Гуревич Георгий

Тополь стремительный

Научно-фантастическая повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В БУДУЩЕМ

Глава 1. Земля за зеленым забором

— Боюсь, что Кондратенков разочарует вас, — сказал Лева. — Он, конечно, способный человек и опытный специалист, но у нас на Курильских островах…

Мы с Левой свели знакомство возле открытого окна.

Поезд проходил через березовую рощу, пронизанную светом, бело-розовую, с лиловыми тенями листьев на коре, такую чистую, как будто она только что вышла из озера. Кажется, я сказал тогда, что влюблен в подмосковные леса. По мне, они лучше горных вершин и океанских просторов.

— А вот у нас на Курильских островах… — сказал Лева.

Мы разговорились, вернее — он говорил, а я слушал. Впрочем, это самый лучший способ завоевать уважение собеседника: слушать не перебивая.

За четверть часа он изложил мне всю свою жизнь, или, правильнее сказать, предисловие к жизни. Лева родился в Москве, в Москве кончил десятилетку и поступил в Московский университет. Юноша учился в новом здании на Ленинских горах; он слушал лекции по физиологии на четырнадцатом этаже, а по истории науки — на двадцать шестом, и вся Москва была перед ним как на ладони. Кроме того. Лева уже дважды ездил на практику на остров Итуруп, и это давало ему возможность авторитетно говорить: "У нас на Курильских островах, когда я работал с профессором Роговым…"

— Рогов? — воскликнул я. — Это тот самый, у которого бамбук?.. Как же, знаю, я писал о нем лет восемь тому назад. А чем он занят сейчас?

Я корреспондент, и мне часто приходится путешествовать. И если только у меня есть лишний час, я никогда не сяду в самолет. Самолет, по-моему, нечто кратковременное и неуютное, вроде трамвая. Пассажиры заходят туда на часок-другой, держат всю дорогу на коленях портфели и молча смотрят в облачную муть, ожидая посадки. Самолет — только средство сообщения, а поезд — дом на колесах. В купе вагона люди входят, чтобы жить здесь сутки, двое или всю неделю. Они не садятся, а устраиваются и тут же спрашивают у попутчика, кто он, куда едет и чем занимается.

Железные дороги — это главные улицы страны. Здесь, как на совещаниях в столице, встречаются старые соратники и сослуживцы. И, покупая билет на вокзале, я всегда с волнением думаю, кого из героев своих прежних статей встречу на этот раз.

Может быть, мне попадется старый фронтовик. "А ты бывал на кавказских перевалах? — спросит он. — А помнишь землянки Сталинграда, помнишь, как снаряд разворотил вашу редакцию? Где теперь дядя Володя?.. Да что ты, неужели в "Правде"? А этот — лейтенант, веселый такой, влюбчивый, все еще пишет стихи?.. Убит? Когда? Там же? Честное слово, даже не верится!"

Может быть, я встречу в пути инженера из Ашхабада или Сталине, из Кременчуга или Баку. Я спрошу у него о знакомых мне каналах, шахтах, стройках, заводах. Правда ли, что Туркменский канал уже доведен до Красноводска? Говорят, в Донбассе целый трест перевели на подземную газификацию. А знаете ли вы новость? В Кременчугском районе больше нет деревень: первого мая последние семьи колхозников переселились в агрогород.

Может быть, рядом со мной окажутся строители из Куйбышева. Мы вспомним чистое поле, первые колышки геодезистов, первые экскаваторы на буграх обнаженной глины, первые вагонетки с бетоном, похожим на серый кисель. А теперь там асфальт, при домах гаражи, оперный театр на тысячу мест, могучая дуга плотины, морские пароходы. Шесть миллиардов киловатт-часов ежегодно посылают куйбышевцы в Москву. Энергия волжской воды возит вас в троллейбусе, освещает вашу комнату, кипятит чай в электрической кухне.

Мы будем стоять у окна и смотреть, как меняется наша земля. Когда я проезжал здесь? Кажется, четыре года тому назад. Смотрите, новый завод — вон трубы за лесом. Тут был пустырь и торчали прутики, а теперь-какие сады! Хорошо, когда растет страна, где ты живешь; движется дело, в котором ты участвуешь; в городах, где ты бывал, новые дома; у людей, о которых ты писал, — новые достижения…

На этот раз я услышал о Рогове.

— Рогов? — переспросил я. — Это тот самый, у которого бамбук? А что он делает сейчас?

Лева стал рассказывать захлебываясь. Юноша был в восторге от своего учителя: "профессор Рогов сказал… профессор написал… профессор открыл…" Для профессора не существует в природе непонятного. В живой клетке растения он знает все молекулы наперечет. Если мы будем у Кондратенкова вместе, Лева покажет мне старые опыты и то я буду поражен. Но гораздо лучше самому съездить на Курильские острова. К сожалению, в нынешнем году это невозможно. Профессор Рогов болен, а без него смотреть нечего. Он такой человек-до каждой мелочи доходит сам, все держится на нем одном. Только из-за болезни профессора Леву послали в этом году к Кондратенкову. Но Кондратенков — совсем не то. Лева хорошо знает о его работах от одной девушки, которая была там на практике. Лева боится, что Кондратенков разочарует меня. Это человек поверхностный и недалекий, достижения его случайны, А твердый успех может родиться только на научной базе.

Я кивал головой, поглядывая сбоку на высокий лоб Левы, тонкие брови, решительно сжатые губы. Этот юноша не знал сомнений, ему было ясно все. У него были твердые взгляды на науку-такие же. как у Рогова, и жизненный опыт, полученный на Курильских островах.

На третий день поутру мы с Левой оставили поезд на маленьком степном полустанке. Отсюда до института Кондратенкова нужно было проехать еще километров двадцать в сторону. На почте нам посоветовали подождать попутной машины, и мы расположились у железнодорожного переезда, глядя, как сторож-седой казах в меховой шапке и ватном халате — гонит на свой огород ручейки от водокачки.

Нам повезло: не прошло и получаса после отхода поезда, как у шлагбаума остановилась открытая легковая машина, на вид довольно старая и потертая. На заднем ее сиденье лежали какие-то ящики и баллоны.

Хозяин автомобиля — седой человек с румяным лицом приветливо распахнул дверцу. Я, как старший, сел рядом с ним; Леве, по молодости, пришлось устроиться на баллонах. Сторож поднял полосатый шлагбаум, и мы выехали в степь.

Перед нами была гладкая, словно выструганная рубанком, однообразная желто-серая равнина. Торопливо глотая километры, наша машина с хрустом давила сухие стебли передними колесами, а задними вздымала клубы густой темно-серой пыли. И нам казалось, что мы буксуем на плоском круге, а из-за горизонта навстречу нам выходят всё новые полосы выгоревшей травы — они бегут к машине и покорно ложатся под колеса.

Лето было жаркое, засушливое. Уже третью неделю с востока дули суховеи, опаляя землю, иссушая траву. Даже здесь, в открытой степи, трудно было дышать. Порывы ветра обжигали кожу-казалось, за нами движется невидимая печь и из ее открытой дверцы пышет жаром.

— Пустыня, — заметил наш спутник, — никчемная земля! Она словно тот лентяй-лежебока: и руки есть, и голова, и здоров, а работать не хочет, Смотришь на нее, и зло берет. Как можно в нашей трудовой стране терпеть землю, которая не работает! Кому она нужна? Почему место занимает?

Он говорил неторопливо, чуть-чуть нараспев, с украинским акцентом. Лицо у него было простодушное, скуластое, глаза узенькие, с хитрецой. И речь вел как будто о пустыне, а сам зорко поглядывал на меня: "А ты, брат, что за личность? Человек-нива или человек-пустыня?"

И я сказал ему, что я корреспондент, еду в институт Кондратенкова, чтобы написать о его достижениях.

— О достижениях писать рановато, — возразил мой спутник, — достижения в будущем.

— Я говорил, что Кондратенков разочарует вас! — тотчас подхватил Лева. Это не настоящий ученый. Он работает ощупью, наугад и никогда не знает, что у него получится. У нас на Курильских островах его называли ученым знахарем.

Наш спутник громко расхохотался.

— "Ученым знахарем"! — воскликнул он. — Знаете ли, это метко. У Кондратенкова что-то есть такое — знахарское. Он любит советы старых лесников, народные приметы и люто спорит с докторами архивных наук.

— А вы знаете его? — подозрительно спросил я.

Хозяин машины улыбнулся:

— Кондратенкова-то? Конечно, знаю… Я сам из Донбасса, — продолжал он немного погодя. — До двадцати лет не видал никакого леса, кроме крепежного. И вот, представьте, после степи, где возвышаются только копры, древние курганы да горы отвалов пустой породы, я попал в Велико-Анадольское лесничество. Увидел столетний дубовый лес, могучие дубы с резной листвой, послушал, как шепчутся кроны при ветре, и на всю жизнь я заболел лесом. Вы понимаете, что такое лес? Лес предохраняет от суховеев, бережет реки, задерживает снега, от леса лето прохладнее и зима теплее, рядом с лесом урожай богаче и люди здоровее. А какой аромат в лесу! Да честное слово, будь я директором завода, я бы воздух из соснового бора в баллонах возил в цеха!..

Я вспомнил березовую рощу с пестрыми тенями листьев и тяжело вздохнул. Солнце, взбираясь на небо, палило все беспощаднее. Горячий ветер вздымал над степью бледно-серые волны пыли. Можно было подумать, что, накалившись от невыносимого зноя, земля уже начала дымиться и вот-вот вспыхнет пламенем.

Ветер все усиливался. Он закручивал пыльные вихри, гнал их перед собой и, настигнув открытую машину, мириадами острых песчинок колол нам затылок и щеки. Пыль лезла в глаза, ноздри и уши, противно скрипела на зубах. Дымчатые волны слились в густо-серые полосы. И вот все потемнело: небо стало сизым, а солнце тусклым и ржавым. Вокруг мчалось что-то серое и неопределенное, струилось, завивалось спиралью, выло, рычало, визжало, скрипело. В прежнее время подобные пыльные бури в наших черноземных степях не раз опустошали целые области. Они поднимали на воздух миллионы тонн плодородной земли, ломали колосья, выдували зерно и вдруг за сотни километров, где-нибудь в море, обрушивались пшеничным дождем. Гибли урожаи и — что еще хуже — гибла земля, потому что буря уносила верхний слой, обнажая бесплодную подпочву.

Впереди уже ничего не было видно. Надвинув на глаза автомобильные очки, наш хозяин вел машину куда-то в серое марево.

"Похоже на слепой полет, — подумал я. — Только там приборы, компас, радиомаяки и воздух вокруг-столкнуться не с чем. А здесь…"

И я невольно поеживался на каждом ухабе, ожидая, что вот-вот мы полетим вверх ногами в овраг. Видимо, и Лева думал о том же. Он перегнулся через спинку и крикнул мне в ухо:

— Давайте переждем! Скажите ему-пусть остановит.

Но внезапно впереди стало светлее: густая пелена пыли сменилась дымкой, сбоку замелькали какие-то тени, и мы очутились на лесной дорожке. Да, да, на лесной дорожке, в настоящем лесу. Это была защитная полоса — зеленый заслон полей против убийственных суховеев.

Я знал, что мы должны пересечь лесные полосы, и все-таки не поверил своим глазам, увидев в голой степи тоненькие стволы, гнущиеся на ветру. Нелегко было молодым деревцам выдержать натиск бури. Первые ряды их были смяты, исковерканы, изломаны. Они стояли засохшие, с ободранной корой, и обломанные ветки их беспомощно мотались по ветру. Но первые ряды, ослабив удар своими стволами и ветками, спасли жизнь следующим. Эти уже устояли, правда израненные, запыленные, словно солдаты после дальнего похода. Ветер покрыл землей засохшие листья, навесил на сучки пыльную бахрому, намел между стволами целые сугробы пыли. Но вот под ее слоем проглянула зелень — сначала робкая, сероватая, затем все более и более свежая, ликующая, яркая. Стройные тополя сомкнули кроны над головой, широко раскинулись клены, а за ними солидно и упрямо росли молодые дубки. Рядом с длинноногими и худыми тополями они казались коренастыми крепышами-подростками.

Полезащитная полоса была шириной в шестьдесят метров, не больше. Мы пересекли ее за какие-нибудь десять секунд, но эти секунды перенесли нас в другой мир. Теперь перед нами был луг, покрытый сочной травой. Зеленая трава рядом с мертвой степью, которую мы только что покинули, казалась непонятным чудом, тем более что небо над нами было все еще серым и вровень с макушками тополей неслась пыль, затмевая солнце. Обогнув лесную завесу, пыльные облака постепенно снижались и метрах в трехстах от нас уже касались земли, но там их встречала грудью вторая лесная полоса.

Так на всем пространстве между Уралом и Кавказом лесные полосы ломали губительный ветер пустынь. Лесной фронт задерживал суховеи на берегах реки Урал, в степях Северного Кавказа, на Приволжской гряде и возвышенностях Общего Сырта. Своими крепкими ветвями деревья встречали засуху в штыки, и засуха ложилась у их корней, не имея сил переступить зеленую границу.

После второй лесной полосы снова шли луга, за ними третья полоса. Она проходила по самой возвышенной части степи, за ней начиналась долина Урала. И, выехав на опушку, мы оказались на вершине холма.

Сколько раз за последние годы мне случалось видеть полезащитные полосы, и всякий раз я в восхищении останавливался перед этими цветущими памятниками человеческой мысли и трудолюбия. Мы в нашей юности никогда не видели таких ландшафтов. Это был не лес и не степь, а нечто совсем особенное. Внизу расстилалась долина, сплошь разделенная на клетки лесными перегородками. Зеленые прямоугольники окаймляли вспаханные поля, зелень огибала склоны холмов, извивалась вдоль ручьев и оврагов, пышным бордюром обрамляла пруды, покрывала пески сплошной шапкой. И куда ни посмотришь, всюду виднелись стены дубов, кленов, ясеней; за ними желтели, чернели поля, а по углам возвышались молодые эвкалипты, словно сторожевые вышки зеленой крепости.

— Картина! — воскликнул хозяин машины, обращаясь ко мне: очевидно, он заметил восхищение в моих глазах. В 1948 году здесь была голая степь и движущиеся пески местами доходили до самой реки. А теперь и поля, и заросли, и сады. И какие сады! Поедем, я вам покажу.

Он тронул рычаг, и машина бесшумно покатилась по склону.

— Такой стала степь за последние пятилетки, — оживленно говорил лесовод. Помните, как это мы учили в детстве: "На юге Европейской части СССР расстилаются степи. Степью называется безлесная равнина, покрытая травянистой растительностью". А теперь во всем мире географы должны переписать в своих учебниках главу о русской природе, потому что мы переделали эту природу. Мы советские люди… В основе всего стоит человек. У нас в агротехнике пишется: "Чтобы вырастить растение, нужны четыре фактора: влага, свет, тепло и пища". Но это неточно. Нужен еще один, главный, пятый фактор — человек. И если он приложит руки, будет и влага, и пища, и все остальное… Вот поглядите, показывал он, то и дело останавливая машину. — Это ветвистая пшеница. А на соседнем участке голозерное просо. Видали такое? Стоит посмотреть — на поле растет очищенное пшено. Оно в полтора раза выгоднее обычного проса. Подсолнечник… Шелковица белая… Яблони: апорт, анис алый, астраханка. Отметьте: в полезащитных насаждениях десять-пятнадцать процентов деревьев плодовые. Это составляет шесть миллиардов корней по всему Советскому Союзу. На досуге подсчитайте, сколько ягод и фруктов приходится на каждого человека. Груша дюшес, бере Мичурина зимняя, слива ренклод, виноград… Это здесь-то, где и верблюжья колючка росла с трудом!..

За каждым поворотом открывались всё новые чудеса.

— Обратите внимание, — повторял наш проводник, улыбаясь и щуря глаза навстречу солнцу: — липа! Один гектар липы дает колхозникам бочку меду. Чувствуете, как пахнет? Дышите глубже!

Действительно, по полю волнами шел густой медовый запах. А над нашей головой, как будто для контраста, все еще клубилась лиловая пыль, словно дым вражеских снарядов, несущийся над полем битвы.

— Обратите внимание — галерея пришельцев. Это наш опытный участок. Мы называем его "будущей степью". Здесь собраны неженки — южане. Они с неохотой шли в наши морозные края, их приходилось приучать, закалять, воспитывать, прежде чем они прижились. Эвкалипты вы, наверное, заметили? Эти долговязые австралийцы видны издалека, как маяки. К ним уже привыкают и в Крыму и на Украине. Колхозники говорят: "Бачишь эвкалипт? Дойдешь до него, вертай влево на тропочку".

Машина остановилась у развесистого дерева с шероховатыми зелеными плодами.

— А это грецкий орех. Обычно плодоносит на восьмом году, у нас начал на пятом. Каждое дерево приносит в год сто килограммов орехов. Это по меньшей мере тридцать килограммов первосортного масла.

Но о грецком орехе всего не перескажешь. Начиная с четвертой пятилетки мы ведем его на север: из Молдавии в Киевщину, оттуда — в Орловщину, на Волгу и сюда, на Урал. Сейчас на Украине в любом колхозном дворе вы найдете хотя бы два-три ореховых дерева…

Вот еще переселенцы с Кавказа. Фейхоа — дерево, на котором растет клубника! Японская хурма! Культура стелящихся лимонов. Вы видите — они лежат на земле. На зиму мы укрываем их камышовыми матами, и под снегом они отлично переносят морозы. Этот сорт выведен в Омске в Сибири. Каково: сибирский лимон! А теперь посмотрите маслины…

Петляя по лабиринту зеленых комнат, мы осматривали участок за участком. Этот разбитый на клетки кусок степи был настоящим ботаническим садом, своеобразной выставкой достижений мичуринской селекции. Заражаясь волнением нашего проводника, я выскакивал из машины при каждой остановке, чтобы попробовать кисловатые, незрелые ягоды, посмотреть на побеги, подышать ароматом листьев и свежей земли.

Только Лева старался сохранить независимый вид и все пытался вставить: "А у нас на Курильских островах…"

Было уже довольно поздно, когда, обогнув очередную заросль, машина подкатила к воротам института.

Мы увидели несколько зданий в глубине двора. Одно из них, деревянное, с открытой верандой на втором этаже, напоминало подмосковный дом отдыха; другие были выстроены из стеклянного кирпича различных оттенков. Неяркие краски стекла удачно сочетались с пестрыми клумбами.

Во дворе шла какая-то работа: пилили, строгали, обтесывали бревна, перекладывали ящики. Возле самых ворот несколько рабочих перекатывали на чурках тяжелый ящик с надписью: "Не кантовать". Этой группой распоряжалась невысокая, плотная, круглолицая девушка. В своей белой косынке, в свежевыглаженном халате, светловолосая, румяная, со звонким, немного резким голосом, она казалась воплощением чистоты и утренней бодрости. Эта девушка первая заметила нас. Она бегом бросилась к машине, оживленно крича что-то, и вдруг, не доходя нескольких шагов, остановилась как вкопанная. Глаза ее стали круглыми, щеки еще больше зарумянились, простодушное лицо сразу осветилось.

— О, Левч!.. — произнесла она, опуская глаза. — Значит, ты приехал все-таки…

— Я же сказал, что приеду, — ответил юноша.

Тон у него был покровительственный, но колючие глаза потеплели и резкие черты стали мягче. Он взял руку девушки, подержал несколько секунд и вдруг, словно спохватившись, начал ее усердно трясти:

— Здравствуй, здравствуй, Верочка! Как живешь-можешь?

— Да тут старые приятели! — воскликнул лесовод. — Это тот самый, Верочка? Что же ты не знакомишь нас?

— Но вы же вместе приехали, Иван Тарасович! Пожалуйста, познакомьтесь: Торопов, студент нашего института, профессор Кондратенков…

Я никогда не предполагал, чтобы можно было так покраснеть. Даже оттопыренные уши Левы стали темно-малиновыми, как будто сквозь них просвечивало солнце. Лева так растерялся, что даже не заметил протянутой руки профессора.

— Рад познакомиться с учеником Иннокентия Николаевича Рогова! — сказал Кондратенков с улыбкой. — Я сам учился у него когда-то. Правда, потом я сбился с пути и стал, как вы говорили, ученым знахарем. Но все-таки и нам есть что показать. Целый институт трудился здесь несколько лет, и кое-что можно было сделать за это время. Сегодня вы видели часть, а главное и самое интересное посмотрите завтра. И, может быть, вы согласитесь поработать с нами.

Лева молчал. Ему, видимо, хотелось провалиться сквозь землю.

Глава 2. Самое интересное

Я проснулся задолго до рассвета — меня разбудил знакомый уже звонкий голос Верочки.

— Имей в виду, Петя, — говорила она кому-то: — если забыл что-нибудь, ножками придется бегать, ножками!

Иван Тарасович не позволит гонять машину за каждой отверткой.

Было еще совсем темно, только на востоке проступила бледно-серая полоса, и на ней обрисовались силуэты деревьев, и густо-черные и кружевные, как бы нарисованные чертежным перышком. Удушливый зной дня, как это бывает в Азии, сменился резкой ночной прохладой.

Во всех уголках двора сновали темные фигуры. Что-то лязгало, трещало, громыхало, скрипело. И над всей непонятной для меня возней плавал ясный голос девушки:

— Зоя Павловна, термометр у вас? И запасной взяли?.. Фонарь можно получить у кладовщика, Борис Ильич…

А корреспондента разбудили?.. Лева, будь добр, сходи к нему, пожалуйста.

Потом во двор вышел сам Кондратенков. Он обошел ряд машин, спросил что-то у Верочки ("Все проверила", ответила она). Иван Тарасович сел в свою бывалую машину, нажал стартер и первым выехал за ворота. За ним потянулась вся колонна: автомобильная электростанция — высокая громоздкая машина с крытым кузовом, вспомогательная машина с прожекторами и инструментами, затем трехтонка с дождевальной установкой и цистерной. На рытвинах цистерна вздрагивала и громко булькала. Упругая, подвижная, с мокрой резиновой кожей, поблескивающей при свете фонарей, она казалась живым существом, чем-то вроде гигантской студенистой медузы.

Колонна медленно поднималась в гору по направлению к лесным полосам. В серой мгле на покрытых туманом полях щебетали невидимые пташки. В этот безлюдный час они чувствовали себя полными хозяевами полей и громко спорили о своих делах.

Минут двадцать мы колесили по лабиринту квадратных участков, объезжая их вдоль темных шеренг деревьев. Все они казались мне похожими, одинаково прямыми, густыми и черными: после третьего поворота я бы ни за что не нашел обратной дороги. Затем мы выехали на просторное хлебное поле, окаймленное совсем молодыми насаждениями. В темноте поле казалось нам бесконечным… За ночь ветер угомонился, и только изредка по ниве пробегала легкая рябь. Низко над горизонтом, за рекой, висела огромная рыжевато-красная луна, и лунные дорожки поблескивали на воде…

Отъехав еще метров двести, Кондратенков остановил машину на бугре и, раздвинув колосья, показал мне площадку:

— Здесь будем сажать, в пшенице.

— Иван Тарасович, а не лучше ли ближе к деревьям, где оседает пыль? услышал я голос Левы (видимо, за ночь юноша оправился от смущения). — Там и ветер тише и почва лучше. Ведь эта пыль из пустынь — настоящее удобрение. Со временем она превратится в лёсс.

— А мы, товарищ Торопов, — ответил Кондратенков, вкладывая еле заметную иронию в свое вежливое обращение, — всегда опытные посадки делаем на плохих почвах. Если порода выращена в тяжелых условиях, значит она жизнеспособна. Такую смело можно сажать и в теплицах и на пустырях. Так советовал работать Иван Владимирович Мичурин. А вы какого мнения?

Лева промолчал. Он не решился вступать в спор с Мичуриным и молча взялся за лопату.

Я тоже выбрал себе кирку из кучи инструментов. В предутренней прохладе приятно было разогреться. Кирка с тупым звуком ударяла в землю. "Тут, говорила она, — тут, тут, тут…" При каждом ударе подсохшая земля рассыпалась на ноздреватые комки. За несколько минут мы, по указаниям Кондратенкова, разрыхлили пять квадратов размером метр на метр.

Механики и шоферы в это время трудились на меже.

Они вытащили из вспомогательной машины грандиозный зеркальный прожектор, подняли его на составной мачте и раскрепили оттяжками. Петя — шофер электростанции — завел свою машину. Однообразно загудела динамо — ослепительно яркий луч брызнул на землю. В середине белого круга оказалась Зоя Павловна старшая лаборантка. Жмурясь от света, она старалась разобрать цифры на почвенном термометре и смеялась, отмахиваясь рукой.

— Двадцать четыре градуса и семь десятых! — крикнула она.

— Прогрев! — коротко скомандовал Кондратенков.

Сотрудники бросились к бортам автомобиля, откинули их и начали разматывать кабель. Все это проделывалось быстро, слаженно и напоминало армейское ученье саперов-электриков. Первый и второй номера открывают борта, третий ставит заземление, четвертый и пятый раскладывают кабель, шестой и седьмой выгружают инструменты. Всего на разворачивание станции: девять минут — посредственно, восемь — хорошо, семь минут тридцать секунд — отлично.

Чувствуя, что моя неумелая помощь только спутает эту отчетливую работу, я отошел в сторону и принялся терпеливо ждать, когда мне покажут обещанное с вечера "самое интересное".

— А зачем это все? — спросил я Леву, который тоже был не у дел.

Иван Тарасович, услышав мой вопрос, обернулся:

— Это вы, товарищ корреспондент? Держитесь возле меня, Григорий Андреевич, я вам буду давать объяснения по ходу действия… Бы спрашиваете, зачем эта техника? Техника нужна потому, что мы хотим обогнать природу. Вы слышали температура почвы двадцать четыре градуса с десятыми. А требуется двадцать девять. Вот мы и даем прогрев токами высокой частоты.

— Почему же именно двадцать девять?

— Только потому, что мы хотим вырастить нормальные растения и получить от них семена. А для этого нужно пройти все стадии, одну за другой. Вы, конечно, знаете о теории стадийного развития, созданной академиком Лысенко. Еще лет тридцать тому назад Трофим Денисович открыл, что растения развиваются этапами — стадиями. Первая из них — стадия яровизации, за ней идет световая и так далее. И каждая стадия требует особых условий. Для яровизации, например, важнее всего влага и точно определенная температура: для северных растений-сравнительно низкая, для южных — высокая. Нашему гибриду, например, необходимо по меньшей мере…

— …двадцать девять градусов! — протяжно крикнула Зоя Павловна.

Кондратенков прервал пояснения. Последовала вторая команда: "Семена!" Из машины были вынуты лакированные ящички. Профессор сам открыл их, приподнял вату и показал мне мелкие розоватые семечки. Я протянул было руку, но Кондратенков прикрыл ящик ладонью:

— Нет, посадка доверяется только Верочке.

Очевидно, в институте на долю Левиной соученицы приходилось немало работы. Верочка запоминала, отмеривала, считала, проверяла, переспрашивала и тут же записывала обо всем в блокнот, выводя ровные строчки с круглыми, как горошинки, буквами.

Приняв у Кондратенкова ящик с семенами, она осторожно поставила его на землю, положила на разрыхленный квадрат линейку и мизинцем наметила:

— Здесь… здесь… здесь…

Так Вера прошла все пять квадратов. Сначала она намечала места для посева, затем осторожно укладывала щепотку драгоценных семян, а сверху присыпала трухой от прошлогодних листьев.

— Заметьте, — сказал мне Кондратенков, — этот способ посадки — он называется гнездовым — также предложен Трофимом Денисовичем Лысенко. Прежде мы сажали деревья поодиночке и за каждое приходилось бороться с сорняками. При гнездовом же способе мы высеваем в одну ямку много семечек. Они поднимаются буйной порослью, сами заглушают сорняки и, создавая под листочками свой собственный влажный микроклимат, прикрывают друг друга от ветра, зноя, высыхания. Только в самый ранний период нужно помочь деревцам, и потому мы устроили наши опытные гнезда в пшенице. На первых порах колосья будут защищать нежные ростки, а дальше…

Ящик с семенами опустел. Вера вынула вату и стряхнула ее над последним гнездом, чтобы не терять ни единого семечка.

— Дождь! — скомандовал Кондратенков.

Теперь на сцену выступила колыхающаяся цистерна.

Машину подали к ниве задним ходом, рабочие выдвинули трубы дождевальной установки. Над каждым гнездом возникли фонтаны мелкой водяной пыли.

Кондратенков схватил меня за руку. Я почувствовал, что он волнуется.

— Первая капля воды, — сказал он, — это пробуждение жизни. Мы взяли у дерева семечко. В нем еще не было жизни — только материалы для нее: сухой зародыш и небольшой запас пищи, как бы сухой паек зародыша. Яровизация не начнется, пока семена не наклюнулись. Поэтому мы смочили их заранее в лаборатории. И вот жизнь проснулась. Вы дали ей влагу, согрели почву. В семечке начались превращения. Оно набухает, распирает оболочку. Вот кожура треснула. В земле расправляются семядоли. Из-под семядольного коленца вытягивается корешок. Его первые волоски охватывают первый комочек почвы; они всасывают воду и соли, растворенные в ней… А кверху между тем уже пробирается стебелек с почкой. В крохотном семечке мало пищи, стебель должен спешить наружу — к свету и воздуху…

Я жалею, что не могу передать взволнованной интонации Кондратенкова. Его увлечение заразило меня, и мне уже начало казаться, что я вижу, как под землей начинается могучая работа созидания растения.

— Сейчас, — закончил Иван Тарасович, взглядывая на часы, — гнездо тронулось в рост.

Этот момент ярко запечатлелся в моей памяти. Помню бледно-сиреневое небо, зубчатый край лесной полосы и выцветшую, обескровленную луну, застрявшую на линии горизонта, как медный пятак в щели копилки. Помню серьезные лица сотрудников, резкие морщины на лбу Бориса Ильича заместителя Кондратенкова, полное, добродушное лицо Зои Павловны с выражением внимания, блестящие глаза Веры…

Минута за минутой проходили в торжественном молчании. Однотонно гудели моторы, поддерживая температуру. Все еще работала дождевальная установка, хотя пыльная земля давно уже превратилась в мокрую грязь. Вокруг меня все стояли неподвижно и молча глядели на рыхлую землю.

И я уже начал с недоумением поглядывать на Кондратенкова: неужели он в самом деле намерен дожидаться, когда из семян вырастут деревья? Я невольно улыбнулся этой смешной мысли. А когда же мне покажут обещанное "самое интересное"? Или Кондратенков подразумевал под "интересным" электрический прогрев почвы и гнездовой способ посадки?

И вдруг у моих ног что-то шевельнулось — то ли покатились комочки земли, то ли шелохнулся кусочек гнилого листа. Я присел на корточки и увидел, что из земли торчит что-то беловатое, похожее на вылезающего червяка.

— Росточек! — еле слышно выдохнула Вера.

А Зоя Павловна всплеснула руками:

— Смотрите, Иван Тарасович, здесь целых четыре!

Я был ошеломлен: как росточки? Неужели из тех семян, которые мы только что посеяли? И как же это может быть?

Не веря самому себе, я шарил глазами по квадрату. Кончики ростков виднелись повсюду. Бледные, бескровные жители подземелья дружно выбивались на свет, энергично расталкивали комочки почвы, продвигали вверх семядоли.

И мне уже начинало казаться, что я могу глазами уследить за их ростом. Но, конечно, это была иллюзия. Как я узнал позже, деревцо Кондратенкова поднималось не больше чем на полмиллиметра в минуту. И тем не менее стоило три-четыре минуты не смотреть в какой-нибудь уголок, и уже на глаз можно было заметить перемены.

Нет, этого я не ожидал. Конечно, уезжая из Москвы, я знал, что Кондратенков занимается быстрорастущими деревьями. Но что такое быстрорастущее дерево? Я полагал, что Иван Тарасович привезет меня в лесной питомник, где будут в ящиках под парниковыми стеклами однолетки, а рядом с ними, на соседних грядках, — двухлетние и трехлетние деревца и тут же для сравнения обычные растения раза в полтора-два ниже. Я готовился запоминать цифры роста и списывать с фанерных дощечек латинские названия, соединенные знаком умножения (так обозначают гибриды).

И вдруг вместо этого мне показывают рождение дерева как химический опыт в пробирке. Подогрели, налили воды, взболтали — и трах: было семечко — стал росток.

Напряженное молчание сразу сменилось оживленным шумом. Все говорили сразу, шутили, смеялись, и все — ученые агрономы, шоферы, лаборантки и рабочие радостно кричали друг другу, показывая пальцами:

— Смотрите, как здесь пошли!

— А тут уже обгоняют!

— Нет, вы подойдите сюда!..

Во всех пяти гнездах одинаково тянулись к свету остроконечные росточки. Кондратенков решил пожертвовать одним из них, и я выковырял из земли почти прозрачный росток с корешком телесного цвета. Мы сфотографировали это дерево, родившееся десять минут тому назад. Оно лежало у меня на ладони — клочок кожуры с двумя белесоватыми отростками.

Между тем Вера, присев на корточки, проверяла, все ли питомцы вылупились на свет. Она первая заметила важную перемену в жизни растений и, бросив на землю блокнот, захлопала в ладоши:

— Иван Тарасович, зеленеют! И уже листочки! Гляньте, какие крошки! Словно шляпка гвоздя, не больше… Кондратенков взглянул на часы:

— Запишите себе, Григорий Андреевич. Произошло ответственное событие в биографии дерева. Растение зеленеет — это значит, что оно стало самостоятельным, детский период кончился. Сухой паек съеден без остатка, пора добывать пищу своими силами. И вот появилось зеленое вещество — хлорофилл. Его задача — улавливать из воздуха углекислый газ и превращать его в крахмал. А затем уже из крахмала, воды и солей растение построит и белки, и жиры, и клетчатку, и все клетки своего тела — для листьев, стеблей, корней и коры…

Минуты складывались в часы, а мы всё стояли и смотрели, переходили к соседнему гнезду и снова стояли и смотрели. Мы сравнивали, удивлялись, считали листочки, восхищались их нежной зеленью и быстрым ростом, уходили и снова возвращались, всякий раз- находя всё новые, а может быть, только ранее не замеченные подробности.

Понемногу разгорелся день, жидким золотом разлилась заря, и вот на востоке вспыхнула малиновая искра, заливая розовым светом бледные лица, серые от бессонницы.

— Ночь! — неожиданно скомандовал Кондратенков.

И эта команда была выполнена так же четко, как все предыдущие. Сотрудники извлекли из неистощимого грузовика складные металлические ящики и прикрыли сверху гнезда.

Снаружи ящики были отполированы, как зеркало, и в них тотчас же отразились наши ноги и колосья.

— Ну и всё! — весело сказал Кондратенков. — Больше смотреть нечего… Борис Ильич, распорядитесь дежурными. А пока пойдем завтракать. Сегодня нас угостят пончиками.

Уже возле самого института я нагнал Леву и взял его под руку.

— Ну как, — спросил я, — видали вы что-нибудь подобное на Курильских островах?

Но Леву не так легко было смутить:

— Конечно, в точности такого не видел, но зато было там другое, не менее удивительное. Не буду голословным, в свое время я вам покажу. И тогда вы сами оцените.

Я отошел несколько смущенный: неужели у профессора Рогова были "не менее удивительные" достижения?

Глава 3. Зачеркнуто крест-накрест

В честь рождения замечательных деревьев был устроен торжественный завтрак. Повар решил блеснуть искусством, и после пончиков, на удивление всем, появился гигантский торт, где на целой клумбе кремовых лилий и роз возвышался шоколадный тополь. Когда эта бисквитно-кремовая скульптура была разрезана на кусочки, за одним из столиков встал Борис Ильич — заместитель Кондратенкова.

Он протер очки и, поднимая тарелочку со своей порцией, сказал:

— Перед началом рабочего дня не полагается пить вино, но я считаю, что этот торт вполне заменяет бокал вина… Итак: за новое, небывалое дерево, за тополь стремительный, за первого представителя будущего семейства стремительных — Виоленти, нового семейства, еще не занесенного в ботанические каталоги! Я предлагаю окрестить новорожденного по правилам ботаники: Популюс Виолентус Кондратенкови…

— Не Кондратенкови, а популярис, то-есть народный, — перебил Иван Тарасович.

— Тополь советский!.. Тополь научный!.. Нет, обязательно Кондратенкова! послышались голоса.

Но в это время на пороге столовой появилась Верочка.

Она была назначена дежурной на утренние часы и поэтому пришла только к концу завтрака. И сразу споры смолкли. Все повернулись к дверям, и несколько человек сказали хором:

— Ну как?

Прошло не больше часа с тех пор, как они ушли от ростков. Но за это время, наверное, они уже подросли. И вот живой очевидец…

— Иди сюда, Верочка, иди к нам! Рассказывай, как там? "Как там?" — этим вопросом жил весь институт Кондратенкова. "Как там?" спрашивали мы каждого, кто приходил из-за лесной полосы. И всякий вновь прибывший с гордостью торопился сообщить самые свежие новости:

— Товарищи, я только что видел листья. Листья громадные, больше моих часов.

— Слушайте, а как точки роста?

— Точки роста? Будьте уверены, самые надежные! Последние сводки получались каждые полчаса. Мы обсуждали цифры, спорили о них, сравнивали, отмечали красным карандашом на диаграммах. О росте говорили в лабораториях, на полях, в клубе, в столовой, в библиотеке. А когда после обеда я лег подремать, в мою комнату влетел Лева и закричал во все горло:

— Вы слышали, четырнадцать сантиметров уже!.. Ох, извините, Григорий Андреевич, я вас разбудил, кажется…

Четырнадцать сантиметров… семнадцать… девятнадцать… Мы с увлечением следили за успехами своего детища. Первый листочек, второй, третий… Дело двигалось, дело шло. А мне кажется, это самое радостное в жизни: работать и видеть, что дело движется — то дело, в которое ты вложил душу.

Например, строить дом. Ряд за рядом класть кирпичи на фундамент, следить, как растет стена… второй этаж… третий… четвертый… Вот она уже переросла соседние здания, горделиво смотрит на их железные макушки, усаженные трубами… Вот и карниз. Широко расставив стропильные ноги, на нем утверждается шумная железная кровля… Лестничные ступени, паркет елочкой, двери, оконные рамы…

В забрызганных краской комнатах возятся веселые маляры, набивая узор по трафаретам. И вот уже визгливый алмаз режет стекла и мраморщики в последний раз полируют цоколь. И какие-то детишки, стоя на мостовой, показывают друг другу: "Смотри, это наши окна, здесь мы будем жить".

Или растить человека, слышать, как в первый раз, раскрыв беззубый ротик, он выговорит первое человеческое слово: "ма", потом, через несколько лет, начертив две косые палки с перекладиной, сказать ему: "Это буква "а"; год за годом передавать ему все достижения предшественников — от таблицы умножения до квантовой механики, учить ребенка гордиться своей Родиной — ее героями, рабочими, учеными, ее победами, славным прошлым и великим будущим, чтобы однажды прочесть в газетах, что за особые заслуги перед Родиной награжден такой-то — твой сын, или воспитанник, или ученик…

Или еще… Но примеры можно умножать до бесконечности. Я только хочу рассказать, какая праздничная атмосфера царила в институте в эти дни.

— Тридцать четыре сантиметра! — объявлял Кондратенков. — Сильно вытянулись междоузлия.

Кто-то пожимал руки, кто-то хлопал кого-то по плечу, кто-то поздравлял Ивана Тарасовича. Кондратенковцы так гордились удачей своего небывалого опыта!

— Видишь, — корила Верочка Леву, — а ты сомневался!

— А что такое междоузлия? — допытывался я. — Это хорошо, если они вытянулись?

И мне снисходительно объясняли, что междоузлия — это расстояния между двумя узлами, то-есть зачатками листьев, и что в узлах клетки растений делятся, а в междоузлиях они растягиваются, поэтому обычно стебель удлиняется за счет междоузлий.

Я записывал, кивая головой:

— Понятно, понятно… А когда дерево зацветет?

Читатели постарше не забыли, наверное, 1944 год. Они помнят, как, увидев красные и зеленые созвездия салюта, незнакомые люди спрашивали друг друга на улицах:

— Салют? В честь чего это? Говорят — Лида. А что такое Лида? Объявляли: важный узел железных дорог. Вчера тоже был салют… теперь каждый день. Какие молодцы наши солдаты! Да, и солдаты и генералы. Гитлеровцам каюк — они сами это чувствуют. А далеко от этой Лиды до Берлина?

Вот так же единодушно и в нашем маленьком мирке мы воспринимали известия о росте деревьев. Сухие цифры были насыщены для нас глубоким смыслом. Тридцать девять сантиметров. Это была новая ступень, новый шаг к победе. Всего час тому назад было тридцать семь… А листья растут хорошо? А какого цвета кора?..

Когда кончился беспокойный день, насыщенный сводками о сантиметрах, я забрал одеяло и отправился ночевать возле посадок. Как можно было спокойно спать до утра и не знать, что происходит с растениями! И я постелил плащ в пушистой пыли, подложил под голову кожаное сиденье из кабины трехтонки. От прохладной кожи приятно пахло бензином, пружины уютно поскрипывали под головой. А высоко надо мной висели неестественно яркие звезды, мелкая пыль Млечного пути; и Лебедь несся, вытянув шею, мимо ярко-голубой Веги.

— Григорий Андреевич! Ого-го, сюда! Кончаю ночь.

Это Петя Дергачев — шофер — звал меня посмотреть, насколько поднялись растения за последний час.

Дело в том, что растения, как мне объяснили, неодинаково растут днем и ночью. При свете они создают и накапливают материал. Рост идет главным образом в толщину.

В темноте же, расходуя запасы, накопленные днем, растения тянутся ввысь. Поэтому для нормального роста необходимо чередование дня и ночи. И Кондратенков решил установить для своего быстрорастущего гибрида особый режим: в течение дня несколько искусственных "ночей" под ящиками, а в ночное время светлые промежутки при помощи прожектора. "Кончаю ночь" — это означало: "зажигаю прожектор".

Услышав крик, я быстро вставал и спешил к посадкам.

Петя уже ожидал меня, держа руку на рубильнике. И вот ослепительно белое пятно ложилось на гнезда. Из темноты появлялись квадраты зелени. Они резко выделялись на фоне желтеющих колосьев. Широкие листья, отдельных растений перекрывали друг друга, образуя единую глянцевито оливковую поверхность, и от этого казалось, что гнездо растет сплошной массой, вздымаясь, как опара.

Мы осторожно погружали линейку в густую листву, стараясь нащупать почву.

— Как у вас, Григорий Андреевич?

— Пятьдесят один. А у тебя?

— То же самое. А как на крайнем квадрате?

— Как всегда, выше всех.

— Ну еще бы! Туда "ПН-55" светит — у него самый полезный свет.

И мы всерьез принимались обсуждать, почему у прожектора "ПН-55" самые полезные лучи.

Днем Петя Дергачев был шутником и балагуром, но ночью звезды настраивали его на задумчивый лад. Засветив прожекторы, он подсаживался ко мне и, рассеянно чертя щепочкой в пыли, неожиданно спрашивал:

— А как по-вашему, Григорий Андреевич, что в жизни нужнее всего?

Если поблизости был Лева — а это случалось чуть ли не каждую ночь: либо он дежурил сам, либо дежурила Вера, и он навещал ее, — юноша начинал отвечать не задумываясь:

— В жизни нужнее всего наука, и раньше всего наука о растениях. — Мы живем за счет растений: пища, одежда, топливо, строительный материал, краски, лекарства, даже кислород, которым мы дышим, — все это дают нам растения.

Какое бесконечное разнообразие форм! Дуб и плесень, рожь и одуванчик… Удивительная песчаная акация, которая может расти вниз головой, если ее вырвать с корнями, росянка — растение-паук… Да разве можно все перечислить!

И каждое дерево — это целый мир, где живут миллионы клеток, и каждая клетка — в свою очередь, сложнейший организм. Подумайте о хлорофилловых зернах, умеющих из воды и газа готовить сахар, растительное масло, хлопковое волокно, картофельный крахмал и ароматный сок ананаса. Подумайте о росте дерева — о том, какие силы поднимают многотонную крону дерева на десятки метров вверх. Понять этот мир, познать его законы, жизнь, структуру — это значит найти путь к изобилию и счастью для всех людей.

— А ты не увлекаешься, Лева? — осторожно спрашивала Верочка.

Эта деловитая и неуемная девушка как-то особенно бережно и любовно относилась к Леве. Она не спорила с ним, не поучала его, только чуть предостерегала: "Лева, опомнись… Лева, ты увлекаешься…"

Петя Дергачев внимательно слушал "за" и "против". Лицо его выражало неудовлетворение. Некоторое время он молчал, а потом обрушивал на нас следующий вопрос:

— А что такое счастье?

— Счастье, — начинал Лева, — это такая категория, которая…

И снова начиналась дискуссия, пока кто-нибудь не спохватывался:

— Петя, пора давать углекислоту! Заговорились…

В атмосфере содержится три десятитысячных доли углекислого газа. Но если его несколько больше, растение развивается лучше. Поэтому, по указанию Кондратенкова, наш быстрорастущий гибрид получал добавочную порцию.

Итак, дежурный и Петя Дергачев отправлялись подкармливать посадки углекислым газом, а я закрывал глаза до следующего прожекторного "утра" через два часа.

Конечно, далеко не все и всегда проходило гладко. На третий день, когда быстрорастущие уже давным-давно переросли пшеницу и возвышались над нивой широко разросшимися густо-зелеными купами, Кондратенков решил вырубить лишние деревья, чтобы оставшиеся могли свободнее куститься… Два часа спорили они с Борисом Ильичом, какие стволы убрать, какие оставить, и каждый из нас, стоя в отдалении, беспокоился о судьбе своего любимца. Но как только рубка была закончена, налетел вихрь-и какой., не хуже чем в день нашего приезда! Низкорослые еще лесопосадки вокруг пшеничного поля не смогли прикрыть от ветра наши гнезда. Буря всей силой обрушилась на бугор. Два быстрорастущих деревца были сломаны, у других облетели листья.

Металлические ящики были уже малы, а специальные сборные домики еще не готовы, и нам пришлось сооружать перед гнездами баррикаду из автомашин, ящиков, кожаных сидений и бортовых досок в ожидании, пока плотники в мастерской закончат подгонку щитов.

Наконец домики были собраны, растения укрыты, обмыты, подкормлены углекислым газом. Но тут случилась новая, беда — утечка газа в кране. Выяснилось это не сразу, только к вечеру, и многие растения просто захлебнулись от избытка углекислоты. Пришлось их проветривать, даже снабжать кислородом, как тяжелобольных.

Борис Ильич, отчаявшись, предлагал бросить всё и посадить новые гнезда, но Кондратенков сказал:

— Не страшно, если иные пропадут. Зато выживут самые крепкие!

И настойчивость его оправдала себя. К вечеру все пришло в норму. Деревья снова тронулись в рост, и опять мы могли радоваться, сообщая друг другу:

— Сто семьдесят один… есть даже сто семьдесят три… Вот настолько выше Верочки, честное слово! А вы заметили в самой яркой зелени красноватый оттенок?.. Да, да, это говорит о изобилии хлорофилла…

Так продолжалось дней шесть или семь — я уж не помню точно, сколько именно. К этому времени наши питомцы выросли метра на два с лишком. Во всяком случае, мы смотрели на них снизу вверх. Теперь это были тоненькие, стройные молодые деревья, увенчанные неширокой кроной, с огромными, в мою ладонь величиной, красновато-зелеными глянцевитыми листьями. На каждом квадрате оставалось только два дерева, остальные отстали в росте и были вырублены. Зато внизу Кондратенков вместо так называемого "подроста" посадил еще раз семена, и новое поколение бурно развивалось под защитой листвы старших товарищей.

Понемногу мы привыкли к успехам наших растений, даже начали воспринимать как нечто само собой разумеющееся, если они поднимались на тридцать-сорок сантиметров в сутки.

Но вот однажды, выйдя к обеду, я заметил, что настроение в столовой какое-то неуверенное. Не было ни горячих споров, ни новых цифр, ни веток, ни листьев, ни междоузлий, ни узлов. Я трижды переспросил Веру, прежде чем она решилась нехотя ответить мне:

— Всего четыре сантиметра с самого утра.

Всего четыре сантиметра с самого утра! Для нашего дерева это была катастрофа.

После обеда весь институт собрался вокруг посадок.

Надо сказать, наши питомцы не понравились мне на этот раз. Вид у них был какой-то несвежий и понурый. Широкие листья уныло повисли; даже цвет у них чуточку изменился: вместо красноватого оттенка появился коричнево-желтый.

А у многих кончики подсохли и края пожелтели.

Я обратил внимание Кондратенкова на эти подсохшие края.

— Само собой разумеется, с влагой неладно, — согласился он. — Мы даем им пить вволю, но, очевидно, этого недостаточно. Для дерева нужно, чтобы самый воздух был влажным.

— А нельзя ли поливать их сверху? — спросил я.

— Мы так и делаем, но это не достигает цели. Весь воздух над пустыней нельзя увлажнить. Конечно, лучше всего растить дерево в стеклянной банке — там оно у себя дома и само регулирует влажность. Мы могли бы заказать и трех- и пятиметровую банку, но я не хотел этого. Наша задача дать в колхозы массовую здоровую, выносливую породу, способную бороться с невзгодами. Все эти искусственные укрытия, прожекторы, углекислый газ я разрешал только в первые дни, чтобы задать темп. Со вчерашнего вечера домики отменены. Пусть деревья привыкают к естественной обстановке.

— А вы не думаете, что они из-за этого заболели?

— Н-н-не знаю… не лишено вероятия. Может быть, получился слишком резкий переход. Во всяком случае, я заказал в мастерской новый каркас для больших домиков… Посмотрим…

На ночь над гнездами был поставлен новый домик, чтобы деревья, укрытые от ветра, могли установить нужный им водный режим.

Часа в четыре утра Кондратенков, который провел возле автомашин бессонную ночь, приказал разобрать постройку. Мы растащили щиты и убедились своими глазами, что хлопоты не помогли: деревья почти не выросли за ночь, а листья у них заметно пожелтели.

И снова мы молча стояли, глядя на наших питомцев, беспомощные врачи у постели немого больного. А так хотелось подойти к дереву и ласково спросить его: "Что с тобой, дружок? Что у тебя болит? Хочешь пить? Может быть, тебе холодно здесь? А может быть, слишком жарко?"

Деревья молчали. Только когда пробегал ветерок, непонятно о чем шелестели их выцветшие листья. А один листок, весь лимонно-желтый, оторвался от ветки и, поколыхавшись в воздухе, спланировал под ноги Кондратенкову.

Иван Тарасович подобрал его.

— Вполне сформированная разъединительная ткань, — сказал он тоном лектора и добавил, обращаясь ко мне: Такая ткань образуется на черенках осенью. Она отделяет увядшие, уже ненужные листья от ветки.

Помню, что я залюбовался спокойствием Кондратенкова.

А ведь это был тот же самый человек, который в день нашего знакомства поразил меня своим живым и увлекающимся характером!

— Иван Тарасович, может быть это действительно осень? — спросил я; пользуясь своим положением неспециалиста, я позволял себе высказывать самые невероятные предположения. — Я хочу сказать, что ваше дерево уже прошло свой сезон роста, а теперь ему нужна передышка, как бы зимний отдых, и оно теряет листья.

К моему удивлению, Кондратенков серьезно обдумал мой вопрос.

— Дело у нас новое, небывалое, — сказал он, — могут быть всякие неожиданности. Мы еще не знаем до конца все, что происходит в живой клетке. Но не думаю, что вы правы… Вот, посмотрите: подрост, который моложе на четверо суток, тоже желтеет. Значит, дело не в возрасте и не в темпе роста, а во внешних условиях. Во всяком случае, мы уже знаем, что влага здесь ни при чем. Будем исследовать остальное: воздух, свет, почву, тепло…

И он ушел от нас, спокойный, выдержанный, не растерявшийся ни на секунду.

— Эх, жалко, профессора Рогова нет! — вздохнул Лева.

— А что твой Рогов, — возмутилась Вера, — о двух головах, что ли? Чем он лучше Ивана Тарасовича? Разве он выращивал деревья за неделю?

Лева пожал плечами.

— Я ничего не имею против твоего Ивана Тарасовича, — сказал он с обидой, подчеркивая "твоего". — Они оба великие ученые и, работая вместе, творили бы чудеса. Так я думаю. У профессора Рогова тоже было чем похвастать.

Но я молчу. Еще придет время вам удивляться.

Девушка промолчала. Она даже не спросила: "Не увлекся ли ты, Лева?" Сегодня Верочка была недовольна своим другом.

Лева собрался съездить на станцию за своим багажом и узнать заодно, нет ли известий о Рогове. И девушка никак не могла понять, как можно в такое время покинуть посадки и равнодушно уехать по своим делам…

Последовательно выполняя свою программу, Кондратенков в течение дня проделал множество экспериментов. Были поставлены опыты с углекислым газом — с уменьшенной дозой и с усиленной.

Для одного гнезда была создана атмосфера, насыщенная кислородом. Проводились опыты с длинной и короткой ночью. В лаборатории изучались пробы воздуха, почвы, срезы листьев и древесины.

К вечеру наши деревья потеряли почти все листья, стояли серые, голые, как будто действительно наступила зима. Но в это время Борис Ильич предложил новый метод лечения.

У помощника Кондратенкова была удивительная память.

Он один заменял в институте справочный отдел, сельскохозяйственную энциклопедию и библиографическое бюро.

В голове его в стройном порядке хранились даты, номера, названия и точные протоколы всех агротехнических опытов за последние тридцать лет.

На этот раз Борис Ильич вспомнил, что еще в 1939 году в одном из украинских институтов удавалось ускорять рост дубов чуть ли не в десять раз, выращивая их в атмосфере искусственных тропиков. Мысль казалась правильной: на юге, в жарких и влажных странах, растительность богаче, чем на севере. Но сам Борис Ильич, выдвинувший новую идею, не решался ее отстаивать: кто знает, а вдруг получится хуже!

— А как же иначе! Сидеть и смотреть, как деревья сохнут? — горячилась Верочка. — Надо пробовать, надо рисковать. Деревьям нужна решительная встряска… Это поможет им!

— А ты не увлекаешься, Верочка? — поддразнивал подругу уже вернувшийся со своим багажом Лева.

Анализы пока что результата не дали, и Кондратенков принял разумное и осторожное решение: одно гнездо перевести в "тропики", прочие же оставить для контроля. Призванный для совета Петя Дергачев взялся в трехчасовой срок оборудовать электрическую баню.

Трудно было сказать заранее, приведет ли этот опыт к удаче, но все сразу оживились: все-таки появилась хоть какая-нибудь надежда.

Желающих помочь нашлось сколько угодно, и через два часа и двадцать минут домик был установлен, оборудован электрическими каминами, шлангом для подачи теплого пара и стеклянными окошечками для приборов.

Иван Тарасович сам приготовил нормальный раствор, то-есть раствор всех необходимых для растений солей: калийных, фосфорных и азотных, и заставил Зою Павловну полчаса размешивать и взбалтывать воду, чтобы крупинки не оседали на дно. Больные деревья были тщательно политы, причем старательный Лева даже опрыскал листья и ветки. "У нас на Курильских островах всегда так делали", сказал он.

Выждав около десяти минут, Кондратенков распорядился устроить "полную ночь". Одно гнездо было спрятано в "домик", прочие же контрольные гнезда остались открытыми, и Борис Ильич стал возле приборов. Теперь нам ничего не было видно, но никто из нас не ушел в институт. Больше того, закончив работу, сюда, к посадкам, пришли все сотрудники — ученые и неученые: агротехники, старшие и младшие лаборанты, садовники, плотники, повара, уборщицы, фельдшер и киномеханик. Вокруг гнезд собралась целая толпа. Кое-кто старался заглянуть в окошечки и рассмотреть позади термометров подопытные деревья. И все мы, волнуясь и надеясь, строили предположения о результатах опыта.

Наконец срок прогревания кончился. Иван Тарасович выпустил пар, подождал, пока внутри установилась прохладная температура, подал знак. Передняя стенка домика была снята в одно мгновение, и мы увидели… нет, лучше бы мы не смотрели совсем!

Да, деревья выросли, но как! Стволы их искривились, изогнулись винтом, на них появились шишки размером с кулак и узенькие шейки, не толще пальца. Редкие листья, такие же желтые, как прежде, разрослись невероятно и стали похожи на какие-то скрюченные, шероховатые ослиные уши. Отдельные ветки свешивались до самой земли, а дм навстречу вылезали бледные крючковатые пальцы и колени корней.

Никто не проронил ни слова. Безмолвным вздохом толпа встретила появление этих уродов.

Что произошло? Недоумевая, я искал ответа в глазах сотрудников. Напротив меня стоял Борис Ильич — он как-то сразу постарел, обмяк, стал меньше ростом. Зоя Павловна была поражена — полные губы ее приоткрылись, в глазах стояли слезы. Вера смотрела в землю устало, покорно и терпеливо. За ней я видел Леву, бледного, растерянного, с выражением откровенного ужаса в широко раскрытых глазах.

И только Кондратенков стал еще суше, строже и прямее, и на скуластом лице его была написана непреклонная решимость.

С минуту стояли мы пораженные, не находя слов. Затем одно из ужасных деревьев вздрогнуло и, медленно перегнувшись пополам, положило на землю свою уродливую крону. Зоя Павловна вскрикнула, шарахнулась в сторону и толкнула другой тополь. И это дерево, точно сломавшись посредине, там, где был узенький перешеек, упало на первое. Стволы легли крест-накрест, как бы перечеркнув гнездо, словно хотели сказать, что вся работа пошла насмарку: то, что сделано, никуда не годится, и нужно начинать с самого начала.

Глава 4. Много вопросов и ни одного ответа

Обычно после ужина весь институт собирался на террасе. Молодежь танцевала, старики курили, читали газеты, и все вместе горячо обсуждали диаграммы роста. Но в этот день разговор не клеился, сотрудники сразу же разошлись с вытянутыми лицами. Петя Дергачев, который прежде, играя со мной в шашки, неотвратимо запирал мне штуки три-четыре, сегодня подставил под удар три простых и дамку. Проиграв партию, он вдруг спросил меня: "А что такое злокачественное перерождение?" и, не получив ответа, уклонился от реванша.

В половине одиннадцатого пришлось отправиться спать.

Но и заснуть мне не удалось. Ночь была душная, парная.

Я долго ворочал нагретую подушку и все не мог найти прохладного местечка, чтобы положить щеку.

В самом деле, отчего бывает злокачественное перерождение тканей? Отчего оно бывает у людей и может ли быть у дерева?

Я вздохнул, выпутался из горячей простыни и подошел к окну. В саду было так же душно, как и в комнате. На меня пахнуло запахом цветов и преющей земли. На секунду вспыхнула зарница, осветила темно-голубое небо и округлые силуэты деревьев, четкие, словно вырезанные из черной бумаги. Затем снова все погрузилось в непроглядную тьму.

— Значит, ты из-за этого поехал? — услышал я шопот где-то совсем близко.

— А ты думала-зачем?

— Я думала, из-за болезни профессора Рогова.

— Профессор уже выздоравливает.

Вера вздохнула, потом снова принялась выспрашивать:

— Отчего же ты мне сразу не сказал?

— А ты бы сразу сказала на моем месте?

— Не задумываясь.

— Это только так кажется.

— Теперь мы должны сказать всем.

— А как ты думаешь, они поймут правильно?

— Обязательно поймут. Хочешь, я скажу?

— Нет, ни в коем случае! Это неудобно. Почему же это девушка будет говорить!

— Ну что ж, я девушка, ты юноша- какая разница?.. В сердцах я захлопнул окно. Эх, молодость, молодость, у нее свои заботы! "Ты скажи — я скажи, мне неудобно тебе неудобно…" Пошли прахом многолетние труды, провалилась работа целого института, а Лева с. Верой объяснились в любви и счастливы. И всерьез еще обсуждают, кому из них нужно объявлять об этом и что мы, посторонние, подумаем. Что подумаем? Снисходительно улыбнемся и вздохнем от зависти.

Я закрыл окно на задвижку (все равно духота) и лег в постель, твердо решив немедленно заснуть.

Во втором этаже над моей головой кто-то ходил по комнате из угла в угол. В ночной тишине гулко и резко отдавались шаги. В них не было однообразия, и это мешало мне заснуть. Мне казалось — я могу по походке проследить мысли этого человека. Вот он спокойно обдумывает что-то: шесть шагов по диагонали, поворот на каблуках и снова шесть шагов по диагонали. Вот найдено удачное решение: довольный собой, он печатает каждый шаг, ставя ногу на каблук и прихлопывая носком. Вдруг остановился: неожиданное возражение. Теперь начинается сумбурная беготня мелкими шажками — так суетятся звери, запертые в клетку. Наверное, он, шагающий, тоже думает о перерождении.

В самом деле, почему такие полезные вещи, как тепло и влага, могли отравить деревья? Неудачное сочетание? Но ведь такие же, похожие на "тепловую баню", парные южные ночи сами по себе бывают здесь, в степи. Сегодняшняя ночь, например. Или растения заболели еще раньше? Может быть, скоростной рост — тоже болезнь?

Теперь человек наверху пришел к какому-то выводу. Беспокойные шага опять сменились ритмичной походкой с каблука на подошву: раз-два, раз-два, раз-два и пауза. Сколько же можно? Когда, в самом деле, прекратится эта чечотка? Люди устали и хотят отдохнуть. У всех нервы. Пойти постучать к нему, что ли?

И я отправился на второй этаж.

Здесь был такой же коридор, как и внизу, со скрипучими дощатыми полами и такие же двери, выкрашенные цинковыми белилами. Я отсчитал третью слева комната № 24.

В ответ на мой стук шаги приблизились, отрывисто щелкнул английский замок.

— Войдите! — сказал Кондратенков. — Входите, Григорий Андреевич.

Я был смущен: как же мне не пришло в голову, что надо мной может быть квартира Кондратенкова!

— Извините, я не хотел мешать… — сказал я. — Я думал, что это кто-нибудь из сотрудников.

— Ничего, заходите. Нам с Борисом Ильичом тоже не спится.

Только тут я заметил крупную фигуру заместителя Кондратенкова. Борис Ильич сидел в глубоком кожаном кресле и, подперев щеку кулаком, молча смотрел в пол. Он даже не пошевелился, когда я задел его, пробираясь к дивану.

Наступило принужденное молчание.

Иван Тарасович первый прервал его.

— Может быть, вы хотите почитать что-нибудь? Выбирайте, — сказал он, заметив, что я смотрю на полку с книгами. — Только у меня больше классики. Я люблю перечитывать хорошо известные книги, открывать забытое, пропущенное, незамеченное, вдумываться в строчки, спорить иногда. Как раз недавно я спорил с Львом Толстым. Вот Левин из "Анны Карениной" — у него же дикие понятия о земледелии, совершенно средневековые.

Он помолчал и снова прошелся по комнате.

Я понял, что разговор о литературе ведется только ради меня, и резко спросил:

— Что вы думаете делать дальше?

Иван Тарасович как-то сразу насторожился:

— А что, собственно, случилось? Рядовая неудача. Будем искать. Найдем причину — устраним.

Но я почувствовал холодноватую отчужденность в его словах, и мне показалось это обидным.

— Я вас спрашиваю не из простого любопытства, — сказал я. — Мне дорого ваше дело и его успех. Будь я специалистом, я бы тоже искал причины, но я не биолог, я журналист и, как журналист, могу помочь вам хотя бы в печати. Можно поместить статью о вас, рассказать, что здесь творятся замечательные дела, что вашу работу надо продолжать, расширять, привлекать новых людей и новые институты. Я думаю, если печать поддержит вас, это пойдет на пользу. Вот почему я спрашивал ваше мнение… В институте идут разговоры о перерождении тканей. Ведь это какая-то глубокая внутренняя болезнь. А что, если она неминуема? Может быть, при таких темпах роста дерево вообще неспособно вырастить здоровую ткань?

Кондратенков испытующе посмотрел на меня.

— Я думал об этом, — просто сказал он, — но не верю в пределы у природы, а у науки — тем более.

Борис Ильич вздохнул и переместил голову с правого кулака на левый.

— Выше головы не прыгнешь, — вздохнув, произнес он. — Прыгают только с шестом. А чтобы прыгнуть за облака, берут не шест, а пропеллер. И, в свою очередь, сколько ни улучшай пропеллер, он никогда не поднимет за пределы атмосферы. На это способен только реактивный двигатель.

Я не хочу сказать, что нельзя подняться выше, но, видимо, нам нужен шест нечто принципиально новое.

Мне очень понравилась мысль Бориса Ильича, и я позволил себе вмешаться:

— Разрешите мне привести пример из близкой мне области-из журналистики. Допустим, я написал статью. Закончил, прочел — вижу недостатки. Исправил слог — стало лучше. Сократил — еще лучше. Изменил описания, нашел новые сравнения, уточнил мысли-еще лучше. Но вот настал момент, когда ни переделки, ни добавления, ни сокращения, никакие заплаты не улучшат этой статьи. Чтобы сделать еще лучше, нужно писать заново. И вот я хочу спросить вас… не посоветовать, а спросить: может быть, ошибка не в отдельных выражениях, а в самом замысле? Может быть, и ваша работа требует не исправления, а перестройки? Я думаю, очень трудно поставить перед собой такой вопрос. Но вот и Борис Ильич говорит о том же.

Кондратенков прищурился.

— Я понимаю вас, — задумчиво произнес он. — Иногда нужно большое мужество, чтобы отказаться от проделанного и свернуть на новую дорогу. Между прочим, в жизни Мичурина был такой поворот, когда Иван Владимирович зачеркнул весь труд своей молодости и начал сначала. Долгие годы он работал над акклиматизацией южных пород, заботливо выращивал привозные растения на самой лучшей почве, терпеливо приучал их к Козловскому климату. Но годы, труды, неудачи и даже успехи убедили его, что акклиматизация не оправдала себя. И Мичурин бросил налаженный сад, купил другой участок, с худшей почвой, и перешел на него, чтобы заниматься не акклиматизацией, а созданием новых, местных пород… В свое время, — добавил Кондратенков, — у меня тоже был крутой поворот. И вот сейчас я проверял всю свою работу-каждый шаг, который я сделал с того памятного дня…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В НАШИ ДНИ

Глава 5. Крутой поворот

В этот день, 24 октября 1948 года, Кондратенков чувствовал себя именинником с самого утра, с той минуты, когда сынишка принес ему в постель газету, и, развернув шуршащие листы, Иван Тарасович прочел на первой странице:

"В Совете Министров СССР и ЦК ВКП(б)

О плане полезащитных лесонасаждений…"

— Ага, вот и на нашей улице праздник! — сказал Кондратенков сыну.

— А почему? — спросил Андрюша и, проворно взобравшись на кровать, уселся верхом на бедре у Ивана Тарасовича, воображая, что это седло.

Отец с сыном жили в большой дружбе. Мать Андрюши погибла во время Отечественной войны (она была врачом), и Иван Тарасович воспитывал ребенка один, несколько своеобразно, обращаясь с ним, как со взрослым. Он подробно рассказывал сыну про все свои заботы, и вместо сказок мальчик привык с детства слушать истории о лесах, цветах и зеленых листьях. Андрюша по-своему расцвечивал фантазией рассказы отца и в детском саду играл с товарищами в лесной питомник или в закрепление сыпучих песков…

В соседней комнате зазвонил телефон, и Андрюша спрыгнул на пол. В семье у него были строго определенные хозяйственные обязанности: открывать дверь, подходить к телефону и убирать свою постель. И мальчик всегда был пунктуален и никого не допускал в свою сферу.

Звонили от профессора Рогова. Профессор спрашивал, вернулся ли Иван Тарасович с Украины, и напоминал, что сегодня они оба должны быть в министерстве в двенадцать утра.

"Теперь я понимаю, почему он меня вызвал в Москву, — сказал себе Кондратенков: — это в связи с постановлением Совета Министров".

Затем Кондратенковы делали зарядку, затем завтракали, причем младший задавал вопросы, а старший, раскладывая корочки хлеба на карте, объяснял, что такое защитная полоса.

— Смотри, — говорил он, — вот это синее — океан, а здесь — степи и пустыни. Отсюда, с океана, дуют влажные ветры. Они приносят дождь. А отсюда, из пустыни, приходит сухой и жаркий ветер — суховей. Это вредный ветер: он сушит хлеба в поле, портит колхозный урожай, мешает нам работать. Но вот товарищ Сталин дает приказ: не пускайте к нам засуху, преградите ей дорогу-пусть на колхозных полях всегда будет богатый урожай! Об этом и написано сегодня в газете. Видишь, это коричневое — высокие горы, Урал. А это другие горы — Кавказские. Мы с тобой были там в прошлом году. Между Уралом и Кавказом, как в ворота, проходил в нашу степь суховей. Но теперь мы поставим здесь преграду-лесные полосы. Одна пройдет от Уральских гор до моря, другая от Кавказа до Волги. По берегам рек — на Волге, на Дону — повсюду вырастут зеленые заборы. Тебе все понятно?.. Кушай как следует, не размазывай по тарелке.

А после завтрака отец с сыном вместе дошли до детского сада и здесь расстались. Андрюша побежал к сверстникам, чтобы высаживать веточки на песочной куче, а Иван Тарасович пошел в министерство.

Да, конечно, сегодня был праздничный день у лесоводов. На всех витринах висели газеты с картами, издалека можно было заметить косые линии будущих зеленых фронтов борьбы с неурожаем. Люди толпились у газет, заглядывая друг другу через плечо, и Кондратенков довольно улыбался. Приятно было сознавать, что он лесовод, что его специальность оказалась такой нужной.

— Интересно, как же это деревья сами по себе переделают климат?

"Кто это сомневается? Ах, этот старичок в очках". Кондратенков зорко оглядывает его. Вероятно, это страстный любитель последних известий — он прочитывает газету от заголовка до подписи редактора и в летние вечера, сидя на крылечке, пересказывает соседям международные обзоры. Конечно, у него есть постоянные слушатели, с его мнением считаются во дворе. Нельзя оставлять у старика сомнения. И Кондратенков с ходу бросается в атаку.

— Именно так: дерево меняет климат, — убежденно и громко говорит он. Дерево делает его влажным. Почему?. Потому, во-первых, что оно загораживает посевы от ветра. Вы же знаете, что белье на ветру быстрее сохнет. И с почвой и с посевами — то же самое: ветер их сушит. А это очень вредно, особенно если нет дождей. Во-вторых, леса сохраняют дождевую воду. Листья прикрывают ее от солнца, как крышей. И снег дольше не тает в лесу, а весной талая вода стекает медленнее. А в-третьих, дерево само увлажняет воздух. Как? Очень просто: корни тянут из земли соки. Эти соки нужно подать на макушку, метров на сорок-на высоту двенадцатого этажа. Не всякий насос способен на это. И вот, чтобы создать движение соков, листья испаряют влагу, насыщая воздух. Корни тянут воду из земли, а листья ее испаряют…

Подходят новые люди, прислушиваются. И кто-то уже спрашивает, где достать семена, и кто-то записывает телефон. А сомневающийся старик, широко улыбаясь, одобрительно кивает головой. Сегодня вечером у себя на дворе он повторит лекцию о лесе. И когда дело дойдет до участия в лесопосадках, его дом выйдет первым.

По случаю воскресенья в министерстве было пустовато.

В приемной управления одинокий посетитель читал газету, загородившись развернутым листом. У машинистки на каретке тоже лежала газета с картой зеленых полос.

И Кондратенков сказал им обоим:

— Я бы на вашем месте сегодня украсил министерство флагами и зеленью.

— А стоит ли из-за этого ломать ветки, Иван Тарасович? — произнес посетитель, опуская газету, и Кондратенков увидел пышные седые кудри, широкий лоб и близорукие насмешливые глаза профессора Рогова.

— Иннокентий Николаевич, здравствуйте! Я вас не узнал.

— А я полагал, что вы уже не приедете, Иван Тарасович. Я вам четыре "молнии" послал.

— Меня нелегко было застать, Иннокентий Николаевич, я колесил по всей Украине. Если бы вы знали, сколько впечатлений, сколько материалов!

— Потом расскажете. Я вам сюрприз готовлю, пожалуй. поинтереснее Украины. У нас тут большие дела вершатся…

Но более подробно Рогов не успел рассказать, потому что дверь кабинета раскрылась и через приемную пробежал взволнованный, чем-то, видимо, обрадованный человек в пенсне. Кондратенков узнал академика Щуренкова из Киева — известного селекционера, создателя новых мичуринских сортов: грушерябины киевской и вишнечеремухи днепровской.

— Профессора Рогова просят пройти, — церемонно объявила секретарша.

— Идемте, Иван Тарасович, вам тоже нужно быть там.

В кабинете собралось человек двенадцать, большей частью работники министерства и Сельскохозяйственной академии. Кондратенков знал в лицо всех присутствующих, кроме одного — высокого седого человека с большим шрамом на виске.

Начальник управления встал из-за стола, чтобы пожать руку профессору, и при этом вопросительно взглянул на его спутника.

— Кандидат сельскохозяйственных наук Иван Тарасович Кондратенков, представил Рогов, — мой заместитель, ученик и, смело могу сказать, крупнейший специалист по быстрорастущим.

— Ага, очень приятно! — сказал начальник.

Он сел за стол и, положив на стекло свои большие узловатые руки, продолжал, обращаясь только к профессору Рогову:

— Вы, конечно, знаете, зачем я вас вызвал. Мы разворачиваем небывалую работу по лесопосадкам. В опубликованном сегодня постановлении правительства есть параграф, где сказано буквально так: "…включать в насаждения как долговечные, так и быстрорастущие породы…" Вас, Иннокентий Николаевич, считают лучшим знатоком в вопросах роста. Министр хочет, чтобы вы возглавили всю селекционную работу по быстрорастущим. Нам нужно, чтобы деревья росли еще скорее, как можно скорее. Чем скорее — тем лучше. Я хотел бы выслушать ваши соображения.

Несколько секунд профессор молча глядел на свои ногти. Кондратенков заметил, что его учитель волнуется.

— Селекция лесных пород, — начал Рогов, — требует большого времени. Путем отбора можно вывести новую породу через четыре, а то и пять поколений, то-есть по меньшей мере через двадцать-двадцать пять лет. Такие сроки, конечно, нас не устраивают. Но сама природа подсказывает нам более экономный путь. Отдельные виды тропического бамбука могут расти со скоростью до семидесяти сантиметров в сутки. У нас тоже есть бамбук — в Грузии и на Курильских островах. Курильский бамбук хорошо переносит суровый климат…

— Если вы предлагаете морозостойкий бамбук, — прервал начальник, — это не совсем то, что нужно. Мы не хотели бы устраивать бамбуковые заросли на колхозной пашне.

— Нет, нет, об этом не может быть и речи! Бамбук для меня только трамплин, просто он удобен для наглядных опытов. Я хочу разгадать тайну его роста и, владея этой тайной, заставить наши деревья расти в таком же темпе. Полагаю, эту задачу можно решить в течение шести-семи лет, работая одновременно на трех опытных участках: на Курильских островах, в Колхиде и где-нибудь в степях. Но прежде всего нужно немедленно отправить экспедицию в тропики…

Начальник поморщился.

— Обязательно в тропики? — переспросил он.

— Обязательно! — с ударением повторил Рогов. — Можно в Индию, можно на Цейлон, Яву, в тропическую Америку или на тихоокеанские острова — по вашему выбору. Экспедиция должна быть немногочисленной, но продолжительной. Лично я уже стар для таких путешествий, и во главе экспедиции мне хотелось бы видеть моего помощника — Ивана Тарасовича Кондратенкова. Я безусловно доверяю ему это настоящий ученый, знающий, энергичный, с широким кругозором. И если я выйду из строя, он доведет дело до конца.

— А вы, товарищ, не возражаете? — спросил начальник.

Кондратенкову показалось, что вопрос задан только из вежливости.

И тогда Иван Тарасович поднялся и тихо, но явственно произнес:

— Я несогласен с профессором Роговым.

Впоследствии Кондратенков говорил, что это был самый смелый поступок в его жизни. Ему пришлось немало испытать на своем веку, но ни разу — ни в тайге, ни на ледниках, ни на горных реках, ни в пустынях, куда он забирался в своих экспедициях, и даже на фронте, в штыковой атаке, ему не нужно было столько смелости, сколько понадобилось для того, чтобы встать и сказать тихо, но явственно: "Я несогласен с профессором Роговым".

Одной этой фразой зачеркивались пятнадцать лет работы под руководством старого учителя, и прежняя диссертация, и заманчивая экспедиция в тропики, и все начатые исследования, и даже самая возможность работать с Роговым. Отныне Кондратенков брал на себя ответственность за самостоятельные решения. Пятнадцать лет исканий, ошибок, находок и сомнений, и опыт прежних экспедиций, и трехмесячная поездка по Украине, и кто знает, сколько бессонных ночей были вложены в эти пять слов: "Я несогласен с профессором Роговым".

Черные глаза начальника глядели вопросительно и строго.

— Я считаю, — пояснил Кондратенков, — что грех опытных участков и полсотни сотрудников мало для решения проблемы.

— Ах, только-то? — удивился начальник управления. — И из-за этого вы бунтуете? Сколько же нужно участков, по-вашему? Четыре? Пять?

— Нужен опытный участок в шесть миллионов гектаров и тридцать миллионов сотрудников приблизительно, — решительно произнес Кондратенков.

Профессор Рогов ахнул. Начальник удивленно поднял левую бровь, но, убедившись, что Кондратенков не оговорился, указал ему глазами на кресло.

— Садитесь, — сказал он, — и рассказывайте подробнее. Видя, что его слушают внимательно, Кондратенков начал говорить со своей обычной убедительностью:

— Только вчера я приехал с Украины. Я осматривал там лесные районы и опытные лесонасаждения. Дорогой мне пришлось побывать в Дымере у академика Григория Ивановича Криниченко. И вот что я там услышал.

Перед Григорием Ивановичем была поставлена задача: улучшить кукурузу. Каждый из нас, селекционеров, получив такую задачу, взял бы участок для опытного поля и начал бы на своем опытном поле экспериментировать год, два, три. Как же ведет работу Криниченко? Он делает опытным полем всю Киевскую область. Он проводит беседы в обкоме и во всех райкомах, выступает в сельсоветах и колхозах. Он добивается, чтобы ни один звеньевой не снимал урожая, не осмотрев своего кукурузного поля. Он радуется, когда видит у контор в колхозах объявления: "За кукурузу с пятью початками — три трудодня". Опыт ставится на тысячах участков. Все кукурузоводы Киевщины становятся сотрудниками Криниченко. И в результате в течение одного лета найдена кукуруза с шестью и даже с семью початками. Выводится новый сорт, который ученый-одиночка на своем огороженном участке создавал бы три-четыре года.

И вот я предлагаю точно так же организовать работу с лесными породами. Нужно сделать так, чтобы каждый гектар защитных насаждений был экспериментальным полем, чтобы каждый участник лесопосадок стал нашим научным сотрудником, чтобы у нас на учете было двадцать или сорок миллионов лаборантов. Лес будут сажать на Урале и на Дунае, на тощих почвах и на жирных, в пустынях и в поймах рек, на буграх и в лощинах. Все разнообразие природных условий, все варианты тепла, света, влаги, почвы будут испробованы на этом гигантском участке. Нигде в мире, никогда в истории никто еще не сажал столько леса. И мы, лесоводы, не имеем права в эти дни замыкаться в лаборатории. Нужно смотреть не на чужеродный бамбук, а на наши массовые породы: на дуб, сосну, березу, клен, лиственницу, тополь. У нас будут миллиарды сеянцев, мы должны изучать их миллионами глаз и всей работой руководить из единого центра, с Иннокентием Николаевичем во главе. Я считаю, что селекцию быстрорастущих нужно организовать именно так. Результаты будут необыкновенными, их даже невозможно предвидеть.

Кондратенков высказал все это одним залпом, глядя прямо в глаза начальнику управления, и, только закончив, оглянулся на Рогова.

Старый профессор был не удивлен и даже не возмущен, а просто взбешен. Он с трудом мог говорить от негодования.

— Выступление доцента Кондратенкова (не "моего заместителя", не "Ивана Тарасовича", а "доцента Кондратенкова" — чужого человека) явилось для меня неожиданностью. То, что он предлагает, увлекательно, но несерьезно. Для науки это шаг назад. Мы, биохимики и физиологи, ушли далеко вперед от детской стадии пассивного отбора. Дерево в лесу растет именно так, как ему нужно. Естественная скорость роста продиктована ему природой. Отбор может улучшить породу на десять процентов в пределе.

— Пределов у природы нет и быть не может, — отчаянно спорил Кондратенков. — Стахановцы наших полей доказали это. Если. на просе при норме пятнадцать центнеров можно снять двести шесть центнеров с гектара, кто знает, какие возможности таятся в деревьях! Много ли у нас занимались селекцией лесных пород? Даже у садовых деревьев почти никто не обращал внимания на скорость роста…

— А работа профессора Рогова не нужна, по-вашему? — прервал начальник.

— То-есть изучение физиологии роста? Даже необходимо! Но только как часть в общем плане. Иннокентий Николаевич предлагает сначала учиться, потом выводить новые породы, потом сажать их, а я думаю, что нам некогда, нужно все делать одновременно; работать, учиться на работе и совершенствовать работу в ее процессе.

— Это значит разбрасываться и не делать ничего! — возразил с раздражением Рогов.

Начальник управления, видимо, колебался.

— Пожалуй, преждевременно было бы… — начал он.

Но здесь вмешался седой человек со шрамом на виске.

Много позже Кондратенков узнал, что это был инструктор Центрального Комитета партии Жолудев.

— Дай-ка мне слово, — сказал он. — Я думаю, сегодняшний спор можно решить только на опыте. Нужно, чтобы вы работали оба, каждый самостоятельно. Пусть это будет нечто вроде дружеского соревнования.

Так началось долголетнее соревнование между профессором Ротовым и Кондратенковым. Но, к сожалению, дружеским оно не было, потому что Рогов никогда не мог простить своему ученику неожиданного, как он выражался, "удара".

Глава 6. Кондратенков собирает людей

Итак, оба ученых приступили к работе. Профессор Рогов выехал в чужие страны изучать бамбук, а Кондратенков у себя на родине начал собирать тридцатимиллионную армию будущих сотрудников.

"Сперва я ездил полгода без перерыва" — так говорил Иван Тарасович об этом периоде своей жизни. И действительно, сколько нужно было ездить, сколько нужно было выступать, объяснять, спорить, увлекать, убеждать, высмеивать, доказывать, громить и зажигать, чтобы люди услышали слова Кондратенкова, заинтересовались его делом, помогли ему!

Написав инструкцию для лесотехников и две брошюры — одну для колхозников, другую для юных натуралистов, Кондратенков в начале декабря выехал в степь. В министерстве он получил новенький автомобиль "ГАЗ-67", на счетчике которого стояли цифры "000015". К концу апреля, наездив одиннадцать тысяч километров по проселкам двадцати семи областей, Кондратенков поставил машину на ремонт. За это время он сделал сто девяносто семь докладов о лесопосадках в обкомах, райкомах, сельсоветах, избах-читальнях, редакциях газет, школах, санаториях, на колхозных собраниях. Сто девяносто семь больших, официальных выступлений! А сколько было маленьких, неофициальных- в железнодорожных вагонах, за столиком в чайной, в коридоре сельсовета, в хате, где Кондратенков остановился на ночевку, в собственной автомашине перед случайным попутчиком, попросившим подвезти, а больше всего на лесопосадках, там, где шумливые тракторы волочили за собой пять, а то и семь посадочных машин "ПЧ" и ритмично наклонялись рабочие, вкладывая в свежие борозды черенки.

Кондратенков объехал двадцать семь степных областей, и всюду он видел, как пробивается к свету нежная зелень будущих лесов. Леса сажали колхозники и горожане, ученые-агрономы и мичуринцы-любители, седые старики и школьники. Покрывались зеленью распаханные прямоугольники полезащитных полос, размытые края оврагов, сыпучие пески, пыльные пустыри у заводских поселков. О лесах говорили в научных институтах и в начальных школах, в лекционных залах и на пашнях. Поэты писали стихи о лесах, вопрос о лесах обсуждался в партийных комитетах.

Однажды Кондратенкова пригласили выступить в обкоме партии с докладом на специальном совещании, посвященном лесопосадкам. Ожидая своей очереди, Кондратенков слушал, как выступали секретари райкомов, представители земельных отделов, редакторы районных газет. Разные люди разными словами говорили о своих конкретных задачах, но Кондратенков видел одно: великую зеленую стройку с миллионами рабочих. Для этих миллионов работал он сам, эти миллионы хотел вовлечь в свой труд.

И сам он, выступая, говорил не столько о своих агротехнических планах, сколько о методе, о том, что участие колхозников в научной работе помогает стереть грань между физическим и умственным трудом, что это важный шаг для подъема культуры на селе, для ликвидации противоположности между городом и деревней, что при коммунизме все академии будут окружены сотнями тысяч нештатных помощников. И партийцы, люди, посвятившие жизнь борьбе за коммунизм, горячо поддержали начинание Кондратенкова. Обком вынес особое решение: "Считать работу доцента Кондратенкова своевременной. Поручить низовым ячейкам обеспечить связь между московским ученым и полезащитными звеньями".

Иван Тарасович вышел из зала заседаний окрыленный. Ему хотелось как можно скорее ехать на село, чтобы с каждым человеком поговорить о лесах, каждому передать свой энтузиазм. И он не утерпел, чтобы тут же, у ворот обкома, не сказать сторожу:

— Удивляюсь на тебя, батька! Сидишь целый день у ворот, целый день пыль глотаешь. Что бы тебе садик посадить? И тень, и зелень, и воздух хороший.

— Да я уж стар, милок! — отмахнулся сторож. — Не доживу, чтобы выросли.

И тогда Кондратенков сказал, присаживаясь на скамейку:

— Это верно: медленно растут деревья. Вот я как раз и хочу ускорить это дело. И если бы ты, старик, и старики всей нашей страны помогали мне…

А полчаса спустя он уже стоял на трибуне в Доме пионеров и, глядя в темный зал, где видны были только блестящие глаза, говорил с увлечением:

— Вы, ребята — большинство из вас, — родились в степи и по-настоящему не знаете, что такое лес. А лес, должен вам сказать, интереснейшая вещь, и не только для урожая, не только для климата, но и для вас — молодежи. Вы ходили когда-нибудь за грибами? Нет, конечно. А встречали вы настоящий малинник, где ягоды можно обирать горстями? А случалось вам быть в лесу на охоте или проводить военную игру, или путешествовать по компасу в чаще, или просто играть в прятки за стволами?.. Я слышу, вы смеетесь. Вы думаете: "Когда лес вырастет, нам будет не до пряток". Согласен с вами: лес растет недопустимо медленно, не по нашим темпам. Надо искать и создавать новые деревья, чтобы они росли быстрее вас, чтобы вам не приходилось их дожидаться. А вы хотите мне помочь? Хотите? Только нужно работать по-взрослому, всерьез, не бросать, если наскучит. Помнится, лет тридцать пять тому назад, когда я учился в приходской школе, мне очень хотелось поскорее стать большим и принять участие в настоящем деле. Правда, тогда, до революции, нелегко было найти настоящее дело. А у вас таких возможностей непочатый край.

"Главное, чтобы люди с душой взялись" — в этом Кондратенков был убежден. И у каждого встречного он искал путей к этой самой "душе", которую так нужно было зажечь.

Конечно, это не всегда удавалось. Вот, например, в одном лесничестве в Воронежской области, после двухчасовового разговора о гнездовых посадках, директор питомника, усталый и обрюзгший человек с аккуратно подстриженной, холеной бородкой, уверенно возразил:

— Для того чтобы ниспровергнуть законы науки, нужны убедительные эксперименты. Где они? Покажите мне взрослые деревья, выросшие в гнезде.

Директор был убежден, что он сразил приезжего. "Покажите мне взрослые деревья" — разговор откладывался на ближайшие десять лет. Но Кондратенков через голову скептика обратился к лесникам:

— А что, деды, разве в вашем лесу нет такого места, где желуди осыпались, проросли сами собой и молодняк не пропалывался?

И, конечно, лесники вспомнили. Хотя лес содержался в образцовом порядке и от дерева до дерева было не меньше полутора метров, но в сорок втором году, когда близко был враг, на седьмой просеке не закончили расчистку, и там выросли безнадзорные дубы.

Час спустя Кондратенков уже стоял на седьмой просеке, где в рост человека поднималась дружная поросль молодых дубков, а директор, пряча в землю глаза, неуверенно говорил:

— Безусловно, это наглядно, но все-таки мы не можем в этом году. У нас этот вопрос не включен в план научных работ.

Очевидно, бумажную душу этого человека можно было пронять только казенной бумагой.

И снова шли выступления, и споры, и доклады, и горы писем, требовавших ответа, и снова беседы, и снова объяснения… А маленький Андрюша, наслушавшись разговоров о росте деревьев, вызвал скандал в детском доме, обругав приятеля "клеточным тургором". Слово было непонятное и потому казалось очень обидным. Андрюша и сам не знал, что это такое. Просто он недавно выучился чисто выговаривать букву "р", и ему очень понравилось звучное слово: "тургор"(Тургор — внутреннее давление клеточного сока. От него зависит упругость тканей, рост клеток и движения растений, например закрывание листьев у мимозы.).

Вернувшись в Москву, Кондратенков разослал самым надежным корреспондентам семена быстрорастущих пород, известных ранее и недавно выведенных: тополя канадского, лиственницы, белой акации, тополя быстрорастущего. А сам приступил к организации двух питомников: одного — под Москвой, а другого-на левом берегу реки Урала. Это было очень трудное время в жизни Ивана Тарасовича. Трудное потому, что нужно было продолжать работу с прежним напором, а показывать было нечего. И все чаще в коридорах министерства, посмеиваясь, останавливали Кондратенкова недоброжелатели — нашлись и такие среди учрежденческих агрономов. Это были ученые от канцелярии, люди, гордые своим дипломом, но, кроме диплома, не имевшие за душой ничего и крайне оскорбленные тем, что Кондратенков вводит в "священную науку" "неграмотных, — как они выражались, огородников и дровосеков".

— Ну, как у вас дела, дорогой Иван Тарасович? — говорили они с мнимой предупредительностью. — Всё упорствуете? Ну, ну… А вы слыхали последний доклад профессора Рогова? Любопытно у него получается.

Действительно, работа Рогова продвигалась вперед, и, честно говоря, даже гораздо быстрее, чем предполагал Кондратенков. Иннокентий Николаевич успешно провел свою индийскую экспедицию, привез семена шестнадцати пород гигантских быстрорастущих бамбуков, в том числе трех видов, еще никем не описанных, и очень удачно акклиматизировал их на отведенной ему опытной даче в Колхиде.

В эту пору в печати частенько появлялись статьи Рогова, главным образом о росте экзотов (то-есть чужеземных растений), написанные характерным для профессора спокойным, несколько старомодным стилем с периодами ка полторы страницы. Затем в "Известиях Академии наук" было напечатано пространное сообщение о гибридах бамбука: профессор Рогов скрестил цейлонских гигантов с малорослым курильским бамбуком и получил удачное сочетание — быстрорастущую, крупную и выносливую породу.

А что мог противопоставить этому Кондратенков? Он терпеливо объяснял, что ждет успеха в конце будущего года, что лесопосадки только разворачиваются; нужно, чтобы деревья тронулись в рост, и тогда уже выбирать из них лучшие, те, которые могут служить материалом для выведения быстрорастущих пород. Это были разумные рассуждения, но все-таки только рассуждения, только обещания. И многие пожимали плечами, а другие посмеивались.

— Неудачный партизанский набег на науку! — язвили они.

Можно представить себе, как обрадовался Иван Тарасович телефонному звонку Жолудева, того самого инструктора ЦК партии, который присутствовал на памятном совещании в министерстве. Оказывается, в ЦК следили за работой Кондратенкова, интересовались подробностями.

— А на шушуканье, — сказал Жолудев, — вы не обращайте внимания. Делайте свор дело. Мы вам доверяем и поддерживаем вас. Сострить можно по любому поводу — и за и против. Но это всё слова. А вы на их слова — фактами, фактами…

Неожиданно быстрый успех принесла Кондратенкову Дуся Голубцова.

В сущности, Дусю Голубцову надо было бы называть Авдотьей Ильиничной — в ту пору ей исполнилось тридцать пять лет. Она была уже директором МТС и матерью двух детей, но все-таки вся страна называла ее уменьшительным именем, как бы в память о тех годах, когда впервые прославилась упрямая и настойчивая девушка Дуся, во что бы то ни стало решившая стать трактористкой.

Мы уже забыли то время, когда трактор в селе был еще новинкой, а женщина на тракторе — чем-то сверхъестественным. Сейчас смешно говорить об этом, но когда Дуся впервые выехала в поле, старики прогнали ее камнями. "Не дадим бабе портить пашню!" кричали они.

Затем Дуся получила признание, которое ждет в нашей стране людей, любящих труд. Когда ее бригада вышла на одно из первых мест в Советском Союзе, девушку пригласили в Москву. Ей выпало счастье побывать в Кремле и говорить с великим вождем народов.

— Вы хорошо поработали, — сказал ей Иосиф Виссарионович.

И гордая, счастливая Дуся дала ему слово работать еще лучше. С той поры из года в год она регулярно повышала выработку, всякий раз перевыполняя свои обязательства.

За Дусей прочие установилась репутация человека, который может все. Она понимала свое дело, верила в труд, в людей и в себя, и в этом был секрет ее успеха. Сто раз она повышала свою выработку и всегда знала, что можно найти способ превзойти себя в сто первый раз. Дусю звали в отстающие МТС налаживать работу. Она приезжала и действительно налаживала. А местные горе-работники, видя, что дело пошло, только разводили руками.

Кондратенков заехал на МТС Голубцовой мимоходом, уже в самом конце своего путешествия. Он застал директора в диспетчерской. Радист принимал сводки из тракторных бригад, а Голубцова отмечала на карте вспаханные участки и время от времени, подходя к микрофону, отрывисто спрашивала:

— А почему у вас горючее на исходе? Когда брали? А где вторая бочка?

Наконец перекличка закончилась. Голубцова обернулась к приезжему.

— Слушаю вас, — сказала она.

Иван Тарасович начал с самого начала — с государственного плана полезащитных полос. Но в ту же минуту в диспетчерскую ворвался гидротехник, мгновенно завалил стол чертежами, и Голубцова с просветлевшим лицом увлеклась разговором о сваях, копрах, шлюзах и водосливе.

— Но чтобы в каждом доме был свет, чтобы школьники глаза не портили, говорила она.

А техник, шумный, многословный, сам похожий на бурную речку, сыпал в ответ скороговоркой:

— Главное дело — проводка, Авдотья Ильинишна… С монтерами туго, Авдотья Ильинишна… Бели бы вы, Авдотья Ильинишна, сами съездили в район, Авдотья Ильинишна…

Потом приходил кладовщик, доказывал, что необходим новый навес; председатель соседнего колхоза жаловался, что ему мелко пашут ("Проверим", сказала Голубцова), а другой просил, чтобы Дуся похлопотала о грузовой машине.

— Ты, Дуся, у нас депутат, ты государственный человек, — говорил он, — ты все можешь.

Затем прибежала какая-то шустрая девчонка в голубом комбинезоне и пригласила директора на свадьбу.

— А ты до зимы не подождешь? — хмуро спросила Голубцова.

Девушку сменил агроном. Он только что объехал поля и был недоволен:

— Сколько лет говорим, что надо вести борозду поперек склона, и до сих пор встречаются некоторые…

— Хорошо, — сказала Голубцова, и в голосе ее прозвучала угроза, — хорошо, это в последний раз. Я сама прослежу… Так я слушаю, — обратилась она к Кондратенкову, когда агроном ушел.

Иван Тарасович понял, что нужно быть кратким.

— Сижу я у тебя больше часу, — сказал он. — Приходят разные люди, с разными делами, но все это направлено к одному: высокий урожай. И каждый колхозник, и каждый тракторист твоей МТС, и ты сама все минуты своей жизни посвятили урожаю. Но вот если подует из-за Волги суховей, четверть посевов за здорово живешь вылетает на ветер. Из четырех гектаров пропадает один, из четырех месяцев страдной поры целый месяц напрасного труда…

— А… понимаю, — заметила Голубцова небрежно. — Ты будешь говорить мне о лесопосадках. Не беспокойся, наш район выполняет государственные задания среди первых. Мы посадили защитные полосы еще в прошлом году, и столько, что тебе за месяц не обойти.

— Об этом я и говорю! — подхватил Кондратенков. — У меня две ноги, и я не могу обойти все посадки. У меня два глаза, я не могу осмотреть все саженцы. А осмотреть мне нужно, чтобы из сотен миллионов ростков отобрать самые быстрорастущие. И вот я хочу, чтобы вы, сажавшие леса, следили за ними, чтобы вы, колхозники и трактористы, помогли мне, ученому, вывести для вас лучшие сорта. Я считаю, что каждый колхозник должен быть селекционером, научным работником на своем участке.

— Каждый колхозник-селекционером… — задумчиво повторила Голубцова: ей, видимо, понравилась эта мысль.

— Именно так, — продолжал Кондратенков. — Во всякой работе есть три стадии: все мы начинаем ремесленниками; потом, когда приходят знания, мы становимся специалистами в своем деле, мастерами; а когда к знаниям прибавляются опыт и творческий огонек, мастерство перерастает в искусство. И, по-моему, это зависит от человека, а не от профессии. Можно быть ремесленником на сцене и художником на тракторе.

Дуся схватила Кондратенкова за руку. Ее суровое лицо разрумянилось.

— Ты знаешь, я сама так думала! — воскликнула она. — Только слов таких не нашла. Мне мать давным-давно говорила: "Дуся, ты девушка, зачем тебе возиться в масле! Поищи чистую работу". А вот меня тянуло на трактор, хотелось работать на этой самой, с детства родной земле. Ты знаешь, как наша земля пахнет весной, когда в первый раз подымаешь пары? Медом пахнет, липовым цветом. — И вдруг, устыдившись своего порыва, Голубцова оборвала себя: — Так чего ты хочешь от меня?

Кондратенков положил на стол тоненькую брошюрку:

— Вот инструкция "Как производить отбор быстрорастущих растений". Чего я требую? Прежде всего — наблюдать, наблюдать и производить отбор. Из миллионов растений отбирать самые быстрорастущие, из миллионов наблюдателей — самых трудолюбивых. Это первая задача — отбор. А позже с лучшими растениями и лучшими людьми мы начнем более сложную работу — выведение новых пород. Здесь обо всем написано подробно".

— Решено, — сказала Голубцова. — Считай, что девушки-трактористки — твои сотрудницы. Будет сделано, даю слово. На слово Дуси Голубцовой можешь положиться.

Она крепко тряхнула руку Кондратенкова и, вдруг улыбнувшись, добавила:

— А ты хитрый.

Кондратенков развел руками.

И тогда, обернувшись через плечо, Голубцова крикнула радисту-диспетчеру:

— Фирсов, оповести бригады — пусть к десяти часам соберутся у приемников, все до единого! Приезжий ученый будет делать доклад о лесах… и о художниках… — И, обращаясь к Кондратенкову, добавила: — Видишь, я тоже хитрая.

* * *

И вот в конце лета Кондратенков получил объемистый пакет. Он вскрыл его и прочел:

"Дорогой Иван Тарасович! Как я обещала тебе, присылаю первую сводку о быстрорастущих деревьях. Здесь данные от моих девушек и от девушек-трактористок из соседних областей, потому что я всем писала о твоей работе. Многие заинтересовались и хотят заниматься селекцией. Напиши, где можно почитать, а еще лучше — приезжай сам".

И дальше на двадцати страницах шла отпечатанная на машинке таблица: фамилия наблюдателя, область, район, сельсовет, участок, порода, рост. Обычно считалось, что предельный рост быстрорастущих тополей и лиственниц сто — сто двадцать сантиметров в год. А в этом списке нашлись саженцы, которые за год выросли на 142, 147, 150, 154 и даже на 163 сантиметра.

Глава 7. Кондратенков пишет письма

Таким образом, уже в первую поездку Иван Тарасович начал собирать актив первые тысячи из тех миллионов сотрудников, о которых он говорил в министерстве. Одновременно ему удалось подобрать из лесоводов-энтузиастов уполномоченных по областям.

С осени вместо одного Ивана Тарасовича добрых тридцать кондратенковых колесили по степным просторам в тридцати областях одновременно.

Сам Иван Тарасович остался в Москве. Нужно было закончить организацию опытной дачи и создать при ней целый институт. Кроме того, из Москвы удобнее было держать связь с путешествующими уполномоченными и растущим… хочется сказать — "быстрорастущим" коллективом творцов быстрорастущего леса.

Впоследствии Кондратенков характеризовал мне этот период своей жизни такими словами: "Сначала я полгода ездил, затем сел за стол и стал писать письма".

Начиная с весны он получал ежедневно два десятка писем, а потом значительно больше. Почтальон приносил их пачками: почтовые серо-голубые и сиреневые конверты, треугольники, сложенные из линованных тетрадочных листов, косые самодельные, склеенные из канцелярских ведомостей, конверты, белые, серые, желтые, щегольские полуватманские пакеты со штампами учреждений и измятые открытки, надписанные мокрым чернильным карандашом.

Писали собеседники Кондратенкова из двадцати семи областей. Писали люди, слушавшие его доклады, читавшие его брошюры, знавшие о нем понаслышке. Писали, наконец, и те, которые никогда не слыхали фамилии Кондратенкова, но, так же как Иван Тарасович, занимались изучением роста. Их письма, адресованные в научные институты, в академию, министерство или в ЦК ВКП(б), также пересылались Ивану Тарасовичу.

Почти каждый вечер до поздней ночи уходил на разборку почты. Кондратенков раскладывал письма по столу и читал подряд одно за другим.

"Уважаемый товарищ Кондратенков! Дирекция сельскохозяйственного питомника № 24 имени К. А. Тимирязева просит прислать 50 черенков быстрорастущих тополей…"

"Многоуважаемый товарищ Кондратенков! Прошу ответить на следующий вопрос. Земельные угодья нашего колхоза включают в себя неудобные, песчаные земли, которые мы хотели закрепить шелюгой(Шелюга — разновидность ивы.). Подходят ли для этого ваши быстрорастущие деревья?"

"Дорогой Иван Тарасович!

Мы, пионеры 9-й неполной средней школы города Липецка, прочли в журнале "Знание — сила" вашу статью. Мы хотим организовать кружок юных мичуринцев-лесоводов. Напишите, как нужно выращивать ваши деревья и могут ли ребята заниматься этим".

И Кондратенков последовательно отвечал детям и взрослым на длинные письма и на короткие, на письма, прибывшие с просторных степей Украины, из среднерусских областей, изъеденных оврагами, из пыльных полупустынь Казахстана, с донских плавней, засыпанных песком, из жаркого Закавказья и засушливого Поволжья, из Астрахани, Казани, Херсона и из 9-й неполной школы города Липецка.

"Дорогие ребята! Вы спрашиваете, где и как нужно выращивать быстрорастущие. Честно говоря, сегодня я еще не умею ответить вам. Я сам задаю себе этот вопрос, точнее даже не один, а целых три вопроса: "какие?", "почему?" и "как?" И не только я, и не только лесоводы, и не только биологи все ученые задавали себе такие же вопросы и всегда в той же самой последовательности: "какие?", "почему?" и "как?" Если вам попадутся старинные научные книги, писанные лет триста назад, вы увидите там только один вопрос: "какие?" Где какие страны, жители, обычаи, города, горы, проливы, какие там минералы, животные, растения и какие у них усики и какие волоски. Вы встретите описания, перечни, списки, таблицы, в лучшем случае — системы. Ученые работали тогда больше всего глазами. Они знакомились с миром. И только когда накопилось много наблюдений, наука сумела всерьез задать себе следующий вопрос: "почему?" Почему произошли государства, народы, обычаи, проливы и горы, почему произошли минералы, животные и растения, почему одни живут у полюса, а другие под экватором, почему одни любят пустыню, а другие — болота? И сегодня еще далеко не все науки умеют ясно ответить, почему.

Но подлинная власть над природой начинается, когда мы смело задаем вопрос: "как?" Как создать проливы и горы там, где их не было? Как переделать природу животных и растений? Как изменить государственный строй, перестроить характер людей, создать новую жизнь?

По существу, только в нашей стране разрешаются эти проблемы.

В нашем деле — в сельском хозяйстве — Иван Владимирович Мичурин был первым человеком, который поставил вопрос: как переделать? И в работах Трофима Денисовича Лысенко и других мичуринцев вы всегда найдете одну я ту же мысль: не останавливайтесь на "почему", решайте" как".

Вы хотите помочь мне в работе с быстрорастущими.

Очень хорошо, давайте работать вместе. Нам предстоит последовательно выяснить: "какие?", "почему?" и "как?" Вы посадили полезащитные полосы наблюдайте за ними. Пишите мне, какие саженцы растут лучше всех. Вместе с вами мы подумаем, почему они растут лучше всех. Зависит ли это от удобрений, от почвы, от ветра, от влаги?

И тогда мы станем решать — "как?": как сделать, чтобы в вашем районе и области все леса росли быстрее…"

Темно-синее небо за окном становилось серовато-сиреневым, потом густо-лиловым и совсем черным. Комнату заполнял сумрак. Электрическая лампа окрашивала в желтый цвет листки бумаги. На длинном обеденном столе уже не хватало места для писем, но Кондратенков терпеливо писал, а напротив него так же терпеливо трудился Андрюша, отмачивая теплой водой почтовые марки для своей коллекции.

— А почему, папа, тебе из-за границы не пишут? спрашивал он. — Разве там лесов нет?

И Кондратенков старший, положив перо, с охотой отвечал сыну:

— Отчего, сынок? Леса есть — людей нет таких, как у нас. Ведь у них, у капиталистов, какой закон? Каждый за себя, каждый для себя; кто схватил больше, тот и молодец. Купил, продал, нажился — и доволен, а там пропадай все на свете. Какой же у них может быть интерес к общему, всенародному делу!

А у нас каждый степной колхоз сажает деревья. Шесть миллионов гектаров, тридцать миллионов участников. Спроси: кто леса вырастил? Скажут-народ. Для кого? Для народа. Вот, смотри-в руках у меня письмо. Люди сделали важное открытие и, не думая о славе, торопятся всех оповестить: используйте наш опыт. Подписано — "группа сталинградских комсомольцев". Комсомольцы… И этим все сказано. Где же ты за границей найдешь таких людей!

Андрюша вздыхал. Он был еще мал и далеко не всегда понимал то, что говорил ему отец.

— А ты, папа, — просил он, — напиши все-таки в Колумбию или в Судан пусть тебе пришлют марку с голубым верблюдом.

Приблизительно в это время в академии стали поговаривать о новых необычайных успехах Рогова. Кто-то из биологов побывал на колхидской опытной даче Рогова и пришел в восхищение. Говорили, будто бы профессор уже в совершенстве научился управлять ростом: может по желанию выращивать бамбук полуторной и даже двойной величины, бамбук с плодами и бамбук бесплодный, будто бы Рогов нашел какие-то особые удобрения, и все дело в том, чтобы наладить их производство из отходов нефти. Казалось, еще полгода, год, еще несколько исследований — и явью станут сказочные гиганты: земляника с яблоко, яблоко размером с тыкву, цыплята величиной со страуса. Вопрос о быстрорастущих деревьях, видимо, был решен. И однажды на заседании Ученого совета один из поклонников Рогова прямо сказал, что, по его мнению, Кондратенкову нужно свернуть работу.

Иван Тарасович отвечал очень кратко:

— А я и не мог бы свернуть работу. За селекцию леса взялся народ. А когда народ берется, он доводит дело до конца и не слушает ни Роговых, ни Кондратенковых.

И тем не менее в душе у Кондратенкова осталось не то чтоб сомнение, а скорее беспокойство. Он хорошо знал и уважал Рогова. Иннокентий Николаевич мог ошибаться, но прежде всего это был солидный, честный ученый. Если он говорил о достижениях, значит достижения были. Неумно было отворачиваться и заранее, еще ничего не видя, говорить: "Это пустяки, этого не может быть!"

Месяца два спустя после этого заседания, возвращаясь из поездки по Северному Кавказу, Кондратенков попал на маленький полустанок в Краснодарском крае. В ожидании поезда Иван Тарасович сидел на скамейке в палисаднике и, щуря глаза, поглядывал на знойное безоблачное небо. День выдался утомительно жаркий. Потное лицо дежурного казалось краснее его фуражки, а на рельсы нельзя было смотреть — они слепили глаза. Подошел встречный поезд. Паровоз задержался возле водокачки — он тяжело переводил дух после крутого подъема, и перед глазами Кондратенкова оказался серо-зеленый бок пассажирского вагона с надписью:

МОСКВА — ТБИЛИСИ через Харьков — Лозовую — Ростов — Армавир — Туапсе — Самтредиа

Пыль покрывала вагоны густым слоем, и, глядя на пыль, Кондратенков отчетливо представил себе сразу весь маршрут этого вагона: белые хатки в вишневых садах между Харьковом и Лозовой; Донбасс с шахтными копрами; мост через Дон у Ростова и желтое дно реки, просвечивающее сквозь воду; Туапсе, где светло-серые волны лижут подножие железнодорожной насыпи; щедрые субтропики, Ботанический сад в Сухуми, с пальмами, магнолиями и бананами, и Самтредиа, небольшую станцию в долине Риона — в той долине, где, выращивая бамбук, творит чудеса Иннокентий Николаевич Рогов. А еще через три минуты Кондратенков сидел в этом самом вагоне и с недоумением спрашивал себя: неужели он действительно решился без всякого приглашения приехать к Рогову? Как старик встретит его, своего блудного ученика? Может быть, обрадуется, обнимет, усадит рядом? "Что, — скажет, — голубчик, без нас, стариков, не обошлись?" А может быть, совсем иначе — холодно посмотрит прищуренными глазами и сквозь зубы процедит: "Пожалуйста, обратитесь к моему заместителю, доцент Кондратенков".

И когда Иван Тарасович думал, каким тоном будет сказано "доцент Кондратенков", мужество покидало его. Нет, в самом деле, это свидание бесполезно. Старик самолюбив и упрям, гость окажется в глупом положении, наслушается колкостей, и все это ради поверхностной, официальной беседы с заместителем.

В Сухуми Кондратенков застегнул свой походный чемоданчик и вышел на перрон. Он в последний раз поглядел на надпись"…через Туапсе — Самтредиа". Но тут же его снова взяло сомнение.

"Что-то, я вижу, ты чудишь, Иван Тарасович, — сказал он сам себе. — Почему, собственно говоря, от тебя будут скрывать что-нибудь? Ты советский ученый, и Рогов советский ученый. Оба вы работаете для советских лесов. Если Рогов нашел новые пути, он покажет их тебе, чтобы ты не открывал давно открытой Америки. Вот и все. И самолюбие здесь ни при чем".

В Самтредиа шел дождь. Косые струи поливали дорогу, проложенную по земляной дамбе. Мутно-желтые ручейки бежали по колее, разъедая мягкую почву. В рытвинах стояли глубокие лужи, рябые от падающих капель. Вдоль дороги тянулись унылые болота с зарослями ольхи, далекие горы были задернуты дождевым занавесом, и на горизонте бледно-серое небо сливалось с бледно-серой далью.

Так, под дождем, Кондратенков въехал на территорию опытной дачи, которая ничем не отличалась от окружающего ольхового болота, и вошел в двухэтажный сборный домик, стоявший на пригорке.

Кондратенкова встретили неприветливо, даже с раздражением. Может быть, виноват был беспрерывный дождь, он портил всем настроение.

Сначала Кондратенкову сказали: "Подождите", потом: "Подождите еще", потом из кабинета профессора вышел заместитель Рогова и объяснил, что Иннокентий Николаевич пишет доклад, а с двенадцати до двух он будет в лаборатории, с двух до пяти — на занятиях, с пяти до шести на участке, и так далее.

Кондратенков усмехнулся:

— Знаю, знаю, старик все делает сам. Подите к нему, скажите, что приехал Кондратенков.

— Секретарь докладывал профессору, — возразил заместитель.

— Ну, и что он сказал?

— Профессор сказал, что сегодня он занят.

— Хорошо, тогда передайте, что я осмотрю участок и приду сегодня.

— Это не разрешается без профессора.

Скрипя зубами от бешенства, Кондратенков вышел на крыльцо. Стоило ли, в самом деле, проехать лишних две тысячи километров только для того, чтобы получить обидный отказ!

И он все стоял в нерешительности, когда кто-то в мокром черном плаще кинулся к нему, обдавая тучей брызг и восклицаний:

— Иван Тарасович, да вы ли это? Надолго к нам? Совсем приехали? Я ужасно рада! Иннокентий Николаевич тоже обрадуется. Он очень скучает без вас… А вы слыхали, что у нас творится? Вы уже видели?.. Что? В газетах? В газетах нет и половины! Пойдемте, я вам сама покажу.

Это была старшая лаборантка Зоя, которая позже, на берегах Урала, солидно называлась Зоей Павловной. Но и тогда, в Колхиде, она была такой же чернобровой, румяной, такой же шумной и восторженной и с такими же черными усиками над яркими губами.

— Но у вас, говорят, строгости, Зоя: посторонним нельзя осматривать.

— Какой же вы посторонний, Иван Тарасович! Кто вам сказал? Ах, там, наверху? Да вы не слушайте, там целую статью пишут против вас. А Иннокентий Николаевич всегда вас защищает. Я сама слышала, как он сказал заместителю: "Кондратенков безусловно крупно ошибается, а у вас для крупных ошибок размаху не хватает".

Посадки бамбука начинались сразу за домом, и Кондратенков с интересом осматривал эти своеобразные злаки, похожие на густо-зеленые колонки. Все стебли — и те, что возвышались метров на двадцать, и те, которые только что начинали расти — были одинаковой толщины, приблизительно в ладонь взрослого человека, и от этого казалось, что бамбук не растет, а как бы ползет из-под земли.

— Да, да, он в самом деле растет, выползая из-под земли, — тараторила Зоя. — Под землей образуется корневище в полную толщину, и в нем уже заранее формируются все узлы стебля. Это как бы готовый стебель, сложенный гармошкой. Весной, когда начинается рост, в бамбуковом стебле растет сразу полсотни междоузлий. Стебель поднимается неудержимо, как на дрожжах. Я сама отсчитывала: у нас бывали дни, когда побег вытягивался на девяносто сантиметров. И какая энергия! Бамбуковый росток разворачивает камни, пробивает насквозь бетонную площадку. Я думаю, нигде на свете не бывает такого роста!

— Но ведь это всем давным-давно известно, Зоечка.

Еще в древнем Китае существовала такая казнь: преступника клали на бамбук, и за день стебель прорастал сквозь человека.

— Ах, не говорите, все равно это замечательно! И потом, вы не знаете, что придумал Иннокентий Николаевич. Стебель растет месяца полтора, подымается метров на двадцать, на высоту шестиэтажного дома, и… стоп. Рост заканчивается, на следующий год стебель только ветвится. Иннокентий Николаевич задумался: почему бамбук живет десятки лет, а растет шесть недель? Может быть, рост регулируется светом и прекращается, когда лето идет на склон и ночи становятся длиннее? А в дальнейшем междоузлия пропитываются кремнеземом, становятся жесткими и уже неспособны вытягиваться. Но что, если сделать ночи короткими? И вот Иннокентий Николаевич придумал такой метод — мы называем его методом "стоящего лета". Когда бамбук замедляет рост, ему дают удобрение калий, фосфор и сок молодых стеблей, и тут же — кварцевые прожекторы, чтобы совсем не было ночи. И, вы понимаете, стебель опять начинает расти, и растет до поздней осени.

— И не колосится и не цветет? — переспросил Кондратенков.

— Но ведь это же хорошо, что бамбук не цветет. Вы разве не знаете, что бамбук зацветает раз в двадцать лет и после этого гибнет? Все биологи только и думают, как бы уберечь бамбук от цветения.

— Ну, а все другие растения, которые должны цвести?

Иван Тарасович с волнением ожидал ответа на этот вопрос. Ведь это было самое главное, из-за чего он приехал. Можно ли бамбуковую методику перенести на наши русские деревья — на деревья умеренной полосы?

Но лаборантка ничуть не смутилась.

— Иннокентий Николаевич уже думал об этом! — воскликнула она. — Сейчас мы переходим на эвкалипты, а потом — на все остальные. Самое главное уже сделано, остались некоторые подробности. А там мы будем управлять ростом, точно так же как вожатый управляет трамваем. Включили ток — дерево растет быстрее, выключили — рост прекратился… Да ведь это полная власть над природой! Иван Тарасович, идите работать к нам, у нас здесь такие возможности, такие чудеса… дух захватывает!

— Зоя Павловна!

Иван Тарасович вздрогнул. Он сразу узнал этот строгий старческий голос.

— Сколько раз я вам говорил, Зоя Павловна: не вводите в заблуждение приезжих. Власть над природой! Управление ростом! Вы же сами знаете, как далеко…

Старик не договорил фразы, остановился, пораженный, и смолк. Кондратенков тоже молчал. Как-то не находилось достаточно значительных слов для такого момента.

— Ну, вы поговорите, поговорите… — прошептала лаборантка и, отойдя на цыпочках, за спиной Рогова показала Ивану Тарасовичу рукопожатие. Ей очень хотелось, чтобы старик-профессор помирился со своим взбунтовавшимся учеником.

— Ну-с, с чем приехали? — строго спросил Рогов и оглянулся в поисках скамейки. Чувствовалось, что он был потрясен неожиданной встречей.

— Учиться приехал, — очень мягко ответил Кондратенков.

Рогов довольно улыбнулся:

— Ага, значит и мы, старики, годны на что-нибудь! Учитесь, смотрите — нам есть что показать. Впрочем, наверное Зоя Павловна насказала вам вчетверо.

— А вы сами считаете, что до успеха далеко?

— Голубчик, — сказал старик задушевно, — конечно, далеко! Ведь это же природа — здесь все связано. Бьешься годами, чтобы найти ответ, а в этом ответе два новых вопроса. А я один, и годы мои на исходе. Одна здешняя лаборатория — это целый институт: электронный микроскоп, рентгеновский кабинет, кабинет анализа, почвенный отдел… Мы работаем с мечеными атомами, хотим узнать, как движутся соки в живом растении. Еще у меня есть мысль: хочу сочетать рентген, фото и микроскоп, чтобы исследовать не мертвые срезы, а живую ткань. Но ведь времени не хватает, голубчик… А ты, — добавил старик с неожиданной теплотой, — не взялся бы за мои опытные дачи? Я в лаборатории, а ты на участках. Мы с тобой все леса перевернем, не одни эвкалипты…

Кондратенков долго подыскивал слова, прежде чем ответить:

— Почему вы думаете, что эвкалипт — подходящий объект? Я знаю, вы скажете: эвкалипт растет быстрее всех деревьев. Но между ним и бамбуком все-таки такое различие! Не легче ли предположить, что эвкалипт потребует совсем иного подхода? Мне кажется, лучше переходить к более близким растениям каким-нибудь многолетним злакам, вроде сорго, например.

Только для своего учителя Кондратенков выбирал такие вежливые обороты. Всякому другому он бы сказал просто:

"Помилуй, есть у тебя голова на плечах? Где бамбук и где эвкалипт! Бамбук растет на метр в сутки, эвкалипт на три сантиметра в лучшем случае. Бамбук формируется в земле, вытягивается в пятидесяти узлах сразу, а эвкалипт, как все деревья, подвигается ступеньками: формирует узел, затем междоузлие, затем новый узел. Ведь это же совершенно иное растение, с иными требованиями! Здесь все придется начинать с самого начала".

Однако Рогов не почувствовал нарочитой вежливости.

Он покраснел, вытянулся и вдруг закричал срывающимся голосом:

— Вот как! Сорго? Не выйдет. Хотите сбить в сторону, заявляете на леса монополию? Не выйдет! Рано сдавать меня в архив. Я вам еще докажу и на эвкалиптах и на ваших возлюбленных тополях. Такова моя точка зрения. Да-с, если я ошибаюсь, незачем меня спрашивать. Трудностями не испугаете — в науке все трудно. Не выйдет! Я вам говорю — не выйдет!..

И всю обратную дорогу — на ласковом черноморском взморье, в золотистых кубанских степях, на мосту через Дон и возле белых украинских хат — в ушах Кондратенкова звучало это сердитое и обиженное "не выйдет". Почему профессор так плохо понял его? Почему так несправедливо сказал: "заявляете на леса монополию"? "Такова моя точка зрения", объявил он. Ну и что ж? Разве из точки зрения вырастет урожай? "Если я ошибаюсь, незачем меня спрашивать". Почему же не спрашивать? Спрашивать надо, и прежде всего не профессора, а эвкалипты. У деревьев нет головы, поэтому они не ошибаются.

И только под самой Москвой Кондратенкову пришла в голову новая мысль, которая заставила его улыбнуться. Почему же, собственно, старик обиделся? Видимо, потому, что Кондратенков затронул больной вопрос. Значит, старик кричал на самого себя, сомневаясь в самом себе. Но разве можно криком заглушить сомнения!

В сущности, Иннокентий Николаевич сам ответил себе.

"Не выйдет! — сказал он. — Не выйдет!"

* * *

А час спустя на вокзале Кондратенков уже говорил Борису Ильичу, своему ближайшему помощнику:

— Чтобы опровергнуть Рогова, нужно быть сильнее его не только людьми, но и техникой. Рогов работает с мечеными атомами, у него есть электронный микроскоп надо это завести и нам. И еще подумайте об искусственном свете. Рогов регулирует длину ночи прожектором. Это необходимо проверить. Давайте подумаем с вами и составим заявку, чтобы я мог показать ее в министерстве.

Глава 8. Народ берется за дело

"А я и не мог бы свернуть работу, — сказал Иван Тарасович. — За селекцию леса взялся народ. А когда народ берется, он доводит дело до конца и не слушает ни Роговых, ни Кондратенковых".

Пожалуй, Иван Тарасович был прав. Народ всерьез взялся за лесные породы. Это почувствовалось как-то сразу. Так бывает у строителей плотин. Долгие годы возводят они земляные насыпи, бетонные камеры и водоотводные каналы, месяцами копят воду в водохранилищах, но вот настает день пуска, открываются ворота шлюза — и слово берет вода, гудящая, клокочущая, пенящаяся. И она уже сама, без участия строителей, крутит турбины, зажигает огни, плавит металлы… Так и труд Кондратенкова: его слова, письма, брошюры накопили народную энергию, а теперь она пошла в Ход, и строителю оставалось только направлять поток.

Первыми были безымянные сталинградские комсомольцы. Эти ребята действительно сделали важнейшее открытие. Как известно, сталинградцы взяли обязательство посадить лесную полосу за три с половиною года вместо пятнадцати лет. Сталинград нуждался в большом количестве материала для посадки. В свою очередь, и Кондратенков послал туда из своего зауральского питомника партию черенков. И вот, желая как можно скорее вырастить деревья, сталинградцы привили присланные черенки на местные растения. Из полусотни опробованных подвоев лучшим оказался живучий и засухоустойчивый черный тополь. На следующее лето новый гибрид показал превосходный темп роста, и сталинградцы сообщили о своей годичной исследовательской работе коллективным письмом, скромно подписавшись: "группа комсомольцев". Позже Кондратенков начал разводить этот гибрид в питомниках и назвал его в честь своих корреспондентов "тополь комсомольский".

Так комсомольцы из Сталинграда показали Кондратенкову, что даже он, ярый проповедник народной науки, недооценил силы народа. Первоначально он предполагал организовать работу так: люди на полях отбирают для него, ученого, лучшие растения, затем он, ученый, на своей опытной станции выводит новый сорт и посылает его на поля для проверки. Однако на деле оказалось иначе и лучше. Простые люди колхозных полей вовсе не собирались ограничивать свою задачу пассивным отбором. Они сами интересовались мичуринской наукой и требовали от Ивана Тарасовича конкретных заданий.

Сталинградцы были первыми на этом новом пути. За ними пошли трактористки Голубцовой.

"Посылаю тебе сводку о быстрорастущих, — писала Кондратенкову Дуся. Многие заинтересовались и хотят заниматься селекцией. Напиши, где можно почитать, а еще лучше — приезжай сам".

И Кондратенков снова и снова брался за перо, чтобы писать на Дусину МТС, на Дон и на Волгу, в Молдавию и в Башкирию самыми простыми, самыми понятными словами, разъясняя учение Мичурина.

Девушки-трактористки и сталинградские комсомольцы сдвинули дело с мертвой точки. Теперь не проходило и недели, чтобы к Ивану Тарасовичу не пришло письмо с сообщением о том, что цифры Дуси Голубцовой удалось повторить или превзойти. Быстрорастущие деревья оказались чрезвычайно отзывчивы к уходу. Полутораметровые тополя вырастили агрономы Зайцев и Колесов на Камышинской полезащитной станции, лесотехник Иванов в Хоперском питомнике и колхозник Иванов в Ставропольском крае, бригадир Мария Панченко в Шполянском районе, Алексей Горобец под Одессой и десятки других агрономов, бригадиров, звеньевых и колхозников во всех концах степной полосы. А самого лучшего роста тополей за это лето добился колхоз "Новый путь" в Орловской области. Там были выращены экземпляры, которые за один год поднялись на сто восемьдесят семь и сто девяносто один сантиметр.

Кондратенков получил из этого колхоза два письма. Одно было подписано "звеньевая Люба Крюкова", а другое — "звеньевая Любовь Ивановна Крюкова". Почерк был сходным, даты близкие, и Кондратенков решил, что старательная звеньевая поторопилась послать второе письмо, когда ее зеленый питомец прибавил еще четыре сантиметра. Но, так или иначе, необходимо было посмотреть выдающееся растение, и Кондратенков, не откладывая дела в долгий ящик, на следующий день рано утром сел за руль, а к вечеру его бывалая машина уже добралась до светло-желтых полей и широких дорог Орловщины, усаженных редкими, но пышными дубами.

Иван Тарасович увидел своими глазами рекордсменов — их оказалось двое, и познакомился со звеньевыми их тоже было двое: Люба Крюкова — светловолосая, легко краснеющая девушка с решительным голосом, и Любовь Ивановна Крюкова, ее мать, — высокая полная старуха, говорившая слегка нараспев, как народная сказительница.

Колхоз "Новый путь", расположенный в голой, лишенной леса и изъеденной оврагами местности, в этом году энергично взялся за лесонасаждения. Общее собрание постановило за три года закончить посадки полезащитных полос и закрепить посадками овраги. Колхоз специально посылал обоз в Брянские леса за саженцами и семенами.

Звено Крюковой-матери было прикреплено к защитным полосам, Крюковой-дочери — к оврагам. Они упорно соревновались все лето. Самое лучшее дерево было выращено Любовью Ивановной, и, довольная победой, мать все время поддразнивала Любу:

— Мои старухи работали хлеще!

— Подумаешь, четыре сантиметра! — отбивалась дочка. — Просто у вас, мама, земля жирнее.

— Ах, — отвечала старуха, — не земля урожай дает, а люди! Знаешь, как говорят на Украине: "Жито не родится, а робится". Это правда — у меня чернозем, зато у тебя в овраге тень. А в тени дерево само к небу ползет, только успевай ему подсоблять.

"В самом деле, — размышлял Кондратенков, — в тени рост идет быстрее. Всем известно, что картофель, прорастая в погребе, дает многометровые стебли. Нужно будет этой зимой поставить опыты с искусственным затемнением. Здесь можно кое-что найти".

— Ты по-честному сознайся, — продолжала между тем Любовь Ивановна: — девки вы молодые, а против моих старух — ничто. И посадки ваши хуже. И перед Иваном Тарасовичем, ученым человеком из Москвы, вы в грязь лицом ударили.

Бедная Люба краснела, и слезы стояли у нее на глазах, когда она говорила:

— Ну, хорошо, хорошо, посмотрим в будущем году…

В колхозе "Новый путь" Иван Тарасович пробыл три дня. Он обошел посадки, взял пробу почвы и подробно записал, как ухаживали Крюковы за своими питомцами. Любиного рекордсмена он вырыл из земли, закутал в одеяло и повез в Москву.

А в Москве его дожидалось письмо от неведомого садовода Петра Ивановича Щекина.

Щекин еще в школе пристрастился к садоводству.

В колхозе был огромный старинный сад, тысяч на пять корней, и в летнее время Петя не выходил из него по неделям. Окончив десятилетку, он мечтал поехать на садоводческие курсы. Но курсы не состоялись — их отменила война. Щекина призвали в армию. Он попал на Кавказ и оттуда от Моздока гнал фашистов до реки Молочной.

Здесь Щекину не повезло. Однажды в разведке он наступил на мину и, тяжело раненный, попал в плен. Затем потянулись долгие месяцы в лагерях, угроза голодной смерти, каторжные работы, этапы, побеги и встреча с партизанами в чужих горах. Щекин не любил рассказывать о своих скитаниях в чужих странах и, если уж очень у него допытывались, говорил:

"Ну что заграница! Вот в Македонии, например, крестьяне, которые победнее, сохой пашут. Первый раз в жизни видал. Честное слово, деревянная соха, такая же, как в музее".

Он возвращался из плена хмурый, высохший и постаревший. Дорогой все стоял у открытой двери теплушки и жадно вдыхал запах чернозема. А на станциях, если поезд задерживался, он отправлялся куда-нибудь на склад или на боковые пути, где меняли рельсы.

Девушки-ремонтницы пересмеивались: "Товарищ боец помогать пришел. Давно ждем вас, не дождемся. Чай, поработать захотелось, устали гулять по заграницам?" А бригадир — худенький старичок в полинявшей темно-синей фуражке с молоточками — сурово цыкал на них:

— Цыц вы, сороки, накинулись на человека!.. А вы, товарищ боец, отдохните после боевых трудов. В этаком простецком деле мы сами справимся.

Щекин закусывал губы. Душа его была полна горечи; он считал, что почет не заслужен: другие добывали победу, а он дожидался ее. Целые месяцы пропали впустую за колючей проволокой. Хотелось отработать потерянное время, и руки сами собой тянулись к лопате, кувалде, мотыге.

— Раз, два-взяли! — заводил бригадир нараспев. — Раз, два-дружно! Раз, два-раз… Е-ще раз!

Тридцатипудовый рельс трогался и с металлическим звоном, грохотом и лязгом мчался по путям. Вместе со смеющимися девушками Щекин бежал перед ним, торопясь, чтобы не потерять инерцию. Ему становилось легче. Наконец-то он дышал родным воздухом, делал нужное дело таскал русские рельсы на русской дороге, по которой русские солдаты-победители возвращались домой!

Щекин приехал в родные места на рассвете, когда воздух был особенно свеж и прозрачен; на бледно-желтом фоне зари четко вырисовывался каждый листик, а птицы, сидя на телеграфных проводах, весело чирикали вразнобой.

Дорога от станции в колхоз шла мимо сада, и Щекин, не заходя в село, завернул проведать старых знакомых. Сад уцелел, но был запущен. В колхозе, видно, не хватало рук. Многие деревья подсохли, ветер трепал паутинное кружево мертвых листочков, продырявленных гусеницами, запачканных их белой слюной. Буйная поросль сорняков окружала стволы ценных и нежных пород. Поперек дорожки лежала тачка без колеса, и под ней — ржавая лопата.

— Э-эх! — с сердцем сказал Щекин, сбросил в тачку вещевой мешок и поплевал на руки…

* * *

На следующей неделе колхоз утвердил его садовником.

С утра до вечера трудился Щекин, сажая, перекапывая, выпалывая, подстригая, опрыскивая, подкармливая. Вскоре старинный сад восстановил свою былую славу. Как и прежде, сюда со всей области съезжались, чтобы получить для прививок черенки местных сахарных сортов. Щеки и украсил сад, устроил цветочные клумбы, расчистил дорожки, посыпал их темно-желтым песком, организовал библиотечку и сам, следя за журналами, старался выписывать новые сорта. В этой области, благодаря поддержке обкома, работы Кондратенкова были особенно широко известны. И когда Щекин впервые услышал в сельсовете про Кондратенкова, он написал ему в Москву с просьбой прислать для защитной опушки сада семена быстрорастущих.

Однако Иван Тарасович не смог выполнить эту просьбу.

В ту пору у него не было еще черенков тополя комсомольского, и он ответил подробным письмом, предлагая Щекину самому вывести местную быстрорастущую породу.

"Порода, выведенная в своей области, будет более живучей и крепкой, чем любая, привезенная издалека, — написал Кондратенков. — Чем моложе организм растения, тем легче из него вылепить все, что вам нужно. Так учил нас Иван Владимирович Мичурин. Разыщите семена местных тополей, собирайте их с самых лучших, самых высоких и здоровых деревьев, и обязательно с таких, которые имеют прочную древесину".

В этом письме было двенадцать страниц. Щекин хранил его у себя в особой папке, и, надо полагать, нигде советы Ивана Тарасовича не выполнялись так точно и дословно, как в щекинском саду.

Если в письме было написано: "закрывать щитами в 10.30 утра", можете быть уверены, тополя прикрывались от солнца щитами точно в 10.30, а не в 10.29 и не в 10.31. Если Кондратенков назначал норму полива четыре литра, растение получало свои четыре литра сполна, как из запечатанных бутылок. А если указывалось "в зависимости от погоды", погода учитывалась по барометру, воздушному и почвенному термометру и даже самодельному дождемеру.

Растения пошли ходко. Щекин следил за ними даже с некоторым чувством неодобрения, потому что его основные питомцы — садовые деревья — росли далеко не так хорошо, как эти тополя, посаженные только для ограждения.

И Щекин решил перевести молодые яблони на кондратенковский режим: укороченные дни и ночи, боковое затемнение, обогревание дымом, усиленное удобрение, поливка и все остальное — в точности по нормам письма.

Сначала ничего не вышло, или, вернее, вышло, но далеко не так хорошо, как с тополями. Естественно, яблони требовали совсем других условий, чем лесные породы. Тогда Щекин с упорством настоящего исследователя принялся за поиски того режима, который необходим был для наилучшего роста яблони. В результате, совсем неожиданно для себя, Кондратенков получил известие, где сообщалось о быстрорастущей яблоне. Иван Тарасович был очень удивлен таким непредвиденным оборотом дела. Он не поленился специально съездить к Щекину и целый месяц провел в оранжерее, проверяя шаг за шагом методику садовода.

Сам Щекин позже стал довольно известным селекционером. Но Кондратенкову мало приходилось с ним сталкиваться. Дело народной селекции ширилось, по примеру Ивана Тарасовича, и другие лесоводы начали собирать вокруг себя актив из колхозников. Разобраться в потоке писем с мест было уже не под силу одному человеку, и поэтому Иван Тарасович оставил себе только работу с тополями. Быстрорастущими лиственницами занимался профессор Трофимов из Тимирязевской академии, быстрорастущие сосны взял себе профессор Гаврилов, а дубы и орехи Субботин на Украине. Селекцией же садовых растений руководил академик Щуренков; с ним и работал в дальнейшем Щекин.

Глава 9. Тысяча двести биографий

Рекорд Крюковых, матери и дочери, продержался одну зиму. Весной его побил казахский колхозник Джемал Худайбердыев, вырастивший за один год деревцо в сто девяносто семь сантиметров. Худайбердыеву исполнилось семьдесят семь лет. Больше половины жизни он пас овец у ханов и баев. У него были уже взрослые сыновья, когда последний хан со стадами и женами перекочевал в Джунгарию, и у сыновьев Джемала были сыновья, когда род Худайбердыевых получил землю и в первый раз собрал свой урожай.

За два метра первой перешагнула Зейнаб Ахматова тоненькая и беспокойная шестнадцатилетняя девушка из-под Уфы. Она впервые в жизни получила под свою ответственность самостоятельный участок — восемь полезащитных полос, каждая в полтора километра длиной: в середине тополь, дуб, клен, береза, по краям яблоня и груша.

Двухсотсемисантиметровый тополь вырастила в этом году Люба Крюкова. Мать ее на этот раз отстала на полсантиметра; впрочем, сама она не признавала этого. И, наконец, совершенно удивительных результатов добился председатель колхоза "Червоный незаможник" Харьковской области — демобилизованный капитан Федор Васильевич Гавриленко, вырастивший на своих участках шестьдесят двухметровых тополей.

Новую разновидность тополя комсомольского вывел садовод-любитель Астахов в Ряжске. Астахов сам создал вокруг себя актив. Тополь ряжский выращивали школьники города Мичуринска, знаменитая пятисотница Елена Вайда, Григорий Омельченко на Дону, а за ними десятки и сотни других.

Успехи Кондратенкова были очевидны. Прослушав очередной ежемесячный отчет, начальник управления принял решение передать Институту быстрорастущих лесов целую систему опытных дач. Они были рассеяны от Молдавии до Урала, повсюду, где росли полезащитные полосы. Кондратенков оказался во главе огромного дела руководителем нескольких институтов, и теперь на ученых совещаниях никто уже не решался сомневаться в его методике, ссылаясь на профессора Рогова.

Да, по правде сказать, прошлогодние надежды на Рогова несколько увяли. Хотя по-прежнему в печати говорили о работах профессора (именно тогда и я напечатал очерк "Золотое руно Колхиды"), но речь все снова и снова шла о том же бамбуке. Попытка перенести метод "стоящего лета" на эвкалипты не удалась. Особое удобрение Рогова бамбукидин — для некоторых растении было просто ядовитым. Даже у бамбука неправильные дозы этого удобрения вызывали не быстрый рост, а уродливый: получались стебли без листьев или, наоборот, короткие побеги с непомерно длинными листьями, свешивающимися чуть ли не до, земли. Все говорило о том, что профессор Рогов нашел хороший способ удлинять бамбуковые стебли, и ничего больше. И незачем было смотреть на бамбукидин как на всемогущую волшебную палочку.

В истории науки, в особенности в науках, связанных с живыми существами, можно найти немало подобных примеров. Не раз открывались чудодейственные лекарства, которые, по мнению изобретателей, должны были излечивать все болезни. Но проходило время, первые восторги стихали, поступали возражения от других ученых, и в конце концов новоявленный "спасительный элексир" находил свое место — оказывался приличным лекарством для борьбы с какой-нибудь одной болезнью. Да иначе, собственно говоря, и не могло быть. Живые организмы настолько сложны и разнообразны, болезней так много, и у каждой из них своя причина. Странно было бы, если бы все недуги излечивались одним и тем же порошком, если бы развитие всех растений управлялось одним только кварцевым прожектором.

Может быть, меньше всех был удивлен своей неудачей профессор Рогов. У него не кружилась голова, когда на Ученом совете расхваливали его открытия; он не пал духом, когда эти открытия разочаровали тех, кто ждал чудес уже назавтра. "Ведь это же природа, — говорил он Кондратенкову еще в Самтредиа, — здесь все связано. Бьешься годами, чтобы найти ответ, а в этом ответе два новых вопроса". И старик продолжал работать с таким же упорством и настойчивостью, как… я бы сказал, как Кондратенков.

Забегая вперед, можно добавить, что эта работа продолжалась до наших дней. Но чем ближе подходил Иван Тарасович к решению своей задачи, тем дальше уклонялся от нее Рогов. Профессора увлекали лабораторные исследования: теория роста, связь роста с плодоношением, химические изменения в клетках. Бесконечно сложная физиология живого растения выдвигала перед ним всё новые и новые вопросы. "Прежде изучить дерево, затем управлять его ростом" — так определял свои задачи Рогов. Но год проходил за годом. Чтобы довести до конца задуманное, не хватило бы и десяти жизней, а Рогов, как справедливо говорил мне Лева, любил делать все сам, и в конце концов для экономии времени ему пришлось отказаться от всех своих опытных участков, кроме одного курильского.

Сотрудники Рогова разбрелась кто куда. Иные из них самые деловитые-попали к Ивану Тарасовичу, в том числе и старшая лаборантка Зоя, которая так старалась примирить непримиримое.

А еще до этого, подавленный фактами, пришел к Ивану Тарасовичу и Борис Ильич — тот самый Борис Ильич, который в свое время громче всех говорил о "партизанском набеге на науку". В лице Бориса Ильича Кондратенков. нашел блестящего помощника.

Борис Ильич был старше своего руководителя и даже некогда, очень давно, преподавал ему на краткосрочных курсах ботанику. Ученик оказался из способных, и в конце концов прежний учитель пошел к нему в помощники. Пожалуй, это было правильно, потому что Борис Ильич, я бы сказал, по складу своему был прирожденным помощником.

У него была великолепная память, он много читал и мог наизусть цитировать целые страницы из научных трудов на трех языках. Он мог методично и усидчиво работать по восемнадцати часов в сутки и никогда не жаловался на скуку и однообразие. В его руках обширная переписка Кондратенкова приобрела порядок. Борис Ильич завел карточки на всех корреспондентов, все выдающиеся саженцы получили свой паспорт. Картотека хранилась в образцовом порядке, хотя сам Борис Ильич почти не заглядывал туда — он помнил ее наизусть.

Но когда начиналось исследование, методический порядок становился тормозом, Борис Ильич порывался испробовать все возможные комбинации: по росту, по алфавиту, по форме, по цвету. Решиться на выбор, отбросить что-либо, признать работу законченной он как-то не умел — ему всегда виделись еще непроверенные варианты.

Кондратенков со своим умением быстро разгадывать людей сразу нашел подходящее место для нового сотрудника — он поставил Бориса Ильича на центральный опытный участок. Здесь Борис Ильич мог проявить свою память, методичность и любовь к порядку и в то же время находился под непосредственным руководством самого Ивана Тарасовича, а Иван Тарасович был человеком решительным — он умел выбирать, оценивать и, не стесняясь, выбрасывать, если нужно.

В это время у Кондратенкова было около двадцати опытных дач. Их возглавили прежние уполномоченные. Перед всеми дачами стояла одна и та же цель: вывести стойкую, быстрорастущую породу для своего района. Центральный же участок объединял и проверял работу всех областных. Здесь росли деревья-удачники, чемпионы роста, полученные в разных областях, на разных почвах, в разном климате. Одних только тополей имелось тысяча двести; из этой дюжины сотен Кондратенкову нужно было вывести стойкую породу.

Борис Ильич знал каждое растение "в лицо", и сейчас, через много лет, он мог бы без запинки рассказать биографию любого из тысячи двухсот тополей, которые выращивались на центральном участке.

Если вас интересует, например, биография тополя Любы Крюковой, обратитесь к Борису Ильичу, и он расскажет вам, что этот тополь был помещен за № 277 в группе саженцев, собранных за год в центральных областях. В этой группе № 277 был самым высоким, и Кондратенков возлагал на него большие надежды. Однако на следующий год тополь Любы рос очень плохо. Заглянув в карточку, Иван Тарасович припомнил, что у себя на родине это деревцо выросло в овраге.

На всем участке опытной дачи не нашлось ничего похожего на овраг. Поэтому Борис Ильич приспособил для прихотливого "номера" что-то вроде искусственного склона из дощатых щитов. Действительно, Любин тополь начал расти лучше, хотя и не так хорошо, как у себя в Орловской области. Однако в дальнейшем, изучая срез ветки под микроскопом, Борис Ильич установил, что древесина этого тополя мелкослойна и склонна к заболеванию сердцевинной гнилью. А эта болезнь главный бич тополей и осин, именно она и создала тополю репутацию недолговечной и неустойчивой породы. И Кондратенков распорядился безжалостно уничтожить многообещающее деревцо.

Вся эта партия, пересаженная на свои корни в центральном питомнике, оказалась неудачной, и следующую группу Иван Тарасович решил прививать на чужие корни. Именно так были перенесены в центральный питомник тополя Гавриленко из колхоза "Червоный незаможник". Сложнее всего было решить, что выбрать в качестве подвоя, чтобы не потерять ценных свойств черенков, привезенных с юга. По учению Ивана Владимировича Мичурина, при сращивании двух пород пересиливает влияние растения, имеющего собственные корни и растущего в родных условиях. На опытной даче было сколько угодно осин, но их нельзя было использовать в качестве подвоя, потому что осины, имея собственные корни и находясь у себя на родине, передали бы свои заурядные породные свойства замечательным растениям Гавриленко.

Тогда Иван Тарасович привез с юга партию черных тополей. Он полагал, что наследственные свойства черных тополей в непривычных северных условиях будут ослаблены и черенки тополей Гавриленко подавят влияние корней.

Однако и эта партия оказалась не очень удачной. Растения сохранили быстрый рост, но оказались недостаточно морозостойкими — ведь оба родителя их происходили с юга. И первая холодная зима почти совершенно погубила эти тополя.

Здесь же, на опытной даче, встретились лучшие деревья Худайбердыева и Зейнаб Ахматовой. Тополь башкирский и тополь казахский соединились в России, чтобы дать начало новой породе. Этот гибрид (номер 9-19 по карточке Бориса Ильича) отлично выдержал зиму. Затем Иван Тарасович привил его на природную исполинскую осину, отдельные экземпляры которой изредка встречаются в наших лесах. Гибрид прожил на осине всего полгода и за это время успел получить от нее крупноклетчатую структуру. После этого Иван Тарасович соединил гибрид с черным тополем, чтобы укрепить в нем засухоустойчивость. И все было бы хорошо, если бы растение не обнаружило неприятной особенности: сохраняя быстрый рост, оно очень медленно развивалось. А Кондратенкову хотелось как можно скорее получить плоды и семена. Ему нужна была порода, которую можно легко размножать.

Так, в любом порядке — по номерам или вразбивку — Борис Ильич мог поведать вам о всех надеждах и трудностях, связанных с тополем донским, тополем ряжским, вторым тополем Любы Крюковой, образцовым мичуринским, скоростным Малыгиной или любимцами Кондратенкова номерами 7-42, 7-79 и 11–34. Последний из них, над которым дольше всего работали на опытной даче, в конце концов оказался лучшим. Тополь этот прожил разные сроки на корнях шести различных воспитателей — "менторов", как их называл Мичурин. Номер 11–34 получил засухоустойчивость от черного тополя, крупноклетчатую структуру от исполинской осины и улучшил быстроту роста благодаря соединению с тополем трехметровым № 7-42. Другие тополя передали ему морозостойкость, быстроту развития. И, наконец, заканчивая отделку породы, Кондратенков дал этому дереву еще одного ментора, который должен был привить своему "воспитаннику" пирамидальную крону и крупные листья.

Иван Тарасович полагал, что порода с крупными листьями должна сохранять быстроту роста.

Тополь 11–34 был как будто совсем хорош, и Кондратенков не сразу заметил в нем важный недостаток. Деревцо требовало очень много воды, и с каждым днем все больше и больше. Новая порода явно не годилась для маловодных степей.

— Но помилуйте, так и должно быть! Ведь это закон природы! — разводил руками Борис Ильич.

Действительно, каждое растение в течение своей жизни высасывает из почвы огромное количество влаги. Но только пустячная доля, в лучшем случае полпроцента, идет на построение клеток. Все остальное испаряется. Прежде чем вырастет один кочан капусты, в воздух уходит целая бочка воды, а деревья в течение всей своей жизни перегоняют по стволу целые цистерны влаги.

Поднимаясь от корней к листьям, почвенная влага доставляет наверх минеральные соли, а испаряясь, уносит излишки тепла. Испарение приносит пользу дереву, но великий русский биолог Климентий Аркадьевич Тимирязев говорил, что этот процесс в тех размерах, в каких он обыкновенно совершается в природе, может скорее рассматриваться как неизбежное физическое зло.

— А если это зло, — сказал Кондратенков, — значит, нужно и можно с ним бороться. Нам не требуются деревья расточители. Не хитро строить, когда у тебя излишки. Но если у инженера в цехе или на стройке постоянный перерасход материалов, что делают с таким инженером? Увольняют. Придется и нам уволить 11–34. Будем искать экономные, хозяйственные деревья, такие, чтобы каждую каплю" расходовали с толком.

Экземпляр 7-79 был прислан полтавским уполномоченным Кондратенкова. Это деревцо было выбрано за хороший рост и широкие, мясистые листья со своеобразным красноватым отливом. Но на московской станции рядом с лучшими тополями, собранными по всей стране, 7-79 не выделялся ничем, пока Борис Ильич не начал разыскивать экономные растения.

Тогда 7-79 стал основным на станции. Он прошел полную школу перевоспитания с девятью менторами. Из тысячи двухсот тополей, у каждого из которых была своя биография и долгий путь развития, этот номер оказался самым удачным. И вот пришел день, когда, любуясь крупными листьями деревца, Кондратенков сказал своему верному помощнику:

— А ведь это то, что мы ищем, Борис Ильич!

— Приблизительно то самое, — осторожно ответил помощник.

— Надо двигать породу на поля, Борис Ильич.

— Я думаю, года через два-три он зацветет, тогда у нас будут семена.

— А потом три года размножать породу?

— Как же иначе, Иван Тарасович? Возьмем сотню черенков — года через три будут у нас десятки тысяч…

— Три да три — уже шесть лет. Куда же это годится, Борис Ильич! Разве этого ждут от нас?.. Через шесть лет! С какими глазами пойдем мы с тобой в ЦК, к товарищу Жолудеву? "Плохо, — скажет он, — выполняете вы наше партийное задание. Зря тратите народные деньги. Целых шесть лет! Неудачно получается".

Получилось действительно неудачно. Порода была в руках ученого, тополя стояли на опытной даче, каждый мог притти посмотреть на нее. Но целых шесть лет нужно было ждать, чтобы эта порода стала массовой, вышла на поля.

А через шесть лет полезащитные посадки в основном заканчивались. Кондратенков опаздывал. И недаром прежние недоброжелатели говорили про него: "Чем же он лучше Рогова? Тот обещает успех через семь лет, а этот — через шесть".

Борис Ильич сутками просиживал в читальнях-, разыскивая в ученых монографиях намеки на новые пути. Кондратенков попробовал связаться с селекционерами, работавшими параллельно, даже съездил к одному из них в Одессу.

Им предстояло решать ту же самую проблему, но только несколько позже, потому что Иван Тарасович продвинулся дальше всех. Кое-что было найдено в Одессе для быстрорастущих дубов, но то, что помогало дубам, не годилось для тополей.

И вечерами Кондратенков в раздумье расхаживал по комнате — шесть шагов по диагонали, поворот на каблуках и снова шесть шагов — и серьезно говорил Андрюше:

— Понимаешь, брат, все сделано и вместе с тем ничего не сделано. Представь себе: полез ты на колокольню, забрался на страшную высоту — ступенек на пятьсот, и вдруг наверху — запертая дверь.

— А ты, папа, топором, — советовал Андрюша.

Кондратенков вздыхал:

— Топором, дружок, в науке не получается…

* * *

Одна за другой все двадцать опытных дач Кондратенкова создавали по схеме тополя 11–34 свои областные породы. Работа эта проходила с переменным успехом — где лучше, где хуже. Но теперь перед всеми двадцатью станциями, перед всеми мичуринцами Иван Тарасович поставил еще одну задачу: ускорить размножение. "Ускорить плодоношение… Улучшить черенкование… Изыскать новые способы", писал он в каждом письме. Он предлагал ставить опыты по черенкованию быстрорастущих в самом раннем возрасте. Обычно черенки от тополей рекомендуется брать на третьем году, так как более молодые приживаются хуже, но Кондратенков надеялся, что его быстрорастущие и быстро развивающиеся тополя со временем удастся черенковать через пять-шесть месяцев после посадки.

В это время в селекционную работу вмешались Верочка и зайцы.

Глава 10. Верочка и зайцы

В конце сентября Кондратенков на несколько дней приехал в Пензу для обследования полезащитной полосы.

В первый же день он объездил участок полосы длиною в двадцать километров и четыре раза останавливался побеседовать с бригадами. Вечером Иван Тарасович выступал с докладом в обкоме ВКП(б), и только после полуночи он возвратился в гостиницу.

— Это вы, гражданин, из двадцать седьмого номера? — спросил его усатый дежурный, передавая ключ. — Вас там барышня дожидается.

— Барышня? — Кондратенков удивился. В Пензе у него не было никаких знакомых, тем более барышень.

Он поспешил наверх. В ожидальне не было никого, на лакированном столе лежали брошенные кем-то шашки.

В коридоре уборщицы катали пылесос по ковровой дорожке; здесь тоже никто не спрашивал Ивана Тарасовича.

Гостья нашлась перед самой дверью двадцать седьмого номера. Боясь пропустить Ивана Тарасовича, она присела на корточки возле двери, да так и задремала, положив подбородок на ладони. Она дышала глубоко и спокойно, и в такт ее дыханию покачивались косички, ёрзая по школьному переднику, а на макушке вздрагивал бант, похожий на пропеллер.

Когда Кондратенков подошел к девочке, она проснулась и сразу вскочила на ноги:

— Вы Иван Тарасович Кондратенков?

— Да, я. Вы ко мне?

Девочка степенно протянула руку.

— Дмитриева, — представилась она. — Вы меня помните?

К стыду своему, Кондратенков никак не мог припомнить.

— Так что же вы мне расскажете, Дмитриева? Заходите. У меня, правда, темно и неуютно, но сейчас будет свет. Вот стул, присаживайтесь. Вы ужинали сегодня?

Девочка поблагодарила и отказалась. Ей было лет двенадцать на вид, но держалась она необыкновенно серьезно, совсем не по возрасту.

— Спасибо, Иван Тарасович, я уже кушала. Я к вам по делу на минутку. Сейчас я расскажу… Во всем виноват был заяц, такой серый, растрепанный и зубастый, противный ужасно. И мы с девочками хотели купить волка, но потом все обернулось очень хорошо, так что когда я прочла в газете, что вы будете в Пензе, девочки собрали мне на билет, и я поехала к вам, потому что я каждый месяц писала Андрюше…

Только здесь Кондратенков начал соображать, с кем он имеет дело.

— Подожди! — сказал он. — Ты Вера Дмитриева из Ртищева? Так бы сразу и сказала. Но насчет волков, зайцев и прочей зоологии я ничего не понимаю. Рассказывай с самого начала…

* * *

Однажды, еще весной, из только что присланной почты Андрюша выбрал конверт, надписанный крупными буквами круглым детским почерком.

— Хочешь, я прочту, папа? — предложил он.

Ему хотелось показать, как бегло научился он читать по писаному.

Письмо было из города Ртищева Саратовской области:

"Многоуважаемый Иван Тарасович!

У меня большая просьба к вам. Ребята нашего города решили засадить пионерский участок в лесной полосе.

У нас каждый школьник посадил хотя бы одно гнездо — все классы: и пятый "А" и пятый "Б". А наш класс не ходил, потому что Мария Евгеньевна была больна. Мария Евгеньевна — это классный руководитель. Теперь у всех девочек есть гнезда, и они соревнуются — у кого быстрее вырастет, а в нашем классе нет ничего. А Мария Евгеньевна говорит, что в этом году уже поздно сажать и все равно мы отстали.

Многоуважаемый Иван Тарасович, я читала в "Пионерской правде", что вы изобрели быстрорастущее дерево. Пришлите нам, пожалуйста, семена, если у вас есть лишние. Мы очень хотим, чтобы у нас тоже были посадки, как в пятом "А" или пятом "Б". Ведь мы же не виноваты, что Мария Евгеньевна болела, а без нее директор школы не разрешил.

Староста пятого класса "В"

1-й неполной средней школы города Ртищева

Вера Дмитриева"

— Ну как, папа, пошлем? — солидным баском спросил Андрюша, почти благополучно добравшись до конца.

— А ты как думаешь?

— Давай пошлем, а?

— Ну что ж… Думаю, не ошибемся. Девочка аккуратная, старательная, пишет без клякс, слушается директора…

Семян быстрорастущих еще не существовало, и поэтому Кондратенков послал Вере шесть черенков тополя комсомольского вместе с подробными указаниями, рецептом удобрения и даже с флаконом нового состава, ускоряющего рост корней. А на сопроводительном письме Андрюша приписал:.

"Здравствуй, девочка Вера! Это я попросил у папы шесть тополей для тебя. Андрюша Кондратенков".

Письмо ушло — еще одно из многих тысяч, написанных рукой Ивана Тарасовича. Экспедитор на почте прихлопнул марку круглой печатью, почтовый грузовичок доставил сумку на Павелецкий вокзал и сдал в почтовый вагон поезда Москва Саратов. И никто: ни машинист, ни почтальоны, ни экспедитор, ни даже Кондратенковы — отец с сыном не знали, какое волнение вызовет в городе Ртищеве это рядовое письмо.

"Шутка ли! Знаменитый московский ученый самолично написал письмо нашему классу. Нам поручен важный научный опыт. Уже идет посылка с драгоценными, редкостными растениями!"

Письмо Кондратенкова обсуждалось на классном собрании пятого класса "В". Шесть черенков быстрорастущих решили распределить между отличницами. Один достался Вере, один — Тоне Каблуковой, один — Гале Минц, один Марусе Данченко, один — Лиде Григорьевой, а последний — Кате Маловой и Кате Алексеевой, один на двоих.

И как только пришла посылка, весь класс вышел в поле, и к пионерскому участку было добавлено шесть тополей.

С той поры каждый месяц — пятого числа и никогда не позже чем шестого — на имя Андрея Ивановича Кондратенкова приходило письмо, написанное все тем же круглым, крупным и на редкость разборчивым почерком.

"Дорогой Андрюша! Пишет тебе по поручению девочек пятого класса "В" Вера Дмитриева. Я живу хорошо. Папа и мама кланяются твоему папе. Передай ему, пожалуйста…"

И дальше следовал подробнейший отчет о том, как растут тополя.

Иногда Андрюша, по поручению своего отца, отвечал на эти письма. А однажды Иван Тарасович сам взялся за перо. Он предложил своим аккуратным сотрудницам поставить опыты по ускоренному черенкованию, когда деревья станут старше. Теперь оставалось ожидать, чтобы питомцы подросли скорее.

Девочки следили за посадками всемером. По понедельникам дежурной была Вера, по вторникам — Тоня и так далее до субботы, принадлежавшей обеим Катям. А по воскресеньям они приходили все вместе, иногда даже с учительницей Марией Евгеньевной.

Еще издалека они видели на склоне холма, среди нежной зелени прорастающих посадок, тоненькие хлыстики быстрорастущих и взапуски бежали к своим питомцам, чтобы измерить, сколько прибавили они за неделю.

— У меня ровно двадцать два сантиметра!

— А у меня на три миллиметра больше!

— А ну-ка, покажи… Мария Евгеньевна, это нечестно: она приминает землю линейкой.

Мерили с азартом, со спорами, проверяли, зарисовывали, а потом Вера заносила все цифры в специально купленную тетрадку с золотым обрезом, на первой странице которой среди переводных картинок красовалась разукрашенная цветными карандашами надпись: "Агротехнический дневник пятого класса "В". Наблюдатели: В. Дмитриева, Т. Каблукова…" — все семеро столбиком.

Раньше всех зазеленел и потянулся вверх тополь Гали Минц. Потом его начал догонять, сровнялся и вышел вперед Марусин тополь. Деревцо Тони было ростом невелико, зато лучше всех кустилось. А две Кати заметно отстали от подруг. Тезки были в полном отчаянии и готовы были тянуть свой стебель руками, чтобы он догонял товарищей.

Потом наступили каникулы. Кое-кто из девочек уехал на юг, другие — в деревню. И Веру родители хотели отправить к бабушке на Волгу, но староста пятого "В" категорически воспротивилась. Поспорив немного, папа с мамой согласились. Ведь они тоже гордились, что их дочь состоит в переписке с московским ученым.

Здесь-то и вмешались в дело зайцы.

Однажды часов в девять утра Вера отправилась на пионерский участок с "Агротехническим дневником" и простыней (простыня натягивалась на кольях, чтобы затемнять растения в полдневные часы). С утра был туман; обрывки его еще не растаяли в высоте, и солнце, расплываясь в капельках влаги, насыщало воздух сверкающим золотом.

На небо больно было смотреть — так оно сияло. Вера долго не могла различить грядку быстрорастущих.

Все ближе и ближе подходила она. Вот угловой столбик, вот полоса, отведенная яблоням, и пологий склон с дубовыми гнездами. А где же тополя? Не могла же она заблудиться!

Вера не сразу поняла, что она не заблудилась. Место было именно то, но опытного гнезда на нем не существовало. Вместо стройных стеблей с бархатистыми листьями на земле лежали какие-то ободранные объедки, лохмотья сорванной коры, обрывки листьев.

Онемевшая Вера, опустив руки, глядела на страшное разрушение. Шорох за спиной заставил ее оглянуться.

И девочка увидела шагах в двадцати серого зайца, поджарого, с растрепанной, взъерошенной шерстью. Пригнув к себе лапами молодую яблоньку, косой с аппетитом обдирал кору. Заметив девочку, он остановился, вопросительно поднял ухо и вдруг, ощерив зубы, словно усмехнувшись, неторопливо скакнул в сторону.

Если бы собрать все слезы, которые пролили две Кати над своим погибшим питомцем, наверное хватило бы на поливку десяти гнезд. Мстительная Тоня Каблукова составила сложный план, как приманить на пионерский участок волка, чтобы "зайцев глотал живьем". Верочка не плакала и не злилась — Верочка винила себя, и это было гораздо тяжелее.

Она представляла себе 1 сентября, школьную лужайку и сад, где листья уже тронуты красноватым вечерним отблеском осени. Шумные стайки школьниц, блестящие глаза на загорелых лицах. Бурные восклицания подруг, не видавших друг друга три месяца:

— Галя!.. Маруся!.. Тебя не узнать, ты совсем взрослая…

— Ой, девочки, если бы вы видели восход на море! Девочки, а я ловила рыбу неводом, честное слово!..

— Вы были уже в классе? У нас всё покрасили заново…

— А кто видал Веру Дмитриеву?.. Верочка, как наши посадки? Вера, почему ты не отвечаешь?.. Что? Не уберегла!

И сразу молчание. В центре круга Вера стоит пунцово-красная и молча смотрит на носочки туфель. Что ей сказать этим глазам, сотне осуждающих глаз! Да, не уберегла. Да, не оправдала доверия.

Или задолго до сентября подойдет пятое число. В далекой и замечательной Москве, в квартиру 108 дома 9/13, позвонит веселый почтальон: письмо Андрею Ивановичу Кондратенкову из города Ртищева.

— А ну-ка, читай вслух, сынок! — скажет Иван Тарасович, поглаживая бороду (Вера представляла его себе почему-то седобородым стариком, похожим на академика Павлова). Сначала все будет обыкновенно: "Дорогой Андрюша, я живу хорошо. Папа и мама кланяются твоему папе. Передай ему, пожалуйста, что посадки я не уберегла — их съели зайцы…"

— Фу, какая легкомысленная девчонка! — скажет Андрюша.

— А я-то хотел сделать из нее ученого! — вздохнет Иван Тарасович.

Больше он ничего не добавит. И молчание его будет хуже всякой ругани. Потом он положит письмо в портфель, пойдет в академию или в Ученый совет, и там перед самыми знаменитыми профессорами ему придется сказать про зайца и про ртищевскую неудачницу Веру Дмитриеву.

— Ага! — скажут ученые. — Мы говорили вам, что нельзя серьезное дело доверять школьницам!

Вероятно, даже в газетах будет написано: "Все опыты были удачны, кроме одного, который провалил пятый класс "В". Об этом прочтут все наши люди, а может быть, даже и за границей. И рабочие покачают головой, а капиталисты обрадуются: "Все-таки у них еще не все сознательные!"

Так раздумывала Вера, сидя у стола над начатым письмом. Этот провал был первым настоящим горем в ее жизни, и никто не мог ей помочь. Мама предложила написать Ивану Тарасовичу письмо с извинениями. Вера отказалась. Она вела взрослую работу и отвечала за нее, как взрослая. Папа сходил с нею на посадки, вбил в землю деревянный костыль и привязал к нему веревочками тополь Гали Минц, более или менее уцелевший. Но это не помогло: уже на следующий день измятый стебель стал подсыхать. А остальные нечего было и привязывать — от них остались пеньки да клочья…

Наступило воскресенье — утраченный праздник итогов. Унылые девочки собрались у Веры. Кто-то предложил пойти гулять "совсем в другую сторону". Но ноги сами собой повернули на привычную дорогу.

— Может быть, он еще не совсем засох? — вздохнула Катя Малова.

Но он — тополь Гали Минц — не захотел подниматься. Крученой серо-желтой плеткой вился он вокруг березового костыля. Грядка превратилась в квадрат с сухой черной землей, она была похожа на забытую могилу. И уже трудно было различить, где был тополь Веры, где — Тони, где Лиды…

А что это с тополем Лиды?

Вера первая заметила тоненький, как булавка, росток крошечный язычок зеленого пламени на выгоревшем квадрате. Он поднимался на ровно срезанном заячьими зубами стебле Лидиного тополя. Деревцо проросло — оживало!

Девочки уже не решились оставить возрождавшийся тополь в гнезде. Вместе с солидным пластом земли они перенесли его к Вере на дом. Папа сколотил ящик и, сдвинув в угол герань и фикусы, поместил Лидин пенек на почетном месте, в южном окне.

Все эти дни Вера жадно читала книжки по лесоводству — все, которые она смогла достать и сумела понять. Она узнала, что с Лидиным тополем не произошло ничего чудесного. У многих растений на поверхности ствола имеются так называемые спящие почки, из которых могут развиваться новые стебли, если дерево сломано или срублено. Кусты ивы, например, специально срубают к концу первого года жизни — это называется "посадкой на пень". На следующий год из пенька вырастает сразу три-четыре стебля. И еще Вера прочла про девочку Тоню Козлову, которая, обрезая и отсаживая стебли, вырастила из одной картофелины двести пятьдесят кустов. Правда, там был картофель, а здесь тополь — редкий, экспериментальный и единственный оставшийся.

И все же Вера решилась.

Ровно через неделю, когда росток вытянулся сантиметров на восемь и завязал один за другим три кругленьких листочка, Вера созвала подруг.

— Девочки, — сказала она, — Лида, Галя и Маруся поручили нам свои деревья. Мы должны к их приезду вырастить по крайней мере три тополя.

— А для нас? Чем мы хуже? — воскликнула Тоня.

Затем Вера взяла новенький бритвенный ножик, прокипятила его, чисто вымыла руки и осторожно взяла, росток двумя пальцами.

— Верочка, не надо! — просили обе Кати. — Пусть у нас будет хоть один на всех, но живой.

— Не говорите под руку, глупые! — прикрикнула на них Вера и одним взмахом обезглавила Лидин тополь.

Обе Кати вскрикнули — они почувствовали боль, как будто бритва порезала их собственную кожу.

Молча, сжав губы, безжалостная Вера нарезала стебель на кусочки, так что в каждом был только один листик с молодой почкой, опустила нижние срезы ненадолго в корнеобразующий раствор, присланный Иваном Тарасовичем, а затем посадила черенки в чисто промытый речной песок и прикрыла их стаканами.

Этой ночью в городе Ртищеве четыре девочки не спали.

В четыре часа утра три из них постучали в ставни к четвертой.

— Нет еще, — сказала Вера.

В шесть часов утра все они снова были в сборе.

— Нет еще, — повторила Вера опять.

— Видишь, что ты наделала! — сказала Тоня в восемь часов.

Четыре девочки в городе Ртищеве в этот день не завтракали и не обедали.

Тополя проросли на третьи сутки: всё вместе — и пенек и черенки.

Через неделю операция была повторена. Через две недели на окошке у Веры зеленело пять ростков, через месяц — тринадцать. Снабдив тополями всех отличниц, четыре девочки готовили теперь ростки для хороших учениц, потом для отстающих, потом для двоечниц, потом для параллельного класса — пятого "А". Папа Веры не успевал сколачивать ящики.

Четыре девочки терпеливо работали целые дни, перетаскивая ростки то на солнце, то в тень под навес, то в комнату, то из комнаты… А сейчас, в пензенской гостинице, Вера рассказывала Ивану Тарасовичу о том, что в Ртищеве зеленеют уже сорок семь потомков Лидиного тополя — вплоть до девятого поколения.

— И они хорошо растут? — спросил Кондратенков.

— С каждым разом все лучше, — сказала Вера. — Как будто они торопятся наверстать время. Последние поднимались на десять сантиметров за шесть дней.

Кондратенков, волнуясь, прошелся по комнате.

— Этакая живучесть! — сказал он. — Этакое богатство жизненной силы! А мы в учебниках пишем: "Черенки тополя лучше всего брать с трехгодичных деревьев". Вот тебе и трехгодичный! Да знаешь ли, что ты, курносая, наделала? Ведь ты же решила головоломку, над которой я бьюсь уже полгода!.. А твои родители знают, что ты поехала в Пензу? Смотри у меня, я спрошу их! А когда идет обратный поезд?

Так был открыт простои и легкий способ, позволяющий быстро размножать новые породы быстрорастущих. Ртищевские девочки выяснили, что тополь Кондратенкова можно черенковать на третий день крошечными, совсем короткими черенками. Позже новый способ сыграл большую роль, и Кондратенков мог с полным основанием сказать родителям Веры, Тони, Кати и Кати: "Можете гордиться своими девочками: они сделали нужное дело".

Нет, это был не случайный успех. Не верьте в детские рассказы о мальчике, который поглядел на кипящий чайник и понял, что это паровая машина, или о философе, открывшем закон всемирного тяготения, потому что ему на парию упало яблоко. Открытия приходят к тем, кто их ищет, Десятки тысяч зайцев в Советском Союзе обгрызли сотни тысяч деревьев, и во всех областях ругали этих зайцев и ставали на них капканы. Но открытие сделали ртищевские девочки, именно те девочки, которые изо дня в день следили за ростом своих деревцев, аккуратно вели дневник, читали все книги по лесоводству, какие только могли достать и понять, — маленькие прилежные девочки, которые искали и знали, чего ищут.

Приблизительно через месяц то же самое открытие одновременно сделали в двух лесопитомниках Кондратенкова Черниговском и Краснодарском. Когда же Иван Тарасович вернулся в Москву, Борис Ильич сказал ему здороваясь:

— Знаете, Иван Тарасович, я тут без вас пробовал ускоренное черенкование. Работал с годовалыми и даже с трехмесячными саженцами. С отдельными экземплярами хорошо получается, честное слово!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СНОВА В БУДУЩЕМ

Глава 11. Я становлюсь биохимиком

С той поры прошло много лет. Ртищевский метод позволил уже через два года начать массовые посадки скоростных пород. Еще через год Кондратенков создал новую, трехметровую породу, потом четырехметровую, пока не дошел до тех растений, которые были посеяны у меня на глазах.

Но рассказывать про всю работу от этапа к этапу — это значит снова и снова говорить о поездках, беседах и спорах, о письмах, опытах, ошибках и находках, вместо главы о тысяче двухстах биографиях написать про двенадцать тысяч и еще и еще раз рассказывать о школьниках, горожанах и колхозниках, увлеченных благородной задачей улучшения растений.

Создавая новые породы, Кондратенков передавал их на поля для массового изучения, и обширный актив помогал ему совершенствовать породу. Улучшенная порода опять направлялась на поля, и так много раз.

Все это потребовало не один год. Сын Кондратенкова, Андрюша, когда-то в детском саду сажавший веточки на песочке, теперь уже сам мечтал о лесотехническом институте. Окончательно смирившись с победой ученика, профессор Рогов целиком отошел от селекции, посвятив себя изучению физиологии дерева, а ртищевская школьница Вера Дмитриева за это время превратилась в студентку Веру Николаевну, любимую сотрудницу Кондратенкова. И это она постучала в дверь, прервав воспоминания Ивана Тарасовича.

— Иван Тарасович, можно? Мы с Левой хотим поговорить с вами.

Она потянула из-за двери своего нерешительного товарища. Я подумал, что у него слишком несчастный вид для жениха, собирающегося объявить о помолвке.

Лева вытер ладонью лоб и, глядя куда-то в угол, с отчаянной решимостью в голосе произнес;

— Иван Тарасович, я знаю, из-за чего погибли деревья. Дело в том… дело в том, что я добавил в удобрения бамбукидин.

Должен сознаться, что только, по многозначительному виду окружающих я понял, насколько важно было сообщение Левы. Сначала я не сообразил, что речь идет о давнишнем изобретении профессора Рогова — о сильно действующем составе, который иногда ускорял рост бамбука, а иногда отравлял растения. Но об этом я подробно говорил раньше, когда описывал поездку Кондратенкова в Самтредиа.

Лева сам целиком не знал забытую историю бамбукидина. На Курильских островах кто-то из сотрудников показал ему старые, незаконченные и давно оставленные опыты.

Лева пришел в восхищение, раздобыл склянку "чудодейственного" вещества и всюду возил с собой. Об этой склянке он думал, обещая мне показать "не менее удивительное". И за ней же поехал на станцию, когда тополя Кондратенкова остановились в росте.

Мы еще удивлялись тогда, отчего Лева проявляет такое равнодушие к общему делу, а парень, оказывается, веря во всемогущее лекарство Рогова, поскакал за ним на железнодорожную станцию. И затем, составляя удобрение перед "тепловой баней", Лева тайком обрызгал наши растения раствором бамбукидина. Он понимал, что Кондратенков запретил бы это, но, безгранично веря в каждое слово Рогова, юноша решился действовать на свой страх и риск, заранее смакуя нашу радость, удивление и свое торжество.

На деле вышло иначе. Под действием бамбукидина отдельные ткани деревьев начали усиленно разрастаться за счет соседних клеток, листья съели ствол, и растения погибли.

Но все это мне напомнили позже. А сейчас только по багровеющему лицу Кондратенкова я увидел, что Лева совершил что-то ужасное.

— Мальчишка! — загремел Борис Ильич. — Как же вы смели! Да вы понимаете, что вы наделали?

— Но ведь я же хотел возобновить рост! — горестно воскликнул Лева. — Я думал… да что тут оправдываться! Он махнул рукой и замолк.

Иван Тарасович в волнении забегал по комнате:

— Поразительное легкомыслие! Вмешаться в важный опыт! Ну что мне с вами делать теперь? Сторожа к вам приставлять, да?.. Верочка, скажи ты, что мне делать с твоим приятелем?

— Зачем вы спрашиваете именно меня, Иван Тарасович? — с упреком произнесла Вера. — Что я скажу? Торопов совершил большой проступок. Придется сообщить в институт декану. Комсомольская организация будет разбирать этот вопрос особо. А может ли Торопов продолжать работу здесь, это вы должны сами решать. ("Чего там раздумывать! Гнать-и никаких!" вставил Борис Ильич.) Правда, он находился под влиянием профессора Рогова…

Она произнесла это глухим голосом, с опущенной головой и с выражением такой усталой безнадежности во всей фигуре, что я понял, как трудно было ей сказать эти слова. Но она думала, что так нужно и что нужно сказать то, что она думала, хотя бы эти слова навеки поссорили ее с Левой.

Лева вздрогнул, когда Вера сказала о Рогове.

— Профессор Рогов здесь ни при чем, — сказал он, вскидывая голову. — Я виноват один, и я должен быть наказан.

И вдруг Кондратенков заразительно рассмеялся. Мы все оглянулись.

— А ну вас совсем! — воскликнул он. — Здесь научный институт, а мы устроили судилище. Подумаешь, парень сделал глупость, так надо возводить ее в принцип! Конечно, он чересчур увлекался работами профессора Рогова. Что с того! Мне самому пятнадцать лет понадобилось, чтобы избавиться от влияния Иннокентия Николаевича. Ошибки нужно исправлять, а не носиться с ними. Покаянные слова ничего не стоят, пусть Лева покажет работу. В конце концов, ему только двадцать один год, у него есть время показать, что он может не только портить, но и создавать. А вы говорите — писать декану, гнать отсюда…

Вера робко улыбнулась. Лева все еще хмурился.

— Предстоит большая работа, — добавил Кондратенков обыкновенным, будничным голосом. — Торопов объяснил нам, отчего погибли деревья в бане, но нам все еще неизвестно, отчего засыхают все остальные. Я предполагаю, что им не хватило каких-нибудь редких веществ, может быть радиоактивных. Нужно будет произвести детальное исследование… Вы, Борис Ильич, берите лабораторию номер один и сажайте всех за микроскоп. Верочке поручаю золу и почву, из тепловой бани и из контрольных гнезд отдельно. Вы, Торопов, тоже займитесь химическим анализом. Имейте в виду — это тонкая и трудная работа, требующая большого внимания и терпения. Будем считать, что первый опыт не удался. Теперь у нас начинаются будни, Григорий Андреевич.

— И мне дайте тоже какую-нибудь работу, — попросил я.

* * *

Работая в газете, я долгие годы вел кочевую жизнь.

Мне приходилось встречаться с разными людьми на разных концах Советского Союза, и все они — профессора, шахтеры, математики, грузчики, певцы, хлеборобы и оленеводы с любовью и гордостью говорили мне о своей профессии.

Я старался понять, старался прочувствовать поэзию их труда, старался рассказать читателю, как приятно, например, собрав в таблицу итоги многомесячных вычислений, построить по точкам плавную кривую и сразу обнаружить простой и ясный закон, легко объясняющий все непонятное и даже наперед предсказывающий то, что еще не испробовано.

Потом я писал о шахтере. Я рассказывал, как интересно, работая в лаве, умелым взглядом нащупать в угольной стене слабое место, всем телом налечь на дрожащий отбойный молоток и сразу отвалить под ноги глыбу антрацита.

Я писал с увлечением о знатоках своего дела, и мне тоже хотелось быть знатоком и мастером: через слюдяное окошко поглядывать на кипящую сталь, в прозрачный паутиновый осенний день вести комбайн по золотистой ниве, рассчитывать вал на кручение в сложном автоматическом станке или в полевом штабе разгадывать замыслы противника по синим стрелкам и ресничкам, нанесенным на карту разведчиками. Есть тысячи способов быть полезным Родине, и будь у меня тысячи жизней, я бы испробовал все.

Сейчас я жил с селекционерами, и мне очень хотелось быть селекционером: из воздуха, земли и воды творить зеленую жизнь, подгонять ее рост теплом и азотом, тянуть вверх темнотой, укреплять светом, закалять, воспитывать, кровью других растений исправлять недостатки, скрещивать и лечить, делать операции садовым ножом. Мне тоже хотелось лепить растение, радоваться не за людей, а с людьми. И сейчас, когда подошли трудные дни и все кругом были так заняты, встревожены и озабочены, я не мог спокойно уехать, или, так же спокойно, сидеть и ждать, поглядывая: получится или не получится? Мне тоже хотелось приложить руки, работать до изнеможения, вместе со всеми напрягать силы, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Время у меня было. Отослав очерк в Москву, я мог ехать в дом отдыха. Но что такое отдых? Для корректора, который восемь часов в день читает газеты, ходьба — это отдых. Для почтальона, который восемь часов в день ходит по лестницам, отдых — чтение газеты. Где, собственно, сказано, что журналист должен отдыхать, обязательно стуча костяшками домино на каменистом пляже Крыма? Почему нельзя отдыхать в цветущих степях Зауралья, где так приятно пахнет теплой землей, листвой и полынью? Почему нельзя провести отпуск в хорошо оборудованной химической лаборатории, переливая цветные жидкости по пробиркам?

И я сказал:

— А мне что вы поручите?

Так литературная судьба привела меня в сложную область науки, которая называется биохимией растения.

В химической таблице Менделеева девяносто два элемента. Нам предстояло начать с тех десяти, которые остро необходимы всякому растению.

Первый из них, углерод, — основа жизни, элемент, обладающий удивительным талантом соединяться в цепочки и кольца с разветвлениями, создавая хитросложные молекулы, в которые входят тысячи атомов. Углерод — это костяк сложных органических соединений, основа сахара, крахмала, клетчатки, жира, белка, листа, стебля, корня, крови и мозга. Растение добывает его из воздуха, собирая углекислый газ зеленым веществом листьев — хлорофиллом. Наличие углерода в почве полезно, но необязательно. Мы в лаборатории на всякий случай подсчитали и углерод.

Водород и кислород — неизменные спутники углерода в органических веществах. Они входят в соединения сами по себе и в виде воды — необходимого растворителя, источника движения и клеточного давления. В природе растение добывает воду из почвы, и наш гибрид не нуждался в воде, мы поливали его аккуратно. Когда воды нет, растение сохнет, но не болеет так странно. Наши деревья высохли, но, видимо, не от недостатка воды.

Азот — элемент, с которого начинается жизнь. Азот входит в состав белка, а жизнь, по определению Энгельса, это форма существования белковых тел. У азота странное свойство: его сколько угодно в воздухе, растение купается в азоте и может погибнуть от азотного голода. Дело в том, что растения не умеют дышать воздушным азотом и должны добывать его из немногочисленных почвенных солей. Поэтому главное удобрение на поле — азотистое. Его, как правило, вводят искусственно. Кондратенковцы, составляя питательные растворы, никогда не забывали об азоте.

Вместе с азотом в состав белка обязательно входит сера. Кроме того, она в растениях играет еще одну, своеобразную роль. Это сера щиплет наш язык, когда мы пробуем хрен, редьку, горчицу, это она заставляет нас плакать над сырым луком. Обычно серы в почве достаточно, да, кроме того, она входит в состав суперфосфата, так что мы волей-неволей добавляли ее в почву.

В клеточном ядре важную роль играет фосфор. И так как ядро заведует жизнью клетки, без фосфора не может быть развития и размножения. Мы, люди, обязаны фосфору еще больше, чем растения. Фосфор необходим в зубах, костях, в каждой нервной клетке и в мозгу. Без фосфора не может быть ни жизни, ни чувства, ни мысли. Но наше растение болело не из-за фосфора, потому что фосфор попадал в почву с тем же суперфосфатом.

Калий заведует ростом. Без калия получаются карлики. Поэтому необходимо калийное удобрение. И, конечно, удобряя почву, мы обязательно вносили и калий. Какая связь между этим элементом и ростом, до сих пор неизвестно. Многие полагают, что главную роль играет радиоактивный изотоп(Изотопы — атомы одного и того же химического элемента с одинаковыми химическими свойствами, но с различной массой.) калия.

Кальций — элемент прочной формы, основа костей, скорлупы и ракушек. Он находится в почве в виде извести. Кальций нужен растению для развития листьев, стеблей и корней. Кроме того, ученые считают, что он обезвреживает отбросы, образующиеся в клетках и вредные для растения.

И, наконец, в число необходимых для растения элементов входят магний и железо, которые участвуют в важном процессе улавливания углекислого газа, причем магний входит в состав хлорофилла непосредственно, а железо только помогает его работе. Без железа листья желтеют, сохнут, растение блекнет и умирает. Интересно, между прочим, что зеленый хлорофилл листа химически похож на красный гемоглобин крови. Да, в сущности, и работа у них сходная: хлорофилл улавливает углекислый газ, а гемоглобин — кислород. Обычно и железа и магния в почве достаточно, и в удобрения их не вносят.

Кроме, десяти элементов, необходимых для каждого растения, встречаются и другие, роль которых или не важна, или неясна, или необязательна: алюминий, кремний, бор, йод, цинк, марганец, медь, иногда ванадий и хлор и, наконец, немногочисленные и не совсем еще понятные по своему действию радиоактивные элементы. Все это нам предстояло отыскать, взвесить, измерить, чтобы узнать в конце концов, чего же не хватило нашему гибриду.

Эту трудоемкую работу Иван Тарасович поручил Верочке, и я испытывал большое удовольствие, наблюдая, с каким умением распоряжалась бывшая ртищевская школьница. Безукоризненная чистота, точность, двойная проверка, на каждый опыт — карточка. Молоденькие лаборантки боялись своей сверстницы-начальницы, и даже шумная Зоя Павловна жаловалась, что у нее начинают дрожать руки, когда Верочка, подходя вплотную, спрашивает ледяным голосом:

— Почему, Зоя Павловна, у вас расхождение на семь тысячных?.. А где вы были сейчас? Я не видела вас уже девятнадцать минут.

Только Леву юная начальница обходила сторонкой. Леве она стеснялась делать выговоры, в крайнем случае попадало его лаборанту:

— А почему, Григорий Андреевич, столы не вытерты? И когда вы намерены сдать таблицы — в полночь или завтра к утру?

Анализом почвы занималась вся лаборатория № 2.

С шести утра до позднего вечера в тесной комнате на втором этаже гудели газовые горелки, в колбах бурлили кипящие растворы, звенели стеклянные трубочки, распевал вентилятор в вытяжном шкафу, отсасывая едкие пары, от которые першило в горле.

Петя Дергачев, которому нечего было делать на автомобиле, кряхтя, таскал аккумуляторы, — ему поручили работу с электролитами. Лева Торопов, не поднимая головы, выписывал столбиками цифры, а рядом, в белом халате, с завязанными за спиной тесемками, трудился прикрепленный к нему внештатный лаборант, то-есть я.

По правде сказать, это была долгая, однообразная и довольно-таки скучная работа, особенно для меня, неспециалиста, который мало что понимал в тонкостях химического анализа. Но, набравшись терпения, я растирал в ступке, мыл пробирки, взвешивал на аптекарских весах, выпаривал, растворял, осаждал белые порошки, взбалтывал цветные жидкости, гнул стеклянные трубочки на огне, обжигал пальцы кислотой, собирал кристаллики и крупинки, накаливал их в газовой горелке и записывал окончательные итоги, которые диктовал мне Лева.

Лева работал с упорством и ожесточением, выматываясь сам и выматывая своего единственного помощника. Лева очень изменился за эти дни. Черты лица у него заострились, глаза ввалились, голос стал резче и деловитее. Даже Борис Ильич смягчился и сказал, что Лева работает мастерски, но юноша не улыбнулся, слушая похвалу.

Он, видимо, очень тяжело переживал свою ошибку и однажды, далеко за полночь, когда все уже разошлись из лаборатории, как-то спросил меня:

— Григорий Андреевич, а бывали у вас дни, когда жизнь казалась неинтересной?

Я понял, что Лева высказал свою затаенную мысль, и поэтому ответил очень резко:

— Да, иногда в ранней молодости, когда я думал, что жизнь — легкое дело. Тогда мне случалось падать духом, а сейчас я уже не помню, из-за чего.

Я с удовольствием отметил, что Лева внимательно обдумал мои слова. Прежде он возражал не задумываясь.

— Тут гораздо сложнее, — вздохнул он. — Я вам поясню на примере… Представьте себе, что вы начали новый рассказ… или, скажем, не рассказ, а картину… или чертеж. Вы дали себе слово обязательно сделать этот чертеж на пятерку. И вдруг в самом начале работы — клякса. Ее можно стереть, счистить ножичком, так что не будет видно, но бумага уже испорчена. И до самого конца вам придется думать не о качестве, а о кляксе, обходить опасное место сторонкой и снова и снова подчищать расплывающиеся на ворсинках линии. Я говорю о том, что мне не хочется жить на три с минусом.

— Лева, голубчик, — сказал я ему, — послушайтесь доброго совета. Меньше раздумывайте о самом себе. Имейте в виду: слово "единоличник" вымирает в русском языке. Пореже говорите "я", "мне", "мой", "личный", "собственный". Это устаревшие понятия. Важен результат, а не аплодисменты. Тополь Кондратенкова создан сотнями тысяч людей: трактористками Голубцовой, комсомольцами Сталинграда, колхозником Щекиным, девочкой Верой Дмитриевой и многими другими. Их имена не упомянуты в ботанических каталогах, но важен факт-порода существует. И она будет расти для наших потомков, когда о нас с вами исчезнет память… У вас есть возможность вложить свой труд в это нужное дело — так работайте же щедро, не думая об отметках! Отметки вам поставят в свое время. К счастью, мы живем довольно долго и успеваем сделать не один чертеж. Следующий раз вы уже не начнете с кляксы.

Лева уклончиво покачал головой.

— Но дело не только во мне, — заметил он: — я говорю, что она не забудет.

Видимо, больше всего Леву смущало то, что его провал произошел на глазах у любимой девушки, что для нее он, Лева, уже никогда не будет безукоризненным.

Но только я хотел начать речь в защиту серьезного чувства, как в коридоре послышались шаги. Кто-то резко распахнул дверь, и на пороге показалась Верочка. Твердым шагом девушка направилась прямо в наш угол. Я встал, чтобы не мешать объяснению, но, заметив меня, Верочка остановилась, решимость, очевидно, изменила ей, и, глядя в сторону, она спросила:

— Может быть, я вам могу помочь, Григорий Андреевич?

— Я думаю, Григорий Андреевич, мы справляемся с работой, — заметил как бы про себя Лева.

Я рассердился на эту комедию:

— Бросьте вы, в самом деле! Садитесь, Вера. Дело движется. Вот видите-сводная таблица анализов за последний день. Это почва с контрольных гнезд. Можем отчитаться в любую минуту.

Девушка вздохнула и села рядом со мной.

— Здесь ошибка, — показала она на одну из цифр. Вероятно, нужно переставить запятую.

— Я думаю, все правильно, Григорий Андреевич.

— Магния не бывает так мало в почве.

— А у нас так получилось.

— Но это чепуха!

— Не занимаюсь чепухой.

Верочка встала, явно обиженная.

— Потрудитесь переделать анализ, товарищ Торопов, — сказала она официальным тоном и вышла за дверь.

— Ну, зачем вы так?.. — начал было я.

Но Лева отмахнулся. Я внимательно взглянул на его лицо и, к удивлению своему, увидел, что Лева улыбался улыбался впервые за эти дни открытой, радостной, светлой улыбкой.

— Так, значит, это магний! — воскликнул он, ударив ладонью по столу. Магния не хватило. Вот и ответ, почему желтели листья, почему засыхали все наши тополя, вот и рецепт лекарства. Магний! Но кто бы мог подумать? Его всегда хватает с лихвой любому растению… да, любому, кроме нашего.

Я кинулся к двери:

— Верочка! Вера, послушайте!..

Лева удержал меня за рукав.

— Кажется, вы увлекаетесь, Григорий Андреевич, — сказал он, в точности имитируя интонацию своей подруги. Садитесь, будем проверять анализ.

* * *

На следующий день мы вторично заложили гнезда, а еще через неделю новые, безупречно здоровые деревья превзошли в росте своих предшественников.

Глава 12. Дело идет к концу

Итак, победа приближалась, дело подходило к концу.

Что может быть радостнее этих слов! Статистики, осторожные и точные люди, которые даже о жизни и смерти разговаривают цифрами, отмечают, что в последний час работа идет лучше, чем в предпоследний.

Дело идет к концу. Заканчивается подъем. Долгие часы с альпенштоком в руке вы карабкались на вершину пятой категории трудности. Вы слепли от снежного сверкания, падали на скользком льду, вы подтягивались по веревке, и камни с грохотом сыпались из-под ваших ног. Вы вытащили из пропасти товарища и сами чуть не свалились в пропасть. У вас была горная болезнь, и кровь на губах, и ломота в затылке. Но все позади, все забыто, когда вы видите, что вершина рядом и через какую-нибудь сотню шагов вы поставите на ней флаг.

Или, например, вы посадили сад. Из далекого питомника вы привезли тоненькие гибкие веточки, вы ухаживали за ними — поливали, подкармливали, опрыскивали жидкостями. снимали гусениц, загораживали от ветра и зноя, выпалывали сорняки, — семь лет изо дня в день вы возились. оберегая своих питомцев. И вот осыпались первые цветы, завязались плоды и первый урожай созрел на ветках завтра вы начнете уборку.

Мне посчастливилось родиться в стране больших дел и больших побед, И вместе со всей страной я принимал участие в общем труде и радовался, когда приближалась победа. Я помню эти веселые дни, когда электрики монтировали распределительные щиты на "Куйбышевстрое", когда рабочие полировали мрамор на новых станциях метро, когда командиры батарей отдавали приказ: "По Берлину огонь!"

Я считаю, что это был самый радостный день в моей жизни. Четыре года все мы жили и дышали надеждой на победу. Мы добывали ее под Москвой и в горящих кварталах Сталинграда. Мы шли за ней от Волги до Одера. И вот долгожданный час наступил. По Берлину — огонь. Рвутся снаряды на Фридрихштрассе. Это самые последние снаряды. На мостовых Веддинга грохочут советские танки. Завтра над рейхстагом взовьется красный флаг, оповещая о том, что война закончена и начинается новая эпоха — эпоха мирного труда.

Кажется, обо всем этом я говорил в свое время Ивану Тарасовичу, когда мы прощались с ним на опушке лесной полосы. Начиналась осень. Лимонно-желтые и багровые листья бесшумно падали к нашим ногам. Леса провожали меня торжественно. Пестрая листва была похожа на те узорные ковры, которые в древние времена стелили под ноги царям.

— А я несогласен с вами, — сказал Иван Тарасович. — Мои дела никогда не подходили к концу. И сейчас еще далеко до конца. Разве это дело? За целое лето всем институтом вырастили считанные деревья. И как вырастили?

С прожектором, с углекислым газом, с ночными дежурствами. Все это надо упростить. На будущий год мы должны выдать новую массовую породу. И потом, почему же обязательно тополя? Надо выводить быстрорастущие сосны, липы, яблони, орехи. Пусть на бульварах за один год вырастают фруктовые деревья, пусть быстрорастущие появятся вдоль новых дорог, по берегам рек, на сыпучих песках… Нет, я не вижу конца!

И вот, вспоминая сейчас слова Ивана Тарасовича, я тоже не нахожу конца. В самом деле, разве был конец, — когда, размножив тополя по ртищевскому методу, Иван Тарасович послал на поля свою первую скоростную породу? Вторая порода была гораздо лучше, но и она не была концом. И разве можно считать концом тот момент, когда, введя в удобрение магний, Кондратенков возобновил посадки и к осени вырастил восьмиметровые тополя?

Этот опыт закончился после моего отъезда. Я расстался с кондратенковцами, но по газетам, по рассказам товарищей-очевидцев я старался следить, как тополь стремительный входит в посадки. Я спрашивал о нем у случайных попутчиков на железных дорогах, и все больше попадалось мне людей, которые своими глазами видели чудесных питомцев Кондратенкова.

Потом… Но об этой встрече нужно рассказать подробно.

Представьте себе знойный южный полдень. Жирными, масляными красками написаны густо-синее небо и яично-желтые скалы с резкими тенями в морщинах, пески вздымаются волнами, их гряды одна за другой уходят до самого горизонта, и все они одинаково пологие с наветренной стороны и крутые — с подветренной. Полукруглые линии барханов прорезает прямая четкая черта канала. Его свежие откосы укреплены камышовыми матами. В канале нет воды. Вода будет. Мы ждем ее.

Открытие нового канала — большой праздник в наших среднеазиатских республиках. Новый канал — новая победа над пустыней, новые гектары зеленеющих полей. "Где кончается вода, там кончается земля" — так гласит старинная восточная пословица. Там, где есть вода, — зеленые рисовые поля, белая пена хлопчатника, бахчи, сады, виноградники, тополевые рощи… Там, где нет воды, сухая, потрескавшаяся равнина, бурые клочки обгоревшей травы, корявый саксаул, горькая полынь, песчаные волны барханов…

Итак, мы ждем воду. Вдоль берега на деревянных столах пестреют горы полосатых арбузов, темно-красных гранатов, бархатистых персиков, томатов, абрикосов, словно нарочно принесенных художниками для того, чтобы писать натюрморт. Праздничные полосатые халаты лоснятся на солнце, воздух дрожит от жары и дыма жаровен.

Громко взывают к небу ярко начищенные медные трубы.

Перед столами возятся обнаженные до пояса борцы; поодаль танцовщица плывет, играя ладонями, и черные шнурочки косичек треплются по ее плечам.

И вдруг, сразу — гром рукоплесканий, грохот труб, взрыв приветственных кликов. Сквозь толпу с гиканьем, воплем, свистом летят всадники. Солнце сверкает на их клинках. Вода идет! Вода! Они скачут в обгон, несут весть о желанной гостье вниз по каналу. Вода идет! Радуйтесь, города и кишлаки, сухие поля, бесплодные степи! Вода идет! Вода, зелень, жизнь!

Всадники скрываются в клубах пыли, и только тогда мы замечаем на сухом дне котлована прозрачную струйку воды. Серая пыль становится мокрой и черной. Первую струйку догоняет вторая, третья. Вот уже небольшой ручеек, бурля, бежит по дну. Он задерживается, чтобы заполнить каждую ямку, и как будто сразу становится прохладнее от этого говорливого ручья.

Часа через два по наполненному каналу подходит первая баржа. Мы смотрим на нее с песчаных бугров и все еще не верим своим глазам. Вода не видна отсюда. Кажется, что баржа медленно движется по пескам. Это странно, в это трудно поверить. И верблюды, останавливаясь на берегу, провожают непонятное сооружение тупыми, презрительными взглядами. Они, верблюды, слишком высокого мнения о себе, они не признают нового.

Баржа подходит ближе, и только теперь я замечаю, что по берегу ее сопровождает целый поезд машин. Спуститься с бархана не так легко. Когда я успеваю подойти к берегу, передовые машины уже рядом. Это идет группа тяжелых тракторов. Их массивные гусеницы приминают песок, оставляя рубчатые следы.

— Что за отряд? — спрашиваю я.

Тракторист-узбек строго глядит на меня сквозь очки сверху вниз. Он что-то отвечает, но я не слышу из-за грохота. И тракторы проезжают вперед. Где мне равняться с ними на рыхлом песке!

На прицепе у трактора незнакомая мне, очень сложная машина, отчасти напоминающая комбайн. По-видимому, это какая-то комбинация культиватора, плуга и сеялки. Во всяком случае, заглянув под нее, я вижу, как острые ножи вспарывают грунт, что-то вкладывают в борозду и тут же заваливают ее.

Почти вплотную за этой машиной, несколько ближе к берегу, движется автонасос. На свежие борозды сплошным потоком льется струя бурлящей пены. Потом проходит дождевальная машина — в каскаде водяных брызг вспыхивают радужные зайчики. За ней появляется пассажирский вездеход — гусеничная автомашина с крытым кузовом. Она догоняет трактор, и какая-то очень знакомая фигурка в мешковатом комбинезоне, выскочив из нее, говорит звонким, немного резковатым голосом:

— А почему у вас на подъеме посевы гуще? Теряете скорость? По-че-му?

Тракторист в тюбетейке оправдывается, энергично размахивая руками. Он показывает на поля, на мотор, на колеса, и в словах его возмущение и отчаянье…

— А почему вы не подумали об этом раньше? Второй отряд сидит у нас на плечах. Вы отстали от графика на семнадцать минут…

"Семнадцать минут" убеждают меня окончательно. Конечно, это Верочка! И я — тороплюсь навстречу старой знакомой. Она очень рада мне и с первых же слов начинает говорить о своей работе:

— Видали механизацию, Григорий Андреевич? Две тракторные бригады, посадочный комбайн, электростанции на ходу. И заметьте: мы не отстаем от воды. Вода идет в пустыню, а мы за ней. Через три недели здесь будут аллеи, здесь, где тысячи лет никто дерева не видел…

А пока она говорит, борозды возле наших ног уже начинают покрываться зеленым пушком. Скоростные деревья, попавшие в новый край, торопятся навстречу солнцу. Взрытые полосы заметно меняют цвет на глазах, а поодаль, метрах в пятидесяти от нас, можно уже различить распускающиеся листочки.

Из-за соседнего бугра появляется новая машина соединение трактора с широченной рамой, перекрывающей всю посадочную полосу. Над рамой крутятся, поблескивая на солнце, какие-то рулоны, снизу хлопочут деревянные молоточки, заколачивая колышки в песок, и за медленно движущейся машиной остается сверкающая бело-голубая лента.

— Наш новый щитоукладчик, — замечает Верочка. Прикрывает ростки от солнечных лучей.

Я вспоминаю сборные металлические ящики, в которых отражались наши ноги и колосья. Это было всего два года тому назад. Да, крепко шагнули кондратенковцы за эти два года: от четырех деревьев за лето до целой лесной полосы, от ручных щитов до механизированного конвейера! А впрочем, ведь это естественный рост, обычный путь от пробирки к заводскому котлу, от кустарной модели к самолету, от чертежа к дворцу.

Я любуюсь блестящей лентой. Она похожа на второй канал, проложенный по берегу.

А между тем Верочка, понизив голос, доверчиво делится со мной:

— Если бы вы знали, Григорий Андреевич, как трудно командовать таким отрядом! Кругом новая техника, машины, а я, в сущности, биолог. Эти цилиндры, подшипники… во всем приходится разбираться заново. Я говорила Ивану Тарасовичу, но разве с ним поспоришь! Говорит: "Справишься". А у меня в колонне тридцать шесть человек, все чужие, просто стесняешься им приказывать.

И тут же, сама себе противореча, девушка кричит проезжающему машинисту:

— Эй, на щитоукладчике! Опять скривили раму. Сколько раз я говорила — итти колесо в колесо! Доверните зажим!

Возле нас задерживается запыленный вездеход с кузовом, выкрашенным в белую краску. Сутуловатый старик в черной академической шапочке на пышных седых кудрях, высунувшись из кабины, подзывает девушку.

— Да что вы! Как можно? — слышу я возмущенные ответы Верочки. — Целую сотню корней? Ни в коем случае! Я понимаю, что у нас единственное место… Ну хорошо, тогда я специально для вас посажу лишний ряд.

Белая машина отъезжает. Проводив ее глазами, Верочка возвращается ко мне.

— Вы узнали? — спрашивает она. — Это профессор Рогов. Он приехал к нам изучать физиологию скоростных деревьев. Я ему говорю: жалко портить молодые посадки, а он отвечает: "Мне семьдесят семь лет, мне уже поздно откладывать, я хочу видеть новую физиологию своими глазами. У ваших деревьев должны быть особые клетки и особая биохимия. Я приехал ее исследовать". Молодец старик, правда? Недаром его так хвалил Лева. Вы, конечно, помните Леву Торопова? Он сейчас ведет колонну на левом берегу. Все-таки наш берег впереди километра на два! — добавляет она с гордостью.

— А где Иван Тарасович? — спрашиваю я.

Верочка взволнованно хватает меня за руку:

— Григорий Андреевич, пожалуйста… вам же самому интересно съездить к нему! Он на шлюзе, всего каких-нибудь километров двадцать. Скажите ему: посадочный комбайн работает неровно: на подъеме сажает густо, на спуске-редко. Это можно устранить… Впрочем, я вам напишу записку. И еще спросите насчет закладки древесинного завода. Согласны?.. Спасибо, Григорий Андреевич. Подождите здесь, я сейчас спрошу насчет моторной лодки…

Через четверть часа я уже мчался вверх по каналу, с любопытством оглядывая берега этой реки, родившейся сегодня. Повсюду на берегах кипела работа. Рядом с машинами кондратенковцев шли механизированные бригады строителей. Трудились канавокопатели, прорезая сеть арыков на будущих полях, подъемные автокраны устанавливали сборные дома. То там, то здесь на фоне песчаных бугров виднелась висящая стенка. Кран держал ее на весу, словно хотел рассмотреть получше, и сквозь оконные отверстия просвечивало небо. А между тем на задних дворах уже работали плуги и посадочные машины вкладывали в борозды черенки быстрорастущих фруктовых деревьев.

Блестящая лента над лесными посадками окаймляла возникающие кишлаки, она как бы отделяла завоеванную землю от еще не тронутой пустыни. С каждым километром скоростные растения становились все выше: ведь с каждым километром они были старше на два-три часа. И, проезжая вдоль посадок, я мог наблюдать, как быстро тянутся к небу эти энергичные растения. Только что они появились из земли, у них был один листочек, потом два, три, затем травинки стали кустиками, кустики превратились в ветвистые деревца, вот уже аллейки молодых деревьев стоят вдоль канала. Кто бы поверил, что неделю назад здесь даже трава не росла!

"Какой блестящий финал, — думал я, — какой великолепный итог работы Кондратенкова. Нет, лучше сказать не Кондратенкова, а кондратенковцев, включая в это число не только сотрудников опытной дачи, но и Дусю Голубцову, и Щекина, и ртищевских школьниц, и сталинградских комсомольцев, всех, кто удачно и неудачно старался ускорить рост деревьев. И, может быть, даже профессора Рогова с его научными изысканиями, и с открытиями, и с ошибками тоже нужно считать участником этой работы, которая здесь, в Средней Азии, дошла до такого великолепного конца".

Но тут же я вспомнил спокойный, чуть-чуть насмешливый голос Ивана Тарасовича.

"А я несогласен с вами, — скажет он. — В моей работе никогда не было конца".

Ну, конечно, Иван Тарасович уже лелеет новые планы.

О чем он расскажет мне сегодня? О новых лесных массивах, которые он намерен посадить в Кызыл-Кумах? Или, может быть, его не удовлетворяет скорость роста — он хочет выращивать деревья еще быстрее: не восемь метров, а десять-двенадцать за одно лето? В самом деле, разве этого нельзя достичь? Где пределы для возможностей природы, они еще никем не подсчитаны!

Может быть, Иван Тарасович расскажет о древесинных заводах. Кое-что я уже слыхал об этом. Так называют первые опытные леса, которые Кондратенков заводит под Москвой. Взрослые деревья вырастают там за два года, поэтому рубка леса из года в год производится на одних и тех же участках. А это, в свою очередь, необычайно упрощает работу лесорубов: по каждой просеке там проложены рельсы, на каждой поляне стоят лесопилки, сушилки, постоянные склады. В самом деле, быстрорастущие леса могут быть настоящими заводами древесины.

А может быть, Ивану Тарасовичу уже тесно в лесах и он мечтает о быстрорастущих садах, о скоростных фруктовых деревьях, которые можно было бы посадить на бульварах Москвы? Может быть, он думает о скоростных злаках? Ведь если бы удалось решить такую простую задачу вывести пшеницу, обыкновенную пшеницу, которая созревала бы два раза в течение лета, одна такая порода удвоила бы наши урожаи.

С каждым новым километром деревья на берегу становились все выше, все больше было зелени, все больше построек и людей, все красивее, оживленнее окрестность. И я подумал, что жизнь Кондратенкова похожа на этот канал: вся она в стройке и с каждым шагом становится лучше.

Я рассказал вам о трех этапах этой жизни: о борьбе с Роговым, о работе в лаборатории и о работе на канале. Я рассказал, как возник замысел и как он был осуществлен, но вместо того чтобы поставить слово "конец", мне придется рассказать о новых замыслах.

И в самом деле, можно ли скучным, неподвижным словом "конец" завершить рассказ о человеке, идущем вперед! Не лучше ли, нарушая литературные традиции, под самой последней строчкой повести написать большими буквами:

НАЧАЛО НОВОЙ РАБОТЫ

Content

Гуревич Георгий
Тополь стремительный
Научно-фантастическая повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В БУДУЩЕМ

Глава 1. Земля за зеленым забором

Глава 2. Самое интересное

Глава 3. Зачеркнуто крест-накрест

Глава 4. Много вопросов и ни одного ответа

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В НАШИ ДНИ

Глава 5. Крутой поворот

Глава 6. Кондратенков собирает людей

Глава 7. Кондратенков пишет письма

Глава 8. Народ берется за дело

Глава 9. Тысяча двести биографий

Глава 10. Верочка и зайцы

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СНОВА В БУДУЩЕМ

Глава 11. Я становлюсь биохимиком

Глава 12. Дело идет к концу