожалению. Я буду пробовать еще, но, пожалуй, не в столовой. Надо подыскать другое место скопления людей, на которых можно ставить безболезненные эксперименты.

После обеда я сижу на лавочке у часовни, усиленно пялясь на кучкующихся там граждан. Те из них, кто натыкается на мой пронзительный взгляд, беспокоятся: кто-то потирает область сердца, кто-то шепчет не то молитвы, не то ругательства, а одна особенно нервная старушка так отпрянула, что чуть не сбила стальную мусорную урну.

Я понимаю, что мои эксперименты негуманны, и временно прекращаю их. Попрактикуюсь при случае на ком-нибудь молодом и здоровом.

А потом мне звонит Лариса. Ее номер – уже второй в моей телефонной книжке, и я радуюсь тому, что обрастаю контактами. Что ни день, то чей-то номер!

Новая подружка превращает мою радость из тихой в бурную долгожданным сообщением:

– Есть контакт! Я добыла телефон Матвея Тугарина, правда, только домашний. Такой тебя устроит?

– Меня любой устроит, – заверяю я и под диктовку записываю цифры первым, что попалось под руку, и где попало – карандашом для бровей на обоях под зеркалом.

Варварство, конечно, но я пишу без нажима, а обои моющиеся, так что запись можно будет смыть.

Позже. Сейчас я слушаю эмоциональное повествование о том, как Лариса узнала заветный номер.

– Сначала я нашла телефон его компании, – рассказывает она. – Было ясно, что дальше приемной меня не пропустят, поэтому я и не пыталась спрашивать самого Матвея Васильевича. Я сказала, что звоню из частной клиники «Здоровье женщины», мол, у нас тут случился компьютерный сбой, мы потеряли мобильный номер Ольги Викторовны, так не может ли супруг передать ей, что гинеколог получил ее анализы и… Дальше, как ты понимаешь, секретарша и слушать не стала. Просто дала мне домашний номер Тугариных и предложила рассказать Ольге Викторовне все лично.

– Ольга Викторовна – это супруга Тугарина? – уточняю я.

И с замиранием сердца думаю – может быть, она моя мама? Если Тугарин – мой папа, конечно.

– Ага, – подтверждает Лариса. – Только ты учти, восемь-три-девять-один-девять – это код Норильска, Тугарины там живут. И разница во времени у нас с ними четыре часа, так что ты не тяни со звонком, чтобы ночью людей не будить.

Мне кажется, если я действительно потерянная дочка Тугариных, то они будут рады и полночному звонку, но уверенности в наших родственных связях у меня нет, и я соглашаюсь с подружкой:

– Конечно, я не буду тянуть.

– Потом мне расскажешь! Забегу к тебе вечером! – обещает она и отключается.

А я смотрю на телефон, не решаясь набрать это самое восемь-три-девять–как-там-дальше.

Мне тревожно.

Я отчаянно надеюсь, что вот-вот узнаю о себе нечто важное, и в то же время понимаю, что надежда эта выросла и расцвела на очень зыбкой почве.

Однако выбора у меня нет. Надо звонить, и я звоню.

Дозваниваюсь, как ни странно, сразу же.

«Это судьба!» – ликует внутренний голос, тут же начиная сочинять душещипательную историю воссоединения блудной дочери с семьей.

Все-таки были у меня в роду любители мексиканских сериалов…

– Резиденция «Синие сосны», добрый вечер, – бодро приветствует меня женский голос.

Он явно немолодой, что меня обнадеживает. Если Ольга Викторовна Тугарина – моя мать, то ей точно не меньше пятидесяти. А может, трубку сняла моя бабушка?

Воображение с готовностью рисует добрую морщинистую старушку с начатым вязаньем.

– Ба… Ма… – мямлю я.

– Говорите громче, пожалуйста, и представьтесь, кто вы?

Вот как я должна ответить на этот резонный вопрос, а?

– Ээээ, – тяну я. – Не знаю, говорит ли вам что-нибудь такое имя – Мария Виленская?

Если мне скажут «нет», я прямо спрошу: «А у вас девочка в семье не терялась?»

– Вы кто? Вы из клиники насчет Маши?!

Кем бы ни была немолодая дама на другом конце воображаемого провода, она взволнована.

Я понимаю, что не промахнулась, что-то меня с этими Тугариными связывает, и тороплюсь объяснить:

– Вообще-то, это я – Маша Виленская.

– Слава богу, Машенька! – восклицает моя собеседница и оглушительно кричит:

– Ольга Викторовна! Ольга Викторовна! Маша звонит, Маша Виленская, сама нам звонит!

Так. Непохоже, что эта шумная дама – моя бабуля. Подождем Ольгу Викторовну.

Она появляется удивительно быстро – а я приготовилась терпеливо ждать, предполагая, что дом, который торжественно величают «резиденция «Синие сосны», имеет примерно сотню комнат, и для скоростного перемещения по нему нужны роликовые коньки.

Нет, через считаные секунды из трубки доносится:

– Вероника Семеновна, успокойтесь, не надо кричать!

Но и этот новый женский голос растревожен.

– Маша?! – выдыхает он в трубку.

– Да, это я. Здравствуйте, – говорю я, не зная, какое обращение добавить – Ольга Викторовна? Мамочка? Госпожа Тугарина?

– Машенька, милая, как же я рада! Тебя уже выписали? Как ты себя чувствуешь?

Хм. По-прежнему ничего не понятно.

– Хорошо, – отвечаю я осторожно.

– Руку разрабатываешь? А как нога? Иван Антонович говорил, тебе ногой надо заниматься постоянно! Ты это делаешь?

Ага, она общалась с моим лечащим врачом. Интересно.

– Да, я стараюсь побольше ходить, – говорю я.

– Но не слишком много, да? Не переутомляй себя, пожалуйста! Ты уже в санатории?

Ого, она и о санатории знает!

У меня начинается головокружение.

Ольга Викторовна хвалит санаторий, снова упоминает Ивана Антоновича с его рекомендациями, обещает поставить меня на ноги и вообще не оставлять заботой и вниманием.

Я уже совсем ничего не понимаю и не выдерживаю:

– Простите! Ольга Викторовна, откуда вы меня знаете?!

Трубка замолкает, затем издает тихий вздох.

– Ох, Иван Антонович предупреждал меня… Машенька, ты так и не вспомнила?

Я признаюсь, что не помню ровным счетом ничего из того, что было, прежде чем я очнулась в больнице, и моя собеседница снова вздыхает:

– Наверное, я должна тебе рассказать…

– Расскажите, пожалуйста, – прошу я, стискивая трубку вспотевшей от волнения ладонью.

И она рассказывает.

– Наш папа очень много работает, и мы нечасто его видим, поэтому отпуск всегда проводим вместе.

«Папа Тугарин», понимаю я. Не римский папа. Про римского мне сейчас было бы неинтересно.

– Но на Канарах наша детка очень тяжело пережила акклиматизацию, в Индии чем-то отравилась, а в Африке и вовсе подцепила кожную болезнь, – продолжает рассказчица. – Поэтому Мотя сказал: больше никаких заграниц! Пока дочка не подрастет, только Крым и Кавказ! И этим летом мы поехали в Анапу. Мотя сказал, для дошколят это лучшее место, он сам туда в детстве ездил, и было чудесно.

Ольга Викторовна затихает, и я тоже молчу.

Кто я, чтобы спорить с Мотей? И, кстати, он прав.

– Ах, это было так замечательно! – растроганно вздыхает Ольга Викторовна.

Оказывается, она сделала паузу, чтобы наскоро перебрать приятные воспоминания.

– Мы прилетели в Краснодар, и Моте прямо в аэропорт подогнали машину. Он обожает рулить, но дома у него водитель и жесткое расписание, а тут – езжай куда угодно и как хочешь! Мы не спешили, выехали, когда стемнело – чтоб не по жаре и чтобы машин на дороге поменьше. Останавливались в живописных местах, фотографировались, покупали фрукты и мед, было так весело! Мотя сказал – совсем как в старые времена!

Она опять замолкает.

– Здорово, – вставляю я, чтобы хоть что-то сказать.

– Да, было здорово, – радостный и ясный голос Ольги Викторовны тускнеет. – А потом мы остановились на перевале. Там, где смотровая площадка, три медведя и деревья, исполняющие желания.

Мое сердце пропускает удар.

Я вспоминаю медведей!

– Мотя с деткой пошли к роднику, – напряженно продолжает Ольга Викторовна.

– Ночью? – автоматически и отстраненно (ибо думаю о другом) удивляюсь я.

– Так это ведь по местному времени было два часа ночи – как раз радио в машине пикнуло, по нашему-то уже утро наступило, а детка у нас рано встает! – объясняет Тугарина. – Они уже возвращались, и доченька шла первой. Она выскочила на дорогу, и тут ты!

– Что – я?

– Ты ехала очень быстро! И прямо на нее! – голос в трубке звенит и ломается. – А она испугалась и замерла…

– И что было дальше? – не выдержав паузу, спрашиваю я.

– Я видела, что машина летит прямо на доченьку, и закричала…

– Вы закричали: «Вера! Вера!» – медленно договариваю за нее я.

И машина криво, боком ушла в пропасть.

– Да! Ты вспомнила?!

– Пока только это. Но вы рассказывайте, рассказывайте!

Звуки в трубке подозрительно похожи на плач.

– Ты убила себя, чтобы спасти нашу детку, – всхлипывает Ольга Викторовна. – Мотя сказал – мы твои должники по гроб жизни!

Вот теперь мне кое-что понятно:

– Значит, это вы оплатили мое лечение в клинике и санатории?

– Мотя сказал – это самое меньшее, что мы можем для тебя сделать! Извини, что не были рядом с тобой в трудное время, но этот милый юноша, твой жених, обещал о тебе хорошенько заботиться, а доктор сказал, что ты в коме и все равно нас не увидишь.

Кажется, Ольга Викторовна смущена, но меня интересует другое:

– Так вы и с Максом разговаривали?

– Конечно, и не раз! Он информировал нас о расходах и советовался по поводу квартиры! Не мала тебе будет «двушка»? Ты, конечно, пока что девушка свободная, но надо и о будущем подумать. Она тебе хотя бы понравилась? Ты ведь ее не видела, Макс один выбирал. Мотя сказал – это наш тебе подарок на день рождения. Ты же вроде как заново родилась!

– Огромное вам спасибо, – благодарю я и думаю: «Придушила бы Макса!»

Аферист он, а не жених!

Интересно, сколько денег из тех, что выделялись «на расходы», Макс положил в свой карман?

– На здоровье! – облегченно смеется Ольга Викторовна. – Что еще будет нужно – любое лечение – ты только скажи! Кстати, как тебе «Старбанк», устраивает, удобно им пользоваться? Мотя сказал, что он и дальше будет переводить деньги на твой счет каждый месяц.

– Как пенсию по инвалидности? – неуклюже шучу я.

– Но ты ведь и вправду серьезно пострадала! – у моей собеседницы опять виноватый голос.

– Все будет хорошо, – успокаиваю ее я. – Со мной все будет хорошо!

Я еще раз сердечно благодарю, прошу передать приветы Моте и Вере, обещаю регулярно звонить, и мы тепло прощаемся.

У меня голова, как котел! В смысле, в ней такая каша!

Самого-то главного мой разговор с Тугариной не прояснил – я по-прежнему не знаю, кто я и как меня зовут! Хуже того, я теперь знаю, что я не Вера, потому что Вера – это дочь Тугариных, так что в этом смысле результат беседы минусовой.

– Да брось, результат положительный – ты узнала, что у тебя есть свое жилье и постоянный источник средств к существованию! – возражает мне Лариса, прибежавшая в мое бунгало после ужина. – Эх, везет же некоторым! Станешь жить, как королева, Тугарин, похоже, не жадина, будет содержать тебя прилично.

– Конечно, Мотя сказал – Мотя сделал, – поддакиваю я, и мы дружно смеемся.

– Все же о какой сумме речь, тебе не сказали? – отсмеявшись, спрашивает Лариса.

– Нет, но я выясню, – отвечаю я, сообразив, что вот это-то могу выяснить без особого труда. – Ты не знаешь, где находится ближайшее отделение «Старбанка»?

– В Кипучеключевске. Отсюда всего десять километров, и автобус ходит каждые два часа.

– Вот и славно.

Я действительно довольна: будет чем заняться завтра!

Посмотрю, что это за Кипучеключевск.

Утром за мной приходит давешняя басовитая тетушка.

– Ты, милая, на процедуры-то собираешься? Вчера пропустила! – строго говорит она, оглядывая меня с нескрываемым подозрением.

Я уже в джинсах, куртке и кроссовках, с торбой через плечо и без макияжа – сразу видно, собралась в поход. На процедуры санаторные дамы ходят принаряженными, в парадном макияже, с прическами и со щегольскими сумочками, дополненными большими цветными пакетами с полотенцами и простынками.

– Уже бегу, бегу! – заверяю я суровую тетю и тороплюсь улизнуть, что мне не так-то просто сделать из-за предательской хромоты.

Со стороны мы двое смотримся, как одышливый бульдог, преследующий тощего колченогого зайца.

На мое счастье, на подходе к процедурному комплексу меня перехватывает Лариса, не стесняющаяся обмануть старшего товарища.

– Марьсергевна, я ее отведу! – машет она сердитой тетушке и сквозь журчащий бюветами мраморный холл без задержки выводит меня из корпуса через заднюю дверь.

– Вот по этой дорожке до забора, там пролезешь в дыру, а оттуда по тропинке прямо до остановки пройдешь, – напутствует она меня. – Давай, удачи!

– И тебе, – киваю я, понимая, что с сердитой тети станется предъявить легкомысленной Лариске претензии.

Тряский астматический автобус с сиденьями из облезлого кожзаменителя и с выцветшими пыльными флагами занавесок на окнах привозит меня в город Кипучеключевск.

Здесь по-своему колоритно. Приземистое здание автовокзала по фасаду украшено серыми морщинистыми колоннами, похожими на слоновьи ноги. В центре площади высится зенитка на постаменте, а перед дверью кафе-ресторана «Путь-дорога» почему-то лежит здоровенный черный якорь. Видимо, заведение таким образом выражает готовность обслуживать и тех пассажиров, которые следуют водным путем, хотя в непосредственной близости такового не видно. А зенитка на площади – серьезная заявка на обслуживание воздухоплавателей.

От бабки, торгующей семечками и астрами в однотипных газетных фунтиках, я узнаю, где находится «Старбанк».

– А вона там, вишь, хвост торчит? Народ за пенсиями встал, – ориентирует меня бабуля.

Торчащий хвост – это довольно длинная очередь. Я обхожу ее с независимым видом, который никого не обманывает. Бдительные граждане в очереди поднимают шум.

– Я не за пенсией! Мне вклад проверить! – объясняю я, хотя по существу они правы: я действительно пришла по поводу пенсии по инвалидности, которую мне назначил Тугарин.

Но и я тоже права: нужное мне окошко свободно.

– Здравствуйте, – говорю я скучной девушке за конторкой. – У меня вклад в вашем банке, я хотела бы узнать сумму на счете.

– Паспорт.

Я отдаю свой документ и с детским интересом жду продолжения. В самом деле, это интригует: какое содержание мне назначил Тугарин?

– Сейчас ноль, – равнодушно сообщает девушка.

Потом стучит по клавишам компьютера, снова смотрит на экран и так же равнодушно выдает:

– А, нет, был ноль, сегодня поступило тридцать тысяч.

Тридцать тысяч! Я впечатлена.

Умножаю тридцать сначала на двенадцать (это триста шестьдесят тысяч в год), потом еще на… м-м-м, например, пятьдесят лет – получается восемнадцать миллионов! Ого! И еще за квартиру, наверное, не один «лимон» был заплачен, и затяжное мое лечение чего-то стоило.

Получается, Тугарин оценил мой самоотверженный подвиг в двадцать с чем-то миллионов рублей. Это очень хорошая цена, семьям жертв катастроф выплачивают суммы куда как меньше. А я ведь при всем при этом еще и жива!

Пока я занимаюсь приятными подсчетами, банковская девушка голосом бездушного робота бубнит про рекламную акцию: оказывается, я могу совершенно бесплатно получить пластиковую карточку. Она не именная, зато выдадут мне ее прямо сейчас.

– Давайте, – соглашаюсь я.

– Но дубликата не будет, – еще раз посмотрев на экран, объявляет девушка.

– А зачем мне дубликат? – недоумеваю я.

– Вы же оформили дубликат на свою карточку «Виза».

– У меня две «Визы»?

Я поднимаю брови. Если честно, у меня ни одной банковской карточки нет! Только некоторая сумма наличных, выданная мне Максом на покупку нового гардероба.

Я, кстати, почти ничего не потратила – не успела. Купила только в сувенирном ларьке при санатории пару футболок с затейливой, в брызгах пены и клубах пара, надписью «Кипучеключевск».

– Одна на имя держателя счета, то есть на ваше, а вторая – на Максима Сергеевича Реброва по доверенности, – невозмутимо информирует меня девушка.

– Да, в самом деле, – я быстренько соображаю. – Скажите, а я могу закрыть эти карточки?

– Обе? – девушка впервые поднимает на меня глаза. – А зачем?

– А мне так хочется, – с нажимом говорю я, пристально глядя в незамутненные мыслями голубые глаза.

Аура у девушки серенькая. Ей страшно скучно, и даже я со своим странноватым желанием ее почти не развлекаю.

– Ну, можно, – она пожимает плечами и барабанит по клавиатуре.

Через четверть часа я выхожу из банка с новенькой пластиковой карточкой в руке и злорадной улыбкой на устах.

Вот тебе, Макс Ребров! Получи!

То есть, наоборот, ничего ты больше не получишь с моего персонального пенсионного счета!

Я чертовски довольна собой и сажусь отпраздновать свою маленькую победу – она и моральная, и материальная – в кафе-ресторане с гигантским якорем у порога.

День ясный и солнечный. Я устраиваюсь на открытой террасе и, прихлебывая вкусный грибной супчик, бездумно пялюсь на площадь.

Бабка с семечками сидит на месте, как приклеенная, несмотря на то что товаром ее никто не интересуется. Хвост ожидающих пенсии медленно втягивается за дверь банка, становясь все короче. Вид на слоновьи ноги автовокзала то и дело закрывают подъезжающие автобусы.

Из них лишь некоторые имеют бледный вид доходяг, с прошлого века курсирующих между Кипучеключевском и окрестными поселками. Очень часто к автовокзалу подкатывают новые двухэтажные автобусы междугороднего сообщения. Какое-то время я изучаю помещенные под ветровым стеклом таблички с указанием маршрута, и мой желудок переваривает супчик, а голова – перспективную мысль.

Спасибо Ольге Викторовне Тугариной, я теперь знаю точное время и место моей аварии! Что, если мне удастся найти и других ее свидетелей? Может быть, кто-то расскажет нечто такое, что поможет мне в поисках самой себя?

А где искать потенциальных свидетелей, я уже придумала.

Закончив свой обед, я пересекаю площадь и в густой тени непропорционально низкого портика, обессиленно распластавшегося на слоновидных колоннах, нахожу окно с вывеской «Предварительная продажа билетов».

Должно быть, летом тут аншлаг, но сейчас никого. Только по ту сторону стекла, продырявленного полукруглым, как кошачий лаз, отверстием, увлеченно читает книжку немолодая кассирша.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть в амбразуру, очень неудобно прорезанную на уровне моей груди, и некоторое время с интересом рассматриваю цветную обложку книжки.

На ней нарисован мускулистый голубой мужик, и «голубой» в данном случае не сексуальная ориентация, а цвет кожи. С ориентацией у дюжего детинушки все в порядке: он страстно тянется к фигуристой блондинке с грудями тугими и розовыми, как наши кубанские помидоры. Цветовой контраст заставляет задуматься: а пара ли они друг другу, эти двое? Розовая Джульетта и голубой Ромео! Это ж какие детишки у них будут, если лав стори сложится благополучно?

«Фиолэтовые в крапинку!» – жеманно ужасается мой внутренний голос.

Цитата из мультика про Алису Селезневу наводит на мысль о глубоком космосе. Возможно, синий Ромео – Чужой?

Жаль, что толстыми пальцами кассирша закрывает название книжки.

«Любовь Аватара!» – тут же предлагает свой вариант мой внутренний голос.

– У Аватара хвост был, – возражаю я.

– Что? – кассирша поднимает голову.

Взгляд у нее затуманенный, нездешний.

– Добрый день, а это кто тут у вас? – вежливо поздоровавшись, спрашиваю я вовсе не то, что хотела. – Аватар?

– Да это же Ладислав, герцог мрака! – обижается читательница.

– Мертвец, что ли? Зомби? – мне хочется понять происхождение синих кожных покровов.

– Вампир!

– А-а-а-а! – я хлопаю себя по лбу. – Ну, точно! Не узнала, долго жить будет… А вы не поможете мне?

– Предварительная продажа билетов за четырнадцать календарных дней, – сообщает кассирша, глядя на меня без приязни.

– Я заплачу, – говорю я. – Но не за билет, а за помощь. Мне нужна информация. Очень нужна!

Женщина смотрит на меня с подозрением. О чем, она думает, я ее попрошу? Предложу продать родину-Землю чужим аватарам?

– Через ваш вокзал проходят все автобусы дальнего следования на море и с моря, ведь так? – спрашиваю я.

Кассирша неуверенно кивает.

– Мне нужно знать, какой автобус или какие автобусы проезжали мимо смотровой площадки на перевале около двух часов ночи четвертого июня. Это можно узнать?

Одновременно я засовываю в окошко купюру, достоинство которой не позволяет отказать мне в этой пустяковой, в общем-то, просьбе.

– А зачем… – не отрывая взгляда от денежки, начинает кассирша.

– Зачем мне это нужно? – с пониманием подхватываю я. – Затем, что ночью четвертого июня у меня на перевале заглохла машина, а я чертовски плохо разбираюсь в автомеханике и наверняка проторчала бы в горах всю ночь и еще полдня, если бы меня не спас водитель проезжавшего мимо автобуса. Не спрашивайте, откуда и куда он шел, и какого был цвета и марки! Я тогда ничего не запомнила, потому что жутко нервничала!

Тетка смотрит на меня, как на чокнутую.

– Да, да, все это звучит очень глупо, вы можете подумать, что я идиотка, но неблагодарной меня еще никто не называл! – тороплюсь объясниться я. – Мне хочется отблагодарить того водителя, но я не знала, как его найти, пока не попала сюда и не увидела все эти автобусы.

Я толкаю вперед купюру, и она планирует на стол кассирши.

– Я даже не знаю, – тянет она, косясь на денежку, но не делая попытки ее вернуть.

– Вы просто попытайтесь, – прошу я. – Не получится – значит, не получится. Я все равно буду признательна вам за попытку.

Сказанное означает, что в любом случае кассирша может оставить деньги себе, и она это понимает. Книжка ложится на стол, накрывая собой купюру, руки кассирши перемещаются к клавиатуре компьютера.

Пару минут я слушаю птичий клекот пластмассовых кнопок так увлеченно, как не слушала бы легендарную японскую камышовку – самую знаменитую певчую птицу Страны восходящего солнца. Затем кассирша говорит:

– Примерно в два десять там проходил новороссийский автобус, и еще минут через двадцать пять–тридцать – сочинский.

– Новороссийский, – выбираю я. – Можно найти водителя?

– Это не так просто, как вы думаете, – ворчит кассирша, и я с намеком открываю кошелек.

Это довольно громкий намек – металлическая застежка издает характерный звук, и кассирша меняет тон:

– Но, так и быть, я попробую.

Пробы несколько затягиваются и включают в себя телефонный звонок некой Диночке с автобазы, но в результате я получаю конкретную информацию:

– В том рейсе были Свинаков и Тарасов, они напарники, работают в Новороссийском АТП.

– Контакты, – прошу я шепотом, потому что кассирша все еще держит у уха телефонную трубку.

– Сейчас Дина узнает, – так же негромко отвечает она и ждет, затем что-то записывает и снова ждет.

Потом прикрывает микрофон ладонью и спрашивает:

– А хотите, Дина скажет водителям, чтобы подошли к нам на остановке? Они как раз сейчас едут в Новороссийск из Ставрополя, будут здесь часов через пять.

– Было бы замечательно! – радуюсь я.

Мы расстаемся, весьма довольные друг другом. У кассирши в книжке пара новых закладок достоинством в тысячу рэ каждая, а у меня – бумажка с именами и телефонами возможных свидетелей аварии.

Пока я неподвижной статуей стою в псевдомраморном портике, раздумывая, как бы мне скоротать пять часов до прихода автобуса, оживает мой мобильник.

Номер определяется – это Макс.

– Привет, – говорит он. – Как дела, чем занимаешься?

Я еще не определила новую линию поведения с Максом, поэтому отвечаю уклончиво:

– Да так, ничего особенного. Гуляю.

– По банкам?

Реплика короткая, но с бездной смысла.

Стало быть, Макс уже в курсе, что я закрыла карты. Значит, он тоже сегодня наведался в банк, и вряд ли это случайное совпадение. Вероятно, он знал, по каким числам поступает очередное «пособие» – моя стипендия им. М.Тугарина, и торопился сразу же забрать эти деньги. А я его очень удачно опередила.

– Да, заглянула мимоходом в ближайший «Старбанк». Тетя Оля сказала, что дядя Мотя мне снова денег послал, – отвечаю я, нарочно подчеркивая свою близость к Тугариным.

Пусть Макс не думает, что я одинокая беспамятная дурочка, за которую некому вступиться.

В трубке тихо, только что-то потрескивает. То ли это помехи на линии, то ли Макс безмолвно мечет молнии.

Мне становится весело.

– Дорогая, нам надо поговорить, – произносит мужчина, которого я уже не считаю своим.

– Давай, – соглашаюсь я, перехватывая трубку поудобнее.

– Это нетелефонный разговор.

– Тогда поговорим при встрече, – соглашаюсь я и перехожу в наступление: – Кстати, ты заметил, что забыл отдать мне ключи от моей квартиры?

Ключевое слово тут «моей», и Макс это прекрасно понимает. Допускаю, что у меня разыгралось воображение, но звуки в трубке очень похожи на зубовный скрежет.

А что я? Все претензии к дяде Моте и тете Оле, это от них я узнала, что являюсь единоличной владелицей новенькой «двушки», купленной ими для меня!

– Конечно же, я дам тебе ключи, как только ты вернешься в город, – обещает Макс.

Голос у него сладкий. Даже слишком сладкий, засахарившийся мед ощутимо поскрипывает на зубах.

– Договорились.

Я отключаюсь первой, потому что чувствую, что этот раунд выиграла с большим преимуществом.

Это чрезвычайно меня бодрит. Мне уже не кажется, что я голый ноль. Пусть у меня дырка в памяти, зато характер крепкий и мозги не самые слабые!

«Авось прорвемся», – поддакивает мой внутренний голос.

Я составляю новый план на остаток дня. Он включает возвращение в санаторий, ежедневные процедуры, ужин, повторный визит на кипучеключевскую автостанцию и самое главное – разговор с водителями, которые могут оказаться свидетелями аварии.

Гордясь собой и радуясь тому, как удачно все складывается, я терпеливо дожидаюсь очередного пригородного автобуса и на нем под занавесочными знаменами из красного плюша скачу в санаторий.

Запоздалый визит в процедурный корпус проходит без эксцессов. Потом я мирно ужинаю с дедульками, возвращаюсь в Кипучеключевск и неспешно чаевничаю в кафе с якорем и видом на площадь с зениткой.

Вытянувшиеся тени слоновьих ног превращают просторный квадрат асфальта в гигантскую шкуру зебры. Я соответствую обстановке, потому что чувствую охотничий азарт, как на сафари.

Мое возбуждение достигает пика в момент, когда к вокзалу устало причаливает запыленный автобус рейса «Ставрополь – Новороссийск».

Несмотря на хромоту, я опережаю водителей на короткой дистанции к окошку кассы.

– Ну, я Тарасов из новороссийского АТП, чего нужно? – не обращая внимания на меня, стучит в стекло усталый дядька в мешковатых джинсах и клетчатой рубахе.

Кассирша в аквариуме пальцем указывает на меня.

– Что? – неприветливо спрашивает водила, меняя собеседника.

– Здравствуйте, извините за беспокойство, у меня к вам очень важное дело, личное, – возбужденно стрекочу я, отступая от кассы и зазывными русалочьими жестами маня за собой удивленного водилу.

Мы конспиративно задерживаемся в промежутке между колоннами.

– Вот, это вам, – я протягиваю собеседнику заранее приготовленную купюру.

– А что, разве в кассе билетов нет?

– Это не за проезд, это вам за беспокойство.

Водила смотрит на деньги, но взять их не спешит. Зато и не убегает от меня, заметно заинтересованный.

– Ну, беспокой!

И я решительно беру буйвола за костяные выступы – сафари так сафари:

– Четвертого июня около двух часов ночи вы проезжали мимо обзорной площадки на перевале. Там в это время случилась серьезная авария, вы ее не видели?

– Не помню такого, – отвечает водила.

Я включаю взгляд эмпата и вижу, что он не врет. Мой собеседник слегка удивлен, немного заинтригован, но больше раздосадован, потому что испытывает физический дискомфорт. Он переступает с ноги на ногу, бросает тоскливый взгляд в дальний угол площади, и я краснею, сообразив, что задерживаю человека, которому очень хочется в туалет.

– Значит, не видели, – огорченно бормочу я.

– Да я, может, в это время сны смотрел, мы ж с напарником по очереди рулим, – объясняет водила и, торопясь от меня отделаться, зовет своего товарища:

– Эй, Петрович, подойди, тут к тебе девушка!

Деньги мои он не берет и с ускорением устремляется к уборной.

– Это мне?

Второй водила, сменивший первого, смотрит на деньги, которые я все еще держу в протянутой руке, и поднимает брови:

– А билет купить не проще?

– Мне не нужен билет, я никуда не еду, – нетерпеливо говорю я. – Мне нужна информация. Скажите, это вы были за рулем четвертого июня около двух часов ночи, когда ваш автобус проезжал мимо обзорной площадки на перевале?

– Не помню, – после паузы выдыхает водила и отодвигается.

Я вижу, что это неправда! Мой собеседник светится красным, как светофор! Он встревожен и напуган. Сейчас сбежит от меня!

– Не бойтесь, – говорю я, бесцеремонно хватая его за рукав. – Я не сделаю вам ничего плохого. Мне просто нужно знать, что именно вы видели.

– Ничего не видел, – шепчет водила, и взгляд его шарит по моему лицу, как руки слепого. – Никого я не видел!

– Вы видели меня, – уверенно озвучиваю я вполне резонное предположение. – В то самое время в том самом месте я попала в аварию. Слетела в пропасть на белом «Рено».

– Разве это был «Рено»? – бормочет водила.

Ага, обманщик себя выдал!

Его красный свет ярко вспыхивает и остывает до желтого с прозеленью. Теперь он чувствует себя виноватым.

– Да не виноваты вы, – говорю я, чтобы успокоить нервного мужика. – Я сама во всем виновата, потому что села за руль нетрезвой, а водитель из меня так себе…

– Еще как виноват! – перебивает водила и выдергивает из моего захвата свой рукав. – Но вы ничего не докажете!

– Клянусь вам! – почти кричу я и вздергиваю кулак, как испанский коммунист. – Я не причиню вам никакого вреда! Все, что вы скажете, останется между нами!

– Тогда не надо так орать, – игриво советует первый водила, бодрой рысью пробегая мимо нас к автобусу. – Петрович, ты еще долго? Нам пора.

– Мне надо ехать, – говорит Петрович.

Я вижу, он колеблется, и принимаю решение без задержки:

– Поехали. Довезете меня до поворота на «Солнечные зори» и по пути все расскажете.

Похоже, это правильное решение. Хотя сейчас место Петровича в автобусе не за рулем, привычная обстановка его заметно успокаивает, и он начинает рассказывать без понуканий, все более охотно, словно торопясь выплеснуть накопившееся.

– Не очень-то я и виноват, не виноватее тебя!

Я киваю. Согласия по этому пункту мы достигли еще в слоновьей колоннаде.

– Два часа ночи – собачья вахта, пассажиры храпят, напарник тоже дрыхнет, и у меня глаза слипаются, а тут серпантин! Чуть-чуть расслабился, недокрутил – заехал на встречку, – водила с вызовом смотрит на меня. – Ну, вот скажи: кто ночью летает по горам, как автогонщик?

– Я? – предполагаю я, помня, что мне уже говорила о моей водительской манере Ольга Тугарина.

– А кто же! Ты неслась, как сумасшедшая! – подтверждает Петрович и смахивает пот со лба.

В автобусе работает кондиционер, но ему жарко от воспоминаний.

– Выстрелила из-за поворота, как снаряд! А я как раз чуток в поворот не вписался, залез на встречку, а тут ты, и как шуганула в сторону! Я ж тебя и не задел, мы бы нормально разъехались, будь у тебя скорость поменьше!

– Вы видели, как я слетела в пропасть? – спрашиваю я.

– Не видел! – огрызается Петрович. – Я за поворот ушел и потерял тебя из виду.

Он снова вытирает лоб и недоверчиво спрашивает:

– Серьезно, в пропасть слетела? А почему живая?

Я пожимаю плечами:

– Повезло, и медики постарались.

Мы помалкиваем, поглядывая друг на друга искоса.

– Говоришь, пьяная была? – неожиданно оживляется Петрович и кивает. – Тогда понятно.

Ему заметно полегчало, он уже не переливается цветами пламени, как пионерский костер.

– Что понятно? – уточняю я.

– Ну, видок твой, – Петрович смущенно усмехается. – Ты ж голая была за рулем, я прям офигел! После думал даже – мне померещилось. Это ж скажи кому, не поверят: чуть не столкнулся на перевале с голой бабой! Мужики засмеяли бы, сказали б – уснул за рулем и увидел сексуальный сон!

Теперь уже я краснею, как первомайский кумач.

Хотелось бы закрыть эту тему, но повеселевший Петрович активно ее муссирует:

– А чего ты заголилась-то? От жары? Или как? Ты в машине одна была или с кем-то?

– Давайте, лучше вы расскажите, что помните про машину, – неловко выворачиваюсь я.

– А что я помню-то? Белая легковушка, марку не разглядел, твои голые сиськи меня отвлекли, – хохочет водила. – А еще под лобовым стеклом нашлепка была блестящая, тоже сверкнула в глаза, я чуть не ослеп.

– Что за нашлепка?

– В виде бомбы!

– В смысле?

– Поворот на «Золотые зори»! – сообщает водитель, сидящий за рулем. – Девушка, вы выходите?

– Да, да, – я смотрю на Петровича. – Так что за бомба?

– А я знаю? Наверное, секс-бомба, раз ты голая там сидела! – он уже весело шутит.

– Девушка! – нетерпеливо торопит меня напарник Петровича.

– Ладно, я вам еще позвоню, – обещаю я и выбираюсь из кресла.

Выхожу из автобуса, и он тут же отчаливает, обдав меня дымом.

Жестяная табличка на столбе информирует меня, что до санатория «Золотые зори» 0,8 км в указанном направлении.

Я беру курс на непроглядную темную массу лесистой горы и ковыляю во мраке, чувствуя себя дура дурой.

Что еще за бомба? Может, Тугариной позвонить? Почему-то она никакую бомбу не упоминала.

Свидетельские показания Петровича подтверждают то, что мне хотелось бы опровергнуть. Я действительно каталась голышом, в этом Макс и Валентин мне не врали.

Госссподи, да кто же я такая?! Сумасшедшая, что ли? Ведь нормальные женщины не садятся за руль нагишом!

Кстати, а почему мой необычный внешний вид не привлек внимания ГИБДД? На трассе есть несколько стационарных постов, а летом еще и патрульные на обочине стоят, как дорожные столбики. Водителей то и дело штрафуют за превышение скорости и разные иные нарушения правил, включая непристегнутый ремень. Так неужели скоростной заезд голой гонщицы не расценили бы как угрозу безопасности движения?

Правда, дело было поздней ночью, вспоминаю я. А в ГИБДД тоже люди работают, по ночам они спят.

Но вот камеры по идее не дремлют!

Я останавливаюсь и оглядываюсь. Буквально за минуту до того, как меня высадили из автобуса, мы проехали под рамой с видеокамерами, фиксирующими происходящее на дороге. Интересно, как долго хранятся эти записи?

Я прикидываю: ввиду наличия на участке камер автобус катил небыстро и при скорости шестьдесят километров в час за минуту мог проехать примерно километр. Это не катастрофическое расстояние даже для меня. Доктор ведь велел мне разрабатывать ногу долгими прогулками на свежем воздухе, так почему бы не сделать это прямо сейчас?

Я разворачиваюсь, возвращаюсь к перекрестку и шагаю по обочине трассы в направлении Кипучеключевска.

Водители проезжающих мимо машин меня игнорируют, ни одна добрая душа не предлагает подвести одинокую хромоножку, а на автостоп я не замахиваюсь, побаиваясь нежелательных приключений.

В результате к стационарному посту ГИБДД я подползаю минут через сорок и при виде бетонной коробки этого казенного дома испытываю радость, которую в полной мере понял бы разве что Робинзон Крузо, углядевший на горизонте судно флота Ее Величества Королевы Англии.

В окнах приземистого здания крайне незамысловатой архитектуры горит теплый свет, у порога курит упитанный парень в форме. Лица его я не вижу, только темный силуэт на фоне освещенного проема и красную звездочку сигареты, в челночном режиме снующую по короткой дуге.

– Добрый вечер, – говорю я, приблизившись. – Подайте мне руку, пожалуйста.

Ступеньки поста для колченогой странницы крутоваты.

– По пятницам не подаю, – хмыкает курильщик, но все же помогает мне подняться.

И тут же спрашивает, не торопясь пригласить в помещение:

– Вы что, от транспорта отстали?

Секунду борюсь с желанием съязвить: «Да, от паралимпийского автопробега на инвалидных колясках!», потом отвечаю уклончиво:

– Я к вам с другим вопросом, по поводу ваших камер наблюдения. Они снимают фото или видео?

– Ну, фото, а что?

Служивый в последний раз затягивается и по параболе отправляет окурок на дорогу.

Я понимаю, что сейчас он вернется в помещение и закроет дверь перед моим любопытным носом, если я каким-то образом не оправдаю свой интерес к работе поста.

Несмотря на то что я наслышана о профессиональной алчности дорожных инспекторов, мотивировать собеседника деньгами не решаюсь. Вдруг именно этот окажется принципиальным?

Быстро придумываю, зачем мне фото с камеры. Сказать, что я выслеживаю супруга, укатившего с любовницей? Это вряд ли вызовет сочувствие у брутальных мужиков, скорее наоборот, побудит их к проявлению солидарности.

О, знаю!

– Да сын мой, сопляк восемнадцатилетний, на маминой машине тайно катает подружку, а той вообще еще шестнадцати нет, – сочиняю я. – Хочу припугнуть его: мол, полиция уже зафиксировала ваши покатушки, смотри, дождешься обвинения в растлении малолетней!

– Ох, ни фига се! Сурово! – озадачивается мой собеседник.

– Сурово, но справедливо, – настойчиво давлю я. – Вот вам бы хотелось, чтобы вашу пятнадцатилетнюю дочку какой-нибудь озабоченный сопляк в машине тискал?

– Моей всего пять, – бормочет служивый, но не уходит – значит, заинтересовался и ждет продолжения.

– Я точно знаю, что они тут проезжали четвертого июня между половиной второго и половиной третьего ночи, – продолжаю я. – Вы не найдете для меня этот снимок?

– В начале июня? Фьюююю! Спохватились вы, мамаша! У камер-регистраторов памяти хватает на трое суток максимум, потом запись заново идет, по кругу, – огорчает меня служивый.

– В самом деле? Как жаль, – причитаю я. – Ну, может, вы в другом мне поможете? Я не знаю, куда сыночек ездил, он, паршивец, не говорит, но машину мне вернул с какой-то блямбой на стекле – с блестящей такой наклейкой в виде бомбы. Вы не в курсе, что это значит?

– Вань! – не трогаясь с места, орет мой собеседник. – Еще одну жалобу на наклейки примем? Вот тут мадам тоже в претензии по поводу светоотражающей бомбы на лобовом стекле!

– Что-то поздно спохватилась эта мадам, – рокочет в помещении низкий голос. – Бомбы – это ж когда было? Летом!

– Что, что было?! – оживляюсь я.

В окошко высовывается округлый предмет, который я в первый момент принимаю за кастрюлю с ручками, но затем благодаря исходящим из него звукам человеческой речи опознаю как крупную бритую голову с огромными ушами.

– Рок-фестиваль это был, – объясняет говорящая голова.– «Бомба рока» в Тамани, неужели не слышали? Народ ого-го как там гудел, а эти самые наклейки вместо пропусков на стоянку давали.

– И когда был фестиваль? – спрашиваю я.

– Щас скажу.

Голова-кастрюля прячется, изнутри доносятся бумажные шорохи, потом снова слышен голос:

– С третьего по пятое июня!

– Сходится, – киваю я и в глубокой задумчивости обессиленно сползаю с крыльца.

Итак, голая и пьяная я ехала с рок-фестиваля.

Несмотря на то что своего участия в этом или других подобных мероприятиях я не помню, мне представляется, что злоупотребление спиртными напитками и развратное поведение вполне в духе музыкально-сексуальной революции.

У меня возникает непреодолимое желание увидеть место, где проходил фестиваль. Я там была, значит, могу об этом вспомнить. Или, может, кто-то там вспомнит меня?

– В Тамань – это туда? – деловитым криком с дороги уточняю я направление у служивых.

Они подсказывают: надо ехать на Анапу, а оттуда в сторону Темрюка.

Минут сорок, заметно беспокоя постовых, я топчусь на обочине – поджидаю попутный транспорт и в конце концов уезжаю на проходящем автобусе.

Как это Мотя сказал – нет ничего лучше Анапы?

Вот и проверим.

На рассвете море гладкое, дымчато-серое, как мягкий шерстяной войлок, приятно теплое на вид. Я смотрю на него и мысленно греюсь.

Душе тепло, но тело мерзнет, хотя я уже притерпелась и почти не замечаю ни холода, ни ноющей боли в костях. Краешком сознания фиксирую: руку ломит, ногу крутит, но я ухитряюсь оставаться выше этого. Наверное, так себя чувствуют засыпающие в снежном сугробе.

Я сижу у подножия дюны на редкой сетке затянувшей песок голубой травы рядом с колким кустом осоки, который мне сейчас почти друг. В тоскливый предрассветный час я взахлеб рассказала ему свою грустную историю, и куст сочувственно трясся, совсем как я сама. Исповедавшись ему, я будто очистила свое сознание, а память у меня и так пустая, поэтому я тупо гляжу на море, и мне почти хорошо. То есть мне уже не плохо: мои эмоции – ровный круглый ноль.

Плотный слежавшийся песок приглушает шаги, и человека рядом с собой я замечаю только потому, что поворачиваю голову, бездумно отслеживая полет одинокой чайки.

Встречаюсь с ним взглядом – и это происходит снова: в кратчайший миг я испаряюсь из собственного тела и нахожусь в чужом.

Девчонка удивительно красива. Ее профиль на фоне моря кажется вырезанным из плотной и мягкой акварельной бумаги, а в анфас лицо напоминает фарфоровую маску. Правильные тонкие черты, белая кожа, глубокие провалы глаз, опушенных темными ресницами, черный короткий ежик обрамляет высокий лоб. Шея длинная и тонкая, согнутые плечи широкие и острые, запястья и пальцы костлявые и на темном фоне куртки похожи на березовые веточки.

Вот девушка, в которую можно влюбиться с первого взгляда.

Что?!

Я прихожу в себя (никогда еще избитое выражение не звучало так буквально) и хлопаю ресницами, таращась на рослого парня довольно пугающей внешности.

Его искреннее восхищение хрупкой красотой незнакомки совершенно не вяжется с видом беглого каторжника!

В этом типе добрых два метра роста и минимум центнер веса. Парнишка не затерялся бы на групповой фотографии баскетбольной команды и как родной вписался бы в компанию братьев Кличко.

Мощное тело заботливо и продуманно упаковано в непромокаемую куртку с капюшоном, брезентовые штаны с многочисленными карманами, о содержимом которых я не решаюсь гадать, и ботинки на толстой рифленой подошве. Густо заштрихованный щетиной кирпичный подбородок блудный брат Кличко греет в высоком вороте свитера грубой вязки, а руки держит в карманах куртки. И судя по тому, как они бугрятся, в каждом кулаке запросто может прятаться граната-лимонка.

Типичный Терминатор на тропе войны.

– Доброе утро! – задумчиво тянет этот клон Шварценеггера на одной низкой ноте.

Похоже, в конце этой короткой фразы стоит вопросительный знак. Очевидно, устрашающий товарищ интересуется моим мнением по поводу данного конкретного утра, но я пока не готова его сформулировать.

Пробую снова влезть в чужую голову, но на сей раз у меня ничего не получается.

Опасливо сканирую незнакомца взглядом эмпата и немного успокаиваюсь при виде ровного желтого свечения. Невозмутимый, величественный и грозный Шварценеггер-Кличко излучает доброжелательный интерес – и только.

Внезапно до меня доходит: а ведь он любовался не кем-то, а мной!

Это соображение потрясает меня так, что я вздрагиваю, задеваю колючий куст и ойкаю.

Я красивая? Я – красивая?!

Это каким же надо быть… Гм… Терминатором! Чтобы найти МЕНЯ красивой?!

«Вот, видишь, ты слишком предвзято к себе относишься, – заявляет внутренний голос. – Как говорится, о вкусах не спорят! Некоторым очень даже нравятся долговязые тощие барышни с прической «Новобранец после тифа»!»

– Некоторым и вампир Ладислав симпатичнее Аватара, – соглашаюсь я.

В следующий момент неосознанное чувство – то ли честность, то ли вредность, а может, протест – распрямившейся пружиной подбрасывает меня вверх и вперед. Я поднимаюсь на ноги и делаю всего два шага. Этого достаточно, чтобы заметить мою хромоту и переоценить «красавицу», заслуженно понизив ее до уродки.

Если этот лирический супергерой настроился на романтические чувства, мое ковыляние «от бедра» без слов объяснит, что он выбрал неподходящий объект.

Честность – это похвально, и все же я сама на себя злюсь и досадливо краснею.

А громила все так же спокойно, с ленцой, интересуется:

– Что с ногой?

– Стальной штырь в бедре! – отвечаю я без заминки и даже с вызовом.

– А у меня колено железное, – добродушно сообщает гигант и тоже делает два шага мне навстречу.

– Незаметно, – машинально отмечаю я.

– А в аэропорту звеню, как пасхальный колокол, – самым краешком твердого рта усмехается мой собеседник и протягивает мне руку. – Я Саныч. Будем знакомы.

Рука у него огромная, как лопата, и такая же твердая. Моя бледная лапка беспомощно соскальзывает с нее, я пожимаю плечами:

– А я не знаю, как меня зовут. Зовите, как все, Марией.

Саныч чуточку поднимает брови, но ожидаемого вопроса не задает.

Я отворачиваюсь и смотрю на море.

Некоторое время мы стоим и молчим, потом Саныч небрежно сообщает:

– Есть бутерброды и чай.

– Горячий? – спрашиваю я.

Он хмыкает, разворачивается и враскачку топает за дюну. Помедлив немного, я иду за ним.

Это легко: ботинки-тракторы пробивают песчаную корку, оставляя приметные следы. По ним я выхожу на пустырь, посреди которого одиноко, как марсоход на Красной планете, высится близкий родственник танка – темно-зеленый джип-внедорожник.

Не карета из тыквы. Основательная машинка!

Крестник Терминатора уже сидит за рулем и при моем приближении не выходит из машины. Очевидно, ему и в голову не приходит открыть мне дверцу и помочь забраться в салон. Я делаю это самостоятельно и, не успев отдышаться, вижу у своего носа дымящую чашку.

Ее емкость – не меньше литра, и это всего лишь крышка термоса, из которого непринужденно прихлебывает сам Саныч.

Чай горячий, крепкий и душистый, явно не из пакетиков и с настоящим лимоном. И сахара в него бухнули от души, так что мне понятно: этот напиток готовила не фея.

– Бутерброд?

Я освобождаю одну руку, и в нее с трудом втискивается впечатляющее сооружение из толстого хлебного ломтя, густо намазанного маслом, поверх которого встык любовно уложены половинки сосисок. Это также непохоже на дамское рукоделие, и я беззастенчиво резюмирую вслух:

– Не женат.

Саныч согласно хмыкает. В уютном молчании мы уплетаем бутерброды и пьем чай.

Мне тепло и хорошо.

Потом Саныч убирает термос, смахивает со штанов хлебные крошки, пристегивается и буднично спрашивает:

– Тебе куда?

– В санаторий «Золотые зори», это под Кипучеключевском, – говорю я и тоже пристегиваюсь.

– По пути, – кивает Саныч и поворачивает ключ в замке зажигания.

Плавно покачиваясь, джип едет по кочковатому пустырю наперегонки с пустым полиэтиленовым пакетом, который катится вприпрыжку, как перекатиполе.

В кустистой траве тут и там пестрят обрывки целлофана, клочья ткани, разноцветные жестянки и бутылки с выцветшими этикетками. Мусор – это единственное, что осталось от популярного рок-фестиваля, который буйствовал тут в июне.

Глупо было надеяться, что я здесь что-то найду.

Машина выезжает на дорогу, движение становится плавным и быстрым, мусорное поле остается позади.

Саныч молчит.

Я закрываю глаза и сама не замечаю, как засыпаю.

Меня будит тишина. Торжественная соборная тишина с тихим шарканьем ног, благоговейным многоголосым шепотом и гулким эхом под высокими сводами.

Я размыкаю ресницы, ожидая оказаться в сумраке, но меня слепит блуждающий острый луч, и я снова зажмуриваюсь.

Ощущаю тепло на щеке. Слышу птичьи голоса.

Открываю глаза и вижу, что рядом со мной спокойно спит мужчина.

Голова его на соседней подушке обращена ко мне боком, и некоторое время я рассматриваю грубовато вырезанный профиль: выпуклые брови, короткий прямой нос, твердые губы и подбородок, которому позавидовал бы Щелкунчик.

Потом обладатель всей этой мужественной красоты, не шевелясь, произносит:

– Проснулась? – открывает глаза и поворачивается лицом ко мне.

Глаза у него дымчато-серые, как мягкий шерстяной войлок. Я смотрю в них и греюсь.

– Куда дальше? – не дождавшись ответа на первый вопрос, спрашивает Саныч и садится ровно.

До меня с опозданием доходит, что мы с ним не в постели, а в машине – оба спали, сидя в креслах.

Я шокирована тем, что не шокирована.

Кажется, я девушка свободных нравов.

Тоже выпрямляюсь, выглядываю за борт и расплываюсь в улыбке.

Боже, надо же такое придумать! Джип стоит на опушке леса недалеко от проселочной дороги, в данный момент пустой.

Лес снизу доверху желтый, солнечный, пронизанный острыми лучами, на белых и синих ниточках которых крутятся медленно опускающиеся листья. Просверки золотых пятаков и звезд за стеклом образуют красивый контрастный фон для каменной физиономии Саныча. Он невозмутим, как статуя с острова Пасхи, но заметно более симпатичен. Во всяком случае, уши у него небольшие и аккуратные.

И нежно-розовые!

Я с детским интересом рассматриваю ухо, которое постепенно отчетливо краснеет.

– Я не знал, куда ехать дальше, – информирует меня порозовевшая статуя.

– Вперед, – говорю я. – До санатория километра два, а там я покажу дорогу к домику.

Мы трогаемся, выруливаем на проселок и мирно катим по нему в спокойном молчании, которое я уже готова считать фирменным стилем общения моего нового знакомого.

У бунгало номер тринадцать стоит серебристый «Рено».

– Черт! – восклицаю я.

У меня мигом портится настроение.

Пока джип маневрирует, пытаясь поближе подобраться к домику и при этом не помять цветы на клумбе, занавески в окне оживают. Скльптурные складки содрогаются и расходятся, в светлой раме окна возникает поясной портрет, при виде которого я мгновенно разделяю чувства вандала, жаждущего безжалостно осквернить произведение искусства. В окне безмятежно улыбается Валентин.

Из домика выходит Макс. При виде меня, восседающей на месте штурмана в громоздком вездеходе, он поджимает губы, хмурится и ускоряет шаг. Дверцу джипа он распахивает слишком резко, и приветствие, обращенное ко мне, теплом и нежностью не дышит:

– Где ты была?! Я ждал тебя всю ночь!

Классический пятистопный ямб подчеркивает пошлую банальность ситуации.

– Все нормально? – спокойно спрашивает Саныч.

– Да, вполне, – бормочу я, не глядя на него.

Мне ужасно неприятно, что Саныч подумает, будто для меня нормальны отношения с типом, который нетерпеливо пощелкивает перед моим лицом пальцами, привлекая внимание к тому факту, что он желает поскорее вытащить меня из машины.

Я игнорирую протянутую руку Макса, выбираюсь сама и, оказавшись перед ним, довольно громко и отнюдь не приветливо заявляю:

– Незваный гость хуже татарина!

Пусть мой новый друг не думает, что я рада встрече со старым.

– Я позвоню, – произносит Саныч, когда я захлопываю дверцу.

Это не вопрос, а заявление о намерениях.

– Буду ждать, – отвечаю я.

– Какого черта? – начинает Макс, но его слова заглушает рык движка.

Джип отчаливает.

Секунду я смотрю ему вслед, затем поворачиваюсь к Максу и спрашиваю, даже не пытаясь казаться милой:

– Что тебе здесь нужно?

– Для начала – поговорить, – отвечает он, тоже не стараясь быть душкой. – Идем в дом.

Он хватает меня за руку и тащит на крыльцо, не обращая внимания на то, что я бьюсь о каждую ступеньку непослушной больной ногой.

Кажется, чинные-благородные игры кончились.

Я этому даже рада.

В моей комнате беспорядок, однозначно выдающий затяжные мужские посиделки со спиртным.

Подушки на кровати смяты, на журнальном столике натюрморт в стиле художника с подходящей фамилией Петров-Водкин: бутылка «Столичной», два стакана, початая банка шпрот и россыпь хлебных крошек. Еще одна водочная бутылка – пустая – стоит пятой лишней в компании деревянных ножек стула. Превращенное в пепельницу чайное блюдце чадит окурками.

Я брезгливо морщусь.

Валентин, развалившийся в единственном кресле, машет мне рукой, бесцеремонно интересуется:

– С кем каталась, красотка?

И громко запевает:

– Поедем, красооотка, катаааааться! Давно я тебя…

– Заткнись, придурок! – рявкает Макс.

И тут же сам меня спрашивает:

– Кто это был?

– Просто хороший человек, – отвечаю я, не желая впутывать Саныча в наши дрязги. – Он меня подбросил.

– Сколько раз? – с противной ухмылкой интересуется Валентин. – В какой конкретно позе?

– Заткнись! – повторяю я за Максом.

Хоть в чем-то мы с ним заодно.

Валентин, не прекращая гаденько улыбаться, поднимает руки, потом прикладывает палец к губам, шипит:

– Тссссс! – и наконец замолкает и замирает.

Только брови ходят вверх-вниз и глаза перебегают с Макса на меня и обратно.

– Шли бы вы отсюда оба, а? – досадливо прошу я и скрещиваю руки на груди.

Думаю, ясно, что к разговорам я не расположена.

– Чуть позже, – обещает Макс и опускается на диван. – Когда мы достигнем взаимопонимания.

Он похлопывает ладонью по покрывалу рядом с собой, но я притворяюсь, что не поняла приглашения.

Тогда Макс вздыхает и подчеркнуто кротко спрашивает:

– Где деньги?

– Где деньги, Зин?! – оживает невыносимый Валек и снова вскидывает руки. – Молчу, молчу, сорвалось…

– Ты про деньги Тугарина? – уточняю я у Макса, не обращая внимания на идиотскую пантомиму его дружка. – Про те тридцать тысяч, которые он платит мне ежемесячно как пенсию?

– Тридцать тысяч?! – опять встревает Валек. – Эй, а ты говорил…

– Дебилка! – орет Макс. – Неблагодарная тупая идиотка! Денег она для меня пожалела! Да где бы ты сейчас была, если б не я!

– А и в самом деле, где бы я была?

Этот вопрос меня действительно интересует.

Не знаю, как Макс – до недавних пор я видела в нем благородного джентльмена, но его приятель очень даже похож на урода, которому в кайф повыламываться под тяжелый рок немытых волосатиков, проораться, подраться, напиться и забыться под кустом на загаженном пустыре. Не в одиночку, конечно, а в компании таких же обкуренных и обдолбленных засранцев и засранок.

Вроде меня прежней.

– Где бы я сейчас была, если бы не тот рок-фестиваль? – повторяю я, глядя на Валентина.

Его аура – пожар в прерии! Я права, я верно догадалась – ему есть что сказать!

– Ты вспомнила рок-фестиваль? – упавшим голосом спрашивает Макс.

– Неужели вспомнила? – мурлычет Валек.

Он выныривает из кресла, и я на шаг отступаю.

Он не испуган, он ликует.

– Я знаю, что была на фестивале в Тамани, – осторожно говорю я. – С кем? С тобой? Или с тобой?

– Она не вспомнила, – с сожалением вздыхает Валентин.

Я смотрю на Макса. У его свечения цвет неуверенной радости с примесью тухлого страха.

– А что фестиваль? – торопливо бормочет он. – Ладно, мы были там. Хорошо, я скажу: там мы с тобой и познакомились. Ты хотела знать правду? Ну, вот тебе правда: я тоже не знаю, как тебя зовут на самом деле, потому что нам ты представилась как Рыжая Соня!

– Пьяная Рыжая Соня, – с удовольствием уточняет Валек. – Веселая и сговорчивая!

– Мы перемигнулись в толпе у сцены, поехали к морю, потому что тебе приспичило устроить ночное купание голышом, а потом ты оставила нас барахтаться в волнах, а сама увела мою машину! – добивает меня Макс.

– Я же не рыжая, – жалко оправдываюсь я, дрожащей рукой касаясь отросшей темной щетины на макушке.

– А была рыжая, с длинными волосами.

– Подтверждаю! – кивает сияющий Валентин. – Это единственное, что я помню о тебе совершенно точно: волосы были рыжие!

Он тянется ко мне, и я делаю два шага назад.

Всего два, зато каких!

На первом шаге я сбиваю пустую водочную бутылку, и она катится по полу, попадает мне под ногу на втором шаге, после чего сама летит в угол, а я – на пол.

Спиной вперед, затылком в паркет.

Занавес!

Слабак храпит на диване, пуская слюни на подушку.

Слюнтяй.

Даже во сне лицо у него страдальческое – кажется, сейчас скривится и захнычет жалобно, как младенчик.

Пить не умеет, девок мять не умеет, бабло у дурной инвалидки отнять – и то не умеет! Трепло и тряпка.

Дать бы ему как следует по роже, да тут уже есть одно тело в отключке, второе будет лишним.

Если дура не очнется, придется избавляться от трупа. Хотя от слабака и в этом будет мало пользы, зассыт он труп закапывать, сам с перепугу сдохнет.

По морде ее похлопать, что ли?

А ничего так морда, симпатявая, с прежними рыжими волосищами была бы даже очень.

– Ау, красотка! Просыпаемся, просыпаемся!

Ага, реснички задрожали! Не сдохла девонька, крепкая!

Небось не развалится, если ее сейчас того… И сопротивляться не будет…

Что такое? Не нравится?

Мне темно и холодно. Голова чугунная, неподъемное тело ноет. Кажется, что я лежу на льду, и он вытягивает из меня остатки тепла и силы.

В темноте кто-то бесцеремонно касается меня, ворочает, тянет с меня одежду. Становится еще холоднее. Я хочу возразить, но губы едва шевелятся, не пропуская стона. Даже веки поднять – задача непосильная. Смотрю сквозь ресницы – мрак, муть, расплывчатые пятна в путанице линий.

Потом слышу голос:

– Что такое? Не нравится?

Розовое пятно приближается и превращается в лицо. Я почти узнаю его, и в этот момент попадаю рассеянным взглядом в чужие цепкие глаза.

Вспышка – и картинка становится яркой и четкой.

Девка разложена животом вниз, как морская звезда. Рыжие волосы потемнели и втоптаны в песок, будто бурые водоросли в полосе прибоя. На белой веснушчатой спине бородавки и родинки налипших ракушек и камешков, между ними – свежие царапины, все вместе похожи на созвездия, какими их рисуют в учебниках астрономии.

Лопатки вздрагивают, но никаких звуков не слышно. Скрюченные пальцы глубоко ушли в песок, зацепились, как якоря, а легкое тело ерзает вперед-назад при каждом толчке.

Должно быть, девка набрала уже полный рот песка, потому и молчит.

Заткнулась наконец, крикливая выдра.

Последний удар с долгим сладостным содроганием вдавливает белое тело в темный песок так глубоко, что получившаяся яма могла бы сойти за могилку.

– Отдыхай, сучка. Третий антракт! – расслабленно произносит довольный мужской голос.

– Валек, иди перекури! – негромко зовет другой.

Отлично покатались, красотка!

…Мое сердце пропускает удар, а когда вновь оживает – я чувствую на своей обнаженной груди жадную лапу.

– Очнулась, красотка? – глядя мне в глаза, бормочет Валентин.

– Сволочь, – беззвучно шепчу я.

Вот, значит, как это было. «Ночные купания голышом», ага. Они меня изнасиловали!

Твари!

Мои раскинутые руки сжимаются в кулаки, и в правый само собой попадает бутылочное горлышко. Я могла бы подумать, что это подсказка свыше – судьба, так сказать, но думать мне некогда.

Я хватаю пустую бутылку, как скалку, и бью ею наугад.

Попадаю удачно – Валентину по голове.

Крик, кровь. Валентин хватается за голову и падает на бок. Я отползаю в сторону, попутно собирая в охапку свою и чужую одежду.

– Ты что сделала, сука?!

Валентин, спотыкаясь, бежит в ванную. Я слышу тугое гудение мощной водяной струи, треск оборванного с крючка полотенца и приглушенные ругательства. У Валентина богатый словарный запас!

Хватаясь за стул, поднимаюсь на ноги, захлопываю дверь в санузел и тем же стулом подпираю ручку, блокируя замок.

Озираюсь.

На диване храпит Макс. Кажется, его можно не опасаться.

Дверь в ванную трясется. Заградительный стул приплясывает, но пока держится.

Я подхватываю с пола свою сумку, собираю в охапку все тряпье, какое вижу, и вылетаю из домика – если, конечно, можно назвать полетом кособокий галоп с притопом на здоровую ногу.

Делаю прихлоп, запечатывая наружную дверь. Ключи были в ней – забираю их и запираю замок.

На мокром от ночной росы капоте «Рено» торопливо потрошу кучу вещей, нахожу куртку Макса и с мясом вырываю из кармана ключи от машины.

Из закупоренного домика доносится приглушенный грохот. Надо полагать, это пал славный стул, прикрывавший мой поспешный отход.

Открываю дверь, забрасываю внутрь растрепанный ком одежек, спихиваю тряпки с водительского места, падаю на сиденье.

Ойкаю и подпрыгиваю – кожа кресла ледяная, и сидеть на ней голым задом – удовольствие слабое.

Дверь бунгало содрогается.

Я захлопываю дверцу и трясущейся рукой сую ключ в замок зажигания. Попадаю с четвертой попытки.

Завожу мотор.

Краем глаза вижу, как распахивается окно и плотная штора выпирает пузырем, прорастая протуберанцами вырывающихся наружу рук.

Давлю на газ, с подскоком переезжаю угол клумбы, выруливаю на дорожку и лечу к выезду из курортного городка.

Голая, хмельная от волнения, в угнанном автомобиле!

Вот это, я понимаю, дежа вю!

Ночью проселок пуст, но я боюсь остановиться. Даже сбросить скорость не решаюсь.

Глядя назад, в каждом кусте вижу преследователя, в каждой трясущейся ветке – тянущуюся ко мне руку.

За возбуждением накатил страх, а его сменило истерическое веселье. Я хихикаю, как умалишенная, воображая себе погоню в исполнении Валентина и Макса.

Пьяный сонный Макс с отпавшей челюстью бредет по дороге, как зомби: дергаясь и подпрыгивая с вытянутыми вперед руками, выписывая в пыли зигзаги и закатив глаза. Его друг Валек несется прыжками, как Кинг Конг, только голый, весь в художественных подтеках крови, сочащейся из разбитой головы.

Прогоняя эту нездоровую фантазию, я трясу головой и морщусь. У меня тоже череп треснул, наверное. Внутри, за глазами, слепяще вспыхивает при каждом резком движении.

Это похоже на стробоскоп. В паузах между вспышками успевают нарисоваться какие-то картинки. Я приглядываюсь, но рассмотреть их не удается.

Ближе к выезду на шоссе дорога становится ровнее. Машину уже не трясет на кочках, и я могу рулить одной рукой. Вторая занята сортировкой барахла: я ворошу матерчатый ком на соседнем сиденье, разбирая тряпье на свое и чужое.

Свое я торопливо натягиваю на себя. Для этого все-таки приходится остановиться, но ненадолго – одеваюсь быстро, как опытный солдат по тревоге.

Я помню о камерах вблизи придорожной крепости ГИБДД и не собираюсь радовать и удивлять знакомых постовых передвижным стриптизом.

Облачаюсь в джинсы, безобразно помятый свитер и куртку. Для комплекта мне не хватает нижнего белья и одного носка – их среди моей мануфактурной добычи не оказалось, зато у меня есть кроссовки. Они не мои и размера на четыре больше, чем нужно, но выбирать не приходится. В машине я обойдусь и без обуви, но в качестве пешехода-босяка привлеку к себе слишком много внимания.

Лишними оказываются мужские джинсы, рубашка, толстовка и куртка. Их я, предварительно тщательно обшарив карманы, на ходу выбрасываю.

В этот момент стробоскоп в моей голове выключается, и картинка перед глазами раздваивается. Я выталкиваю в окно свернутые комом штаны Валентина – и одновременно вроде бы выбрасываю джинсовую тряпочку поменьше.

Шорты, что ли?

Снова дежа вю. Кажется, что это со мной уже было: ночь, круглый желтый глаз луны над колючим хребтом горы, серый прозрачный капрон дороги, волнистой, как сброшенный чулок.

Может быть, угоняя машину Макса в первый раз, я тоже вышвыривала из нее вещи насильников? Свои-то я бы не выбросила, правильно? Я бы их надела, чтобы прикрыть постыдную наготу.

По пустому шоссе я быстро и без проблем доезжаю до Кипучеключевска, но не останавливаюсь там – зачем?

Я направляюсь в краевой центр.

В кармане той спортивной куртки, которая сейчас жалкой тряпкой висит на суку какого-нибудь дерева, нашелся еще один ключ на брелоке в виде золотого с эмалью орденского креста.

Это очень приметный брелок, так что неудивительно, что я его запомнила с одного взгляда и теперь знаю: ключ на нем – от квартиры, которую Макс показал мне перед отъездом в санаторий.

От моей собственной квартиры.

Так что я знаю куда еду.

То есть мне так кажется, потому что дорогу к дому я не пыталась запомнить и, как выяснилось, она отпечаталась в моей ущербной памяти фрагментарно.

Вот этот торговый центр я хорошо помню, потому что он похож на увеличенную в тысячу раз оранжевую шахтерскую каску с целой короной из лампочек, а такое один раз увидишь – и не забудешь до гробовой доски. От богато иллюминированного памятника шопингующим шахтерам надо ехать направо.

И я еду.

А вот этот рекламный щит в полукилометре от незабываемого торгового центра какой-то неправильный.

Я останавливаюсь в тени билборда с изображением девочки, прыгающей через «козла», в цветочном венке, балетной пачке и кроссовках. Если бы не большой логотип фирмы-производителя спортивной обуви, я бы подумала, что это социальная реклама, напоминающая об опасности сезонного обострения шизофрении. В качестве ориентира на местности я запоминала совсем другую картинку – с девушкой в сари, выплясывающей с гамбургером в вытянутой руке под аркой затейливой надписи «Бистро «Махараджа».

Пока я размышляю, возможно ли, чтобы священных коров забивали на гамбургеры, до меня доходит, что изображение на билборде за прошедшие дни поменяли. Стало быть, теперь мне нужно найти прямо по курсу детскую площадку с горкой, столбы которой покрашены а-ля полосатый чулок, а оттуда ехать вдоль реки до появления в поле зрения халабуды с огромной надписью по всей крыше: «Мир кулеров».

Слов нет, как хочется расплакаться при мысли о том, сколь он жалок – этот мир кулеров!

Я идиотски веселюсь, пугающим хихиканьем отгоняя серьезные мысли.

Должно быть, у меня нервный срыв.

«Который нужно или заесть – или заспать!» – авторитетно советует внутренний голос.

В машине перебиться нечем, в бардачке только чужие водительские права, початая пачка жвачки и коробочка презервативов. Натолкнувшись на нее, я отдергиваю руку, с треском закрываю бардачок и перестаю ухмыляться.

Сосредоточившись, нахожу нужную улицу, а на ней свой дом.

Причаливаю у подъезда, надеясь, что никому тут не помешаю.

Часы на приборной панели показывают половину второго. Небо над квадратным колодцем двора фиолетовое в серых разводах, дом-крепость черный со светлыми дырками на месте немногочисленных желтых и оранжевых окон.

Я как можно туже шнурую чужие кроссовки, выхожу из машины и медленно двигаюсь к подъезду, приволакивая для разнообразия обе ноги.

Надеюсь, я не промахнулась с подъездом, потому что в отсутствие снега ходить на лыжах по двору и особенно по ступенькам чертовски утомительно!

Пыхтя, сопя и обливаясь потом, я взбираюсь на четвертый этаж проклятого дома без лифта и нерешительно замираю под дверью, которая кажется мне моей.

Если я ошибаюсь, мои последующие манипуляции с ключом будут трактоваться как попытка взлома, при которой меня и задержат, потому что убежать я не успею. И мне дополнительно впаяют срок за кражу чужих кроссовок.

«И за повторный угон автомобиля», – напоминает внутренний голос.

Он оценил мои попытки развеселиться и вносит свой вклад.

Ключ легко поворачивается в замке. Я открываю дверь, нащупываю на стене выключатель и облегченно выдыхаю, не увидев перед собой помятую спросонья тетку в бигуди и с боевой шваброй наперевес или загадочно улыбающегося бультерьера.

Это та самая квартира, по которой провел меня с беглой экскурсией Макс.

Я запираю дверь на ключ, засов и цепочку. Прямо в прихожей раздеваюсь донага, иду в ванную и залезаю под душ.

Вода – почти кипяток, но меня трясет, и я расходую, наверное, суточную норму горячей воды всего жилого дома только на то, чтобы согреться.

А потом начинаю мыться, и тут в расход идут мировые запасы мыла и шампуня.

Долго-долго я смываю с себя чужие прикосновения, запахи и взгляды, свой собственный липкий страх и нервную чесотку нездорового веселья. Будь это возможно, я вымыла бы и мысли из головы.

Впервые я думаю о том, что амнезия – это не так уж плохо. Есть вещи, которые просто необходимо забыть, чтобы жить дальше.

К несчастью или к счастью, но я уже расковыряла плотную корку, под которой спрятаны мои воспоминания, и теперь они потихоньку просачиваются в мои сны.

Ненавижу тебя! Я тебя ненавижу!

Я подскакиваю в постели, спросонья не понимая, где нахожусь.

Только что видела перед собой светлый квадрат окна и на его фоне – темный силуэт: круглую голову, забавно оттопыренные уши. Во сне я знала, кто этот человек, и бурно ссорилась с ним. А он с неподдельным чувством шептал:

– Ненавижу тебя! Ненавижу! – и вот теперь я не помню ни его голоса, ни даже интонаций.

Может быть, он шутил?

Почему-то мне хочется, чтобы это было так.

Просто ужасно, если он действительно меня ненавидит.

Я размеренно дышу, унимая сердцебиение, и постепенно успокаиваюсь настолько, что понимаю: полностью мне уже не успокоиться. Я больше не смогу уснуть, не стоит и пытаться.

Вылезаю из-под одеяла и подхожу к окну.

Небо над крышами розовое и оранжевое, как униформа персонала в санатории «Золотые зори». Это возвращает меня к мыслям о людях, которых я предпочла бы забыть. Или нет – я бы хотела помнить их посмертно!

Макс и Валентин скоро объявятся. Когда найдут, во что одеться и обуться, а также на чем ехать в город.

Я воображаю эту парочку негодяев шагающими по шоссе в шотландских килтах из клетчатых санаторских полотенец и ухмыляюсь. Такое шоу будет поинтереснее, чем скоростной заезд голой гонщицы!

«Интересно, они заявят об угоне машины?» – возвращая меня к суровой реальности, задумчиво бормочет внутренний голос.

Так. Первым делом надо удостовериться в том, что этот дом – моя крепость. Моя, а не чья-нибудь еще. А затем окружить эту крепость высокими стенами и глубокими рвами с голодными крокодилами в них.

То есть поменять дверной замок и заручиться поддержкой домоуправления, соседей и, может быть, участкового.

Хорошо, что в квартире немного мебели. Для хранения бумаг подходит только одна тумбочка с ящиками. Я выдвигаю их один за другим и очень быстро нахожу то, что мне нужно – документы, удостоверяющие право собственности на квартиру.

Она моя.

Сюрпризом оказывается свидетельство собственности на машину – серебристый «Рено» тоже мой! Его, как и квартиру, Макс купил на мое имя по доверенности, которую я нахожу тут же и без промедления рву в клочья. Обрывки бумаги выбрасываю в чистое и непорочное мусорное ведро.

Неплохое начало новой жизни.

Теперь бы заняться замком, но я сомневаюсь, что городские слесари приступают к работе, как деревенские доярки, на утренней зорьке.

Иду в кухню, искательно хлопаю дверцами новых шкафчиков и холодильника. На полках пусто, только в дальнем углу морозилки обнаруживается завалившийся в сугроб готовый блинчик с начинкой.

Надеюсь, он не с печенью. Я еще в больнице выяснила, что ненавижу всякий ливер.

Чайника в доме нет, ложечек тоже, а кружка только одна. Тщательно вымыв ее, кипячу воду в микроволновке и там же разогреваю блин-подснежник.

Отогнав тоскливые мысли о роскошном бутерброде и крепком сладком чае Саныча (и о самом Саныче), запиваю пустым кипятком полуфабрикатный блинчик с кислым творогом.

Небо над крышами постепенно теряет насыщенный розовый цвет. Дом проснулся: я слышу голоса, стук дверей, шаги на лестнице, рычание машин во дворе.

Вытираю подолом свитера опустевшую кружку (тряпок тут тоже нет – не хозяюшка Макс, не хозяюшка), приставляю ее донышком к стене, приближаю к раструбу ухо и слушаю.

В соседней квартире тоже уже зародилась жизнь – об этом бодрым свистом сообщает закипающий чайник.

Неугомонное воображение талантливо рисует пухлые щеки сдобных булок и блестящие круглые глаза яичницы.

Это ведь не очень бестактно – явиться к незнакомым людям во время завтрака?

Я одергиваю на себе свитер, поправляю волосы, беру под мышку папку с документами и иду знакомиться с соседями.

Мою соседку зовут Клара Карловна. Это имя звучит, как скороговорка, и я ловлю себя на том, что озираюсь в поисках фамильного кларнета.

Фамильные кораллы искать не приходится – они висят на шее у хозяйки.

Клара Карловна – чертовски элегантная старуха в балахонистом платье из шелка сливочного цвета. В магазине винтажных нарядов это платье оторвали бы с руками, да и ног Клара Карловна там лишилась бы, потому что ее домашние туфельки – тоже экспонат музея моды. Расшитая мелким речным жемчугом телячья кожа – каково?

Я глазею на Клару Карловну, разинув рот.

У самой хозяйки он тоже не закрывается. Она явно рада моему неожиданному утреннему визиту и возможности обсудить нечто столь увлекательное, как моя история.

– Ах, Мэри!

Клара Карловна сразу же переделала Машу в Мэри, заявив, что «так намного изящнее».

Я не спорю. Немного изящества мне, хромоножке, не помешает.

– Ах, Мэри, как я рада! Вы-то меня поймете! – щебечет Клара Карловна, разливая чай по чашкам из полупрозрачного фарфора. – Склероз – это просто ужасно, а мои башибузуки только смеются над бабушкой!

Башибузуками Клара Карловна любовно называет своих внуков. Их у нее аж пятеро, все мальчики, и мне уже названы имена, которые я не запомнила.

Я была занята кратким пересказом своей истории. Клару Карловну она чрезвычайно впечатлила.

– Ах, бедная девочка! В столь нежном возрасте едва не утратила веру в людей! – сокрушается она, пренебрегая тем фактом, что в числе моих потерь по-прежнему числится память.

Очевидно, как склеротик со стажем Клара Карловна по опыту знает, что с этим можно жить.

– Вы удивитесь, но хороших людей я встретила больше, чем плохих, – говорю я, сама тому удивляясь.

В самом деле, вредоносных плохишей я насчитываю только трех: это Валек, Макс и выдра Тамара из больницы. А помогали мне супруги Тугарины, Лариска, Саныч, теперь вот славная старушка-соседка – выходит, добрых людей намного больше.

– Первым делом я поговорю с Жозефиной.

Клара Карловна бросает взгляд на золотые часики на запястье и встряхивает красиво подстриженными сиреневыми волосами:

– Ах, нет, сейчас она принимает жемчужную ванну… Что ж, я навещу ее за утренним кофе, – тут старая дама вспоминает о долге гостеприимства и строго велит мне непременно попробовать «эти восхитительные домашние эклеры».

Я набиваю рот пирожными и наслаждаюсь – завтраком, общением с милейшей соседкой и самим фактом того, что у меня появилась активная сторонница и защитница. А после ванны и утреннего кофе их станет даже две, ведь Жозефина – это не только наш управдом, но и лучшая подруга Клары Карловны.

– Дайте-ка мне эту вашу папку, Жозефина непременно захочет сделать копии документов для участкового, – говорит соседка. – Андрей Ильич должен быть в курсе аферы, которую затеял ваш Максим, это не помешает.

Я мысленно причисляю к своим союзникам участкового Андрея Ильича и со спокойной душой продолжаю объедаться пирожными. В хрупком теле Клары Карловны сокрыта термоядерная энергия, вся мощь которой сейчас направлена на решение моих вопросов. От меня требуется только безмолвное согласие с решениями старушки-полководца.

– Я позвоню слесарю! – вновь посмотрев на часики, сообщает она и вспархивает со стула. – Сидите, Мэри, сидите! Я лучше знаю, как разговаривать с рабочим классом.

С этим тоже не поспоришь: телефонный разговор Клары Карловны со слесарем удивительно краток и стопроцентно результативен.

– Он зайдет через полчаса, – информирует меня победоносная старушка. – У нас еще есть время выпить по чашечке.

Мы допиваем вкусный чай, и я откланиваюсь, пообещав Кларе Карловне «непременно заглянуть на огонек вечерком».

Поразительно вовремя – ровно через тридцать минут после разговора с моей соседкой – появляется слесарь. Я потрясена: точность – вежливость королей, от пожилого пролетария я ее не ожидала, но слесарь, видимо, облагорожен многолетним общением с Кларой Карловной и Жозефиной Георгиевной.

– Я ж при этом доме уже сорок лет состою, – охотно рассказывает он, возясь с замком. – Когда он крайкультпросвету принадлежал, я тут практику от училища проходил и вашу соседушку еще раскрасавицей помню.

Я слышу предательскую возню за соседской дверью и дипломатично говорю:

– Она и сейчас раскрасавица.

– Эт точно, – соглашается слесарь.

Из квартиры возрастной раскрасавицы, явно имеющей обыкновение подсматривать и подслушивать под дверью, доносится довольный смешок.

– А ты бы, дочка, не стояла тут на сквозняке, ты пока иди себе, мне работы на целый час, – говорит слесарь. – Новые ключики я потом Кларекарлне занесу.

Упомянутая особа за своей дверью взволнованно ахает и шуршит винтажными телячьими тапками прочь. Не иначе торопится печь восхитительные домашние эклеры.

– Да, мне еще сигнализацию на машину поставить надо и продуктов купить, – вспоминаю я о других своих делах. – Пойду, пожалуй.

Выдаю благородному слесарю гонорар за труды авансом и покидаю дом, милый дом, в прекрасном настроении.

Похоже, моя жизнь налаживается.

Пока механики в автосервисе возятся с сигнализацией, я в ближайшей кондитерской пью кофе, растягивая одну большую порцию капучино на полтора часа. Впервые за последнюю неделю я никуда не спешу и у меня есть время поразмыслить на тему «Возникновение и развитие супермена».

Подвопросом «С чего это лично я подалась в эмпаты?» я не задаюсь.

Во-первых, мне неведомо, были ли у меня какие-то сверхспособности и раньше, до аварии.

Во-вторых, представляется вполне логичным считать днем рождения супермена (точнее, супервумен, поскольку речь идет обо мне) четвертое июня. Полет на бескрылой машине с высоты горного перевала – это серьезная заявка на большие перемены.

Я думаю о другом. За минувшие сутки я дважды умудрилась исполнить фигуру высшего эмпатического пилотажа – на пляже влезла в голову Саныча, а в санатории – в башку Валентина.

Даже не влезла, а влетела, сделав это моментально и без усилий!

Итак, вопрос: как же мне это удалось?

Я точно помню, что ничего для этого не делала!

В отличие от провалившегося эксперимента в столовой, когда я пыжилась и тужилась, пытаясь супервзглядом пробить лобовую броню славных дедушек.

То есть, когда я хотела это сделать, у меня ничего не вышло. А потом вдруг раз – и получилось само собой! Два – и снова само собой!

Хотя сегодня я (каюсь) снова буравила взглядом и Клару Карловну, и благородного слесаря, но все напрасно.

Может быть, в данный момент я нахожусь в стадии развития своего мистического таланта и через некоторое время без каких-либо усилий с моей стороны эволюционирую до эмпата, который заскакивает в чужие головы и души, как резвый мальчик на подножку трамвая?

Хотелось бы.

Но что-то подсказывает мне, что любой талант нужно дополнить трудом, иначе ничего не выйдет. То есть, чтобы добиться желательного результата, я должна что-то сделать.

Но что?!

«А что ты делала раньше?» – спрашивает внутренний голос, побуждая меня к поиску чего-то такого, что объединяет все случаи проявления мной таланта высшей эмпатической категории.

Мне нужны ручка и бумага. На столике есть салфетки, но за пишущим прибором приходится обратиться к официантке, а она брезгливо оттопыривает губу:

– Что? Ручку? У нас нет никаких ручек.

– Совсем никаких? – я завожусь с полоборота. – А как же сделать запись в книге жалоб?

Таковая в заведении имеется, стоит в кармашке на стенде с надписью «Уголок покупателя». Уединяться в этом неуютном уголке я не желаю – мое место за столиком гораздо комфортнее, ограничиваюсь похищением со стенда авторучки.

Заказываю еще капучино, разворачиваю бумажную салфетку и вдохновенно черкаю на ней:

1. В клинике – Макс.

2. Там же – медсестра Тамара.

3. На пляже – Саныч.

4. В санатории – Валентин.

Четыре случая полного проникновения – таков мой короткий послужной список суперэмпата.

Что же эти случаи объединяет?

Люди были разные, места тоже. Собственно, главная общность – мое присутствие и участие, весьма пассивное. В первом случае я едва вышла из комы, во втором – только что проснулась, в третьем – сидела ранним утром на пляже, в четвертом – очнулась после удара по голове.

«Ага!» – говорит внутренний голос.

– Ничего не ага, – возражаю я, ибо тоже не дура. – Положим, первый, второй и четвертый случаи похожи. А как же третий? На пляже я не выключалась, не спала, даже не закрывала глаза. Просто сидела и тупила…

Ага!

Тупила – это верное слово. Я смотрела на море, ни о чем не думала и почти ничего не чувствовала. Мои собственные эмоции были практически на нуле.

Вот оно!

Я полагаю, что докопалась до истины. Похоже, все очень просто (читай – гениально): я способна полностью принять в себя мысли и чувства другого человека, если сама в этом смысле пустая.

Теоретически все ясно, а вот практически…

Я снова хмурюсь. Как, скажите, можно управлять сверхспособностью, главным условием проявления которой является отсутствие мыслей и чувств?

Мое воображение снова выскакивает вперед и рисует картину маслом: я, желающая полномасштабно проявить свои таланты эмпата, колочу себя по голове кирпичом вплоть до полной отключки – предварительно заняв такую исходную позицию, из которой при пробуждении сразу войду в визуальный контакт с объектом.

М-да, сложновато.

Но ведь не обязательно терять сознание? Достаточно просто очистить его, так?

И снова – как?

Ну… Есть же всякие буддистские практики, гипноз, религиозный экстаз и все такое…

Я понимаю, что мне есть над чем работать.

Ладно, я неленивая. Потружусь.

– Не подскажете, есть поблизости какие-нибудь курсы йоги? – спрашиваю я официантку.

– Вот уж чего не знаю, – нервно отвечает она, явно удивленная разнообразием моих интересов: от капучино до шариковой ручки, от книги жалоб до курсов йоги. – За углом есть фитнес-центр, попробуйте там спросить.

– Спасибо вам большое! – искренне благодарю я.

От полноты теплых чувств пишу в книге жалоб и предложений благодарность, изображаю красивую подпись с завитушками («Просто Мэри») и иду забирать из сервиса свой «Рено».

Заезжаю в фитнес-центр.

– Йога? Конечно, она у нас есть, – отвечает на мой вопрос красавица-администратор.

Сама она наверняка занимается и йогой, и пилатесом, и водной аэробикой, и бодибилдингом и всем, чем только можно, плюс еще владеет магическими заклинаниями, волшебной палочкой, молодильными яблочками и средством Макрополуса. Иначе ведьма не была бы так нечеловечески хороша в свои «всегда под тридцать».

– Вы вообще йогин? – непонятно спрашивает она меня.

– Вообще-то, да, – отвечаю осторожно. – Но вот прямо сейчас – не очень.

– Понимаю, давно не занимались.

Красавица мельком оглядывает меня и жалостливо улыбается.

– Что ж, два-три месяца регулярных тренировок дадут положительный эффект. В какую группу вас записать – в дневную или в вечернюю?

– Два-три месяца?

Мне хочется побыстрее.

– А можно сократить программу, убрать все лишнее и заниматься только медитацией с целью высокоскоростного вхождения в транс?

– В транс? – красавица хлопает ресницами.

Их она, зараза, тоже развила и укрепила каким-то волшебным фитнесом – они у нее как веники.

– У нас тут фитнес-йога, – говорит красотка-ведьма с вениками. – Ее цель – оздоровление, расслабление и нормализация работы всех органов и систем организма. Транс – это не по нашему профилю.

– Тогда я подумаю, – сообщаю я и ретируюсь.

Полдня провожу в библиотеке.

Тамошние девушки красотой не угнетают, высокомерия не проявляют и даже не удивляются своеобразию моих запросов. С их деятельной помощью я ищу любую информацию о методах очистки сознания и нахожу целую кучу рецептов и рекомендаций. Даже не подозревала, что это столь популярная тема!

С книжками, выписками и ксерокопиями отдельных страниц возвращаюсь домой и как раз успеваю припарковаться у подъезда, когда звонит Лариска.

– Ты где?! – орет она так громко, что в коляске у кемарящей на лавочке мамаши просыпается ребенок.

Он хнычет, мамаша стреляет в меня злобным взглядом и поспешно уходит.

– Тебя тут уже с собаками ищут! – продолжает кричать Лариска.

– Кто? – хмуро спрашиваю я, потому что предполагаю, что шум подняли Макс с Вальком.

– Да кто только не ищет, – Лариска убирает децибелы. – Марьсергевна главврачу нажаловалась, что ты режим нарушаешь и процедуры пропускаешь. Ты, Машка, с этим не шути, у нас за такое в два счета выписывают, а деньги за путевку не возвращают!

– И это все? – я тоже успокаиваюсь.

– Не все! Что это за буйные педики ночевали в домике в твое отсутствие?

Я нервно хихикаю:

– Почему педики?

– А кто же? Я утром прихожу – дверь нараспашку, замок сломан, штора на окне оборвана, а на диване дрыхнут два мужика, причем один из них голый!

– Ох, дверь-то надо починить, – сокрушаюсь я, уже прикидывая, не ангажировать ли мне для выездной работы нашего благородного слесаря?

– Уже починили, я Васильвасильича попросила сделать потихоньку, в частном порядке, чтобы до завхозихи не дошло, – успокаивает меня Лариска. – С тебя триста рублей за работу и пятьсот за новый замок с ключами. И не отвлекай меня, признавайся, кто были эти типы?

– А сами они что сказали?

– А сами они ничего не сказали, – сердится Лариска. – Пока я за Васильичем бегала, они удрали.

– Хотела бы я на это посмотреть, – хмыкаю я, вспоминая, что у Макса и Валентина был всего один комплект одежды на двоих.

Интересно, как же они его поделили? Что за наряды себе сочинили в итоге?

– Кстати, они уперли два полотенца и клетчатую шерстяную накидку с кресла, – ябедничает Лариска, не зная, что отвечает на мой неозвученный вопрос. – За них тоже придется заплатить, иначе завхозиха наша сожрет тебя заживо.

– Я за все заплачу, – обещаю я. – И на все твои вопросы отвечу, когда приеду.

– А когда ты приедешь?

Я смотрю на часы. Если поторопиться, можно еще успеть до закрытия физиокабинета пройти процедуры.

Не то чтобы я очень боялась, что меня выдворят из санатория за нарушение порядка и режима, но это было бы весьма некрасиво по отношению к Тугариным. Люди за мое лечение немалые деньги заплатили, я же не свинья, чтобы этим пренебречь.

– Часа через два приеду, – обещаю я Лариске. – Ты пока там держи оборону, пожалуйста. Приеду – все тебе расскажу, у меня много нового и интересного.

Передумав забирать из машины книжки и бумажки, я аккуратно складываю их на заднем сиденье – будет что почитать в санатории.

Кроме того, для экспериментов мне понадобится помощник, который согласится пустить меня в свою голову.

Кажется, я знаю, кто с готовностью станет таким добровольцем.

Из города я выезжаю позже, чем планировала, и с Лариской мы встречаемся только утром.

Глазастая девчонка, разумеется, замечает новый «Рено» у крыльца бунгало. Поэтому не стоит удивляться тому, что вместо вежливого приветствия она некультурно вопит:

– Вау! Ты купила машину?!

– Угнала, – гордо отвечаю я, опуская книжку. – Тихо!

Лариска замирает с распахнутыми глазами и разинутым ртом.

Я с большим удовольствием осматриваю ее взором эмпата: о, эти синие всполохи! Детский восторженный ужас в чистом, незамутненном виде!

– Отомри, – удовлетворенно командую я и закрываю книжку. – Не волнуйся, это моя собственная машина, у меня и документы на нее имеются. Просто раньше ею пользовался Макс, а теперь я ее у него забрала.

– А, легендарный Макс! – кивает Лариска и рушится на диван, картинно держась за сердце. – Фуууу, напугала… Я уж подумала, что ты абсолютно криминальная личность.

– Относительно криминальная, – поправляю я. – Кстати, о живых легендах. Те типы, которых ты приняла за педиков, на самом деле Макс и его друг Валек. Они приезжали поскандалить из-за того, что я закрыла Реброву доступ к моему счету в банке.

– А, так у тебя все-таки есть счет в банке! – радуется за меня Лариска. – И много там денег?

– Тридцать тысяч ежемесячно – пожизненное пособие имени Тугарина.

– На всю твою жизнь или на всю жизнь Тугарина?

Я задумываюсь. Действительно, есть разница.

– Я так поняла, что на всю мою, – говорю я то, что мне предпочтительно. – Если что, у папы Тугарина есть дочка Вера, она и наследует его долг.

– Тогда ты классно устроилась, – заключает Лариска. – Так что насчет скандала с Максом? Он состоялся?

– Еще как, – я морщусь. – Я узнала о себе нечто новое: оказывается, я была легкомысленной девицей с пристрастием к нездоровым развлечениям, и Максу с Валентином представилась как Рыжая Соня.

– Как в кино со Шварценеггером? – смеется Лариска.

Я вспоминаю Саныча.

– Да, как в кино… Так вот: мы с Максом и Вальком отнюдь не давние добрые друзья. Я познакомилась с ними на рок-концерте у моря, ночью мы поехали купаться и там, на берегу, они меня изнасиловали.

Лариска сдавленно ахает, но я на нее не смотрю.

– А когда они… отвлеклись, я угнала машину и по дороге в город попала в аварию.

– Вот твари, – шепчет Лариска. – А потом, значит, побоялись, что ты на них заявишь, и отирались возле тебя в клинике, выжидая, помрешь ты или выживешь.

– А когда поняли, что я ничего не помню, очень ловко использовали ситуацию, – продолжаю я. – Тугарины до сих пор уверены, что Макс – мой любимый жених!

Я встряхиваюсь.

– Вот пока и все. В остальном былое для меня – по-прежнему тайна. Зато настоящее понемногу налаживается: у меня есть деньги в банке, машина, квартира и новые хорошие знакомые.

– Я бы даже сказала – друзья! – серьезно говорит Лариска и бьет себя в грудь кулачком. – Если что – я на твоей стороне, можешь на меня рассчитывать.

– Я и рассчитываю, – честно признаюсь я. – Только дело такое, знаешь, необычное…

– Машка! – переменчивая подружка хохочет и тянется меня щекотать. – А что у тебя обычное?

Мы валяемся на диване, пока Лариска не спохватывается:

– Я же форму помну!

Оранжево-розовое безобразие на ней уже выглядит так, будто его жевала корова.

– Все, мне пора, прибегу после смены! – озабоченно сообщает Лариска и торопливо уходит.

Я снова открываю книжку и читаю: «Как научиться медитации и вхождению в транс, используя исторический опыт просветленных буддистов?»

Действительно – как, а? Особенно в отсутствие поблизости просветленных буддистов?

Или, может, за них с натяжкой сойдут работники санатория в оранжевой форме? Что скажет книжка?

А книжка честно говорит: «Этот метод довольно сложен и доступен только при длительной практике и занятиях в соответствующих обществах, желательно на лоне природы».

Хм. Лоно природы у нас тут есть, но длительная практика меня ничуть не привлекает.

Я откладываю в сторону серьезную книжку и открываю другую – с картинками. Надо же, рисунки в стиле Сеятеля! А название при этом такое длинное, хотя тоже отдает крестьянской пасторалью: «Практикум семинара первой ступени казачьего Спаса».

Закладкой, которую вложила в чудо-книжку заботливая библиотечная девушка, отмечена глава «Очистка сознания кресением-писанкой».

Звучит сомнительно, но картинка подкупает, и я читаю инструкцию: «Для очистки сознания берешь лист бумаги, пишешь текущую дату, отчеркиваешь ее выгнутой линией и хлопаешь в ладоши, чтобы привлечь к этому моменту собственное внимание».

Пока ничего сложного, хотя будет не очень удобно таскать с собой и держать наготове бумагу и стило. Ладно, я могу купить кофту-кенгурушку с карманом на животе, в него как раз блокнот и ручка поместятся.

Читаю дальше: «Спрашиваешь себя: Сколько мне лет? Сколько вдохов? Называешь первые пришедшие в голову цифры и записываешь их. Затем подробно описываешь ситуацию, которая вызвала необходимость очистить сознание».

Так, это что получается – всякий раз сочинение писать?

«Когда слова заканчиваются – рисуешь каляки-маляки до тех пор, пока тебе не покажется достаточно. Затем отчеркиваешь все написанное вогнутой линией, внизу снова пишешь дату, и бумажку сжигаешь».

Стало быть, еще и огонь нужен. Придется добавить в карман кенгурушки как минимум зажигалку.

Прямо сейчас у меня ни зажигалки, ни спичек нет, и разжиться ими в санатории не представляется возможным. Тут у нас территория, свободная от курения, и за один вопрос «Не найдется ли огонька?» запросто можно попасть в черный список главврача.

Я открываю следующую книжку.

«Останьтесь наедине с собой. Представьте, что почитаемый вами духовный наставник – Иисус, Будда или кто-то еще – находится перед вами, – советует она. – Зажгите свечу…»

Опять огонь! Отвергаю и эту книжку, но сначала дочитываю до точки:

«Смотрите на пламя и символически сжигайте в этом огне все ненужное. Представляйте, что этого больше не существует. Избавляйтесь от всего, что нарушает гармонию».

Замечательный совет, и как легко его выполнить! Моментально, без каких бы то ни было усилий, представляю, что в очистительном адском огне корчатся Макс и Валентин. Конвульсивно дергающиеся фигурки (одна из них ниже пояса облачена в кият из накидки на кресло) обугливаются, рассыпаются пеплом, и это в самом деле идет на пользу моей душевной гармонии.

Мысленно развеиваю пепел нарушителей гармонии по ветру. Нежно улыбаюсь.

Да, неплохое упражнение, но бессмысленное!

На позитиве отважно берусь за книжку потолще. Эпическое название «Пособие для начинающих изучение техники эмоционального освобождения» обнадеживает обещанием серьезной научной базы – и не обманывает.

«Причина всех бурных эмоций – всплески в энергетической системе, – начинает автор. – Сбалансировать ее можно проговариванием универсальной формулы: «Хотя у меня такая-то проблема (вставить нужное), я глубоко и полностью принимаю себя» и размеренным постукиванием по основным акупунктурным точкам энергетических меридианов, которые мы подробно рассмотрим во втором томе пособия».

Что, будет еще и второй том?!

Пальцем измеряю толщину книжного корешка (две фаланги) и понимаю, что такой мощный пласт специфических знаний не осилю.

Все, книжки закончились. Принимаюсь за ксерокопии отдельных страниц.

«Избавиться от чувств и мыслей, очистить разум от старых задач и освободить его для новых поможет упражнение с белым экраном, – обещает статья, название которой под копир не попало. – Примите удобную позу, закройте глаза и представьте перед собой белый экран. Закрасьте белым все видимое поле. Мысленно как можно быстрее стирайте все, что появляется на этом экране, чтобы он оставался белым. Концентрируйтесь на этой единственной задаче. Все, вы уже спите!»

Я что, просила меня усыплять?!

Качая головой, откладываю эту бумажку, беру следующую. Повторяю это несколько раз, и мои запасы макулатуры заканчиваются.

В сухом остатке – записанные в столбик выжимки из более или менее пространных советов по очистке сознания.

Мне предложено:

Вымыть зеркало своего ума.

Избавиться от эгоизма.

Исповедоваться и покаяться.

Совершить омовение в святом источнике.

Молиться.

Отказаться от токсических веществ и мяса.

Не отказываться от токсических веществ, наоборот, употреблять некоторые специфические растения и грибы, а также алкогольные напитки.

Принимать препараты, давно и хорошо знакомые невропатологам и психиатрам.

Сижу и думаю, что из этого я готова попробовать?

Ответ лежит на поверхности – зря, что ли, славится на всю Россию источник, до которого мне пять минут пешим ходом?

Пожалуй, надо попробовать вариант с омовением.

…Ровно в девятнадцать ноль ноль я подхожу к источнику и с некоторым сомнением рассматриваю небольшой бассейн, в котором скапливаются вытекающие из скалы священные воды.

Бассейн невелик и неглубок, красиво омыться в нем не получится, придется окунаться частями или же ползать на животе. При моей хромоте и неуклюжести это будет выглядеть особенно смешно.

Зрителей, правда, почти нет: только что начался ужин и все сидят в столовой, гадая о содержимом тарелок, которые вот-вот повезут официантки. Мое купание не увидит никто, кроме Лариски, которая, кстати, тоже не в восторге от моей затеи.

– А у тебя нет непереносимости йода? – озабоченно спрашивает она. – Это ведь йодобромный источник.

Вода кажется темной, по ней хрупкими лодочками плавают сухие листья. Я не знаю, каково мое отношение к йоду, но как-то это все негигиенично.

К тому же мерзавцы Макс и Валек украли мои полотенца, и мне нечем будет вытереться после омовения.

– Пожалуй, не стоит этого делать, – решаю я, и Лариска с облегчением выдыхает:

– И правильно! Если главврач узнает, тебя еще и оштрафуют за купание в источнике, это строго запрещено.

Я опускаюсь на широкий каменный бортик бассейна. Его как раз хватает, чтобы сесть, поджав ноги или подтянув колени к подбородку. Мое травмированное бедро не выносит скручивания, поэтому я выбираю второй вариант. Обхватываю колени руками, смотрю на воду.

– Правильно, попробуй помедитировать, – командует подружка.

Она уже в курсе целей и задач эксперимента, полна желания помочь и переполнена гордостью от сопричастности к чуду, хотя и не очень-то верит в него.

– Поверю, когда увижу, – говорит разумница.

– Это я увижу, а не ты, – напоминаю я. – А ты ничего особенного не заметишь.

– Вот кого надо брать в шпионы! – указывая на меня, говорит Лариска рыжей белке, как будто та уж точно ас разведки.

– Не надо, – ворчу я. – И давай помолчим.

Я пытаюсь повторить посиделки на пляже.

В принципе, это возможно.

Тогда было раннее утро, сейчас вечер, почти так же темно. Вместо моря передо мной бассейн, и, если уткнуться взглядом в его центр, можно вообразить, что это обширное водное пространство. Вместо шепота волн – журчание источника, оно тоже успокаивает и убаюкивает.

О присутствии за моей спиной Лариски я забываю, а она о себе не напоминает. Постепенно я погружаюсь в подобие транса и забываю обо всем, включая собственно эксперимент.

На этот случай Лариска заранее проинструктирована. Дождавшись, пока я отрешусь от всего земного (к сожалению, этот момент она должна будет установить предположительно), подружка подойдет ко мне сбоку, как это сделал в дюнах Саныч. Дальше, по моей задумке, должно произойти следующее: я машинально отреагирую на звук шагов, поверну голову, увижу Лариску и, будучи в подходящем состоянии, нырну в ее светлую голову.

Лариска – она кого угодно из транса выведет, даже ослепительно просветленного буддиста со стажем: поверх розовой-золотой формы на ней блестящая красная куртка-безрукавка. Попробуй такое не заметить!

Я сижу и смотрю на воду. Она золотисто-коричневая, искрящаяся, как рыбья чешуя. Это завораживающе красивое зрелище, пение ручья ласкает слух, и я чувствую, что погружаюсь в сон.

Именно в этот момент я ощущаю легкое прикосновение к едва прикрытому волосами виску и слышу чье-то взволнованное сопение.

Слишком резко поворачиваю голову, вливаюсь в пытливый взгляд и перемещаюсь.

Короткая белая вспышка похожа на обрыв кадра, и тут же лента склеивается, но кино уже другое.

Во-первых, у меня изменился угол зрения. Он развернулся, как веер, градусов на двести пятьдесят! Я одинаково хорошо вижу скалы слева, бассейн и часовню перед собой, лес справа – причем четкость картинки поразительна, я различаю каждую веточку, каждый лист! Правда, цветность ухудшилась, я не вижу разницы между желто-зеленым и красно-оранжевым, и куртка, которую я осторожно обнюхиваю, кажется мне почти белой, хотя на самом деле она цвета хаки…

Стоп! Какого черта я обнюхиваю куртку?!

Помоги мне, помоги мне!

Я выдыхаю так шумно, что оживают листья на дорожке. Встряхиваю головой, оглядываюсь и вижу Лариску.

Вид у нее ошалелый.

Подружка стоит, балансируя на одной ноге, распахнув глаза и открыв рот. Губы у нее испачканы белым, в каждой руке по мороженому, и с одного из них звучно шлепается густая капля.

Плям!

– А я вот з-за пломбирчиком бегала, – отмирая, лепечет Лариска. – А что это вы тут д-делали? С с-с-собачкой?

Упавший пломбир слизывает подоспевшая псина – красивая бело-рыжая собака с узкой мордой и пушистым хвостом.

– Мы…

До меня доходит, чьими глазами я смотрела на мир и на себя в нем минутой раньше.

– Мы тут опыты ставили, – отвечаю я, стараясь не заржать, как психическая. – Как заведено в науке, на собаке!

Признаться, я шокирована, но это, если вдуматься, приятный шок. У меня получилось!

Как эмпат я поднялась на новую ступень и попутно расширила сферу применения своего чудесного таланта, захватив и мир животных!

Вот кто бы мог подумать, а? Теперь я знаю, каким видят мир собаки.

Ищу глазами белку-дебелку, но этот ас разведки предусмотрительно скрылся.

– И как? Какой результат? – интересуется Лариска, наклоняясь, чтобы скормить подопытному животному весь пломбир, предназначенный мне.

Я не возражаю, пес заслужил награду.

– Ты поняла ее мысли и чувства? – продолжает допытываться Лариска.

– Она напугана, растеряна, голодна и страдает от одиночества, – говорю я уверенно, как о собственных чувствах.

Так и есть: какое-то время я была этой самой собакой.

– Тогда одного пломбира ей будет мало, – решает добрая Лариска и протягивает собаке второй рожок. – Ешь, маленькая, ешь!

«Маленькая» ростом ей по пояс.

– Машка, как здорово! – восторгается подружка, осторожно поглаживая меховую спину подопытного животного. – Теперь ты можешь работать в цирке, например! В любом аттракционе с дикими зверями тебя с руками оторвут!

– Почему это?

Я смотрю на собаку уже отработанным взглядом эмпата-со-стороны.

Ее эмоциональное свечение теплеет. Происходящее псину явно радует.

– Как – почему? Ты же только посмотришь на тигра, например, и сразу скажешь: «Нет, сегодня его нельзя выпускать со смертельным номером! Он обижен на дрессировщика за стрижку когтей и мечтает откусить ему башку!» – объясняет Лариска. – Или вот в зоопарках и заповедниках, бывает, редких животных спаривать пытаются, так ты и там будешь незаменима!

Я поднимаю брови.

Подружка продолжает увлеченно фантазировать:

– Представь, привозят к последнему на Земле тамбовскому тигру предпоследнюю на Земле тамбовскую тигрицу.

Я начинаю хихикать.

– Ученые думают: «Ура, ура, скоро будут тигрята, мы восстановим редкий вид!» А ты – зырк! – и говоришь им: «Нет, ребята, с женитьбой придется повременить. Тигрице этот полосатый парень глубоко противен, потому что у него перхоть по всему телу и дурной запах изо рта, примите меры, иначе кирдык тамбовским тиграм».

– Тамбовские волки бывают, а не тигры! – хохочу я.

– Волки тоже вымирают, – не тушуется Лариска.

– Так, о волках и им подобных…

Я перестаю веселиться и задумчиво гляжу на собаку. Она тревожно смотрит на меня.

– Что мне с ней делать, а?

– В смысле? Ты хочешь продолжать опыты на животных? – уточняет подружка.

– Нет!

Я машу рукой, и псина испуганно отпрыгивает.

– Ох, извини! Иди сюда, иди ко мне, ко мне! Не пугайся.

Я глажу собаку по впалым бокам и отвечаю Лариске:

– Она просила меня ей помочь.

– Кто?

– Собака!

– Так и просила – помоги, мне, помоги?

– Именно так!

– И что?

– И я хочу помочь! Она же явно потерялась.

Некоторое время мы смотрим друг на друга, потом Лариска бормочет:

– В самом деле цирк, да и только.

Она прикусывает ноготь – думает – и наконец решает:

– Ладно, пошли к Петьке.

– Кто это – Петька? – с трудом поспевая за ней, спрашиваю я.

– Петька – это сторож, – на ходу объясняет Лариска. – И живет он, как положено, в сторожке, а при ней имеется будка для сторожевой собаки, которой на самом деле нет. Ты же не думала, что сможешь держать собаку в бунгало?

Стук в стекло поднимает меня с постели. Я раздвигаю шторы и вижу за окном живую картину «Краски утра». Лариска в оранжево-розовом и алом в смысле колористики вполне заменяет собой рассвет, который я проспала.

Она мне машет:

– Соня, привет!

– Я вроде Маша, – флегматично отвечаю я, распахивая окно. – Ты пришла ко мне с приветом, рассказать, что… Что-то случилось?

– Я разместила на своей страничке в Фейсбуке фото нашей собаки – и дело пошло!

– Нашелся хозяин?!

– Нет еще, но моим объявлением «Найдена собака» поделились уже пятьдесят человек! Так что будет у нашего четвероногого друга хозяин, не сомневайся! Все, мне пора, я опаздываю!

Красочная Лариска превращается из атмосферного явления типа рассвет в космический объект типа комета – и улетает.

Поскольку я в полной мере осознаю свою ответственность за собаку, у которой пока что нет другого хозяина, первый пункт моей сегодняшней программы очевиден: надо выгулять питомицу.

Я забегаю в столовую, чтобы быстро съесть жидкую овсянку, выпить несладкий чай и унести в карманах вареное яйцо, сосиску, сыр и колбасу для собачки.

– Я и сам могу ее покормить, – бурчит сторож Петька.

В отличие от Лариски, я почтительно называю его Петром.

Наш санаторский сторож – мужик молодой, но серьезный. Он все делает очень основательно, и мне это нравится. Я с умилением гляжу на бутерброды, которыми трапезничают Петр и псина: они так похожи на те, которыми угощал меня Саныч!

– Да не стой, садись к столу, – ворчливо приглашает Петр. – Небось обрыдли уже тощие диетические харчи? Бери вон краюху с маслом и ежевичного варенья побольше, а то худая, как собака!

– У собаки порода такая, мне кажется, – без обиды предполагаю я, принимая бутербродище. – Она на гончую похожа, а у них у всех спина колесом и бока впалые.

– Похожа на гончую, – соглашается Петр, оделяя предмет беседы толстым кружком «докторской». – И на тебя похожа тоже. Ты заметила, что она малеха прихрамывает?

– Правда? – я присматриваюсь.

– Пока сидит, не видно, – фыркает Петр. – А вообще на правую заднюю чуток приседает, да. Я посмотрел – там вроде порез у нее. Я его промыл, подсушил и медвежьим жиром намазал, но если это не поможет, надо будет нормально полечить.

– Я ее к ветеринару свожу, – обещаю я. – А сейчас – можно мы погуляем?

– Идите, – разрешает Петр. – Белка, гулять!

Умная псина в момент оказывается у двери.

– Белка?

Я немного раздосадована тем, что Петр сам дал имя моей собаке.

– Она же не белая, а белая с рыжим!

– А белки, по-твоему, какие, зеленые? – ухмыляется Петр. – Будешь гулять, посмотри в лесу, они именно рыжие.

Я следую полученному совету и на прогулке высматриваю на деревьях белок, но интересует меня не цвет их шубок.

Меня занимает вопрос: у всех животных есть ярко выраженные эмоции – или только у достаточно крупных и высокоразвитых вроде собак?

Кстати, пусть моя псина остается Белкой, ладно. Если вдуматься, Петр дал ей хорошее имя, как бы в честь той собаки, которая первой слетала в космос. Это же Белка была, правильно? Напарница Стрелки. Традиционное, можно сказать, имя для четвероногой участницы великого эксперимента.

«Можно еще тебя в Стрелку переименовать», – шутит мой внутренний голос.

Настоящие белки слишком шустрые, и я никак не могу разглядеть, есть ли у них эмоциональная аура. Но у дождевого червяка ее точно нет – я встретила одного такого на дорожке и хорошенько рассмотрела. Если это был типичный червяк (а выглядел он вполне типичным), то можно сделать вывод, что неразумные мелкие твари свободны от опасности закружиться в вихре чувств.

Словно в продолжение и развитие темы червяков и разных мелких гадов звонит Макс.

Я неохотно отвечаю:

– Да, алло?

– Думаешь, ты самая умная? – рычит он, тоже не снизойдя до приветствия. – Это мы еще посмотрим!

– А что, собственно, случилось? – язвительно интересуюсь я. – Обломал ядовитые зубки о новый замок в двери?

– Ты сука! – орет он.

Я выключаю трубку.

В общем, ясно: обломал. Чтобы узнать подробности, надо будет позвонить соседке – она обещала бдить и охранять рубежи моей квартиры, но я сделаю это позже, когда успокоюсь.

Короткий разговор с бывшим женихом портит мне настроение. Я злюсь, а в таком состоянии не имеет смысла продолжать великие и малые эксперименты в области эмпатии. Глядишь, получится наоборот, и не я проникнусь чувствами подопытных, а они – моими. А нужны ли нам в тихом мирном санатории буйные червяки и свирепые белки?

Я возвращаю собаку в сторожку и иду к себе. На подходе к бунгало встречаю горничную, которая только что закончила уборку, и она с претензией сообщает мне:

– У вас телефон трезвонил, как сумасшедший! Раз сто! Я не знала, трубку снимать или как?

– И сняли? – предполагаю я, подозревая, что редкий разведчик информирован лучше, чем обычная горничная.

– Только два раза.

– Из ста?

В знак примирения я протягиваю собеседнице соответствующую денежную купюру.

– Из трех, – признается она, ловко пряча сотенную бумажку и меняя интонацию. – Вам звонили одна женщина и двое мужчин. Женщина, похоже, немолодая, голос у нее слегка дребезжит и говорит она по-старинному: «Любезная, будьте добры…»

– Клара Карловна, – киваю я. – А что мужчины?

Я предполагаю, что это были Макс и Валентин, кто же еще?

– Первый, молодой хам, даже не поздоровался, сразу заорал: «Мария, ты?!» Я сказала, что это не Мария, так он просто выругался и бросил трубку, – обиженно рассказывает горничная. – А второй, наоборот, вежливо поздоровался, услышал меня, чуток помолчал и так же вежливо попрощался. Возможно, просто номером ошибся.

– Возможно.

Я прощально киваю и мимо тележки со средствами для уборки прохожу на крыльцо.

Скучаю на диване у телевизора.

Скучаю за обедом с дедульками, которые уделяют мне гораздо меньше внимания, чем жареной треске.

Скучаю на процедурах.

Изнывая от скуки, звоню Кларе Карловне и слушаю ее рассказ об отбитом вражеском нашествии.

– Ах, Мэри! Это было так весело! – ликует моя бравая соседка. – Пока гадкий Макс ломился в вашу дверь, я позвонила Жозефине, а она успела вызвать участкового, и он подоспел как раз вовремя! В тот самый момент, когда противный Макс обозвал нас с Жозефиной гламурными мумиями!

– Да как он смел! – возмущаюсь я, с трудом сдерживая смех.

Каков Макс, а? Поэт!

– Да-да, а еще он назвал нас с Жозефиной дряхлыми воронами, которые суют свои ороговевшие клювы не в свое дело! Каково? Ороговевшие клювы! – негодует Клара Карловна. – Просто отвратительный юноша, ни воспитания, ни манер! Но Андрей Ильич как настоящий джентльмен живо окоротил этого зарвавшегося молокососа.

– С помощью табельного оружия? – надеюсь я, с удовольствием воображая себе Макса, изрешеченного пулями а-ля чайное ситечко Клары Карловны.

Чувствую, что при одной этой мысли гармония мироздания быстро идет на поправку.

– Нет-нет, Андрей Ильич не стрелял! – возражает моя соседка, и в голосе ее слышится сожаление: очевидно, оскорбленная в лучших чувствах, Клара Карловна приветствовала бы такое развитие событий. – Он забрал грубияна в участок для проверки документов и воспитательной беседы. Думаю, больше вы его не увидите.

– Хотелось бы, – говорю я.

Клара Карловна клянется, что и впредь не оставит заботой и вниманием мое жилище, я сердечно и искренне благодарю ее, и мы прощаемся.

Улыбаясь, укладываюсь на диван, и тут телефон звонит сам – на сей раз домашний аппарат, не мой мобильный.

Помня доклад горничной, предполагаю, что это Макс или Валентин, и не снимаю трубку, но звонок повторяется еще трижды с десятиминутным интервалом, и я не выдерживаю.

Какие настойчивые негодяи!

Сжимая кулаки, иду к телефону и роняю в трубку такое прочувствованное «Алло!», что, с грохотом прокатившись по проводу, оно должно взорваться в ухе на другом конце, как бомба.

Злобно усмехаясь, жду ответной реакции и роняю челюсть, услышав совершенно невозмутимое:

– Добрый вечер.

Это Саныч.

Я тут же понимаю, кто был тот вежливый мужчина, который сначала поздоровался с горничной, а потом попрощался, и мысленно отчитываю себя за запальчивость и явное проявление дурного характера.

Что он подумает о девушке, которая рявкает в телефонную трубку, как сердитый фельдфебель?!

– Как дела? – спокойно спрашивает добрый Саныч у злого фельдфебеля.

– Все нормально, – без рыка и лязганья отвечаю я, не уточняя, что в моем случае «нормально» значит «с разнообразными малоприятными приключениями». – А откуда ты знаешь мой телефон?

Едва спросив, ужасаюсь: черт, черт, черт! Он подумает, что я не рада его звонку!

– Это общий номер санатория плюс добавочный «13», – объясняет Саныч. – Вы ведь живете в бунгало номер тринадцать.

Голос у него твердый и ровный, как рельс, но я слушаю, затаив дыхание, и угадываю в конце фразы вопросительный знак. Он воздушный, легкий, едва уловимый.

Поскольку Саныч знает, где я живу, под вопросом не номер домика. Он хочет знать, живу ли я в тринадцатом бунгало с мужчиной, который меня встречал.

– Не мы, а я, – поправляю я нарочито небрежно. – Я одна тут живу, совершенно одна. Хотя нет, вчера я завела собаку.

– Какую? – в голосе Саныча угадывается радость – тоже легкая, воздушная, едва уловимая.

Должно быть, он любит собак.

– Замечательную, – говорю. – Вот увидишь, она просто прелесть.

Я замолкаю и напряженно вслушиваюсь в невнятные шумы на линии.

Фактически я пригласила Саныча в гости. Поймет он это или нет? А если поймет, то примет ли мое приглашение?

За десять секунд тишины обзавожусь парой седых волос.

Наконец голос-рельс гудит:

– Как насчет завтра?

– Согласна! – слишком поспешно для уважающей себя девушки отвечаю я и, спохватившись, свободной от трубки рукой колочу кулаком по лбу.

Вот же глупая, не могла тоже выдержать театральную паузу!

– Тогда до завтра, – подводит итог беседы Саныч и, еще секунду помедлив, желает мне доброй ночи.

– До свидания! – оживленно прощаюсь я.

И затем с полчаса пристрастно анализирую разговор, в котором словам было тесно, а чувствам просторно.

По всему выходит, что Санычу я интересна, и он мне тоже (мягко говоря).

После ужина недолго гуляю по парку с Лариской и Белкой. Чувствую себя прекрасно, но тороплюсь лечь спать: очень хочется, чтобы поскорее наступило завтра.

Почему-то я решила, что Саныч ранняя пташка, и жду его начиная с шести утра.

В шесть его нет, в семь нет, в восемь – тоже нет.

В половине девятого глотаю пшенную кашу с приправой из непролитых слез, прекрасно понимая, что это очень глупо. Саныч ничего мне не обещал. Он дал понять, что приедет, но не назначил время встречи. И не намекнул, что мы будем делать.

Я строго цыкаю на воображение, порывающееся раскрашивать мыльные пузыри.

– Чего грустишь? Не грусти! – зычным криком подбадривает меня седой дедуля.

– Зачем хрустишь? – эхом вторит ему лысый старче. – Береги зубы смолоду! Кашку ешь, она полезная!

– По какому лезвию? – переспрашивает седой.

И, не дождавшись ответа, орет на весь зал:

– Девушка! Нам приборы не положили, одного ножа не хватает!

– У меня все есть, спасибо, не беспокойтесь!

Я пытаюсь успокоить похвально галантных, но огорчительно глухих старцев, но поздно, они уже бушуют вовсю.

– И бумажных салфеток нет! – возмущается лысый.

Клеймить позором работу местного общепита – его любимое занятие.

– И цветочек в вазе не поменяли, наша розочка увяла!

– Обидели нашу козочку! – подхватывает седой, по-отечески щекоча меня под подбородком.

Кормящиеся за другими столиками привычно веселятся, наблюдая очередное шоу старых скоморохов. Теперь я понимаю, что чувствует зритель в цирке, когда его неожиданно вытаскивают на арену и превращают в непрофессионального клоуна.

Встаю из-за стола, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не укусить шаловливые пальцы седого деда:

– Спасибо, я наелась.

– Нормально оделась! – кричит мне вслед лысый клоун. – Хорошая юбочка, так и ходи!

Выбегаю из столовой, едва не сбив у двери тумбу с расписанием экскурсий.

Трогаю свои щеки – сейчас они по всем статьям должны быть похожи на разогретые летним солнцем тугие помидоры. Фу, как стыдно!

Короткую юбочку, приглянувшуюся дедуле, я напялила в специальном расчете на встречу с Санычем, и теперь чувствую себя в ней полной дурой.

Что за глупое кокетство? Мини-юбка на инвалидке – это как седло на корове.

Мне, правда, казалось, что шерстяные колготки скрывают неровности оперированного бедра, но хромать-то я не перестала и, стало быть, в попытке быть хоть немножко женственной выгляжу просто жалко.

Злые слезы переполняют глаза, выкатываются на помидорные щеки, и в этот момент я замечаю темно-зеленый джип.

Он катится по аллее целеустремленно и с грозным рокотом, как мяч в боулинге.

– А, ч-ч-чеерт!

Я понимаю, что переодеться в джинсы уже не успею, и рукавом промокаю глаза и щеки.

Болоньевая куртка совершенно не гигроскопична. Джип останавливается в метре от меня, а я запрокидываю голову в глупой надежде, что солнышко живо просушит мокрые разводы на моей физиономии. Потом соображаю, что со стороны это выглядит так, будто я заносчиво задираю нос, и опускаю голову.

Тоже плохо: теперь я смотрю исподлобья.

«Ай да Маша, – сердито шепчет мой внутренний голос. – Умеешь незабываемо встретить!»

Я снова краснею (куда еще?!) и нервно одергиваю юбку.

Темно-зеленый джип плавным движением открывает дверь со стороны пассажира.

Пауза.

Наконец до меня доходит, что это приглашение, и я ковыляю к машине.

– Утро доброе? – не глядя на меня, произносит Саныч.

Значит, заметил мои мокрые глаза и щеки.

– Ага. Но, кажется, дождик начинается, – бормочу я, как поросенок Пятачок в мультфильме про Винни-Пуха, и шмыгаю носом.

– Прогноз хороший, – говорит на это Саныч и мягко посылает джип в галоп.

– Куда едем? – спрашиваю я, стараясь голосом не выдать беспокойства.

Я сильно сомневаюсь в том, что правильно одета для романтического путешествия, и очень сожалею об оставленных дома джинсах.

– В город, – отвечает Саныч. – Не волнуйся, ненадолго.

То есть он все-таки заметил, что я волнуюсь.

Делаю вид, будто абсолютно довольна окружающим миром и своим местом в нем. Поскольку Саныч молчит, развлекаю себя тем, что показательно любуюсь картинами природы, но постепенно втягиваюсь и в самом деле получаю удовольствие от того, что вижу.

Плотная стена леса вдоль дороги похожа на барельеф из ценных цветных металлов: здесь бронза, медь, золото – их чистые теплые цвета дополнены тусклой зеленью патины. Если бы не рык мотора, наверное, слышен был бы мелодичный перезвон металлических листьев. А буро-коричневые стволы деревьев походят на тронутое ржавчиной железо.

«Бронзовый век! – иронизирует мой внутренний голос. – Слава богу, каменный ты уже пережила».

Он намекает на недавнее время, когда я была заперта в четырех стенах: сначала в клинике, потом в санатории. Конечно, это не было тюремным заключением, и все же я чувствовала себя очень одинокой.

Теперь – другое дело. У меня есть верная подруга, добрые соседи и Саныч, роль которого в моей истории еще не определена, хотя я готова считать его героем.

– У меня даже чудесная собака есть! – восклицаю я вслух.

– И где же она? – косится на меня Саныч.

Он так смотрит, словно ждет, что я достану чудесную собаку из кармана или выпущу ее из рукава, как Василиса Прекрасная лебединую стаю.

Я начинаю хихикать.

Саныч вопросительно шевелит бровями. В сочетании с невозмутимым лицом это выглядит уморительно, и я смеюсь, как глупый маленький ребенок, которому снисходительный взрослый показывает «козу».

Саныч заламывает брови, изображая легкое прискорбие, и вздыхает, как опечаленный слон.

Я в восторге: мой Терминатор умеет шутить!

Вот так, любуясь видами и развлекаясь незатейливой пантомимой, мы приезжаем в город.

Я перестаю веселиться, но старательно удерживаю улыбку и жду, что будет дальше.

Джип пробивается в старый центр, лавирует в лабиринте узких улиц и наконец осторожно притискивается к обшарпанному дому, из недр которого доносятся такие звуки, как будто там в режиме аврала работает кузнечная мастерская.

– Приехали, – сообщает Саныч и ждет, пока я выберусь из машины. – Нам туда.

Туда – это в подземную кузню без каких-либо опознавательных знаков.

Очень старые резные двери в две створки снабжены чрезвычайно тугой пружиной. Мне не удается их продавить, но Саныч открывает дверь одной левой, и я проскальзываю в подъезд с высоким арочным сводом и тусклой лампой-таблеткой на стене.

– Вниз, – командует Саныч. – Держись за перила.

Длинный лестничный марш уводит нас к основанию здания, в глубокий подвал. Тут, как ни странно, светло и очень шумно: лязг железа дополняет тяжелый рок.

– Вперед, – все так же лаконично распоряжается Саныч и за руку ведет меня через небольшой спортивный зал, заставленный тренажерами.

Некоторые из них оккупированы представителями сильной (очень сильной!) половины человечества. Все мужики мускулистые, как герцог мрака Ладислав, но при этом ни один из них не синий. Это радует. От подвала можно было чего угодно ожидать.

Я опасливо обхожу громилу с пудовой гирей, которую тот играючи перебрасывает из правой руки в левую, чтобы поздороваться с Санычем. Другие скудно одетые громилы приветствуют моего спутника поднятыми кулаками, кивками и даже пионерским салютом. Разговаривать тут, похоже, не принято.

Я соображаю: Саныч привел меня в свою стаю. Наверное, это хорошо?

«Аналог знакомства с родителями», – язвит мой внутренний голос.

Впрочем, зал с тренажерами мы проходим без остановки, так что о знакомстве речи нет, это максимум показ. Я чувствую, что мужики меня осматривают, и тихо злюсь.

Тут, наверное, ого-го какие красотки бывают – бодибилдерши с рельефными фигурами и звериной пластикой. В сравнении с ними я мокрая хромая курица.

– Сюда, – Саныч заводит меня в неприметную дверцу. – Здоров, Вано!

– Саныч!

Бритоголовый дядька, квадратный во все стороны, раскрывает объятия.

Поскольку кубатура помещения немногим больше, чем габариты дядьки, раскинуть руки как следует он не может и сворачивает их крабьими клешнями. Саныч делает то же самое, происходит аккуратная стыковка, и комнату оглашают гулкие звуки: приятели хлопают друг друга по спинам.

Обращаю внимание на характерное отсутствие долгих приветственных речей.

– Так, – разомкнув сцепку с Санычем, квадратный дядя Вано всем корпусом поворачивается ко мне.

Это выглядит пугающе – как будто танковая башня развернулась.

– Я Маша, – пищу я.

– Хороша Маша, да не наша, – бормочет дядька, осматривая меня с головы до ног взглядом разборчивого людоеда. – Так.

Он выбрасывает вперед могучую руку и неожиданно мягко охватывает пальцами мое колено. Сгибает его. Подержав на весу мою ногу, спрашивает:

– Когда?

– В начале июня, – отвечаю я.

Жду, когда он спросит: «Что?» и заранее напрягаюсь, стесняясь говорить о своих увечьях при Саныче, но Вано, похоже, уже сам поставил мне диагноз.

– А рука? – спрашивает он, отпустив мою ногу, чтобы пощупать локоть.

– Тогда же, там же, – отвечаю я, начиная получать некоторое удовольствие от общения в столь лаконичном стиле.

– Понятно, – Вано отпускает меня и поворачивается к Санычу. – С ногой придется работать с полгода. Это если пахать.

Он сурово глядит на меня, и я киваю.

Пахать так пахать. Я мало что знаю о себе в прошлой жизни, но в этой – характер у меня не самый слабый и упорства мне не занимать.

– С рукой полегче, месяца через три будет в полном ажуре, – смягчаясь при виде моего кроткого послушания, говорит Вано. – Завтра и начнем.

Мы с Санычем киваем синхронно.

– Кроссовки для зала и спортивные штаны посвободнее, – это уже снова мне. – Шорты, велосипедки, лосины – это все не для тебя. А верх любой, хоть топлес, никто возражать не будет.

Тут я опешила, Саныч хмыкнул, а дядька неожиданно хитро улыбнулся:

– Починим ногу, будешь в бикини по подиуму рассекать!

Из подвала я выхожу красная, как вишенка.

Я так и не поняла, мне указали на мое физическое несовершенство или сделали комплимент?

Устав терзаться сомнениями, плюю на деликатность и нагло таращусь на Саныча взглядом эмпата.

Ух! Засмотреться можно! Это же не человек, а ясно солнышко!

Смотрю, улыбаясь, на теплое свечение довольного жизнью мужчины.

Что ж, можно предположить, что товарищ Саныч моей наружностью, равно как состоянием здоровья и поведения, не разочарован.

Чувствую себя гораздо увереннее, гляжу на мир веселей.

На обратном пути завожу разговор о Вано и его подвале и выясняю, что Саныч не всегда так молчалив. Узнаю много интересного о жизни бывших великих спортсменов вообще и о Вано, в частности.

Конечно, мне гораздо любопытнее узнать о профессиональной и личной жизни самого Саныча, но о себе он не говорит, а я пока не спрашиваю. Довольствуюсь тем, что сегодня установила факт причастности моего друга к суровому мужскому братству по железу.

Авось на месте постепенно разберусь что к чему. Ждать уже недолго, Вано сказал – мы начнем занятия завтра.

Значит ли это, что Саныч снова приедет за мной? Или впредь я должна буду обходиться без провожатого?

Вообще-то я вполне могу ездить в город сама, у меня ведь есть машина. Однако Саныч об этом не знает.

Вот и пусть пока не знает.

Я выхожу из джипа там же, где садилась в него – не у своего бунгало, где припаркован «Рено», а возле столовой.

– Завтра в то же время, нормально? – в последний момент, когда я уже почти перестала ждать, спрашивает Саныч.

– Или чуть позже, если можно.

Я слегка капризничаю, потому что надо – надо! – приучать кавалера к тому, что дама не всегда будет строиться по команде «Равняйсь, смирно!» и топать шагом марш в указанном направлении без возражений и комментариев.

Это, конечно, не бунт, но все же волеизъявление.

– Сегодня позавтракать не успела? – догадывается Саныч и улыбается. – Ладно, завтра буду попозже. Ешь плотнее, тебе понадобятся силы.

«Заботливый!» – растроганно всхлипывает мой внутренний голос, пока я борюсь с собой, чтобы не помахать уезжающему джипу платочком, которого, впрочем, у меня нет.

Много ли нужно нормальной девушке, чтобы почувствовать себя счастливой?

Один нормальный мужик.

«Нормальной девушке?» – язвит внутренний голос, акцентируя первое слово.

Гм. Ну, не совсем нормальной. И что с того?

Сегодня моя ненормальность меня не угнетает, хотя я все же делаю себе зарубку на память: надо продолжать не только эксперименты с эмпатией, но и поиски самой себя.

Если Саныч захочет развивать отношения, он раньше или позже начнет задавать вопросы о моем прошлом, и я хочу быть к этому готова.

Спустя сутки я уже нисколько не симпатизирую этим жестоким деспотам – Санычу и Вано.

Душевный подъем, с которым я приступила к первому занятию, очень скоро сменяется моральным и физическим упадком. По завершении пытки тренажерами я буквально падаю на пол и лежу там, как контуженная летучая мышь. Даже хуже, как размазанный подошвами осенний лист.

Деспоты в четыре руки аккуратно соскребают меня с пола и погружают в джип, где я продолжаю лежать, как накидка на кресло.

Саныч, поглядывая на меня, иронически улыбается, но осмотрительно помалкивает. Я тоже молчу как убитая, но лишь потому, что фактически такая и есть. Иначе я высказала бы ему все, что думаю о чокнутых качках, возомнивших себя эскулапами.

В домик я, правда, захожу на своих двоих, и на этом моя самостоятельность заканчивается. Я рушусь на диван, презрев высокий долг гостеприимства.

Саныч, впрочем, в состоянии позаботиться и о себе, и обо мне. Тихо, молча, не мешая мне трагически стонать, он сооружает второй завтрак из собственных припасов. Это снова чай с бутербродами, по весу сопоставимыми с гантелями.

– Перестаралась, – комментирует мое состояние Саныч, коварно дождавшись, пока я набью рот и по технической причине онемею. – Говорил же – никаких суперсетов.

Он, конечно, прав, я действительно сделала больше упражнений, чем велел мне Вано, но я же хотела как лучше!

– Лучше станет после чая с лимоном и горячей ванны, – обещает Саныч. – Ванну набрать?

– Я сама! – пугаюсь я.

Я еще не готова привлечь его к столь интимному процессу, как купание.

Нет, конечно, если бы я была в хорошей форме и могла, не спотыкаясь, без кряхтения и стонов грациозно скользнуть в джакузи, достаточно просторную для двоих…

– Сама так сама, – соглашается Саныч, обрывая мои фантазии. – Тогда бывай, я поехал.

– До завтра? – уточняю я.

– До среды, – отвечает он. – Ты чем слушала? Вано сказал, заниматься через два дня на третий.

– Тогда до среды, – соглашаюсь я, не подавая виду, что разочарована.

Не скажу, что меня уже тянет на тренажеры, это было бы очень большим преувеличением. Но по Санычу я начинаю скучать сразу же, как только он уезжает.

Горячая ванна делает из меня человекообразное. Я нахожу в себе силы поболтать по телефону с Лариской и прогуляться по курортному парку с собакой.

Поиски хозяина Белки, говорит подружка, пока не продвинулись. Ларискину публикацию в соцсети любители животных активно комментируют, но все это реплики не по существу.

– Какая нам разница, сколько ей лет и какая она борзая – казахская или киргизская, салюки или тазы? – возмущается Лариска, выучившая несколько хитрых новых слов в процессе общения с фейсбуковскими собачниками.

– Не скажи, – не соглашаюсь я и тоже проявляю эрудицию, – если точно знать породу, можно найти питомник, в котором разводят таких собак, а там всех щенков учитывают.

– А если наша собака нечистопородная? – парирует Лариска. – Тут некоторые считают, что она вообще помесь русской борзой и колли. Это значит – выбракованное животное, его могли сбыть с рук по-тихому, без всяких документов. Может, забудем про соцсети и по старинке расклеим на всех столбах бумажные объявления «Найдена собака»? С фотографией Белки.

Это хорошая мысль. На территории санатория есть крошечное, на два компьютера с принтером, интернет-кафе. Там вполне можно сверстать и распечатать объявление, одна загвоздка: у меня нет фотографии Белки.

– Тупица! – сердится Лариска, когда я делюсь с ней проблемой. – Во-первых, фотография есть у меня. Во-вторых, мобильник тебе на что? Щелкни собаку на телефон, отправь фотографию самой себе на электронную почту, а в интернет-кафе откроешь свой ящик, достанешь снимок и вставишь его в объявление!

– А у меня электронной почты нет, – бурчу я, понимая, что это не аргумент.

Решено: после обеда заведу себе электронный ящик и плотно займусь объявлением.

Фотографирую Белку, которая послушно сидит, глядя в камеру грустно, как и подобает потерявшейся собаке.

Делаю целую серию снимков, прежде чем понимаю, что четвероногая фотомодель не столько позирует, сколько действительно страдает, и часто присаживается вовсе не для того, чтобы угодить мне. У нее разболелась лапа!

– Не помогло мое лечение, – вздыхает Петр, осмотрев невеселую Белку. – Надо бы ее к ветеринару.

Надо так надо. Я по себе знаю, что это такое – травма конечности, и мне не нужно прибегать к эмпатии, чтобы понять, каково сейчас бедной хромой собаке.

Веду Белку к своей машине и останавливаюсь, задумчиво потирая спину.

Я ведь страдаю от сильной боли в мышцах, так? Так. Разумно ли в таком состоянии садиться за руль? Неразумно. А Белке надо в город, значит, кто-то должен ее туда свозить.

Кто?

По-моему, ответ очевиден.

Немного пожавшись и помявшись, звоню Санычу.

Если говорить честно, с моей стороны это военная хитрость влюбленной женщины. Но говорить честно с Санычем прямо сейчас не входит в мои планы, я лишь изображаю подкупающее смущение, когда лепечу:

– Ох, прости, пожалуйста, мне ужасно неловко снова тебя отвлекать…

– Отвлекай, – разрешает наивный добряк. – Сегодня же воскресенье, я свободен.

– Воскресенье? – В санатории выходной каждый день, и я потеряла счет времени. – А ветеринарные клиники сегодня работают, ты не знаешь?

– Ты с ума сошла, у ветеринара лечиться?! – возмущается обычно спокойный Саныч. – Если тебе у Вано не понравилось…

Я заливаюсь смехом:

– Ветеринар нужен не мне, а моей собаке! То есть не совсем моей, потому что она потерялась, а я ее нашла, но пока я ей вместо хозяйки, значит, должна бедняжку подлечить. Белка лапу порезала, надо ее доктору показать.

– У тебя еще и белка? – удивляется Саныч.

Ха! Ты у меня скоро забудешь, что такое невозмутимость! С эмпатом поведешься – эмоций наберешься!

– Белка – это и есть моя собака, – радостно похрюкав в кулачок, объясняю я. – Кличка у нее такая незатейливая: Белка. Так ты нам поможешь или нет?

– Уже еду.

– Ура!

Я победно вскидываю руку и тут же спохватываюсь:

– То есть большое спасибо! Белка тебе будет очень признательна.

Саныч громко фыркает и отключается.

А чего фыркнул-то? Не ищет собачьей признательности? А чьей ищет?

Вообще-то – это тоже риторический вопрос.

Улыбаясь, как деревенская дурочка, сижу на крылечке. Жду.

Хотела на досуге подумать о поиске пропавших, но не могу: все мои мысли о Саныче.

А осень такая красивая! Небо голубое-голубое, чистое и блестящее, как новенькое, еще не поцарапанное изнутри ведерко для песочницы. Воздух прозрачный и вкусный, а солнечный свет рассеянный, оседающий на ресницах томно прижмуренных глаз золотистой пудрой.

Верная Белка чинно сидит рядом, приятно согревая мой правый бок своим мохнатым телом, и при появлении Саныча молотит по крыльцу хвостом.

– Любовь с первого взгляда? – ехидничаю я с легкой ревностью.

– Я с собаками дружу, – важно заявляет Саныч и торжественно пожимает Белкину лапу. – Поехали?

Мы едем в город, находим работающую ветеринарную клинику и показываем Белку тамошнему айболиту. Доктор промывает порез, накладывает мазь с антибиотиком и выдает мне тюбик препарата и инструкции:

– Еще дня два-три мазать утром и вечером и не давать собаке разлизывать рану.

– А как не давать? – спрашиваю я, выказывая полное отсутствие опыта. – Намордник на нее надеть?

– Зачем такой славной собаке намордник? Носочек! – обижается за Белку ветеринар.

Я представляю свою псинку с нарядным гольфиком на морде (шерстяные помпоны на веревочках свисают с носа, как усы), когда Саныч со знанием дела добавляет:

– А в дождь лучше не носочек, а презерватив.

– Чего? – я столбенею.

Чтоб я своей собаке надела на морду такое?!

– Правильно, если мокро – надо замотать лапу стерильным бинтом, а сверху надеть пакетик либо резиновое изделие, – кивает айболит. – Потом натянуть носочек, а его зафиксировать на скакательном суставе лейкопластырем.

Понимаю, что промахнулась, мысленно наряжая собачку, но по инерции упрямлюсь:

– А можно не носочек, а гольфик?

У меня есть прекрасные шерстяные гольфы, как раз для осенней поры.

– Да хоть чулок на кружевной резинке! – разрешает веселый айболит. – Главное, про мазь не забывайте.

Из клиники Белка выходит в элегантной белоснежной портянке из бинта. В награду за терпение я покупаю ей в придорожном кафе гамбургер, и собака с удовольствием его съедает, но вскоре начинает непонятно волноваться.

– Как думаешь, у нее снова лапа разболелась? – советуюсь я с Санычем, озабоченно поглядывая на беспокойную псину.

– А ты когда ее выгуливала? – спрашивает он в ответ.

Я шлепаю себя ладонью по лбу. Все понятно, Белке приспичило в кустики.

Мы съезжаем с шоссе на обочину, и Саныч, невероятно меня смущая, старательно упаковывает забинтованную собачью лапу в извлеченный из кармана презерватив.

М-да, предусмотрительный он мужик, этот Саныч!

Я пламенею щеками и туплю, поэтому предусмотрительный мужик сам выводит Белку на прогулку.

С обеих сторон к дороге близко подступает лес, туда они и направляются. Под ногами и лапами громко шуршат листья, трещат кусты, с пугающим треском ломается коряга – это Саныч успешно пробует силушку богатырскую.

Белка, сделав свое дело, возвращается первой. Неловко прыгнув, хромоножка по уши проваливается в засыпанную листьями водосточную канаву и, энергично переворошив наслоения в ней, выныривает с тряпкой в зубах.

– Выбрось, Белка, немедленно! Это кака! – кричу я.

– Собаке надо говорить: «Фу!» – авторитетно сообщает Саныч. – Фу, Белка! Фу!

– Фу! – вторю я.

А Белке начхать на наше синхронное фуканье, она упорно тащит свою добычу в машину и нагло лезет с ней ко мне.

– Что за дрянь? – кривлюсь я, брезгливо поднимая двумя пальчиками грязную тряпку.

– Вроде шорты? – присмотревшись, неуверенно говорит Саныч. – Вроде женские.

Он смотрит на Белку и хихикает:

– Собачка решила приодеть хозяйку? Шорты в обмен на обещанный гольфик!

– Юморист, – сержусь я.

Опускаю стекло, чтобы зашвырнуть подарочек назад в канаву, но замираю, вспомнив: это со мной уже было!

Опять дежа вю!

Не глядя на Саныча (а он смотрит на меня во все глаза, но, спасибо, помалкивает), заворачиваю Белкину добычу в целлофановый пакет и прячу сверток в сумку.

– И не спрашивай меня, зачем я это делаю! – ворчливо говорю Санычу.

– Разумеется, я не буду спрашивать, – отвечает он голосом, каким опытный психиатр разговаривает с припадочными пациентами. – Надо так надо.

«И тебя вылечат, и меня вылечат!» – ехидно жужжит мой внутренний голос.

Мы едем дальше. Белка, высунув язык, сопит за моим плечом. Саныч с непроницаемой мордой смотрит на дорогу, но я уверена – за каменным фасадом бурлят невысказанные чувства.

Поддаюсь искушению и смотрю на него супервзглядом эмпата.

Вот ведь зараза!

Саныч красиво светится желто-зеленым, призрачно-золотистым, как липа в цвету. Оказывается, он изнывает от веселого любопытства и с трудом сдерживает смех.

– Всегда хотела такие шортики, – объявляю я, чтобы хоть как-то объяснить свой поступок. – Интересный фасон, распорю их и сделаю выкройку.

– И размерчик вроде твой, – согласно гудит Саныч.

– А вот это особенно интересно, – бормочу я.

Саныч не торопится уезжать, и мы все вместе идем на прогулку по курортному парку.

Самая разговорчивая из нас – Белка. Она находит ежика и пытается с ним общаться, азартно облаивая колючий клубок. Я боюсь, что в такой компании неразумная собака себе еще что-нибудь поранит, и оттаскиваю ее подальше от ежа. Саныч говорит, что это бессмысленно, ведь у Белки охотничьи инстинкты и нюх. То есть она себе и другого ежа найдет.

– Интерес Белки к ежикам мне понятен, – бурчу я, зверски пиная кучу листьев.

И Саныч догадывается, о чем я думаю:

– Непонятен интерес собаки к той тряпке?

– Ага.

Я поднимаю голову и выжидательно смотрю на умника:

– Можешь объяснить?

– Это же молодая собака, любопытная! – пожимает плечами Саныч. – Ей все интересно: бегать за кошками, валяться на тухлятине, рыться в помойке, охотиться за случайными прохожими. К тому же собаки любят мягкие игрушки. Может быть, тряпка напомнила ей что-то из прошлой жизни?

– Из прошлой жизни, – повторяю я и потираю лоб.

Вот и мне эти шорты напомнили что-то из прошлого. Такую же джинсовую тряпицу я сама выбрасывала в окошко машины!

Но это не может быть та же самая тряпка. Эту Белка нашла на подъезде к Кипучеключевску со стороны краевого центра, а от той я избавилась по дороге с моря.

– Ты же у нас, похоже, эксцентричная барышня была! Может, у тебя имелась такая традиция – выбрасывать шмотки за борт в районе Кипучеключевска всякий раз, когда ты там ехала, не важно, с какой стороны? – язвит мой внутренний голос. – Типа, регулярный салют городу из подручных материалов и вещей?

– А Белка уловила мой запах на тряпке и потому принесла ее мне? – шепчу я, разговаривая сама с собой.

– Что? – переспрашивает Саныч.

– Где? – просыпаюсь я.

Наверное, вид у меня в этот момент особенно нездоровый, потому что Саныч хмурится и говорит:

– Тебе надо отдохнуть. Я уже поеду.

Романтической прогулки не получилось.

Саныч уезжает, я отвожу Белку в сторожку к Петру, хромаю в свое бунгало и там продолжаю серию странностей очередным идиотским поступком: укладываю помоечные шорты на пол и долго рассматриваю их в проекции «вид сверху», забравшись с ногами в кресло.

Шорты как шорты, что о них еще сказать?

Модель унисекс, сгодилась бы и девушке, и юноше. Размер сорок четыре – сорок шесть, короткие, потрепанные, в пятнах неведомого происхождения. Похоже, незатейливый хенд мейд: когда-то это были джинсы, потом их обкромсали тупыми ножницами, не озаботившись подрубить края, которые в процессе носки закономерно обзавелись неровной бахромой. Блямба из коричневой искусственной кожи на поясе сзади уверяет, что поруганные штаны произошли из Италии и состоят в родстве с благородным семейством Гуччи, но верить этому не стоит. Качество материала и работы с головой выдает дешевую китайскую подделку.

Кто бы ни носил эти шорты, он (или она) не принадлежал к числу богатых снобов.

Я осторожно нюхаю тряпку, но ощущаю только мощное амбре прелых листьев.

Моя это вещь или не моя?

Примерить Гуччи из канавы мешает брезгливость.

Я ковыляю в ванную, устраиваю энергичную постирушку в умывальнике и раскладываю мокрые шорты на ребристой батарее парового отопления.

Иду на процедуры, ужинаю, провожу вечернюю прогулку с Белкой по сокращенной программе и коротаю время до отбоя в одиночестве, потому что Лариска воскресный вечер посвятила личной жизни. У нее встреча с друзьями, от участия в которой я отказалась, хотя и была любезно приглашена.

Я еще не готова обзаводиться знакомыми в массовом порядке. Одно дело – приватно признаться доброму человеку в своей ущербности, и совсем другое – рассказывать об унизительных проблемах с памятью публично.

Лежу на диване и от нечего делать смотрю телик с крайне малым выбором программ. Два центральных канала и один краевой – небогато, но все же лучше, чем ничего.

Говорящие головы на экране своей болтовней не дают установиться давящей тишине, и я не чувствую себя совсем уж одинокой. К тому же я попадаю на программу, которая мне небезынтересна.

Показывают встречу в студии сестер, которых еще в детстве разлучила война. Старенькие бабушки обнимают друг друга трясущимися руками и плачут. Камера демонстрирует мокрую морщинистую щеку, переходит в зал и едет по рядам, скрупулезно подбирая по пути все до единой слезинки растроганных зрителей. Выглядит это не столько душевно, сколько обстоятельно-деловито, и я задаюсь вопросом – интересно, каково процентное соотношение в таких программах актерской игры и истинного чувства?

Пытаюсь взглянуть на шоу как эмпат, но ничего не получается. Вижу только свечение голубого экрана.

Очевидно, при посредничестве телевизора я как эмпат несостоятельна, мне нужен прямой контакт с одушевленным объектом.

Внутренний голос досадливо советует подумать о другом:

– Как они нашли друг друга, эти бабушки?

Хороший вопрос.

Я возвращаюсь к просмотру шоу и внимательно слушаю рассказ ведущего. Он фонтанирует восторгом, а информации при этом выплескивает немного, но я выхватываю главное: обе сестрички пытались найтись. Обе!

Так-так-так…

Я чувствую прилив волнения.

У меня ведь тоже были в прошлом какие-то близкие люди? Как минимум родители, иначе как бы я появилась на свет!

И что, когда я в один ужасный день пропала, они приняли это как должное и не стали меня искать?

Тут я вспоминаю то немногое, что знаю о своем бурном прошлом – кутеж в сомнительной компании на фестивале, легкомысленное отношение к новым знакомствам, историю с изнасилованием, угон машины и аварию, – и сомневаюсь, что исчезновение неуправляемой безбашенной девицы стало для ее близких бедой, а не радостью. Может, родня давно уже махнула на меня рукой?

Не хочется в это верить.

«А придется, – не щадит меня внутренний голос. – Сколько времени уже прошло! Если бы тебя искали – нашли бы!»

– Да ты на бабушек посмотри! – огрызаюсь я. – Они друг друга семьдесят лет искали и не могли найти! И вот, пожалуйста, все-таки встретились!

Честно говоря, перспектива успешно закончить поиски через несколько десятков лет не особенно заманчива, и все же это положительный пример.

И вообще я ведь додумалась до дельной мысли: если я не могу искать своих родственников по той простой причине, что ничего о них не помню, то это вовсе не значит, что они не ищут меня.

Решено: завтра же обращусь в полицию с запросом, не числится ли в розыске гражданка, похожая на меня.

«Надеюсь, среди твоих забытых подвигов нет более криминальных, чем угон авто, а то ведь розыск бывает разный», – ворчит внутренний голос, но я его уже не слушаю.

Выключаю телевизор, принимаю снотворное и валюсь в постель.

Спать и ни о чем не думать!

Но не думать не получается.

Я сплю, а мои мысли заняты шортами. Они меня прямо-таки преследуют – должно быть, это месть за то, что их выбросили.

Мои сны этой ночью – сериал «Они возвращаются» с мистическими штанами в главной роли!

Избавиться от них невозможно.

Роковые шорты планируют на меня с дерева, до последнего прикидываясь падающим листом, а я замечаю неладное только тогда, когда слишком просторная тень закрывает полнеба.

Они порхают над клумбой в виде прелестной лазоревой бабочки, которая при ближайшем рассмотрении оказывается пугающе крупной и с вызовом бьет меня крылом с нашлепкой «Гуччи», оставляя на моей руке клеймо поболее того, которое уродовало плечо миледи Винтер.

Сложенные пополам, они прячутся среди томов в библиотеке в виде книжки, которая хватает руку, протянутую к полке, и затягивает меня в джинсовые глубины, где нечем дышать.

Они синей летучей мышью бьются в застекленное окошко подвала, где в плотном строю стоят тяжеловесы и тренажеры, и среди них – мой тренер Вано, который держит гантелю, как гранату, и грозно ревет: «Только не шорты, я сказал!»

Мои кошмары с участием проклятого предмета одежды многочисленны и разнообразны.

Наименее тревожна та часть сна, в которой я сознательно уделяю деятельное внимание чертовым шортам, пытаясь подобрать к ним максимально подходящий верх. Поочередно примеряю легкую клетчатую рубашечку, классическую шелковую блузку в горошек, вязаный крючком ажурный топ, футболки в ассортименте – и останавливаюсь на простой белой майке из хлопчатобумажной ткани. На мой взгляд, это идеальная комбинация.

Невыносимые шорты, видимо, согласны с моим выбором. Удовлетворенные, они прекращают меня преследовать и в паре с майкой заваливаются в глухой закоулок подсознания, так что мне все-таки удается спокойно поспать, хотя и не удается нормально выспаться.

Утром я не чувствую себя отдохнувшей и с подозрением смотрю на шорты, бесстыдно разлегшиеся на батарее. Ее острые ребра промяли ветхую джинсу выступающими складками, и кажется, будто шорты готовы вспорхнуть с обогревателя.

– И сейчас же брюки, брюки так и прыгнули мне в руки, – опасливо шепчу я, вовсе не желая, чтобы проклятые штаны наяву проявили ту же резвость, что и во сне.

Снимаю шорты с батареи. Они сухие и чистые, так что дольше оттягивать не получится. Надеваю их!

Точно по мне.

Это, конечно, ничего еще не доказывает. Мало ли на свете граждан и гражданок с аналогичными объемами талии и бедер!

И все же мне было бы спокойнее, будь эти шорты мне заметно малы или изрядно велики.

Ближайшее ОВД находится в Кипучеключевске. До автовокзала я добираюсь на своей машине, а дальше дорогу мне подсказывает все та же бабка. Сегодня она продает не цветочки и семечки, а кизил и каштаны. Смена ассортимента ее торговлю не оживила, но бабулино настроение, очевидно, от успехов в коммерции не зависит. Она приветствует меня по-свойски:

– А, снова ты! – и охотно проводит для меня виртуальную экскурсию по достопримечательностям Кипучеключевска.

Оказывается, ОВД помещается в «старом доме помещика Карацюпина, где башенки с флюгерами и дверь зеленая в гвоздиках, слева от золотых львов, в десяти минутах ходу от фонтана с козюлей».

Оставляю машину на площади и иду пешком.

«Козюлю», она же трепетная лань, вижу издали. Скульптурное копытное, очень убедительно раскрашенное под цвет реального животного, стоит на искусственной горке, сквозь камни которой просачиваются бурые воды очередного целебного источника.

Пересчитываю «десять минут ходу» в темпе отягощенной артритом и бурситом бабули с учетом собственной скорости и после пятиминутной прогулки начинаю высматривать на местности золотых львов.

Нахожу их в комплекте с памятной триумфальной аркой в честь пятидесятилетия курорта, поворачиваю налево и вскоре обнаруживаю особняк, в котором раньше с удобством жил помещик Карацюпин с чадами и домочадцами, а теперь без особого комфорта помещаются стражи правопорядка.

Им в экс-помещичьем доме явно тесновато. Стол дежурного вынесен в бывшее парадное, размещается в шаге от входа и на манер барьера перегораживает подступ к винтовой лестнице.

Со сводчатого потолка свисает люстра на цепи, рядом со строгим плакатом с описанием служебного удостоверения сотрудника органов внутренних дел РФ нескромно белеет гипсовыми телесами амурчик. В пухлой ручке у него не табельное оружие, а цветочная гирлянда, волнами утекающая в темный угол.

Обозреваю всю эту эклектику, дожидаясь, пока дежурный закончит разговор со склочной теткой, явившейся с жалобой на соседей.

На вид эта тетя – сестра-близнец Фрекен Бок из мультфильма про Карлсона, а на слух – дисковая пила по металлу. Она азартно визжит и скрежещет: описывает недавние бесчинства пьяных соседей, не жалея цветистых выражений и в то же время ухитряясь балансировать на грани цензурной лексики.

Старший прапорщик, которому предназначен этот вдохновенный монолог, невозмутим, как гипсовый амур. С интервалом в минуту он повторяет:

– Разберемся, гражданочка… Разберемся… – и на манер щита держит между собой и фрекен Пилой чистый лист писчей бумаги размера А4.

Может, это какая-то специальная техника экранирования эмоций? Удивительное дело: товарищ старший прапорщик лишен всех и всяких чувств и переживаний!

Недоверчиво и изумленно разглядываю его как эмпат и не могу поверить увиденному. Никаких люминесцентных красок! Вообще никакого свечения!

– Так вот какой ты – ноль эмоций! – уважительно бормочу я, прикидывая, не добавить ли в давешний список способов очистки сознания службу в органах внутренних дел.

– Гражданочка? – прерывает мои мысли дежурный. – Гражданка, что у вас?

Оказывается, он уже отделался от тети-пилы и адресует свое универсальное обращение мне.

– У меня – поиск пропавшего человека! – сообщаю я, следя за тем, чтобы мои интонации ничуть не напоминали истеричный визг лесопильного оборудования.

– Кто пропал?

– Я!

Это я выпаливаю, не подумав, и тут же поправляюсь:

– То есть девушка, похожая на меня.

Щекастое лицо товарища старшего прапорщика столь невозмутимо, словно его вместе с головой целиком отлили из пластмассы на фабрике детских игрушек.

Думаю, если бы я ответила, что пропал священный розовый слон Дипли Иша Кумар Первый, цельнолитая физиономия дежурного все равно не дрогнула бы ни единой мышцей.

– Когда пропала? – спрашивает он строго по существу.

– В начале июня, – отвечаю не вполне уверенно.

Кто меня знает, может, я сбежала из родного дома еще в раннем детстве и скиталась с бродячими рок-музыкантами до самой встречи с Максом и Валентином?

– А вы не спешили, – вполне справедливо замечает дежурный. – Надо было на третьи сутки заявление подавать, теперь-то уже мало шансов найти пропавшую живой.

«Какой черствый человек! – возмущается мой внутренний голос. – Сам бесчувственный, как полено, и думает, что все вокруг такие же буратины?! А если бы ты сейчас в обморок упала?»

– Вы не поняли, я точно знаю, что эта пропавшая девушка жива, – я начинаю свое путаное объяснение. – Мне бы хотелось узнать, не разыскивает ли ее хоть кто-нибудь…

– То есть девушка не пропала? Тогда мы-то тут при чем? – перебивает меня дежурный.

– А вы при базе данных, я надеюсь!

Я тычу пальцем в компьютерный монитор, пылящийся на краю просторного стола.

– Я хочу найти родственников этой девушки.

– Имя, фамилия?

– Виленская, Мария Виленская, – машинально отвечаю я и тут же спохватываюсь:

– Но это не настоящая фамилия, это моя фамилия, а не ее! Ее фамилию я не знаю.

Старший прапорщик смотрит на меня пустым взглядом пластмассового пупса.

– И имени тоже не знаю, – договариваю я и вздыхаю.

В самом деле, это звучит глупо. Сказочно глупо: найдите мне то, сама не знаю что!

– Ненастоящая фамилия, значит? Документики свои предъявите, пожалуйста, – говорит пупс в погонах.

– Зачем это? – я отодвигаюсь от демаркационного стола.

– Да мало ли… – пугающе многозначительно изрекает он.

«Шла бы ты отсюда по-хорошему», – шепчет мой внутренний голос.

– А документики у меня в машине остались, я сейчас за ними сбегаю, – вру я, поспешно отступая за дверь.

Возвращаться в отделение я не собираюсь. Мне вовсе не хочется, чтобы полиция проверяла мои новодельные документы! Паспорт-то у меня настоящий, такой же, как у всех российских граждан, но получен он, насколько я знаю, не самым законным путем, и ФИО в нем написано «отфонарное», какое придумал Макс.

Спасибо ему, кстати, за то, что не назвал меня Феклой Гороховой, например, или Аглаей Коняшкиной. Мария Виленская – это хотя бы красиво звучит.

Кстати, о документах. У меня есть бумаги, подтверждающие право собственности на машину, но нет водительских прав! Этим вопросом надо заняться безотлагательно, если я не собираюсь переквалифицироваться из водителей в пассажиры.

С другой стороны, если я выясню свое настоящее имя, мне придется все-все документы переоформлять, и водительские права в том числе…

– Ой, это когда еще будет! – отмахивается от здравой мысли мой внутренний голос.

Возвращаюсь на площадь и покупаю у доброй бабки стакан кизила. Сидя в машине, грызу кислые ягоды и размышляю.

Витамин С умственной деятельности способствует, и я додумываюсь до здравой мысли: нужно обратиться за помощью не просто в ОВД, а к знакомому менту. На уровне «кум-сват-товарищ-брат» в нашей стране вопросы решаются быстрее и проще, чем в официальном порядке. Макс их так же решал, я уверена.

Я звоню своей соседке Кларе Карловне и прошу ее познакомить меня с участковым Андреем Ильичом.

На сей раз к послеобеденному чаю поданы не только восхитительные пирожные, но и очаровательные маленькие бутерброды с бужениной: уступка мужской плотоядности.

Клара Карловна, чье гостеприимство уступает лишь ее же любопытству, принимает смешанную компанию. За овальным столом в гостиной, кроме самой хозяйки, сидят еще трое: Жозефина Георгиевна, я и Андрей Ильич. Его я называю последним лишь потому, что наш районный участковый галантен, как английский джентльмен, и постоянно повторяет: «Дамы вперед» и «Только после вас».

В результате дамы быстро расхватывают все пирожные, и галантному участковому остаются сэндвичи, чем он вполне доволен, хотя явно не одобряет миниатюрные размеры изящных бутербродиков.

– Знаю, знаю я вашу удивительную историю, Машенька, – приговаривает он, складывая сэндвичи на своей тарелке башенкой. – Милые дамы мне все рассказали, да и прохвоста этого, женишка вашего самозваного, я лично наблюдал. Пренеприятнейшее, скажу вам, было зрелище!

С этими словами участковый решительно пронзает бутербродную башенку вилкой.

Полагаю, с упомянутым прохвостом он обошелся не менее решительно, потому что Макс не дает о себе знать и не появляется уже несколько дней.

– В таком случае, дорогой Андрей Ильич, вас не удивит мое желание докопаться до самого начала моей истории, – киваю я, невольно придерживаясь заданного стиля чинной беседы. – Я надеюсь, что у меня где-то есть настоящие родные и близкие, для которых мое исчезновение не стало приятным сюрпризом. Думаю, вполне резонно предположить, что они меня ищут.

– Конечно, ищут! – всплескивает руками Клара Карловна, поднимая ветер кружевными воланами винтажной блузки.

Сегодня мне не приходится высматривать фамильный кларнет, потому что его подобие находится у меня перед глазами. Шелковая блузка хозяйки украшена вереницей круглых пуговок, черных в серебре, и узкая планка застежки поразительно похожа на пресловутый музыкальный инструмент.

– Это какими же надо быть извергами, чтобы не искать пропавшую барышню? – согласно гудит могучая дама Жозефина Георгиевна.

Если Клара Карловна напоминает мне изящный кларнет, то Жозефина Георгиевна похожа на ухоженный тромбон. Она высокая, крупная, с гладкими боками, которые блестят и сверкают парчой нарядного халата.

– Резонное рассуждение, Машенька, – ободряет меня Андрей Ильич, уронив в себя бутербродную башенку.

– Вы можете мне помочь? – я перехожу к делу. – Узнать, не объявлена ли в розыск по линии ОВД девушка, похожая на меня?

– Можем узнать, почему не узнать, – соглашается участковый, приступая к сооружению новой башни. – Только «похожая на меня» – это не то описание, с которым можно результативно работать.

– Ах, не придирайтесь, Андрей Ильич! – опять взвихряет атмосферу Клара Карловна. – Вы же сами можете описать внешность Мэри в выражениях, принятых среди специалистов вашего профиля. Лицо круглое, нос прямой, глаза карие – что там еще?

– Да много чего! – загорается участковый, обиженный небрежным тоном хозяйки. – Чтобы составить словесный портрет, нужно описать внешний облик человека в определенном порядке! Пол, возраст, расовый тип, телосложение, форма головы, волосы – и это только анатомические характеристики. Еще описывают физическое состояние человека и такие функциональные признаки, как походка, жестикуляция, осанка, голос, мимика, а также особые приметы, как то: шрамы, бородавки, татуировки, отсутствие частей тела, хромота…

– Кхе! Кхе! – громко кашляет Жозефина Георгиевна. – Нельзя ли поделикатнее?

– Да чего уж там, – я удрученно пожимаю плечами. – Прямо скажем, хромота и шрамы от операций у меня есть и еще долго будут, но раньше-то их не было, в том и проблема. Мне о том, как я выглядела до аварии, достоверно известно лишь одно: у меня были густые и длинные рыжие волосы.

– Крашеные? – живо уточняет Клара Карловна. – Интересно, чем? Темную шевелюру натуральными красителями можно только колорировать, я с этим мучалась буквально до седых волос.

Она кокетливо смеется, легким жестом поправляя прическу.

– Длинные рыжие волосы – это хорошо, редкий цвет – уже особенность, – участковый отодвигает тарелку и кладет на стол перед собой потрепанный блокнот. – Так. Рост?

– Сто семьдесят, – без запинки отвечаю я.

Спасибо дотошным санаторским медикам, оформлявшим мою карту, свой рост я знаю.

– Пол женский, расовый тип – европейский, – бурчит себе под нос Андрей Ильич, строча в блокноте. – Телосложение слабое…

– Но я не качаюсь, – бормочу я.

– Худощавая, рост средний, сутулость…

Он вскидывает глаза, и я моментально распрямляю спину, демонстрируя осанку принцессы.

– Горба нет, искривления позвоночника не вижу, ярко выраженной асимметрии плеч не наблюдаю, – с сожалением резюмирует Андрей Ильич. – Повернитесь в профиль!

Я царственно поворачиваю голову.

– Затылок выпуклый, – заключает участковый. – Теперь анфас… И не круглое у вас лицо, а овальное, худое, бледное, с выступающими скулами.

Он тарахтит как пулемет, описывая мои черты в терминологии полицейского протокола. Лоб, брови, глаза, нос, губы, рот, зубы, подбородок, уши…

– Я прошу прощения! – не выдерживает Жозефина Георгиевна.

Интонация у нее такая, словно она приглашает Андрея Ильича к барьеру.

– Разве к объявлению о поиске пропавшего не прилагается фотография? Чай сейчас не пятнадцатый век на дворе!

– Конечно, фотография обязательна, – неохотно признает участковый.

Кажется, ему очень понравилось публично проводить инвентаризацию моих черт.

– Тогда к чему эта опись имущества? – сердится Жозефина Георгиевна. – Посмотрите, дорогой Андрей Ильич, как вы смутили и расстроили бедную девочку!

Все смотрят на «бедную девочку». «Бедная девочка» в моем подробно описанном лице послушно изображает смущение.

– Виноват, увлекся, – участковый прячет блокнот и заполняет неловкую паузу, прихлебывая чай.

– Любопытно, а какие еще есть способы поиска пропавших? Без обращения в полицию? – спрашиваю я, надеясь, что Андрей Ильич не сочтет этот вопрос оскорблением чести мундира.

– О, в крупных городах есть бюро несчастных случаев! – перестает сердито хмуриться Жозефина Георгиевна. – Очень удобно, не надо в случае чего обзванивать больницы и морги! Вот, помню, зять моей соседки на ночь глядя ушел из дома и к утру не вернулся…

– Это какой соседки? – живо уточняет Клара Карловна.

Жозефина Георгиевна подробно объясняет, какой зять, какой соседки, какого конкретно числа, месяца и года, куда ушел и почему не вернулся. Я терпеливо жду продолжения.

– Так вот, соседка моя позвонила в это самое бюро, и ей там сказали – да, мол, есть у нас парень в черных джинсах и рыжих ботинках, его сосулькой зашибло, лежит в городской клинической больнице в реанимации.

Я открываю свой собственный блокнот и записываю:

1. Узнать в городском бюро несчастных случаев, поступал ли к ним в начале июня или позже запрос по поводу пропавшей рыжей девушки.

– К сожалению, это бюро только по городу информацию собирает, – покончив с чаем, сообщает участковый. – Но узнать у них можно, почему не узнать? А еще надо опросить рекламщиков, которые держат доски для расклейки частных объявлений. Может, у них был такой заказ.

Я благодарно киваю и записываю:

2. Узнать, кто расклеивает на доски объявления граждан. Спросить насчет пропавшей рыжей девушки.

Соображаю, что к этим рекламщикам у меня и другой интерес имеется, и дописываю:

3. Заодно дать объявление «Собака ищет хозяев» с фотографией Белки.

Кажется, я удачно сходила в гости.

Откланиваюсь одновременно с участковым и уже в лифте – приватнее места нет – прошу его помочь мне быстро оформить водительские права.

– Оформить можно, но только если ты действительно умеешь водить, я не буду плодить убийц на дорогах, – ворчит Андрей Ильич.

Интересно, его манера держаться изменилась, как только мы вышли от Клары Карловны. Видимо, то была парадно-выходная версия участкового «для лучших домов». Теперь Андрей Ильич держится много проще и обращается ко мне на «ты».

– Экзамены-то сдашь?

– Сдам, а когда? Мне бы поскорее, – я тоже отбрасываю светские условности и говорю прямо: – Если надо заплатить, я могу.

– Мне не надо, а там посмотрим. Лады, устроим поскорее, – обещает участковый и пристально, как будто уже экзаменует меня, следит за тем, как я отъезжаю от дома на своем «Рено».

Вряд ли я раньше жила в этом городе – его топография мне совсем не знакома. Приходится включить мобильник в режиме навигатора. Находчиво прилепленный на приборную панель с помощью двух комочков жвачки, он показывает себя вполне сносным штурманом. И не вспоминает о том, что вообще-то он – телефон, до самого конца пути. Звонит, когда я уже выхожу из машины.

– Алле, кто это? – игриво спрашиваю я, хотя прекрасно вижу, что номер определился: звонит Саныч.

– Привет, ты как сегодня? – спрашивает он. – Надеюсь, лучше, чем вчера?

– Почти нормально, – отвечаю я, оставляя ему пространство для гусарского маневра.

Может, Саныч пригласит меня поужинать, и тогда я почувствую себя совсем хорошо.

– Ты в санатории? – спрашивает он.

– Нет, в городе, – я продолжаю расчищать арену.

Давай уже, хваленая мужская предприимчивость, разворачивайся!

– А где в городе? Конкретно?

«О, господи! – тихо стонет мой внутренний голос. – Нет, это не лихой кавалерист, это пластун-разведчик!»

– Улица Фета, восемнадцать! – звонко чеканю я. – Пересечение с Краснооктябрьской!

Конкретнее уже просто некуда.

– А чего голос такой?

– Какой?! – я только что не взвизгиваю.

Географию он выяснил, теперь историю выясняет! «Почему у тебя такой голос!»

«Потому что ты тормоз!» – скрипит зубами мое внутреннее я.

– Потому что у меня тут важное дело, – говорю я вслух.

Это звучит высокомерно – словно я спешу отделаться от собеседника, и он понимает сказанное именно так.

– Ладно, я позже позвоню, – говорит Саныч. – Пока!

– Ку-да?!

Поздно. Он уже отключился.

Я делаю три глубоких вдоха – это не сильно меня успокаивает, и авторитетно сообщаю уличному коту, что мужчины – промежуточное эволюционное звено между троллями и гоблинами. Во всяком случае, один мой знакомый совершенно точно не человек, а самоходный валун с кирпичной головой и каменным сердцем.

Возможно, это слишком эмоциональное описание – кот фыркает и убегает, не вступая в полемику.

Я делаю еще пару дыхательных упражнений и возвращаюсь к делу, от которого меня отвлек бестолковый звонок.

Рекламное агентство, в активах которого с полсотни щитов для объявлений, расположенных в болевых точках социума на трамвайных остановках, называется строго по делу: «Главдоска».

Трудно понять, чего тут больше – иронии или ностальгии по былым временам, и это меня смущает. Я не могу заранее определиться с линией поведения и захожу в контору с таким робким «Здрасссь», что меня просто не слышат.

За столом у окошка две дамы в плиссированных юбках и кофтах с начесом вкусно пьют чай с мармеладками. Сразу видно, что обшарпанный полированный стол к обстоятельным чаепитиям привычен: его поверхность густо запятнана белесыми кругами от горячих стаканов, так что статью и расцветкой бывалый предмет мебели напоминает смирную лошадь в яблоках. Дамы-чаевницы усердно дуют на чашки, отчего их щеки, и без того румяные и круглые, становятся совсем помидорными.

Уверенно датировать эту жанровую сценку восьмидесятыми годами прошлого века мешает только актуальный календарь на стене. Впрочем, если не обращать внимания на цифры, он тоже соответствует канонам интерьер-дизайна советских времен.

– Здравствуйте, девушки! – это приветствие я произношу гораздо громче и увереннее, чем первое.

Дамам крепко за сорок, а габаритами, нежной белизной и приятной округлостью крупных форм обе они напоминают советский холодильник «Орск», но мое винтажное обращение «девушки» принимают благосклонно.

– Заходи, детка, садись, чай пить будешь? – слышу я.

– Спасибо, нет, – Машенька Виленская сегодня сама скромность. – Я насчет объявления…

– Само собой, – дама в кофте с леопардом кивает и смахивает со стола сахарную крошку. – Верочка, дай-ка ручку и бумагу. Диктуй свое объявление, деточка.

– Пишите: «Найдена собака»…

Я захожу издалека, не собираясь сразу говорить о главной цели своего визита – поисках информации о пропавшей девушке. Начнем, как принято в цивилизованном обществе, с опытов на животных!

Но дама с леопардом останавливает меня сразу же:

– Стоп, стоп! Это неправильно! Вера, дай-ка папку с шаблонами!

Вера – молчаливая дама в люрексе, гарусе и стеклярусе – снимает с полки картонную папку с тесемками.

Этот экологически чистый бумагонакопитель украшен красивой надписью с завитушками: «В помощь клиенту». Ниже печатными буквами накорябан короткий и сухой подзаголовок: «Жив».

Стало быть, в помощь живому клиенту – так это понимаю я. И то верно, из мертвого-то какой клиент? Да и не поможешь ему уже ничем, если ты не медиум.

– «Жив» – это живые? – уточняю я, пообещав себе, что не стану заглядывать в папку «Мертв».

Я не медиум и не колдунья вуду, я скромный простой эмпат и не в свои магические дела не лезу.

– Ах, нет! «Жив» – это животные! – смеется леопардовая дама, вручая мне бумагу и ручку. – Посмотри образцы, найди нужный шаблон и заполни его.

Я открываю папку.

В ней три бумажки: «Пропал (а, о)», «Найден (а, о)» и «Отдам в хорошие руки». Я выбираю второй вариант и приступаю к заполнению шаблона.

Он весьма толково составлен и годится, пожалуй, для любого живого существа, включая даже инопланетян: «Найден (кто). Возраст, если известен. Порода, если известна. Цвет. Размер. Внешность подробно. Особые приметы, если есть. Характер, если проявляется. Кличка, если откликается. Контакты нашедшего».

Я быстро пишу: «Найдена собака. Окрас рыжий с белым. Похоже, молодая. Возможно, гончая. Белая с рыжим, крупная, с длинной узкой мордой, висячими ушами и пушистым хвостом. Согласна зваться Белкой» – и добавляю свой телефон.

– Ну? Правда, так легче, чем из головы сочинять? – покровительственно улыбается леопардовая дама, принимая у меня исписанный лист. – Люди ведь кого только не подбирают, я помню одну старушку, которая нашла в плавнях маленького крокодильчика, так даже она не затруднилась написать объявление по нашему шаблону!

– Четыреста рублей, – подает голос молчаливая дама в люрексе.

Я послушно открываю кошелек и, строго следуя домашним заготовкам, невинно интересуюсь:

– А если люди пропадают, на этот случай у вас тоже шаблоны имеются?

– Конечно! – энергично кивает дама с леопардом. – Что, хочешь посмотреть?

– Хочу спросить, как часто к вам обращаются родные пропавших?

– Да уж не реже, чем в милицию! – фыркает моя собеседница.

– В полицию, – поправляет ее серьезная коллега.

– Какая разница! Что милиция, что полиция – один фиг, никакого толку от них! – отмахивается надкушенной мармеладкой энергичная дама в леопарде. – У них какая задача? Поскорее дело закрыть, а лучше – вообще его не открывать. Охота им искать пропавших? Неохота. Оно, конечно, и не наше дело тоже, но мы хотя бы не гоним несчастных людей, мы их принимаем, слушаем, чаем вот поим. Объявления расклеиваем, кому-то, бывает, и помогает.

– Как часто бывает? – я продолжаю гнуть свою линию. – Когда, к примеру, в последний раз вы искали какую-нибудь девушку?

– Девушку?

Моя собеседница чешет в затылке, сотрясая приземистую башню из начесанных и залакированных волос.

– Девушек мы давно не искали. С прошлого года, пожалуй. Дедушек мы искали! Этим летом прям поветрие какое-то случилось – старички склеротичные потянулись из дома на волю, как птички.

– Жара была, – веско молвит дама в люрексе.

– Да, было очень, очень жарко, в такую пору даже у нормальных людей мозги плавятся, что уж про старых дедушек говорить, – кивает дама в леопардах.

При всем уважении к старикам их перемещения в пространстве и времени занимают меня очень мало, поэтому я аккуратно сворачиваю беседу о блудных возрастных склеротиках и, получив сто рублей сдачи со своей «пятисотки», ретируюсь.

Уже выйдя во двор, притормаживаю у доски объявлений, в правом верхнем углу которой краснеет инвентарный номер 001.

Доска номер один – считай, доска почета. Она пользуется повышенным спросом и плотно оклеена объявлениями, явно написанными под чутким руководством знакомых мне дам.

Я с интересом рассматриваю фотографии пропавших граждан, предполагаемых террористов, бизнес-тренеров и практикующих частным образом специалистов в весьма широком ассортименте.

Определенно, дешевая черно-белая печать без предварительного фотошопа – это великий уравнитель!

Мудрые коучи, ушлые мерчендайзеры, просветленные гуру, ясновидящие гадалки-надомницы, кандидаты в депутаты и беглые каторжники – все выглядят одинаково несимпатично, как члены одной вырождающейся фамилии. Можно подумать, что фотографии тоже шаблонные, как тексты.

– Не отвлекайся, – одергивает меня внутренний голос. – Давай теперь в бюро несчастных случаев, может, хоть там что-то узнаешь.

В самом деле, имеет смысл поспешить. Начинается дождь, а у меня нет зонта.

Я поднимаю курточный воротник, накручиваю на голову шарф, как тюрбанчик, и, дополнительно прикрывая голову сумкой, по узкой дорожке между зеленой изгородью и длинной, как Великая Китайская стена, многоэтажкой бегу к своей машине.

Я не очень аккуратно припарковалась, серебристая морда «Рено» влажно поблескивает в конце серо-зеленого тоннеля. Я так тороплюсь оказаться в тепле и сухости автомобильного салона, что вижу только заветную дверцу.

А за углом меня, оказывается, поджидают!

Спасибо дождику: из-за него я пригнулась, и неожиданный удар справа не попадает мне в голову. Он приходится выше и выбивает у меня из рук сумку, которая в полном соответствии с законами физики летит в кусты. Я же – в полном соответствии с законами женской логики – спешу спасать не себя, а священную дамскую сумку, и вместо того чтобы с ускорением бежать к машине, резко останавливаюсь, переламываюсь пополам и по пояс ныряю в зеленое море самшита.

Этот непредсказуемый маневр спасает меня от второго удара. Он со свистом проходит вовсе мимо, а я ойкаю, царапая руки твердыми, как пластик, листочками, но не прекращаю месить самшит в поисках утраченной торбы.

И крепко хватаюсь за ее кожаные ручки в тот момент, когда меня резко дергают за полу куртки.

Слишком резко: я бы и без посторонней помощи не затруднилась разогнуться, рывок же выдергивает меня из куста, точно рыбку из воды. И так же, как рыбка, я протестующе трепыхаюсь и дергаюсь, а сумка в моей руке взлетает и идет по кругу, как миниатюрное и очень быстрое колесо обозрения.

Бум! Центростремительный полет моей торбочки обрывает встреча с некой преградой, и я чувствую, что меня уже не держат.

Сумка – это не только ценный мех! Она и для снаряжения, и для вооружения хороша!

Кого и куда я приложила своим боевым оружием, рассмотреть не успеваю. Во-первых, размотавшийся мокрый шарф закрывает мне обзор, во-вторых, я столь же любознательна, сколь и труслива, и тороплюсь убежать.

До моей машины каких-то двадцать шагов через подворотню, и я не собираюсь осматривать поле боя раньше, чем окажусь в укрытии.

А спрятаться надо не только от грабителя – или кто это был (а, о)? – но и от усилившегося дождя.

Пригнувшись, из-под сплошной завесы ливня выскакиваю в подворотню и замедляю шаг.

Машина на той стороне мне уже не видна, водопад закрывает ее, как шиферная плита. За спиной у меня гудит такая же волнистая серая стена, в подворотне темно, и я чувствую, что оказалась в ловушке.

А впереди кто-то есть!

Я слышу шорохи и хруст кирпичной крошки и битого стекла. Определенно это не кошка, а кто-то значительно более крупный.

Мне срочно нужен свет, но на поиски в сумке мобильника, который можно было бы использовать как фонарик, уйдет немало времени.

Не придумав ничего другого, я пронзаю зловещую тьму эмпатическим взором.

Звучит это красиво, но желаемого волшебного результата, к сожалению, не дает.

Да, я замечаю чью-то красно-синюю ауру, но это не тот свет, который разогнал бы тьму. То, что я вижу, напоминает одновременно и карнавальный костюм Кощея Бессмертного с нарисованными костями, призрачно белеющими на фоне черного бархата, и цветное бензиновое пятно в грязной луже.

Расплывчатый красно-синий силуэт приближается, выбрасывает в мою сторону протуберанцы, и я чувствую резкий запах.

Отступаю и упираюсь лопатками в холодную стену.

Черт, даже боевую сумку в ход пустить не получится – мне тут размахнуться негде!

Пятно надвигается и впечатывает меня в стену.

– Что за?.. – вскрикивает мой внутренний голос и замолкает, не договорив.

Вонь заползает в мозг и гасит мое сознание, как туча – солнышко.

– Ну, что, подруга, очнулась?

Хриплый голос царапает мне ухо, как шерстяная варежка.

Открыть глаза оказывается не легче, чем выжать штангу.

– Умеют же некоторые нажраться! Что мешала? – ехидно интересуется шерстяной голос.

– Когда мешала, кому мешала? – мямлю я.

Фрагментами вспоминаю последнее действо с моим активным участием: темная подворотня, дождь стеной, надвигающаяся на меня гигантская амеба в праздничной биоиллюминации и плотно забивающий ноздри мерзкий запах какой-то химии…

Опасливо тяну носом и снова ощущаю изрядную вонь, но это уже совсем другой букет. Густо пахнет немытым телом, застарелым перегаром, мочой и духами.

Я лежу на чем-то твердом, и мне холодно. Перед глазами подобие пестрого занавеса, он интригующе колышется, и несколько секунд я со слабым интересом жду продолжения. Потом определенно понимаю, что передо мной чья-то несвежая ситцевая юбка, и напрочь теряю желание увидеть закулисье.

– Наркоманка, что ли? – не отстает шерстяной голос.

Я поднимаю глаза и вижу засаленный древний тулуп с плеча крепостного Герасима, который вовсе не утопил свою Муму, а сделал из нее кокетливую шапочку.

Между растрепанным воротом тулупа и малость оплешивевшим меховым чепцом помещается морщинистое желтое лицо. Оно как будто нарисовано на потрескавшейся дыне: брови выведены черным карандашом, глаза обозначены жирной подводкой и лиловыми тенями, щеки – румянами, а губы – помадой цвета пармской фиалки. Похоже, это модная дама.

Мамзель Герасим, так сказать.

– Ох! – роняю я.

И вовремя прикусываю язычок, чтобы не вымолвить рвущийся с губ непечатный глагол полностью.

«Охренеть! – дипломатично выдает более приличный синоним мой внутренний голос. – Это кто?!»

– Вы кто? – спрашиваю я вслух.

– Чего это ты мне выкаешь? – обижается мамзель Герасим. – На соседних нарах паримся, так что не выпендривайся, цаца!

– На каких еще нарах?!

Я резко вскидываюсь и снова охаю и ахаю, натягивая до самой шеи несвежую простынку.

Вот это сюрприз! Под простыней я абсолютно голая!

С невольной завистью смотрю на чужой тулуп.

Мамзель Герасим злорадно хохочет:

– Что, в первый раз в обезьяннике, цаца? А надо меньше пить!

– Я не…

Осекаюсь, не договорив.

Часто дышу в ладошку, приставленную к носу вогнутым козырьком, и понимаю: я да. В смысле, да, я пила.

Но где? Когда?!

Я ничего не помню.

«Действие второе, те же и Чацкий, – расстроенно бурчит мой внутренний голос. – Опять амнезия?»

– Не может быть, – шепчу я, холодея от страха.

Кажется, история повторяется.

– Впрочем, в прошлый раз было хуже, – рассуждает внутренний голос, пытаясь меня подбодрить. – Тогда ты голая попала сначала в аварию, а потом на операционный стол и в реанимацию, а сейчас только в кутузку. Налицо прогресс!

– Мы в отделении полиции? – спрашиваю я соседку.

– Ага, в отдельном номере! – подмигивает мне она. – Кроватки тут, конечно, узковаты, но это не помешает. Готовься, подруга, тебя ждет бурная ночь!

– Какая ночь? Вы что, в своем уме? Вы за кого меня принимаете?!

Я кричу, и мой голос позорно срывается, что веселит мамзель Герасим пуще прежнего.

– Где мои вещи? Мне нужен телефон!

– Я должна позвонить своему адвокату! – издевательски пищит противная баба, с удовольствием меня передразнивая.

– Так. Все. С меня довольно!

Я встаю с лавки и, игнорируя хохочущую мамзель, решительно сооружаю из серой простынки вполне себе элегантный холщовый сарафан с завязками на шее.

Подхожу к решетке, заменяющей одну из стен, и богатырски сотрясаю ее, отчего замок мажорно громыхает.

Я надеюсь, что это будет правильно понято – как призыв.

– Вот дура-то, – удовлетворенно комментирует мамзель Герасим и отодвигается в дальний угол.

Она приготовилась наблюдать, и не напрасно: сценическое действие разворачивается.

Я слышу тяжкую поступь каменного гостя. Интригующе неспешно он приближается и принимает прозаический облик пузатого дядьки в форме, которая ему тесна.

– Проспалась? Че буянишь? – спрашивает он, зевая.

– Здравствуйте, – сухо и официально говорю я. – Скажите, пожалуйста, за что меня задержали?

Мамзель Герасим в своем углу весело фыркает.

– За нарушение общественного порядка – это раз, – невозмутимо перечисляет дядька, загибая пальцы. – За попытку угона чужого автомобиля – это два.

– Какого еще автомобиля?!

Я в шоке.

Опять двадцать пять!

Я ведь уже угоняла машину, с того-то все и началось!

– Автомобиль марки «Рено», госномер не помню, – сохраняет олимпийское спокойствие служивый.

– Не серебристого ли цвета? – я еще вижу шанс. – Если серебристого, то это мой собственный автомобиль!

– Разберемся, – обещает дядька и шевелением пальцев отгоняет меня в глубь камеры. – А будешь шуметь – засчитаем как сопротивление органам охраны правопорядка, и это будет три.

– Когда разберетесь? – не унимаюсь я. – Мне что, до утра тут голой сидеть?

– Она не хочет сидеть, она лежать хочет! – провокационно подсказывает мамзель Герасим и противно хихикает.

– Мне холодно! – перебиваю ее я. – Верните мою одежду!

– За простынку спасибо скажи! – хмыкает служивый и уходит.

– Ой, допросишься, – пророчит мамзель Герасим. – Согреют тебя менты так, что мало не покажется!

Я поворачиваюсь и молча смотрю на нее чудо-взором.

В цвете эта злобная тетка даже ничего, интересная. В кислотных дискотечных тонах. Радуется, гадина, моему бедственному положению и очень хочет, чтобы мне было больно и плохо.

– Чего уставилась, припадочная? – скалится она.

Я всматриваюсь в путаницу светящихся пятен и линий, разбираясь, откуда что берется.

Злоба фиолетовым ручейком вытекает из ядовито голубого страха. Он же – источник обиды и зависти. Светящаяся растопырочка похожа на хищную орхидею с разноцветными лепестками. Нет, с цепкими усиками, потому что они все вытягиваются.

Я закрываюсь невидимым экраном, и хищные щупальца недобрых чувств упираются в него и останавливаются.

А что, если…

Меня посещает вдохновение.

Я делаю то, чего никогда еще не делала: разворачиваю потоки чужих эмоций вспять, быстро переполняя голубое озеро.

Страх – источник прочих чувств моей соседки – моментально прибывает и захлестывает ее ледяной волной.

– Чего ты, чего?!

Мамзель Герасим поджимает ноги, втискивается в угол и вскоре в панике вопит:

– Начальник! Помогите! Спасите! А-а-а-а!

Сработало!

Я выдыхаю и устало опускаюсь на лавку.

«Вот это да! – ликует мой внутренний голос. – Ты просто маг и чародей! Гарри Поттер отдыхает!»

Однако теперь мне тоже нужно отдохнуть. Спонтанный разворот сибирских рек отнял у меня слишком много сил, и я не смогу прямо сейчас повторить этот подвиг с начальником, а жаль, очень жаль. Прекрасный случай упускаю!

Из-под ресниц с сожалением наблюдаю за служивым, который отпирает замок и забирает из камеры хнычущую мамзель Герасим. Тетка трясется и озирается, растерянная и пристыженная, как ребенок, до мокрых штанишек испугавшийся воображаемых монстров.

Вот интересно, как она объяснит свой приступ дикой паники служивому?

Тот, впрочем, никаких объяснений не требует, молча уводит мамзель по коридору за угол, и я остаюсь одна.

По-прежнему под замком, босиком и почти голышом, но зато вооруженная новым чудесным знанием.

Вот, как я могу, оказывается! Неслабый трюк, однако!

Балую себя вкусненьким – представляю, как мерзкий Валентин лезет ко мне со своими гнусными желаниями, а я всю эту дрянь аккуратно разворачиваю – и на него, на него! Ату его! Фас!

Может, Валек тогда сам себя задушит в объятиях? Или превратится в растение, как Нарцисс?

«Да пребудет с нами сила!» – азартно шепчет внутренний голос, подбивая меня на продолжение экспериментов, для чего необходимо каким-то образом подзаправиться.

Похоже, эмпат я талантливый, но, к сожалению, дикий и необученный. Действую по наитию, спонтанно и, вероятно, нелучшим образом. Как обезьяна, которая колет орехи мобильником – видела я как-то раз такую сценку по телевизору. А я на защиту от одной тупой злобной бабы ухнула все резервы своей персональной системы ПВО!

– Но ведь существуют, наверное, способы быстро восстанавливать подорванные экстрасилы? – конструктивно мыслит мой внутренний голос.

Отвергаю предложение для пробы сунуть пальцы в розетку, которой, впрочем, не вижу, и зеваю, как бегемот.

Ничего не могу, даже думать, строить планы и тревожиться.

Спать.

Спать…

Сплю.

В глубине море синее, а если посмотреть вверх, то серебряное, и светлобрюхие быстрые рыбки на этом фоне почти незаметны. Их перемещения оставляют на плотной коже воды тонкие длинные шрамы вроде реактивных следов самолетов. Небо-море надо мной все иссечено пересекающимися полосами и напоминает решетку.

Мне это не нравится.

Я хочу вырваться туда, где легче дышать, но решетка закрывает мне путь, а снизу, из глубины, надвигаются призрачно сияющие тени.

То ли это гигантские скаты, то ли небывало огромные медузы – я не хочу рассматривать их вблизи, но они поднимаются.

Отмахнуться от чудищ, наверное, не удастся – они явно электрические, значит, могут шарахнуть разрядом, и я сворачиваюсь в клубочек, стараясь сделаться поменьше. Может, не заметят меня и проплывут мимо?

Не проплывают.

Холодный плавник настойчиво прижимается к моему лбу.

– Тише, тише, – слышу я, просыпаясь в испуге.

Не ору в полный голос, как недавно мамзель Герасим, лишь потому, что охрипла. Но сиплый клекот, вырывающийся из моего рта, способен распугать хоть медуз, хоть крокодилов.

– Машенька, спокойно, это я, Иван Антонович! – торопливо представляется обладатель холодного плавника.

Открываю глаза, закрываю рот.

Это действительно милейший Иван Антонович, добрый доктор из лечебницы, куда я ничуть не желаю возвращаться.

– Как вы себя чувствуете? – интересуется он, пощупав мой лоб, заглянув мне под веко, коснувшись горла и задержав чуткие пальцы на запястье.

Проведя этот беглый осмотр, в моем ответе на свой дежурный вопрос добрый доктор, пожалуй, уже не нуждается, но я все-таки вежливо отвечаю:

– Прекрасно.

Очевидно, мое заявление идет вразрез с мнением доктора. Он недоверчиво качает головой, но все же не спорит:

– Прекрасно так прекрасно. Голова болит?

– Нет, – вру я и морщусь.

– Понятно.

Иван Антонович присаживается на нары напротив, спокойно складывает руки на коленях, укрытых крахмальным халатом, и смотрит на меня с грустной улыбкой.

Я делаю вопрошающее лицо.

Иван Антонович ничего не говорит, но мне понятно, что мысленно он уже прикидывает, какому знакомому психиатру предложить столь интересную пациентку.

Внутренний голос подсказывает мне, что спорить, пытаясь переломить ситуацию, бесполезно. Лучше уж я пойду с доктором, чем останусь в обезьяннике. В клинике меня, по крайней мере, одевали получше – и пижаму давали, и халат, и тапочки.

Я вспоминаю уютную теплую палату, удобную ортопедическую кровать и шорохи тапок, напоминающие шелест волн, и меня охватывает желание укрыться от мирских проблем и тревог в покойной обители богоугодного заведения.

Вовремя подавляю позыв назвать Ивана Антоновича святым отцом, потому что после этого мне, ясное дело, обеспечат безмятежное затворничество в келье с мягкими стенами весьма надолго.

Смотрю на доктора как эмпат, и с сожалением понимаю, что еще не восстановилась, потому что вижу лишь расплывчатое бледно-зеленое пятно – вроде разрешительного сигнала светофора через проспект в туманный вечер.

Замахиваться в таком состоянии на Вильяма нашего Шекспира, то есть пытаться манипулировать эмоциями закаленного врача-практика, не стоит и пробовать.

– Ну что же нам с вами делать, Машенька? – вздыхает Иван Антонович.

– Любить, кормить и никогда не бросать! – игриво отвечаю я цитатой из «Гарфилда».

И тут до меня доходит:

«Нам»! Он сказал «Нам»!

Из чего следует, что добрый доктор пришел не один.

Я поворачиваюсь так резко, что чувствительно притираюсь обнаженным плечом к шершавой штукатурке с выцарапанными на ней граффити.

В коридоре, глядя на меня со скорбной улыбкой, подпирает стену Макс.

Я хотела бы стать великим боевым эмпатом – моральным истребителем подлых гадов и тварей. Тогда я порвала бы ауру Макса в клочья, а после сшила бы из получившихся лоскутов хорошенький коврик в стиле пэчворк и долго с нескрываемым наслаждением вытирала бы об него ноги.

Увы, сейчас я слаба, как новорожденный Гарри Поттер.

Но только не разумом!

Новую талантливую подлость, затеянную Максом, я просекаю моментально, без всяких объяснений.

Он и Валек – вот кто подстерегал меня в подворотне. От первого нападавшего я удачно увернулась, но второй одурманил меня какой-то дрянью вроде хлороформа.

Кстати, где они взяли хлороформ, интересно?

Тут я мысленно поминаю недобрым словом злую медсестрицу Тамару.

Мерзавцы меня отключили, влили мне в рот спиртное, раздели донага (Убью подонков! Клянусь, что стану боевым эмпатом!!!), моим ключом открыли мою же машину и посадили меня, голую, за руль. А потом анонимным звонком от имени шокированных добропорядочных граждан вызвали на место пикантного происшествия наряд полиции!

– Гениально, – шепчу я, признавая, что в данный момент враги меня переиграли.

Итак, выбор у меня небольшой.

Или я добровольно уйду из отделения с добрым доктором – или меня на раз-два-три в соответствии с пунктами, озвученными толстым служивым, осудят по разным неприятным статьям.

Положим, в угоне моей собственной машины меня вряд ли обвинят, но репутация общественно опасной сумасшедшей обеспечена.

Тут мне является пугающее видение самой себя, приплясывающей на паперти под перезвон медной мелочи в стаканчике для подаяний. В старушечьей ситцевой юбке, тулупе крепостного прапрадеда и с придурковатой улыбкой на потрескавшейся, как спелая дыня, желтой физиономии.

Бр-р-р-р!

– Что ты сказала, любимая, я не расслышал?

Макс придвигается ближе.

– Я сказала, что р-р-рада вас видеть! – вру я, вытирая слезы, очень удачно навернувшиеся на глаза при виде воображаемой картины моей социальной деградации. – Ты не принес мою одежду?

– Принес, – кивает Макс и вручает мне пакет с вещичками, при виде которых я посылаю Тамаре еще одно проклятье.

Это те самые джинсы и кофточка, в которых подружка моего «жениха» красуется в Фейсбуке.

– Большое спасибо! – говорю я совсем не то, что хочется.

Мне хочется язвительно осведомиться: «А как же ты, милый Максик, узнал, что я сижу голышом в кутузке?», но сейчас не время показывать зубы.

– Выйдите, пожалуйста, я оденусь, – прошу я мужчин, и добрый доктор поспешно поднимается с лавки, подавая похвальный пример Максу.

Тот не постеснялся бы остаться, лишь бы не выпускать меня из виду.

Вижу, что он нисколько не верит в мою радость по поводу нашей счастливой встречи.

Скрипя зубами, облачаюсь в чужие шмотки.

– Куртку придется тебе новую купить, – говорит Макс, изображая заботливого жениха для Ивана Антоновича.

Передо мной-то ему уже незачем притворяться.

– Прости, – так же притворно каюсь я.

– Накинь мое пальто и повяжи шарф, – Макс продолжает аттракцион невиданной щедрости. – Ты не успеешь замерзнуть, я машину к самому крыльцу подогнал.

«Мою машину!» – мысленно желчно уточняю я и замечаю в руке у Макса мои ключи.

Что ж, не пропало ценное имущество, уже хорошо. Чуть позже я его обязательно отвоюю.

– А сумка моя где? – я оглядываюсь.

Служивый за конторкой – не вчерашний, уже другой, – разводит руками:

– При вас, гражданочка, никаких вещичек вовсе не было!

Макс, конечно, делает вид, будто он мою сумку тоже не видел.

«Значит, я лишилась мобильника, – соображаю я. – И кошелька с деньгами, и кредитной карточки к банковскому счету! Впрочем, карточку можно восстановить, деньги со счета снять, новую сумку и мобильник купить… А вот контакты, забитые в память телефона, я потеряла!»

Мне хочется плакать.

Прощай, подружка Лариска!

Прощай, друг Саныч!

«Да ладно, не хнычь! – не позволяет мне раскиснуть внутренний голос. – Лариску ты всегда найдешь в санатории, а Саныча – через его друзей в тренажерном зале!»

В самом деле, не все так плохо.

Я позволяю себе слабо улыбнуться.

Хохотать во все горло, пожалуй, не стоит – доктор Иван Антонович сидит в машине рядом со мной и с мягкой улыбкой наблюдает за моим поведением.

Покажу ему, что я спокойна, вменяема, управляема и не нуждаюсь в приеме сильнодействующих препаратов, ледяных обертываниях, электрошоке и лоботомии.

Это оказывается правильной тактикой.

Понаблюдав за мной, Иван Антонович одобрительно улыбается:

– Максим, я думаю, вы погорячились, о стационаре говорить преждевременно, Машеньке будет вполне достаточно амбулаторного лечения.

– Но мы же договорились!

Макс явно недоволен, что мерой пресечения для меня не выбрано пожизненное заключение в психушке.

– Марии непременно нужно пройти курс лечения в клинике! – настаивает он.

– А я не вижу такой необходимости, – голос доктора становится холоден.

Профессиональные врачи – они ведь очень не любят, когда с ними спорят профаны.

– Мы должны доверять Ивану Антоновичу, дорогой, – рассудительно говорю я, тем самым показывая, что я-то в здравом уме. – В прошлый раз доктор буквально вытащил меня с того света!

Обращенная ко мне щека польщенного эскулапа краснеет.

– Я пропишу лечение, – обещает он. – А вы, Максим, обеспечьте невесте покой и комфорт. Очевидно, с санаторием мы поспешили, пока что Машеньке лучше оставаться дома, в родных стенах, с близким человеком. Ваша задача – окружить ее заботой.

– Я окружу, – обещает Макс.

Это звучит зловеще, но я продолжаю нежно улыбаться.

Пусть доктор видит: я кротка, аки голубица.

– Едем домой, милый, – сладким голосом прошу я, и Макс, несогласно пламенея ушами, вынужденно меняет маршрут.

Вот, и не обязательно быть эмпатом, чтобы виртуозно играть на чувствах окружающих!

Весьма довольная собой, я удобно устраиваюсь на сиденье и закрываю глаза.

Мне предстоит освободительная война, для ведения которой необходимо набраться сил.

На мое счастье, у Ивана Антоновича нет при себе бланков и печати, чтобы выписать мне успокоительное посерьезнее, чем обычный безрецептурный валидол из моей же автомобильной аптечки.

– Оставим Машеньку отдыхать дома, пусть поспит, а мы съездим в клинику, я там все выпишу, – говорит доктор Максу.

Тот недоверчиво смотрит, как я зеваю, и в задумчивости трясет пузырек с лекарством, будто погремушку.

Он явно хотел бы скормить мне весь имеющийся валидол без остатка, дабы иметь уверенность, что я надежно успокоена.

Не желая его разочаровывать, я тру глаза и любовно обнимаю подушку (меня заботливо уложили в кровать).

– Пойдемте, пойдемте, не будем мешать Машеньке, – поглядывая на часы, торопит Макса Иван Антонович.

Я закрываю глаза и лежу, тихонько посапывая, без движения, пока они возятся в прихожей.

Громко хлопает наружная дверь.

Я продолжаю лежать и сопеть, притворяясь, будто крепко сплю и не слышу тонкого скрипа паркета под ногами тайного наблюдателя.

Наконец слышен тихий хлопок – на этот раз дверь закрыли мягко, с похвальной заботой обо мне, добросовестно отдыхающей. Дважды поворачивается ключ в замке.

Я лежу. Соплю, но не сплю.

Ухо, не впечатанное в подушку, удлиняется, как у зайца: я прислушиваюсь к звукам за входной дверью.

Громко: топ, топ, топ!

Ухмыляюсь, потому что явственно вижу Макса, застывшего на одной ноге на придверном коврике: он косится на дверь, и уши у него при этом такие же вытянутые, как у меня.

Лежу, считаю секунды.

На счете «тридцать восемь» снова слышится топот, но уже легкий, не слоновий, устремленный по лестнице вниз.

«Ушли!» – облегченно выдыхает мой внутренний голос.

На всякий случай выдерживаю еще пять минут, считая мгновения и пощипывая себя за щеки, чтобы и в самом деле не уснуть. Потом сползаю с кровати, на цыпочках подбираюсь к окну и выглядываю в щелку между занавесками.

Моей машины во дворе уже нет.

– Мария Виленская, в твоем лице театральная сцена много потеряла! – торжественно одобряю свою актерскую игру и бегу на кухню.

Не растаявший под языком валидол я давно уже выплюнула, но все-таки старательно полощу рот холодной водой.

Потом с прищуром рассматриваю стену над рабочим столом.

Кажется, где-то здесь.

Прицеливаюсь и дробно, как дятел, стучу по кафелю, прокладывая дорожку из четких ударов от печки к мойке.

Не сразу, но все же попадаю в ту точку, которая с другой стороны стены укрыта одним из рабочих инструментов знатной поварихи Клары Карловны. И даже сквозь разделяющую квартиры преграду слышу, как усиливает звук акустический прибор типа кастрюля.

Вдохновенно стучу, выбивая морзянкой общеизвестный сигнал SOS.

Богатые залежи железа на той стороне гудят и звенят, услаждая мой музыкальный слух и позволяя надеяться, что соседка заинтересуется причиной концерта. Слава богу, на слух Клара Карловна не жалуется, равно как и на отсутствие любопытства.

Правда, она жаловалась мне на склероз, но я надеюсь, что это было старческое кокетство. Плохо будет, если она успела позабыть меня, мою грустную историю и свое собственное обещание по возможности мне помогать.

Нет, она не забыла!

– Мэ-ри! – громкий шепот доносится из замочной скважины, свободной от ключа, потому что его унес с собой Макс.

К счастью, славный слесарь, с моего полного одобрения, оставил запасной ключик Кларе Карловне.

– Я тут! – откликаюсь я, в три прыжка перемещаясь в прихожую.

– А в кухне кто? – все тем же громким шепотом опасливо спрашивает соседка. – Там у вас стучат!

– Это я вам стучала, чтобы вы меня открыли! – объясняю я. – У вас же есть мой ключ?

– Где-то есть, – отвечает Клара Карловна и через секунду распахивает дверь, из чего становится ясно, что «где-то» – это наготове в вытянутой руке. – Что у вас случилось?

– Много чего, сейчас расскажу, вы дверь закройте.

Я не приглашаю старушку войти, напротив, сама тороплюсь выскочить из своей квартиры и юркнуть в соседнюю.

Клара Карловна тоже действует быстро – ей явно не терпится узнать мои новости. Вскоре я уже сижу за кухонным столом с видом на стену, увешанную сияющими сигнальными кастрюлями, и грею руки о горячую чайную чашку. Хозяйка дома, слушая мой рассказ, восторженно ахает и нервно крошит печенье.

– Подумать только, какой скучной была моя жизнь до вашего появления, милая Мэри! – оригинально хвалит она меня. – Вы просто идеальная соседка для одинокой пожилой дамы с активной жизненной позицией!

– Спасибо, – киваю я и шаркаю ножкой.

Голая пятка едет по линолеуму со скрипом, и Клара Карловна спохватывается:

– Да что же это вы босиком! Идемте, я вас обую!

Старушка трусит в комнаты, я следую за ней и на финише короткого забега оказываюсь у гардеробной, которая заставляет меня забыть обо всем на свете.

Это не просто комната для хранения одежды и обуви, это настоящая мечта!

Розовая с бантиком мечта любой уважающей себя девушки из тех, чьи лучшие друзья – бриллианты, букеты и кабриолеты. А также кларнеты и лорнеты.

Эта гардеробная осчастливила бы взыскательных костюмеров многосерийного фильма из жизни красавиц и модниц минувшего века.

– Хотите вот эти башмачки?

Клара Карловна указывает на полочку, с которой высунули любопытные блестящие носы парчовые туфельки на деревянных каблучках в виде рюмочек.

– Они только кажутся неудобными, а на самом деле совсем как тапочки! С тепленькой замшей внутри.

– А можно мне эти ботильоны? – я вытягиваю палец, и он дрожит от волнения.

– В наше время говорили – ботики, – умиляется Клара Карловна. – Конечно, берите! Вы правы, это гораздо более практичная обувь, в ней можно даже по лужам ходить, если как следует промазать швы обычным сливочным маслом. Вы знаете, что сливочное масло можно использовать как бесцветный крем для светлых туфель? Только хорошее масло, как раньше было. А белком сырого яйца можно замечательно навести глянец на темную кожу, тогда даже кирзовые сапоги становятся почти как лаковые.

Клара Карловна – щедрый источник эксклюзивной информации. Сценаристы того самого сериала из жизни модниц двадцатого века внимали бы ей, открыв блокноты и рты.

– Нет! Что вы делаете, Мэри, это же моветон! Не на босу ногу, как можно! – останавливает она меня. – Я вам дам чулочки фильдекосовые, очень ноские, я в них еще девушкой форсила. Правда, берегла, они дорогие были.

К раритетным фильдекосовым чулочкам прилагается и вовсе антикварный пояс с широкими резинками, которые заканчиваются зажимом, не поражающим изяществом, зато цепким, как челюсти французского бульдога с неправильным прикусом.

Натянуть поверх этакой винтажной красотищи заурядные джинсы просто немыслимо, но наряд из майки и чулок не выглядит самодостаточным. Поэтому Клара Карловна выдает мне треугольного силуэта платье из коричневого кримплена и, явно не в силах остановиться и получая от этого такое же удовольствие, как и я, находит подходящее по стилю и цвету пальтишко из ворсистой бежевой ткани.

Пуговицы на нем размером с кофейные блюдца, а у меня такого же размера и формы глаза:

– Это все мне? И я могу это носить?!

– Вы должны это носить, деточка! Боже мой, – Клара Карловна пускает слезу. – Как я жалела о том, что у меня нет красавицы внучки! Спасибо вам, Мэри, спасибо! Порадовали старую бабушку.

Произнося этот монолог, бабушка ловко наматывает на шею шикарный шелковый шарф и любуется своим отражением в зеркальной стене гардеробной.

– А перчатки? – строго говорит она мне в спину.

Я возвращаюсь в сокровищницу.

– Вот эти, – покопавшись в специальном шкафчике, решает авторитетная модница.

Азартно сопя, я натягиваю длинные узкие перчатки из шоколадной фланели.

Боже, я прям Коко Шанель!

– Коко! Коко! – радостно квохчу я.

– А шляпку! – спохватывается Клара Карловна.

Головной убор, который она подбирает для меня, сам по себе похож на небольшое ведерко из войлока, но в ансамбле смотрится прелестно.

Я так элегантна – шанелистей некуда!

– Да-а-а-а-а, – с удовольствием обозрев меня, одобрительно выдыхает соседка.

И спрашивает:

– А что теперь?

Ой!

Я и забыла, что у меня нет времени на балы и маскарады!

Хотя…

Я наскоро обдумываю родившуюся у меня идею и делюсь ею с Кларой Карловной.

– Отличный план, – говорит она и кровожадно потирает сухие ладошки. – Держи ключ и иди, а я пока телефонирую нашим. Вызову подкрепление!

…Вся такая красивая – в ботах, фильдекосовых чулках, кримпленовом платье, войлочной феске и пальтишке с кофейными блюдцами – я сижу, согнувшись, в домике на детской площадке и нервно хихикаю.

Деревянный домик размером с большую собачью будку, и его интерьер сочетается с моим экстерьером примерно так же, как холмогорская корова с португальским седлом.

Счастье еще, что из-за плохой погоды на детской площадке отсутствуют ее штатные эксплуататоры, так что никто не требует от меня освободить помещение.

Я не могу его освободить. Я в нем прячусь, и не только от дождя.

В виноградной беседке, подняв капюшон штатской куртки, мужественно мокнет участковый Андрей Ильич. Он и Жозефина Георгиевна, выглядывающая из подъезда, – то самое подкрепление, которому призывно телефонировала моя соседка. Сама она топчется у окошка в собственной кухне – я вижу ее как бледно-розовое пятно меж двух мажорно пламенеющих гераней.

Андрей Ильич, у которого лучшая видимость, должен покашлять, когда появится серебристый «Рено».

– Чем проще и естественнее условный сигнал, тем лучше, – доказывает он на «летучке» у Клары Карловны. – Я, конечно, могу покричать козодоем, но кто из вас поймет, что это козодой?

В специалисты по козодоям никто не вызывается, и участковый получает разрешение просто и естественно кашлять.

Однако через полчаса дежурства под дождем он начинает перхать и хрипеть просто так, безотносительно к происходящему, точнее, не происходящему.

Клара Карловна, чей слух поразительно чуток, распахивает окно и рассекает между пенными волнами гераней, как деревянная дева на носу корабля, чтобы покричать:

– Андрей Ильич, идите в дом, я дам вам переодеться в сухое!

– Идите, идите! – машу я, потому что мне страшно интересно, как нарядит запасливая соседка участкового.

Если тоже в кримплен и чулочки, я хочу это видеть!

Неэффективно кашляющий наблюдатель уходит со своего поста, и по закону подлости вскоре после этого во двор въезжает моя машина.

С радостью отмечаю, что в ней только один человек – водитель. Макс, разумеется.

Без радости замечаю, что в руке у него прозрачный кулек с аптечными упаковками и целым патронташем одноразовых шприцев.

Вот гад! Собрался колоть мне лекарства для сумасшедших!

Собрав в кулак волю и прилипающий к ногам кримпленовый подол, сижу в домике и не высовываюсь.

Макс заходит в подъезд.

Через несколько секунд из того же подъезда выглядывает Жозефина Георгиевна. Пальцем, устремленным ввысь, она показывает направление движения объекта, многозначительно кивает и снова прячется.

Я пока не высовываюсь, чтобы поднимающийся Макс не увидел меня в окно на лестничной площадке.

Клара Карловна в окошке чахоточно кашляет. На сей раз это сигнал: Макс вошел в квартиру.

Теперь мой выход – к сожалению, сольный, хотя изначально предполагалось, что я выступлю в дуэте с участковым. Андрей Ильич должен был осуществить техподдержку запланированного мной автоугона (уже третьего, если я не ошибаюсь), но крайне некстати ушел за сухими чулочками.

Как я справлюсь одна – непонятно, но медлить нельзя. У меня мало времени: вряд ли Макс задержится в квартире надолго. Наверняка он с разбегу полезет шпиговать меня психотропным и сразу же обнаружит, что пологую горную гряду в постели под одеялом образует чужая боярская шуба.

– Дилинь-дилинь-дилинь! – звонким колокольчиком заливается древний мобильник, выданный мне для экстренной связи бесценной соседкой.

Этот аппарат похож на пузатую пластмассовую мыльницу, из которой торчит ручка зубной щетки. Дисплей у него маленький, а кнопки большие, и я без промаха жму на прием звонка.

– Не тушуйся, я тебя веду, – рокочет в трубке голос участкового. – Кочергу не потеряла?

Кочерга – это крючок из проволоки полутораметровой длины. Потерять такую габаритную вещь в игрушечном домике было бы проблематично.

– У меня, – отвечаю, помахав необычным аксессуаром.

– Значит, делай, как я говорю. Идешь к машине, суешь проволоку под уплотнитель в верхний угол передней двери, опускаешь крючок вниз, поддеваешь изнутри дверную ручку, тянешь на себя – дверца и откроется. Сделала?

– Секунду… Еще секунду…

Проходит полминуты или сто лет – кому как, и я открываю «Рено».

– Молодчина! – хвалит меня наставник, не дожидаясь победного рапорта.

Стало быть, смотрит в окно.

Поднимаю голову, нахожу взглядом алые герани и близоруко щурюсь, пытаясь рассмотреть, во что одет участковый.

В нежно-зеленое, цвета молодого богомола.

– Не отвлекайся! – Андрей Ильич в телефоне сердится, младой богомол за стеклом размахивает лапками. – Лезь в машину и займись проводами. Тут тоже все очень просто: белый подсоединяешь к синему, туда же красный – включится стартер. Потом красный отсоединяешь – стартер выключается. И чтобы по дороге не заглохнуть, подсоедини желтый, только не черный, а то сработает заводская сигнализация, аккумулятор сядет, придется с толкача заводить, а тогда зачем было красный подключать?

– Слишком быстро, – бурчу я сквозь зубы.

Чувствую себя Брюсом Уиллисом, наугад обезвреживающим атомную бомбу.

Красный или синий?!

– Белый к синему! – повторяет мой инструктор.

И тут я слышу топот.

Из подъезда вылетает взбешенный Макс – без шапки, с курткой под мышкой и с воинственным блеском в очах.

Вид у него устрашающий, и вместо того чтобы живенько сплести волшебное кружево из проводков, я бросаю это криминальное рукоделие и поспешно захлопываю дверь перед носом «любимого».

Это временная мера, ведь в руке у Макса ключи, но альтернатива – спасаться бегством по мне не подходит, ведь чудесные ботики Клары Карловны при всех своих достоинствах за спортивную обувь не сойдут. Да и я с моей хромой ногой неважнецкий кенийский бегун.

С сожалением понимаю, что опять проиграла.

И в этот миг, совсем как в напряженном кино, в помощь мне активизируются дотоле дремавшие силы.

Засадный полк в лице дородной Жозефины Георгиевны вырывается на оперативный простор – молчаливый и грозный, как туча.

Макс дергает дверь, которую я держу изнутри, сверлит меня злобным взглядом и полностью этими действиями поглощен.

Хлопок по плечу и вопрос:

– Браток, закурить не найдется? – его явно удивляют.

Еще более удивительно, что традиционную реплику гопника произносит импозантная дама.

«А управдомша наша, похоже, давно знакома с участковым, и у них было общее преступное прошлое! Андрей Ильич машины угонял, а Жозефина Георгиевна налетами промышляла!» – оживляется мой внутренний голос.

– Не курю! – машинально огрызается Макс, тем самым точно продолжая классический сценарий.

– Врешь.

– Да пошла ты, бабка!

– Ну, сам напросился, – почти ласково говорит Жозефина Георгиевна и неожиданно бьет парня коленом в пах.

– Ого! – восклицаю я.

– Жужа, молодец, теперь спасайся бегством, как учили! – кричит в открытое окно Клара Карловна.

Вспоминаю, что соседка рассказывала мне: они с подружкой посещали занятия по самообороне для женщин.

Надо бы и мне такие курсы пройти.

– Побегу, когда Машка поедет, – отвечает Жозефина Георгиевна и наклоняется над поверженным противником.

Потом разгибается и делает то, что не удалось Максу – открывает дверцу машины со словами:

– Маня, держи!

Я на лету ловлю знакомые ключики – мои собственные.

Завожу машину быстро, а отъезжаю потихоньку, потому что не вижу под колесами Макса и опасаюсь его задавить.

«Мой любимый», конечно, редкая сволочь, но пусть еще поживет и помучается.

В зеркало заднего вида замечаю, что из подъезда вылетел дружественный нам с Жозефиной Георгиевной участковый в развевающемся зеленом плаще экологически чистого Бэтмена, и нажимаю на газ: Андрей Ильич не даст в обиду управдомшу, и я могу уезжать.

Кручу баранку и вяло думаю: почему, интересно, на картонные коробки очень часто заботливо лепят наклейки «Осторожно, не кантовать!», а на черепные – никогда?

В голове у меня разруха. Мешанина. Цветная каша.

Как будто наполовину собранный конструктор «Лего» уронили с большой высоты, а потом еще сплясали на нем чечетку.

Никаких связных мыслей и стройных версий по поводу того, кто я, откуда взялась и как могу вернуть свое прошлое и наладить настоящее. А ведь у меня уже выстраивались какие-то общие планы и даже частные сценарии!

И вот опять все перепуталось и смешалось так, что непонятно, с чего начинать разбор завалов.

«Для начала – перестань ныть», – брезгливо советует внутренний голос.

Он прав, я что-то расклеилась, но все же не совсем раскисла: головной мозг временно не функционирует, но спинной не поражен, и подсознание молча принимает управление Машенькой на себя.

На полном автопилоте проехав по мокрым улицам, я с удивлением обнаруживаю себя в местах знакомых и где-то даже родных.

Очнувшись, озираюсь и понимаю, что я совсем рядом с подвалом Вано.

А какой у нас день и час?

Нахожу ответ на подслеповатом дисплее допотопного мобильника Клары Карловны и вновь удивляюсь: оказывается, я прибыла почти по расписанию – опоздала на очередное занятие всего на полчаса!

Итак, вопрос: идти ли мне на тренировку в дивных фильдекосовых чулках и чудном кримпленовом платье – или же не травмировать нежную психику Вано и его товарищей?

Пока сижу и думаю, происходит еще одно маленькое чудо.

Подъезжает знакомый джип, при виде которого мое сердце сначала замирает, а потом высоко подпрыгивает, застревая в горле так, что я задыхаюсь и от этого (только от этого, разумеется) заливаюсь румянцем.

«Вот и хорошо, вот и правильно», – с подозрительно плаксивой интонацией бормочет внутренний голос.

Кажется, мы поменялись ролями: я собралась, а мое альтер эго раскисло и вот-вот растечется по широкой груди Саныча слезами и соплями.

Чувствую, что избежать этого будет трудновато, тем более что физиономия Саныча сегодня выполнена из материала, заметно более мягкого, чем гранит, что располагает к душевным порывам.

Не бросаюсь ему на грудь лишь потому, что первой меня встречает Белка.

Моя приемная собака выныривает из джипа, легко обходит Саныча, пляшет на задних лапах и приветственно машет красным флажком языка перед лицом нерадивой хозяйки.

– Фу, Белка, фу! – треплю я косматый загривок. – Я тоже рада, но успокойся, пожалуйста.

– Ну, привет, – с едва уловимым укором говорит мне Саныч. – Что случилось? Пришлось тебя с собакой искать.

– А я в полицию попала, – глупо улыбаюсь я. – За оскорбление чувства приличия своим непотребным видом.

Саныч внимательно осматривает меня снизу вверх, надолго прилипает взглядом к войлочному ведерку на моей макушке и задумчиво кивает.

Это обидно – я полагала, что выгляжу как модная дама в элегантном туалете, но рассказывать об уличном стрип-шоу с моим участием почему-то не хочется.

– А до этого на меня напали и хлороформом одурманили, – продолжаю жаловаться я.

Саныч прищуривается.

Меня несет:

– А после этого я угнала машину.

– Эту? – Саныч переводит взгляд на «Рено», и похоже, что машина ему нравится немногим больше, чем мой наряд. – Я ее уже видел, по-моему.

– Конечно, видел, она у моего коттеджа в санатории стояла, – подтверждаю я. – Это, вообще-то, моя машина.

– Ты угнала свою машину?

Задумчивость Саныча усугубляется.

Я пожимаю плечами. Звучит нелогично, но это же правда!

– И не первый раз, – щедро добавляю я сногсшибательной истины, поскольку Саныч все еще держится на ногах. – Уже третий. Хотя нет. Эту самую машину – второй. До этого я другую «Рено» угоняла.

– Тоже свою?

Мой собеседник непробиваем!

– Да нет, чужую, – тут я хмурюсь.

Вспоминать об обстоятельствах, при которых я совершила свой первый (в обозримом прошлом) автоугон, мне неприятно.

А Саныч превежливо спрашивает:

– Могу ли я поинтересоваться твоими дальнейшими преступными планами?

Он обеспокоенно косится на подвальчик – должно быть, подозревает, что я облачилась в кримпленовые доспехи, замышляя сразить наповал Вано со товарищи.

Понятно, наш Саныч не большой ценитель проверенной временем элегантности.

– О… Да, конечно…

Я замолкаю, потому как планов, если честно, у меня нет никаких.

Детали «Лего» в голове начинают броуновское движение, но не успевают сложиться, а с моего языка уже срывается:

– Хотелось бы, конечно, лечь в постель…

– В самом деле? – вежливо улыбается Саныч, поднимая бровь.

О, ужас, это прозвучало, как предложение! Хуже того – как предложение, не вызвавшее интереса!

– Не в этом смысле! – негодую я.

– Не в каком? – веселится Саныч.

– В смысле, я спать хочу! У меня был очень трудный день! – вспоминаю свое пребывание на нарах и расширяю временной диапазон:

– И ночь! Я устала и валюсь с ног!

В подтверждение своих слов я грациозно покачиваюсь, и Саныч наконец перестает улыбаться.

– Садись в машину, – командует он.

Я кошусь на джип. Неплохо было бы забраться в этот танк, пожалуй, там я чувствовала бы себя вполне защищенной, но не бросать же взятый с боем «Рено»?

– Я на своей поеду, – говорю я.

– Куда? – интересуется Саныч.

– В санаторий.

В самом деле мне больше некуда ехать. Возвращаться в квартиру я не спешу – сначала попрошу благородного слесаря еще раз поменять замок, чтобы обезопасить себя от вражеских вторжений.

– А доедешь?

Я перестаю покачиваться, выпрямляю спину и разворачиваю плечи:

– А то!

Саныч испытующе смотрит на меня. Я непоколебима.

Не надо было цинично смеяться над девушкой, неосторожно выдавшей свои тайные мысли! Теперь я буду тверда, как неприступная крепость.

– Собаку забери, – Саныч перебрасывает мне поводок и машет освободившейся рукой:

– Пока!

Ну, вот… А я-то думала, он будет меня уговаривать, навязывать мне свой джип как машину сопровождения…

– Пока, – я уныло бреду к «Рено».

Белка весело скачет. Саныч грузится в джип.

И чего я дура-то такая, объясните?

А еще эмпат.

Сокрушаясь об отсутствии среди моих талантов тонкого женского кокетства, еду в санаторий. По пути рассказываю Белке историю моих недавних приключений.

Собака – лучший друг человека. Она меня не перебивает, не задает ехидных вопросов, не ухмыляется насмешливо и даже взвизгивает в особо драматических моментах.

Потом жалобный визг превращается в нудный скулеж, и я понимаю, что Белка тоже не самый лучший собеседник.

Еще одно эгоистичное создание на моем тернистом жизненном пути!

– Что? Гулять? – угрюмо спрашиваю я, сворачивая на обочину.

Останавливаюсь, открываю заднюю дверь и выпускаю Белку на волю.

Она вываливается из машины в кучу сухой листвы, которой заполнена придорожная канава. В этом месте Белке по шейку, и она радостно плывет по серо-рыжим волнам, расплескивая листья и не обращая внимания на мои требования не удаляться из зоны видимости и не задерживаться.

«Может быть, это не русская борзая, а английская гончая? – бормочет мой внутренний голос. – Откуда такая приверженность традициям?»

Я понимаю, о чем он: Белка отправилась на променад в том же месте, где уже гуляла, когда мы ехали втроем на джипе Саныча. Плюс-минус километр, пожалуй, а то и полкилометра.

В тот раз собачка принесла мне с прогулки подарочек – джинсовые шорты.

– Белка! Белка, фу! – кричу я, как думаю, с упреждением.

Поздно.

Добычливая собачка уже возвращается с тряпкой в зубах.

– Фу, Белка, что за дрянь ты притащила на этот раз? – я морщусь, отворачиваясь от заскорузлой тряпки, которую настойчиво сует мне лучший друг человека. – Ладно! Ладно, я это возьму, стой смирно!

Кривясь, двумя пальчиками принимаю пыльный ком.

Встряхиваю его и чихаю, а тряпка разворачивается в подобие флага парламентера.

– Оп-ля…

Мне становится страшно.

Это белая хлопчатобумажная майка.

Идеальный компаньон джинсовых шортиков.

«Примерить не хочешь?» – вздрагивая, шепчет внутренний голос.

Я выворачиваю находку, чтобы увидеть ярлычок на горловине.

«М».

Как сказал бы Ослик Иа: «Мой любимый цвет, мой любимый размер».

Мне хочется подойти к ближайшему дереву и постучаться в него головой.

Почему я ничего не помню?! Ясно же, что все это не просто так!

Сажусь в машину и минут пять жалко хнычу, оплакивая свою пропавшую жизнь. Не эту – прошлую.

Белка лезет меня утешать, вытирает мне слезы языком, и, чтобы она отстала, я прекращаю хныкать.

За неимением дамской сумки запихиваю некогда белую майку в бардачок, захлопываю дверь, и мы едем дальше.

– Лариска, тебе надо поставить памятник из чистого золота! – признательно говорю я, выслушав подружку.

Оказывается, Лариска развернула целую секретную операцию, скрывая мое отсутствие от санаторского руководства.

Она подкупила процедурную сестру, чтобы та исправно ставила «галочки» в моем листе посещения, а сама каждый вечер дважды заходила в мой коттедж, чтобы включать и выключать свет в гостиной. Запасной ключ от моего домика Лариске в нарушение всех правил дал сторож, и он же присматривал за Белкой. А мои старики-сотрапезники поддержали этот маленький заговор, во всеуслышание объявив, что Машенька, мол, требует завтраки и ужины в постель, и под этим предлогом с многозначительным видом выносили еду из столовой на тарелочках. Даже не знаю, благодарить ли мне престарелых затейников за их помощь или ругать за подрыв моей репутации?

Но Лариска, бесспорно, заслуживает благодарности.

– Ладно, сочтемся как-нибудь, – ухмыляется она, уплетая холодные сырники с благотворительного ужина имени стариков-затейников.

Я без аппетита жую сосиску и с подозрением рассматриваю разложенную на батарее белую тряпочку. Это майка, которую принесла мне добытчица Белка. Свежевыстиранная, она чиста и непорочна, но мне кажется, что я с гораздо меньшей тревогой созерцала бы запятнанный фартук мясника.

– Кажется, высохла уже, – говорит Лариска, проследив за моим взглядом. – Примеришь?

Я решительно выдыхаю:

– Давай.

Джинсовые шорты – предыдущая находка Белки – уже на мне. Я сбрасываю с плеч казенный халат и натягиваю на себя майку.

Она садится идеально, что и требовалось доказать.

– М-даааа, – тянет Лариска. – Похоже, это и в самом деле твои вещички. И судя по тому, что Белка принесла их тебе, она учуяла на тряпках твой запах.

– Мощно, должно быть, я пахну, если ароматы леса и дороги не перебили мое эксклюзивное амбре, – натужно шучу я.

Лариска не улыбается. Она подпирает подбородок кулачком и смотрит на меня задумчиво, как добрая бабушка, которую глупая внучка уговаривает рассказать ей на ночь страшную сказку.

– А ты уверена, что хочешь это знать? – спрашивает она с сомнением в голосе. – Может, ну его к черту, твое смутное прошлое? Посмотри, ведь в настоящем все устроилось совсем неплохо! Ты победила врагов – Валька и Макса, приобрела друзей, соратников и даже спонсора – Тугарина. У тебя есть пособие, квартира, машина… У тебя даже собака есть! Многие девушки в твоем возрасте вынуждены довольствоваться гораздо меньшим.

– Вася ты, Лара, – в сердцах говорю я. – Что я, робот, чтобы жить без прошлого?

– Почему это я Вася? – недоумевает Лариска.

Конечно, она же не знает, что это любимое ругательство моей мамы. «Вася ты, Ляпа!» – сердито говорит она, подразумевая «балда» или «растяпа».

– Так моя мама ругается, – объясняю я.

И замолкаю при виде больших-пребольших подружкиных глаз.

– Ты вспомнила свою маму? – шепотом спрашивает она.

– Только ее Васю, – лепечу я с досадой и надеждой одновременно.

И еще немножко какого-то или какую-то Ляпу. Который(ая) одновременно Вася.

Я бы предпочла вспомнить саму маму – ее лицо, голос, наши с ней отношения, но и за странную парочку Вася-Ляпа уже признательна своему подсознанию.

– Значит, у тебя есть мама, – улыбается Лариска.

– Или была, – бормочу я.

– Будем надеяться на лучшее – есть! – подружка оптимистична. – И она тебя любит!

– С чего ты взяла?

– С того, что только любящая мама использует вместо ругательств смешные словечки!

Пожалуй, это аргумент.

– Давай постарайся вспомнить еще что-нибудь! – торопит меня Лариска.

Она явно ждет, что я просияю, вскричу: «Ну, конечно!» и выдам на гора́ целую кучу интересных историй из прошлого.

– Ну, конечно, – с сарказмом бурчу я. – Так оно все мне и вспомнилось! Разбежалась! Индийского кина не будет.

Лариска недолго думает и командует:

– Снимай штаны!

– Зачем это?

– Затем!

Подружка отнимает у меня шорты с майкой и некоторое время мечется с ними по комнате, как полоумный декоратор с богатой фантазией и скудными средствами. В итоге она размещает мои тряпки на тумбе под телевизором, что смотрится весьма необычно. Даже белая майка сошла бы за бабушкину декоративную салфетку с большой натяжкой, а уж синие шорты в интерьерном дизайне наверняка вообще никогда не использовались.

Но Лариска делом рук своих вполне довольна.

– Вот! – горделиво восклицает она. – Я положила эти вещи на самое видное место, чтобы они все время мозолили тебе глаза. Может, это простимулирует твое подсознание, и оно выдаст еще что-нибудь.

– План не хуже других, – соглашаюсь я уныло.

– Тем более что других планов у тебя нет, – безжалостно напоминает Лариска. – Все, оставляю тебя тет-а-тет с подсознанием, надеюсь, вы договоритесь.

Она уходит, а я укладываюсь на диван перед телевизором и честно наблюдаю «три в одном»: голубой экран, синие шорты и белую майку.

Подсознание мое молчит, как убитое.

Мне становится скучно, и я начинаю щелкать пультом, переключая каналы.

Смотреть, если честно, нечего.

В студии одного канала прилюдно клеймят позором потасканного ловеласа с подругами и детьми во всех региональных центрах России.

На втором канале, напротив, активно сватают трем девицам одного жениха.

На другом разоблачают коварные планы инопланетян, без разбору похищающих земных женщин и этим составляющих серьезную конкуренцию ловеласу с первого канала и жениху со второго.

На четвертом рассказывают про маньяка, который мог бы показаться сексуальным, кабы не сравнение его с любвеобильными Чужими.

А на пятом пришельцы гибнут пачками под колесами автопогрузчика, управляемого Сигурни Уивер!

Таким образом, в сухом обескровленном остатке добрая земная баба побеждает нехороших самцов всех мастей и волостей, и на этой условно позитивной волне я мигрирую с центральных телеканалов на местные.

В поздний час вещание в сонной провинции не радует многообразием. Работает лишь одна районная телестанция, явно ориентированная на зрителя с хронической бессонницей, который не захрапит даже во время долгих и частых рекламных пауз.

Я не столь устойчива, и в одну из них засыпаю, а потом испуганно пробуждаюсь от тревожных звуков полицейской сирены.

Это незатейливая разбивка программы «Полицейский участок».

Поскольку совсем недавно мне довелось побывать на таком реалити-шоу, я вскидываю руку, чтобы «выстрелом» с пульта снять неприятную мне программу с эфира, но спросонья промахиваюсь, и передача продолжается без помех.

Нельзя не заметить размеренно мигающие красные буквы «Внимание! Розыск». Вероятно, это традиционная рубрика, и постоянные зрители программы понимают что к чему без дополнительных объяснений. Закадровый дикторский голос отсутствует, фотографии с титрами сменяют одна другую под тревожную музычку.

На каждое объявление отводится порядка тридцати секунд эфирного времени – это не слишком щедро, но достаточно, чтобы успеть прочитать текст под фото. Зрители, обученные азам стенографии, при наличии под рукой писчебумажных принадлежностей могут даже зафиксировать контакты.

Но я, к сожалению, не готова к упражнениям в скорописи и не обладаю фотографической памятью. Я даже текст небольшого объявления не успеваю прочесть, потому что все тридцать секунд таращусь на фотографию.

При этом я не разглядываю ее, я даже не запоминаю лицо на снимке!

Едва увидев его, я проваливаюсь в зазеркалье. Меня затягивает туда взгляд женщины с экрана.

Этот взгляд – как трос, по которому я вагончиком скатываюсь в тоннель, где нет ни света, ни звуков, ни даже воздуха.

Зато в избытке есть эмоции, которыми я захлебываюсь, рискуя утонуть и не вынырнуть обратно.

Горечь. Ненависть. Мучительное сожаление. Отчаянная решимость. Страх.

Все такое черное, непроницаемое, давящее!

Я задыхаюсь.

Спасибо авторам программы, экономно расходующим эфирное время, это продолжается не больше тридцати секунд.

А потом я лежу, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, и боюсь открыть крепко зажмуренные глаза.

Телевизор бодро агитирует меня попробовать новое чудодейственное средство от диареи, волшебный стиральный порошок, замечательные бульонные кубики, соблазнительный шоколад и восхитительный крем для обуви – желательно все сразу. Рекламная пауза затягивается, я успеваю отдышаться и набираюсь смелости посмотреть на экран, но поздно: подборка объявлений о розыске пропавших уже закончилась.

После рекламы в телевизоре появляется хорошенькая строгая девушка в полицейской форме – это пресс-секретарь местного УВД. Бодрой скороговоркой она рассказывает о приключившихся за минувшие сутки ЧП районного масштаба, но свежие криминальные новости меня не занимают.

Мне было бы очень интересно узнать, что за пугающее чудо приключилось здесь и сейчас, буквально пару минут назад?

Спросить об этом некого, поэтому я беру себя в руки, обдумываю случившееся и прихожу к логическому выводу:

– Наша Маша снова эволюционировала как эмпат!

Радует меня это?

Нет.

Под утро по телевизору почему-то показывают старый советский мультик про Дедушку Мороза, нагрянувшего в гости к детям в июле.

– Вот оно какое, наше лето! Лето яркой зеленью одето! Лето жарким солнышком согрето, дышит лето ветерком! – радостно поет дружный хор малышей.

Запоминающаяся мелодия меня не отпускает.

«Рисками богата жизнь эмпата! От эмпата шаг до психопата! А эмпату в состояньи пата очень хочется поспать!» – на тот же мотив напевает мой внутренний голос.

– Хватит, – прошу я и накрываю лицо мокрым полотенцем.

Овец я уже считала, колыбельные себе пела, снотворное пила, но все впустую: уснуть мне не удается.

Внутренний голос меняет музыкальную тему и проникновенно, с большим сочувствием, поет:

«Дать эмпату по башке лопатой? По башке лопатой – благодать! Если ты эмпат – любую пакость должен благодарно принимать…»

– Мать! – энергично вступаю я, отшвыривая мокрый махровый ком.

Мне очень хочется напомнить мирозданию, что я, вообще-то, не просилась в эмпаты!

Так за что же мне это сомнительное счастье?!

«Не думай об эмпатах свысока! Наступит время, сам поймешь, наверное, что жизнь эмпата очень нелегка», – сводя меня с ума, затягивает внутренний голос.

– Лопату мне, лопату! – бормочу я, страстно желая разнести вдребезги свою фонотеку.

Ладно, хватит жалеть себя.

Я сажусь и энергично тру ладонями щеки, чтобы взбодриться. Уснуть не вышло – значит, буду думать.

Итак, вопрос дня: что это было?

До сих пор я умела делать только два фокуса: видеть эмоциональный фон человека в цвете и – иногда, в подходящем состоянии, – ощущать чужие эмоции как свои.

Ах, нет, не два, а три фокуса: вчера у меня получилось управлять эмоциями мамзель Герасим.

И вот, пожалуйста, внезапное чудо номер четыре: я полномасштабно ощутила переживания незнакомой мне женщины не в контакте, как обычно, а на расстоянии!

«Совсем как ясновидящая!» – почтительно шепчет внутренний голос.

Это неподходящий термин, ведь именно зрения я на время лишилась, даже не рассмотрела толком фотографию той дамы. И текст не прочитала, так что не знаю, кто она.

«Ну, это-то поправимо», – успокаивает меня внутренний голос.

В самом деле, я же запомнила название телеканала: «Микс-ТВ». Значит, смогу связаться с редакцией передачи «Полицейский участок». Коль скоро помощь в поиске пропавших – одна из заявленных миссий программы, мой интерес к личности женщины на фото никого не удивит.

Ответ на резонный вопрос о том, зачем мне эти сведения, я уже придумала: у меня есть важная информация для родственников пропавшей женщины.

Я должна рассказать им, что она жива. Иначе как бы я ощутила ее эмоции? Неодушевленные предметы – не мой профиль, а мертвое тело, извините за цинизм, это в буквальном смысле самый что ни на есть неодушевленный предмет.

Она жива, я это знаю точно.

И те, кто ее ищет, не должны опускать руки.

Мысль о том, что я могу подарить надежду отчаявшимся, избавляет от ощущения безнадежности и меня саму. Не такой уж бессмысленный дар – талант эмпата!

«Эмпаты – наш компас земной!» – с воодушевлением затягивает внутренний голос.

Вежливо прошу его заткнуться – затыкается, напоследок ехидно прошептав: «Ах, я сошла с ума, какая досада!»

Нет, я не сумасшедшая. Просто странная. А кто не странный?

«Каждый из нас по-своему лошадь!» – согласно шелестит неугомонный внутренний голос.

Это просто невыносимо – быть такой эрудированной! Я полагаю, чем ниже коэффициент интеллекта, тем спокойнее протекает сумасшествие.

Но я, повторяю, не сумасшедшая.

Я эмпат и в этом качестве, оказывается, могу быть полезной!

На смысл жизни это, возможно, не тянет, и все же устраивает мое будущее надежнее, чем те материальные блага, о которых говорила Лариска.

Дав себе честное эмпатское слово завтра же нанести визит на местное телевидение, я наконец спокойно засыпаю.

И вновь я поминаю недобрым словом Макса. Он украл мою сумку, и я лишилась паспорта, а это было единственное удостоверение личности. которым я располагала.

Охранник на входе в телекомпанию требует, чтобы я предъявила документы. Мое робкое предложение считать таковыми именную курортную карту и визитку санатория он решительно отвергает и категорически отказывается пропустить меня на охраняемую территорию.

На мое счастье, девушка из редакции программы «Полицейский участок» не столь сурова и несговорчива. Она соглашается на встречу в буфете и даже выносит мне пластиковую папочку с распечатками объявлений. За это я угощаю ее кофе с пирожным.

Пока она лакомится, просматриваю распечатки, но опознать среди лиц на фотографиях то самое у меня не получается. Я действительно не запомнила ту женщину!

– А это точно была женщина? – участливо интересуется милая редакционная девушка. – Недавно разыскивали длинноволосого парня, так его по фотографии запросто можно было принять за девицу!

– Давайте и того парня, – соглашаюсь я.

Барышня выбирает из папки объявления, которые прошли в последнем выпуске программы. Их шесть. Я еще раз рассматриваю фотографии – три женских, три мужских.

Возвращаю в папку лист с изображением усатого дядьки, похожего на Тараса Бульбу, и объявление о розыске морщинистой старушки в платочке по самые брови.

Раскладываю на столе перед собой оставшиеся четыре листа.

На фотографиях – три разного возраста гражданки и вышеупомянутый женоподобный юноша.

И кто же из них меня впечатлил?

Я смущена и обескуражена, потому что совершенно ничего не чувствую. Бумажки остаются бумажками, лица на фотографиях – невыразительными черно-белыми картинками. На телеэкране они были цветными.

– Можно, я заберу эти бумаги? – спрашиваю у редактора.

Она кивает:

– Конечно, это же всего лишь копии. К тому же программа уже смонтирована и вышла в эфир.

– А повторы будут?

У меня возникает идея.

Возможно, дело в том, как я получаю информацию. Есть ведь разница между изображением на экране монитора и на бумаге?

Попросту говоря, монитор – это лампочка, она светится, а бумага только отражает цвет. Поэтому отпечаток не может быть таким же ярким и сочным, как картинка на экране, да и количество цветов на бумаге меньше – в моем случае распечатки вообще черно-белые. Кроме того, экран обладает более широким диапазоном яркости.

Значит, мне нужно посмотреть программу еще раз и соотнести цветную картинку на телеэкране с бумажной распечаткой.

Делать это не очень хочется, потому что пережитые в ходе вчерашнего просмотра программы ощущения мне совсем не понравились и повторить их я не желаю. Но другого способа опознать ту самую персону я не вижу.

Добрая девушка возвращается в редакцию, и я тоже ухожу из буфета, потому что бдительный охранник сквозь стеклянную стену смотрит на меня так, словно ждет, что я сноровисто сооружу из представленных в ассортименте бара жидкостей коктейль Молотова и без промедления подпалю особо важный объект.

Перемещаюсь в кафе, у персонала которого не вызываю подозрений в благонадежности. Умышленно заказываю горячее, которое будут готовить минут двадцать, не меньше, и использую это время для внимательного изучения и анализа предоставленных мне материалов.

Звучит солидно, да?

На самом деле я просто читаю тексты.

Встревоженные родственники разыскивают гражданок Самойлову, Лаврентьеву, Никоненко и Цюрих, а также гражданина Полыванова.

Анна Петровна Самойлова – хорошенькая барышня шестнадцати годков. Она не вернулась домой с вечеринки по поводу дня рождения подружки.

Светлана Игоревна Лаврентьева – строгая с виду дама пятидесяти лет. Она уехала на дачу в пятницу вечером и обещала вернуться в город в воскресенье, но обещание свое не сдержала.

Сорокалетняя Анна Ефимовна Никоненко без разрешения и объяснений тайно покинула санаторий для нервных больных.

Тридцатидвухлетняя Маргарита Вадимовна Цюрих вышла «на минуточку» за хлебом и бесследно исчезла.

Златокудрый юноша Виктор Иннокентьевич Полыванов по окончании летних каникул убыл из отчего дома в Ростов, но на занятиях в институте не появился.

Все пропавшие люди, кроме Анны Никоненко, жили в Кипучеключевском районе. Только Никоненко приехала в местный санаторий из Саратова.

Все четверо исчезли летом: Цюрих и Самойлова – в начале июня, Никоненко – в июле, Полыванов – в конце августа.

Лица на фотографиях мне не знакомы, хотя Лаврентьева очень похожа на Нонну Мордюкову в роли харизматичной управдомши из «Бриллиантовой руки», а модная барышня Самойлова – на тысячи других девиц, старательно подгоняющих свой образ под эталоны глянцевых журналов. У красотки Анечки грамотно нарисованное лицо и светлые волосы, уложенные идеальными парикмахерскими волнами. Думаю, без прически и макияжа она будет неузнаваема.

О Маргарите Цюрих я могу сказать только одно: она не так красива, как ее фамилия, потому что выглядит старше своих лет, и сама же в этом виновата. У Маргариты одутловатое лицо, мешки под глазами, неудачно выщипанные брови и претенциозное каре в египетском стиле, нелепо «обрубающее» лицо с трех сторон. В жесткой черной раме блестящих волос невыразительная физиономия выглядит особенно блеклой и какой-то помятой. Я бы настоятельно рекомендовала Маргарите Вадимовне сменить стилиста.

А вот у студента Полыванова с чистотой художественного образа все в порядке. Ему не хватает только плетеной повязки на лбу, чтобы выглядеть типичным юным хиппи. На месте родителей блудного Виктора я бы искала его в таборе длинноволосых парней с бакенбардами и босоногих дев в браслетах. Этого юношу очень легко вообразить скитающимся по городам и весям в старом микроавтобусе, расписанном персидскими огурцами.

Впрочем, это всего лишь мои домыслы.

Окорачиваю разыгравшееся воображение, складываю и прячу в карман распечатки, сосредоточенно съедаю принесенное мне рагу и возвращаюсь в санаторий.

В дневном повторе вчерашний выпуск программы «Полицейский участок» выйдет в тихий послеобеденный час. К этому времени я намерена быть на посту перед телевизором.

Но выехать из Кипучеключевска у меня получается только со второй попытки.

Мешает телефонный звонок, из-за которого я пропускаю нужный поворот.

Зная, что говорить по мобильному за рулем – это нарушение правил, и не собираясь ничего нарушать в отсутствие у меня хоть каких-нибудь документов, дисциплинированно сворачиваю на обочину.

Звонит Андрей Ильич.

– Привет, Машуня, – говорит он, и я отмечаю, что голос у участкового смущенный. – Ты как там?

– Я нормально, а вы там как? – отвечаю я, настораживаясь.

Если мужчина суровой профессии называет вас уменьшительно-ласкательно, это не к добру. Не зря полицейские товарищи зловеще говорят «документики» и «гражданочка» – в их устах это слова-буревестники.

– У нас все в норме, с женишком твоим проведена еще одна воспитательная беседа, у него была претензия к Жозефине Георгиевне, но свидетели из числа мирных граждан факт разбойного нападения не подтвердили.

– Свидетелями были вы с Кларой Карловной? – понятливо хмыкаю я. – Андрей Ильич, а мне же теперь, кроме водительских прав, еще и паспорт понадобится! Он в сумке был, а ее у меня украли!

– Вот я как раз насчет документов и прочего, – участковый откашливается. – Мария, ты в курсе, что тобой интересуются?

– Кто?!

Первая моя мысль: «Ура, ура, я не зря надеялась, что любящие родственники меня разыскивают!»

Но в голосе участкового нет и намека на радость, зато присутствует тревога:

– Смежники.

– В смысле? – мое ликование увядает. – Какие еще смежники? Чьи? Ваши?! Спецслужбы, что ли?!

«А вот теперь все стало ясно: ты шпионка! – чрезвычайно возбуждается мой внутренний голос. – Точно, точно, ты же типичный человек без прошлого!»

Я успеваю вообразить пикирующий на меня с подоконника цветочный горшок. Закадровый голос печально произносит: «Пастор Шлаг не заметил условного знака!», затем следует звук удара, и цветную картинку сменяет бескрайнее темное поле.

«Это провал! – резюмирует мой внутренний голос и снова уныло затягивает: – Не думай об эмпатах свысока…»

– Фигня какая! – возмущенно обрываю я эти фантазии.

– Не скажи, Маня, это не фигня, это очень серьезные люди, – не соглашается со мной участковый. – Я тебе так скажу: будь готова к непростому разговору, я тебя предупредил.

– А чего они хотели-то? – спохватываюсь я, что предупреждение получила, а информацию – нет.

– Тебя хотели, – Андрей Ильич не раскалывается. – А раз хотели, значит, получат.

Я делаю еще одну попытку:

– А что вы им рассказали?

– Обязательный минимум: мол, да, есть такая, но живет у нас недавно, так что никак пока себя не проявила, поспрашивайте-ка в другом месте.

– В каком? – я мрачнею, догадываясь, куда переадресовал «серьезных людей» осторожный участковый.

– По прежнему месту пребывания, разумеется, – подтверждает он мои подозрения. – В больнице!

Закончив разговор, я сижу в машине и нервно барабаню пальцами по рулю. Интерес ко мне «смежников» Андрея Ильича – обстоятельство пугающее.

Что я такого сделала, а?

Несмотря на то что я не помню за собой никаких серьезных грехов, если не считать таковыми хронические угоны автомобилей марки «Рено», нельзя исключить вероятность того, что я действительно что-то натворила.

«Может, устраивала антиправительственные демонстрации? Или плясала голышом в церковном храме?» – перебирает варианты мой внутренний голос.

– Не знаю! Не помню! – рычу я расстроенно.

А потом вдруг понимаю, что в бочке дегтя вполне может помещаться ложка меда. Если меня разыскивают за черные дела, совершенные в прошлом, значит, мое темное прошлое – не сплошная тайна хотя бы для спецслужб!

– Задержат – расскажут, – говорю я себе в утешение.

И немного успокоившись, выворачиваю с обочины на дорогу.

Еду, а мысли крутятся вокруг любительского сыска посредством СМИ.

Надо мне, пожалуй, самой дать в эту программу объявление типа «Кто видел? Кто знает?» со своей собственной фотографией. И не только на телевидение, но и в печатные издания.

– У вас есть газеты с криминальными новостями? – заглянув в санаторский киоск «Роспечати», спрашиваю я меланхоличную киоскершу.

– У нас других нет, – пессимистично, но бойко отвечает она. – Вас что конкретно интересует? Ограбление шоумена, убийство бизнесмена, подмена наследника олигарха в роддоме, изнасилование пожилой монахини группой сатанистов или похищение с целью продажи на органы глухонемых инвалидов?

– Э-э-э… – озадаченно тяну я.

– Экономист-мошенник? Эксгумация трупа предполагаемой жертвы серийного маньяка? Экстрасенс, расследующий преступления? – добросовестно озвучивает «меню» на букву «Э» хорошо подготовленная киоскерша.

– Про экстрасенса я бы почитала, – признаюсь я.

Нужно же расти в профессиональном смысле!

Пока киоскерша шуршит газетами, формируя подборку, уточняю формат нужных мне публикаций:

– А еще меня интересуют издания с короткими сообщениями о чрезвычайных происшествиях и преступлениях, предупреждениями правоохранительных органов, объявлениями о розыске пропавших и так далее.

– Остренького захотелось? Надоело манную кашку кушать? – киоскерша понятливо хмыкает и выталкивает в окошко подобие слоеного торта из сложенных стопкой газет. – Приятного вам аппетита!

Аппетитным это чтиво не назовешь, и позже, расположившись с газетами на диване, я испытываю дурноту, как будто и в самом деле съела что-то далеко не диетическое.

Бульварные листки, со знанием дела подобранные для меня киоскершей, не просто информируют читателей о криминогенной обстановке в регионе, но с наслаждением смакуют шокирующие подробности. Не понимаю, кому в здравом уме хочется знать, на сколько конкретно частей расчленил тело гражданки-наркоманки А. ее сожитель и по совместительству убийца Б.? И вполне ли нормальны сами издатели, подверставшие к этой заметке рекламу швейцарских самозатачивающихся ножей?

Ежась и вздрагивая, перелистываю желтые страницы и нахожу еще одну людоедскую рубрику. Она называется «Последний путь» и рассказывает о дорожно-транспортных происшествиях со смертельным исходом.

Стиль повествования, спасибо автору хотя бы за это, лаконичен, но меня очень раздражает отчетливо ощущаемая нотка недоброй насмешки над жертвами катастроф. Об их фатальных неудачах или роковом невезении повествуется с таким чувством морального превосходства, как будто один тот факт, что автор и читатели данного материала еще живы, делает их людьми более высокого сорта.

– Вот уроды! – бурчу я, сердясь на журналистов редакции.

Возможно, во мне говорит обида: я ведь тоже побывала в аварии, только мне повезло остаться в живых, а иначе и обо мне написали бы в такой вот газете в таком же тоне.

«А может, уже написали, – говорит мой внутренний голос. – Авария-то была ого-го какая, тебя с того света еле вытащили, и ушлый автор колонки мог опубликовать информацию раньше, чем стало известно, что ты еще сколько-нибудь поживешь».

А ведь это мысль!

Я барабаню пальцами по коленкам.

Что, если и мою июньскую аварию упомянули в скорбной летописи местных ДТП? Авария и в самом деле была впечатляющая, вполне заслуживающая того, чтобы леденящий душу рассказ о ней украсил газетные страницы.

«В той заметке могли быть какие-то подробности, – торопливо подсказывает внутренний голос. – Что-то такое, что поможет тебе вспомнить прошлое или найти людей из прежней жизни!»

Я заинтригована.

Идея кажется мне перспективной.

Слезаю с дивана, сворачиваю газету в трубочку и резво хромаю к киоску «Роспечати», отгоняя мысль о том, что с маниакально горящим взором и аккуратно свернутым печатным изданием в руке выгляжу как хрестоматийный шпион. Так что, если соответствующие органы уже наблюдают за мной, я подкреплю их самые худшие подозрения.

Внутренний голос, моментально взбодрившись, предлагает демонстративно поискать в дуплистом дереве микрофильмы, дабы вынудить наблюдателей, если они имеются, обнаружить себя на местности.

Я проявляю похвальную сдержанность и не поддаюсь на провокацию. Вместо дупла опять заглядываю в окошко газетного киоска и интересуюсь:

– А у вас нет такой газеты за июнь?

– Такой же, но с перламутровыми пуговицами? – фыркает киоскерша. – Да что вы, девушка? У меня тут не пункт приема макулатуры, не библиотека и не букинистическая лавка, я несвежей прессы не держу!

– А кто держит? – спрашиваю я, игнорируя очевидный ответ: «Пункт приема макулатуры, букинистическая лавка и библиотека».

– В редакции наверняка есть архив, – расширяет диапазон возможностей всезнающая киоскерша. – Может быть, на сайте газеты выложены предыдущие выпуски. Если, конечно, у этого издания есть свой сайт.

Интернет-сайт у издания с нереальным по нынешним временам названием «Комсомолец Юга» действительно имеется. После ужина я изучаю его, растянувшись на диване с планшетом, одолженным мне доброй подругой Лариской.

Как я и предполагала, рубрика «Последний путь» выходит регулярно, и в июне она занимает даже больше места, чем в октябре. Это понятно: летом количество машин на дорогах курортного края увеличивается в разы, что неизбежно умножает и число ДТП.

Моя печальная история занимает почетное место в самом центре газетной полосы.

«Ночь с четвертого на пятое июня стала роковой для неразумного любителя скорости, который в темное время суток не справился с управлением автомобилем на вираже федеральной трассы М4 на границе Кипучеключевского и Ильичевского районов», – читаю я, жгуче ненавидя автора заметки.

Попробовал бы он сам порулить машиной на темной горной дороге! С глазами, полными слез, с трясущимися руками, в шоке от только что пережитого насилия!

«Не вписавшись в крутой поворот, легковая машина сошла с трассы, упала на дно ущелья и разбилась. Доблестным спасателям не удалось обнаружить тело горе-водителя», – продолжает автор заметки, мимоходом втыкая булавочку и в спасателей.

Минутку!

К вопросу о булавочках – у меня в черепной коробке обнаруживается сердитый ежик. Он встревоженно ворочается, и сотни маленьких колючих иголок впиваются в мой мозг.

Как это – тело водителя не обнаружили? А как же я? Я ведь и есть тот водитель!

Снова чувствую себя полным ничтожеством. Я никто, пустое место, голый ноль. Меня даже в сводке дорожно-транспортных происшествий не посчитали!

«Так-так-так, не нервничай, – тарахтит мой внутренний голос, заклиная взъерошенного ежика. – Очевидно же, что автор заметки не слишком хорошо информирован, да что там, уже по тону его видно, что это не серьезный профессионал, а безответственный писака, который легко манипулирует фактами. Он просто не удосужился разобраться в случившемся до конца и не выяснил, что водителя все же нашли».

– Но не в виде тела! – продолжаем топорщиться мы с ежиком. – Меня нашли живой!

«Живой, живой, – мягко рокочет внутренний голос. – Ты живее всех живых, совсем как Ленин… Кстати, о Ленине!»

– Что? – я хлопаю ресницами.

Мне совсем не кажется, что давно усопший вождь пролетарской революции тут хоть сколько-нибудь кстати.

«Ильичевский район! Он имени Ленина! – произносит внутренний голос так, словно это что-то объясняет. – А? Не дошло?»

– Что именно не дошло? – сухо спрашиваю я.

Мне уже надоело, что из меня пытаются сделать идиотку. Я и неосмотрительная любительница скорости, и плохой водитель, и живой труп, и ноль без палочки, и вообще тупица!

«Тут написано, что авария произошла на границе двух районов – Кипучеключевского и Ильичевского, – терпеливо объясняет внутренний голос. – А это же у тебя районная газета, правда? Какого именно района, посмотри?»

Я читаю мелкие строки в шапке под заголовком:

– Номер двадцать первый, Кипучеключевск.

Значит, это номер регионального издания. Спорить могу, в Ильичевском районе тоже выходит «Комсомолец Юга», отличающийся от кипучеключевского варианта только местными страницами.

Можно ожидать, что там есть своя рубрика «Последний путь».

И вполне возможно, что моя авария, случившаяся на пограничной территории, попала и в нее тоже!

К моему великому сожалению, ильичевский «Комсомолец» не столь современен, как его сосед, и вовсе не имеет интернет-сайта. Либо я действительно тупица, потому что не могу его найти.

– Ничего, – успокаиваю я себя. – Завтра съезжу в редакцию, попрошу показать мне бумажный архив.

Продумать план детальнее я не способна – голова, исколотая внутричерепным ежиком, ужасно болит и врастает в подушку. Закрываю глаза, как мне кажется, на одну секундочку.

А когда открываю их – вижу серебристого ежика у себя в ногах.

Удивленно моргаю, отклеиваю голову от подушки, и ежик тоже поднимается, при ближайшем рассмотрении оказываясь макушкой коротко стриженного блондина.

– Привет, красотка! – разгибая спину, смеется Валентин. – Поедем кататься?

Он протягивает ко мне руки, а я поджимаю ноги, и это простое движение позволяет мне понять, что они туго связаны, даже раньше, чем я успеваю разглядеть лаково блестящие полосы скотча на щиколотках.

Ситуация более чем тревожная, тем не менее я испытываю облегчение при мысли о том, что насиловать меня Валентин не собирается. Иначе он связал бы мне руки, а не ноги, ведь так?

А руки мои свободны, и я торопливо озираюсь, прикидывая, чем бы таким оборонительным их занять.

В прошлый раз в подобной ситуации очень пригодилась пустая водочная бутылка, но сейчас рядом со мной нет никаких твердых предметов. Под головой пуховая подушка, под боком планшет, газеты и бумажки с объявлениями. Ничего подходящего для того, чтобы отбиться от врага.

Валентин пока не нападает, даже не демонстрирует враждебности, наоборот: лучится светлой радостью, как весеннее солнышко. Но скотч, крепко связывающий мои ноги, не кажется мне залогом прочной дружбы.

– Что тебе нужно? – я отползаю, пока лопатки не упираются в спинку кровати.

– Не бойся, страстного секса не будет, – смеется Валентин, угадав мои мысли.

Наклоняю голову к плечу, и картинка размазывается, перемещаясь в область эмпатического зрения.

Валек чрезвычайно доволен. Он красиво светится желто-оранжевым, но похож не на уютный ночничок в детской комнате, а на хэллоуинскую тыкву – как будто теплый огонек свечи горит в прорезях жуткой маски. Я понимаю это так: от Валентиновой тихой радости лично мне ничего хорошего ждать не приходится.

А чему же он, собственно, рад?

– Сегодня у нас будет урок чистописания, – сообщает Валентин. – Вижу, бумагу и ручку ты уже приготовила, вот молодец. Бери листочек и пиши…

– Ты что, с ума сошел? – спрашиваю я.

«Не говори так, психов злить нельзя! – волнуется мой внутренний голос. – Сделай вид, что слушаешься его, а дальше видно будет…»

Пожав плечами, я беру ручку и пристраиваю на планшет листок с объявлением, перевернув его чистой стороной вверх.

– Пиши: «Максим, любимый!» – диктует Валек.

«Максим, мерзавец!» – сама выводит моя рука.

– Э, нет! Так не пойдет!

Валек со смехом выхватывает у меня листок, комкает его и бросает в угол.

– Это сойдет за черновик, так даже лучше будет, ты ведь у нас гражданочка психованная… Давай-ка еще раз, теперь уже набело: «Дорогой Макс!»

– Зачем? – я хмурюсь, не понимая, что происходит. – Чего ради мне это писать?

– Просто пиши, – Валентин чертит пальцем знаки в воздухе.– «Максимка, дорогой!» или «Максим, любимый!», это тоже славно. Ну? В чем проблема?

– В том, что Максимка мне не дорогой и не любимый, – охотно объясняю я.

– Не любишь его? – притворно огорчается Валентин.

Я вижу, что он по-прежнему сияет радостью.

– А эту шавку любишь?

Он делает выпад и ногой, как клюшкой, выталкивает из-под дивана лохматый ком. Сидя высоко на кровати, я рассмотрела, что это такое, лишь когда объект оказывается на середине комнаты.

В первый момент мне кажется, что это большой растрепанный букет оранжевых и белых осенних хризантем. Стебли цветов некрасиво стянуты полиэтиленом…

Черт! Это же Белка!

Собака лежит на боку, ее лапы обмотаны скотчем. На морде тоже блестит широкая полоса липкой ленты, зато хвост свободен. Он дергается, и бока ходят вверх-вниз, значит, Белка жива, но не слышно ни звука.

– Ах ты сволочь!

Забыв, что мои ноги тоже связаны, я пытаюсь вскочить и падаю на бок.

Валентин хохочет и сквозь смех командует:

– Сидеть!

И снова хохочет.

– Развяжи Белку, скотина, – прошу я. – У нее лапа больная. Что тебе собака-то сделала?

– Собака – друг человека! – с чувством провозглашает Валентин и вынимает из кармана что-то металлическое, блестящее. – И этот друг мне сейчас поможет.

Он щелкает в воздухе кусачками. «Клац, клац!» – звонко цокает металл, подбираясь к дергающемуся собачьему хвосту.

– Спокойствие, только спокойствие! – говорит Валентин то ли мне, то ли Белке.

Я швыряю в него газету. Она падающей птицей пролетает мимо цели.

– Боже, какая экспрессия!

Смеясь, Валек подхватывает Белкин хвост и поднимает его кончик повыше, чтобы мне было лучше видно.

– Знаешь анекдот про собаку, которой любящие хозяева резали хвост по частям, чтобы не так больно было?

– Не надо! Прекрати! Чего ты хочешь? Чтобы я написала любовную записку Максу? Да без проблем!

Я хватаю другую бумажку.

– Все, я уже пишу: «Максим, любовь моя!» Так пойдет?

– Прекрасно, – Валек покачивается на корточках, как кобра, не опуская кусачки и Белкин хвост. – Давай дальше. «Прости меня, дуру».

– Ох, прости меня, дуру грешную, – повторяю я, торопливо черкая ручкой.

– Грешную – это уже перебор, ну да ладно, не буду править твой авторский стиль, – рассуждает Валек. – Теперь так: «Если мы будем вместе, я сломаю тебе жизнь».

– Однозначно, – шиплю я сквозь зубы и пишу, что велено.

– «Без меня тебе будет лучше, – диктует Валек. – Будь счастлив, мой самый родной человек». Что опять?

Я угрюмо смотрю на него.

– Я настаиваю на этой формулировке: «мой самый родной человек», – Валентин прицеливается и одним движением отхватывает с кончика собачьего хвоста метелку шерсти.

– Прекрати!

Я дописываю про родного человека.

– «Ты замечательный муж», – продолжает диктант Валентин.

– Ну, нет! – возмущаюсь я.

Я с Максом даже не спала ни разу, какой он мне муж?!

– Как это – нет? – преувеличенно удивляется Валентин. – А печать в паспорте? А запись в загсе? Они, конечно, сделаны только вчера, но датированы прошлой неделей, так что все чин чином: «Поздравляю вас, теперь вы муж и жена!»

«Вот жулики! – ахает мой внутренний голос. – Они успели сделать вас супругами! Не иначе, дали взятку кому-то в загсе!»

– Я докажу, что это липа! – обещаю я. – У меня есть друзья, в том числе и в полиции, они и в этой вашей афере разберутся!

– Да какая афера, деточка, бог с тобой! – Валентин обмахивается собачьим хвостом. – Со стороны Макса это благороднейший поступок – жениться на такой неуравновешенной особе, как ты. Ты же чокнутая, это очевидно!

– Сам ты чокнутый, – обижаюсь я.

– Я не чокнутый, я умный, – не соглашается он. – И поумнее твоего супружника, хотя он будет побогаче… Ладно, не отвлекайся, пиши. Осталось немного: «Целую тебя, твоя Маша».

Валентин звучно чмокает воздух и хлопает ресницами. Потом клацает кусачками и интересуется:

– Или будем резать шавке хвост?

Я не могу позволить моральному уроду калечить животное.

Дописываю последнюю фразу, ставлю точку и резко протягиваю ему лист.

– Ты же видишь, у меня руки заняты, – укоряет меня Валентин. – Положи письмо на подушку.

– А ты собаку развяжи!

Я с жалостью смотрю на Белку и не успеваю заметить движения Валентина. В следующий момент он уже крепко держит меня за руки.

Лапы у него большие и твердые, как наручники. Моим запястьям больно, я роняю записку и ручку.

– Тихо, тихо, – насмешливо шепчет Валентин. – А то я и тебе пасть заклею!

Он связывает мои руки и отступает на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

В этот момент мне становится страшно, и это очень плохо: у эмпата, как у чекиста, должны быть ясная голова и холодное сердце. Мое же так прыгает в груди, что отчетливо содрогается весь организм, даже зубы стучат.

– Боишься? – понятливо улыбается Валентин.

Крепко сжав зубы, чтобы они не клацали, как кастаньеты, я включаю взгляд эмпата и высматриваю источник радости и удовольствия Валентина. Так сказать, иду к истокам – и нахожу их.

Они противно булькают в омерзительном болоте.

Мамочка моя! Да этот парень – садист!

«Только не показывай, что тебе больно и страшно, – торопливо подсказывает мне внутренний голос. – Ему нравится издеваться над беспомощными».

Я лихорадочно соображаю: что будет, если у меня получится развернуть поток эмоций Валентина вспять?

В случае с мадам Герасим мне удалось обратить ее злорадство в бессильный страх и таким образом обезвредить противника, но с Валентином может получиться только хуже. Место хихикающего игривого пакостника займет хладнокровный мучитель.

И что же мне делать?

Пока я думаю, Валентин все решает сам.

– Поедем, красотка, кататься! – запевает он.

Я понимаю, что это не музыкальное сопровождение, а озвученная программа действий, когда меня подхватывают на руки.

Свет из распахнутой двери растворяется в ночи, как ложка меда в бочке дегтя.

На освещении территории санаторское начальство экономит, разумно полагая, что благонравным пациентам, соблюдающим режим, ночная иллюминация вовсе ни к чему. В результате в трех шагах от порога окружающая действительность тонет во мраке, и только разлапистые ветки высоких деревьев выплескиваются в звездное небо чернильного цвета щупальцами.

Вот теперь мне по-настоящему жутко, да еще и холодно. Мой наряд для спонтанной ночной прогулки составляют короткая трикотажная ночнушка и авторские браслеты из скотча.

«Не завопить ли?» – явно в сомнении произносит мой внутренний голос.

Завопить я могу, и еще как – Монсеррат Кабалье обзавидуется! – но это будет искусство ради искусства. В ближайшем коттедже ни проблеска света, и очень мало надежды, что на мой одиночный вопль мирно спящий курортный люд отреагирует оперативно и адекватно. А заорать повторно Валентин, конечно, не даст. По голове он мне даст, да еще скотчем рот заклеит.

Понимая это, я благоразумно помалкиваю, не дергаюсь, и вынос тела происходит без помех и осложнений. Валентин спускается с крыльца, и на полянке за рябиновым кустом обнаруживается белое пятно: моя машина.

Мое воображение живо набрасывает стандартную сцену триллера: «Преступник запихивает жертву в багажник». Такая сюжетная коллизия обещает скверный финал!

Я холодею, но пока все идет не так уж плохо: Валентин открывает заднюю дверь «Рено» и вполне аккуратно укладывает меня на диванчик.

Воображение, выдохнув и снова вдохнув, воодушевленно рисует другую стандартную сцену триллера: «Неожиданное нападение на водителя сзади». Мои руки связаны не за спиной, и теоретически я могу удавкой набросить их на горло Валентина, когда он сосредоточится на дороге!

В голливудских фильмах этот трюк исполняют притаившиеся на заднем сиденье грабители, наемные убийцы, ожившие мертвецы и прочие несимпатичные личности. Для положительной героини, каковой я уверенно ощущаю себя, такие действия нетипичны, но я отказываюсь от мысли придушить Валентина вовсе не потому, что боюсь испортить амплуа или карму.

К сожалению, Валентин и в самом деле не дурак. Прежде чем сесть за руль, он окончательно лишает меня свободы действий, пристегнув ремнем.

«Ну, все, – сдаются мои внутренний голос и воображение. – Теперь только молиться».

Я готова воззвать к высшим силам, но сначала должна еще кое-что узнать у низкой твари, которая устраивается за рулем:

– Что ты сделал с собакой?

– Ничего плохого, – Валентин поворачивает ключ в замке зажигания. – Развязал! Цела твоя собака и невредима.

Это немного успокаивает.

– А со мной что будет?

– Кто знает… – Валентин ловит мой взгляд в зеркале и подмигивает. – Жизнь покажет! Поглядим.

Вообще-то прямо сейчас смотреть мне не на что. Я лежу на боку, и перед моими глазами настойчиво маячит карман на спинке переднего сиденья. Увы, он пуст, значит, это не намек на дальнейшее развитие сюжета.

Машина едет, Валентин мурлычет, а я ворочаюсь, пытаясь дотянуться до застежки ремня безопасности.

– Лежи смирно, – советует Валентин. – Осталось совсем недолго.

Я не рискую уточнить, о чем это он. Недолго нам ехать или недолго мне жить?

Фары встречного автомобиля на секунду заливают салон призрачным золотым сиянием, и для меня это как обещание, что скоро я увижу свет в конце тоннеля. Сдается мне, это мой последний путь.

Тихо выругавшись, Валентин прибавляет газу. Машину потряхивает на выбоинах проселочной дороги, и я ощущаю подступающую к горлу тошноту. Сдерживаю ее, понимая, что Валентин будет в полном восторге, если меня вырвет от страха. Нет уж, я не доставлю ему удовольствия видеть меня трясущейся, как желе!

Машина закладывает крутой вираж и бежит ровнее и резвее – очевидно, мы выехали на трассу.

«Налево», – отмечает важный момент мой внутренний голос.

Налево – это через перевал к морю. В город было бы направо. Значит, Валентин не имеет целью воссоединение супругов и не везет меня к моему «мужу».

– Куда мы едем? – громко спрашиваю я.

– Никуда.

Этот философский ответ еще больше напугает меня, если я стану в него вдумываться.

Не буду думать, буду спрашивать:

– А зачем мы туда едем?

– Затем, что так надо.

– Кому?

Вместо ответа – смешок.

Я понимаю, что Валентин не намерен делиться со мной своими планами. Жаль. Это значит, что мне придется импровизировать, потому что кротко следовать негодяйскому сценарию, каков бы он ни был, я не собираюсь.

Какое-то время мы едем в тишине. Поскольку я ничего не слышу и не вижу, то теряю ощущение времени и пространства. Оттого красота картины, открывающейся мне, когда Валентин наконец останавливает машину и вытаскивает меня в ночь, ошеломляет до потери чувств.

– Ах!

Я забываю свои страхи, потрясенная видом.

Дорога серебристой лентой вьется по самому краю обрыва. В лунном свете каменные выступы и древесные корни на скальных стенах кажутся затейливой резьбой, и, если присмотреться, можно увидеть рельефные изображения ухмыляющихся горгулий. Из ущелья, прорывая черными пиками ватное одеяло тумана, торчат верхушки елей. Темная масса лесистых гор крутыми волнами скатывается вниз, к далекому невидимому морю. А небо на востоке уже палевое, того благородного цвета, который в дамских романах красиво называют «Пепел розы»…

– Думаю, у нас есть еще четверть часа, – прозаично говорит Валентин. – Ты как, не против быстрого секса?

Я не знаю, как сообщить ему, что я очень даже против? Орать, рыдать и вырываться – бессмысленно и даже вредно, веселого садиста это только раззадорит.

– Это очень плохая мысль, – хочется думать, что спокойно и веско объявляю я, но Валентин только фыркает, как лошадь, и несет меня в чащу, словно Кинг-Конг.

В этом месте лес очень близко подступает к дороге, буквально в паре метров от шоссе нас никто не увидит, даже если будет высматривать специально.

– Ну-ка, ну-ка…

Валентин столбиком ставит меня на землю и, небрежно придерживая поперек живота, осматривается.

– Сюда, мадам!

Переставив к сломанному бурей дереву, он приподнимает меня и надевает мои связанные руки на кривой столб, оставшийся от переломившегося ствола.

Под ногами у меня крошево щепок, сухие листья, древесная труха – спасибо, не колючки, но стоять все равно неуютно.

– Айн момент! Я должен взять резиновое изделие, – собственнически хлопнув меня по попке, Валентин уходит к машине.

Закусив губу, я подпрыгиваю, пытаясь сняться со столба, но не могу поднять на нужную высоту связанные руки. Шершавая кора царапает кожу. Может, удастся перетереть скотч о какой-нибудь сучок?

Вслепую ерзаю запястьями по древесному стволу, а он, как назло, лишен выступов. Если не считать древесного гриба, который выпирает сбоку полукруглым кружевным балкончиком.

Ага!

Микроскопическими прыжками продвигаюсь влево, пока гриб не оказывается прямо передо мной. Он невысоко – немного выше моих щиколоток, так что есть шанс запрыгнуть…

Трижды подскакиваю впустую, всякий раз чувствительно ударяясь лбом о дерево. На четвертый раз мне везет – пальцы ног цепляются за край влажной скользкой «ступеньки», и, пока отягощенный мной древесный гриб с кряхтеньем медленно проседает вниз, я тяну руки вверх. В верхней точке больно царапаю запястья острым обломком, но это пустяк, главное – я свободна!

То есть свободна от дерева. Теперь надо избавиться от пут.

Рву зубами скотч на запястьях. Освобождаю руки.

Ломая ногти, сдираю липкую ленту со щиколоток.

Так, что теперь?

По идее надо бежать куда подальше, в лес, и спрятаться там. Но я разута и раздета, так что в темных дебрях с корягами и колючками не смогу далеко уйти. Гораздо проще мне было бы вернуться на дорогу…

Я затихаю и прислушиваюсь, потому что присматриваться смысла нет, уж очень темно.

Валентин задерживается. Отгоняю несвоевременную мысль о том, какие резиновые изделия он там так долго ищет и надевает – полный костюм химзащиты? Обычные презервативы, наследие Макса, помнится, лежали в бардачке…

«О чем ты думаешь?!» – сердито укоряет меня внутренний голос.

О машине.

Признаться, я думаю, а не провернуть ли мне в очередной раз свой коронный трюк с угоном «Рено»?

Валентин, наверное, вернется в лес той же самой дорогой, а я могу пойти в обход. И, пока он будет шукать меня по кустам, уведу машину и спасусь!

«Отличный план, простой и гениальный!» – горячо одобряет эту идею внутренний голос и шикает на воображение, готовое придумать сотню осложнений.

Чтобы дезориентировать врага, я снимаю с себя ночнушку и натягиваю ее на сломанное дерево. Трусики тоже снимаю и зашвыриваю подальше в чащу. Они отчетливо белеют в темных зарослях – это будет классический ложный след.

Голышом, трясясь уже не от холода, а от возбуждения, делаю небольшой крюк по лесу и вскоре осторожно выглядываю из придорожных кустов.

Валентин как раз закрывает капот. Очевидно, поиски защитных резиновых изделий затянулись и завели его очень далеко… Я нервно хихикаю, потирая замерзшие и исцарапанные руки.

Ну, Маша, покажи, как ты усвоила частные уроки экс-угонщика участкового!

А стараться особо и не приходится: машина оказывается не заперта, и дверца открывается с тихим щелчком.

И ключи в замке!

Я везучая!

Звучно шлепаюсь голым задом на кожаное сиденье, захлопываю дверь, включаю зажигание и жму на газ.

Машина трогается, придорожные кусты трясутся, и из них выламывается дюжая фигура, лица которой я не вижу, так что визуально оценить впечатление, произведенное моим отъездом по-английски, не могу. А слух меня, наверное, обманывает, потому что мне чудится веселый басовитый рокот.

С чего бы Валентину радоваться? Должно быть, вурдалачий хохот мне померещился.

Я выворачиваю с обочины на шоссе, бдительно следя одним глазом за дорогой, а другим за Валентином. Вопреки моим опасениям, он не бросается за мной вдогонку, и это хорошо, потому что я не рискую разгоняться перед близким поворотом.

Аккуратно вливаюсь в него, и Валентин пропадает из зеркала.

Вот бы он так же пропал из моей жизни!

Я громко всхлипываю. Это еще не рыдание, но прелюдия к нему.

«Ну, ну, не раскисай, все позади!» – успокаивает меня внутренний голос.

Я вовсе не хочу раскисать, потому что зрение у меня и так не очень, а с горючими слезами на глазах оно уйдет в такие минуса, какие нормальны разве что для сибирских морозов. А я не хочу опять попасть в аварию.

Едва подумав об этом, пугаюсь так, что холодеет сердце. Ведь все повторяется: я снова угнала машину и голая, босая, перепуганная спасаюсь бегством от мучителя!

«На том же месте, в тот же час!» – обмирает мой внутренний голос.

Машина приближается к излому перевала.

Я знаю это место, там установлено уродливое подобие пирамиды, поперек которой вереницей тянутся рубленые буквы – неизящное название ближайшего населенного пункта: «Кипучеключевск».

С этой длинной надписью непропорциональная пирамида издали похожа на микроцефала в брюках-клеш и с растянутой гармонью. На память приходят слова старой народной песни про гармониста, который одиноко бродит-колобродит всю ночь напролет. Я бросаю взгляд на часы на приборной панели – время за полночь – и нервно ухмыляюсь.

Дорога уходит в сторону, прижимается к шерстистому боку горы, и дурацкая пирамида стыдливо прячется, но я знаю – она снова вылезет на видное место за поворотом.

«На дорогу смотри!» – сердится мой внутренний голос.

В самом деле, не время любоваться достопримечательностями, надо рулить.

Вообще-то, я тащусь, как черепаха, но перед поворотом тянет еще сбросить скорость, и моя левая нога машинально нащупывает педаль.

Тут-то и выясняется, что у «Рено» не работают тормоза.

В свете полной луны отчетливо видны железобетонные медведи, поблескивающие свежеокрашенными коричневыми боками вблизи пирамиды. Теперь она похожа на безголового пастуха, выгуливающего маленькое стадо бессонных топтыгиных в весеннем садочке. На цветущие яблоньки смахивают неопознанной породы деревья, сплошь увешанные выцветшими тряпочками. Это рукоделие туристов, которые таким образом практикуют материализацию своих тайных желаний.

У меня сейчас всего одно горячее желание – остановить машину, но я не знаю, как это сделать.

Справа шоссе подпирает скала, слева обрыв и глубокая пропасть.

Дорога идет под уклон, и сейчас передо мной довольно длинный прямой участок – думаю, его как раз хватит для разгона, с которого я уже не впишусь в поворот.

«А ты впишись!» – орет мой внутренний голос.

Я мобилизуюсь и каким-то чудом попадаю в петлю. Ура, ура, получилось!

Но за этим поворотом идет следующий, и вот его мне уже точно не пройти!

А как жаль-то! Я вижу, что в недостижимый изгиб упирается русло бежавшего с горы ручья. Сейчас он высох, и, удачно въехав в расщелину, я бы почти безопасно остановила машину!

Но – нет, до той расщелины мне не дотянуть, я слечу с дороги раньше.

– Пройдешь по касательной, – бормочет внутренний голос, некстати проявляя эрудицию.

Бетонные медведи невозмутимо наблюдают за моим приближением. Им нечего бояться: я вылечу с шоссе еще до того, как опасно сближусь с их пирамидой.

– Господи, нет! Не надо! Я не хочу!

Я крепко сжимаю руль и, продолжая кричать, зажмуриваюсь.

Металлический скрежет справа раздается гораздо раньше, чем я ожидала.

«Что, уже?!» – вскрикивает внутренний голос.

Неугомонное воображение рисует мне чертей в аду: они яростно скребут котлы и сковороды металлическими мочалками. Долгий скрипучий визг звучит так душераздирающе, что мой вопль на его фоне совершенно теряется.

Несколько обескураженная, я замолкаю и открываю глаза.

Первое, что вижу: мои руки на руле окаменели так, что косточки пальцев совсем побелели. Такие красивые беломраморные руки!

А за стеклом медленно поворачивается темный лес. Такое ощущение, будто я нахожусь в центре вращающейся панорамы.

С трудом поворачиваю голову – шея и плечи от напряжения тоже окостенели – и вижу совсем рядышком хорошо знакомый мне танк!

Тяжелый темно-зеленый джип плотно притерся к моей машине слева и всей своей тушей медленно, но настойчиво отодвигает коробку «Рено» от пропасти.

– Ты чокнутый?! – оживая, возмущенно ору я. – Мы же так оба грохнемся!

Но сумасшедший камикадзе Саныч меня, должно быть, не слышит, и это неудивительно: его джип грозно ревет, а мой «Рено» страдальчески скрипит.

Сросшиеся боками машины постепенно сдвигаются с финишной прямой вправо, а мир за стеклом короткими рывками движется влево. Это как дерганая проездка на экране телевизора. Я чувствую себя зрителем, неспособным повлиять на ход событий.

Беспомощно оглядываюсь на Саныча и натыкаюсь на его напряженный взгляд.

Черное поле, обрыв киноленты, а затем совсем другой вид.

Коротко стриженная женская головка за стеклом похожа на одуванчик на тонком стебле. Сердце замирает от страха за эту хрупкую красоту.

Я держу тебя, не бойся!

Чуть поддать газу, продвинуться немного вперед, руль еще вправо, отжать жестянку легковушки в сторону еще на сантиметр, на градус, на секунду жизни.

– Держись крепче!

Не услышать этот крик невозможно: Саныч ревет, точно раненый слон.

Я вздрагиваю, моргаю и снова вижу перед собой движущуюся панораму: лес, горы, в правом углу растет что-то темное.

Держаться еще крепче невозможно – я и так уже образую монолитную конструкцию с рулем.

А тем временем в нашем шоу «За стеклом» появляется новый участник. Краем глаза я вижу, что в кадр решительно вторгается темная туша – и в следующий момент стеклянный экран покрывается белыми трещинами.

Успеваю зажмуриться и вжать голову в плечи в ожидании удара.

Я пристегнута, но встряхивает меня будь здоров!

Рев и скрежет стихают.

Звонко шелестит стеклянная осыпь. Этот мелодичный звук неуместно лиричен.

«Приехали», – шепчет мой внутренний голос.

Осторожно открываю глаза.

– Ой, мама!

Ухмыляясь, на меня косит лиловым глазом дюжий бетонный медведь. Его коричневая морда торчит из дырки в лобовом стекле. От мощной шеи веером расходятся сияющие светлые трещинки – как будто белый кружевной воротник. Из-под ушей принаряженного медведя градом скатываются сверкающие кусочки стекла – точь-в-точь бриллианты.

Некоторое время я завороженно созерцаю медведя в праздничном убранстве, потом вспоминаю:

– Саныч!

Левая передняя дверь заблокирована джипом, а к правой меня не пропускает вторгшийся в салон нарядный мишка. Отстегиваю ремень безопасности, изворачиваюсь и змейкой проскальзываю на заднее сиденье. Правая дверца открывается без проблем.

На диво шустро обойдя машину сзади, оказываюсь на обрыве. Левое заднее колесо джипа – на самом краешке пропасти, из-под него в бездну осыпаются мелкие камешки. Сквозь тонированное заднее стекло мне не видно, что там внутри.

Возвращаюсь, обхожу «Рено» справа и с рефлекторным «Позвольте… Пропустите!» пробираюсь через группу скульптурных топтыгиных.

Крайний из них непринужденно возлежит массивной тушей на моем капоте.

Да черт с ней, с машиной, главное – я жива!

А Саныч?!

Могучий джип выглядит неповрежденным. Отказываюсь от мысли быстренько выбить стекло – оно небось бронебойное! Пытаюсь по краешку обрыва подобраться к левой передней двери, но это трюк для более опытного канатоходца. К тому же я быстро понимаю: если дверь откроется, она сметет меня с карниза.

Ну, и что делать?!

Чтобы заглянуть в лобовое стекло, приходится по примеру медведя эротично прилечь на капот. Вероятно, это выглядит забавно, потому что Саныч за рулем улыбается. Ну да я забыла, я же совсем голая…

Долгий автомобильный гудок напоминает мне об этом.

Оглядываюсь и вижу бодро взбирающийся на перевал грузовик.

Тесно прижавшиеся друг к другу джип и легковушка не мешают проезду, и водителю в кабине длинномера драматическая ситуация не очевидна. Должно быть, он думает, что стал свидетелем подвижных сексуальных игр на свежем воздухе, и салютует их участникам трубным гудком.

Съезжаю с капота джипа и бегу, размахивая руками, навстречу грузовику.

«Водитель подумает, что его приглашают присоединиться, – предупреждает меня внутренний голос. – Надеюсь, он не из робких».

Мне везет – длинномер останавливается, но водитель не спешит выходить.

– Не холодно? – иронично интересуется он сверху.

– Пожалуйста, помогите! Мы попали в аварию! – кричу я, подпрыгивая и размахивая руками, как нудистка-чирлидер. – В машине человек, он не может выбраться, там сразу пропасть!

Это не слишком понятное объяснение, но у водилы сверху хороший обзор, и, приглядевшись, он с легкостью схватывает суть:

– Так отгони легковушку!

– Не могу, тормоза неисправны!

– Чудны дела твои, Господи…

В кабине вспыхивает свет. Водитель длинномера спрыгивает на дорогу. В правой руке у него гаечный ключ, в левой – фонарик, на небритой физиономии – выражение недоверия.

– А ну, отойди! – взмахом железки отгоняет он меня в тылы бетонных медведей.

Я послушно отступаю, на всякий случай подняв руки, как пленный фриц, чтобы уверить подозрительного водителя в своей полной безвредности.

Растягиваться на капоте по моему примеру бывалый водила не собирается.

Посветив в стекло фонариком, он кричит:

– Мужик, ты как?

С жужжанием опускается стекло в неповрежденной левой дверце.

– Жив, – лаконично сообщает Саныч.

– Морду прикрой или хоть зажмурься! – говорит водила, прежде чем шарахнуть по лобовому стеклу своим гаечным ключом.

Я больше не могу отсиживаться в арьергарде. Подбегаю, взволнованно вздрагивая подбородком, тянусь заглянуть в салон.

– Оделась бы ты, девка, что ли, – бурчит водила, косясь на мои голые телеса.

– Не во что, – отмахиваюсь я. – Да и некогда! Давайте Саныча спасать!

– Я с голой девкой никого спасать не могу, – ворчит водила и стягивает через голову свой свитер. – На вот, оденься. Спасательница, твою мать!

Я безропотно облачаюсь в просторный свитер размера и фасона «Гоблин Шрек пошел в лес по грибы». Грубое вязаное полотно царапает кожу и закрывает меня до колен. Подворачиваю рукава, чтобы не болтались, как у Пьеро, и преданным взглядом даю понять водиле, что жду дальнейших указаний:

– Тянем-потянем, – говорит он.

Саныч, слава богу, не бревно, он и сам вовсю старается выбраться, так что объединенными усилиями мы довольно скоро извлекаем его из джипа.

– Гайцов вызывать или вы сами между собой разберетесь? – интересуется водила, похлопав себя по карманам и закурив.

– Всех вызывайте! – отвечаю я без раздумий и сомнений. – ГИБДД, МЧС и «Скорую помощь»! Я бы и сама, да у меня телефона нет…

– Телефона нет, карманов нет, штанов тоже нет, – не без веселья констатирует водила. – Ты откуда такая взялась, а? Пупсик!

– Сам пупсик! – огрызаюсь я и пытаюсь отнять телефон у Саныча. – Дай, я сама!

– Погоди.

Голос у Саныча слабоват, он не медно-трубный, как обычно, а тускло-жестяной. Я подозреваю, что он что-то повредил себе, так что медики нам сейчас нужнее, чем все остальные. Но неразумный пострадавший набирает явно не «03».

– Здоров, брат, – через силу говорит он в трубку. – Давай живо с ребятками на кипучеключевский перевал, мимо не проскочите, тут моя тачка.

– Ты кому звонишь? – спрашиваю я голосом сварливой жены. – Каким еще браткам? Тебе в больницу надо!

– Это после.

Саныч опускает мобильник и закрывает глаза.

– Эй! Ты чего?!

Вот теперь меня захлестывает паника.

– Тихо! А ну, отошла! – водила отодвигает меня в сторону. – Вот дуры-бабы! Че ты трясешь мужика, доломаешь ведь!

Он сам поднимает мобильник и, разговаривая сначала с медиками, а потом с полицией, бдительно следит, чтобы я не приближалась к пострадавшему.

Отхожу к медведям, сажусь на жухлую траву, обнимаю себя руками и напряженно смотрю на Саныча.

Включаю эмпатию.

Саныч светится, как уголек из очага – багровым, и постепенно темнеет.

– Ну нет! Я не дам тебе погаснуть, даже не надейся! – яростно шепчу я, заметно беспокоя этим водилу.

Мой свет – твой свет.

Я прогоняю тревогу и страх, чтобы остались только любовь и нежность. Ровное золотое тепло ручейком течет от меня к Санычу, и постепенно его собственное свечение меняет цвет и интенсивность.

Я держу тебя, не бойся!

Я ни о чем не думаю. Я не могу тратить ресурсы на такую роскошь – думать. Я действую: согреваю и питаю чужую жизнь.

А в голове моей происходит деловитое шевеление. Сами собой сползаются и склеиваются кусочки мозаики, смутные образы наслаиваются один на другой и становятся более объемными. Совпадения, повторы, многочисленные «дежа-вю» выстраиваются в линию – хаос упорядочивается, структурируется, рассыпанные жемчужные зерна образуют бусы…

Мне некогда разобраться в том, что происходит, я занята другим, гораздо более важным делом, но я уже не думаю, будто я голый ноль без палочки. Прошло ощущение душевной пустоты, томившее меня все время после аварии.

Еще чуть-чуть – и я вспомню.

Первой из спецмашин прибывает патрулька ГИБДД. С полицейскими общается сначала водила, а потом Вано, примчавший с группой знакомых мне качков на двух машинах. Я фиксирую это обстоятельство, но не могу сосредоточиться на происходящем в реальности, потому что по-прежнему погружена в мир светящихся теней. «Скорой» все еще нет, и без моей поддержки Саныч может погаснуть.

Эмоции – это энергия. Так просто на самом деле, почему же я об этом не знала раньше? Не зря поэты и писатели говорят о силе чувств, они правы, это не просто фигура речи.

«Я мыслю, следовательно, я существую!» – сказал Декарт. «Я чувствую, значит, я живу!» – формулирую я, Маша Виленская.

Звучит, конечно, банально. Зато работает!

– Не приставайте ко мне! – невежливо обрубаю я попытку дорожного инспектора задать мне вопросы. – Поговорим потом, когда он будет в безопасности!

– Девушка в шоке, – сочувственно говорит кто-то.

Пусть думают что хотят, лишь бы не трогали меня, не отвлекали.

Через тысячу лет или около того прибывает улитка «Скорая», и я отцепляюсь от Саныча, чтобы дать поработать медикам.

У них свои приемы, но они тоже действенны: я с облегчением отмечаю, что состояние пациента улучшается. Саныч даже открывает глаза и проводит короткие переговоры с Вано. Я не слышу, о чем они говорят, меня тоже ощупывают и осматривают медики, и я напрасно расходую остатки жизненной энергии на тщетную борьбу с фельдшером, желающим вкатить мне укольчик.

Кто-то приносит пушистый клетчатый плед и украшает мой незатейливый наряд от кутюрье-дальнобойщика яркими цветами шотландского клана. Вся клетчатая и замедленная, как черепаха, я послушно пью горячий сладкий кофе из термоса, надеясь, что он меня взбодрит и добавит сил.

Напрасно надеюсь.

Как следует взбодрить меня смог бы разве что близкий выстрел из пушки. Или рык ожившего бетонного топтыгина.

Саныча еще только устраивают в «Скорой», а я уже роняю бумажный стаканчик и соскальзываю щекой с плеча скульптурного медведя на его широкую лапу. Она твердая, но мне все равно.

– Петя, давай-ка девочку в мою машину! – слышу я сквозь уплотняющуюся вату в ушах. – Саня, Рома, возвращаетесь на полкилометра, идете вдоль трассы вверх. Олег и Митрич, отъезжаете и двигаетесь сверху им навстречу. Прочешите, если надо, лес. Найдите эту тварь.

Хлопают дверцы машин, гудят моторы. Меня качает, увозит и уносит.

– Ту тварь зовут Валентин, – бормочу я, уплывая.

– Мы разберемся, – уверенно обещает голос Вано.

Свет в больничном коридоре белый, резкий, а стены, выкрашенные масляной краской, кремовые и блестящие. Мокрый бежевый линолеум на полу тоже сверкает, в результате чего интерьер воистину ослепителен. Я зажмуриваюсь, заклиная себя не спать.

Это трудно. Глаза слипаются сами собой, ресницы соединяются, как половинки застежки-молнии. Вокруг светло, словно в летний полдень, да еще лампа под потолком усыпляюще стрекочет, будто цикада.

Потом появляется озабоченный шмель:

– Можжжет, все жжжже до дому ужжже? – жужжит Грачик.

Так зовут румяного парня, приставленного ко мне Вано: Грачик. Птичье имя ему не подходит, габаритами Грачик больше похож на бизона, но со мной он обращается деликатно.

Как с тухлым яйцом.

Мы сидим на больничной кушетке в приемном покое, откуда я наотрез отказываюсь уходить до тех пор, пока мне не покажут Саныча. Живого! Полумертвым я его уже видела.

– Так! А это еще что такое?

Гулко хлопает дверь и в коридор вступает Вано, на широкие плечи которого на манер чапаевской бурки наброшен врачебный халат. Рукава его развеваются, и сквозь радужную муть в глазах мне видится на диво дюжий белокрылый ангел.

– Я же сказал – домой! – перемежая распоряжение отнюдь не божественным матом, командует он.

Мою жалобную мину строгий ангел игнорирует.

– Грач, с каких пор я должен дважды повторять?!

Мой ласковый и нежный зверь-бизон заполошно подкидывается и резво несет меня к выходу, что могло бы выглядеть как инсценировка классической картины «Похищение Европы», если бы я, в отличие от пассивной Европы, не оказывала похитителю весьма активного сопротивления.

– Отставить рукопашную! – командует Вано. – Мария! Я кому сказал?!

– А я вам не подчиняюсь! – продолжая молотить кулачками по бизоньей спине, огрызаюсь я.

– А Саныч сказал…

– Что он сказал? Он заговорил? Грачик, стой! – я учиняю безропотному бизону энергичный массаж пятками.

– Поставь ее, – разрешает Вано. – Мария! Что за манеры? Ты орешь, как пьяный дембель!

– Я вас сейчас вообще тут всех поубиваю! – запальчиво обещаю я, хотя и вижу, что Вано с трудом скрывает улыбку. – Какие манеры? Я про Саныча спрашиваю! Что он? Как он? Я хочу его видеть!

– Завтра, – обещает Вано и смотрит на часы. – То есть уже сегодня, но ближе к вечеру.

Грачик осторожно тянет меня за руку и проворно отскакивает, когда я неприцельно лягаю его ногой.

– Пойдем-ка, Мария, я тебя сам провожу, – растопыривает руки Вано, выдавливая меня из коридора. – И по дороге расскажу, что тебе Саныч просил передать.

– Что? Что? – от волнения я подпрыгиваю.

Вано хитрит, бессодержательными вводными конструкциями типа: «Видишь ли, я даже не знаю, как тебе это сказать, но дело в том, что…» растягивая скудную информацию на трехминутный марш-бросок до парковки. В дверце машины Грачика я несгибаемо растопыриваюсь противотанковым ежом:

– Говорите, что Саныч сказал, иначе я с места не двинусь!

Грачик неодобрительно бурчит, что вот он как раз очень даже скоро двинется, если его не избавят от моего разрушительного присутствия, но я непоколебима, и Вано сдается:

– Саныч просил передать, что парень у тебя замечательный.

– Какой парень?

Это, мягко говоря, неожиданное заявление.

Кого он имел в виду – самого себя?

«То есть надо понимать, Саныч уже считает себя твоим парнем? – наскоро просчитывает варианты мой внутренний голос. – Это серьезная заявка!»

– Нахал, – бормочу я, неуверенно улыбаясь.

Еще и замечательным себя назвал! Ишь! Замечательный, но нескромный.

– Ну, вам виднее, – соглашается Вано, с намеком качая туда-сюда калитку автомобильной дверцы.

Я наконец проявляю сговорчивость и роняю себя в салон. Вано защелкивает дверцу.

Грачик бубнит:

– Наконец-то! – и трогается.

Я улыбаюсь, как Джоконда, до тех самых пор, пока Грачик не высаживает меня у порога санаторского коттеджа.

В этот момент мое настроение меняется.

Я думаю о том, как много неприятных воспоминаний вызывает у меня этот домик, и мне совсем не хочется в него заходить.

Я балансирую на ступеньке, но Грачик так торопится со мной расстаться, что не замечает этих моральных и физических колебаний. Он уезжает, пообещав приехать после обеда.

А сейчас даже завтракать рано, с сожалением отмечаю я. В этот момент меня порадовало бы даже общество игривых тугоухих старцев, оттачивающих на мне свои тупые старорежимные шутки.

Длинный шорох в цветочной клумбе заставляет меня подпрыгнуть на месте, но испуг мгновенно сменяется радостью при виде источника шума: это Белка!

Собака крутится у моих ног, частыми ударами хвоста выбивая пыль из пледа, заменяющего мне плащ. Судя по живости, моя четвероногая подружка чувствует себя неплохо, и мне тоже ее присутствие добавляет бодрости.

Вместе нам не страшно. Вдвоем мы входим в домик, где Белка коротко, но с чувством облаивает бумажный ком на полу, после чего нахально залезает в кресло.

Я читаю записку, которая лежит на журнальном столике, придавленная хрустальной пепельницей.

«Максим, любовь моя! Прости меня, дуру грешную. Если мы будем вместе, я сломаю тебе жизнь. Без меня тебе будет лучше. Будь счастлив, мой самый родной человек. Ты замечательный муж. Целую тебя, твоя Маша».

И что? Кто-нибудь поверит, что это написала я?

Да, конечно, рука моя, это любой почерковед подтвердит, но стиль, слог, само настроение, в конце концов, разве они мои?! Да уже куча народу знает, что я не-на-вижу Макса!

«Две старушки-соседки, участковый и Лариска – это, по-твоему, «куча народу» и заслуживающие доверия свидетели? – возражает мне внутренний голос. – Да они все с тобой знакомы без году неделю! Ну, сказали бы они, что ты ссорилась с Максом, и что? Всем известно: милые бранятся – только тешатся!»

Я пожимаю плечами. Возразить на это нечего. На самом деле мне понятно, что выставить меня порывистой психопаткой легче легкого, особенно если сделать это посмертно. Факты – вещь упрямая.

Во-первых, однажды я уже слетела в пропасть, гоняя по горам голышом, и эту историю крепко помнят в клинике. Во-вторых, совсем недавно меня снова извлекли из-за руля все в том же обнаженном виде, о чем в отделении полиции и запись осталась, я думаю. Еще один смертельный заезд по такому сценарию был бы воспринят как сложившаяся мания, и толком расследовать гибель психопатки никто не стал бы.

И в результате я бы получила местечко на кладбище, а мой «муж» Максим – море сочувствия и наследство. Квартирка моя, хоть и не хоромы, а денег стоит. Небось богатый и щедрый Тугарин не стал бы отбирать у безутешного вдовца шалаш, в котором тот был счастлив с милой. А «моя» записка послужила бы доказательством наших с Максом добрых, нежных, пылких, страстных (впишите нужное) отношений.

Я вынуждена признать, что преступный план Валентина имел все шансы на успех. Если бы не Саныч…

«Но как же он так вовремя подоспел?» – удивляется мой внутренний голос.

И я вспоминаю, как салон увозящего меня «Рено» на ночном проселке затопил свет фар одинокого автомобиля, и Валентин чертыхнулся, как будто недовольный неожиданной встречей. Вероятно, это и был Саныч!

«Он узнал твою машину, но за рулем был другой человек, а тебя он не увидел, поэтому проехал мимо, – быстро рассуждает мой внутренний голос. – Саныч зашел в коттедж, прочитал записку, которую Валентин оставил на видном месте, все понял и помчался вдогонку!»

– Как это он так вдруг «все понял»? – сомневаюсь я. – Я с ним своими проблемами не делилась, не исповедовалась, только один раз обмолвилась, что я уже трижды угоняла машину… Ну и про то, что на меня на улице напали, хлороформом охмурили и в полицию забрали, тоже обмолвилась…

Внутренний голос хмыкает, намекая, что упомянутых обмолвок было вполне достаточно, чтобы пробудить чье угодно любопытство. В общем-то, если я Санычу небезынтересна (а это, мне кажется, уже доказанный факт), он вполне мог попытаться разобраться в моей истории.

«Ой-ой-ой! – подстреленным зайчиком верещит мой внутренний голос. – А те «смежники» участкового, которые интересовались тобой! Не могли ли они быть братками Саныча? Очень уж вся их компания похожа на дружную группу бывших соратников!»

– Не исключено, – соглашаюсь я.

Это и в самом деле вполне возможно.

Мое желание побеседовать с Санычем возрастает.

Что, если он знает обо мне больше, чем я сама?

«Да уж наверняка», – фыркает внутренний голос, намекая, что добытая мной информация почти равна нулю.

Слышать это мне обидно. Я не такой уж бесталанный сыщик! У меня уже были идеи, наметки, эти, как их?.. Версии! И ниточки!

На диване по-прежнему валяются распечатки объявлений с фотографиями пропавших людей. Я собираю их, разглаживаю, складываю стопочкой и включаю телевизор.

Нет худа без добра: сегодня я не просплю предрассветный выпуск программы «Полицейский участок» с повтором рубрики «Объявлены в розыск».

С бумагами на коленках сижу перед телевизором, опасливо ожидая, когда меня снова «накроет». Смотрю программу, сравниваю лица на экране с теми, что у меня в распечатках, и отбрасываю объявления, которые не вызывают у меня особых чувств.

После трех холостых выстрелов успеваю расслабиться, и четвертый бьет меня, тепленькую, наповал.

На этот раз я выхватываю чрезвычайно яркий кусок чужой жизни – даже с лицами и именами.

– Ненавижу тебя! Я тебя ненавижу! – шепчет Санька.

Он трясется. Пальцы на тугом шпингалете окна, щеки, голос – все дрожит, так что получается «ннненннвишшштьпь», но я понимаю.

Мой сын ненавидит свою мать. Что тут непонятного? В тринадцать лет это нормально.

Тем не менее я хриплю:

– Шизофреник! Придурок припадочный, весь в своего папочку, урод!

– Не трогай моего папу! – Санька кривится.

Я жду. Сейчас он разнюнится, плакса!

Я скалю зубы в улыбке.

Плачь, сопляк, плачь! Давай, реви! Будешь знать, кто из нас сильнее, кто тут главный!

Я.

Главная тут – я.

Как я захочу, так и будет.

– Мой папа умер!

– Ага, можно подумать, погиб на войне! Отдал жизнь за грядущие поколения! – я хихикаю. – Посмертно удостоен звания Героя! Алкаш-Кибальчиш!

Санькин папочка не заслуживает доброго слова. Тупое животное, он допился до смерти: невменяемый собутыльник свернул ему шею. Жуть! Мы похоронили его два или три года назад, я точно не помню. Похоронами и поминками занималась моя мать – еще одно жалкое создание, бездарно потратившее свою жизнь на рабское служение родным кровиночкам, о чем ее никто, между прочим, никогда не просил. Так что нечего теперь жаловаться. Это не я ее довела. Она сама виновата.

– Это ты алкашка! Ты! – кричит Санька.

Он плюется, из перекошенного рта летят брызги.

Это отвратительно.

– Не подходи! – орет он. – Не приближайся ко мне, или я выброшусь в окно!

– Помочь со шпингалетом? – улыбаясь, предлагаю я. – Или все-таки сам откроешь, слабак?

– Ненавижу тебя! – хрипит он.

– Ты повторяешься, – говорю я и сокрушенно вздыхаю. – Надо больше читать, сынок, у тебя очень скудный словарный запас.

– Я тебе не сынок! А ты мне не мать!

В каком-то смысле это верно: меня лишили материнских прав, когда Саньке было года три. Или пять? В общем, уже давно. Эта старая дура, моя мать, не постеснялась выставить родную дочь алкоголичкой-тунеядкой, чтобы получить ребенка под свою опеку. Ей же нужно кому-то служить, лизать руки, целовать ноги и ныть, ныть, ныть, какая она святая!

– Я убью тебя! – верещит мелкий паршивец и – ну, надо же! – бросается на меня с кулаками.

Я отклоняюсь, чтобы пропустить его мимо себя, теряю равновесие и падаю – медленно, плавно, как умирающий лебедь в балете, успевая почти восхищенно подумать: «Вот, блин, поганец, да он и впрямь убьет родную мать!»

Бум!

Моя голова со стуком ударяется об облезлый несвежий паркет.

Шшшшшшшшшш…

Пленка обрывается.

Темно.

Хорошо.

Наконец-то.

Трясущимися руками цепляясь за покрывало, я вползаю на диван, с которого упала на пол, и долго-долго с преувеличенным вниманием рассматриваю вышитую золотую загогулину.

Вот это да…

Ай да Маша, ай да супер-эмпат!

– И на фига мне это нужно? – бормочу я в шелковые складки, дожидаясь, пока выровняется сердцебиение и убегут куда подальше мурашки, неприятно холодящие спину.

Оклемавшись, переворачиваюсь на бок, еще немного лежу, потом сажусь и подбираю с пола упавшую бумажку.

Маргарита Вадимовна Цюрих, скверно выглядящая дамочка тридцати двух лет – вот чей портрет на экране производит на меня такое сильное и странное впечатление!

С чего бы это, а?

Я принимаю решение непременно связаться с родными этой таинственной гражданки и с головой заползаю под покрывало, чтобы хоть немного отдохнуть.

«Эмпат в России больше, чем эмпат, – сочувственно шелестит мой внутренний голос. – В ней суждено эмпатами рождаться лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, кому уюта нет, покоя нет…»

– Я помню, это Евтушенко, – бормочу я и засыпаю с мыслью, что круг моих воспоминаний расширяется, что поразительно…

Я ощущаю себя конкретно пораженной. Как будто меня бомбой прибило, атомной.

Ух, Маргарита Вадимовна Цюрих, термоядерная ты особа!

Закрываю глаза, а разноцветные пятна под веками крутятся, как в калейдоскопе, и складываются в картинку, которую монотонно озвучивает мой собственный внутренний голос.

Иногда я думаю, что мне было бы лучше не родиться.

На самом деле я очень часто так думаю.

Мама родила меня не потому, что мечтала о ребенке. Она просто надеялась, что таким образом удержит в семье мужа. Она ошиблась: папочка все равно сбежал, оставив мамочку растить дочурку на учительскую зарплату. Мамочка порыдала, смирилась, расстаралась и в итоге справилась не хуже людей: дочка у нее выросла красивая, умная и успешная.

Я отучилась в «музыкалке», закончила среднюю школу с медалью, получила диплом экономиста, нашла хорошую работу, вышла замуж и родила чудесного сына. И всегда была душой компании, предметом зависти и примером для подражания.

Ладно, я вру. Так было раньше, но не сейчас.

Сейчас мне тридцать два, и я безработная алкоголичка, лишенная материнских прав. У меня опухшее лицо, костлявое анемичное тело, обкусанные ногти и жидкие сальные волосы.

И мне плохо, мне очень, очень плохо, мне сейчас так плохо…

– Саня, помоги! – кричит мама, переворачивая меня на бок, чтобы я не задохнулась.

Это не первый мой эпилептический припадок и, кажется, не последний.

Санька неловко сует мне в рот стальную ложку, в кровь разбивая губы и задевая больной зуб. Я бы отпихнула его – не надо меня спасать, дайте уже сдохнуть, пожалуйста, пожалейте меня, мне так плохо! – но руки бессмысленно дергаются, не слушаясь, а глаза закатываются.

Снова становится темно.

Ох, спасибо…

Это невыносимо! Я хочу спать, но никак не могу выключить заунывный голос в голове и картинки из незнакомой жизни.

Как это йоги умудряются спать на гвоздях? Подо мной вполне мягкое ложе, а я ворочаюсь, не находя себе места. Подушка кажется комковатой, одеяло давит и душит – как тут уснешь?!

Через какое-то время я все же погружаюсь в тяжкую дрему.

И снится мне, будто я лежу, безразлично наблюдая частую капель в пластиковой колбе, и отстраненно думаю, что должна, просто обязана умереть…

Это единственный выход, спасение для всех.

Все эти капельницы, уколы, таблетки, витамины, психотерапия и прочая муть не помогут. Я это уже проходила не раз. Меня подлечат, поставят на ноги, перекрестят и отпустят домой.

Сначала я буду ползать, огрызаясь на мать и сына, от кровати до унитаза и обратно, потом преисполнюсь энтузиазма, накуплю новой косметики и нарядов, замажу сосудистые сеточки на щеках тональным кремом, куплю роскошный парик, влезу в мини-юбку и выйду в люди. Стану искать работу и строить планы прекрасной новой жизни. Может быть, устроюсь куда-нибудь, начну работать и потрачу свой первый заработок на шикарные и ненужные подарки для мамы и Саньки. Увижу, как с маминого лица сползает трагическая маска, услышу от сына: «Мамуля, я тебя люблю!»

Поверю, что жизнь налаживается.

Поверю в себя.

Рискну отпраздновать победу, символически пригублю шампанское, запью его водкой и не остановлюсь, пока не превращусь в бессмысленную тварь, бьющуюся в корчах на полу в собственной рвоте, ненавистную и ненавидящую, гнусную, подлую, жалкую…

Я не хочу, чтобы это снова случилось, но я знаю, что будет именно так.

Остановить эту карусель я не могу.

Но я верю, что сумею с нее спрыгнуть.

В капельнице размеренно тикает лекарство, я перевожу взгляд на потолок и лежу тихо-тихо, как будто неживая.

– О чем ты думаешь, детка? – спрашивает мама, осторожно гладя мою руку ниже того места, куда входит игла.

– О будущем, – честно отвечаю я. – На этот раз оно будет прекрасным, обещаю.

– Конечно, – соглашается мама.

Она не верит, что я говорю правду, но никогда не оставит меня без помощи.

Зря.

Зря.

Зря.

Ей следовало убить меня в зародыше.

Но мама добрая, и она меня все еще любит…

Поэтому я убью себя сама.

Белка горячим языком лижет мою мокрую соленую щеку. Я понимаю, что мне привиделся дурной сон, но никак не могу успокоиться – всхлипываю, шмыгаю носом и даже икаю.

Мне отчаянно жаль себя, сына, маму…

Какую маму?! Это же был сон, только сон!

– Лежать, Белка, – велю я собаке, надеясь, что теплое тело рядом заменит мне спасательный круг, держась за который я не утону в пучине скорби…

Фу! Какой дурной пафос!

– Это я не тебе сказала «Фу!», вернись, пожалуйста! – спохватываясь, объясняю я Белке, но она уже вернулась в кресло, оставив меня в кровати одну.

Я боюсь засыпать, но ничего не могу поделать – отключаюсь.

И снова тону в той же самой пучине.

– Ты уходишь? – спрашивает мама, нервно тиская передник.

Она оглядывает меня, пытаясь понять, куда это я собралась, и при виде моего непритязательного наряда немного успокаивается.

На мне старенькие джинсовые шорты с бахромистым краем, простая бельевая майка и шлепки-вьетнамки. На голове парик, но его я ношу даже дома, потому что мои собственные волосы – жалкое зрелище, а я самолюбива.

– За сигаретами сбегаю, – вру я, разжимая кулак и показывая мятую сторублевку.

Сумки у меня нет, так что непохоже, что я собралась в дальний путь.

Вообще-то в последний.

– Не задерживайся, – просит мама и торопливо добавляет, чтобы я не подумала, что она желает меня контролировать:

– А то пюре остынет и будет невкусным.

– Твое пюре не бывает невкусным, – возражаю я. – Ты лучшая в мире…

Я хочу сказать «мама», но это прозвучит слишком пафосно, а я не хочу, чтобы задним числом она заподозрила, что я сказала ей «прости-прощай». Поэтому говорю:

– Ты лучшая в мире повариха, – и тороплюсь выйти за дверь.

Саньки нет дома, и это хорошо. Я бы не выдержала, полезла бы к нему обниматься и сказала бы какую-нибудь глупость вроде: «Не забывай меня, сынок».

Это не значит, что я хочу, чтобы сын меня забыл. Не хочу. Но понимаю, что вспоминать он будет не лучшие наши годы, а это именно то, от чего я хочу его избавить.

– Ты скоро вернешься?! – мама высунулась с балкона и кричит мне вслед, как в детстве.

– Скоро, – обещаю я и отворачиваюсь, чтобы она не прочла правдивый ответ на моем лице.

Я никогда не вернусь.

Ну разве что стану их добрым духом? Ангелом с белыми крыльями?

На это, право, не стоит рассчитывать.

Я знаю, что заслужила ад. Я – само зло.

«Ты должна научиться делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать», – шепчет голос у меня в голове.

Это цитата из Уоррена и одновременно эпиграф к роману маминых любимых Стругацких.

Интересная мысль. В ней что-то есть.

И я попробую.

Из дальней дали доносится чей-то пронзительный тонкий крик. Я просыпаюсь в ужасе и не сразу понимаю, что это верещит мой новый старый телефон – подарок Клары Карловны. Пока ищу его и достаю из сумки, валяющейся под стулом, успеваю окончательно проснуться, поэтому мое «Алло?» не слишком вибрирует, однако Саныч все же спрашивает:

– Ты в порядке?

– Что есть порядок? – философски вопрошаю я, не решаясь ответить положительно.

– В широком смысле слова – гармоничное, предсказуемое, ожидаемое состояние или расположение чего-либо, – без задержки сообщает Саныч.

На столь развернутый ответ я не рассчитывала и позорно завершаю едва начавшийся умный разговор растерянным всхрюкиванием.

Саныч смеется:

– Есть еще вопросы?

– Есть, – с вызовом говорю я. – Ты сам-то как?

– В порядке!

Я тоже улыбаюсь:

– Ты шутишь – значит, будешь жить! А навестить тебя можно?

– С одной стороны – да, а с другой – пока лучше не надо, – теперь уже Саныч философствует. – Свидание в больничной палате – это как-то не романтично, то ли дело – в осеннем парке, у пруда с уточками…

– Утки и в больнице есть, – фыркаю я.

– О том и речь! Давай чуть позже увидимся, когда я буду меньше похож на растение.

– И больше на животное?

Это звучит почти игриво. Мой внутренний цензор напоминает, что не время кокетничать, и я неловко меняю тему. Спрашиваю первое, что приходит на ум:

– Саныч, а откуда у тебя этот телефонный номер? Он у меня всего-то пару дней, и я никому его не давала.

– Мне участковый сказал.

Ага! Я вспоминаю о своих подозрениях:

– Так это ты его обо мне расспрашивал? «Спецслу-у-у-ужба!»

– Отставить шуточки, спецслужащие бывшими не бывают, – говорит Саныч, фактически признаваясь, что наводил обо мне справки.

– И как успехи? – спрашиваю я. – Что ты узнал? Поделись! Мне тоже очень интересно!

– Нет, – твердо заявляет Саныч. – Ты должна сама.

Он явно имеет в виду «ты сама должна вспомнить», а у меня в голове всплывает цитата: «Ты должна научиться делать добро из зла, потому что его больше не из чего делать».

– Сама. Да. В этом что-то есть, – бормочу я, и на этом мы с Санычем прощаемся до новых встреч в эфире.

Я выключаю телефон и подхожу к окну. Непонятно, как давно наступило утро, потому что оно пасмурное, сумрачное – может, уже девять часов, а может, только семь…

С одной стороны, это хорошо: можно снова лечь и еще поспать. С другой – провести полдня в постели, – мысль не лучшая, это меня окончательно деморализует.

Пожалуй, надо взбодриться. Может, принять контрастный душ?

«С одной стороны, можно и контрастный душ, – сомневается внутренний голос. – А с другой – не лучше ли залезть в горячую ванну? Ночная прогулка по горам и лесам голышом – прямой путь к простудному заболеванию!»

– С одной стороны, есть такой риск, – соглашаюсь я. – А с другой… Тьфу ты! До чего прилипчивая конструкция!

Чувствую, что эта фраза может сделать мой день. Внутренний голос запевает:

«Неплоооохо очень! Иметь три жены! Но очень плохо с другой стороны!»

– Молчи, несчастная, – сурово говорю себе я и иду в душ с полотенцем.

«С одной стороны – холодная, с другой – горячая», – издевательски бубнит внутренний голос, пока я регулирую температуру воды.

Это похоже на тихую истерику – я никак не могу избавиться от навязчивой фразы.

С одной стороны – левая тапка, с другой – правая.

С одной стороны – диван, с другой – кресло.

С одной стороны, пора бы позавтракать, с другой – совсем нет аппетита.

С одной стороны, с другой стороны…

Я зажмуриваюсь и трясу головой.

Это производит неожиданный эффект, напоминающий калейдоскоп: разрозненные образы в моем подсознании с треском и шорохом складываются в яркую цветную картинку. Несколько секунд я созерцаю ее с разинутым ртом, потом вручную подбираю челюсть и сначала шепчу, а потом кричу:

– С другой стороны… С другой… С другой стороны!

Меня осеняет.

Идея то ли гениальная, то ли бредовая.

Я хватаю телефон и чертыхаюсь, не найдя в его памяти нужного номера. Конечно, я же записывала его в другой аппарат! Который лежал в сумке, которую украли грабители, которыми были Макс и Валек, которых следовало бы убить, да все некогда.

«И еще на бумажку! На бумажку ты его номер записывала!» – азартно вздрагивая, напоминает внутренний голос.

Какое счастье, что я не самая аккуратная девушка в мире и не имею привычки регулярно чистить свои закрома и сусеки!

Мятая бумажка из кассы автовокзала обнаруживается в заднем кармане джинсов, приготовленных для стирки.

«О! Это дважды счастливый случай! – радуется мой внутренний голос. – С одной стороны, при стирке чернила могли полинять и испачкать карман, а с другой…»

– Да заткнись ты! – не выдерживаю я.

Поспешно набираю номер шофера Петровича и, машинально считая гудки, приговариваю:

– Ну, давай же! Давай, возьми трубку!

Человеческий голос появляется после восьмого гудка:

– Ну, что?!

Мне явно не рады.

– Доброе утро, то есть день, здравствуйте, это та девушка, которая в аварию попала, вы меня помните? – с ускорением тарахчу я.

Мой собеседник роняет ругательство. Такого рода словечки в великом и могучем русском языке имеют неограниченный диапазон применения, но в данном конкретном случае значат что-то вроде: «Забудешь тебя, как же!» То есть ответ положительный.

– Петрович, у меня к вам только один короткий, но важный вопрос, – я возобновляю настойчивое стрекотание: – Вы ответьте, пожалуйста, и я от вас отстану!

– Ну, чего еще? – ворчит водитель.

– Скажите, той ночью, когда случилась катастрофа, о которой вы мне рассказывали, ваш автобус шел в Новороссийск или из Новороссийска? – я акцентирую предлоги и замолкаю, затаив дыхание в ожидании ответа.

– Мы из Ставрополя ехали, – недолго подумав, отвечает Петрович. – То есть в Новороссийск. А что?

– Да ничего, – я разочарована, потому что думала иначе.

Петрович вел свой автобус в Новороссийск, то есть к морю, а я на машине Макса ехала с моря, значит, осенившая меня догадка неверна… Хотя…

Я вспоминаю, что есть еще свидетели аварии – это супруга моего кормильца Тугарина.

И телефончик ее записан у меня на обоях под зеркалом!

Повторно благословляя свою неряшливость, бросаюсь в прихожую. К счастью, горничная то ли не заметила карандашные руны на стене, то ли пренебрегла своими обязанностями, спасибо ей огромное в любом случае…

Звоню Тугариным в Синие Сосны.

Вот тут мне рады, и это приятно, хотя я так возбуждена, что неспособна в полной мере прочувствовать удовольствие. Меня интересует один вопрос:

– Ольга Викторовна, я вас в прошлый раз не спросила, вы не помните, с какой стороны появилась моя машина?

– Я никогда не забуду! – голос моей собеседницы вздрагивает. – Сверху! С горы!

– То есть со стороны моря? Или наоборот – по направлению к морю? – мне нужен однозначный ответ.

– Я же говорю – сверху! То есть – вниз, к морю!

– Точно к морю?

– Абсолютно точно! А что?

– А то, что это все меняет! – объявляю я. – Вообще все!

По-хорошему следовало бы сказать Ольге Викторовне хотя бы спасибо-до свидания, но мне сейчас не до вежливости.

Я падаю на диван, выдавливая из него немелодичный скрип. Некоторое время остановившимся взглядом смотрю в пространство, а затем дирижирую хором своих мыслей простыми жестами: левая рука по горизонтали направо, правая – налево, с крутым загибом вниз… Так я рисую схему.

Да. Да!

Из нестройного хора соображений выбивается одна оглушительная мысль.

Раз за разом повышая голос, я озвучиваю ее трижды, как колдовское заклинание или спортивную кричалку:

– Это была другая машина.

– Это была другая машина!

– Это была другая машина!!

Потом хватаюсь за голову, потому что она кружится, и ощущаю тошноту.

Мне плохо.

Пожалуйста, пожалейте меня, мне так плохо!

Белка в кресле поднимает голову и издает короткий вопросительный звук.

– Вот гадство, – плаксиво говорю я, сжимая челюсти, чтобы меня не стошнило.

Получается «фоткацфо», но умная собака все равно понимает, что дело неладно. По моему лицу широко, свободно проходится влажный шершавый язык.

Это помогает. Карусель в моей голове замедляет ход и останавливается.

– Фу, Белка, фу! – я осторожно, чтобы не спровоцировать новый сеанс коловращения, отстраняюсь от псины. – Все, все, не надо больше, спасибо, мне уже лучше.

Славная собаченция продолжает заглядывать мне в глаза, и я объясняю ей:

– Понимаешь, я в самом начале ошиблась. Вернее, ошиблись другие, а потом уже я.

Белка мотает головой. Да, я непонятно объясняю.

Начинаю заново:

– Когда я очнулась в клинике, мне сказали, что я побывала в аварии. Я этого не помнила, но поверила, да и как было не поверить, с такими-то переломами…

Собака вертится, сбивая меня с мысли.

– Сидеть! – командую я и возвращаюсь к теме. – А еще меня убедили, что Макс – мой жених, и что на его машине я попала в аварию. Сам Макс, да и дружок его мерзкий в последнем тоже не сомневались. И когда я увидела воспоминания Валентина о том, как он насиловал на пляже рыжую девушку, я признала в ней себя. Тем более что в ситуации с голой девушкой за рулем мне мерещилось что-то знакомое. Вроде бы со мной действительно что-то такое было!

Я замолкаю, недолго думаю и щелкаю пальцами:

– Черт, я должна была догадаться, когда нашлись майка и шорты!

Белка, которая послушно сидит у моих ног, вопросительно наклоняет голову.

– Те шмотки, которые ты откопала в придорожной канаве, – напоминаю я. – Они идеально подходили одна к другой по стилю, и обе вместе – мне по размеру, но это походило на случайность. Ведь одежки нашлись по пути к перевалу из города!

Для наглядности я рисую в воздухе параболу и ребром ладони делаю засечку в ее верхней точке:

– Это кипучеключевский перевал, где пирамида с медведями. А вот тут – море, – я изображаю горизонтальную плоскость слева от параболы, затем ставлю точку справа:

– А шорты и майку ты нашла где-то здесь. С другой стороны перевала! Ты понимаешь, что это значит?

Собака явно не понимает, а я – да, мне уже почти все ясно:

– Белочка, ведь это значит, что одежки не принадлежали рыжей девушке. Она же не доехала до того места, она слетела в пропасть еще до медведей! Ниже пирамиды!

Собака выжидательно молчит, а мне так нужен собеседник, что я подсказываю:

– «Но Тугарина видела, что машина катилась с горы в направлении к морю и упала ВЫШЕ пирамиды!» – могла бы сказать ты и была бы совершенно права. Неувязочка получается, да? Казалось бы! На самом деле – это все ставит на свои места!

Я уже не могу остановиться и говорю, говорю:

– Все расчудесно складывается, если машин было две! Две машины, две аварии! Две голых девушки, можешь себе такое представить?!

Белка явно не может, а я – запросто.

– Не зря говорят, что нет ничего более невероятного, чем правда! Я согласна, это удивительное стечение обстоятельств, но так уж случилось. Смотри!

Я снова жестикулирую:

– Вот с моря едет на угнанной машине Макса рыжая жертва насилия. Ей навстречу – автобус Петровича. Ой-ой-ой! Машина Макса падает с обрыва, но самого момента аварии никто не видит! А Тугарины находятся выше, совсем рядом с пирамидой. Ольга Викторовна видит машину, которая стремительно движется в направлении моря и уходит в пропасть, вильнув, чтобы не сбить ее ребенка. В этой второй машине я и была!

Собака трясет головой.

– Не веришь? – обижаюсь я. – А я уверена, что права! И докажу это.

После обеда за мной приезжает Грачик. Предполагается, что мы едем навестить Саныча, но я вношу в первоначальный план коррективы.

– Мне нужно на ближайший пост ГИБДД, – светски сообщаю я Грачику, сев в машину и пристегнувшись. – Но не тот, который по дороге на Кипучеключевск, там я уже была. Мне нужен пост по другую сторону границы между районами.

Судя по взгляду Грачика, он сильно сомневается в моей адекватности. Серия визитов к гаишникам – весьма необычная светская жизнь.

– Это будет недолго, – обещаю я. – Я лишь задам инспекторам пару вопросов – и все.

– Обычно они задают вопросы, – напоминает Грачик, мнение которого о моем душевном состоянии явно ухудшается, и он настаивает:

– Может, все-таки в больницу?

– Потом в больницу.

Грачик неодобрительно бурчит, но подчиняется. Мы покидаем санаторскую резервацию и выезжаем на шоссе – налево, за пределы Кипучеключевского района.

По этой дороге – лес с одной стороны, пропасть с другой – я езжу так часто, что это уже вроде путешествия на машине времени: дни путаются, и не разобрать, что происходит сегодня, а что было вчера, позавчера и еще раньше. А пирамида с медведями – как стержень, на который нанизаны эти слои.

«Трутся спиной медведи-и-и о земную о-о-ось», – заунывно затягивает мой внутренний голос.

Я и не замечаю, что подвываю этому акынскому пению, пока не слышу укоризненное:

– Зачем же реветь? – это Грачик.

Пение в дуэте с внутренним голосом – явный признак шизофрении, поэтому я вру:

– Нога разболелась.

– Это перед дождем, – кивает Грачик. – У меня вот тоже после ранения плечо погоду предсказывает точнее, чем метеобюро. К вечеру дождь пойдет, это точно.

Он останавливает машину и внимательно смотрит на меня:

– Пойдешь? Или лучше в больницу?

На другой стороне дороги высится нелепое сооружение стационарного поста ГИБДД, похожего одновременно и на аквариум, и на скворечник.

– Пойду, – говорю я и вылезаю из машины.

Версию о разболевшейся ноге нужно поддержать, и я усиленно хромаю. Грачик, добрая душа, не выдерживает и спешит подставить мне плечо. Инспектор за стеклом при виде нашей странной пары сдвигает на затылок головной убор и приподнимается над стулом.

Я стучу по разделяющей нас преграде костяшками пальцев:

– Товарищ начальник, можно вас на минуточку?

– Кто ж так разговаривает, – досадливо вздыхает Грачик, но не вмешивается.

Товарищ выплывает из аквариума в большой мир.

– Добрый день! – говорю я.

– Здрасте.

Грачик снова вздыхает. Он явно недоволен моей штатской расхлябанностью, и я добавляю в голос строгости, а в формулировки – четкости:

– Скажите, пожалуйста, на вашем участке четвертого июня сего года была авария с участием белого легкового автомобиля?

Инспектор смотрит на меня и молчит. Непохоже, что он собирается делиться со мной информацией.

– Стой ровно, – оценив ситуацию, распоряжается Грачик.

Он уводит из-под меня опорное плечо и выходит вперед, широкой спиной закрывая от меня инспектора. Я надуваю щеки: эти двое шепчутся, как заговорщики! Но интрига оказывается в мою пользу: когда Грачик возвращается к бессловесной роли моего крепкого костыля, инспектор становится дружелюбен и разговорчив.

– Это было шестого июня, а не четвертого, – сообщает он, запоздало отвечая на мой вопрос.

– Да?! Расскажите подробнее!

Я вся внимание. Я обращаюсь в слух, впиваюсь взглядом в глаза собеседника – и проваливаюсь в его внутренний космос на первой же фразе:

– То есть шестого нашли машину – в речке, ниже по течению. Пятого был дождь и вода поднялась, а когда спала – на отмели нашли пустую «Приору», помятую и без одной двери.

Я вижу то, что осталось от белой «Приоры», чужими глазами. Покореженная, она обнимает вмятым боком влажный валун, и рябая серебристая вода протекает сквозь нее с мелодичным журчанием.

– Дверь открылась, когда я падала, – шепчу я, сморгнув чужое воспоминание.

Меня захлестывает забытое, и я тороплюсь озвучить картинки, накатывающие волнами:

– Я не захлопнула ее как следует, когда садилась в машину, и не стала пристегиваться после того, как разделась, я же не планировала оставаться в живых, наоборот… А дверца открылась, и я вывалилась!..

Краешком сознания удивляюсь тому, что выдаю вполне связный текст, потому что воспоминания мои сумбурны и отрывочны.

Сначала медленный-медленный плавный полет с понижением высоты… Луна уходит вверх, как всплывающая из глубины медуза, а черные треугольники елей дружно расправляют юбки и приближаются…

Потом скользящий боковой удар справа, кувырок, и картинка размазывается. Под барабанный бой и скрежет меня трясет, как жучка в коробочке, а затем я с треском проламываюсь сквозь горячее, секущее, мелкозубое. Очень больно ударяюсь левым боком, снова лечу сквозь кусачее и цепкое, сквозь оглушительный треск и шорох, ломаю, ломаюсь – и после очередного удара снизу проваливаюсь в ватную тишину.

– Я упала на дерево, – объясняю я инспектору, который смотрит на меня такими большими глазами, какие бывают у персонажей японских мультиков-анимэ. – А машина свалилась в реку и утонула!

Мне нужна какая-то ответная реакция, но инспектор молчит, поэтому я поворачиваюсь к Грачику и повторяю:

– Я упала на дерево! Мне повезло, а той девушке – не повезло, ты понимаешь?

– Я знаю, знаю, – Грачик тянется меня обнять.– «Рено» тоже в речку упал, и его потащило вниз по течению, но там попалась большая коряга, и железяка зацепилась, а тело вода унесла.

– То есть ее тело не нашли, а меня обнаружили, но решили, что я – это она, потому что ее машину нашли, а мою – не нашли! – выдаю я, как накатывает понимание – с ускорением.

– Я че-то не понял, – прищуривается инспектор, сужая мультяшный японский взор до реалистичного азиатского разреза.

– Надо будет – объясним, – с нажимом говорит ему Грачик и разворачивает меня к посту задом, к дороге передом.

– Перепутать-то нас легко было: обе голые, обе без вещей и документов! – по инерции договариваю я. – И разобраться в ошибке, узнать меня просто некому было! Макс с Вальком с пьяных глаз только рыжую шевелюру той девушки вспомнили, а как раз волосы мне из-за травмы сбрили начисто! Грачик!

Я хватаю парня за руку и заглядываю ему в глаза:

– Ведь мои не узнали про аварию, правда? Для них я просто ушла и не вернулась, да? Они меня ждут? Скажи!

– Я так скажу: хорош, поехали! – хмурится Грачик.

Я не спорю, что для меня нехарактерно, и Грачик, крутя баранку, поглядывает на меня испытующе. Явно опасается какой-то выходки.

Чтобы не обманывать его ожиданий, я спрашиваю:

– Значит, сами все про меня разузнали, а мне ничего не сказали, доблестные спецслужащие?

Это не столько вопрос, сколько констатация факта, и уж точно не претензия. Я помню, как Саныч сказал: «Ты должна сама», и признаю, что это была правильная стратегия. Если бы мне просто рассказали мою историю, я не приняла бы ее как свою. Не скажу, что не поверила бы – просто не прониклась бы.

А теперь я не слушатель, я героиня этой страшноватой сказки.

«Да, ты в ней, и от тебя зависит, какой у нее будет конец», – необычно серьезно, без насмешки и иронии, подсказывает мой внутренний голос.

– В больницу? – спрашивает Грачик, которому не терпится сбыть меня с рук.

– Нет. Домой, – говорю я, не уточняя адрес.

А этого и не требуется.

Грачик без вопросов берет нужный курс и не нуждается в штурмане. Это хорошо, потому что я не в состоянии неотрывно следить за дорогой: я узнаю места, которые мы проезжаем, и это выбивает меня из настоящего в прошлое.

В последние годы мама часто повторяла, что у меня нет совести.

Когда я трезва, я с ней не спорю.

Совесть – лишь одна из моих утрат, я ведь много чего лишилась: красоты, здоровья, уважения и самоуважения, надежд и смысла жизни.

Другое дело – смысл смерти.

Я твердо знаю, почему и зачем должна умереть. Главное – не размыть это знание спиртным.

Я поклялась себе, что сегодня не выпью ни капли, и чтобы не поддаться искушению, выбрасываю свой единственный «полтинник» – сдачу, оставшуюся после покупки билета на пригородный автобус, – в мусорку у входа в супермаркет при мотеле «Тихая гавань». Взамен вытаскиваю из урны еще дымящий бычок и делаю вид, будто курю. На самом деле – высматриваю подходящую тачку.

Уже стемнело, поток машин на шоссе поредел, и то и дело автомобили сворачивают с трассы, чтобы пристать к «Тихой гавани». Путешественники разминают ноги, пользуются «удобствами», курят, делают покупки, ужинают в кафе, некоторые остаются ночевать в мотеле. Кто-то задерживается до утра, а кто-то после недолгой передышки продолжает путь, и я не сомневаюсь, что дождусь торопыгу, который даже не станет глушить мотор.

Он появляется минут через сорок. К этому моменту я уже не стою у порога с окурком, а сижу на узкой травяной полоске газона, почти неразличимая в тени березы. Моя белая майка сливается с ее стволом.

Торопыга выскакивает из белой «Приоры» и бросается в домик с литерой «М», недвусмысленно приседая и придерживая двумя руками живот.

Отлично! Некоторое время этот парень будет слишком занят, чтобы обращать внимание на происходящее за стенами сортира.

Мама правильно говорит – я бессовестная. Я угоняю чужую машину, прекрасно зная, что законный владелец транспортного средства не получит его обратно в целости и сохранности.

Надеюсь, этот парень слаб животом, а не головой, и ему хватило ума застраховаться от угона.

Я забираюсь в чужое авто – водительское сиденье еще теплое, машинка подрагивает, готовая бежать с места в карьер, и я не вижу смысла препятствовать ее порыву.

Меня никто не останавливает, не окликает и не преследует.

Я жму на газ и болидом лечу по трассе.

Торопыга оставил в машине свой мобильник. Я замечаю его, когда он просыпается и звонит. Это происходит минут через двадцать после моего бурного старта, за это время я отдаляюсь от мотеля километров на сорок, вплотную приближаюсь к горам и – главное – успеваю миновать последний до границы района пост ГИБДД, так что задержать меня уже не получится.

Я сбрасываю скорость, чтобы не попасть в аварию раньше времени (это было бы смешно), и раздеваюсь, стягивая с себя шорты, майку и парик одной рукой. Потом нажимаю на кнопку стеклоподъемника, перегибаюсь вправо и выбрасываю обувь, тряпье и скальп в окошко с пассажирской стороны. Было бы удобнее воспользоваться для этого окном слева, но тогда мои вещички не усвистят на обочину, а разлетятся по встречной полосе и привлекут внимание.

Я не хочу, чтобы осталось хоть что-то, по чему впоследствии можно будет установить мою личность. Пусть мама и Санька думают, что я просто ушла. Бросила их, бессовестная. Это ведь легче, наверное, чем знать, что я погибла?

Мне становится жалко и их, и себя, и я сама не замечаю, как начинаю подвывать, точно верный пес по дорогому усопшему. Немного рано, а впрочем, кто еще меня оплачет?

– Да что такое? Ты снова ревешь?! – Грачик мной недоволен. – Не реви!

– Не реву.

– Я говорю – не реви!

– Я не реву.

– А кто ревет?

Когда до меня доходит, что мы очень близко к тексту воспроизводим диалог Карлсона и Малыша, я начинаю хихикать так же неудержимо, как прежде всхлипывала.

– Я говорил, надо в больницу, – Грачик ворчит, но направление движения не меняет.

Я верчу головой, узнавая родные места.

Наконец машина останавливается у старой пятиэтажки, окна которой светятся желтым, оранжевым, розовым. В детстве я очень любила рисовать этот вид и воспроизвела его в добром десятке рисунков.

Я разводила на влажном альбомном листе акварельную радугу. Дожидалась, пока бумага просохнет, и черной тушью рисовала поверх заката прямоугольник с окошками, которые потом закрашивала фломастерами. Получалось очень похоже на мой родной дом – во всяком случае, по настроению было похоже.

В детстве у меня всегда было самое радужное настроение. Это потом я постепенно превратилась в озлобленного монстра.

– Приехали, – подсказывает Грачик, с намеком клацнув защелкой ремня безопасности.

Я выбираюсь из машины и смотрю на дом, милый дом. На фоне заката он угольно-черный, а квадратики окон уютно светятся розовым, оранжевым и желтым.

– Я пошла, – шепчу я слишком тихо, чтобы Грачик мог меня услышать, и захожу в подъезд.

Ноги сами несут меня на третий этаж к простой деревянной двери, которая, как обычно, не заперта.

Моя мамочка – поразительно наивная добрячка, она даже к старости не обзавелась привычкой закрывать входную дверь на ключ!

Я захожу в квартиру, никого не потревожив. Из прихожей мне видно кухню, старый квадратный стол и допотопный табурет, накрытый, как я знаю, вязяной тряпочкой маминого производства. Рукодельницей мамуля моя никогда не была, и потому немногочисленные удачные опыты ее работы со спицами и крючком хранятся в доме десятилетиями.

Старая женщина сидит на табурете спиной ко мне и чистит картошку. Я слышу легкий хруст, с которым нож срезает кожуру с клубней, и периодическое «бум» падения очищенных картофелин в кастрюлю. Острые локти старушки движутся медленно, короткими рывками, ее плечи опущены, спина согнута.

Я смаргиваю слезы и смотрю на нее по-другому.

Глухая тоска, привычная усталость, безропотное смирение – они как остывшие угли и пепел, под которыми слабенько тлеет живой огонек. Я тянусь к нему, осторожно касаюсь горячего узелка и светлой ниточкой соединяю его с собственным сердцем. Частыми ударами оно гонит по светлой жилке тепло, силу, жизнь.

Я стою без движения. Наблюдаю. Вижу, как распрямляются плечи женщины, как поднимается и поворачивается ее голова.

– Ляпа, – шепчет она.

Крупный полураздетый клубень шумно падает мимо стола и с громким «бур-р-рум» катится по полу.

– Привет, мам, – говорю я.

– Ба! Что у тебя там случилось? – из-за закрытой двери в комнату доносится встревоженный юношеский голос.

Ломкий, еще не мужской, но уже и не детский.

Я поворачиваюсь к двери и жду.

Санька подрос. В самом деле, он уже почти с меня ростом! Черты лица затвердели, и взгляд стал не детский.

– Ты… вернулась? – не спеша переступить порог, спрашивает мой сын недоверчиво и безрадостно.

– Я изменилась, Саня, – говорю я. – Теперь все будет по-другому.

– Владимир Саныч говорил, а мы не верили! – неловкая мамуля всплескивает руками, и еще одна картофелина делает «бум – бур-р-рум». – Ляпочка, ты вернулась! Живая! Красивая!

Она обнимает меня, и Санька неуверенно улыбается и переступает ногами.

– Давай к нам, – говорю ему я и принимаю в объятия костлявого жеребенка. – Вот так. Теперь все будет хорошо. Мы снова вместе.

– А Владимир Саныч с тобой? – озабоченно вскидывается мамуля.

– Саныч? Куда ж он денется.

Санька – он, оказывается, сильный! – хватает и кружит меня по тесной кухне, так что в итоге мы чуть не вываливаемся в окно.

– Тише ты, медведь! – хохочу я и из-за плеча своего большого маленького мальчика выглядываю во двор.

Грачик стоит у машины с улыбкой на физиономии и телефонной трубкой у уха. Свободной рукой он исполняет нечто среднее между шикарным армейским приветствием и экспрессивным детсадовским жестом «Фонарики, фонарики». Я киваю и кричу:

– Скажи ему, я буду завтра!

На самом деле теперь я буду всегда.

Я больше не оставлю любимых. Я не забуду тех, кому дорога, кто добр ко мне, чьи свет и тепло не позволили мне исчезнуть и потеряться.

У страшной сказки про Машеньку и бетонных медведей все-таки получился хороший конец.

– Ляпочка! Риточка! – наглаживая меня по плечам, приговаривает мама.

Ах, да, я же не Мария, я Маргарита…

«Мара, – встрепенувшись, предлагает универсальное имя мой внутренний голос. – Шикарно звучит, между прочим, вполне подходяще для практикующего эмпата!»

– Обсудим, – обещаю я.

У меня появляется ощущение, что впереди еще много, много всего.

Content

Елена Логунова
Джип из тыквы