Косик Ольга Владимировна

Голоса из России. Очерки истории сбора и передачи за границу информации о положении Церкви в СССР. 1920-е – начало 1930-х годов

Светлой памяти моих родителей Владимира и Нины

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви ИС 12–122–2282

© Косик О. В., 2011

© Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2013

Вступление

Сопротивление насилию становится особенно трудным в условиях информационной изоляции. Поэтому важной составной частью гонений на Русскую Православную Церковь в XX в. была борьба с правдивой информацией о Церкви и ее служителях. Дело не ограничивалось сокрытием истинного положения в церковной сфере или облечением в покров тайны действий представителей власти. Средства массовой информации публиковали сведения, не имеющие ничего общего с реальностью, распространяли ложь и клевету, формируя сознание безрелигиозного человека, строителя «светлого будущего».

Блокирование каналов связи, развитая система дезинформации, запрет на объективное освещение событий легли в основу информационной деятельности властей в религиозной сфере. Почти все попытки распространения сведений об истинном положении Церкви стали расцениваться как контрреволюционная деятельность или антисоветская пропаганда, а если материал готовился к передаче за границу, то это характеризовалось как шпионаж.

Постепенно создавалась монополия на информацию с целью трансформации ее в выгодном для властей ракурсе.

В ответ на это развивалась деятельность по сбору, сохранению, копированию и распространению информации о Церкви. Выдающийся историк и собиратель церковных документов М. Е. Губонин писал: «…при всем (мягко выражаясь) “своеобразии” тогдашней церковной обстановки (20–40-е гг.) стремление к сохранению письменных памятников текущей церковной истории не ослабевало среди некоторых представителей общества, жившего интересами Церкви, хотя и было обставлено весьма значительными трудностями бытового порядка»[1].

Информация о церковной жизни в стране поступала в канцелярии высшей церковной власти; некоторые собиратели архивов хранили наиболее важные директивные партийные и государственные материалы, оригиналы и копии официальных церковных документов, письма, порой заменявшие архиерейские послания и обращения, богословские трактаты с анализом современной ситуации, вырезки и копии публикаций иностранной печати о положении Церкви в нашей стране, цитаты из опубликованных в Советской России и СССР статей, книг, авторам которых было дозволено цитировать церковные документы.

Церковные деятели искали и находили способы передачи важных документов или корреспонденций за границу, где эти материалы зачастую попадали на страницы эмигрантских газет и журналов. Сделав круг, эта информация иногда возвращалась на родину. Вновь попавшие в Россию материалы о Церкви распространялись с помощью копирования на машинке или от руки и становились известными значительному числу людей. Порой легче было ознакомиться с выпиской из зарубежного издания, чем получить доступ к информации о Церкви в своей стране.

Информирование зарубежья имело целью побудить религиозных политических и общественных деятелей других стран, правительств, общественных организаций к выступлению в защиту Русской Церкви, а также к оказанию материальной помощи ссыльным и заключенным. Другой причиной поиска этих контактов было ожидание моральной поддержки со стороны эмигрировавших церковных деятелей. Особенно это касалось выбора тактики действий в сложных и конфликтных ситуациях, зачастую спровоцированных властями, как, например, обновленческий раскол или отход части духовенства и мирян от митрополита Сергия (Страгородского) после выхода его декларации 1927 г.

И действительно, на страницах эмигрантских газет то и дело появлялись материалы, посвященные гонениям на Церковь, письма иерархов, указы высшей церковной власти, обзоры церковных событий.

Революция и Гражданская война разорвали народ, семьи, Церковь. Понятен острый интерес эмигрантов к тому, что происходило в оставленной ими стране. Положение Церкви волновало изгнанников, которые старались вникнуть в сущность сложных церковных ситуаций, возникавших в России. Материалы черпались из советской прессы, из частных писем, из рассказов беженцев и оказавшихся в командировке научных сотрудников. Находились люди, взявшие на себя переправку за границу сведений о том, что происходит в Русской Церкви. Их имена при публикации этой информации по понятным причинам не сообщались. Освещение событий было довольно оперативным, хотя тайна порой порождала фальсификации.

Власти в России недаром боялись этих утечек информации – вмешательство Европы во внутреннюю политику большевиков было крайне нежелательным, мешало осуществлению задуманных проектов, создавало ненужные советскому правительству ограничения в дипломатических и экономических контактах с другими странами. Любая связь с заграницей, даже между родственниками, расценивалась как тяжелое преступление. В эти годы было прервано общение между самыми близкими людьми. Налаживание информационных каналов было делом крайне рискованным, их обнаружение влекло за собой большие сроки заключения или расстрел. Поэтому надо воздать должное тем, кто сопротивлялся гонениям на правду, разыскивая, собирая, копируя и передавая за рубеж церковные документы. Деятельность людей, взявших на себя подобный труд, должна быть изучена и оценена как особый подвиг во имя веры.

С целью ознакомить эмиграцию с положением Церкви в оставленной стране составлялись сводки, исторические обзоры, очерки. Так было положено начало первым трудам по истории Церкви эпохи гонений. Эти труды вошли составной частью в последующие обзоры, курсы истории и статьи, хотя имена многих первых собирателей первоисточников долгое время оставались неизвестными.

Задача этой работы – восполнить пробел, чтобы оценить по достоинству труды тех, кто в первые десятилетия советской власти собирал свидетельства церковной жизни, проникал в суть разворачивающихся событий, сохранял и передавал за границу эти материалы. Деятельность М. Е. Губонина, А. П. Вельмина, Г. А. Косткевича, М. А. Новоселова и других, еще неизвестных собирателей церковных материалов не может быть оставлена без внимания и должной оценки.

В изучении источников по церковной истории бывает особенно интересна судьба документа, его нелегкий путь к тем, кому он адресован. Изучение подобных сюжетов выявляет много неожиданного о создателях и распространителях документов, о восприятии их содержания, о подвиге первых летописцев эпохи гонений. Немало говорит о документе место его обнаружения – найден ли он в старых подшивках газет, в фондах ГА РФ или в архивах ФСБ.

Исследователю информационной деятельности надо постоянно иметь в виду работу органов власти в этой области. Время 1920–1930-гг. характеризовалось широким использованием фальсификаций, подделок, созданных для борьбы с Церковью, а также со всеми возможными группами людей и организациями, созданными вне официальных структур.

Один из авторов журнала русских анархо-мистиков «Рассвет»[2] писал о создании подобных фальсификаций: «В основание этих “документов” кладутся обычно подлинные материалы или же сведения, добытые агентурами ГПУ (технически эти данные в ГПУ называются “канвой”). Кроме того, содержание фальшивок тщательно подгоняется под определенные настроения при помощи “каэров”[3] соответствующей окраски. Затем, по изготовлении, фальшивки пускаются с определенной целью в обращение, как “нелегальные” документы (или издания) в России и за границей. Поэтому необходимо с большой осторожностью относиться к разного рода “документам”, поступающим из Москвы. Даже опытный деятель может быть введен в заблуждение противобольшевистским содержанием листовки, обращения или “манифеста”, если ему неизвестна цель, ради которой данный документ был изготовлен и пущен в обращение “кабинетом контра и дезо”»[4].

Конечно, факт изготовления документа в органах ГПУ-ОГПУ доказать довольно трудно, ведь все такие свидетельства до сих пор не разглашаются. Историк может лишь указать на степень вероятности такого происхождения документа, распространяемого в церковной среде.

Пути документа, его анализу и рецепции в эмигрантской среде, его судьбе посвящены многие страницы этой книги. Она не претендует на полноту охвата зарубежной прессы и архивных материалов на поставленную тему. В центре внимания не столько отражение картины церковной жизни в СССР, сколько проблема контакта, преломления, взаимодействия отечественной церковной среды со средой церковно-эмигрантской, которая, будучи оторванной частью Матери-Церкви, постепенно обретала своеобразные черты и принуждена была строить самостоятельную жизнь в чуждом окружении.

Материалы, собранные и обобщенные церковными деятелями в России и попавшие за границу, печатались в зарубежных изданиях, обильно были использованы протопресвитером М. Польским в его собрании церковных документов[5] и другими русскими церковными деятелями за рубежом и в нашей стране, изучались митрополитом Мануилом (Лемешевским), архимандритом (будущим митрополитом) Иоанном (Cнычевым)[6], М. Е. Губониным и др.

Таким образом, данная книга представляет собой в известной степени восхождение к истокам (или источникам) сведений, благодаря которым сложилось современное представление о событиях минувшей эпохи. Информация, как всякая отраженная действительность, в той или иной степени преломляла реальность. Определить степень, цель и добросовестность отражения – задача чрезвычайно сложная. С. Г. Петров справедливо задавал риторический вопрос: «Что значит “надежные источники информации” в советских условиях?»[7] Тем не менее не только документ, но и, образно говоря, «угол его отражения» – является полем исторического исследования, способного дать информацию о тех, кто этой информацией обменивался. Конечно, на процессы такого обмена оказывали большое влияние личностные, политические и ситуативные факторы. Часто недостает свидетельств для проверки информации. Однако и небольшой шанс получить новые сведения об исторических коллизиях под углом зрения создания, циркуляции и восприятия источников дает интересную перспективу в историческом исследовании.

* * *

Выражаю свою признательность тем, кто помог мне в подготовке настоящей книги – поддержкой самой идеи, сбором материалов, консультациями, внимательным прочтением рукописи и указанием на ее недочеты – в первую очередь ректору ПСТГУ протоиерею Владимиру Воробьеву, иерею Александру Мазырину, высказавшему ценные замечания, преподавателям Джорданвилльской Свято-Троицкой духовной семинарии протоиерею Владимиру Цурикову и диакону А. В. Псареву, которые обеспечили мне работу в Архиве семинарии, директору Славянской библиотеки в Праге Лукашу Бабка и сотруднице этого архива Анастасии Копршивовой за помощь в сборе иллюстративного материала. Также благодарю сотрудников Центрального архива ФСБ РФ, Государственного архива Российской Федерации, Центрального Государственного архива общественных организаций Украины. Выражаю сердечную благодарность П. Г. Проценко и моим коллегам: Н. А. Кривошеевой, Л. А. Головковой, О. И. Хайловой, А. Н. Сухорукову, Л. С. Аристовой, Н. С. Соловьевой и многим другим за советы и поправки. Для биографических справок и иллюстраций наряду с другими ресурсами использовались материалы базы данных ПСТГУ «За Христа пострадавшие».

Сбор информации о гонениях в комиссии Священного Собора и в канцелярии Святейшего Патриарха Тихона. Распространение посланий Патриарха

Начало вытеснения объективных данных о событиях в Русской Православной Церкви из информационной среды было положено уже декретом СНК «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от 23 января (5 февраля) 1918 г., в котором было сказано, что «никакие церковные религиозные общества не имеют права владеть собственностью. Прав юридического лица они не имеют»[8]. Этот параграф дал юридическое обоснование захвату полиграфических средств, создал непреодолимые препятствия для публикации религиозных изданий, в том числе книг Священного Писания, церковной литературы, периодической печати.

С помощью захвата синодальных, лаврских и монастырских типографий Церковь, ее правящие учреждения: Синод, епархиальные власти и сам Священный Собор – почти лишены были возможности сноситься между собой и с паствой, наставлять, осведомлять и поучать ее.

Протоиерей Павел Лахостский в своем докладе 29 марта (11 апреля) 1918 г. назвал этапы гонений на русскую Православную Церковь. Он говорил, что «гонения совершаются планомерно, по какой-то команде, с известной постепенностью. Сначала отнимаются средства оповещения о деятельности Собора, отнимаются типографии, синодальные и провинциальные, потом начинается грозный натиск на обители, попытка овладеть ими… <…> Затем начинается реквизиция монастырского имущества, денег, зданий, хуторов, земли, архиерейских домов <…> Далее идет реквизиция духовно-учебных заведений, свечных заводов и консисторий, и одновременно происходят аресты лиц, которые часто виновны лишь в том, что в момент реквизиции находятся на месте службы <…>. Наконец совершаются убийства, жестокие, зверские, совершенно бессмысленные, большею частью без предъявления обвинения…»[9].

Первым ответом Церкви на попытку лишить ее информации о происходящих событиях была организация сбора сведений о гонениях на Церковь. Постановлением Святейшего Патриарха и Священного Синода от 21 февраля (6 марта 1918 г.) № 49 было предписано епархиальному начальству сообщать обо всех случаях насилия по отношению к Церкви и ее служителям и учинять на местах надлежащие расследования[10]. На заседании от 15 (28) марта 1918 г. было решено образовать комиссию для разработки вопросов, связанных с гонениями на Церковь в составе членов Собора архимандритов Вениамина[11] и Матфея (Померанцева), протоиереев П. Н. Лахостского, П. А. Миртова, мирян Г. И. Булгакова, И. И. Беликова, М. Ф. Глаголева, В. И. Зеленцова, Н. Н. Медведкова и Т. Н. Нечаева. Комиссия была предназначена собирать все факты преследования за веру. На местах создавались особые комиссии для расследования каждого случая ареста, убийства, пролития крови, акты таковых расследований передавались в Священный Синод и докладывались на Соборе.

В вышеупомянутом докладе П. Н. Лахостского обобщался собранный комиссией материал, основанный на официальных данных, донесениях епископов и сведениях в официальных органах печати. Сведения к этому времени поступили лишь из семи епархий, однако докладчик отметил, что гонения распространяются на всю Россию и становятся все сильнее и сильнее[12].

Среди мер, предложенных на Соборе, обсуждались возможности использования средств оповещения о гонениях на Церковь, поскольку порой отсутствовали сведения даже об аресте членов Собора[13]. Предлагалось даже издание отдельной брошюрой соборного постановления о правовом положении Церкви в государстве. В те месяцы еще было возможно такое предложение: «Напечатать и раздать членам Священного Собора к их отъезду из Москвы краткое сообщение о пострадавших в нынешние дни гонений за Православную Веру и Церковь для распространения среди православного народа»[14].

В определении Священного Собора Православной Российской Церкви о мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную Церковь, от 5 (18) апреля 1918 г. указывались такие меры оповещения, как печатание и раздача членам Собора сообщений о пострадавших за православную веру в дни гонений, сбор сведений Высшим Церковным управлением и оповещение посредством печатных изданий и живого слова обо всех случаях гонений на Церковь, издание соборного постановления о правовом положении Церкви в государстве с разъяснениями для широкого распространения[15].

Усиление гонений, в частности в сфере информации, сделало невозможным осуществление большинства из намеченных мероприятий. В 1918 г. закрылось большинство церковных изданий – издаваемые Священным Синодом «Церковные ведомости», «Московские церковные ведомости» и др. Одновременно в официальной печати стало широко практиковаться распространение ложных известий, клеветы, сокрытие правдивых сведений о Церкви и пресечение их передачи частным путем, отбор информации компрометирующего характера. В обращении Патриарха Тихона Совету народных комиссаров от 26 октября 1918 г. говорилось: «Особенно больно и жестоко нарушение свободы в делах веры. Не проходит дня, чтобы в органах вашей печати не помещались самые чудовищные клеветы на Церковь Христову и ее служителей, злобные богохульства и кощунства»[16].

Это обращение было издано отдельным листком, который удалось напечатать в значительном количестве экземпляров[17]. Оно попало и на территорию, занятую Белой армией[18]. Листовки были предъявлены Патриарху Тихону во время допроса, причем его обвиняли в том, что он не реагирует на распространение его посланий среди населения, «особенно на юге, каковые послания выставляются как ценные аргументы, носящие имя и подпись высшего церковного авторитета всей России»[19]. Патриарх отвечал, что он не в состоянии противодействовать распространению посланий, которое является делом частной инициативы. Это обращение послужило причиной заключения Патриарха под стражу.

После отобрания типографий и закрытия периодических церковных изданий единственным средством оповещения верующих о событиях в Церкви, в частности о посланиях Патриарха, стали листовки и небольшие брошюры, которые удавалось напечатать при помощи небольших полиграфических средств, уцелевших от реквизиции.

Вскоре властями была выработана платформа для отказа в печатании любых церковных изданий. В октябре 1919 г. заведующий VIII отделом НКЮ П. А. Красиков писал в Центропечать в ответ на ходатайство одной из религиозных общин издать воззвание Патриарха Тихона от 8 октября 1919 г. «О невмешательстве в политическую борьбу»: «…с формальной стороны с точки зрения декрета от 23 января 1918 г. ходатайство религиозной общины о предоставлении ей права и возможности издавать и распространять воззвания является незакономерным, и разрешение в этом смысле было бы нежелательным прецедентом, так как религиозные общины не имеют прав юридического лица»[20].

Несмотря на позицию П. А. Красикова, воззвание удалось опубликовать отдельной листовкой[21].

Подобные листовки с посланиями Патриарха Тихона появлялись до 1922 г. включительно («О помощи голодающим, лето 1921 г.», «Об усилении помощи голодающим, 6 февраля 1922 г.» и др.). Однако печатание подобных публикаций постепенно подпадало под разряд подсудных дел и все чаще расценивалось как антисоветское и контрреволюционное деяние с соответствующей трактовкой и мерами пресечения. Так, в приговоре по делу Совета объединенных приходов г. Москвы, по которому проходили А. Д. Самарин и Н. Д. Кузнецов, обвиняемым инкриминировалась контрреволюционная деятельность, которая выразилась, в частности, в «распространении среди отсталых рабоче-крестьянских масс всевозможных брошюр, воззваний и листовок явно контрреволюционного характера»[22].

В 1922 г. была широко распространена листовка с посланием Заместителя Святейшего Патриарха митрополита Агафангела (Преображенского) к архипастырям и всем чадам Православной Церкви от 5 (18) июня 1922 г. Она попала за границу и была опубликована в ряде изданий[23].

Порой власти не препятствовали распространению посланий, но затем изымали их. Так, в одном из писем из России этих лет, о котором пойдет речь дальше, говорилось: «Пробовали печатать определения Синода отдельными листками для рассылки по церквам и епархии. Несмотря на то что на это всякий раз испрашивалось разрешение цензуры и все печаталось с соблюдением общих законов, готовые листы отбирались агентами ГПУ, как только их привозили из типографии в Донской монастырь»[24].

К середине 1920-х гг. Церковь почти полностью лишилась возможности издания полиграфической продукции. Тем важнее был поиск способов распространения сведений о Церкви в России и передачи их за границу, в среду эмигрировавшего духовенства. Благодаря мужественным действиям лиц, близких к Патриарху, наиболее важные его послания увидели свет на страницах зарубежных изданий.

Первые списки архиереев и епархий. Сводки Н. В. Нумерова

Списки гонимых архиереев стали составляться непосредственно после октябрьского переворота[25]. Создание этих списков в годы гонений XX в. было крайне важным и вместе с тем весьма опасным делом. С ноября 1917 г. понятия «епископ» и «гонимый епископ» стали синонимами. Архиереи постоянно подвергались арестам, ссылкам, нередко их предавали смерти, кроме того, большевистская власть направляла свои усилия на дезорганизацию церковного управления. Поэтому в условиях репрессий важнейшей и весьма трудной задачей стал сбор информации о составе епископата, о территориальном местонахождении архиереев, их юридическом статусе (например, заключенный, ссыльный) и пр. Известны слова Святейшего Патриарха Тихона: «Я посылаю архиерея на юг, а он попадает на север, посылаю на запад, а его привозят на восток»[26]. Патриарх благословлял составление и уточнение списков архиереев, без чего невозможно было осуществлять церковное управление.

В конце 1918 г. был составлен документ под названием «Иерархия Российской Православной Церкви»[27]. Он состоит из машинописи, рукописи и типографской верстки, из которой видно, что список готовился к помещению в церковном календаре на 1919 г. Документ просматривался Святейшим Патриархом Тихоном, о чем говорит его собственноручная правка.

Документ представляет собой список епархий, систематизированный в алфавитном порядке, после наименования епархии указаны имена архиереев и точные даты хиротоний.

В 1921 г. делопроизводителем Священного Синода и Высшего Церковного Совета при Святейшем Патриархе Тихоне Николаем Васильевичем Нумеровым был составлен список архиереев, содержащий сведения о хиротониях, полные титулы иерархов. Список был вывезен за рубеж неким Г. Вальтером, уезжавшим в Берлин из России, и передан управляющему западноевропейскими русскими приходами архиепископу Евлогию (Георгиевскому), который переслал копию списка в канцелярию Высшего Церковного Управления за границей в Сремских Карловцах (Королевство сербов, хорватов и словенцев) вместе с сопроводительным письмом от 9 ноября 1921 г. «Имею честь препроводить при сем в копии присланную мне Секретарем при Священном Синоде при Святейшем Патриархе Н. Нумеровым записку о состоянии Православной Церкви в России. Архиепископ Евлогий».

Машинописная копия этого списка хранилась в архиве Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей, ныне находящемся в ГА РФ в папке под названием «Положение Православной Церкви в России» (д. 263)[28]. В эту папку попадали различные письма, вырезки из газет, воззвания, статистические материалы, которые поступали из России.

Н. В. Нумеров в письме архиепископу Евлогию (Георгиевскому) перечислил лиц, составивших новый Синод: митрополит Евсевий (Никольский), митрополит Михаил (Ермаков), митрополит Сергий (Страгородский), от северо-западной группы епархий был вызван архиепископ Иннокентий (Ястребов), от центральных – епископ Серафим (Александров)[29].

Затем, описав некоторые подробности работы органов высшего церковного управления, Нумеров поместил подробную справку о состоянии каждой епархии. Это был первый известный нам список епархий с указаниями на места пребывания на кафедрах и перемещений архиереев. Здесь сообщались сведения об арестах, болезнях, смертях и даже ходивших слухах. Пример такой справки:

«ВЛАДИМИРСКАЯ[30]: Митрополитом Владимирским и Шуйским остается митрополит Сергий, который в 1919 г. в большинстве случаев жил во Владимире и только изредка показывался в Синод, но с Декабря 19 г., когда арестован был домашним арестом Патр[иар]х и взяты в В. Ч.К. митрополиты Арсений и Кирилл, он прибыл в Москву и с того времени непрерывно жил в Москве. В Январе 1921 г. был арестован, долго сидел в Чрезвычайке и в Бутырской тюрьме, но к Пасхе получил свободу: был взят на поруки знаменитым Путятой. Арест произошел из-за какого-то бракоразводного дела: будто бы он назначил произвести расследование обвинений, за это присужден к ссылке в Н[ижний] Новгород, куда отправился в Июне месяце и там по сие время живет в женском Крестовоздвиженском монастыре и пользуется полной свободой совершать богослужения. В епархии шесть викариатств»[31].

Далее Николай Васильевич описывает церковную жизнь, которая пришла в упадок в связи с невозможностью работы духовных школ, благотворительных учреждений и пр. Отсутствие школ пастырства вызвало оскудение кандидатов в иереи: «…ставят недоучившихся диаконов и даже псаломщиков». Из принявших сан он отметил только архимандрита Сергия (Шеина) (который спустя год принял мученическую кончину), сенатора Утина, члена Собора Градусова. Сообщив о закрытии и разрушении монастырей, Нумеров пишет: «Но все-таки не падаем духом. Храним твердую веру в промысел Божий и в этой вере находим источник для своего существования»[32].

Николай Васильевич Нумеров вел летопись церковных событий этих лет. Будучи делопроизводителем канцелярии Священного Синода, он имел возможность знакомиться с поступавшей в Синод информацией и составлять сводки событий. 22 апреля 1922 г. в помещении Нумерова был произведен обыск, и затем он был допрошен. Во время обыска были изъяты сводки, которые заинтересовали следователя. Во время допроса между следователем и Н. В. Нумеровым произошел следующий диалог:

«Вопр[ос]. Церковная хроника составлена лично Вами?

Отв[ет]. Составлена мною.

Вопр[ос]. Какие материалы Вы использовали?

Отв[ет]. Большей частью постановления или [пропуск в копии] поступавшие бумаги.

Вопр[ос]. Скажите. Где можно найти эти бумаги и постановления, как оправд[ательный] д[окумент] к составленной Вами хронике?

Отв[ет]. В делопроизводстве Синода.

Вопр[ос]. По каким бумагам составлялся Вами параграф о Соборе в Карловцах и высш[ем] церк[овном] Правлении в хронике от 15/28 октября?

Отв[ет]. Не припомню, по каким документам составлялся мною этот параграф, он мог быть составлен из писем Антония, Евлогия или официальной бумаги высш[его] Церк[овного] Правления за границей.

Вопр[ос]. Каким путем получал Синод письма от Антония и Евлогия?

Отв[ет]. Точно ответить не могу, как будто через епископов, находящихся за границей (в Эстонии), а быть может, и случайной оказией»[33].

В следственном деле Н. В. Нумерова хранятся сводки, в которых сообщается о хиротониях, перемещениях, награждениях, кончинах священнослужителей, действиях раскольников и сопротивлении им, приводится большой фрагмент письма архиепископа Анастасия (Грибановского) о его поездке в Палестину[34]. Сообщается о послании Патриарха Сербского Димитрия с извещением о восстановлении Патриаршества в Сербии и об избрании его на Патриарший Престол и приводится большая выдержка из этого письма.

Некоторые сводки весьма любопытны, поскольку в них содержатся фрагменты не дошедших до нас посланий первоиерархов. Так, говорится о том, что от Патриарха Антиохийского[35] получено послание с соображениями о подчинении Сирийской Церкви в Америке непосредственно управлению Антиохийского Патриаршего Престола[36].

Хроника, вероятно, представляла собой выписки для быстрого ознакомления с текущими известиями Патриарха и членов Священного Синода.

В заключении по делу В. Н. Нумерова от 19 ноября 1922 г. говорилось:

«Произведенным следствием и показаниями самого Нумерова установлено, что он, занимая техническую должность делопроизводителя Синода, в церковной политике играл самую незначительную роль»[37].

Найденный материал был признан не имеющим компрометирующего характера. Под арестом Нумеров не содержался. Если бы ГПУ попался на глаза список епархий и письмо Николая Васильевича к архиепископу Евлогию, вероятно, вывод сотрудника 6-го отделения Секретного отдела ГПУ был бы совсем другим.

Списки архиереев

К 1924 г. было составлено уже несколько списков архиереев. Они обнаруживаются в следственном деле Николая Борисовича Кирьянова, иподиакона архиепископа Илариона (Троицкого).

В составлении списков епископов не было бы большой вины с точки зрения советской власти – естественно для любых органов управления иметь списки членов своих организаций. В глазах властей было преступлением составление списков с указанием на репрессии и, что еще страшнее, передача этих сведений за границу. Найденные списки давали материал для подготовки обвинения Патриарха Тихона в пересылке за границу сведений о репрессиях в отношении духовенства, что можно было инкриминировать как шпионаж[38].

Среди списков, хранившихся у Кирьянова, был найден «Список канонических архиереев, проживающих в России», датированный 26 августа 1924 г. Имена архиереев расположены по алфавиту, содержат наименование кафедры, фамилии отсутствуют. Список имеет собственноручную правку Святейшего Патриарха Тихона. Другой вариант списка был составлен в виде таблицы в алфавитном порядке по кафедрам с указанием на местонахождение (часто – «ссылка или тюрьма»). Имелись и другие варианты списков, на одном из них стоит дата – 3 сентября 1924 г. На первом листе этого списка помета следователя А. В. Казанского: «Таких списков найдено 8».

В деле оказалось несколько списков архиереев, находящихся в «обновленческом расколе». Самый ранний назывался «Список архиереев, перешедших в еретичество». Он составлен не по алфавиту, первым значится митрополит Сергий Владимирский – «сидит в тюрьме». Судя по этому факту, год создания списка 1923-й. В списке 29 имен.

Одним из первых мартирологов можно назвать «Список архиереев, убитых с 1917 года».

Еще один вид списка, содержащий 209 имен, предварен молитвой: «Сохрани Господи всех православных святителей, право правящих слово Твоея истины». Здесь соблюдается алфавитный принцип, но имена расположены по кафедрам. Список составлен в виде таблицы из трех столбцов: в первом имя и наименование, во втором вид репрессии, в третьем географическое название места ссылки или заключения. Попали сюда и уехавшие владыки. Например, митрополит Киевский Антоний (Храповицкий), архиепископ Кишиневский Анастасий (Грибановский). Пометки не лишены эмоциональности. Например «Епископ Костромской Севастиан – валялся в живоцерковной скверне, покаялся, сидел в тюрьме, живет в Москве»[39].

Кроме того, в деле имеется поминальный список, начинающийся словами: «Поминайте об упокоении». Далее значится: «О памяти и оставлении грехов рабов Божиих – Убиенных митрополитов (после именования каждого сана следует список), архиепископов, епископов, архимандритов, игуменов, иеромонахов, протоиереев, диаконов, иеродиаконов, игумений, монахов и иже с ними рабов Божиих». Списки были, несомненно, результатом деятельности нескольких человек, включая самого Патриарха Тихона.

Н. Б. Кирьянов, арестованный 10 декабря 1924 г., в показаниях, записанных следователем А. В. Казанским, говорил:

«История отпечатанных списков такова. Я бывал иногда у Патриарха Тихона, который знал меня как иподиакона Иллариона [так в тексте; следует: Илариона]. Должен, однако, сказать, что в иподиаконы я не посвящался. В одной из моих бесед с ним Тихон пожаловался на неимение систематизированных сведений об епископате и просил меня составить список епископата в алфавитном порядке; во исполнение этой просьбы я составил рукописный список с подразделением его на епископат, посвященный после освобождения Тихона, и бывших в обновленческом расколе, а также и находящихся в заключении. Список этот – есть та тетрадка с заглавием “Список канонических архиереев, проживающих в России”, которая была найдена у меня при обыске. При представлении мной этой тетради Тихону последний сделал в ней некоторые дополнения и исправления…»[40]

Святейший Патриарх Тихон, судя по материалам его следственного дела, попросил Н. Б. Кирьянова принести эти списки и сделал на них некоторые правки. «Мне интересно было знать, – показывал Святейший Патриарх, – кто из архиереев арестован, кто сослан, кто канонический, кто неканонический. Я своей рукой исправил неточности в списках»[41].

Документы следственных дел говорят о том, что в составлении списков принимали участие весьма видные церковные деятели, такие, как профессор Московской духовной академии Иван Васильевич Попов и его ученик А. М. Тьевар, архиепископ Феодор (Поздеевский).

Иван Васильевич Попов, доктор церковной истории, приват-доцент Московского университета, после закрытия академии продолжал преподавать на созданных епископом Феодором (Поздеевским) Высших богословских курсах, куда были приглашены некоторые профессора Московской духовной академии. Там преподавали Преосвященный Феодор (Поздеевский), священник Павел Флоренский, М. А. Новоселов, Н. Д. Кузнецов и др.

В 1920 г. И. В. Попов был арестован в связи с тем, что от имени сергиево-посадских общин подал протест против изъятия мощей прп. Сергия. И. В. Попову довелось послужить Русской Православной Церкви своими познаниями, даром проникновения в сущность сложных церковных ситуаций, исповедничеством и мученичеством. Несомненно, это был выдающийся богослов-историк и автор серьезных работ о современном ему периоде (ему приписывают главную роль в составлении известного «Соловецкого послания» 1926 г.). Немалой заслугой ученого является составление списков епископата, за которые он и был арестован 12 октября 1924 г.

Кроме цели учета наличного состава епископата в следственных делах указывалась и другая цель составления списков, а именно подготовка к предполагавшемуся в 1925 г. по инициативе Вселенского Патриарха Григория VII Собору всех Православных Восточных Церквей[42], имелась в виду и борьба с обновленческим расколом[43].

Святейший Патриарх Тихон, как показал он на допросе 21 марта 1921 г., «думал послать на ожидаемый 8 Вселенский Собор профессора И. В. Попова как церковного историка, в связи с этим поручил ему подготовиться по всем вопросам, которые должны были обсуждаться на Соборе, в частности по вопросу о живоцерковном расколе». Патриарх говорил: «Попов И. В. в связи с Собором беседовал со мной всего один раз, а может два, точно не помню. Попов занялся этой работой, но она была прервана в связи с его арестом»[44].

И. В. Попов на одном из допросов давал следующие показания: «Месяц приблизительно назад один из моих знакомых, назвать фамилию которого я не решаюсь, ввиду нежелания подвергнуть его напрасному подозрению, принес мне список, имеющий следующее заглавие: “Список канонических архиереев, проживающих в России” с подразделением – “Список архиереев, находящихся в обновленческом расколе” <…>. Список этот мне принесен без моей просьбы, как к человеку, интересующемуся церковными вопросами; относительно этого списка у меня явилась мысль дополнить его фамилиями епископов, которых там не было. Несколько позднее я решил дополнить этот список графой о судимости, привлечениях к ответственности и ограничениях в административном порядке, которые применялись соввластью к епископату за последнее время, чтобы иметь ясную картину положения епископата»[45]. Очевидно, что речь идет о тех самых списках, которые были обнаружены в деле Н. Б. Кирьянова. На вопросы следователя, от кого он получил эти списки, Иван Васильевич категорически отказался отвечать.

Всю ответственность за составление списков И. В. Попов взял на себя. Он говорил на допросе: «Главным образом список составлялся только мной, по личным сведениям, из прессы, в порядке частной информации от некоторых лиц, припомнить которых затрудняюсь, так как сведения эти слагались у меня в голове в течение нескольких лет…»[46] «Как эти списки были бы использованы для Собора – я не знаю: может быть, как материал для делегатов, может быть, для посылки на собор, в случае разрешения выезда, может быть, для написания и посылки какого-либо доклада»[47].

Больше всего следователя интересовали, конечно, списки ссыльных и заключенных епископов. Следователь М. Д. Соловьев допытывался:

«Сознаете ли Вы, что, думая оглашать за границей списки епископата, подчеркивая в списках арестован[ных], сосланных Совет[ской] властью, не давая объяснений, почему это произошло, Вы тем самым вызывали враждебное отношение по отношению Советской власти со стороны капиталистических государств»[48].

Профессор отвечал с достоинством:

«Я это думал делать в интересах церкви, как это могли использовать гражданские власти капиталистических государств, это меня не касалось. Я лично думаю, что закон не налагает обязанности на граждан умалчивать об этих актах»[49].

Антон Максимович Тьевар помогал своему учителю собирать сведения для списков, но главная работа, по словам Попова, была сделана им самим. Один из списков И. В. Попов направил в Даниловский монастырь, с тем чтобы архиепископ Феодор (Поздеевский) внес недостающие сведения о себе и других архиереях. Список был передан архиепископу Феодору 3 декабря 1924 г.[50]

Передала список Варвара Николаевна Невахович, дочь адмирала, сестра милосердия в годы Первой мировой войны, неутомимая помощница ссыльных и заключенных исповедников, уже испытавшая Соловки. Деятельность Варвары Невахович вызывала у работников следствия очень большие подозрения. Чего стоили хотя бы ее визиты в Чехословацкую миссию с целью получения посылок для арестованных епископов!.. Возможно, и она участвовала в передаче информации за рубеж. Варвара Николаевна была арестована 17 декабря 1924 г.

Следователь спрашивал И. В. Попова об участии Святейшего Патриарха Тихона в составлении и пересылке списков:

«Говорили ли Вы Поздеевскому, что списки Вами составлялись по распоряжению Патриарха Тихона?»

Профессор Попов отвечал:

«Я говорил Поздеевскому, что Патриарх одобрил мое намерение собрать фамилии канонических епископов, так как у Патриарха список епископов был без фамилий»[51].

Особенно интересовала следователя информация о списках репрессированных, но и здесь он не получил фактов, которые могли повредить Патриарху. Иван Васильевич показывал:

«О моем намерении собрать сведения о судимости епископов он не знал, так как в то время у меня этой мысли не было». «Я готовился к вселенскому собору по своей инициативе, Патриарх мне никаких распоряжений о подготовке к вселенскому собору не давал»[52].

Следователь добивался сведений об участии в составлении списков еще одного церковного деятеля – митрополита Крутицкого Петра (Полянского). На допросе, происходившем 26 апреля 1925 г., И. В. Попову предлагались такие вопросы:

«Какое участие в составлении списков принимал митрополит Петр Полянский?

Ответ: Я просил Петра Полянского указать фамилии епископов, но ответа не получил»[53].

Вопросы были заданы не случайно. В списке агентурных разработок[54], ведущихся 6-м отделением СО ОГПУ, составленном Е. А. Тучковым 17 марта 1925 г., значилось:

«Шпионская организация церковников. Замешаны: Тихон, митрополит Петр, архиепископ Федор, профессор-церковник Попов и ряд других лиц из мирян и попов. Организация поставила целью собрать сведения о положении церкви в СССР и информировать заведомо недобросовестно заграницу путем печатных и даже личных выступлений. Последние предполагались на предстоящем вселенском соборе. Дело заканчивается следственной разработкой[55]»[56].

Профессора И. В. Попова настойчиво спрашивали о его визитах в Чехословацкую миссию, куда он ходил получать визу для лечения в Карлсбаде. Так и не получив доказательств пересылки за границу списков, ОГПУ все же сочло этот факт несомненным. Следователь Соловьев составил постановление от 21 апреля 1925 г., где И. В. Попов обвинялся в «сношениях с представителями иностранных государств с целью вызова со стороны последних интервенции по отношению к советской власти, для которой цели И. В. Поповым давалась последним явно ложная и неправильная информация о гонениях со стороны Советской власти по отношению церкви и епископата»[57]. Виновным себя И. В. Попов не признал. Примерно такое же обвинение было составлено и по делу архиепископа Феодора (Поздеевского). Как мы увидим далее, списки архиереев действительно попали за границу.

Составление списков архиереев продолжалось после кончины Святейшего Патриарха. Однако эта деятельность была крайне затруднена, поскольку Высшее Церковное управление вступило в тяжелый период смены церковного руководства, арестованы были все специалисты по организации подобного учета. М. Е. Губонин писал: «Как ни насущна была необходимость продолжать ведение четких и исчерпывающих списков современных иерархов, дело это не только не делалось, но пришло в совершенный упадок; неблагоприятные внутрицерковные обстоятельства во второй половине двадцатых годов привели к тому, что даже само Управление Делами Московской Патриархии – постоянно все-таки существовавшее, хотя и в самом примитивном виде, – нередко совершенно не представляло себе того, что происходит в тех или иных епархиях в смысле наличия там представительства канонической Иерархии Русской Церкви»[58].

В качестве яркой иллюстрации этого М. Е. Губонин приводит следующий факт: когда митрополит Сергий (Страгородский) сообщал в письме от 14 декабря 1925 г. о своем вступлении в исполнение обязанностей Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, он «не знал, кто именно из архиереев в то время управлял Московской епархией»[59].

В Соловецком лагере кроме И. В. Попова находились в заключении деятели, которые, как и он (а может быть, вместе с ним), продолжали дело составления списков архиереев. Таким деятелем был Леонид Дмитриевич Аксенов. Земляк Патриарха Тихона (родился в г. Торопце), знавший его с детства, юрист по образованию, он был весьма влиятельным лицом в высших церковных сферах.

В 1903–1910 гг. служил помощником обер-секретаря Сената. В 1917 г. работал в Синодальной типографии, был членом ревизионной комиссии Александро-Невской лавры. О его включенности в церковную жизнь говорит тот факт, что летом 1917 г. Леонид Дмитриевич участвовал в работе Всероссийского съезда ученого монашества, причем был единственным членом съезда от мирян по разрешению председателя комиссии при Святейшем Синоде по делам монашества[60].

Л. А. Аксенов был членом Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Арестован в 1924 г. и отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения. В те годы в Соловецком лагере были сосредоточены десятки епископов, что дало Леониду Дмитриевичу возможность собрать немало ценных сведений о положении иерархов и епархий. В его следственном деле 1937 г. имеются показания архиепископа Питирима (Крылова) о том, что «еще в 1924–1926 гг. Аксенов, отбывая наказание в Соловецких лагерях, допрашивал почти каждого вновь прибывшего туда служителя религиозного культа с целью установления как причины заключения в лагерь, так и положения церковных дел на местах»[61]. Митрополит Мануил (Лемешевский) упоминает о составлении Л. Д. Аксеновым в Соловецком лагере каталога архиереев[62].

Это подтверждается и М. Е. Губониным, который в списке источников своего труда «Современники о Святейшем Патриархе Тихоне» указал следующий документ: «Алфавитный список иерархов Православной Российской Церкви, пребывающих в пределах СССР (Проверен по 13? – 26.8.1927 года). – Аксенов Л. Д. Рукопись»[63].

К вышесказанному можно добавить, что при аресте несколько лет спустя, в 1935 г., у И. В. Попова были изъяты письма, среди которых были и полученные из «заграницы»[64], что говорит о его личных связях с эмигрировавшими деятелями.

Контакты Святейшего Патриарха Тихона с Патриархами и церковными деятелями за рубежом

Первые послания Патриарха Тихона за границу связаны с его избранием на Патриарший престол и интронизацией. Это были послания Главам Православных Церквей. В первые месяцы после избрания и происшедшей почти одновременно Октябрьской революции Святейший Патриарх Тихон постарался вступить в письменное общение с возглавителями других Православных Церквей. В связи с интронизацией 21 ноября / 4 декабря 1917 г. Святейший Патриарх отправил «Окружное послание Восточным Патриархам и митрополитам – главам автокефальных Церквей о восстановлении Патриаршества в Православной Русской Церкви и своем избрании в Патриарха Московского и всея России»[65]. Известно, что в том же 1917 г. им было отослано послание Иерусалимскому Патриарху Дамиану[66].

Восточные Патриархи особыми грамотами приветствовали восстановление в России патриаршества и самого Святейшего Патриарха Тихона.

15 (28) мая 1918 г. Патриарх Тихон посылает послание Константинопольскому Патриарху Герману V о гонениях, воздвигнутых на Церковь в России[67]. Патриарх Тихон сообщил о гибели митрополита Владимира Киевского, протоиерея Петра Скипетрова, убитого в Александро-Невской лавре, других священнослужителей, писал о лишении Церкви прав собственности, изгнании преподавания закона Божиего из школ и других проявлениях начавшегося гонения. «В неисповедимых судьбах Господних ныне приспело время опять пострадать Российской Церкви», – пишет он и просит молитв Константинопольской Церкви.

21 января 1919 г. Патриарх Тихон вновь обратился к Патриарху Константинопольскому Герману V[68]. Его побудило к написанию послания поручение Священного Собора Православной Российской Церкви обсудить с Константинопольским Патриархом календарные вопросы, которые рассматривались на заседании Собора 27 января 1918 г. Соединенное заседание отделов «О богослужении» и «О правовом положении Церкви в государстве» постановило, что Церковь пока должна пользоваться в своем обиходе старым стилем[69]. По словам Святейшего Патриарха Тихона, «вследствие затруднительности в то время заграничных сношений»[70] ответ получен не был.

Следующее известное нам послание к Вселенской Патриархии датировано 12 марта 1922 г. Оно было опубликовано в газете «Церковные ведомости» и адресовано Местоблюстителю Престола Вселенского Патриарха Высокопреосвященнейшему Николаю, митрополиту Кесарийскому, хотя с 25 ноября 1921 г. на Вселенский Патриарший престол уже вступил Патриарх Мелетий IV (Метаксакис). Эта грамота касалась автокефалистского самосвятского движения на Украине. Изложив историю движения, целью которого было «посеять вражду между Великороссами и Малоруссами (Украинцами), внушить последним, что Москва – исконный их враг, и привести их к разрыву всякой церковно-религиозной связи, чтобы облегчить пути инославной пропаганды в Украину», Патриарх писал: «Затрудняясь по обстоятельствам настоящего нашего положения сноситься с прочими Патриархами Восточными, смиренно просим осведомить относительно церковных нестроений на Украине Блаженнейших Патриархов Александрийского Фотия, Антиохийского Григория и Иерусалимского Дамиана и да изрекут они вместе с Вами слово осуждения новому раскольническому движению на Украине и кощунственной иерархии ея»[71].

Однако вместо поддержки Русской Церкви в ее скорбях Вселенская Патриархия сделала все, чтобы усугубить тяжкое положение Церкви-сестры[72]. В мае – июне 1923 г. Константинопольским Патриархом Мелетием IV был созван «Всеправославный конгресс», на котором отсутствовали уполномоченные от Александрийского, Антиохийского, Иерусалимского и Всероссийского Патриархатов. Важнейшими решениями совещания были: о календарной реформе, втором браке священников и диаконов, другие неканонические нововведения. Восточные Церкви – Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская – отвергли постановления совещания как не соответствующие преданию и учению Святой Церкви.

Прискорбное совпадение решений Константинопольского Патриархата с новшествами обновленцев давало последним большие козыри и еще не раз осложняло течение церковной жизни в России. Под давлением начальника 6-го отделения СО ГПУ-ОГПУ Е. А. Тучкова святитель Тихон согласился на введение григорианского календаря в Русской Церкви. На новый стиль предполагалось перейти с 15 октября 1923 г.

Тем временем до Святейшего Патриарха Тихона дошли сведения об отрицательном отношении ряда Православных Церквей к переходу на новый календарь. Это обстоятельство, а также протест церковного народа дали основание Святейшему, воспользовавшись задержкой в обнародовании послания, 8 ноября 1923 г. сделать распоряжение о приостановлении введения григорианского календаря в церковное употребление[73].

В июне 1924 г. Патриарх Тихон отправил послание Патриарху Константинопольскому Григорию VII. Это послание касалось выписок из протоколов заседаний Священного Константинопольского Синода, переданных Святейшему Патриарху Тихону представителем Константинопольского Патриархата архимандритом Василием (Димопуло), где говорилось о намерении Вселенского Патриарха послать в Россию особую миссию, уполномоченную изучать положение дел в связи с происходящими разделениями и действовать в пределах определенных инструкций[74]. Главным пунктом инструкции явилось пожелание, чтобы Всероссийский Патриарх «ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовал Собою, немедленно удалившись от управления Церковью, как подобает истинному и любвеобильному пастырю, пекущемуся о спасении многих, и чтобы одновременно упразднилось Патриаршество, как родившееся во всецело ненормальных обстоятельствах…»[75].

Патриарх Тихон выразил недоумение тем, что без предварительных сношений с ним в нарушение канонов было произведено это вмешательство во внутреннюю жизнь автокефальной Русской Церкви, что грозило углублением смуты и раскола в жизни многострадальной Русской Церкви[76]. Патриарх Григорий VII не ответил, в ноябре 1924 г. он скончался.

Что касается Патриарха Антиохийского Григория IV, который возглавлял Антиохийскую Церковь с 1906 г. и в 1913 г. по приглашению Государя прибыл в Россию на романовские торжества, он оставался другом Русской Православной Церкви и в годы испытаний. Осенью 1921 г. архиепископ Евлогий (Георгиевский) переслал Патриарху Тихону письмо Патриарха Антиохийского Григория IV относительно устройства арабской церкви в Америке[77]. По словам архиепископа Евлогия, это была уже вторая попытка Антиохийского Патриарха установить связь с Патриархом Тихоном.

М. Е. Губонин указывает, что Святейший Патриарх Тихон в феврале 1922 г. направил Святейшему Григорию ответное послание[78]. Не позднее 22 марта 1922 г. оно было переслано архиепископу Евлогию, который передал его митрополиту Антонию (Храповицкому) для пересылки Патриарху Антиохийскому[79]. В нем Святейший Патриарх Тихон сообщал об отправке в Америку «для упорядочения церковной жизни» митрополита Евлогия, это поручение, как известно, не осуществилось.

Позиция Антиохийского Патриарха по отношению к Патриарху Тихону и обновленческому расколу ярко выразилась после кончины Святейшего Тихона, в послании Патриарха Григория IV от 9 сентября 1925 г., где он писал, что признает только ту Церковь в России, которая возглавлялась Святейшим Патриархом Тихоном и которая всегда отличалась «искреннейшей преданностью и верностью Св. Православной вере», всех же отступников от известных основных начал Св. Православной Церкви и веры Патриарх Григорий IV предавал анафеме как «действующих бесовским духом испорченного мира сего»[80].

В 1922–1923 гг. Святейшему Патриарху Тихону удалось обменяться письмами с новоизбранным Сербским Патриархом Димитрием[81].

28 августа 1921 г. Патриарх Сербский и архиепископ Белградский Димитрий направил Святейшему Патриарху Тихону известительное послание о своем избрании на Патриарший Престол Сербской Православной Церкви и подробно описал обстоятельства его интронизации. Послание увидело свет на страницах газеты «Церковные ведомости»[82]. Машинописная копия этого послания обнаружена в следственном деле Патриарха Тихона. Это послание было передано митрополитом Антонием (Храповицким) Святейшему Патриарху Тихону через архиепископа Рижского Иоанна (Поммера), которому митрополит Антоний писал:

«Ваше Высокопреосвященство, Достолюбезный Собрат и Владыка. Не откажите в большом одолжении – перешлите нашему Свят[ейшему] Патриарху Мирную грамоту Патриарха Сербского с верной оказией»[83].

Грамота была переслана Патриарху с настоятелем Жировицкого монастыря в Гродненской епархии архимандритом Тихоном (Шараповым).

16 марта 1922 г. последовала ответная грамота Святейшего Патриарха Тихона с приветствием Святейшего Димитрия и благодарностью за прием русских архиереев-беженцев. Патриарх Тихон писал:

«Сердце наше тем более исполнено чувства радости и благодарности Вашему Блаженству, что Мы живо сознаем все то добро, какое сделано и делается Вами по отношению к русским изгнанникам – епископам, клирикам и мирянам, которые, силою обстоятельств оказавшись за пределами своей родины, нашли себе радушие и приют в пределах Сербской патриархии. Да воздаст Господь сторицею Вам за сие благодеяние. Да будут благословенны дни Вашего Патриаршества»[84].

Копия послания хранится в архиве Архиерейского Синода[85], она опубликована в «Церковных ведомостях»[86].

Патриарх Димитрий 20 августа 1923 г. написал ответ на это послание, который остался нам неизвестен.

В послании Патриарха Тихона Святейшему Димитрию от 14 ноября 1923 г.[87] изложены события, происходящие в жизни Русской Православной Церкви: смута, произведенная обновленцами, их лжесобор, на котором они пытались отстранить Святейшего Патриарха от власти[88]. В этом послании Патриарх касался «Всеправославного Конгресса», созванного в мае-июне 1923 г. Константинопольским Патриархом Мелетием IV, на котором были приняты решения о календарной реформе и о втором браке священников и диаконов.

Патриарх писал:

«Дошли до нас известия о тех суждениях по разным церковным вопросам, которые были на Константинопольском Православном Конгрессе, хотя мы непосредственно никакого сообщения от Вселенского Патриарха не получали. Постановление об исправлении церковного времясчисления принципиально приняли и мы, после тщательного рассмотрения сего вопроса с нашими епископами, и по сему предмету обращаемся к верующим с особым посланием, при сем прилагаемым. Но так как послание это по не зависящим от нас обстоятельствам крайне запоздало выходом из печати, то приходится обязательное введение нового времясчисления с 1-го октября отложить временно, тем более что ныне стало известно нам, что Православные Церкви Востока отложили введение нового стиля в церковное употребление. В согласии с Востоком день Св. Пасхи мы будем в следующем году праздновать 14/27 апреля».

21 июня 1923 г. Сербский Патриарх Димитрий уведомил Константинопольского Патриарха Мелетия, что решение «Всеправославного конгресса» о календарных реформах может быть принято только при условии, что оно будет введено одновременно во всех Православных Церквах. Патриарху Тихону стало известно и послание Патриарха Александрийского Фотия на имя Святейшего Патриарха Антиохийского Григория от 23 июня 1923 г., где Александрийский Патриарх писал, что считает рассмотрение вопроса о календаре и других подобных «несвоевременным, абсурдным, бесцельным»[89]. Это послание попало в следственное дело Н. Б. Кирьянова, где хранились и другие документы, известные Патриарху Тихону, такие, например, как списки архиереев.

Патриарх коснулся и тех нововведений, обсуждавшихся на Константинопольском «Всеправославном конгрессе», которые нарушают апостольские правила. Он писал: «Когда к нам обращаются второбрачные клирики или женатые на вдовах, появившиеся при самочинном церковном управлении и прельстившиеся постановлением незаконного Собора 1923 г., мы всех таковых запрещаем в служении, пока этот вопрос не будет разрешен всею Православною Церковью»[90].

В Архиерейский Синод Русской Православной Церкви за границей данное послание попало в числе нескольких других документов, на них имеются рукописные номера. В сопроводительном письме к данным документам говорилось о присылке следующих пяти документов:

1) послание Патриарха Тихона к Патриарху Димитрию;

2) послание от 15 июля 1923 г. по поводу вступления Патриарха Тихона в управление Церковью после освобождения из заключения;

3) послание о введении нового стиля с припиской о приостановлении приведения в исполнение этого распоряжения;

4) «каноническое послание епископов, оставшихся верными Патриарху и не принимавших участия в нашей церковной смуте»;

5) письмо архиепископа Тверского Серафима, архиепископа Илариона и архиепископа Уральского Тихона к обновленческому синоду[91].

В деле № 263 обнаружены первый, второй и пятый документы. Третий документ в деле отсутствует, но он стал известен и введен в научный оборот[92]. Документ под № 4[93] до сих пор нам не встречался, хотя факт написания такого послания крайне интересен. Возможно, о нем писал Патриарх Тихон в письме к Константинопольскому Патриарху Григорию, говоря о голосе верного Православию и Церкви епископата, который, «получив разрешение на собрание, еще в июле 1923 г. соборным голосом осудил обновленцев, как схизматиков, а ко мне обратился с просьбой стать снова во главе Русской Православной Церкви и быть ее кормчим до того момента, когда Господу Богу угодно будет даровать мир Церкви голосом Всероссийского Поместного Собора и засвидетельствовать перед всем миром нашу правду»[94].

В анонимном сопроводительном письме к пакету документов говорилось:

«Каноническое послание подписано 25-ю епископами, но вследствие стеснений, которым подвергается Православная Церковь, и поддержки, оказываемой правительством мятежным епископам и священникам, оно до сих пор не могло быть опубликовано во всеобщее сведение. При попытке его огласить епископы, давшие под ним свою подпись, были бы немедленно арестованы. Поэтому послание распространяется только в рукописи и без подписей, подлинник же хранится в надежном месте. Лицо, у которого оно хранится, должно было сообщить имена Архиереев, подписавших этот документ, пишущему эти строки для передачи Вашему Святейшеству, но не могло этого сделать, потому что на днях было арестовано и заключено в тюрьму. Ввиду этого не представляется возможным в настоящую минуту поставить на копии этого документа ни даты, ни подписей»[95].

Сопроводительное послание датировано 8/21 ноября 1923 г.

Указанные документы поступили для ознакомления в Архиерейский Синод от Святейшего Патриарха Сербского Димитрия, о чем была сделана запись № 38 в журнале Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей от 17 (30) декабря 1924 г., а к нему они попали от неких московских церковных деятелей. В вышеприведенном сопроводительном письме говорится: «В настоящее время в Москве идут повальные обыски и массовые аресты, цель которых – напасть на след заграничных сношений. Из этого, Ваше Святейшество, изволите усмотреть, с какой опасностью сопряжена переписка, подобная настоящей, для лиц, принимающих в ней участие. Поэтому для нас было бы очень важно, чтобы о получении Вашим Святейшеством письма от Патриарха Тихона не появилось сообщения в печати, особенно в русских газетах, издаваемых эмигрантами. Но мы просили бы Ваше Святейшество осведомить обо всем сообщаемом как сербских, так и русских архиереев, проживающих в Сербии»[96].

Из вышеизложенного следует, что хотя и с большими трудностями и задержками, но все же осуществлялась связь Святейшего Патриарха с главами других Православных Церквей, прорывающая информационную блокаду и дающая ему моральную поддержку, хотя в некоторых случаях (это касается Константинопольского Патриархата) подобные контакты усугубляли и без того тяжелое положение Святейшего Патриарха Российской Церкви.

Материалы о положении Русской Церкви в архиве Архиерейского Синода РПЦЗ и на страницах газеты «Церковные ведомости» в первой половине 1920-х гг.

Корреспонденции из России широко использовались редакцией газеты «Церковные ведомости» – органа Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей. Газета издавалась в г. Сремские Карловцы (Королевство сербов, хорватов и словенцев) с 1922 г., с 1925 г.; ее редактором был секретарь Архиерейского Синода Е. Махароблидзе, который обычно писал редакционные вступления к материалам о церковной жизни в Советской России. Обзорные статьи часто имели подзаголовки, например «По официальным сообщениям, актам и письмам».

Начиная с первых номеров издания на его страницах помещаются материалы о положении Церкви в оставленной стране – документы, послания, обзоры. Так, в номере от 15 (28) апреля 1922 г. опубликовано послание Святейшего Патриарха Тихона к архипастырям и пастырям Православной Российской Церкви, от 4 (17) ноября 1921 г. о недопущении искажения богослужебных чинопоследований. В следующих номерах опубликована приветственная грамота Патриарху Сербскому Димитрию[97], ответная грамота Сербского Патриарха[98] и другие послания Святейшего Патриарха Тихона.

В газете отражена кампания в защиту Патриарха с призывом осудить самочинные сборища вышедших из послушания Святейшему Патриарху – украинских самосвятов и обновленцев. В № 3–4 опубликовано послание Временного Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей – Святейшим Патриархам Восточным, главам Автокефальных Православных Церквей, Православным архиереям, всему священному клиру и всем православным христианам с просьбой оказать поддержку Патриарху Тихону. В № 9–10 напечатана грамота Святейшего Григория IV, Патриарха Антиохийского, в поддержку Патриарха Тихона и архиепископа Автокефальной Церкви Кипрской на имя митрополита Антония с уверением в преданности канонам и обычаям Православной Церкви. И далее регулярно публикуются в газете сообщения об акциях в поддержку Патриарха Тихона.

Достаточно часто печатаются статьи о положении Святейшего Патриарха и Православной Церкви в России.

К 1924 г. сношения с заграницей стали еще более затруднительными. Органы власти к этому времени приложили максимум усилий, для того чтобы взять под контроль всю переписку Патриарха с зарубежными деятелями Церкви.

«Трудно наше положение при отсутствии руководящих указаний от Св. Патриарха Тихона, оттуда ничего не слышно, – точно из могилы», – писал митрополит Евлогий архиепископу Иоанну (Поммеру)[99]. Однако сведения о церковных событиях в России продолжали поступать за границу.

Свидетельство этому письмо, написанное, скорее всего, очень известным церковным деятелем. Письмо обнаружено в архиве Джорданвилльской Свято-Троицкой духовной семинарии. В конце документа машинописью приписано: «Из письма С. май 1924 г.». Возможно, мы никогда бы не узнали имя корреспондента, если бы кто-то не раскрыл своей рукой сокращение: «Самарина». Это письмо было послано вместе со списками архиереев, о которых говорилось выше[100].

Александр Дмитриевич Самарин в 1915 г. был обер-прокурором Святейшего Синода. Его кандидатура была выдвинута на Московском съезде епархиального духовенства и мирян на Московскую митрополичью кафедру группой делегатов-мирян во главе с М. А. Новоселовым при участии Н. Д. Кузнецова, князя Е. Н. Трубецкого, С. Н. Булгакова. Выдвижение мирянина на архиерейскую кафедру было событием беспрецедентным, другим кандидатом был архиепископ Тихон (Беллавин), будущий Патриарх, которого и избрали. На Соборе 1917–1918 гг. А. Д. Самарин исполнял должность товарища Председателя Священного Собора. Возглавлял правление Совета объединенных приходов г. Москвы. А. Д. Самарин был очень влиятельным, авторитетным и стойким церковным деятелем, который, как и архиепископ Феодор, ревностно следил за контактами Патриарха с властями, беспокоясь, не будет ли допущен опасный для Церкви компромисс.

М. Е. Губонин включил в свой сборник «Современники о Святейшем Патриархе Тихоне» рассказ Г. И. Червякова «Самарин в Донском монастыре», где говорилось:

«Передавали, что А. Д. Самарин, в обществе другого, такого же, как он сам, бывшего высокопоставленного лица, в 1923 г., по освобождении Святейшего из заключения, будучи весьма чувствительно затронутым известным заявлением Патриарха на имя Верховного Суда РСФСР, об изменении ему меры пресечения и проч., решил лично проверить подлинность этого, опубликованного в мировой печати документа, к которому весьма многие и у нас, а особенно за границей, отнеслись как к самой явной фальшивке. С этой целью они направились в Донской монастырь. <…> …Явившись в Донской на аудиенцию к Святейшему и убедившись из его недвусмысленных слов в том, что заявление действительно написано им лично, хотя, конечно, не без согласования с кем следует (да и странно, если бы было иначе!), – “высокие” визитеры демонстративно удалились, бросив на прощание следующую фразу: “Тогда этот визит наш – последний и, простите, мы больше не будем впредь тревожить Ваше Святейшество”.

В ответ Святейший Патриарх будто бы ничего не ответил и лишь слегка пожал плечами, разведя руки: вам, мол, виднее!»[101]

Автор письма, о котором говорилось выше, с большим сожалением упоминает о заявлении Патриарха о лояльности, однако вместе с тем он отмечает, что власти не смогли уронить авторитет Патриарха, несмотря на все их усилия.

«Противостоять ГПУ может только Патриарх, – пишет автор, – потому какая-то сила явным образом охраняет его, и над ним при всем своем желании не решаются учинить явного насилия»[102].

Самарин считал, что «Патриарх, к сожалению, легко обнаруживал слабость воли, легко поддаваясь влиянию окружающих». «Я не сомневаюсь, – писал он, – что им не руководит малодушный страх за свою личную безопасность, но ему постоянно ставят в вину бесчисленные аресты, ссылки и расстрелы духовенства, и он невольно останавливается перед новыми жертвами, так как во всех случаях сопротивления Синода намерениям ГПУ месть поражает не Патриарха, а кого-нибудь из его ближайших сотрудников, обвиняемого в противосоветском влиянии на ход церковных дел»[103].

О роли Самарина в церковной жизни Москвы говорится в обвинительном заключении по его делу (арестован 30 ноября 1925 г.): «а) поставив целью сохранение церкви в качестве активной к[онтр]революционной организации, он с 1917 г. все время старался держать церковь под властью и влиянием лиц, принадлежащих черносотенной группировке, в которой Самарин играл руководящую роль. б) Руководил антисоветской работой Патриарха Тихона до раскаяния последнего перед соввластью, давая линию и тон во всех важнейших вопросах, как, например, во время изъятия церковных ценностей, а после изменения Тихоном политики по отношению к соввласти, выдвинул и сорганизовал черносотенное ядро, так называемый “Даниловский синод”, при помощи которого постоянно оказывал давление на Тихона, заставляя поворотить его на старую дорогу. в) Руководил деятельностью им возглавляемой черносотенной группировки в гор. Сергиево-Посаде, состоящей из бывших людей, проводя в жизнь решения и постановления последней. г) Подчинил себе гр-на Полянского Петра Федоровича (митрополита Петра), так называемого Патриаршего Местоблюстителя, руководил работой последнего, корректируя и утверждая даже письменные распоряжения Петра, сносясь с ним через посредствующих лиц и отдав его под контроль черносотенного даниловского синода»[104].

О деятелях «даниловского» направления так отзывались сотрудники ОГПУ:

«Небольшое ядро из бывших людей и черносотенцев <…> вскоре стало играть руководящую и направляющую роль в церкви. Во всех моментах обострения отношений между церковью и соввластью оно принимало непосредственное участие, переходя на роль черносотенной оппозиции тотчас же, как только эта острота утрачивалась.

Это ядро, в которое входили А. Д. Самарин, Саблер, Истомин, Мансуров, Новоселов, Кузнецов и другие, выделяло из своей среды лиц, которым и поручало в важных случаях ту или иную ответственную работу»[105].

Судя по содержанию письма Самарина, оно было не единственным, написанным с целью осветить церковные события определенного временного отрезка, так как автор обещает прислать следующую записку с просьбой «использовать ее в смысле оглашения в возможно широкой степени»[106].

Письмо начиналось словами: «Я попытаюсь в краткой форме обнять все существенное из пережитого Русской Церковью, начиная с освобождения Патриарха». Самарин подчеркивает влияние органов власти на церковную жизнь в стране. Он пишет: «…всякий, пошедший на малейшее соглашение с ГПУ, становится через несколько времени его полным рабом»[107]. Автор считает, что эта участь постигла и патриаршее управление. Это произошло путем внедрения в патриаршее управление лиц, согласившихся сотрудничать с ОГПУ. Автор называет архиепископа Тверского Серафима (Александрова) и профессора Московской духовной академии прот. В. П. Виноградова. «Вся Москва убеждена, что эти два лица являются тайными агентами ГПУ и проводниками всех его замыслов в Патриаршем управлении. Их близость с Тучковым, главным следователем по церковным делам в ГПУ, их постоянные визиты к Тучкову и таинственные совещания с ним, их поведение в Патриаршем управлении подтверждают это», – пишет автор письма[108].

Далее в письме говорится о попытках ОГПУ опутать Патриарха и поколебать его авторитет публичным покаянием, рассказывается об основных моментах этого противостояния: арест 25-ти верных епископов и священников, организация Патриаршего Синода, затруднения в его работе – невозможность оглашения решений, постоянное присутствие начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Е. А. Тучкова на этих заседаниях. Далее повествуется о попытках обновленческого синода войти в сношения с Патриаршим Синодом с целью отправить Святейшего на покой, принуждение перейти на новый календарный стиль в Церкви, переговоры с лидером «Живой церкви» Красницким и провал замыслов Тучкова относительно введения Красницкого в органы высшей церковной власти.

А. Д. Самарин касается проблемы сношения с церковной эмиграцией:

«Об управлении заграничными церквами и говорить нечего. Патриарх окружен шпионами, и каждое его движение известно в ГПУ. Сношение его с миром, лежащим по ту сторону границы, невозможно. Каждый официальный акт, посылаемый туда, не может укрыться от правительства, и тогда возникает вопрос о способах его передачи за границу. Если Патриарх послал его частным образом, его обвиняют в незаконных заграничных сношениях, если он обращается к представителю правительства с просьбой о пересылке бумаг, ему или отказывают в этом, или, согласившись, в действительности их не передают. Из-за подтверждения назначения митр[ополита] Платона управляющим американскою церковью была целая буря, в результате которой Патриарх вынужден был его уволить, но, так как ему не позволили назначить другого, то официального извещения об этом в Америку не послано…»

Вместе с тем ознакомлению эмиграции с церковными делами в России Самарин придавал важнейшее значение. В 1923 г. он выслал митрополиту Евлогию большое количество сообщений с просьбой разослать их всем представителям инославных церквей и широко огласить их в русской и заграничной печати. С процитированной запиской Самарин также просил ознакомить митрополита Евлогия и кроме того огласить ее во французских и английских газетах.

Самарин указывал в конце своего письма: «Прилагаю при этом сообщение о положении заключенных и сосланных епископов и их списки. В изложении пришлось отказаться от всех конкретных подробностей, т. к. это может очень отягчить положение потерпевших»[109].

Другим подтверждением связи эмигрантского духовенства с Россией является неотправленное, по-видимому, письмо архиепископа Серафима (Лукьянова) митрополиту Антонию (Храповицкому) от 17 февраля 1925 г.[110] Архиепископ Серафим пишет, что ему удалось получить точные сведения о церковных делах в России, которые не могут быть оглашены в печати. Это предостережение понятно, авторы сведений сообщают об ослаблении – физическом и моральном – Патриарха Тихона. Они пишут, что против его распоряжений часто восстают архиереи открыто, и тогда он отменяет свои решения.

Корреспондент, на которого ссылается в письме архиепископ Серафим (или, как думает протоиерей Николай Артемов, несколько корреспондентов или собеседников), – горячий приверженец архиепископа Феодора (Поздеевского), которого считает более твердым и принципиальным защитником церковных интересов, чем сам Патриарх Тихон[111]. В письме епископа Серафима сообщается, что в Москве скопилось 60 архиереев, протест которых сыграл большую роль в деле о новом стиле, о включении Красницкого в церковное управление и принятии в церковное общение отпавшего в обновленческий раскол митрополита Сергия (Страгородского). Особенно автор письма отмечает роль архиепископа Феодора (Поздеевского) в отстаивании чистоты православия, его авторитет, прекрасное совершение богослужения. Касается автор корреспонденции и деятельности зарубежных церковных деятелей: «Очень недовольны в России, – передает архиепископ Серафим, – политическими выступлениями Карловацкого Собора, считают, что теперь иерархи должны отмежеваться от всяких политических деяний, так как все это ставят в вину Патриарху»[112].

Далее автор сообщает о ссыльных на Соловках, положении дел в Петрограде, введении нового календарного стиля и пр. От себя архиепископ Серафим добавляет: «За верность и точность сведений ручаться не могу»[113]. «Из сообщений о русской Церкви видно, что в смысле управления там невообразимый хаос – на одной кафедре числится по два или три архиерея. При освобождении и очищении России получится такая масса архиереев, что их некуда будет девать – на каждую епархию придется по 6–7 епископов епархиальных и викарных вместе. Многим из нас придется просто снова заделаться приходскими настоятелями»[114]. Эта фраза хорошо характеризует психологию беженского духовенства, которое, как и большинство эмигрантов, верило в более или менее скорое освобождение России от большевиков и, естественно, беспокоилось за свою судьбу в освобожденной России.

Протоиерей Николай Артемов предполагает, что это письмо – плод личной встречи со священнослужителем или даже несколькими лицами, активными в церковной сфере[115].

Итак, из вышеизложенного следует, что по крайней мере до осени 1925 г. Архиерейский Синод РПЦЗ в Сремских Карловцах прямо или опосредованно получал информацию, исходящую из круга деятелей, близких Даниловскому монастырю и его настоятелю архиепископу Феодору (Поздеевскому). Позиция лиц, сообщивших сведения, в целом отражает настроения церковных деятелей, также близких к так называемому «Даниловскому синоду», который играл роль оппозиции справа; «его сторонники, – по словам М. Е. Губонина, – были во много раз более ярыми “тихоновцами”, чем сам Патриарх Тихон…»[116].

В архиве Архиерейского Синода содержатся выдержки из писем архиепископа Феодора (Поздеевского), архимандрита Симеона (Холмогорова), сообщающие о положении архиереев, живущих в Даниловом монастыре и находящихся в других местах, выборка писем от братии Московского подворья Валаамского монастыря за 1922 г. В письмах дается описание изъятия ценностей на подворье и деятельности живоцерковников. К ним примыкают выписки от корреспондентов из Москвы и Петербурга. К выпискам приложен очерк под названием «Раскол Церкви» – обращение епископа Антонина (Грановского) и других обновленцев по поводу голода и созыва Поместного Собора «для суда над виновником церковной разрухи» (имеется в виду Патриарх Тихон и верное ему духовенство).

Часто письма из России в Сремские Карловцы пересылал архиепископ Анастасий (Грибановский). В рассматриваемый период (1924–1935) он возглавлял Русскую Миссию в Палестине. В 1923 г. архиепископ Анастасий присутствовал на так называемом «Всеправославном Конгрессе», созванном Патриархом Мелетием в Константинополе, в качестве представителя Русской Церкви, где возвысил свой голос против неканонических нововведений. «Вследствие последовавшего затем неблагоприятного поворота в отношениях Вселенского Патриаршего Престола к Русской Церкви и Патриарху Тихону, имя которого Константинопольский Патриарх… запретил возносить в русских приходах в Константинополе, и запрещения сноситься с Русским Архиерейским Синодом за границей, архиепископ Анастасий после Пасхи 1924 г. вынужден был покинуть Царьград и выехать через Францию в Болгарию, где принимал участие в освящении Александро-Невского Собора в Софии, а потом переехал в Югославию для участия в очередном Архиерейском Соборе. По поручению последнего он отправился в Иерусалим в качестве наблюдающего над делами Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Посетив предварительно Лондон, для переговоров с представителями английского правительства, имевшего мандат на управление Палестиной, он прибыл в Св. Землю в декабре 1924 г. и оставался здесь в течение 10 лет, выезжая ежегодно в Сремские Карловцы на Архиерейский Собор, а также иногда в Сирию для посещения Патриарха Григория VII [вероятно, IV. – О. К.] и его преемника Патриарха Александра»[117].

Среди документов, относящихся к периоду начала и середины 1920-х гг., присутствует уже упоминавшийся список архиереев, составленный Н. В. Нумеровым. Возможно, что он был и автором кратких сводок о положении церковных дел в архиве Архиерейского Синода РПЦЗ.

Списки архиереев, посланные вместе с письмом Самарина, были опубликованы в газете «Церковные ведомости»[118].

Выступления газеты «Церковные ведомости» и, в первую очередь, председателя заграничного Архиерейского Синода митрополита Антония (Храповицкого) по поводу положения Церкви в Советской России не прошли не замеченными для советских властей. По их указанию члены Священного Синода архиепископы Серафим (Александров) и Тихон (Оболенский) 1 октября 1923 г. направили на имя Патриарха Тихона письмо, в котором напоминали Святейшему о том, что неоднократно уже оповещали его относительно выступлений в печати митрополита Антония. Они писали: «Владыка Антоний часто говорит как бы от имени и всего Русского народа и от имени всей пр[авославной] Рус[ской] церкви, тогда как ни Русский народ, ни вся пр[авославная] Церковь не уполномочивала его говорить и писать от имени их. В одной из своих статей, помещенной в № 13–14 от 1–15 VII 1923 г., м[итрополит] Антоний пишет, что вся “гражданская власть в России состоит из 85 % христоненавистников иудеев и лучше сказать безбожников”[119], часто в статьях говорится “о нечестивых большевиках”, кои именуются “палачами русского народа”[120]. В одной из статей м[итрополит], говоря о Вашем святейшестве, пишет, что Вы “только внешним образом примирились с Советской властью”[121], т. е. неискренне…»[122]

Архиепископы Серафим (Александров) и Тихон (Оболенский) выражали опасения, что материалы «Церковных ведомостей» могут дать властям повод смотреть косо на православных епископов в России и поэтому предлагали «осудить подобные выступления председателя этого Синода…».

Они писали: «Власть может указать снова на Ваши сношения с заграничными Епископами, ибо помещено письмо Ваше; на одно из таких посланий ссылается между прочим в послании и м[итрополит] Антоний, как к председателю Архиерейского Синода, и Хрисостом, митрополит Афинский. Надо заявить, что такого послания, как и вообще писем за границу, Вы, по освобождении, не писали…»[123]

Авторы послания, как предполагает А. А. Кострюков, имели в виду опубликованную в «Церковных ведомостях» грамоту Патриарха Тихона всем Архипастырям, Пастырям и всему российскому народу от 6 декабря 1922 г. [ст. ст.], в которой анафематствуется обновленческое ВЦУ[124]. Этот документ, хотя и попал на страницы «Церковных ведомостей», не был предназначен для передачи за границу. М. Е. Губонин вообще считал грамоту подложной[125], хотя это утверждение можно подвергнуть сомнению. Судя по остальным корреспонденциям, редакция использовала относительно надежные каналы связи. Однако для категорического вывода о подлинности послания у нас нет достаточных доказательств.

Архиепископ Афинский Хрисостом, упомянутый архиепископами Серафимом и Тихоном, писал: «С большим вниманием мы прочитали письмо Вашего Высокопреосвященства, которое препроводило грамоту Святейшего Патриарха Тихона, касающуюся анафемы против русских клириков, предавших православную веру созданием так называемой “Живой церкви” и созывом Московского лже-собора»[126].

Как основательно считает ряд исследователей, послание архиепископов – членов Синода было отражением давления ОГПУ на Патриарха и имело следствием появление указа Патриарха Тихона и Священного Синода № 106 от 10 ноября 1923 г.[127] о том, что «Карловацкий Синод не имеет права высказываться от имени Русской Церкви и выступать с заявлениями, направленными на дискредитацию большевистской власти»[128], а также о подложности писем, опубликованных от имени Патриарха Тихона после его освобождения.

Иногда важнейшие документы доходили до зарубежных иерархов кружными путями. Так, указ № 362 от 7 (20) ноября 1920 г., который послужил впоследствии для обоснования создания Архиерейского Синода РПЦЗ вместо упраздненного Патриархом Тихоном Временного Высшего Церковного управления, был переслан в Архиерейский Синод с Дальнего Востока[129]. Об этом свидетельствует переписка, сохранившаяся в архиве Архиерейского Синода. В протоколе Временного Высшего Церковного Управления за границей от 4 (17) 1922 г. говорилось:

«Слушали: препровожденную Начальником Российск[ой] Дух[овной] миссии Архиепископом Иннокентием[130] копию постановления Свят[ейшего] Патриарха, Священного Синода и Высшего Церк[овного] Совета Правосл[авной] Российской Церкви от ноября 1920 г. за № 362, следующего содержания: «По благословению…[131] <…> Копия подписана Дионисием, Епископом Челябинским и Троицким»[132]. Постановление № 362 было решено послать всем преосвященным российских заграничных епархий, начальнику Российской духовной Миссии в Японии и др.».

Копия постановления была получена архиепископом Харбинским Мелетием (Заборовским), об этом свидетельствует запрос из Архиерейского Синода архиепископу Мелетию, где указывалось, что «постановление это стало известно от пок[ойного] Митрополита Иннокентия, приславшего копию с копии, полученной архиепископом Иннокентием от Преосвященного Дионисия»[133].

Сремские Карловцы с тревогой и болью следили за развертыванием событий в Русской Церкви; пользуясь корреспонденциями, разными путями пересылаемыми из России, пытались обобщать и анализировать полученные сведения на страницах своих изданий, главным образом «Церковных ведомостей». Многое из вышеприведенных фактов заставляет предположить, что основными корреспондентами были московские церковные деятели, в основном миряне, близкие архиепископу Феодору (Поздеевскому) и, более широко, так называемому «Даниловскому синоду». К числу этих подвижников принадлежит крупный церковный деятель А. Д. Самарин. Относительно других имен можно строить предположения. Факты говорят в пользу того, что эта деятельность была не личной инициативой отдельных лиц, а, судя по ее непрерывности и серьезности, продуманной работой, которой, как будет показано далее, ее организаторы и исполнители придавали большое значение.

Переписка Святейшего Патриарха Тихона с русским зарубежным духовенством

Русская эмиграция на протяжении десятилетий была для Советов средоточием и источником опасности, хранителем и рассадником монархических и буржуазных идей, антисоветских программ и конкретных планов свержения «большевицкой» власти. Поэтому органы ОГПУ особенно интересовались контактами Патриарха Тихона с эмигрировавшим духовенством.

На допросах в 1922 г. Патриарха Тихона спрашивали, получал ли он письма из-за границы от беглого православного духовенства, когда и кем пересылались эти письма, давал ли Патриарх ответы на них и через кого[134]. Патриарх отвечал, что он был в переписке с митрополитом Антонием (Храповицким), митрополитом Евлогием (Георгиевским), архиепископом Анастасием (Грибановским) и другими, причем, как говорил Патриарх, до него доходили не все письма. Корреспонденцию он получал через иностранные миссии: Латвийскую, Эстонскую, Финляндскую, Польскую, иногда Чехословацкую. Письма обычно приносили чиновники или курьеры миссий. В пересылке активное участие принимали архиепископ Финляндский Серафим (Лукьянов) и епископ Рижский Иоанн (Поммер).

Как говорилось в обвинительном заключении по делу Патриарха Тихона, следствием было установлено, что в пакеты, содержащие в себе официальную переписку с заграничными церквами по деловым вопросам церковного управления, «вкладывались собственноручные письма б[ывшего] патриарха»[135].

ОГПУ стало известно содержание многих писем к Патриарху, хранящихся в его личном архиве. Следователям они дали «богатый» материал для фабрикации обвинительного заключения. Начало переписки относится к 1918 г., когда линия фронта отделила Украину от Центральной России, последние письма датируются 1922 г.

В 1918 г. Патриарх, озабоченный ситуацией на Украине, послал А. Д. Самарина с письмом к митрополиту Антонию. А. Д. Самарин был арестован на станции Брянск. По поводу его ареста и изъятого письма Патриарх Тихон вынужден был направить письмо в СНК, где писал, что поручил Самарину передать митрополиту Антонию его и Всероссийского Собора «взгляды по тогдашнему злободневному вопросу об автокефалии Украинской Церкви». Патриарх подчеркивал, что «поручение, данное Самарину, ничего политического, тем более контрреволюционного в себе не заключает», и просит Совет народных комиссаров снять этот пункт из обвинения, предъявленного А. Д. Самарину[136].

Связь с заграничными церковными деятелями делала вину Патриарха перед советской властью в глазах органов ОГПУ еще более тяжкой. В «Обвинительном заключении по делу гр. Беллавина и др.» говорилось, что «между Тихоном-Беллавиным и вождями зарубежной контрреволюции установилась с первых дней Октябрьской революции тесная и непрерывная связь, не прекращающаяся, в сущности говоря, ни в один из периодов борьбы белых против Красной Республики»[137].

В следственное дело Патриарха Тихона попало несколько его подлинных писем к митрополиту Антонию (Храповицкому) 1918 г., по-видимому перехваченных властями[138], и копии писем митрополита Антония 1921 г., скорее всего перлюстрированных в ОГПУ[139].

С 1921 г. Патриарх переписывался и с митрополитом Евлогием (Георгиевским). В фонде митрополита Евлогия (Р-5919) в ГА РФ хранятся пять подлинных писем Патриарха Тихона[140]. Часть писем митрополита Евлогия в машинописных копиях оказалась в следственном деле Патриарха Тихона[141]. Они охватывают период с 1921 по 1922 г.

Большую роль в передаче документов Патриарху Тихону и от него зарубежному духовенству сыграл архимандрит Жировицкого монастыря Тихон (Шарапов), впоследствии епископ. Архимандрит Тихон был неутомимым и бесстрашным защитником православия в польских землях. В 1918 г. о. Тихона, тогда еще иеромонаха, назначают в г. Здолбуново, где он организует православное братство и начинает издавать журнал «Православие». Журнал вскоре был закрыт петлюровцами, а о. Тихон арестован вместе с архимандритом Виталием (Максименко) и вывезен в униатский монастырь в местечке Бучач. Здесь они присоединились к находившимся в заключении митрополиту Антонию (Храповицкому), архиепископу Евлогию (Георгиевскому) и епископу Никодиму (Кроткову). После освобождения о. Тихон остался на территории Польши в Здолбунове, где основал Здолбуновское Богородичное братство с целью защиты православия от притеснений со стороны поляков и оказания помощи раненым солдатам и беженцам из России.

В январе 1922 г. иеромонах Тихон приехал в Москву по поручению совета православных епископов для доклада в качестве дипломатического курьера одной из стран по согласованию с Наркоматом иностранных дел с целью ознакомить Св. Патриарха Тихона с положением Православной Церкви в Польше. Вернулся о. Тихон из этой поездки уже архимандритом.

Архимандрит Тихон оставил записки, где описал подробно свое посещение Патриарха и передачу ему портфеля с церковными документами из «заграницы». Эти записки под заголовком «Дипкурьер» воспроизводит М. Е. Губонин, познакомившийся и подружившийся с епископом в среднеазиатской ссылке.

«В январе 1922 года я приезжал инкогнито из заграницы в Москву, к Святейшему Патриарху по церковным делам, в качестве дипломатического курьера одной дружественной страны [Литвы]. Понятно, что приезд мой был согласован с Народным Комиссариатом Иностранных Дел, в частности с Наркомом тов. Чичериным, у которого я бывал на официальных приемах. Таким образом, в Наркоминделе знали, что в качестве дипкурьера едет “поп” Тихон Шарапов для доклада Патриарху о положении русских церковных дел в Польше и Западной Европе. Я был острижен и одет в гражданское платье. Ехали, как и полагается подобной публике, не в “столыпинском” вагоне, а в неизмеримо более роскошной обстановке. По приезде в Москву у вокзала меня ожидала комфортабельная машина под флагом той страны, откуда я прибыл. Автомобиль довез меня до посольства, где я остановился».

Иеромонах Тихон решил встретиться с Патриархом за несколько дней до назначенной аудиенции, чтобы при встрече Патриарх был уже ознакомлен с положением дел, отраженным в бумагах. О. Тихон решил подойти к Святейшему во время службы в храме Христа Спасителя, где Святейший Патриарх должен был возглавлять чин отпевания скончавшегося митрополита Евсевия (Никольского).

С огромными трудностями проникнув в алтарь после разоблачения Патриарха, воспользовавшись замешательством, иеромонах Тихон подошел к Патриарху. Он не без юмора описывает эту сцену:

«Вот тут-то, когда раздалось это извечное и классическое: “Рясу!.. Рясу Святейшему!!. Давайте же рясу-то!!” – и все забегало и заходило ходуном, я вышел из своей засады и молниеносно проскочил между растерянно метавшимися иподиаконами и батюшками, в горах облачений и всевозможной одежды разыскивавших пресловутую рясу, и – очутился у св. престола, где в неожиданно образовавшемся пустынном пространстве стояла одинокая фигура Святейшего Патриарха, что-то благодушно бормотавшего себе под нос.

При моем быстром приближении он обернулся, взглянул как-то мельком на меня и, отвернувшись опять к престолу, произнес, “ничтоже сумняся” – как будто мы с ним вчера только виделись:

– А!.. Приехал?.. Когда же ко мне-то?..

Я скороговоркой сказал, что через несколько дней.

Он кивнул слегка головой.

– У меня, Ваше Святейшество, – проговорил я, – портфель тут с собою для вас. Как мне передать его вам?.. Где?..

Он мотнул головой в сторону и пробурчал лаконично:

– Отдай вон – Крониду!..

Я немедленно передал портфель последнему наместнику Свято-Троицкой Сергиевой лавры – маститому старцу, архимандриту Крониду, стоявшему невдалеке и спокойно наблюдавшему всю эту сцену. Я его как-то не заметил раньше. Он с виртуозной ловкостью сунул портфель за пазуху, делая вид, что внимательно застегивает свою рясу…

В это же самое мгновенье налетели иподиаконы с рясой Святейшего, и на меня как-то сразу несколько человек обратили свое неприязненное внимание, и я опять услыхал: “Гражданин, что вам здесь нужно?..”, “Гражданин, здесь не полагается!..” и прочие, тому подобные, “безумные глаголы”. Я стал извиняться, отговариваясь незнанием алтарного этикета, и поспешил удалиться, внутренне радуясь, что все обошлось так прекрасно»[142].

Если бы все не было проделано так виртуозно и успешно, путь о. Тихона по тюрьмам и ссылкам, скорее всего, начался бы на три года раньше.

«Выехал я из России 3 февраля 1922 года, – писал он, – и вывез с собой за границу следующие патриаршие акты:

1. указ о возведении архиепископа Евлогия [Георгиевского], управляющего западноевропейскими русскими приходами, – в сан митрополита;

2. ответную Грамоту Сербскому Патриарху Димитрию [Павловичу];

3. грамоту Антиохийскому Патриарху Григорию [Аль-Хаддаду] о сирийских делах в Америке;

4. указы и дела по вопросам церковной жизни в Польше и

5. словесный реприманд митрополиту Антонию [Храповицкому] за карловацкие резолюции…»[143]

Митрополит Евлогий в своих записках указывает на получение указа через неких коммерсантов:

«В конце февраля (или в марте) среди берлинской эмиграции распространился слух о прибытии кого-то из Москвы с известием, что Патриарх возвел меня в сан митрополита. Я не поверил. Но вот как-то раз на одном литературном собрании прихожан подходит ко мне протодиакон и говорит: “А ведь – верно! Приехали из Москвы какие-то коммерсанты, и в кармане у них патриарший указ на Ваше имя…” – “Вы путаете, что-нибудь не так… ” – ответил я. “Нет, – верно! Завтра они приедут к вам”. На другой день, действительно, указ был мне вручен»[144].

Возможно, память подвела Владыку, и с коммерсантами была связана какая-то другая оказия.

Во время поездки иеромонаха Тихона 8 февраля 1922 г. Здолбуновскому братству указом Патриарха Тихона присвоены права патриаршей ставропигии, его председателю – сан архимандрита[145]. Святейший Патриарх Тихон назначил о. Тихона уполномоченным по делам Православной Церкви в Польше, одновременно был назначен благочинным монастырей Гродненской епархии и благочинным Бытинского округа.

Деятельность архимандрита Тихона как защитника православия вызвала возмущение со стороны польских властей и послушного им православного священноначалия в Польше. Он был сначала запрещен в священнослужении, а 30 июня 1924 г. лишен должности. 15 октября 1924 г. арестован польскими властями и 17 октября выслан из Польши в Германию. 25 октября он был исключен из числа братии монастыря. Три месяца проживал о. Тихон в Берлине при бывшей посольской церкви на Находштрассе, 10, после чего написал Патриарху Тихону о своем желании вернуться в СССР.

После переговоров Святейшего Патриарха Тихона с Наркомотделом разрешение на возвращение архимандрита Тихона в СССР на постоянное жительство было получено. 17 января 1925 г. архимандрит Тихон прибыл в Москву в разгар гонений, хорошо понимая, что его ждут страдания. По прибытии он сделал ряд докладов Святейшему Патриарху Тихону о состоянии Православной Церкви в Польше, в результате которых Патриарх издал ряд указов, отрицающих законность и каноничность Варшавской автокефалии и осуждающих ее сторонников.

22 марта 1925 г. состоялось рукоположение архимандрита Тихона во епископа Гомельского, викария Могилевской епархии. Хиротонию совершали Святейший Патриарх Тихон, митрополит Петр (Полянский), архиепископ Николай (Добронравов), архиепископ Пахомий (Кедров). При хиротонии Святейший Патриарх Тихон, вручая архиерейский жезл епископу Тихону (Шарапову), произнес такие слова:

«Предстоящий тебе путь Святительского служения в исключительно трудных условиях есть путь Крестный и Мученический. И, может быть, твое сердце трепещет и смущается! Мужайся! Благодать Святаго Духа и сила крестная укрепят тебя. Взирай на твердость мучеников Христовых и их примером воодушевляйся на предстоящий тебе подвиг»[146].

Слова Святейшего Патриарха относительно предстоящего крестного пути полностью сбылись. Проведя многие годы в ссылках и заключении, епископ Тихон был расстрелян в 1937 г.

30 марта 1925 г. по указу Святейшего Патриарха Тихона епископу Тихону поручалось принять на себя духовное попечение о членах Русской Церкви в Польше, сохранивших верность Московскому Патриаршему Престолу, которое он должен был совмещать с управлением Гомельским викариатством. В начале апреля он выехал во вверенную ему епархию и 3 апреля 1925 г. был в Гомеле.

Первым помощником епископа Тихона в контактах с зарубежьем стал журналист Димитрий Александрович Ишевский. Он родился 9 февраля 1894 г. в посаде Мелекесс Самарской губернии Ставропольского уезда. Учился в Симбирской гимназии, затем в частной гимназии в Москве. Еще будучи гимназистом, с 1912 г., стал посылать фотохронику московской жизни в петербургские иллюстрированные журналы, а в 1914 г. предпринял издание собственного журнала «Неделя». Война прекратила эту деятельность: Ишевский организовал фото-историческое бюро при Главном комитете Всероссийского земского союза, ездил на кавказский и персидский фронты.

Февральская революция и октябрьский переворот застали его в Москве. В начале июня 1918 г. Ишевский был командирован газетой «Русское слово» в качестве специального корреспондента в Заволжье, занятое чехословаками. Вернувшись в Москву, он вскоре отправился на юг России, где в ночь на 25 сентября 1918 г. был арестован ВЧК. Его обвинили в причастности к так называемому делу Локкарта[147], которое слушалось в Кремле в ноябре и декабре 1918 г. Ишевского приговорили к тюремному заключению сроком на пять лет с применением принудительных работ. 19 июля 1919 г. он бежал из Таганской тюрьмы и пешком по шпалам Александровской железной дороги перебрался в Польшу. В августе 1919 г. Димитрий уже публикует свои материалы о «судебно-тюремных мытарствах» и читает доклад о Советской России. 4 ноября 1919 г. с паспортом Российской дипломатической миссии при польском правительстве за подписью ее начальника генерала Кутепова выехал через Германию в Прибалтику со специальным поручением Французской военной миссии и Британского военного контроля в Варшаве. Поселился в Берлине и жил там до января 1927 г., затем переехал в Лейпциг. Постоянно помещал свои корреспонденции по церковным, политическим, общественным, национальным, культурным вопросам в эмигрантские газеты[148].

В начале марта 1925 г. за поддержку Русской Церкви (вероятно, не без содействия епископа Тихона) Димитрий Ишевский был удостоен грамоты от Святейшего Патриарха Тихона. Текст указа гласил:

«Божией милостью Патриарх Московский и всея России Тихон.

Во Святом Дусе сыну Нашему и Божию рабу Дм. Ал. Ишевскому за его усердие и ревность по защите словом печатным Св. Матери Церкви Православной и неизменную преданность Московскому Патриаршему Престолу, преподаем Наше Первосвятительское благословение.

Дано в Богоспасаемом граде Москве, в лето от рождества Бога Слова по плоти 1925-е месяца февраля 16 (марта в 1 день)»[149].

В письмах Д. А. Ишевского к епископу Тихону (Шарапову) есть свидетельства, что последнему удавалось переправить Ишевскому материалы для напечатания или передачи церковным деятелям[150]. Таким образом были опубликованы заметки о хиротонии архимандрита Тихона во епископа и другие материалы, в частности послание Патриарха Тихона о пределах канонической юрисдикции Варшавского митрополита от 24 марта (6 апреля) 1925 г., написанное за день до кончины Святейшего Патриарха (или подписанное этим днем)[151].

М. Е. Губонин, хорошо знавший епископа Тихона и имевший возможность изучить архив Преосвященного, нашел в его бумагах вырезку из эмигрантской газеты с этим актом, присланную Д. А. Ишевским епископу Тихону, и включил ее в качестве иллюстрации в сборник «Акты Святейшего Тихона…»[152]. М. Е. Губонин писал, что послание произвело «достаточно яркий и впечатляющий эффект, укрепив до некоторой степени позиции патриархистов в Польше…»[153].

М. Е. Губонину при разборке архива епископа Тихона удалось выяснить, что инициатором и автором этого послания был сам Преосвященный Тихон. Найденный в бумагах епископа листок из не выясненного М. Е. Губониным печатного издания, имел надпись рукой Преосвященного Тихона: «Сей Акт написан мною, мною же представлен к подписи Патриарха и, по подписании, послан в Польшу на имя сенатора Богдановича В. В.»[154].

История пересылки и распространения этого акта раскрывается в переписке Д. А. Ишевского и епископа Тихона (Шарапова).

В письме из Берлина от 7 апреля 1925 г. Ишевский сообщает, что акт Святейшего от 24 марта уже помещен во всех газетах, при этом были приложены вырезки из «Русской газеты» и «Руля» (одна из них и попала на страницы «Актов Святейшего Тихона»). Послание было передано также в «Вечернее время» (Париж), «Новое время» (Париж).

Ишевский запрашивал благословения брать у митрополита Евлогия письма для пересылки в Россию.

В день написания письма Русская Церковь была потрясена кончиной ее Предстоятеля – Святейшего Патриарха Тихона. В это время епископ Тихон уже находился в своей епархии. По приезде он стал активно бороться с обновленческим расколом. В Москву от гомельских органов власти в ОГПУ поступило следующее секретное донесение: «…епископ Тихон своими действиями окончательно ликвидирует оставшиеся еще в Гомельской губернии обновленческие приходы, каковых еще имеется до 25 по губернии. Так как в каждом обновленческом приходе есть некоторая часть мирян, стоящая за тихоновщину и стоит еп[ископу] Тихону появиться – через часа 2–3, он уже повел за собой остальных мирян, которые заставляют попа повиноваться епископу Тихону, а в противном случае отлучают от церкви.

В случае замедления ответа будем принуждены прибегнуть к аресту его…»[155]

Вскоре последовал арест. Узнав об этом, Д. А. Ишевский 20 апреля 1925 г. пишет: «Теперь, к ужасу моему, вижу, что наши предчувствия, увы, сбылись. Путь Креста и страданий начался и для Вас!.. И как раз в тот трагический момент, когда особенно нужно присутствие таких, как Вы, там иерархов. Неужели действительно непросветная тьма опустилась на нашу несчастную Родину и с угасшим последним Первосвятительским Маяком все и надолго погибло?»[156] Димитрий Александрович просит присылать ему полную и подробную информацию о Церкви.

Через три дня он снова пишет епископу Тихону: «Снова тягостное молчание, и нет писем от Вас… И как раз именно теперь важно иметь своевременно известия из России»[157]. Ишевский сообщает о получении за границей «Предсмертного завещания» Святейшего Патриарха[158]. Журналист считает, что уже никто не сомневается в подложности документа. Он пишет, что давно просил, предвидя арест Владыки, наладить сношения с ним (Ишевским) «многих авторитетных и верных почившему Первосвятителю особ». «Вся Европа, – пишет он, – жаждет узнать правду о том, что там у Вас творится, кто является Местоблюстителем почившего Патриарха, и по возможности должна сюда проскочить официальная бумага, дабы наши иерархи могли по сему поставить в известность Вселенских Патриархов и тем самым укрепить международное значение Его покойного Святейшества»[159].

Тем временем епископ Тихон, пройдя могилевскую и минскую тюрьмы, 21 мая 1925 г., обвиняемый по ст. 123 УК, был доставлен в Москву. В сентябре 1925 г. Владыка получил разрешение на проживание в Москве без права выезда. При одном из посещений митрополита Крутицкого Петра (Полянского) подписал составленный 12 апреля 1925 г. акт о передаче последнему высшей церковной власти. В ночь на 1 декабря 1925 г. был арестован по делу митрополита Петра.

Контакты с зарубежным духовенством Местоблюстителя Патриаршего Престола митрополита Петра (Полянского)

Митрополит Петр управлял Русской Церковью в условиях относительной свободы недолгий период с 9 апреля по 9 декабря 1925 г. Вступление митрополита Петра Крутицкого в должность Патриаршего Местоблюстителя произошло после кончины Патриарха Тихона, согласно завещанию почившего. (Указанные в завещании первыми митрополиты Кирилл (Смирнов) и Агафангел (Преображенский) не имели возможности воспринять эту должность). О восприятии должности Местоблюстителя митрополитом Петром было извещено специальным посланием, оглашенным в присутствии сонма архиереев, которые признали необходимость данного деяния[160].

Этот акт стал известен за границей с большим опозданием. Также не сразу дошел до зарубежья текст завещания Патриарха Тихона, где митрополит Петр был назван третьим кандидатом на должность Патриаршего Местоблюстителя. Задержка извещения и сомнения в каноничности вступления в должность Местоблюстителя породили немало недоуменных высказываний в печати.

Кроме того, у многих архиереев были сомнения в том, что митрополит Петр обладает качествами, достаточными для возглавителя Церкви. Смущало его краткое пребывание в монашеском постриге (с 1920 г.), малоизвестность, недостаточная авторитетность. Митрополит Антоний писал епископу Рижскому Иоанну: «Он сам себя называет заместителем П[атриар]ха, но власти его таковым в совдепии не признают»[161]. Вместе с тем митрополит Антоний отдавал должное энергии и принципиальности Владыки Петра в коллизии с приемом Красницкого в Высшее церковное управление, когда митрополит Петр «грозил даже выйти из общения с Патриархом, если последний согласится принять Красницкого»[162]. Отношение к митрополиту Петру стало меняться после выхода его послания от 28 июля 1925 г., в котором он выступил против обновленцев, запрещая православным даже присутствовать на их собраниях для совместного обсуждения вопроса об объединении. «Не о соединении с Православной Церковью должны говорить так называемые обновленцы, а должны принести искреннее раскаяние в своих заблуждениях», – писал он[163].

Послание попало в эмигрантскую печать и произвело большое положительное впечатление. 1 октября 1925 г. митрополит Антоний пишет Преосвященному Иоанну: «М[итрополит] Петр написал прекрасное послание, если верить газетам»[164].

В «Церковных ведомостях» (№ 21–22 от 14–15 ноября 1925 г.) был наконец опубликован «Акт о назначении Местоблюстителя Святейшего Патриаршего Престола Всероссийской Православной Церкви и известительное о сем послание» и в том же номере послание об отношении к обновленчеству.

По словам митрополита Антония, он готов был признать митрополита Петра местоблюстителем, но, как он написал в частном письме епископу Иоанну Рижскому от 1 октября 1925 г. со свойственными ему резкими выражениями, «члены Синода дружно запротестовали и потребовали отложить суждение до собора нашего (дек[абрь] или ноябрь) или по кр[айней] мере до собора живоцерковников, когда будет ясно, насколько сей полномочный Владыка не уподобится Чичикову, который сначала всемеренно отвергал взятки, а дождавшись “удобного времени”, хапнул так, что на полжизни ему хватило»[165].

Эта грубоватая сентенция была выражена официальным языком следующим образом в статье «К признанию Патриаршего Местоблюстителя»:

«Архиерейский Синод Русской Православной Церкви за границей, по двукратном суждении в сентябрьской и октябрьской сессиях, признал Высокопреосвященнейшего Петра, Митрополита Крутицкого, Местоблюстителем Святейшего Всероссийского Патриаршего Престола. Такое промедление в сем вопросе объясняется особой важностью сего акта, требующего санкции Архиерейского Собора, и необходимой осторожностью.

Признание Местоблюстителя является актом всей Церкви, и исходить он должен не от отдельных архиереев, а от всего Собора их, как наивысшей церковной власти. До Собора же отдельные архиереи могли лишь выражать свое мнение. Руководясь этим принципом, Архиерейский Синод в первом суждении решил вопрос этот передать на разрешение Собора Архиереев Русской Православной Церкви за границей, созыв которого тогда был предположен в ноябре – декабре м[есяц]ах сего года. К тому же архиерейский Синод не имел никаких верных данных о вступлении Митрополита Петра в местоблюстительство Свят[ейшего] Патриаршего Престола. Да и самый порядок назначения местоблюстителя, не соответствующий священным канонам и установленным в Русской Церкви правилам, вызывал большое сомнение»[166].

В это время, разобщенный с собратьями, не имея от них поддержки и даже, более того, не признаваемый ими как достойный кандидат на должность Местоблюстителя, митрополит Петр мужественно сопротивлялся требованиям властей осудить зарубежных архипастырей.

Несмотря на крайнюю затрудненность контактов с зарубежьем, митрополит Петр имел связь с некоторыми деятелями Церкви в эмиграции, в частности с Управляющим западноевропейскими русскими приходами митрополитом Евлогием (Георгиевским). И здесь, как и ранее, посильную помощь оказал епископ Тихон (Шарапов). Губонин писал: «Патриарший Местоблюститель любил и чтил нашего Владыку, разумеется, чуя в нем близкую себе душу; внешне, быть может, связывала их до некоторой степени и прошлая деятельность обоих в Жировицах»[167].

В следственном деле митрополита Петра хранится копия письма, переправленного, по-видимому, с помощью епископа Тихона. Оно принадлежит Управляющему западноевропейскими русскими приходами митрополиту Евлогию (Георгиевскому), с которым святителя Петра связывали давние отношения. Митрополит Евлогий был его сокурсником по Московской духовной академии.

Судя по этому письму, между митрополитами после вступления святителя Петра в должность Местоблюстителя 12 апреля 1925 г. была установлена связь. Митрополит Евлогий пишет: «Я снова имею надежный случай, чтобы поблагодарить Вас за полученные указания и сообщить Вам некоторые свои соображения»[168]. Далее митрополит сообщает, что Восточные Патриархи, в частности Антиохийский, высказывают пожелания, чтобы им был сообщен официальным путем или грамотой акт о вступлении в должность Местоблюстителя. Управляющий западноевропейскими приходами интересовался, будет ли митрополит Петр писать Константинопольскому Патриарху о его незаконном вмешательстве в дела Русской Церкви. Этот вопрос вызван следующим фактом: Патриарх Василий III посылал приветственные грамоты обновленческому лжесобору в лице «митрополита» Вениамина (Муратовского) и «автокефальному» украинскому «митрополиту» Пимену (Пегову). Митрополит Евлогий касался в своем письме карловацких иерархов, в отношениях с которыми у него к этому времени уже назревали серьезные осложнения[169].

Митрополит Евлогий так описывал данный момент церковной истории в своих воспоминаниях: «Замечалась еще одна упорная тенденция – считать Архиерейский Синод единственным правомочным органом Русской Церкви, простиравшим власть не только на меня, но и на всю Россию на том основании, что якобы там Церковь в упадке и пленении и постановления оттуда для эмиграции действительными быть не могут. Тут приходилось быть все время начеку. Когда Патриарх Тихон умер, я получил бумагу из Сербии от Архиерейского Синода, в которой епископы излагали свои суждения относительно признания (или непризнания) митрополита Петра местоблюстителем патриаршего престола. Я ответил: “Глава Русской Церкви не мы, а митрополит Петр. Он может нас признавать или не признавать, а не мы – его”. В Карловцах мой категорический ответ не понравился, но митрополита Петра все же Синод признал»[170].

Эта же коллизия описывается в письме митрополита Евлогия к митрополиту Петру: «Больше для курьеза, чем по существу, сообщу Вам о том, как они думали-гадали о Вашем признании или непризнании. Все хотелось самим возглавлять Русскую Церковь. Но потом благоразумение победило, и они потому Вас признали, как будто Вы, коему поручено возглавление всей русской церкви, нуждались в нашем признании масонской кучки заграничных, бескафедровых архиереев, а не мы, наоборот, нуждаемся в Вашем признании»[171].

В деле митрополита Петра содержится письмо Димитрия Ишевского к епископу Тихону (Шарапову), касающееся ситуации, сложившейся среди эмигрантского духовенства в связи с назначением митрополита Петра на должность Местоблюстителя Патриаршего Престола. При этом выявляется роль самого Ишевского в распространении документов, связанных с данной коллизией. Деятельность журналиста в какой-то степени послужила хотя и запоздалому, но все же признанию в зарубежье митрополита Петра Местоблюстителем. Д. А. Ишевский пишет:

«Ваше Преосвященство,

Глубокопочитаемый Владыко!

Сегодня я имел счастье получить Ваш портрет. Тронут до глубины души Вашей милостью и вниманием. К сожалению, вот уже 5 месяцев не имею от Вас никаких вестей и даже до последнего времени не знаю о месте Вашего нахождения. Последнее полученное здесь известие из Гомеля говорило о лишении Вас свободы… хочу верить, что теперь Вы ею вполне располагаете. За это время здесь произошли большие события, едва не вовлекшие заграничную Церковь в раскол. Дело зашло так далеко, что, не появись в газ[ете] «За свободу» от 2 сентября акт Местоб[люстителя] Пат[риаршего] Престола Митрополита Петра от 30/III 12/IV, который я не преминул продвинуть во все наши газеты, в Карловцах подумывали и даже (страшно сказать) готовились избрать преемника почившему Исповеднику здесь, в эмиграции. Конечно, единственным кандидатом карловцы считали митроп[олита] Антония. Владыко Евлогий стойко противился этому, и думаю, что не признал бы карловацкого раскола… Слава Богу, теперь митр[ополит] Антоний признал публично Высокопреосв[ященнейшего] Петра, мит[рополита] Крутицкого, за законного временного заместителя почившего Патриарха. Должен сознаться, что отчасти в этой нашей неопределенности повинна Москва. Сюда до сих пор не прислан этот акт Местобл[юстителя] Патр[иаршего] Престола и только недавно в Ревеле, а затем и повсюду опубликовано послание Митропол[ита] Петра от 29 июля с. г.[172] Произвело оно громадное и благоприятное впечатление».

Корреспондент просил от лица всей зарубежной Церкви направлять на указанный им адрес копии всех актов, воззваний и распоряжений Местоблюстителя Патриаршего Престола. «Все присланное будет немедленно сообщено куда надлежит и станет весьма полезным для всех в изгнании сущих», – пишет Димитрий[173].

С подобной просьбой Д. А. Ишевский обращался и к епископу Иоанну (Поммеру), в архиве которого недавно обнаружено письмо журналиста от 1 сентября 1925 г., относящееся к взятой им на себя деятельности по информированию заграницы о событиях в Русской Церкви.

Он писал:

«На мою долю выпало большое счастье по мере своих скромных сил и возможностей информировать большинство зарубежных русских национальных газет о жизни Российской и заграничной Православной Церкви. Эта моя церковно-публицистическая деятельность удостоилась быть отмеченной особой высокомилостивой благословенной Грамотою в Бозе ныне почившего Святейшего Патриарха Московского и всея России ТИХОНА, текст коей опубликован в № 9–10 (76–77) «Церковных Ведомостей» – официального органа Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей. Но после кончины Святейшего Исповедника моя связь с его Патриаршим Синодом сделалась настолько затруднительной, что я вынужден теперь силою этого прискорбного обстоятельства прибегнуть к Вашему Высокопреосвященству с всепокорнейшей и усерднейшей просьбой: прийти мне на помощь и сделать зависящее от Вашего Высокопреосвященства распоряжение Вашему Синоду о снабжении меня всеми, по возможности, исходящими от Высокопреосвященнейшего Местоблюстителя Московского Патриаршего Престола митрополита Крутицкого Петра церковными распоряжениями, посланиями и воззваниями, какие только становятся известными Латвийскому Православному Синоду»[174].

Судьба Димитрия Ишевского сложилась так. 16 июня 1934 г. он возбудил ходатайство перед Правительством СССР о предоставлении ему, как «корреспонденту русских газет, издающихся в странах Европы, Америки и Дальнего Востока, возможности посетить на несколько недель Москву и другие крупные центры Советского Союза на предмет сбора строго объективной информации…»[175]. Бывший обвиняемый по делу Локкарта указывал на свою верность Родине, заявляя:

«Как верный сын Российской Патриаршей Церкви и патриот своего великого Российского Отечества, вынужденный силою обстоятельств уже 15 лет пребывать за его пределами, я в продолжение всего этого времени всегда и неизменно отстаивал на страницах русской и иностранной печати целость и территориальную неприкосновенность Советского Союза.

В настоящее время, когда угроза территориальной целости Советского Союза начинает с достаточной ясностью обозначаться на Дальнем Востоке и ближнем Западе, я считаю своим прямым долгом использовать свои скромные силы и доверие ко мне их читателей»[176].

Неизвестно, удалось ли получить разрешение на въезд Д. Ишевскому. Думается, что его «советский патриотизм» был искренним. В 1930-х гг. он переписывался с митрополитом Сергием и даже в 1942 г. оказался в числе авторов книги «Правда о религии и Церкви в России»[177].

Во время следствия ОГПУ выявило роль епископа Тихона (Шарапова) в информировании зарубежья о событиях, происходивших в Русской Церкви, и наоборот. В обвинительном заключении по делу митрополита Петра (Полянского) и других говорилось: «Проявляя большой интерес к заграничным делам, Петр имел специального докладчика по заграничным делам, а именно епископа Гомельского Тихона, недавно прибывшего из-за границы и сохранившего связь с ней. Оттуда он, как видно из его собственных показаний, получал сведения о предстоящем монархическом эмигрантском съезде в Берлине и политике церкви по отношению к этому съезду, о событиях в православной церкви в Польше и Германии и т. д. <…> Петр признался, что действительно его информатором был Тихон…»[178]

В следственном деле митрополита Петра, судя по его показаниям на допросе от 18 декабря 1925 г., упомянут факт передачи письма через неизвестного человека митрополиту Петру от митрополита Евлогия (Георгиевского). Письмо содержало информацию об «академии в Париже, о деятельности черносотенцев заграницей, с его отзывом об Антонии и его подпадении под влияние монархистов». Письмо, по словам митрополита, он уничтожил. Передатчик предложил написать ответ «имеющимися у него бесцветными и при известных условиях проявляющимися чернилами». Митрополит утверждал, что он не решился написать ответное письмо, «а просто просил его передать Евлогию поклон и просьбу к эмигрантам не делать контрреволюционных выступлений, которые вредно и больно отразятся на церкви в СССР». Он говорил: «Кроме этого, я в ответ на сообщение м[итрополита] Евлогия о вмешательстве в его, Евлогия, церковные дела, ответил, опять-таки через передатчика, чтобы он, Евлогий, не обращал внимания на Антония и поступал в церковной жизни, как и прежде»[179].

Позже митрополит Петр сообщил следствию: «Что касается митрополита Евлогия, то из его же письма я увидел, что ему было патриархом поручено управление православными храмами Западной Европы; я лично о существовании какого-либо патриаршего акта об этом назначении не видал, и своими словами, которые просил передать Евлогию “живи, как живешь”, я предполагал только дать ему понять, чтобы он продолжал духовное попечение о верующих беженцах заграницей – в Западной Европе»[180].

В материалах следствия назывался еще один человек, который помогал осуществлять контакты митрополита Петра с заграницей – В. К. Саблер. Он обвинялся в том, что «сообщал сведения о движении заграничных монархистов даниловцам, информировал о том же митрополита Петра. Давал директивы митр[ополиту] Петру по вопросам церковно-политического характера…»[181].

В том же документе говорилось, что «даниловские епископы – архиепископ Пахомий (Кедров) и епископ Парфений (Брянских) – во время посещений В. К. Саблера получали от него информацию из-за границы о положении дел – о том, как было принято известие о смерти Патриарха Тихона, как была оценена сложившаяся обстановка в церкви, о смерти Патриарха Александрийского Фотия и т. д.»[182]. Сам же В. К. Саблер на допросе утверждал, что сведения черпал из английских и других газет, как они к нему попадали, он объяснить отказался. Мы не располагаем пока еще сведениями о непосредственных контактах В. К. Саблера с деятелями Русской Православной Церкви за границей.

Другой эпизод, связанный с контактами митрополита Петра с эмиграцией, касается его борьбы с обновленческим расколом. Известно, что митрополит Петр написал послание, обличающее деятелей обновленческого раскола, которое произвело сильное впечатление за рубежом и во многом способствовало укреплению авторитета митрополита Петра как защитника православия и твердого возглавителя Церкви. Несколько позже он смог ознакомиться с важнейшим документом, давшим ему большую моральную поддержку в борьбе с обновленцами.

Речь идет о грамоте Святейшего Патриарха Антиохийского Григория IV митрополиту Антонию от 22 сентября 1925 г., в которой возглавители «Живой церкви» предаются анафеме.

Приведем эту грамоту полностью, так как она мало известна исследователям:

«Грамота Святейшего Григория IV, Патриарха Антиохийского и всего Востока, на имя Председателя Архиерейского Синода Высокопреосвященного Митрополита Антония

Ваше Высокопреосвященство,

возлюбленнейший во Христе брат и соучастник в Св. Божественных таинствах, Высокопреосвященный Владыка – Митрополит Антоний, Председатель Архиерейского Синода Русской Православной Церкви заграницей.

Приветствуем Вас святым во Христе братским лобзанием и свидетельствуем Вам нашу искреннейшую преданность и глубокое уважение с наилучшими благопожеланиями.

Затем оповещаем Ваше Высокопреосвященство о получении нами окружного послания Вашего, от 31 июля сего года за № 3021, по поводу имеющего быть созванным в России в будущем октябре месяце сего года разбойничьего собора из представителей так называемой “живой церкви” и обновленцев, каковое сборище, под прикрытием благой цели и добрых строительных задач, намерено нанести Св[ятому] чистому Православию новый тяжкий удар внесением убийственного и разрушительного яда их безбожия и безнравственности не только в семейную обыденную жизнь многострадального Русского православного народа, но и в школы и учебники, дабы основательно изучались и заучивались атеистические и нигилистические их заблуждения.

В ответ на cиe скорбное окружное послание Вашего Высокопреосвященства считаем священным долгом заявить, в подтверждение прежнего нашего отзыва о так называемой “живой церкви” и обновленцах, что единственной истинно Православной Церковью в России мы признаем ту Российскую Церковь, которая возглавлялась блаженной памяти Свят[ейшим] Патриархом Тихоном и которая всегда отличалась искреннейшей преданностью и верностью Св[ятой] Православной вере и непоколебимым соблюдением в чистоте и непреложности всех истин православных догматов и твердым признанием святых Вселенских и Поместных Соборов, не отступая ни на йоту от положенных этими Соборами священных канонов, церковного предания и полезнейших правил истинного доброго благочестия; всех же отступников от известных основных начал Св[ятой] Православной Церкви и веры мы не только не признаем и не будем иметь с ними никакого общения, как действующих бесовским духом испорченного мира сего, но предаем анафеме их сатанинское сборище, а также и их безбожное учение и незаконные деяния и решения, направленные против Св[ятой] Православной веры и во вред богохранимому Русскому православному народу.

Сие наше заявление мы официально и громко выражаем во всеуслышание для утверждения и укрепления истинных и верных чад Св[ятой] Православной Русской Церкви и подкрепляем его усерднейшей молитвой ко Святому Престолу Всевышнего о скорейшем водворении вожделенного мира и спокойствия в пределах горячо любимой нами многострадальной Православной России, о восстановлении прежней славы, былого величия и благоустройства Св[ятой] Православной Российской Церкви и о посрамлении ее лютых безбожных врагов, дабы не только вам – русским, но и нам возрадоваться и утешаться о Господе Спасителе нашем и свободно дышать от постигающих нас тяжких испытаний и страданий.

Прося, в заключение, Ваших святых молитв за нас и за нашу паству, мы вторично лобызаем братски о Господе Вашу досточтимую святыню и всех Преосвященных братьев русских иерархов и пребываем с чувством глубокого уважения и неизменной преданности и любви.

22 сентября 1925 года

Дамаск

Вашего Высокопреосвященства смиреннейший во Христе брат и усерднейший богомолец

ГРИГОРИЙ, Патриарх Антиохии и всего Востока»[183].

Эту грамоту удалось передать митрополиту Петру благодаря духовнику братии Афонского Свято-Пантелеимонова монастыря схиархимандриту Кирику. В фонде Архиерейского Синода хранится его письмо, адресованное митрополиту Антонию от 1/14 ноября 1925 г.

Схиархимандрит Кирик пишет:

«Владыка Святый! Благословите! Долгом считаю Вас уведомить о том, что грамота Св[ятейшего] Патриарха Григория Антиохийского, помещенная в “Церковных ведомостях” (в № 19), мною скопирована и послана в Москву нашим там обитающим отцам, которые во исполнение моей просьбы – представили оную лично Местоблюстителю Патриаршего Престола Митрополиту Петру. О чем и получено мною от наших отцов уведомление с присовокуплением, что Владыка М[итрополит] Петр остался очень доволен оным актом, где живоцерковники предаются церковной Патриаршей анафеме – по достоянию…»[184]

Схиархимандрит Кирик родился в России, в молодости выехал в Грецию и поступил в Русский Свято-Пантелеимонов монастырь на Афоне. Исполнял послушания на Афонском подворье в Москве, принимал участие в издании книг св. Феофана Затворника. Служил настоятелем Афонского подворья в Одессе. Вернувшись на Афон, принимал активное участие в борьбе с имяславием. После революции остался в Свято-Пантелеимоновом монастыре. Соработник прп. Силуана Афонского, в 1930-х гг. о. Кирик по совету митрополита Антония (Храповицкого) на некоторое время был вызван в Югославию Сербским Патриархом Варнавой для оказания содействия в устройстве там церковной жизни русской эмиграции[185].

В журнале Архиерейского Синода от 29 января / 11 февраля 1926 г. отмечалось:

«Слушали: Сообщение духовника Афонского св. Пантелеимонова Русского монастыря от 1/14 ноября 1925 г. о том, что копия грамоты Антиохийского Патриарха на имя Председ[ателя] Архиерейского Синода ВПР[186] Антония об анафематствовании обновленцев переслана в Москву Патриаршему Местоблюстителю, который остался этим очень доволен»[187].

Выдержка из этого документа приводится М. Е. Губониным в «Актах Святейшего Тихона…», однако датировка дана с ошибкой – «27.08.(09.09).1925» вместо 9 (22).08.1925 со ссылкой на книгу «Учение Православной Церкви о Священном Предании и отношение Ее к новому стилю» (Почаев, 1934), где это послание цитируется.

Во время дознания по делу митрополита Петра особую важность следователи придавали вопросу о замещении Киевской кафедры, которую занимал эмигрировавший митрополит Антоний (Храповицкий)[188]. Тучков принуждал митрополита Петра лишить митрополита Антония титула «Киевский и Галицкий», причем среди прочих средств давления чекисты пытались использовать церковные каноны. В документах следствия по этому поводу говорилось: «Постановка вопроса о двух претендентах на Киевскую митрополию (Антоний-эмигрант и Михаил, находящийся в СССР) была такова: по всем церковным законам, в силу длительного отсутствия, Антоний утерял все свои права, и нужно было лишь формально освободить его от занимаемой должности. Митрополит Петр такого акта не давал, оправдываясь тем, что он без постановления хотя бы нескольких епископов на этот счет не властен удалить Антония…»[189]

Митрополиту Петру было поставлено в вину, что он утвердил митрополита Антония митрополитом Киевским и подтвердил полномочия митрополита Евлогия[190]. По документам следствия, «заграница не осталась в долгу и поспешила его признать, о чем Петр получил сообщение опять-таки от не установленного следствием лица»[191].

Такую примитивную картину выстроили работники органов государственных служб. Связь митрополита Петра с заграницей выглядела намного более преувеличенной по сравнению с тем, что было на самом деле, и, конечно, не те причины, которые фигурировали в документе, были основой признания Местоблюстителя за границей.

В корреспонденции «Обезглавление Церкви», предназначенной для газеты «Новое время», говорилось об аресте митрополита Петра и григорианском расколе. Анонимный автор писал:

«Местоблюститель патриаршего престола митрополит Крутицкий арестован. Некоторое время он содержался в ОГПУ и уже около трех недель находится в Бутырской тюрьме.

В Бутырках нет никаких подразделений заключенных на категории, и первоиерарху Российской Православной Церкви пришлось встретить праздник Рождества Христова в обществе воров, бандитов и убийц. В камере, насчитывающей до трех десятков подобных обитателей, в смраде испарений грязных человеческих тел, среди ругани, потрясающей небо и землю, кощунственных выпадов и гнуснейшего злорадства, совершенно больной и измученный травлей старик, лежа на жесткой койке, думал о своих предателях»[192].

Обнаруженные документы говорят о существовании в 1925 г. тонкой связующей нити между уехавшими и оставшимися деятелями Церкви.

Освещение информации о положении Православной Церкви в СССР в газете «Церковные ведомости» после ареста митрополита Петра (Полянского)

После ареста митрополита Петра и ряда авторитетных иерархов и церковных деятелей с декабря 1925 г. вступил в должность Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский) в соответствии с завещательным распоряжением митрополита Петра от 6 декабря 1925 г.

Как уже указывалось, информация о текущих событиях регулярно публиковалась в газете Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей «Церковные ведомости» обычно под рубрикой «К положению Православной Церкви в России». Так, там сообщалось об аресте митрополита Петра и других деятелей Церкви, их высылке в разные места страны[193]. В газете были помещены документы, связанные с обстоятельствами передачи церковного управления митрополиту Агафангелу (Преображенскому) и отказе от прав на восприятие этой должности[194].

Митрополит Сергий нашел возможность тайно передать свое письмо от 12 сентября 1926 г. зарубежным иерархам, в нем он отвечал на их просьбу помочь преодолеть разногласия, возникшие между Управляющим западноевропейскими русскими приходами митрополитом Евлогием и Архиерейским Синодом, приведшие к формальному разрыву летом 1926 г. В этом письме в последний раз митрополит Сергий говорил с зарубежными иерархами голосом любящего отца и собрата, это письмо ярко контрастирует со всеми последующими актами Заместителя, изданными официальным порядком. В нем можно увидеть указание на то, как следует относиться к подобным документам. «Дорогие мои Святители, – говорилось в письме, – Вы просите меня быть судьею в деле, которого я совершенно не знаю. Не знаю, из кого состоит Ваш Синод и Собор… Не знаю я и предмета разногласий между Синодом и митрополитом Евлогием. …Может ли вообще Московская Патриархия быть руководительницей церковной жизни православных эмигрантов, когда между ними фактически нет отношений?» (курсив мой. – О. К.)[195]. В момент получения письма зарубежные иерархи не понимали, насколько серьезно это предупреждение, за которым скрывается фактический отказ от руководства зарубежной Церковью и благословение устраивать церковную жизнь самостоятельно.

Послание было передано трем архиереям доверительно, в совершенно секретном порядке, однако вскоре увидело свет в газете «Сегодня»[196], а затем в газете «Возрождение»[197], а также в «Вестнике русского студенческого Христианского движения»[198]. «Церковные ведомости» в разглашении письма упрекали митрополита Евлогия и высказывали мнение, что именно в связи с этим посланием митрополит Сергий был арестован в декабре 1927 г.[199]

Информация следующих номеров уточняла предыдущую. Сообщалось, что, по полученным достоверным сведениям, Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий советскими властями был вызван из Нижнего Новгорода в Москву, где от него потребовали роспуска Заграничного Архиерейского Синода, лишения сана и анафематствования русских заграничных иерархов и перехода на новый стиль. Митрополит Сергий категорически отказался исполнить требования большевиков, и за это он был арестован 30 ноября / 13 декабря 1927 г.[200] В этом же номере сообщалось о вступлении в должность Заместителя Патриаршего Местоблюстителя архиепископа Серафима (Самойловича) и назывались имена из списка Заместителей, назначенных митрополитом Петром. Газета информировала об аресте многих священнослужителей и указывала причину – попытку выборов путем опроса Патриарха, каковым был намечен митрополит Кирилл (Смирнов).

Известна в зарубежье стала и «Памятная записка Соловецких епископов 1926 г.»[201]. Газета сообщает об этом документе и излагает его краткое содержание[202], а также публикует проект декларации митрополита Сергия 1926 г., что говорит о том, что автор корреспонденций весьма близко стоял к церковному руководству.

Митрополит Сергий в марте 1927 г. освободился из тюремного заключения, и вскоре зарубежье стало получать известия совершенно иного звучания.

В газете сообщалось:

«Нами получены сведения, что Заместитель Патриаршего Местоблюстителя Высокопреосвященный Митрополит Сергий, освобожденный уже советской властью из тюрьмы, организовал Священный Синод, который открыл свои действия в качестве Высшего Всероссийского Церковного Управления. Советская власть санкционировала как открытие Синода, так и состав его. И одновременно с этим митрополит Сергий обратился от имени Синода к пастве с особым посланием, в котором советская власть признается законным правительством в России.

Все русские церкви как в советской России, так и заграничные и все духовенство призываются к такому признанию»[203].

Газета подчеркивала, что послание противоречит обращению соловецких епископов к советской власти и посланию митрополита Сергия от 10 июня 1926 г. Без комментариев сообщена новость о требовании митрополита Сергия к иерархам и духовенству Зарубежной Церкви дать подписку о признании советской власти и прекращении противосоветской деятельности.

29 июля 1927 г. вышла известная декларация митрополита Сергия (Страгородского) и Временного при нем Патриаршего Священного Синода, провозгласившая начало нового курса в отношениях высшей церковной власти и государства. В отношении зарубежного духовенства власть наконец-то могла торжествовать победу. В декларации говорилось:

«Особенную остроту при данной обстановке получает вопрос о духовенстве, ушедшем с эмигрантами за границу. Ярко противосоветские выступления некоторых наших архипастырей и пастырей за границей, сильно вредившие отношениям между правительством и Церковью, как известно, заставили почившего Патриарха упразднить заграничный Синод (5 мая – 22 апреля 1922 г.). Но Синод и до сих пор продолжает существовать, политически не меняясь, а в последнее время своими притязаниями на власть даже расколол заграничное церковное общество на два лагеря[204]. Чтобы положить этому конец, мы потребовали от заграничного духовенства дать письменное обязательство в полной лояльности к Советскому Правительству во всей своей общественной деятельности. Не давшие такого обязательства или нарушившие его будут исключены из состава клира, подведомственного Московской Патриархии. Думаем, что, размежевавшись так, мы будем обеспечены от всяких неожиданностей из-за границы. С другой стороны, наше постановление, может быть, заставит многих задуматься, не пора ли и им пересмотреть вопрос о своих отношениях к Советской Власти, чтобы не порывать со своей родной Церковью и Родиной»[205].

В Сремских Карловцах реакция на этот документ была резко отрицательной. Первым откликом на выступление митрополита Сергия стала статья митрополита Антония (Храповицкого) «Отповедь на послание Московского Синода»[206] с резким осуждением декларации. Митрополит Антоний напоминает, что по получении послания митрополита Сергия от 10 июня 1926 г., в котором он «отгораживается от управления Заграничной Церковью», Архиерейский Синод решил твердо держаться на позиции этого послания, «не принимая могущих быть изменений»[207]. Возможно, эта позиция устраивала и самого митрополита Сергия, лишившегося возможности говорить своим голосом.

9 сентября 1927 г. было выпущено окружное послание Собора архиереев Русской Православной Церкви за границей, посвященное декларации. В нем говорилось: «…Приняв во внимание, что высшая церковная власть в России находится в тяжком пленении у врагов Церкви, не свободна в своих деяниях, а также то, что у нас нет возможности иметь с нею нормальные сношения, Священный Собор Архиереев Русской Православной Церкви за границей определил: Заграничная часть Всероссийской Церкви должна прекратить сношения с Московской церковной властью ввиду невозможности нормальных сношений с нею и ввиду порабощения ее безбожной советской властью, лишающей ее свободы в своих волеизъявлениях и канонического управления Церковью»[208]. Далее следовал вывод, что заграничная часть Русской Православной Церкви должна управляться сама, «согласно священным канонам, определениям Священного Собора Всероссийской Поместной Православной Церкви 1917–18 гг. и постановлению Святейшего Патриарха Тихона, Священного Синода и Высшего Церковного Совета от 7/20 ноября 1920 г., при помощи Архиерейского Синода и Собора Епископов, под председательством Киевского митрополита Антония». Вместе с тем в послании отмечалось, что «заграничная часть Русской Церкви почитает себя неразрывною, духовно единою ветвью великой Русской Церкви. Она не отделяет себя от своей Матери-Церкви и не считает себя автокефальною. Она по-прежнему считает своею главой Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра и возносит его имя за богослужениями». Что касается подписки о лояльности, было решено отвергнуть такое предложение и исключение из клира Московского Патриархата, если таковое последует, считать недействительным.

Позиция митрополита Евлогия была иной. Она выражена в его письме архиепископу Иоанну Рижскому от 24 июля 1928 г.: «Конечно, в деятельности м[итрополита] Сергия есть нечто смущающее, но все же он возглавитель нашей Церкви (пока м[итрополит] Петр вынужденно бездействует), и, след[овательно], оторваться от него значило бы оторваться от Матери-Церкви, чего я совершенно не могу допустить в своей совести»[209].

Декларация митрополита Сергия усугубила разделение Архиерейского Синода и митрополита Евлогия. Отношения к декларации как акту вынужденному и простительному постоянно ставилось в вину митрополиту Евлогию карловацкой печатью.

Переписка митрополита Сергия с русскими архиереями за границей и предстоятелями Православных Церквей

В отличие от своих предшественников, Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий с 1927 г. вел довольно обширную легальную переписку с церковными деятелями зарубежья. Среди его корреспондентов были в первую очередь Управляющий западноевропейскими русскими церквами митрополит Евлогий (Георгиевский), митрополиты Елевферий (Богоявленский), Сергий (Тихомиров), Вениамин (Федченков), епископ Иоанн (Поммер) и многие другие лица. В его переписке конца 1920 – начала 1930-х гг. с зарубежными церковными деятелями явно просматривается стремление оказать воздействие на представителей Русской Церкви в эмиграции с целью ограничить свободу их действий и высказываний, касающихся поддержки гонимой Церкви в СССР.

Начало нового периода в отношениях митрополита Сергия с зарубежными архиереями обозначилось еще до июльской декларации. 14 июля 1927 г. из Москвы в Париж отправлено его письмо митрополиту Евлогию, касающееся фундаментальных вопросов деятельности заграничного духовенства. Упомянув об упразднении зарубежного ВЦУ Патриархом Тихоном, Заместитель Патриаршего Местоблюстителя подчеркнул подведомственность эмигрировавшего духовенства Московской Патриархии и связанную с этим ответственность его за деятельность, враждебную Советскому Союзу (в основном имелись в виду выступления в защиту гонимой Церкви). Письмо сопровождалось указом с требованием всем священнослужителям дать подписку о лояльности, а именно письменное обязательство в такой форме: «Я, нижеподписавшийся, даю настоящее обязательство в том, что, ныне, состоя в ведении Московской Патриархии, не допущу в своей общественной, в особенности же церковной деятельности, ничего такого, что может быть принято за выражение моей нелояльности к Советскому Правительству»[210].

Отказавшиеся дать такую подписку исключались из состава клира, находящегося в ведении Московской Патриархии. Срок, установленный для ответа на послание, истекал 15 сентября 1927 г.

Естественно, что бежавшие от большевиков эмигранты были шокированы подобным требованием, ставящим их действия в зависимость от советских властей.

В Сремских Карловцах указ проигнорировали. В Париже стали искать компромиссного решения.

Митрополит Евлогий писал в своих воспоминаниях: «Связь с Матерью Русской Церковью была мне очень дорога. Непримиримой позиции “карловчан”, которые после грозного патриаршего указа (от 22 апреля (5 мая) № 349)[211] скрепя сердце признавали Московскую Патриархию, – я не разделял. Мне хотелось, не подчиняясь советской власти и оставаясь самостоятельным, найти какую-нибудь линию поведения, чтобы с Москвой не рвать»[212].

На совещании у митрополита Евлогия деятели из его ближайшего окружения – архиепископ Владимир (Тихоницкий), протоиерей С. Булгаков, профессор протоиерей В. В. Зеньковский, И. П. Демидов, П. Б. Струве, А. В. Карташев и др. – высказались против подписки. «По мнению собравшихся, дать такую подписку значило бы совершить определенный политический акт, церковнослужители же, по требованию самого митр[ополита] Сергия, должны держаться в стороне от какой бы то ни было политики»[213].

Выйти из трудного положения было решено оговорив объем понятия «лояльность», который должен был, по мнению митрополита Евлогия, означать лишь аполитичность, но отнюдь не подчиненность советской власти. Это удовлетворило часть паствы, хотя некоторые из влиятельных эмигрантских деятелей (например, барон Врангель) стояли за разрыв с Москвой.

Митрополит Евлогий в своем ответе митрополиту Сергию от 12 сентября 1927 г. уверял, что не допустит превращения церковного амвона в политическую трибуну, и вместе с тем просил «не отторгать» его и паству «от спасительного лона… родной Русской Церкви»[214]. В другом письме, датированном этим же числом, митрополит Евлогий решается посвятить митрополита Сергия в сущность его конфликта с митрополитом Антонием (Храповицким) и просить его вынести свое суждение по ряду принципиальных вопросов, в частности о полномочиях Архиерейского Собора Русской Православной Церкви за границей[215], сопровождая письма соответствующими документами.

Несмотря на суровые письма из Москвы, митрополит Евлогий не оставлял надежды получить от митрополита Сергия поддержку в конфликте с Архиерейским Синодом, запретившим митрополита Евлогия в священнослужении и отстранившим от управления вверенными ему церквами[216], прося вмешательства сверху и подчеркивая свою каноническую подчиненность митрополиту Сергию и Временному Патриаршему Синоду (письмо от 29 октября 1927 г.).

Однако нажим Москвы становился все более тяжелым. 4 января 1928 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя потребовал от Высокопреосвященнейшего Евлогия объяснение по поводу панихиды по «жертвам революции», отслуженной по инициативе некоторых членов епархиального управления 23 октября 1927 г., что было расценено в Москве как политическая демонстрация. В связи с этим митрополиту Евлогию предлагалось сформулировать требование о лояльности в выражениях, гарантирующих от подобных случаев в дальнейшем, а также прислать списки тех, кто дал подписку о лояльности[217].

Митрополит Евлогий был вынужден написать в свое оправдание, что по просьбе родственников почивших он совершил обычное богослужение. Список духовенства, давшего подписку, был послан в Москву.

В ответ последовало постановление Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия и Временного при нем Патриаршего Синода от 28 мая 1928 г., в котором подтверждалось административно-каноническое подчинение Московской Патриархии митрополита Евлогия и давших подписку священнослужителей, возглавление митрополитом Евлогием русских приходов в Западной Европе и упразднение Карловацкого Синода, распоряжения которого отменялись[218].

При выполнении требования Москвы снова возникли большие трудности. «Не могу скрыть от Вашего Высокопреосвященства, – писал митрополит Евлогий 10 сентября 1928 г. митрополиту Сергию, – насколько трудно в условиях эмигрантской жизни отстаивать эту позицию. Наши искренние стремления к тому, чтобы сохранить неразрывную связь и полное единение с Матерью-Церковью, с подчинением Вам истолковываются в смысле подчинения неприемлемой для нас советской власти только потому, что нам вновь было предъявлено требование выражения “лояльности” по отношению к этой власти»[219]. Чтобы решить эту проблему, митрополит Евлогий настаивал на предоставлении зарубежной Церкви «права известной самостоятельности или автономии во внутреннем ее управлении»[220].

Несмотря на все старания Высокопреосвященнейшего Евлогия сохранять мирные отношения с Московской Патриархией, в его адрес постоянно шли упреки в политических выступлениях под видом церковных священнодействий. Событие, которое вызвало новый протест из Москвы, – панихида по Ф. К. фон Мекку, П. А. Пальчинском и А. Ф. Величко[221], расстрелянных Советской властью в 1928–1929 гг. по делу Промпартии.

«Каждое мое неосторожное слово, – писал Управляющий русскими церквами, – подвергалось в Москве критике и осуждению. В течение трех лет между митрополитом Сергием и мною поддерживалась тягостная, безрезультатная полемика. Митрополит укорял меня за нарушение данного ему слова о невмешательстве в политику, а я обвинения опровергал, разъясняя, почему то или иное мое выступление нельзя назвать политическим – надо назвать молитвенно-церковным и религиозно-нравственным пастырским воздействием на паству, от которого ни я, ни мое духовенство никогда не отказывались и отказаться не можем. Свою позицию я разъяснял и моей пастве»[222].

Осуществляя нелегкий труд по управлению западноевропейскими церквами, митрополит Евлогий был вынужден постоянно согласовывать претензии из Москвы с требованиями своей паствы, что было почти невозможно. При этом он постоянно подвергался жесткой критике Карловацкого Синода.

Очевидно, что так не могло длиться долго. Гром грянул после того, как митрополит Евлогий принял участие в богослужении, устроенном по инициативе архиепископа Кентерберийского в защиту страждущей Русской Церкви. Сам митрополит Евлогий так писал об этом: «В начале поста 1930 г. архиепископ Кентерберийский пригласил меня в Лондон на однодневное моление о страждущей Русской Церкви. Я решил ехать. За нас будет молиться вся Англия, а я останусь в Париже безучастным свидетелем единодушного сочувствия всех Церквей к страждущей нашей Церкви? Невозможно! Моя совесть повелительно требовала моего участия в этих молитвах; так же, несомненно, была настроена и моя паства.

Я провел в Англии с неделю. Давно я не испытывал такого светлого чувства братской христианской любви между Церквами, какое испытал в эти незабываемые дни, когда вся церковная, верующая Англия коленопреклоненно молилась о прекращении тяжких страданий нашей Русской Православной Церкви… Политических целей я никаких в Англии не преследовал и с политическими речами нигде не выступал. Всюду, где мне приходилось говорить речи, я лишь благодарил за сочувствие, просил и впредь поддерживать нашу страдалицу Мать Церковь своими молитвами. И вот эти выступления и послужили поводом к строгому запросу из Москвы от митрополита Сергия: на каком основании Вы позволили себе разъезжать по Англии, призывая к протесту против СССР? Тут же было высказано требование свою поездку осудить и дать обязательство такого рода выступления более не повторять… Горько мне было читать эти несправедливые упреки, продиктованные внушениями советской власти, и я резко ответил митрополиту Сергию, что моление в Англии имело не политический, а религиозный характер: это был протест религиозной и вообще человеческой совести против страшных гонений на Церковь в советской России…»[223]

10 июня 1930 г. митрополит Евлогий был отстранен от управления русскими церквами в Западной Европе, которое поручалось Высокопреосвященному Владимиру (Тихоницкому). Удовлетворение требований Московского Патриархата во имя сохранения церковного единства не спасло митрополита Евлогия от разрыва с ним. Он очутился в худшем положении, чем постоянно осуждающий Владыку за компромиссы с Москвой Архиерейский Синод, отделение которого произошло по инициативе эмигрантского духовенства на базе прочно сложившейся организации – Высшего Церковного Управления Русской Православной Церкви за границей.

В ответ на запрещение последовали письма в Москву архиепископа Владимира (Тихоницкого) и митрополита Евлогия. Первый отказался от вступления в должность Управляющего русскими приходами. Таковое вступление, по его словам, привело бы в полное расстройство церковную жизнь в приходах, устранение митрополита Евлогия он назвал обезглавлением «епархиального тела»[224]. Намекая на вынужденность указов митрополита Сергия, архиепископ Владимир писал: «Положение наше сейчас столь отлично от Вашего, общение с Вами столь затруднительно, разъяснения зачастую совершенно невозможны… <…> Поэтому мы принуждены признать, что наступил период временного перерыва нормальных административных отношений с Патриархией…»[225] При этом было подчеркнуто, что каноническая связь с Матерью-Церковью не прерывается.

В обширном послании митрополита Евлогия (21 июля 1930 г.) наконец сказано все, что переживалось Владыкой в трудные три года общения с митрополитом Сергием. Вновь и вновь доказывая свою непричастность к политике, митрополит Евлогий коснулся некоторых болезненных вопросов, касающихся церковной жизни в СССР и действий самого митрополита Сергия. Он пишет:

«Вообще, мне кажется, что Вы недостаточно уясняете себе настроение моей заграничной паствы. Вы не знаете, какое волнение и даже негодование вызвало в ней в своей время предложение мне и вверенному мне духовенству о выражении лояльности к Советской власти, поскольку самое наше пребывание за границей, в качестве вынужденных эмигрантов, является отрицанием этой лояльности. Мне стоило больших усилий успокоить это волнение. Даже мое скромное обязательство не вмешивать Церковь в политику встречено было весьма неодобрительно в значительной части нашей эмиграции, стоило мне потери нескольких приходов и вызвало постоянные, не прекращающиеся доселе обвинения меня в соглашательстве с большевиками, в подчинении Церкви Советской власти и т. п. Я не говорю уже о том, как расценивается в этих кругах Ваша деятельность, – особенно после столь нашумевшего и, простите, Владыко, очень смутившего многих сообщения об интервью с представителями иностранной прессы о том, что в СССР нет гонений на Церковь…»[226]

Митрополит Евлогий напомнил о своей самоотверженной деятельности в защиту митрополита Сергия в эмигрантской среде, деятельности, которую разрушал последний указ Заместителя. Высокопреосвященнейший Евлогий решился прямо сказать, что «церковное управление в СССР лишено свободы, порабощено Советской властью и т. п.»[227], другими словами, что митрополит Сергий действует в отношении Управляющего русскими приходами не самостоятельно, а выполняя недобрую волю большевиков.

К этому письму прилагались акты совещания епископов, постановления епархиального собрания и епархиального совета, где было высказано, что изложенные в указе митрополита Сергия мысли являются политическими, и по этим не церковным, а политическим соображениям и было вынесено его постановление об увольнении митрополита Евлогия[228]. Таким образом, обвинение митрополита Евлогия в политической подоплеке деятельности было обращено против самого митрополита Сергия. Надо сказать, что в том и другом случае, хоть и в разной степени, обвинения имели под собой основания.

Запрещению из Москвы было решено не подчиняться. В драматические моменты противостояния между свободной церковной эмиграцией и порабощенной Московской Патриархией вопросы послушания отходили на второй план.

На собраниях были приняты решения, «не порывая канонической связи с Матерью Церковью», признать «временно невозможными дальнейшие сношения с Заместителем Местоблюстителя и состоящим при нем временным Патриаршим Синодом»; «согласно… постановлению высшей Всероссийской Церковной Власти от 20-го ноября 1920 года[229], законному правящему епископу православных русских церквей в Западной Европе Митрополиту Евлогию воспринять полноту власти во вверенной ему епархии…»[230].

На совещании епископов, состоявшемся 30 июня 1930 г., была выражена просьба к митрополиту Евлогию просить Заместителя Местоблюстителя и Временный Патриарший Синод об отмене принятого ими решения как утвержденного на неверных основаниях и угрожающего полным расстройством церковной жизни в русских православных приходах Западной Европы[231].

В течение всего 1930 г. продолжалась переписка с перечислением все тех же доводов, ссылками на каноны и взаимными упреками в политизированности без особой надежды убедить друг друга в своей правоте.

28 октября 1930 г. митрополиту Евлогию было послано обширное письмо от митрополита Сергия, полное жестких обвинений и угроз, требования упразднения Епархиального управления и пр. Верил ли сам митрополит Сергий в то, что Епархиальное управление в Париже «просто объединяет собою демобилизованные армии белых»[232], трудно сказать. Скорее всего, не верил, хотя суровые, недружественные интонации письма производят впечатление убежденности в своей правоте. Срок для окончательного решения был дан 1 декабря 1930 г. Ответным шагом митрополита Евлогия (письмо от 9 декабря 1930 г.) было объявление об отделении от Московского Патриархата на основе указа от 29 ноября 1920 г.

Постановлением Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и Патриаршего Священного Синода от 24 декабря 1930 г. указ об увольнении митрополита Евлогия от управления русскими церквами в Западной Европе признавался вошедшим в силу, самому митрополиту Евлогию и единомышленным архиереям запрещалось совершение рукоположений до решения церковного суда. Духовенству, состоящему в юрисдикции митрополита Евлогия, предлагалось перейти в подчинение митрополиту Литовскому Елевферию (Богоявленскому)[233].

После этого произошло событие, которого, пожалуй, не предвидел никто. В парижском центре русской церковной эмиграции было принято решение о переходе западноевропейских приходов в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. 17 февраля 1931 г. произошло торжественное принятие митрополита Евлогия с паствой в лоно Вселенской Церкви, а 30 апреля 1931 г. последовало запрещение митрополита Евлогия и его сторонников в священнослужении митрополитом Сергием и Священным Синодом.

После этого переписка прекратилась.

Указом митрополита Сергия и Синода от 24 декабря 1930 г. Временно Управляющим западноевропейскими русскими приходами был назначен митрополит Литовский и Виленский Елевферий (Богоявленский), 30 апреля 1931 г. он вступил в должность.

Митрополит Елевферий был пострижен в монашество вскоре после окончания Санкт-Петербургской духовной академии ректором СПбДА архиепископом Финляндским Сергием (Страгородским). 21 августа 1911 г. Высокопреосвященный Сергий хиротонисал его в епископа Ковенского, викария Литовской и Виленской епархии. 28 июня 1917 г. в связи с избранием 21 июня на Московскую кафедру Литовского и Виленского архиепископа Тихона (Беллавина), будущего Патриарха, епископ Елевферий был назначен управляющим Литовской епархией. Принимал участие в работе Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. В связи с изменением государственных границ оказался в эмиграции в Литве. 28 июня 1921 г. епископ Елевферий Патриархом Тихоном и Священным Синодом Русской Православной Церкви был возведен в сан архиепископа и утвержден правящим архиереем Литовской и Виленской епархии с местопребыванием в г. Вильно (Вильнюсе), который оказался на территории Польши. Вследствие непризнания им Польской автокефалии Высокопреосвященный Елевферий в 1922 г. был польскими властями задержан в Свято-Духовом монастыре и помещен в католический монастырь в пригороде Кракова. В феврале 1923 г. выслан из Польши. Он обосновался в Каунасе, находящемся в пределах независимой Литовской республики. Виленская и Литовская епархия оставалась в юрисдикции Московской Патриархии. 4 октября 1924 г. распоряжением Святейшего Патриарха Тихона архиепископ Литовский и Виленский Елевферий был награжден бриллиантовым крестом на клобуке.

В ноябре 1928 г. по приглашению митрополита Сергия (Страгородского) Высокопреосвященнейший Елевферий совершил поездку в Москву для доклада на Временном Священном Синоде о деятельности Церкви за рубежом, во время этого визита он был возведен в сан митрополита. Это был первый заграничный иерарх, посетивший Советский Союз. Литовский Владыка оставил свои заметки об этой поездке в книге «Неделя в Патриархии», где он проявлял непонятную для искушенного иерарха наивность в восприятии того, что ему демонстрировали в Советском Союзе. Протопресвитер В. Виноградов писал: «Книга эта поражает той наивной, почти детской доверчивостью, с какой заграничный иерарх, незнакомый с условиями советской жизни и психологией подсоветских церковных деятелей, и к тому же человек чистой и открытой души, взирал на искусственно, специально для показа ему созданные фикции свободной церковной жизни и свободного церковного управления. Ему и на мысль не приходит, чтобы так гостеприимно принимающие его члены Синода, русские иерархи, могли почему-либо на его вопросы об условиях и обстоятельствах церковной и их личной жизни давать ответы не те, которые они хотели бы ему дать, а те, которые угодны ГПУ (агенты которого, как они хорошо знали, в той или иной форме непременно всюду и везде в патриархии)»[234].

Связь с митрополитом Елевферием, входящим в юрисдикцию Московской Патриархии, а также с митрополитами бывшим Севастопольским Вениамином (Федченковым), Японским Сергием (Тихомировым) и другими иерархами, как правило, осуществлялась легальным путем, часто обычной почтой[235]. Письма регистрировались в канцелярии и имели входящие и исходящие номера.

В переписке с митрополитом Елевферием отражены события, связанные с отстранением митрополита Евлогия от должности Управляющего русскими церквами в Западной Европе, – в частности, попытки митрополита Литовского и Виленского убедить митрополита Евлогия не порывать с Московской Патриархией. Поручая западноевропейские приходы митрополиту Елевферию, митрополит Сергий уверял его: «Попечение о заграничных церквах собственно возлагается на Вас только на первое время, пока несколько выяснится тамошнее положение»[236]. Однако послушание затянулось на годы, вплоть до кончины Высокопреосвященного Елевферия в 1940 г.

В письме от 30 марта 1931 г. Высокопреосвященный Елевферий, приняв на себя послушание, предлагает ряд мер, для «если не восстановления канонического духовного строя в русском церковном зарубежье <…> то пробуждения в какой-либо мере канонического сознания» в русской массе»[237]. Исходя из целей духовного попечения о митрополите Евлогии и его пастве, митрополит Елевферий считает целесообразным довершить указ от 24 декабря 1930 г. запрещением в священнослужении до принесения искреннего покаяния. Как указывалось, эта мера была применена уже в следующем месяце.

В докладе, приложенном к письму, митрополит Елевферий подробно описал свою совместную с епископом Вениамином поездку к митрополиту Евлогию, когда эти архиереи – сторонники митрополита Сергия – безуспешно пытались отговорить митрополита Евлогия от перехода к Константинопольскому Патриарху. Переписка продолжалась и в последующие годы.

Здесь необходимо коснуться и контактов митрополита Сергия с деятелями других Православных Церквей. В 1927 г. после издания документов, свидетельствующих о новом курсе церковной политики, митрополит Сергий вступил в переписку с Восточными Патриархами. В ответ на его обращения были присланы грамоты Патриарха Антиохийского Григория IV от 2 ноября 1927 г. и Патриарха Иерусалимского Дамиана от 21 октября 1927 г., которые содержали общие благопожелания. Патриарх Антиохийский добавил свои теплые воспоминания о пребывании в России. Прислал грамоту и Вселенский Патриарх Василий III (от 7 декабря 1927 г.)[238], где призвал к объединению с обновленцами на общем Соборе. Подобное обращение послал он и обновленческому митрополиту Вениамину. Эти документы в копиях, в большинстве случаев заверенных в канцелярии Священного Синода при митрополите Сергии, распространялись среди верующих. Можно предположить, что это делалось с благословения самого митрополита Сергия с целью уверить паству в каноничности своего управления и признании со стороны Восточных Патриархов[239].

Отдельного упоминания заслуживает переписка с Патриархом Константинопольским Фотием II по поводу перехода митрополита Евлогия в Константинопольский Патриархат[240]. В письме от 8 июня 1931 г. митрополит Сергий обратился к Вселенскому Патриарху с письмом, в котором, изложив все обстоятельства дела, убеждал Патриарха отказаться от принятия митрополита Евлогия, который не имел канонических прав на такой шаг, в частности даже не являясь главой епархии, а лишь управляя отдельными храмами в Западной Европе.

Вселенский Патриарх 25 июня 1931 г. написал ответное послание, в котором он, обосновывая каноничность своих действий, утверждал:

«То, что было решено и сделано в данном случае Матерью Великой Христовой Церковью, есть не что иное, как выполнение возложенного на нее канонического и нравственного долга…»[241] Вселенский Престол, писал Патриарх Фотий II, «имеет канонические юрисдикционные права над находящимися в диаспоре приходами»[242].

15 октября последовал ответ. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя не без веских оснований утверждал, что «первенство в долге» попечения о нуждающихся Церквах «не дает предстоятелю старейшей Церкви полномочий на какие-либо начальнические действия в отношении другой автокефальной Церкви…»[243]. Он пишет: «Небесспорным представляется нам и утверждение послания, будто территория Западной Европы, где возникло дело митрополита Евлогия, подчинена юрисдикции Константинопольского Патриарха»[244]. Каким образом заграничные русские приходы, существующие в Западной Европе более 30 лет, «без согласия Русской законной церковной власти, и даже без сношения с нею, можно отторгнуть из ее юрисдикции, пусть даже временно?»[245] Вновь митрополит Сергий призвал Вселенского Патриарха «возвратить митрополита Евлогия и его последователей на путь канонического послушания их “законному церковному начальству” и тем утвердить колеблемый мир в нашей Православной Русской Церкви»[246].

Анализ каноничности действий участников коллизии не входит в задачи данного исследования, однако скорбная картина происходивших разделений показывает, как гнет большевистской власти ломал церковные структуры не только в России, но и в общинах беженцев, вынуждая их возглавителей принимать порой весьма неоднозначные решения.

Обзор контактов митрополита Сергия с Патриархами Православных Церквей будет неполон, если хотя бы вкратце не упомянуть переписку митрополита Сергия с Патриархом Сербским Варнавой, который пытался со своей стороны помочь преодолеть разделения в Русской Церкви. Патриарх Варнава (в миру Петр Росич) был выпускником Санкт-Петербургской духовной академии, в 1906 г., по ее окончании ректор епископ Сергий постриг его в монашество и возвел в сан иеродиакона, а затем иеромонаха. После возвращения в Сербию иеромонах Варнава в 1910 г. был хиротонисан во епископа. В 1916 г. он вновь оказался в России, был свидетелем Священного Собора, сослужил Святейшему Патриарху Тихону. На Патриарший Престол он взошел в 1930 г. Преданный друг России, он всемерно помогал беженцам, нашедшим приют в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Уникальное положение Сербского Патриарха, бывшего в хороших отношениях и с митрополитом Сергием, и с митрополитом Антонием (Храповицким), сделало его центральной фигурой в коллизии, связанной с попыткой восстановления единства Русской Церкви.

Патриарх Варнава, единственный из предстоятелей автокефальных церквей, признал неправомерным принятие Константинопольским Патриархом митрополита Евлогия в свою юрисдикцию. По словам епископа Вениамина (Федченкова), «переписка М[итрополита] Сергия с П[атриархом] Варнавой началась в 1932 году по поводу запрещения митрополита Евлогия. Тогда П[атриарх] Варнава выражал М[итрополиту] Сергию свое почтение как законному главе Русской Церкви («Тихоновской») и осуждал М[итрополита] Евлогия и Константинопольского Патриарха»[247].

23 марта 1933 г. митрополит Сергий обратился к Патриарху Варнаве с обширным посланием, которое было опубликовано в «Журнале Московской Патриархии» (1933. № 14–15). Жестко критикуя архиереев-беженцев, «оставивших свои епархии, но не пожелавших вместе с тем оставить и свои иерархические полномочия»[248], митрополит Сергий ставил им в вину игнорирование указа Святейшего Патриарха Тихона об упразднении «Карловацкого управления»[249]. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя предлагал архипастырям, пастырям и мирянам «Карловацкой группы» примириться с Матерью-Церковью в лице ее законной представительницы – Московской Патриархии. Патриарха Варнаву митрополит просил быть посредником между ним и духовенством Архиерейского Синода в деле возвращения последней в лоно Матери-Церкви. Однако условия возвращения были все теми же. В частности, главным было обязательство воздерживаться в своей церковно-пастырской деятельности от нелояльных выступлений[250]. При неисполнении этого требования архиереям и иереям Русской Православной Церкви за границей предлагалось перейти в другую юрисдикцию. Храмы и другие церковные учреждения, если они были в ведении Святейшего Правительственного Синода, предлагалось передать Московской Патриархии. Архиерейские Синод и Собор должны были закрыться.

Митрополит Антоний (Храповицкий) отозвался письмом от 6 мая 1933 г. Он писал: «Я оказываюсь вынужденным ответить… хотя бы частным письмом к Вам, как к бывшему своему ученику и другу, дабы молчание мое не было истолковано Вами как признание с моей стороны неопровержимости Ваших искусственных положений и согласие на выражение лояльности богоборцам, гонителям и хулителям Св[ятой] Христовой Церкви или, напротив, как выражение полного презрения к Вам, как к богоотступнику»[251].

Задетый упреками в оставлении паствы, митрополит Антоний горячо защищался, доказывая, что оставление родины иерархами было оправдано в условиях поражения Белой армии и массового исхода русских беженцев. Он отказывал митрополиту Сергию в праве быть судией над архиереями-эмигрантами, причем оправдание быстро перешло в энергичное наступление. Глава Архиерейского Синода писал: «Мы готовы выслушивать… подобные укоризны, если заслуживаем их, от тех, кто и ныне являет пример исповедничества, а не продал, как Вы, чистоту веры за чечевичную похлебку мнимой свободы, на самом же деле тягчайшего и позорнейшего рабства». Епископату Русской Православной Церкви за границей больше подошла бы евангельская заповедь: «блаженни изгнани правды ради, яко тех есть Царство Небесное», – считал митрополит Антоний[252].

Миротворческая миссия Святейшего Патриарха Варнавы, как и весь задуманный митрополитом Сергием план воссоединения на условиях Москвы, потерпели полный провал. Заместитель Патриаршего Престола в своем предложении Священному Синоду заявлял: «…посланием своим от 25 мая сего года [1934] Святейший Патриарх [Варнава] сообщил мне, что Карловацкий Синод 7 того мая прислал ему на предложение ответ совершенно отрицательный: они теперь не только не подчиняются, но уже не считают для себя возможным и какое бы то ни было соглашение со мною под довольно избитым предлогом моей якобы несвободы в словах и действиях»[253].

Ряд наиболее значительных архиереев Зарубежной Церкви: митрополит Антоний (Храповицкий), архиепископ Анастасий (Грибановский), архиепископ Мелетий (Заборовский), архиепископ Серафим (Лукьянов), архиепископ Нестор (Анисимов), епископ Тихон (Лященко), епископ Тихон (Троицкий), епископ Виктор (Святин) постановлением Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и при нем Священного Синода от 22 июня 1934 г. были запрещены в священнослужении.

Так, отделяя от Русской Церкви тех зарубежных архиереев и их паству, которые, защищая свободу выражения своих взглядов, пытались воспротивиться требованиям, идущим из Москвы, митрополит Сергий оказывался все в большей изоляции. Многостраничные послания вряд ли выражают его подлинные мысли, они, скорее, позволяют судить о политике соответствующего отдела ОГПУ, чем об истинных взглядах митрополита Сергия. Как было написано в газете «Последние новости», «Сергий стоял перед мировым микрофоном и остался нем…»[254].

Однако какую-то личную информацию митрополит Сергий все же пытался передать, и порой успешно, тайным путем. Изучение ряда следственных дел говорит о существовании его тайной переписки с зарубежьем, в частности с Управляющим западноевропейскими русскими приходами митрополитом Литовским и Виленским Елевферием и даже с митрополитом Евлогием. Содержание писем осталось нам неизвестным, мы можем лишь констатировать факты, отложившиеся в следственных делах.

Контакты с зарубежным духовенством осуществлялись через Л. Д. Аксенова, монахиню Серафиму (Чичагову), дочь митрополита Ленинградского Серафима, его внучку Ольгу Павловну Чермоеву, иеромонаха Иннокентия (Орешкина).

Секретарь Ленинградского епархиального управления и личный секретарь митрополита Ленинградского Серафима (Чичагова) архимандрит Никандр (Савельев) в своих показаниях на допросе 14 марта 1934 г. давал такие показания: «Года два тому назад на квартиру митрополита Серафима Чичагова приехал Л. Д. Аксенов (владелец свечного завода) и что-то передал в передней дочери Чичагова – Наталии Леонидовне (мон[ахиня] Серафима)»[255].

На вопрос, зачем приезжал Аксенов, Чичагова ответила архимандриту Никандру, что Леонид Дмитриевич привез письмо от митрополита Сергия, которое надо переслать через Рижского архиепископа Иоанна Литовскому митрополиту Елевферию. «Не помню, кто мне об этом сказал, – говорил архимандрит Никандр, – но договоренность о связи с Елевферием состоялась во время его приезда в СССР в 1928 г.»[256].

Надо сказать, что указанный владелец свечного завода входил в круг весьма близких митрополиту Сергию церковных деятелей. Он принадлежал к мирянам, которые имели не меньшее влияние на решения высшей церковной власти, чем многие архиереи. На следствии в 1937 г. он говорил: «Я – ученый канонист и церковный историк, являюсь одним из организаторов церкви, возглавляемой митрополитом Сергием Страгородским, с которым лично давно знаком и поддерживаю с ним хорошие отношения»[257]. О нем на допросе говорил протоиерей Александр Лебедев: «Митрополит Сергий Страгородский всегда знакомит Аксенова со своей перепиской с заграничными архиереями и дает ему читать получаемые от последних выдержки из белогвардейских газет, а иногда и газеты целиком»[258].

Далее архимандрит Никандр свидетельствовал: «Связь с заграницей осуществлялась через внучку Чичагова – Ольгу Павловну Чермоеву (б[ывшая] кн[ягиня] Ухтомская). Каким образом связана с заграницей Чермоева, мне неизвестно. Известно одно лишь, что письма эти попадают в Ригу к доктору по фамилии, кажется, Австриц[259], а затем передаются уже по назначению. Осенью 1932 г., когда я собрался бежать из Ленинграда и встал вопрос о возможном бегстве заграницу, Чичагова Н. Л. дала мне адрес этого доктора и здесь же сообщила, что он является тем самым лицом, с которым связана О. П. Чермоева и которому пересылаются письма Сергия (митрополита) заграницу»[260].

Монахиня Серафима была связана с Ригой весьма тесно. С 1912 по 1914 г. она подвизалась в Рижском Троице-Сергиевом монастыре, который основали сестры Мансуровы – монахиня Сергия и игумения Иоанна. Бывшая настоятельница монастыря игумения Иоанна (Наталия Борисовна Мансурова) была сослана в Актюбинск, откуда бежала с помощью монахини Серафимы и О. П. Чермоевой. Побег был раскрыт, а монахиня Серафима и О. П. Чермоева арестованы.

Показания архимандрита Никандра вызвали серию новых допросов уже в связи с перепиской с заграницей. Во время очной ставки между монахиней Серафимой (Чичаговой) и О. П. Чермоевой 22 июля 1934 г. монахиня Серафима призналась: «Да, я полностью подтверждаю предыдущие показания о том, что, получив письмо от Аксенова Л. Д., предназначенное для нелегальной пересылки за границу, я передала его Чермоевой Ольге Павловне, которая и переслала его»[261]. Автора письма монахиня Серафима не назвала.

Письма митрополита Сергия, по показаниям архимандрита Никандра, адресовались не только митрополиту Елевферию, но и митрополиту Евлогию.

Архимандрит Никандр показывал на допросе: «В начале 1932 г. я был послан митрополитом Серафимом Чичаговым к скрывавшемуся под Ленинградом иеромонаху Иннокентию, который проживал вместе с мон[ахиней] Иннокентией – Хвостовой Екатериной (племянница б[ывшего] министра). Хвостова собиралась ехать в Москву. На мой вопрос о причинах поездки Хвостова мне рассказала, что должна отправить письма заграницу. Во-первых, письмо матери к сыну, проживающему в Болгарии в одном из монастырей, а во-вторых, взять письмо от митрополита Сергия для пересылки его митрополиту Евлогию»[262].

Постриженник Зосимовой пустыни Владимирской епархии иеромонах Иннокентий после закрытия обители окормлял монахинь московского женского Алексеевского монастыря. Когда монастырь в 1922 г. был упразднен, община располагалась на квартире одной из монахинь[263]. С 1923 г., скрываясь от ареста, проживал в деревне Олесово в Тверской области с иеромонахом Мелхиседеком (Лихачевым), где руководил тайным монастырем. Когда большинство послушников были арестованы и высланы в ссылку, о. Иннокентий скрывался под Ленинградом. Он говорил на следствии:

«После репрессий и ареста ряда членов нашей организации я бежал в Ленинград к знакомому мне еще по Зосимовой пустыни митрополиту Серафиму (Чичагову). Серафим (Чичагов) укрыл меня у своего секретаря (архимандрита Никандра. – О. К.) на ст. Поповка близ Ленинграда. После того как в Ленинграде начались аресты церковников, я, опасаясь за свою судьбу, переехал в г. Старицу, Западной области, где проживал до момента ареста вместе с тайной монашкой Иннокентией (Хвостовой), находящейся так же, как и я, на нелегальном положении»[264].

Монахиня Иннокентия (Хвостова) вместе с матерью монахиней Анастасией (Анной Хвостовой) приняли монашеский постриг, в 1925 г. были арестованы, через некоторое время освобождены с ограничением в выборе места жительства.

Каким путем пересылались письма, так же как их содержание, архимандриту Никандру было неизвестно. Однако он сообщал весьма интересные подробности: «После того как митрополит Евлогий был запрещен митрополитом Сергием в священнослужении за участие в “крестовом походе” и перешел в подчинение к вселенскому патриарху Фотию, ряд ленинградских протоиереев обращались к митрополиту Серафиму Чичагову с вопросами по этому поводу. На это Серафим Чичагов ответил, что официальное запрещение есть лишь проформа. На самом деле между Сергием и Евлогием существует договоренность, и Евлогий перешел в подчинение к вселенскому патриарху с ведома и согласия Сергия»[265].

Интересно, что данная информация перекликается с показаниями на допросе Г. А. Косткевича, который давал показания относительно стремления митрополита Сергия «реабилитировать» себя перед заграницей путем правильного освещения «легализации», при этом Заместитель считал особенно важным «разъяснить м[итрополиту] Евлогию неискренность и вынужденность обращений к нему и желательность получить от него удовлетворительный для Соввласти, но ни к чему не обязывающий его ответ»[266].

Возможно, в будущем откроются документы, которые могут подтвердить (или опровергнуть) факты тайного общения митрополитов, составляющих письма, желательные советской власти, но не отражающие их подлинных взаимоотношений.

В одном из дел архимандрит Никандр недвусмысленно говорит о своем сотрудничестве с ОГПУ[267], однако этот факт не доказывает и не опровергает приводимых им фактов. Возможно, что архимандрит вводил следствие в заблуждение, подставляя своего благодетеля митрополита Серафима. Трудно, не имея других свидетельств, сделать вывод о достоверности показаний.

Информация, сообщенная, если верить следствию, архимандритом Никандром, весьма заинтересовала органы и повлекла за собой арест Леонида Дмитриевича Аксенова. В записке начальника Секретно-политического отдела ОГПУ Г. Молчанова начальнику соответствующего отдела ОГПУ Ленинградского военного округа Горину говорилось:

«Произведите тщательный обыск у известного Вам церковника АКСЕНОВА Леонида Дмитриевича, с целью обнаружения материалов о его связях с церковниками, проживающими в СССР и за рубежом.

Независимо от результатов обыска АКСЕНОВА арестуйте и направьте спец. конвоем в наше распоряжение»[268].

22 апреля 1934 г. Аксенов был арестован и отправлен в Москву. Однако ни переписка, ни допросы не дали сведений, которые хотели получить следователи. Он держался твердо, часто подавал заявления с протестами против нарушений его прав, ни в чем не сознавался, хотя факт получения письма от Аксенова для пересылки митрополиту Елевферию подтвердила на допросе монахиня Серафима (Чичагова). От кого было письмо, она не созналась. Несмотря на отрицание Аксеновым факта передачи им письма, 7 мая 1934 г. было составлено постановление о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения, где было указано, что Л. Д. Аксенов «достаточно изобличается в том, что он при посредстве Чичаговой Н. Л. пересылал за границу антисоветскую информацию церковников»[269].

Даже очная ставка с монахиней Серафимой, где она вновь призналась, что получала письмо для передачи от Аксенова (правда, в этот раз она не сказала кому), произведенная на следующий день, 8 мая, не заставила Леонида Дмитриевича дать признательные показания.

Несмотря на это, «Обвинительное заключение» гласило: «В СПО ОГПУ поступили сведения о том, что б[ывший] пом[ощник] обер-секретаря царского сената АКСЕНОВ Л. Д. установил нелегальную связь с бело-эмигрантскими церковниками, которых снабжает клеветнической информацией о положении в СССР»[270]. По приговору Аксенов был заключен в «исправтрудлагерь» сроком на два года.

Монахиня Серафима (Чичагова), арестованная в начале 1933 г., приговорена к ссылке в Северный край и в июле 1934 г. отправлена спецконвоем в Вологду[271].

Ольга Павловна Чермоева-Ухтомская, арестованная в декабре 1933 г. по обвинению «в оказании материальной помощи заключенным, устройство побега из ссылки игумении Мансуровой Наталии Борисовны», приговорена к трем годам высылки в Северный край.

Архимандрит Никандр (Савельев) приговорен к 10 годам концлагеря[272].

Так был закрыт этот канал потаенной переписки с зарубежными деятелями. И хотя содержание переписки пока остается неизвестным, представляется весьма интересным сам факт пересылки неподцензурных писем от митрополита Сергия за рубеж.

Освещение положения Русской Православной Церкви за рубежом. «Черная книга» А. А. Валентинова

Информация о гонениях на Церковь, как говорилось ранее, проникала на страницы печатных изданий вне России уже в годы Гражданской войны. На территориях, занятых Белой армией, часто освещались факты преследования духовенства, нападения на монастыри и церкви и пр. В публикациях порой содержались призывы к защите православия в России, организованной борьбе с большевиками. Так, в статье кн. Евгения Трубецкого «Гонения на Церковь»[273], опубликованной в газете «Великая Россия», преследования Церкви в России рассматриваются как угроза христианству во всем мире и следует призыв к объединению всех конфессий перед этой опасностью. Впервые в этой статье здесь прозвучала информация об установлении особого моления архиепископа Кентерберийского в Англии о гонимой Русской Церкви.

Сходные идеи волновали и молодого студента, участника Гражданской войны на юге России А. А. Ланге, автора нашумевшей книги «Черная книга (Штурм небес): Сборник документальных данных, характеризующих борьбу советской коммунистической власти против всякой религии, против всех исповеданий и церквей». Составителем был указан А. А. Валентинов (псевдоним А. А. Ланге)[274].

Значение этой книги и подвига ее автора не оценено по достоинству. На протяжении многих лет это был единственный сборник сведений о положении Церкви в России. Александр Александрович Ланге (1892–1957), писавший под псевдонимом Валентинов, был профессиональным журналистом[275]. Окончил юридический факультет Петербургского университета. В 1914 г. был командирован редакцией самарской газеты «Волжское слово» в Москву и Петроград в связи с событиями, связанными с войной. С 1915 по 1918 г. напечатал ряд статей, повестей, рассказов и очерков в различных петербургских изданиях («Биржевые ведомости», «Огонек», «Лукоморье», «Вестник мира» и др.). Участвовал в Первой мировой и в Гражданской войнах. В 1919–1920 гг. был секретарем редакции и помощником редактора газет «Единая Русь», «Севастопольский вестник», «Казак», «Свободный казак», ежемесячных больших журналов «Русский сборник», «Военный вестник», «Накануне», «Екатеринодар»). Опубликовал ряд статей в ростовских, харьковских и одесских газетах. Воевал в армии Врангеля. Автор книг «Последние студенты (Записки студента)» (Берлин: Слово, 1922), «Крымская эпопея» (Берлин, 1922). В 1923 г. приехал в Прагу, поступил учиться, хотя был тяжело больным человеком, не имел средств к существованию и жил на пособия. Несмотря на тяжелые условия жизни, стал собирать материал для книги, которая сразу была издана на немецком («Sturm des Himmels»), английском («The Assault of Heaven») и русском языках. Главная идея А. А. Валентинова-Ланге выражена в следующих словах:

«Большевизм есть всего-навсего внешняя политическая маска грядущего и уже торжествующего сатанизма. Без победы над последним немыслимо исчезновение первого.

И именно стремление к тому, чтобы дать возможность хотя бы русским изгнанникам почувствовать и осознать весь бесконечный и бездонный ужас, в неоспоримости этой сути заключающийся, – именно это, а не какое-нибудь иное стремление побудило меня с такой настойчивостью <…> взяться за систематизацию всех данных, какие только можно было достать, относившихся к разрушению Церкви в России и к замыслам воинствующего атеизма, направленным против христианства во всем мире.

Так зародилась мысль о “Черной книге” – воистину… самой страшной книге, какую приходилось когда-либо и кому-либо издавать…»[276]

Книга содержала материалы об арестах и ссылках епископата, духовенства и мирян по всей России. Источниками «Черной книги» были «Краткая сводка, составленная по материалам Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоявшей при Главнокомандующем вооруженными силами на Юге России», документы, составленные чинами иностранных миссий, материалы советской и зарубежной прессы. В нее были включены сведения о закрытых храмах и монастырях, материалы по делу Святейшего Патриарха Тихона и пр. Из России мог поступить приложенный в числе прочих документов «Список православных епископов, находящихся в ссылке и тюрьмах», в который было включено 66 имен. Предисловие написал П. Б. Струве.

Средства на издание собирались с большим трудом.

Сохранился черновик письма А. А. Валентинова-Ланге к представителям белоэмигрантских националистических организаций, где он описывает свои мытарства с изданием книги. Если первое, немецкое издание, начатое в 1923 г., было осуществлено сравнительно благополучно крупной немецкой организацией, отпечатавшей книгу на свои средства, то относительно русского издания Валентинов писал, что «…кроме нескольких лиц, никто более в выпуске этого издания смысла не видел. Думаю и даже – более того – уверен, что, если бы оно погибло, то судьбою его заинтересовался едва ли кто-либо другой, кроме подписчиков, внесших плату в порядке предварительной подписки <…>. Промежуток времени (более чем год!) без всяких слов достаточно ярко доказывает, в каких условиях приходилось «вытаскивать» издание, чтобы не допустить окончательной его гибели. Это-то издание, посвященное величайшей трагедии родной церкви и не безразличное, казалось бы, для всего христианства!

Любая поваренная книга издается в любой стране с быстротой во много-много раз большей»[277].

Из-за нехватки средств едва не было сорвано английское издание, начатое в марте 1923 г. Лишь в 1925 г., благодаря усилиям ген. Бресслера и некоторых других лиц, нужная сумма была найдена. В английском обществе трагедия Русской Церкви вызвала искренний интерес и участие. Герцог Нортумберлендский отозвался статьей, в которой писал: «Никогда даже перо Гиббона не занималось более важными и величайшими вопросами, ибо книжка эта ярко повествует нам <…> как одна из величайших на земле Империй была потеряна для христианства и как яд, отравивший ее, распространяет теперь свое смертоносное действие по всему тому, в свое время необъятному и прекрасному, а ныне оскверненному гадом пространству, имя которому было когда-то Святая Русь»[278].

Откликом на издание «Черной книги» было пастырское послание архиепископа Кентерберийского, призвавшего 17 мая 1925 г. во всех церквах по всей Англии совершить богослужение об освобождении от гнета гонимой безбожниками Церкви Российской.

Книга распространялась в России при помощи нелегальной пересылки, через каналы связи политических антибольшевистских организаций, в частности Республиканско-демократического общества.

Материалы о Церкви в журнале «Новь»

В числе первых изданий, которые помещали сведения о событиях в Русской Православной Церкви, следует назвать выходивший в Париже журнал «Новь». Он был задуман с целью политических сношений антибольшевистских сил на Украине с деятелями зарубежных либерально-демократических движений. Журнал был напрямую связан с созданной в ноябре 1920 г. организацией под названием «Центр действия»[279]. Материалы для «Нови» должны были посылаться из России[280].

Руководящий орган «Центра действия» находился в Париже. Представители эмигрантских организаций и групп в начале 1920-х гг. поставили на первый план литературно-пропагандистскую и организационную задачу.

Журнал «Новь» представлял собой широкоформатное издание. Выходил он в 1922–1923 гг. Вышло всего четыре номера. Первый номер «Нови» был составлен в Киеве во время посещения его Н. П. Вакаром. Там были написаны редакционная платформа и редакционные заявления к читателям. Н. П. Вакар был выбран заграничным редактором «Нови», а внутрироссийская редакция журнала была поручена К. П. Василенко. Имена русских корреспондентов скрывались по соображениям конспирации. В журнале кроме российских корреспондентов участвовали зарубежные члены «Центра действия»: П. Н. Милюков, М. В. Брайкевич, П. П. Гронский, Е. Д. Кускова и др. За освещение церковной жизни отвечал А. В. Карташев.

К изданию «Нови» приступили с ноября 1922 г. Со второго номера начали печатать письма из разных мест России. Тираж журнала был 1000 экземпляров, которые через польско-советскую границу переправлялись в Россию. На четвертом номере издание пришлось прекратить.

В редакционной статье № 1 говорилось: «“Новь” издана за границей, но рождена в России. Для того чтобы дать беспартийному советскому обывателю высказать то, что он думает, и то, что он хочет, мы прибегаем к помощи наших друзей, загнанных на чужбину, в эмиграцию. Оправдалась бы лучшая наша мечта, если бы мы взаимными нашими усилиями раз зазвучавший в России голос независимой мысли не заглох, окреп и стал периодическим органом-трибуной того беспартийного народного движения, которое неуклонно приближает конец нашего рабства»[281].

В журнале печатались Борис Николаевич Толпыго, Анатолий Петрович Вельмин, Константин Прокофьевич Василенко и др. Б. Н. Толпыго принадлежит статья «К кризису идеологии», черновой экземпляр которой хранится в архиве «Нови». Статья подписана «Николаев». Авторство удалось выяснить при обращении к следственному делу Б. Н. Толпыго[282], где в его показаниях указывается эта статья. В рукописи наиболее интересны именно вычеркнутые места, характеризующие церковную жизнь в Киеве. Толпыго пишет о повороте на 180˚ во взглядах российской интеллигенции от атеизма, идей народолюбия, социализма к вопросам этики в сочетании с религиозными исканиями, в сторону веры, православия, церковности[283].

Зачеркнуты фрагменты статьи, характеризующие духовную жизнь в Киеве: «Доклады в Христианском студенческом союзе проф. В. И. Экземплярского привлекают массу посторонней публики из самых разнообразных слоев. “О безумии Евангелия” Экземплярский читает дважды, оба раза в переполненном зале. То же диспут в общине евангельских христиан свящ[енника] А. Жураковского с теософами. Наконец, трехдевный диспут “Наука и религия” в Киевском городском театре возвращает нас к давно прошедшим векам с их публичными спорами о вере и становится крупнейшим событием местной жизни»[284]. Освистанные в первый день диспута коммунисты прибегли к мобилизации на диспут 400 курсантов военной школы, которые должны были по команде либо аплодировать, либо выражать неодобрение. И, несмотря на это, диспут окончился торжеством сторонников религии. Далее в зачеркнутом, по-видимому рукой редактора, абзаце пишется: «Священник Жураковский, проф. П. П. Кудрявцев, проф. П. Б. Делоне, В. Ф. Асмус и др. становятся предметами горячих оваций. Только зеленые пятна рассаженных умелой рукой гимнастерок вносят враждебный диссонанс»[285]. Яркая картина жизни киевской интеллигенции начала 20-х годов XX века!

Автор сообщает о христианском студенческом союзе, который «знакомит с общими истинами христианства, как они даны в Евангелии, отвечает религиозным исканиям тех, кто впервые обращается к вере»[286].

Далее автор касается приходской жизни. «Старый состав приходских советов, для которого мы привыкли считать типичным продающего церковные свечи старика из купцов или мещан с окладистой бородой или медалью, – этот состав, хотя и медленно, обновляется включением [далее зачеркнуто: представителей интеллигенции, из университетской профессуры, бывших членов бывших политических партий] – людей недавно безрелигиозных»[287].

Отметим еще статью «Современное положение Православной Церкви в России»[288]. Статья написана в драматический период ареста Патриарха и попыток вождей «Живой церкви» захватить высшую церковную власть. Она начинается словами: «Русская Православная церковь переживает тяжелый кризис»[289]. «Их основная цель, – пишет автор, – не допустить, чтобы основа нашего православия – соборное начало, восстановленное Всероссийским поместным Собором 1917 года, восторжествовало и вдохнуло дух жизни, убитый двумя столетиями синодского управления». По мысли автора, большевики преследуют Патриарха Тихона, мучают митрополита Вениамина, не допускают к работе митрополита Агафангела, ибо «творцы и защитники свободной, вне политики стоящей церкви, ибо они – светочи и руководители истинного церковного обновления, покоящегося на соборном начале».

Автор касается обновленческого раскола, «который грозит перейти в целый ряд расколов и превратить в пыль духовно-религиозную жизнь народа»[290]. «Живая церковь» во главе с Красницким, группа «Церковное обновление» во главе с епископом Антонином с ее лидерами – явления противособорные, так как они стремятся превратить церковь в «политическое орудие светской власти». Автор сообщает, что обновленцы объявили себя руководителями Русской Православной Церкви. Долг православных – организовать «правильно и свободно избранный и созванный второй всероссийский Поместный собор», который сможет продолжить прерванную октябрьским переворотом работу Собора 1917 г.

А до тех пор, считает автор, следует, подобно первохристианам, «уйти в катакомбы». Пожалуй, мы впервые встречаем в церковной литературе данное слово, которое станет весьма распространенным спустя пять лет применительно к Русской Церкви XX в., обозначив целое движение протеста[291].

Под «катакомбами» автор подразумевает маленькие общины, которые «были бы объединены одной общей идеей охранения церкви от раскола». Статья интересна характерным для интеллигентской религиозной общественности отрицательным отношением к синодальному периоду Русской Церкви, верой в то, что небольшие христианские общины со временем, выйдя на свет, смогут объединиться и создать ту силу, которая «отбросит всех врагов и гонителей…». Некоторые высказанные здесь идеи будут развиты в период полемики с митрополитом Сергием после выхода его июльской декларации 1927 г.[292] Автор заметки неизвестен.

Еще одна публикация – выписка из доклада, прочитанного на одном из собраний в Киеве. Она настолько созвучна вышеописанной статье, что, возможно, написана тем же автором или человеком, разделяющим его идеи. «…Современный приход совершенно не соответствует идеалу, которым является первохристианская община, представляющая собой один организм, объединенный пламенной любовью ко Христу. В нашу эпоху всеобщего распада церковь является единственной жизненной опорой для человечества», поскольку не все могут прийти в Церковь и понять, что Церковь в соборности, что она живой организм и живое тело. Поэтому надо устраивать при приходах библиотеки, лекции, собеседования, чтобы прихожане могли лучше понять свое «религиозное исповедание». Все должны быть активными работниками Церкви. Автор говорит и о том, что многие относятся к богослужению с «чисто обрядовой стороны», не сознавая «глубочайшего мистического значения Церковных Таинств и обрядов»[293]. Круг идей докладчика наводит на мысль об авторстве священника Анатолия Жураковского – создателя сестричества и поборника активной приходской жизни, который часто выступал в эти годы в Киеве с лекциями и докладами, – или его единомышленника.

В журнале опубликовано послание митрополита Агафангела (Преображенского) к архипастырям и всем чадам Православной Церкви от 5 (18) июня 1922 г., перепечатанное из газеты «Последние новости» (1922. № 715), в нем митрополит призывал архипастырей управлять самостоятельно своими епархиями в связи с отсутствием высшей церковной власти в тот исторический момент, когда власть попытались захватить обновленцы. В этом же номере публикуется выдержка из предсмертного письма митрополита Вениамина. Это ныне широко известный документ, где кроме высочайшего исповедания веры высказаны слова, которые могут служить ключом ко всей церковной истории новейшего времени: «Странны рассуждения некоторых, может быть, и выдающихся пастырей (разумею Платонова[294]) – надо хранить живые силы, т. е. их ради поступиться всем. Тогда Христос на что? Не Платоновы и Вениамины и т. п. спасают Церковь, а Христос. Та точка зрения, на которую они пытаются встать, погибель для Церкви»[295].

Несколько церковных материалов написал член организации Анатолий Петрович Вельмин, сын настоятеля Десятинной церкви протоиерея П. Д. Вельмина. Анатолий окончил юридический факультет Киевского университета св. Владимира и поступил на службу в Киевский окружной суд. С 1910 по 1919 г. состоял помощником старшего нотариуса Киевского окружного суда. С 7 декабря 1914 г. по 7 декабря 1917 г. находился в рядах действующей армии на Юго-Западном фронте, будучи прапорщиком 11-й отдельной телеграфной роты при штабе XI армии.

В начале 1920-х гг. А. П. Вельмин вошел в антибольшевистскую организацию «Центр действия».

В фонде 5784 («Центр действия») ГА РФ хранятся несколько заметок А. П. Вельмина, посвященных борьбе киевского духовенства с «Живой церковью». Подписаны они его псевдонимом «Юрист из К. Ц. Д». Эти публикации относятся к лету 1923 г. Сообщения, по-видимому, предназначались для «Нови», но не успели попасть на ее страницы в связи с прекращением издания.

Вельмин был привлечен по делу Киевского областного центра действия. Однако благодаря случайности избежал ареста, полтора года жил под чужим именем в Петрограде и Москве, а в январе 1925 г. бежал в Польшу.

В апреле 1923 г. парижский «Центр действия» счел нецелесообразным и опасным поддерживать связь с единомышленниками в России и предложил киевским и московским группам прекратить деятельность. Вместо «Центра действия» была создана организация «Республиканско-демократическое объединение» (РДО) с центром в Париже и примерно теми же задачами.

В РДО, по справке, вошли левые кадеты во главе с Милюковым, правые эсеры во главе с Чайковским, пражская группа эсеров (бывшая группа Савинкова) и другие левые мелкие организации эмиграции[296].

Исследователь истории спецслужб Б. Г. Струков пишет: «Как своеобразный противовес монархистам поэтапно в 1921–1924 гг. создается Республиканско-демократическое объединение (РДО) российских эмигрантов, объединившее в своих рядах широкий политический спектр российских либерал-демократов от кадетов до правых энесов[297]. Организацию возглавил видный деятель кадетской партии П. Н. Милюков». Как и Высший монархический совет, «объединение претендовало на роль флагмана политической жизни российского зарубежья, стремилось распространить свое влияние на военные формирования эмиграции, разрабатывая и пытаясь реализовать планы создания подпольного движения в Советской России»[298].

В августе 1923 г. в Киеве начались аресты представителей интеллигенции, среди них были и члены киевских организаций «Центра действия». Были арестованы бывший прокурор в правительстве С. М. Чубаков, профессор П. П. Смирнов, бывший заместитель председателя совета министров при гетмане Скоропадском Н. П. Василенко, К. П. Василенко, Чолгановский и др. Всего по делу было арестовано 18 человек, привлечено 22 человека. Несколько человек были приговорены к смертной казни.

В письме из Киева неизвестного автора от 11 февраля 1924 г. говорилось: «Так называемый “профессорский процесс” готовится к постановке в начале марта. Сущность его в следующем…

Какое-то из отечественных обществ в Париже решило создать на родине Центр Действий, чтобы было кому взять власть на время переворота и этим избегнуть анархии. Для этого оттуда приезжал какой-то Вакар, и несколько таких разговорных совещаний происходило на квартире К. П. Василенко. Кроме того, та же парижская группа создала журнал “Новь”, для которого просила статьи и информации. Статьями погрешил, кажется, только К. П. Василенко, а информациями все остальные»[299].

Слушание процесса было назначено на март 1924 г., ко дню его слушания вся европейская печать была о нем осведомлена. Выступили с протестом против смертной казни глава французского правительства Пуанкаре, парламент и правительство Бельгии, через своих представителей заявления сделали правительства Великобритании, Италии, Германии. Под давлением лидеров европейских государств и общественного мнения смертные казни были отменены. Был привлечен к суду и Анатолий Петрович Вельмин, которому, как уже говорилось, удалось бежать. При посредстве Вельмина за границу попали многие важнейшие информационные обзоры, документы, списки и другие материалы о положении Русской Церкви.

Но главным организатором этих контактов, автором обзорных материалов, собирателем информации был молодой киевский врач и церковный деятель Георгий (Юрий) Александрович Косткевич.

Георгий Александрович Косткевич и его церковная деятельность

Георгий Александрович Косткевич родился 5 апреля 1904 г. в Киеве в семье известного киевского врача, профессора Киевского университета, специалиста по инфекционным заболеваниям, Александра Ипполитовича Косткевича. В начале XX в. А. И. Косткевич осуществил постройку (с помощью вылеченного им миллионера Терещенко) больницы для простого народа. В детстве Юра был очень болезнен и слаб. В гимназию поступил лишь в 1917 г., сразу в 4-й класс. С 1923 по 1927 г. служил в управлении Юго-Западной железной дороги. Осенью 1925 г. поступил в мединститут, который окончил в 1930 г. Работал участковым врачом в Донбассе, в с. Черкасском Луганского округа[300]. Был женат на Татьяне Николаевне Пухтинской.

Юрий пошел по стопам отца, получив медицинское образование. Но не меньше, чем в медицину, он был погружен в церковную деятельность. Он писал о себе: «Мне было 19 лет, я стал интересоваться церковной жизнью, обновленческим движением, много говорил о нем со знакомыми мне духовными лицами и таким образом входил в круг и курс церковной жизни»[301].

Георгий и его брат Александр в 1922 г. на погребении отца познакомились с известным киевским священником Анатолием Жураковским и стали его духовными чадами.

Эпоха, предшествовавшая роковым событиям 1917 г., порождала идейных борцов, церковных реформаторов. В церковной жизни появляются деятели, которые приходят к убеждению, что Церковь отошла от первохристианских идеалов, подчинила себя государству с его аппаратом насилия над личностью, забыла идеалы сострадания и служения слабым членам общества, а вместо этого обслуживает современный несправедливый общественный порядок. Стали появляться эпитеты «казенное», «официальное» богословие, предполагавшие необходимость принципиально нового подхода к исследованию Священного Писания и Предания. К таким деятелям принадлежал о. Анатолий Жураковский, создавший общину, состоявшую преимущественно из молодежи.

Деятельность «братчиков» сводилась к прислуживанию при богослужении, уборке и содержанию в порядке алтаря и предметов богослужебного обихода (облачений, книг и пр.), а затем с весны 1923 г. к чтению во время богослужения. «Братчики» участвовали в качестве слушателей на беседах и лекциях о. Анатолия. К числу указанных «братчиков» принадлежал сам Юрий, его брат Александр, Юрий Рихтер, Лев Кисилевич, Николай Букреев, Андрей Балясный, Сергей Орлов и Сергей Яснопольский.

Когда весной 1923 г. Жураковский был арестован и выслан, а затем и храм в Религиозно-просветительном обществе закрыт, деятельность и существование «братчиков» фактически прекратилась.

В первой половине 1920-х гг. Георгий Александрович уже активно участвует в церковной жизни на Украине.

Ситуация в украинских епархиях была сложной.

Экзарх Украины митрополит Михаил (Ермаков) в январе 1923 г. был арестован за сопротивление обновленческому расколу и в июле 1923 г. сослан в Туркестан на два года. После его ареста церковную жизнь на Украине возглавил епископ Макарий (Кармазин). Георгий стал его ближайшим помощником: он копировал документы, передавал письма, в том числе секретные, а также распространял различные обращения, послания, открытые письма и пр. Он активно участвовал и в деле помощи ссыльному духовенству, в частности сообщал проживавшей в Москве Варваре Невахович сведения о содержащихся в московских тюрьмах архиереях, высланных с Украины, которым она носила передачи. После ареста епископа Макария в январе 1925 г. его обязанности принял на себя епископ Георгий (Делиев). Его помощником и связным между архиереями был все тот же Г. А. Косткевич.

По показаниям Косткевича на следствии 1930–1931 гг., руководящую роль в деятельности Церкви на Украине в 1925 г. играли епископ Уманский Макарий (Кармазин), епископ Дамаскин (Цедрик), архиепископ Борис (Шипулин), епископы Константин (Дьяков), Антоний (Панкеев), Онуфрий (Гагалюк), Василий (Зеленцов), Аркадий (Остальский), Стефан (Проценко), Варлаам (Козуля), Максим (Руберовский), Феодосий (Ващинский), протоиерей Григорий Селецкий, протоиерей Евгений Сальков и др. В числе основных задач, которые обсуждались этими церковными деятелями, были: проблема легализации церкви, борьба с националистическими и обновленческим расколами на Украине, пополнение епископата в связи со ссылками многих архиереев.

Украинские иерархи порой были вынуждены самостоятельно искать решение возникающих сложнейших вопросов, связанных с появлением на Украине многочисленных расколов, спровоцированных властями[302]. Возникали и собственные проекты решения вопроса «легализации» Церкви, поставления новых епископов в связи с арестом большинства архиереев и др. Тенденция к самостоятельному решению назревших проблем питалась особым положением Украинской Церкви – Священный Собор Русской Православной Церкви утвердил автономию Украинской Церкви, при этом для нее признавались обязательными все постановления Всероссийского Православного Собора, указы Святейшего Патриарха и высших органов церковной власти[303].

Удаленность от центра, меньший нажим и контроль органов ОГПУ, по сравнению с центром, трудность сообщения стимулировали активность украинских иерархов, при этом большинство православных архиереев не мыслили выходить из послушания Патриарху или Местоблюстителю Патриаршего Престола[304].

Г. А. Косткевич к середине 1920-х гг. стал довольно заметной фигурой не только в Киеве, но и в Москве и Ленинграде. Архимандрит Китаевской церкви в г. Киеве Феодосий (Михайловский) дал ему такую характеристику: «Он тесно связывал себя с наиболее идейно-цельными и энергичными представителями религиозных ассоциаций, из которых мне определенно известны свящ[енник] Анатолий Жураковский, являвшийся его руководителем, и архим[андрит] Ермоген Голубев. Он настойчиво проникал к лицам епископского сана, предлагая им всякие услуги. Он живо интересовался вопросами высшей церковной политики, резко реагируя на них <…>. Он устанавливал живую связь со многими (особенно местными) ссыльными епископами и принимал деятельное участие в организации материальной помощи им. Он производил впечатление человека, всегда стремившегося на помощь, туда, “где горит” и “где кипит”, т. е. туда, где пронесся вихрь арестов и ссылок с их последствиями; туда, где определялось церковно-общественное мнение и взгляды… положение, где вырабатывались церковно-правовые и административные нормы. Он систематически собирал и распространял все документы, характеризовавшие разные моменты внутренней и внешней жизни Церкви в революционный период, как то: всякие послания, обращение групп и отдельных лиц из духовенства, идеологические трактаты “на злобу дня” и т. п.»[305].

Член сестричества о. Анатолия Жураковского Валентина Ждан на следствии говорила о Георгии Александровиче: «Много слышала об его дипломатических способностях и об его церковной деятельности, об его связи с архиереями, в частности о близких отношениях с еп[ископом] Сергием Киевским[306], об его связи не только с Киевским архиереем, но и других епархий и центра. Говорили, что он управляет епархией, что назначает священников. Славился еще своей конспиративностью. Он был в числе “братьев” Жураковского и был связан лично с ним…»[307].

Аресты епископов поставили церковную жизнь на Украине в крайне тяжелое положение. Чтобы обсудить создавшееся положение в Харькове, в марте 1927 г. было собрано совещание, на котором присутствовал и Георгий Косткевич. Ряд церковных деятелей, в частности архиепископ Борис (Шипулин), епископ Константин (Дьяков), епископ Макарий (Кармазин) и архимандрит Ермоген (Голубев), высказали мысль о необходимости информировать зарубежных церковных деятелей о происходящем и попросить поддержки, вплоть до организации вмешательства иностранных правительств. В качестве примера такой поддержки приводились выступления представителей иностранных государств в поддержку Патриарха Тихона в 1923 г. Было решено, что лучше всего поручить эту задачу мирянину, а поскольку единственным мирянином на этом совещании был Г. А. Косткевич, то поручение возложили на него.

Для начала было решено передать сведения об арестах епископов. Как выяснилось, именные списки такого рода хранились в архиве епископа Антония (Панкеева), оставшемся в Киеве. Они были доставлены в Харьков – вероятно, епископом Борисом (Шипулиным) – и проверены участниками совещаний на квартире епископа Константина. После того как поправки и дополнения были внесены, Косткевич переписал эти списки, взяв один экземпляр себе, а второй епископы оставили у себя в Харькове.

Как известно из материалов следственного «Дела “Истинно-Православной Церкви”», в первой половине 1927 г. Косткевич обращался за помощью в составлении списка к известному ленинградскому протоиерею Феодору Андрееву и его жене Наталии Николаевне, которая впоследствии показывала на допросе: «О Косткевиче Ю. я знала со слов И. М. Андреевского, что он, Косткевич, собирал сведения об архиереях, выясняя, кто куда назначен и кто где находится»[308]. Отец Феодор Андреев назвал несколько имен епископов и места их ссылок.

Архимандрит Ермоген вручил фотографию духовенства, сосланного в Соловецкий лагерь, переснятую с оригинала, предоставленного архимандритом Антонием (Лобовым), сыном архиепископа Захарии (Лобова), знаходившимся в том же лагере.

Вернувшись в Киев, Косткевич стал искать возможность передать материалы за границу. Помощь в этом деле ему оказала старая знакомая, с 1921 г. служившая в польской делегации по репатриации Мария Октавиановна Сагатовская, русская по происхождению, вышедшая замуж за поляка. Сагатовскую Георгий Александрович знал с детства – она была фельдшерицей в больнице для чернорабочих, где главным врачом был отец Косткевича, и часто посещала семью бабушки Косткевича по отцу.

Сагатовская обещала переговорить с польским консулом Бабинским, которого очень заинтересовало предложение. Он обещал лично передать посылку в Варшаву.

30 апреля 1927 г. Косткевич передал ряд документов Сагатовской для передачи Бабинскому, куда входили: список сосланных и заключенных епископов, фотокарточка группы ссыльных священнослужителей на Соловках, письмо, содержавшее основные пункты выработанных на совещании церковных деятелей в Харькове решений[309], послание соловецких епископов.

Переписка Г. А. Косткевича с А. П. Вельминым

Пакет с документами от Косткевича был передан консулом Бабинским проживавшему в Польше Анатолию Петровичу Вельмину, старому знакомому Косткевича, который помог скрыться Вельмину во время массовых арестов на Украине в 1923 г. Вельмин вспоминал: «Когда мне 7 лет тому назад пришлось перейти на нелегальное положение, он – тогда еще 19–20-летний мальчик – оказал очень много ценных услуг и мне лично, и другим моим товарищам по несчастью и одно время был моей связью с внешним миром, подвергаясь из-за этого большой опасности»[310]. В эти годы А. П. Вельмин активно занимался журналистской и политической деятельностью.

Дальнейший путь документов, переданных Косткевичем, отражен в переписке А. П. Вельмина с обосновавшимся в Праге историком и политиком Борисом Алексеевичем Евреиновым и в других документах из фондов Пражского исторического архива русской эмиграции[311], ныне хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ). Другим источником сведений передачи за границу комплекта документов о положении Церкви в СССР служат следственные дела.

Борис Алексеевич Евреинов был представителем «Центра действия» в Польше, на которого была возложена ответственная задача «технической организации проникновения в Советскую Россию и связи с внутрисоветскими антибольшевистскими организациями»[312].

Он родился 21 ноября 1888 г. в с. Борщень Сунженского уезда Курской губернии. Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Служил мировым судьей Льговского судебного мирового округа. С марта по октябрь 1917 г. занимал должность уездного комиссара Временного правительства. Принадлежал к кадетской партии. С июня 1918 по февраль 1919 г. работал в министерстве исповеданий в Киеве. Затем вступил в Добровольческую армию. После ранения эвакуирован в Грецию, оттуда перебрался в Югославию, а затем в Польшу, где прожил несколько лет, активно занимаясь общественной деятельностью.

А. П. Вельмин писал об этом человеке: «С Борисом Алексеевичем Евреиновым я впервые встретился и познакомился в Киеве в 1918–1919 гг. Хотя тогда мое знакомство было мимолетным, а встречи редкими, я сразу почувствовал к нему большую симпатию. Затем наши дороги разошлись на несколько лет – он очутился в 1920 г. за границей, как эмигрант, я же оставался в России до января 1925 г. Когда я был вынужден, вследствие преследования со стороны советских властей в связи с громким в свое время, в 1924 г., Киевским т. н. “профессорским” процессом “Киевского Центра Действия”, покинуть родину и 5/II 1925 г. я очутился в Варшаве, там в квартире А. А. Вакара я в первый же день встретил Б. А. Эта наша встреча, к сожалению, была так кратка – раз всего лишь несколько часов длилась она, т. к. Б. А. в тот же день уезжал к себе домой в Прагу, но я никогда не забуду того радушного внимания, с которым он отнесся ко мне в первые часы моей беженской жизни. Он сейчас же обещал помочь мне, чем только мог, и это свое обещание исполнил…»[313]

Между ними завязалась оживленная переписка. Не только взаимная симпатия, но и совместная политическая работа соединяла этих деятелей. Евреинов занимался координированием антибольшевистской работы в России, в пересылке и распространении писем участвовал Вельмин. В центре этой деятельности был П. Н. Милюков и некоторые другие лица.

Пакет документов и письмо из Киева были получены Вельминым летом 1927 г. Автора письма он узнал по почерку. В письме Евреинову от 10 июня 1928 г. Вельмин писал: «В июле прошлого года мне совершенно неожиданно был передан большой пакет, полученный для меня из России (не по почте, конечно). В нем я нашел большое письмо, написанное знакомым мне почерком лица, мне хорошо известного. Это лицо еще в бытность мою в России принимало чрезвычайно живое и действенное участие в жизни Православной Церкви и было лично мне хорошо известно как мужественный, идейный и искренний, хотя, быть может, иногда и увлекающийся человек»[314].

В одном из других писем Вельмин так характеризовал Косткевича: он «отличался глубокой религиозностью и был всецело погружен в дела церковные». Вельмин вспоминал, как в последнее лето его пребывания в России в 1924 г. (он прятался от властей, разыскивающих его) Косткевич посетил его в деревне под Москвой, направляясь в Казанскую губернию к некоему сосланному туда духовному лицу и везя туда ему антиминс и другие вещи, необходимые для богослужения. Несомненно, то был духовный отец Георгия Александровича священник Анатолий Жураковский. «Уже этот факт, – писал Вельмин, – свидетельствовал о большом мужестве его и о глубокой преданности его своему делу». «Таким, по-видимому, он остался и теперь – ведь инициатива сношений со мной принадлежит ему; сами сношения эти и способ их ведь все время подвергает его в буквальном смысле этого слова смертельной опасности; да и самые увесистые приложения к нынешнему его письму служат наглядным доказательством и его бесстрашия и его преданности своему делу служения Церкви: ведь писались они несомненно в течение долгого времени, а хранение таких рукописей представляло такую большую опасность»[315].

В первом письме Косткевича говорилось о гонениях на Церковь со стороны коммунистического правительства и выражалось требование «поставить на должную высоту информацию Запада о гонениях на Церковь в России». Автор письма обещал передавать Вельмину «подробный, точный и совершенно объективный материал о церковной жизни в России»[316].

Письмо Вельмину было написано в директивном тоне. Вельмин должен был «вступить в сношения с находящимися за границей русскими православными церковными кругами, а равно вообще с общественными организациями, имеющими органы печати», пробудить в них интерес к жизни Церкви в России, направлять в эти органы печати тот материал, который он будет получать.

Анатолию Петровичу предписывалось с помощью митрополита Евлогия связаться с Англией и английской печатью, через митрополита Антония (Храповицкого) со славянскими странами. Вместе с тем корреспондент Вельмина просил информировать его о событиях в церковной жизни православных Востока и Европы и русских эмигрантов, присылать с этой целью церковные газеты и журналы или сводки об их содержании. Корреспондент просил и о денежной помощи для ссыльных, заключенных, лишенных приходов и голодающих священников, для уплаты налогов и пр. «Я лично стою во главе организации, помогающей ссыльным, и знаю, как ничтожны средства и как велика нужда», – писал он[317].

К письму была приложена фотография группы ссыльных Соловецкого лагеря, сделанная в 1925 г. Из писем Вельмина следует, что он получил также послание соловецких епископов к правительству СССР. Интересно, что Вельмин назвал этот документ следующим образом: «Декларация епископов православного устава (уже к тому времени опубликованная в заграничной русской прессе под ошибочным названием “послания Соловецких епископов”, тогда как в действительности она исходила не от последних только, но вообще от всех епископов Русской Церкви)»[318].

Полученное письмо Вельмин почти полностью скопировал и послал помощнику главного редактора газеты «Последние новости» И. П. Демидову с пожеланием довести эти вопросы до сведения митрополита Евлогия и «парижских церковных кругов». Демидова в большей степени интересовала возможность установления новых контактов для ведения политической работы, чем церковные дела. 27 августа 1927 г. Игорь Платонович написал Вельмину письмо, в котором сообщал о полученных материалах.

«Дело, о котором Вы пишете, можно будет начать лишь с сентября, когда все сядут по местам. Оно невероятно интересное, и, чтобы его не испортить, по-моему, надо сделать так: в Париже я оставлю его в моих руках и буду доставать все, что надо. Этим достигается и другое – не только само дело, но и нужные люди окажутся <…> в руках, а это очень важно»[319].

При его содействии список 117 заключенных и сосланных православных епископов, приложенный к письму Косткевича и пересланный в Париж, был опубликован на страницах газеты «Последние новости» в номере от 2 августа 1927 г. Список содержал сведения о сане, монашеском имени, кафедре и репрессиях, которым был подвергнут архиерей.

В этом же номере была напечатана передовая статья под заглавием «117», в которой были приведены и большие цитаты из письма корреспондента Вельмина, где говорилось, в частности:

«Мысль Запада плохо информирована о той страшной борьбе, не на жизнь, а на смерть, которую ведет христианство в лице Православной Церкви в России с хотящим умертвить его коммунистическим правительством. Эта новая эра гонений на Церковь и на имя Христово как-то словно незаметна на Западе, где все-таки не могут же отнестись ко всему этому безразлично. Нет отклика в христианских государствах Европы, и мы объясняем это только тем, что Европа не знает, что делается в России. К тому же коммунистическое правительство устами своих агентов – обновленцев и других – кричит на весь мир, что в России полная свобода совести и, может быть, не разбирающийся в событиях русской жизни Запад верит, что это голос настоящей церкви…»[320]

29 июля 1927 г. список 117 епископов появился в заметке Русского национального комитета в Париже за подписями: А. В. Карташева, В. Л. Бурцева, Г. П. Федорова, П. Е. Ковалевского и П. Б. Струве. Список был перепечатан и некоторыми другими изданиями, в частности рижской «Сегодня» от 24 июля 1927 г.

В том же номере газеты «Последние новости» от 2 августа 1927 г. была опубликована и фотография соловецких ссыльных. О ней пишет протопресвитер М. Польский, указывая дату фотографии – ноябрь 1925 г. На снимке 67 человек из числа епископов, священников мирян и среди них сам Михаил Польский в сане священника. Он писал: «На самом деле в это время было более 120 заключенных церковных людей. Добрая половина в час съемки была занята работой и не могла явиться в Соловецкий кремль, где на фоне б[ывшего] Успенского собора расположилась снявшаяся группа». Под снимком перечислены все сфотографировавшиеся. Отец Михаил Польский пояснял:

«Одно время при лагере была заведена фотография и заключенные могли сниматься и посылать свои карточки родным. Потом вскоре это было запрещено, особенно после того как большая группа духовенства успела послать свою фотографию в разные места России. Прилагаемый снимок из газеты неудачен, но является документом, он имеет список заключенных епископов, клириков и мирян, пострадавших именно за церковное дело»[321].

О том, что написал А. П. Вельмин Г. А. Косткевичу, мы можем судить лишь на основании показаний последнего на следствии 1930–1931 гг.[322]

Материалы этого дела касаются в основном чисто политической деятельности группы лиц, близких Г. А. Косткевичу и А. П. Вельмину. Косткевич сообщил следствию, что в своем первом письме Вельмин поручал ему связаться с его «друзьями» и персонально с Воскресенским и Толпыго и передать им просьбу взять на себя передачу ему информации о жизни в СССР, необходимой для эмигрантской литературы, освещающей жизнь в СССР. Он просил, чтобы эти материалы охватывали все стороны жизни и были объективны и беспристрастны, поскольку, как считал Вельмин, «эмиграция, оторвавшаяся от жизни в СССР, крайне нуждается в правдивой информации, тем более что зарубежная пресса наводнена фантастическими сведениями о жизни в России». Эту просьбу Косткевич передал Воскресенскому и Толпыго…[323] «Вельмин ставил вопросы, излагая точку зрения РДО, иллюстрируя их газетными вырезками»[324], стремясь скорректировать свою политическую программу, так как «все ранее существовавшие политические программы разных партий, по всеобщему мнению, годились с их лозунгами к сдаче в архив»[325].

В этой переписке Вельмин выступал прежде всего как политик, член антибольшевистских эмигрантских партий, и его участие в церковных делах имело для него, как и для других членов Республиканско-демократического объединения, второстепенное значение.

Косткевич узнал от Вельмина, что списки были опубликованы в польской и белоэмигрантской прессе, в некоторых английских газетах, а также фигурировали в секретариате Лиги Наций. Вельмин прислал вырезки из эмигрантских и польских газет. Судя по тону сопровождающих списки статей, они не произвели того впечатления, на которое рассчитывали стремившиеся к их опубликованию «церковные круги» СССР. Не было и признаков вмешательства Европы в область защиты гонимой Церкви в СССР[326].

14 июня 1927 г. Георгий Александрович был арестован. Вельмин писал Евреинову: «Возвратившись в середине сентября, я узнал, что <…> все это было получено в месте жительства моего адресата, но, к сожалению, мой корреспондент к этому времени уже оказался арестованным. Спустя несколько месяцев, однако, он был выпущен, и я потом узнал, что мое письмо и книги хотя и с большим опозданием, но были в конце концов ему вручены»[327].

Следствие не выявило ничего серьезного, переписка с заграницей осталась тайной. Во время допросов Косткевич исповедовал свои христианские убеждения и убеждал следствие в своей лояльности к Советскому государству: «Не стану отрицать, ибо это противоречило бы моим убеждениям, что я, как православный христианин, живо интересовался проблемами веры, церковной истории и церковной жизнью наших дней – много читал по этим вопросам, имел знакомых среди духовных лиц частную переписку. Естественно, что выполнял лежащие на мне обязанности сына Церкви, посещая церковные богослужения и др. Но вместе с тем никакой выдающейся по своему характеру церковной работы я не вел.

В причастности же моей к церковной жизни не было ничего недозволенного или нарушающего основной закон Республики о свободе совести и отделения Церкви от государства. В отношении своем к Соввласти всегда был лоялен не только в своих поступках, но и по образу мыслей, в опровержении чего нет и не может быть никаких серьезных и заслуживающих уважения данных»[328].

Об освобождении ходатайствовали мать Елизавета Георгиевна, жена Татьяна Николаевна Косткевич, профессора Киевского мединститута.

23 июня 1927 г. Косткевич из-под стражи был освобожден, вероятно под подписку о невыезде.

В конце 1928 г. был арестован снова «по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 69–119 Уг[оловного] Код[екса] УССР, т. е. в использовании религ[иозного] фанатизма масс для к[онтр]-р[еволюционной] агитации против Соввласти». Однако постановление от 13 декабря 1928 г. гласило, что «следствием не собрано достаточно данных для предания обвиняемого Косткевича суду»[329].

Тем временем в жизни Русской Церкви произошли важнейшие события – в июле 1927 г. появилась знаменитая декларация митрополита Сергия и Временного при нем Патриаршего Священного Синода, вызвавшая волну протеста среди русского духовенства и мирян.

Написанный при участии начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Е. А. Тучкова, этот акт ставил Церковь под власть большевистского правительства. Устанавливался ложный союз гонителей с гонимыми, где последним не оставляли даже прав выразить свое страдание, – они могли только благодарить.

Послание горячо обсуждалось украинским духовенством. Многие были возмущены этим документом, но в целом возобладало стремление избежать открытого протеста. Духовный отец Косткевича о. Анатолий Жураковский был в числе решительных противников декларации. Он вместе с некоторыми другими священнослужителями Украины составил ряд обращений с протестами против этого акта, – скорее всего, ему (возможно с другими церковными деятелями) принадлежит знаменитое «Киевское воззвание», один из наиболее ранних откликов на декларацию, в котором утверждалось: «…м[итрополит] Сергий и иже с ним пленены страшной мечтой, что можно строить Церковь на человекоугодничестве и неправде». Эти мысли разделял и его духовный сын – Георгий (Юра).

Следующее письмо от него А. П. Вельмин получил в июне 1928 г. Оно написано 12 июня того же года и прислано вместе с корреспонденцией другого знакомого Вельмина – Бориса Толпыго, которого интересовали в основном политические вопросы. Темы, поднятые в письме Косткевича, Вельмин счел настолько важными, что решил довести его содержание до сведения митрополита Евлогия и парижских церковных кругов. С этой целью письмо Вельмин почти полностью переписал и отправил Евреинову.

В архивном деле оно отсутствует. Имеются лишь комментарии А. П. Вельмина по его поводу. Он сообщает, что письмо «представляет из себя сплошной вопль ссыльных заключенных “религиозных контр-революционеров”: “помогите Церкви в России!”[330] Корреспондент предлагает программу – образовать специальный Комитет и поднять в газетах кампанию помощи Русской Православной Церкви в России». Программа представляется А. П. Вельмину крайне наивной и «объясняется незнанием обстановки» среди эмиграции и вообще в большей своей части неосуществимой. «Ну, как можно образовывать Комитет и поднимать в газетах кампанию: “помогите Церкви в России”». «Ведь если это сделать, – пишет он Евреинову, – сейчас же большевики там в России обрушатся с рядом новых еще более тяжелых преследований Церкви, обвиняя ее представителей в сношениях с “заграничной белогвардейской контрреволюцией”[331]. Единственное, что можно сделать, считает Вельмин, – собрать деньги.

Письмо киевского корреспондента, судя по письму Вельмина Евреинову, касалось и декларации митрополита Сергия. Причем ее оценка была явно неодобрительной. Этот тон насторожил варшавского журналиста, который решил не оглашать письмо «своего приятеля» в печати («главным образом, отзыв его о М[итрополите] Сергии и его политике») до получения более подробной информации.

Из ответного письма Бориса Алексеевича от 7 июля 1928 г. мы узнаём, что материалы им переданы в Париж с известным политическим деятелем эмиграции Н. Астровым без указания на то, откуда они получены. Евреинов посоветовал в Париже созвать совещание с участием митрополита Евлогия, Демидова, о. С. Булгакова, Бердяева, Карташева, Мельгунова, Руднева с целью обсудить меры, которые могут быть предприняты в деле помощи верующим в СССР.

4 августа 1928 г. Евреинов пишет еще одно письмо Вельмину. Вопросы, поднятые в письмах, обсуждались в Праге – были ассигнованы деньги, что должно было послужить доказательством заинтересованности в письмах. Специальные суммы ассигнованы на покупку книг[332].

Осенью 1928 г. от киевского корреспондента поступают сведения об усилении репрессий – арестов и ссылок, о наступающем голоде, недовольстве крестьян и пр. В 1929 г. переписка затихает, однако в начале 1930 г. вспыхивает с новой силой. Поводом для активизации переписки послужил объявленный Римским Папой «крестовый поход» в поддержку Русской Церкви.

«Крестовый поход» в поддержку Русской Церкви и материалы к нему

Римский Папа Пий XI в письме от 2 февраля 1930 г. объявил, что 19 марта 1930 г. он предполагает служить молебен за спасение России, призывая христиан всего мира принять участие в этом богослужении. Для руководства советской страны идеологической задачей первостепенной важности было так ответить на эту кампанию, чтобы на весь мир прозвучало: в стране нет фактов притеснения верующих, а голоса протеста продиктованы ненавистью к советской республике и экономическими интересами западных капиталистов. В СССР развернулась кампания организованных протестов против предстоящего выступления Римского Папы. На заводах и в научных учреждениях – всюду советские граждане протестовали против вмешательства Папы в дела республики.

В качестве мощного пропагандистского средства была задумана организация интервью, которое должен был дать Заместитель Патриаршего Местоблюстителя, фактически стоящий во главе Церкви, митрополит Сергий (Страгородский) и члены Временного при нем Священного Синода.

Подготовка к интервью велась на самом высоком уровне. На заседании Политбюро ВКП(б) 14 февраля 1930 г. была принята резолюция, дошедшая до нас в таком виде: «Об интервью. Поручить тт. Ярославскому, Сталину и Молотову решить вопрос об интервью»[333]. Можно предположить, что решение провести интервью было принято буквально за сутки до встречи. Этим интервью преследовалось несколько целей: внешняя – создание идеологической платформы для отражения обвинений в гонениях на Церковь и дезинформация зарубежной общественности о действительном положении Церкви в СССР и внутренняя – углубление раскола в церковной среде. В замысел отчасти входила компрометация митрополита Сергия в глазах верующих[334]. Советская власть использовала митрополита в своих дипломатических целях, но при этом старалась уронить его авторитет.

Интервью были даны 15 февраля 1930 г.[335] советским и 18 февраля зарубежным корреспондентам[336]. По сообщению рижской газеты «Сегодня», «интервью было устроено в помещении Св. Синода в присутствии нескольких советских журналистов и представителей окружного ГПУ. Со стороны церкви присутствовали все епископы, подписи которых находятся под интервью. <…> На эти вопросы отвечал митрополит Сергий, и его ответы стенографировались, а затем дополнительно формулировались в присутствии остальных четырех епископов. Когда формулировка была готова, то митрополит подписал акт, не читая его. Интересно отметить, что остальные четыре епископа текст интервью не подписали. И если впоследствии их имена появились под текстом “интервью” в газетах, то это является соответствующим действительности лишь “условно”, постольку-поскольку они присутствовали при интервью, не принимая в нем активного участия»[337].

Кроме подписи митрополита Сергия в газетах под интервью стояли имена Серафима (Александрова), митрополита Саратовского, Алексия (Симанского), архиепископа Хутынского, Филиппа (Гумилевского)[338], архиепископа Звенигородского, Питирима (Крылова), епископа Орехово-Зуевского.

Страдающая Церковь была унижена публичным свидетельством об отсутствии гонений.

Акция в защиту Церкви, которая готовилась за границей, активизировала не только власти в Советском Союзе. Ряд церковных деятелей пришли к мысли снабдить организаторов «крестового похода» свежим и актуальным материалом о преследованиях Русской Церкви. С этой целью при непосредственном участии Г. А. Косткевича был написан ряд серьезных статей, к которым были приложены копии документов. Эти материалы вместе с письмом были направлены А. П. Вельмину. 14 апреля 1930 он пишет Б. А. Евреинову, сообщая о получении нового письма от 14 марта 1930 г. с обширными приложениями.

Приложения были Вельминым пересланы Б. А. Евреинову, позднее они были переданы в Русский исторический архив русской эмиграции. В деле имеется передаточная надпись:

«Список материалов по церковному вопросу, переданных Б. А. Евреиновым на хранение в Русский заграничный исторический архив», по которому можно сделать вывод о точном содержании пакета:

1. К вопросу о положении Православной Церкви в России. Рукопись. 25 стр.

2. Список православных клириков, убитых и казненных в 1917–1930 гг. Рукопись. 2 стр.

3. Убийство еп. Иерофея Афоника. Рукопись 3 стр.

4. Ответ православной Русской Церкви на интервью митр. Сергия. Рукопись 9 стр. и приложение на машинке 2 стр., всего 11 стр.

5. Обзор главнейших событий церковной жизни в России за время с 1925 г. до наших дней. Рукопись 16 стр. и 3 приложения, из них 2 на машинке 5 стр. всего 21 стр.

6. Список православных епископов, подвергавшихся гонениям до I марта 1930 г. Рукопись. 23 стр.

7. По поводу списка Православных епископов, подвергавшихся гонениям до 1 марта 1930 г. в СССР. Рукопись. 4 стр.

II мая 1930 г. Прага

Евреинов»[339].

Все эти документы в копиях попали в архив Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей, что позволило внести некоторые уточнения в содержание пакета.

Статья «К вопросу о положении Православной Церкви в СССР» имеет два подраздела: «1. Правовое положение религии и Православной Церкви»; «2. Методы борьбы Советской власти с религией и Православной Церковью в частности».

«Список православных клириков, убитых и казненных в 1917–1930 гг.», имеет приложение: «По поводу списка православных епископов, подвергавшихся гонениям до 1 марта 1930 г. в СССР».

«Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней» был написан в своей основе Г. А. Косткевичем, о чем он неоднократно признавался по время следствия. Этот материал представлял собой обширный, глубокий, информативный анализ событий церковной жизни после смерти Патриарха Тихона. Для его написания необходимо было проделать колоссальную работу по сбору детальной информации о событиях в жизни Русской Церкви. «Обзор…» в оценках отражает мнение наиболее непримиримых противников митрополита Сергия.

Эта статья снабжена пронумерованными приложениями. Первое: «Обращение митрополита Сергия (Страгородского) к Народному комиссару внутренних дел» от 10 июня 1926 г. Второе – обращение митрополита Сергия «К архипастырям, пастырям и пасомым Московского Патриархата» от 28 мая 1926 г. и послание митрополита Петра (Полянского) от 1 января 1927 г. («Пермское»).

По своей глубине «Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней» вполне можно назвать первым серьезным исследованием по истории Русской Церкви периода гонений.

Следующим документом упоминается «Ответ Православной Русской Церкви на интервью митрополита Сергия»[340]. Этот материал представляет собой ответы на вопросы, заданные советскими журналистами во время интервью митрополита Сергия от 15 февраля 1930 г., которые, по мнение автора документа, должен был дать Заместитель.

Автор этого документа (тот же Г. А. Косткевич) дал обширные сведения о наличии гонений, приводя множество фактов, рисуя развернутую картину положения Православной Церкви в России.

Например, на первый вопрос ответ был таким:

«В СССР действительно происходят жестокие гонения на религию, и в особенности на православную Церковь. Советские законы о свободе совести есть лишь фикция, которой эти гонения прикрываются. Они состоят в том, что православные епископы без суда и предъявлений обвинений бросаются в тюрьмы и далекие ссылки, что клирики и активные миряне разделяют ту же судьбу. Что случаи расстрелов и убийств епископов и клириков отнюдь не являются редкостью, опять-таки без суда и следствия. Что православные храмы и монастыри закрываются вопреки воле населения, что святыни – святые мощи, иконы – уничтожаются и подвергаются поруганию… и т. д.»[341].

По поводу закрытия церквей автор привел обширную статистику по Украине и другим районам с перечислением уничтоженных церквей и монастырей и указанием обстоятельств их закрытия. Эти сведения были получены Косткевичем от протоиерея Михаила Едлинского. В материалах следствия 1937 г., по которому проходил о. Михаил, говорилось:

«Едлинский, будучи в связях с участником ликвидированной в 1931 году в Москве к[онтр]-р[еволюционной] монархической организации церковников “Истинно-православная церковь” – доктором Косткевичем Георгием Михайловичем [ошибка; следует: Александровичем], собрал и вручил последнему данные для организации о закрытии в Киевской области монастырей»[342].

За свою деятельность по сбору сведений о положении Церкви и проповеди протоиерей Михаил Едлинский был арестован и расстрелян в 1937 г.

Восприятие материалов о Русской Церкви деятелями парижской эмиграции

В сопроводительном письме А. П. Вельмину к присланным им материалам о гонениях на Церковь Г. А. Косткевич просил опубликовать эти материалы 19 марта 1930 г., в день, назначенный для всемирных молитв о Русской Церкви, причем опубликовать их сразу во всех странах и издать на основании этого материала отдельную брошюру. Он также просил ознакомить с переданными им документами П. Н. Милюкова, митрополита Антония (Храповицкого), Ватикан, архиепископа Кентерберийского, члена Консервативной партии Англии Киндерслея и «комитет по борьбе с советской антирелигиозной пропагандой, который существует в Англии…»[343].

Косткевич разрешал делать любые редакционные поправки и сокращения, за исключением двух моментов – он просил сохранить обозначенную в материалах оценку деятельности митрополита Сергия и обозначить все «Москва III 1930»[344].

Первое как раз и вызывало протест.

А. П. Вельмин предлагал использовать весь богатый фактический материал записок, но при этом устранить из них «несомненно чрезвычайно субъективную и слишком уже примитивную оценку всех последних шагов и мероприятий Митр[ополита] Сергия»[345]. Эту «субъективную» оценку он приписывает исключительно личным чертам своего знакомого, который, обладая большим мужеством, глубокой преданностью своему делу, вместе с тем имеет большую «самонадеянность и переоценку удельного веса своей личности и своей работы, что невольно отражается на его суждениях и делаемых им оценках»[346].

Эти качества он и его друзья видели и раньше, но оправдывали их молодостью Косткевича, думая, что «та ответственная и серьезная работа, которую ему пришлось в таком юном возрасте выполнять», «вскружили несколько ему голову и невольно внушили ему несколько преувеличенное представление о себе»[347].

В тот же день, когда было получено письмо от киевского знакомого, 14 апреля 1930 г., Вельмин пишет ответное, которое в копии пересылает Б. А. Евреинову. Он пишет:

«Очень тяжелое чувство произвело на меня Ваше отношение к митрополиту Сергию, Ваше резкое осуждение его, доходящее даже до того, что Вы постоянно называете его предателем и даже сравниваете его с Иудой. Вы меня простите и не обижайтесь на меня, но, по-моему, это слишком примитивное и поверхностное отношение к тому чрезвычайно сложному и тяжелому положению, в каком находится м[итрополит] Сергий. Из посылаемых мною Вам вместе с этим письмом газетных вырезок Вы увидите, что та часть русской эмиграции, к которой принадлежу и я, иначе смотрит на все это и видит в м[итрополите] Сергии только последовательного продолжателя церковной тактики Патриарха Тихона и митр[ополита] Петра. А так соблазнившее многих и здесь «интервью» его тоже расценивается нами, да и некоторыми иностранцами, как Вы увидите из газетных вырезок, не так трагично и прямолинейно, как Вами. Ведь вот Вы теперь не щадите слов, чтобы осудить и заклеймить м[итрополита] Сергия; а вспомните, как осуждали многие и Патриарха Тихона за его “признание” советской власти, за его знаменитое “письмо”, давшее ему возможность выйти из тюрьмы. А что тогда писала о Патр[иархе] Тихоне известная часть эмиграции! Почти то же, что сейчас Вы пишете о м[итрополите] Сергии»[348].

Он упрекает своего корреспондента, что тот «смеет» говорить от имени всей Церкви, в субъективности, пристрастности в оценках.

Возникла парадоксальная ситуация. Сообщения о положении Русской Церкви, в которых так нуждалась эмиграция, оказались неприемлемыми, «вредными» и немыслимыми для опубликования.

Анатолий Петрович решается все же переслать материал с копиями письма Г. А. Косткевича и своего ответа Б. А. Евреинову и через него П. Н. Милюкову с пожеланием устранить субъективную, по его мнению, оценку всех последних шагов и мероприятий митрополита Сергия. Получив пакет, Б. А. Евреинов в письме от 23 апреля 1930 г. выразил согласие с точкой зрения Вельмина. «В планах Вашего корреспондента много несбыточного, – осторожно писал он. – Но все же это весьма умный и нужный корреспондент»[349].

На основании полученных материалов Евреинов сделал доклад на закрытом заседании пражских эмигрантских деятелей с участием специально приглашенных лиц, интересующихся церковными вопросами. Материалы произвели ошеломляющее впечатление[350]. Однако полемику с митрополитом Сергием Борис Алексеевич не стал обнародовать.

В письме Вельмину Б. А. Евреинов высказал идею составить на основании присланных материалов брошюру и перевести ее на ряд иностранных языков. Однако, как он писал Милюкову 14 мая 1930 г., «острая полемика с митр[ополитом] Сергием должна быть из такой брошюры исключена»[351]. С целью издания брошюры документы в копиях были переданы им представителю чехословацкого Министерства иностранных дел З. И. Завазалу, занимавшемуся вопросами русской эмиграции. Завазал поддержал идею чешского издания брошюры, обещал переговорить на эту тему с Президентом Чехословакии Э. Бенешем.

Предполагалось, что вводную статью напишет В. В. Зеньковский, материалы приведет в систему известный писатель по церковным вопросам И. А. Лаговский, издание брошюры осуществит YMCA, по всей вероятности, сразу на нескольких языках, причем будет выслан гонорар. Копию материалов должен был получить и архиепископ Кентерберийский. А. П. Вельмин одобрил план издания статьи-брошюры на русском и иностранных языках, причем было оговорено, что готовить брошюру в целом будет проф. Лосский.

П. Н. Милюков, получив материал, признал его «очень важным» и обещал часть его использовать в «Последних новостях» в ближайшее время. Интересно, что он выступил оппонентом Б. А. Евреинова и А. П. Вельмина в вопросе о цензурировании критических материалов в адрес митрополита Сергия. Павел Николаевич решил напечатать все без сокращений, правда, посоветовавшись предварительно с митрополитом Евлогием.

По мнению Милюкова, объективное восприятие деятельности митрополита будет обеспечено опубликованием «Письма к Смидовичу» («Памятной записки» митрополита Сергия).

«Памятная записка» П. Г. Смидовичу была важным документом, представляющим церковную ситуацию и деятельность митрополита Сергия как возглавителя Церкви в существенно ином ракурсе, чем все остальные документы. М. Е. Губонин писал: «Для будущего историка Церкви этот документ явится чрезвычайно важным в смысле оценки истинного положения дел в те годы (особенно п. 21[352]), а также для определения степени правдивости ответов Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия при двух интервью, данных им представителям своей (советской) и зарубежной печати 2 (15) февраля и 5 (18) февраля 1930 г. Судить о действительном смысле и значении Декларации можно только при сопоставлении этих двух документов митрополита Сергия»[353]. Введение «Памятной записки» в блок документов действительно сильно повлияло на восприятие присланных документов.

П. Н. Милюков писал Б. А. Евреинову:

«Тенденцию против Сергия мы, по-моему, не имеем права замазывать. Личность Сергия (подчеркнуто в письме Евреинова. – О. К.) после сведений в очерке с 1925 г. (имеется в виду «Обзор церковных событий…». – О. К.) действительно выходит умаленной, но политическая позиция его, по-моему, как раз оправдывается его прошением к Смидовичу, там не пустяки, как говорят авторы “Ответа”, а самая суть дела, и если бы он добился удовлетворительного ответа (чему я не верю), то его позиция была бы с лихвой оправдана…»[354].

П. Н. Милюков поместил присланные материалы в своей газете «Последние новости». В числе опубликованных документов были: «Ответ Русской Православной Церкви», «Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней», а также документы: «Записка о правовом положении Церкви в России» и «Памятная записка митрополита Нижегородского Сергия о нуждах Православной Патриаршей Церкви в СССР», некоторые материалы подверглись сокращению[355].

После публикации «Обзора главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней» в «Последних ведомостях» следовало редакционное послесловие: «Сегодня мы кончаем печатать полученную нами из России церковную “информацию”. Последнее слово сознательно заключено в кавычки, потому что то, что нами получено, не является информацией в точном смысле слова. В материале более чем достаточно полемического задора и тенденциозных выводов, и необходимо признать, что полемика авторов “информации” с митрополитом Сергием очень искусно переплетена с церковными событиями…»[356] Так, редакция «Последних новостей» во главе с Милюковым смягчала резкость суждений русского корреспондента.

«Обзор» был перепечатан в 1931 г. в издававшемся в Париже журнале русских католиков «Благовест». В качестве автора статьи был указан русский католический священник А. Дейбнер. В этом виде «Обзор» попал в Россию. М. Е. Губонин включил статью в свой сборник «Акты Святейшего Тихона…»[357].

Статья стала называться «Русские иерархи под игом безбожников», а прежнее название стало подзаголовком. Все архиереи собирались «под иго» без различия их расхождений.

Большие изменения претерпел и самый текст «Обзора…».

Сверка рукописного варианта статьи, хранящегося в архивном фонде «Евреинов» со статьей в «Благовесте» показала, что статья подверглась стилистической правке. Кроме этого, были внесены небольшие изменения, свидетельствовавшие, что католический священник действительно приложил руку к этому документу. Так, вместо «Православная Церковь» автор пишет «Греко-Российская Церковь», вместо «ксендз» – «католический священник латинского обряда».

Но это мелочи по сравнению с большой и последовательно проведенной правкой принципиального характера. Изменения претерпели многие фрагменты, в которых говорилось о вмешательстве органов власти в дела Церкви, упоминалось ОГПУ, раскрывались провокационные замыслы чекистов. Значительному сокращению подверглась информация о митрополите Кирилле Казанском, митрополите Петре Крутицком. Были исключены резкие выражения, касающиеся митрополита Сергия. Взамен автор цитирует известные за границей материалы, отсутствовавшие в оригинале. Изменен фрагмент, касающийся доклада епископа Василия (Беляева) митрополиту Сергию, который, прожив два месяца, с 1 августа по 23 сентября, в поселке Хэ с митрополитом Петром, по возвращении, 29 октября 1927 г., сделал доклад митрополиту Сергию. В публикации Дейбнера исключен весьма обширный фрагмент, посвященный оценке предшествовавшей деятельности и личности митрополита Сергия, вырезан кусок о важнейших событиях 1929 г. – посланиях митрополита Кирилла митрополиту Сергию; переданных при помощи епископа Дамаскина словах митрополита Петра с осуждением деятельности митрополита Сергия и его Синода и т. д.[358]

Вместо этого Дейбнер помещает цитату одного из документов с рассуждениями о легализации Русской Церкви и обширный фрагмент о синодальном управлении, к теме статьи не относящийся.

Кем же был мнимый автор статьи А. Дейбнер?

В эмиграции известен Александр Иванович Дейбнер (1899–1946), сын известного русского католика, убитого в ссылке в России. Александр, как и отец его, был католиком. Принял монашество в 1919 г. с именем Спиридон. В 1926 г. рукоположен во пресвитера. В 1928–1930 гг. служил настоятелем церкви византийского обряда в Ницце. В 1930 г. перешел в православие, в юрисдикцию митрополита Евлогия. На богослужении, где совершалось присоединение к православию, присутствовали протоиерей Сергий Булгаков, Н. А. Бердяев и др.[359]

Как писал митрополит Евлогий, «некоторое время Шарлеруа обслуживал о. Дейбнер, перебежчик, то ли от нас к католикам, то от католиков к нам обратно, но я быстро оттуда его взял и назначил протоиерея Д. Владыкова (Харьковской епархии), священника-миссионера»[360]. Возможно, именно в этот период А. Дейбнер поставил свою подпись под статьей Косткевича.

Прошло немногим более года, и о. Спиридон вернулся в католичество[361]. Будучи секретарем епископа д’Эрбиньи, был заподозрен в шпионаже в пользу СССР. Его обвиняли в аресте католических священников в СССР. Другие это отрицали, считая вымыслом[362]. Личность была явно крайне неуравновешенная, способная стать игрушкой в руках любых хозяев. Изъятие и замена слов, фальсификация документа с определенной тенденцией могли быть продиктованы стремлением скрыть некоторые вещи, обнаженные автором «Обзора…». Другими словами, нет ли и здесь «руки ОГПУ»?

Тем не менее и в урезанном виде статья содержала богатый фактический материал. М. Е. Губонин постоянно пользовался фактами из этой статьи, тем самым давая ей высокую оценку. Публикацию он предварил следующими словами: «В целях оказания помощи читателю, желающему вникнуть в самую суть сложных и трагических событий, отображаемых нижеследующими документами, считаем полезным предпослать последним в качестве некоего предисловия или схемы, расшифровывающей в кратком изложении их внутреннюю сущность и взаимосвязь, – статью-обзор католического автора (священника), заимствованную нами из одного зарубежного издания, правда тенденциозно настроенного против Русской Церкви и нашей страны, но прекрасно осведомленного во всех тонкостях и хитросплетениях современного бытия нашей Церкви». Еще до опубликования «Актов…» Лев Регельсон, работавший с материалами из архива М. Е. Губонина, напечатал в сборнике «Трагедия Русской Церкви»[363] многие материалы со ссылкой на статью А. Дейбнера. Таким образом, Дейбнер стал широко известным в кругу церковных историков, присвоив славу никому не ведомого исповедника.

«Ответ Русской Православной Церкви» имел редакционное предисловие, где говорилось:

«Все полученное является документами первостепенной важности, т. к. в них сообщаются факты, до сих пор бывшие малоизвестными или совершенно неизвестными в эмиграции. К сожалению, редакция далеко не все сможет напечатать и ввиду обширности присланного, и ввиду специфических современных русских условий. Авторы записок являются противниками того пути, по которому идет м[итрополит] Сергий. И в России, значит, как и в эмиграции, существуют два течения. Так это и должно быть»[364].

Напряженность в отношениях между митрополитом Антонием и митрополитом Евлогием зрела уже несколько лет. Причиной были разногласия в вопросах о возглавлении Церкви за рубежом, о вовлечении Церкви в политику, о разграничении полномочий между митрополитами. Отношение к декларации усугубило размежевание.

Отметим выступления парижских эмигрантов в печати в поддержку митрополита Сергия. Так, в статье М. Курдюмова[365] «Митрополит Сергий и русская эмиграция» говорилось:

«Перед каждым русским иерархом во всей своей мучительной остроте вставал вопрос о защите и спасении Церкви, оказавшейся между молотом советских атак и наковальней пассивной и боязливо озирающейся паствы. <…> Чтобы выполнить свою поистине святую и подвижническую роль исповедника-миссионера в безбожном государстве, митрополит Сергий обязан подчиниться обязательным для всех законам СССР. Если он восстает против этих законов, его служение окажется абсолютно невыполнимым и невозможным ни в коей мере»… «Он перед Богом и своей первосвятительской совестью не берет на себя тяжкого греха ради человеческих похвал себе отдать церковь “на поток и разграбление” уже до последнего основания, до гашения последней лампады. <…> Боясь запятнать наши белые одежды “свободных эмигрантов” запекшейся кровью сердца русского первосвятителя, мы малодушно отвращаемся от него и в своей суетной слепоте не видим той правды, которой служит безбоязненный и великий в своем подвиге митрополит Сергий»[366].

В другом номере анонимный автор пишет:

«Нужны не катакомбы, а открытая церковь – пусть гонимая и ограбленная, но явная. Русскому народу нужен его сельский храм, куда он может в праздник пойти. Нужен еще батюшка, его крестящий, венчающий и отпевающий, псаломщик, хор певчих, нужна открытая, свободная молитва». «На эту великую народную нужду и отвечает путь, избранный и указанный покойным патриархом Тихоном и в данное время принятый митрополитом Сергием»[367].

После выхода материалов о положении Русской Церкви в газете «Последние новости» епископ Вениамин (Федченков) направил в редакцию статью под названием «Разные пути (письмо в редакцию)»[368].

В ней он выразил точку зрения ряда парижских деятелей. По его словам, единомышленники просили его откликнуться в печати на опубликованные Милюковым документы. Он писал: «Давно отойдя от политической жизни, после прочтения документов о Митрополите Сергии («Ответа» и «Записки») я ощутил потребность высказаться: молчать стало тяжко. Тяжко – и потому, что сущность дела освещается не только неправильно, но вызовет и дурные последствия, вредные и душам, и жизни. Но еще более горько стало от того, что чрезвычайно болезненно ударили по лицу отца. Для нас, подчиняющихся Московской Патриархии, Митрополит Сергий есть фактический возглавитель страждущей Церкви, общий отец наш. А для меня лично он еще не только бывший мой ректор по Академии, но и близкий начальник по первым шагам моей службы в течение двух лет, когда я был личным секретарем у него, как Финляндского Архиепископа. Живя это время общею с ним жизнью домочадца, я не только мог близко знать своего Владыку, но и любил его».

Считая молчание на «поносные документы» «отказом от сыновнего долга, грехом равнодушия к публично оскорбляемому отцу», епископ высказал свои мысли и чувства по поводу опубликованных статей.

Первым материалом, который он прочел, была «Памятная записка». Епископа Вениамина поразил тон этой «Записки» – «простой, открытый серьезный, деловой». В «смиренно-кротком» духе этого документа, обращенного к представителю власти, епископ Вениамин увидел дух христианской любви и мудрости, Дух Божий, дух Православной Церкви. Этот стиль резко контрастировал с тоном автора «Ответа…», по словам епископа, «не мирным», «не любовным», раздраженным, безжалостным. В этом епископ Вениамин увидел главное доказательство неправоты авторов критических материалов. Такое настроение, считал Владыка Вениамин, «нельзя назвать действием духа благодати».

Он писал: «…мы не можем и не желаем присоединиться к обвинителям» и остаемся с митрополитом Сергием, с его «правдой Божией»

Главная причина «раздраженного» тона противников митрополита Сергия, по мнению епископа, такова: авторы «Ответа», не будучи церковно-ответственными за последствия своих действий, ревнуют, но ревнуют «не по разуму» (Рим. 10, 2).

Эмиграция, считает епископ, после появления статей, направленных против митрополита Сергия, «еще более поняла истинность пути митрополита Сергия»: «казалось бы, новые документы могли рассчитывать не только на большое действия их, но даже и на углубление разделения. Между тем, благодарение Богу, эмиграция (за исключениями) чутким сердцем решила перешагнуть через новый соблазн! И осталась спокойной. Слава Богу!»

Статья епископа Вениамина – один из наиболее эмоциональных откликов в защиту митрополита Сергия в ответ на присланные из России материалы.

Митрополит Евлогий (Георгиевский) за участие в молении, устроенном по инициативе архиепископа Кентерберийского в Вестминстерском аббатстве и храмах Лондона, был по указу от 10 июня 1930 г. отстранен митрополитом Сергием от управления русскими церквами в Западной Европе, однако все же отношение к митрополиту Сергию у эмигрантского Парижа радикальным образом не изменилось. Интервью митрополита Сергия, были встречены без осуждения.

В газете «Сегодня» публикуется архипастырское послание митрополита Евлогия, в котором говорится:

«Содержание этой беседы… настолько противоречит печальной действительности, так расходится даже с официальными данными самой советской прессы, что не остается никаких сомнений в ее советской фальсификации. Именно в том, что это плод нового измышления Советской власти в ее борьбе с церковью и вообще религией. <…> высказывания… или искажены советскими редакторами, или же насильственно продиктованы агентами советской власти… Нам никогда не понять всей тяжести Креста, лежащего на наших братьях и, особенно, на плечах нашей церковной иерархии в Советской России!»[369]

Эта позиция кардинально отличалась от духа выступлений карловацкого духовенства, которое, как уже говорилось, во главе с митрополитом Антонием (Храповицким) в резких тонах высказалось против новой церковной политики митрополита Сергия.

Но не только в Сремских Карловцах не встретили с пониманием церковную политику Заместителя Патриаршего Местоблюстителя в начале 1930-х гг. Рижская газета «Сегодня» отозвалась на публикации «Последних ведомостей», в частности на «Ответ Православной Церкви», статьей известного журналиста М. И. Ганфмана, который писал:

«…как выясняется теперь, и среди загнанного и измученного духовенства России имеются смелые и мужественные деятели, которые при самых ужасных условиях решили дать свои соответствующие истине ответы на вопросы, кот[орые] были предложены митрополиту Сергию, и противопоставить их казенной советской версии. Это было сделано группой правосл[авного] духовенства, почти немедленно после того как появилось пресловутой интервью»[370].

Думается, что эта точка зрения отражала взгляды большинства непредвзятых читателей эмигрантской прессы.

«Вы зажимаете рот одним и даете свободу другим»

Когда Вельмин дружески предложил Косткевичу сгладить все острые углы в своих материалах, последний откликнулся на это предложение резким письмом от 23 июня 1930 г. Он пишет:

«Дорогой Друг, я не сержусь на вас потому только, что таков уж закон дружбы, но не могу скрыть от вас того крайнего удивления, огорчения и возмущения, которое переживаю я, прочитав Ваши письма и приложенные к ним газетные вырезки <…>.

Вы утеряли, несмотря на то что живете в демократической стране, всякое чутье и представление о таких, казалось бы, элементарных вещах, как свобода слова, печати, мнения, суждения, оценки и т. д.

Ведь, в самом деле, если допустить, что сообщаемые мною факты соответствуют действительности (а я их всегда очень тщательно проверяю), то, спрашивается, что может заставлять Вас брать на себя миссию цензора и налагать запреты на предание гласности того, с чем, быть может, в смысле оценки Вы и не согласны. Ведь я же никогда не просил Вас подписывать мои сообщения своим именем, я же никогда не просил печатать их именно в “Посл[едних] нов[остях]”. Не понимаю я, кстати сказать, и того, почему “П[оследние] Нов[ости]” не могут на своих страницах опубликовать вещи, не гармонирующие с их точкой зрения, снабдив при этом их заметкой, что это-де мнение группы лиц, не имеющих отношение к “П[оследним] нов[остям]”. Но что исходит оно из России, заслуживает в смысле фактической стороны доверия и потому находит приют на страницах “П[оследних] Нов[остей]”, кои с точкой зрения автора не согласны. <…>

Что же делаете Вы? Вы зажимаете рот одним и даете свободу другим. И зажимаете рот тем, кто пишет Вам из России, кто видит и знает все лучше Вас, кто ради того, чтобы отослать Вам свои письма, рискует жизнью. А сколько фраз расточаете Вы о том, что Вам важен голос из России, что Вы ищете и просите информации из России, сколько раз Вы писали мне об этом? В результате же на этот “голос из России” накладывается цензорское veto, и Вы во имя не[по]врежденности устанавливаемых в кабинетах Ваших редакций мнений считаете возможным пренебречь жизнью, фактами, мнением живых и мыслящих людей из России…»[371]

Киевский корреспондент обличает Вельмина и его единомышленников в том, что они «уже установили свою точку зрения, будь то партийную, будь то редакции «Пос[ледних] Нов[остей]», и все, что не по шерсти этой точке зрения, хотя бы это и были самые разительные факты, ими a priori признается недопустимым для опубликования. Он пишет: «Наконец, подумайте хорошенько над тем, что в моем лице определенная и немалая группа русского церк[овного] общества, лишенная возможности высказывать свои мнения здесь, в России, преследуемая, гонимая, постоянно и серьезно рискуя, – обращается к Вам, своим друзьям и братьям, живущим в условиях относительной свободы и возможности писать и говорить, с просьбой приютить наши мысли, впечатления, суждения, вынесенные из гущи действительной жизни, выстраданные в борьбе, – приютить на страницах свободной печати»[372]. «Где Ваша помощь русским братьям, где же Ваша борьба за Россию?» – вопрошает он.

Автор письма находит две основные ошибки в оценке эмиграцией русской действительности: это, во-первых, боязнь быть судьями своих братьев, оставшихся в России, сознавая свое свободное и их бесконечно тяжелое положение, они вдаются в противоположную крайность – берут на себя миссию защиты всего того, что совершают сейчас церковные деятели в России. Во-вторых, это плохая ориентация в русской жизни. Курдюмов, Демидов в своих статьях, считает автор, просто называют митрополита Сергия святым – возводят его на такой пьедестал, о котором даже не думают «отечественные поклонники и соратники митрополита Сергия»[373]. В России «все церковное общество… согласно в том, что акты м[итрополита] Сергия – как то: декларация и интервью – акты позорные, тяжелые, которые никому и в голову не придет защищать как таковые. Эмиграция же доходит до того, что видит в этих актах какой-то особый смысл и чрезвычайную ценность (Курдюмов)»[374].

Корреспондент сравнивает политику лояльности по отношению к власти Патриарха Тихона и митрополита Петра, с одной стороны, и митрополита Сергия – с другой. И политика Патриарха была лояльной по отношению к властям, но это было религиозное подчинение власти, без услужения, отказа от церковной внутренней свободы. Патриарх назначал епископов без санкции ГПУ, сохранял кафедры сосланных епископов, настаивал на их поминовении. Это же относится к митрополиту Петру. Митрополит Сергий, считает автор, переступил грань между лояльностью и лакейством[375].

Он просит написать Игорю Платоновичу Демидову, что его киевские друзья – Василий Ильич (Экземплярский), Петр Павлович (Кудрявцев) (и, наверное, о. Анатолий Жураковский) – огорчены его статьями о митрополите Сергии, не согласны с ним, осуждают митрополита Сергия. Письмо подписано «И. Крессо». «Ира Крессо» был театральный псевдоним покойной тетки Косткевича, артистки итальянской оперы. Под этим именем Косткевич условился с Вельминым подписывать свои материалы[376].

По-видимому, был прислан еще один пакет документов. Под влиянием этих материалов мнение Бориса Алексеевича стало меняться, в письме от 2 сентября 1930 г. он писал: «Присланное в пакете я, разумеется, передал туда, куда Вы просили. Нужно признать, что у Вашего корреспондента большие полемические способности: письмо его написано хотя и [нрзб.], но блестяще. По существу же, в глубине души я считаю, что в точке зрения Вашего корреспондента много правды»[377].

В пакетах, присланных после публикаций в «Последних новостях», содержались машинописные копии письма епископа Дамаскина митрополиту Сергию, писем митрополита Кирилла митрополиту Сергию («Отзыв» и «Второй отзыв»)[378] и, возможно, другие документы. Они обнаруживаются в отдельном деле в фонде Б. А. Евреинова, также копии этих документов хранятся в фонде митрополита Евлогия в ГА РФ, что говорит о передаче ему этих материалов (ф. 5919, д. 13).

Новые документы были переданы Евреиновым И. П. Демидову и В. В. Зеньковскому, а через них с этими документами ознакомились и другие деятели, в частности митрополит Евлогий. Материалы, по словам Евреинова, произвели очень сильное впечатление. Сам он также сильно поколебался «в своем прежнем безоговорочном согласии» с точкой зрения «Последних новостей». Он писал: «Эта точка зрения мне теперь начинает казаться схоластикой, софистикой и мудрствованием. Она нежизненна»[379]. Церковные материалы, полученные в последнем пакете, парижскими церковными деятелями опубликованы не были[380]. Однако они в копиях обнаруживаются в Архиве Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей, а многие из них были опубликованы в «Церковных ведомостях» и белградской газете «Новое время».

Вместе с тем так хорошо развивавшееся дело с изданием брошюры резко прекратилось. Почему? Ответ содержится в письме старого друга и учителя о. Анатолия Жураковского Василия Васильевича Зеньковского Б. А. Евреинову. В. В. Зеньковский сообщал, что полученные материалы были обсуждены на совещаниях митрополита Евлогия с епископом Сергием (Королевым), о. Сергием Булгаковым, Лаговским, Андерсоном, которые «пришли к выводу о невозможности издавать материал брошюрой. Духовенство решительно против печатания (полностью), так как несколько раз поминаются факты, опубликование которых опасно для проживающих в России некоторых епископов. Сама по себе характеристика церковного положения требует очень больших дополнений и быстро стареет. С другой стороны – опубликование главного материала в Последних Новостях, перевод на английский первой части (он уже сделан и оставлен в Англии), готовящийся перевод на английский 2-й и 3-й части того, что было напечатано в Послед[них] Новостях, как бы обеспечивает основную просьбу авторов материала»[381] (судя по письму, присылались какие-то новые материалы).

Церковные круги Парижа, по словам Зеньковского, просили не пересылать материал митр[ополиту] Антонию, «так как там в Карловцах могут беззастенчиво все напечатать». Кто-то все же переслал материалы в Архиерейский Синод, и некоторые из них были напечатаны. Б. А. Евреинов сообщает, что не может не считаться «с мнением столь авторитетных и компетентных людей», особенно когда положение осложнилось из-за указа об увольнении митрополита Евлогия. По вопросу об издании брошюры Евреинов вновь запрашивает парижских церковных деятелей. Ответ таков: Зеньковский, Астров, Демидов, иерархи, о. Булгаков, Лаговский – против[382]. Только Вельмин – единственный (на тот момент) не отказался поддержать идею издания брошюры. Отказ от такого намерения даже огорчил его. 9 июля 1930 г. он пишет:

«Конечно, нельзя не согласиться с некоторыми из доводов противников такого издания. К сожалению, все эти материалы далеко не объективны и сильно смахивают на злобный памфлет против м[итрополита] Сергия. Но я и не предполагал, чтобы можно было сохранить этот характер их. Наоборот, при составлении брошюры обязательно необходимо все выпады против м[итрополита] Сергия выпустить и переработать все эти материалы в объективный исторический очерк гонений на Церковь с первых дней большевистского владычества до наших дней; заключительным аккордом была бы «памятная записка» м[итрополита] Сергия Смидовичу, которую следует привести целиком – она одна ярче подробных, длинных описаний дает потрясающую картину нынешнего ужасного положения Церкви.

И вот, думается мне, издание брошюры в таком виде на английском, немецком и других языках от имени YМСА является в важной степени желательным и даже необходимым.

То обстоятельство, что материалы уже были опубликованы в “Посл[едних] Нов[остях]”, а в английском переводе пересланы Архиепископу Кентерберийскому, нисколько не делает издание такой брошюры излишним. Такую брошюру следует – и можно будет – широко распространять в широких иностранных кругах, мало знакомых с положением Церкви в России и не читающих “Посл[едних] Нов[остей]”. Для них такой связный очерк главнейших событий из жизни Русской Церкви за последние 10 лет будет чрезвычайно полезен, и очень многое в нем, что нам кажется повторением уже хорошо известного, для них будет совершенно ново. А раз такая брошюра будет издана на трех языках, то ее можно будет распространить во всех государствах Европы и в Америке.

Вот почему мое мнение таково, что следует сделать все возможное, чтобы убедить В. В. Зеньковского и YМСА от издания такой брошюры не отказываться. Конечно, те места, опубликование которых может, по мнению редакторов, повредить кому-нибудь из находящихся в России, следует опустить»[383].

Отказавшись от напечатания брошюры, парижские церковные деятели приняли решение заплатить гонорар авторам церковных материалов, напечатанных в «Последних новостях», переслав деньги в Варшаву. По сообщению Зеньковского, некая сумма предполагалась для пересылки о. Анатолию Жураковскому, что, несомненно, если было исполнено, вызвало горькие чувства у бывшего ученика.

Вероятно, были получены еще какие-то документы, поскольку вопрос вновь обсуждался в беседе Евреинова с Зеньковским, который был проездом в Праге. Об этом разговоре Борис Алексеевич писал Вельмину 21 ноября 1930 г.:

«Церковные материалы он [Зеньковский] своевременно получил, ознакомился с ними сам и через Лаговского ознакомил митр[ополита] Евлогия и других лиц, духовных и светских. Материалы, по мнению В[асилия] В[асильевича], представляют собой совершенно исключительный интерес и сильно расшатывают позицию митр[ополита] Евлогия и И. П. Демидова. Но нам здесь, в эмиграции, невозможно втягиваться в церковную распрю и борьбу, происходящую там. В[асилий] В[асильевич] рассматривает действия Вашего корреспондента как желание втянуть нас в эту борьбу. Мы должны, по мнению В[асилия] В[асильевича], оставаться нейтральными даже в том случае, если мы внутренне убеждены, что правда на стороне митр[ополита] Кирилла (курсив мой. – О. К.). Я здесь с В[асилием] В[асильевичем] согласен. Но сам все более и более внутренне убеждаюсь, что, по существу, Ваш корреспондент прав, и все мое сочувствие на стороне несчастных ссыльных епископов»[384].

В ходе дальнейшей переписки корреспондент из Киева сообщает об арестах в Киеве, где «в тюрьме находится 57 священников, 20 ксендзов. За это же время арестованы в Житомире архиепископ Волынский Аверкий и епископ Коростенский Леонтий и увезены в бутырскую тюрьму, где ныне сидят. Таким образом, Волынская епархия остается без епископа. В то же время в Ташкенте заключен в тюрьму епископ Лука (б[ывший] профессор-хирург ташкентского университета, фамилия его Войно-Ясенецкий). Затем по дороге в Соловки замерз московский иеромонах Мануил, а в с. Екатериновке Кашинского района Черкасского округа убит милиционерами иеромонах Киевского Михайловского монастыря Филарет, посланный туда на приход».

Киевский корреспондент рассказывает об отношении верующего народа к митрополиту Сергию: «Что же касается М[итрополита] Сергия, то недовольство и возмущение против него со стороны народа настолько велики, что он и члены его Синода, подписавшие интервью, не могут служить больше в Московских храмах. Народ устраивает шумные скандалы, не пускает их в храм с криками “предатели, христопродавцы, живцы” и т. д. Так, например, в храме Николы на Палашах народ с таким озлоблением набросился на митрополита Сергия и епископа Питирима, что им с трудом удалось выйти из храма, не окончивши всенощной. На следующий день Литургию служить они уже не явились»[385]. Одновременно с этим письмом Вельмин узнал о высылке его родственников и знакомых в Нарымский край.

Последнее письмо от Вельмина с газетными вырезками Косткевич получил в начале лета 1930 г. перед отъездом в Донбасс.

Процесс над Г. А. Косткевичем, 1930–1931 гг.

Осенью 1930 г. в письмах Вельмина к Евреинову нарастает тревога – в Киеве идут аресты. В комментариях к одному из писем Вельмин уточняет: «“Неутешительные сведения, сообщенные мною”, – полученные мною сведения о том, что один из моих братьев, оставшихся в России, вызывался в ГПУ, где его допрашивали о том, какие нелегальные сношения с Россией я имею. Так как мой брат к этому совершенно непригоден и ничего об этом не знал, то после допроса он был отпущен. Но самый факт допроса серьезно меня обеспокоил, и я в своем письме к Б[орису] А[лексеевичу] Е[вреинову], на которое он отвечает 2/IX–1930, строил ряд предположений по вопросу, чем мог быть вызван этот допрос»[386].

В следующих письмах Вельмин сообщает Евреинову о репрессиях, об арестах своих братьев и близких друзей. Анатолий Петрович предполагает, что и в Польше за ним следят. В письме от 21 октября 1932 г. Вельмин пишет: «Оказывается, за “моим корреспондентом” была давно уже слежка и однажды, когда он выходил из квартиры, где он получал мои письма, он был арестован, причем при нем были найдены только что полученные от меня письмо и кое-какие брошюры. По моим предположениям, это могло быть в августе или сентябре 1930 г. Долгое время он отказывался от всяких показаний, но затем, под влиянием пыток, пришлось ему рассказать все. <…> Мой корреспондент – человек очень мужественный; но, несомненно, пытки были так ужасны, что он выдержать не мог и принужден был рассказать все, что знал, а знал он многое: он помогал мне, когда я скрывался в России и при моем бегстве, и знал других лиц, тоже помогавших мне в этом. Все они и были арестованы в декабре 1930 г., а так же и мои братья; большинство этих лиц были так же, как и мои братья, осуждены к ссылке на разные сроки. <…> По этому делу два раза приезжал в Киев из Москвы особый следователь, который допрашивал арестованных»[387].

Косткевич был арестован 19 декабря 1930 г., когда приехал в Киев на военный призыв и на аспирантские экзамены[388]. Большинство его подельников было замешано в деятельности киевских политических антибольшевистских организаций. Среди них Б. Н. Толпыго, Н. М. Воскресенский и др. Косткевич первоначально был привлечен в связи с операцией «Весна». Эта операция была непомерно раздута и отличалась использованием незаконных методов ведения следствия, фальсификациями, против чего даже в то время выступали некоторые сотрудники органов безопасности[389].

Деятельность Косткевича по передаче документов за границу, обнаруженная во время следствия, вызвала такое внимание, что начальник Секретного отдела ГПУ УССР Г. С. Люшков, начальник 3-го отделения Секретного отдела С. Карин и другие его сотрудники составили записку под названием «Об ультраправославных и показаниях Косткевича» и отправили ее в Москву начальнику Секретного отдела ОГПУ.

Генрих Самойлович Люшков с 3 апреля 1931 г. возглавлял Секретно-политический отдел ГПУ Украины. 17 августа 1931 г. он уже был переведен в центральный аппарат ОГПУ-НКВД СССР, где долгое время был заместителем начальника важнейшего из подразделений органов – Секретно-политического отдела. Люшков информировал центр о ликвидации Киевским особым отделом контрреволюционной шпионской организации, в которую входил сын врача Косткевич, близко связанный с церковными активно контрреволюционными кругами Украины и всего СССР. Может быть, успешное раскрытие «шпионской организации» способствовало выдвижению чекиста. (Этот чекист в 1938 г. бежал в Маньчжурию, где рассказал о методах работы ОГПУ.)

Показания Косткевича широко использовались в деле «Истинно-Православной Церкви». Это следственное дело (ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377) было наиболее крупным церковным делом начала 1930-х гг. Оно было спланировано заранее и велось несколько лет, охватив большую часть областей страны. Начало ему было положено арестом группы московских деятелей Церкви, священнослужителей и мирян, выступивших против июльской декларации митрополита Сергия (Страгородского) и взятого им курса на компромисс с безбожной властью. По этому делу было привлечено к ответственности и осуждено 3000 человек, среди них свыше 600 человек священнослужителей, среди которых были 12 архиереев (такие, как митрополит Иосиф (Петровых), епископы Димитрий (Любимов), Сергий (Дружинин), Алексий (Буй), Максим (Жижиленко) и др.), 14 профессоров и преподавателей вузов (А. Ф. Лосев, Д. Ф. Егоров, Н. В. Петровский и др.). В числе главных лиц, привлеченных по этому делу, был и М. А. Новоселов.

Косткевич показал, что после разговоров с киевскими архиереями о желательности передачи за границу сведений о положении Церкви он отправился к архиепископу Василию (Богдашевскому), чтобы сообщить о появившейся возможности передать нужные сведения. Архиепископ Василий отнесся к этому чрезвычайно сочувственно, но якобы сказал, что в настоящий момент далек от дел, мало что знает, а поэтому посоветовал обратиться к Экзарху Украины митрополиту Михаилу (Ермакову), знакомому с Косткевичем ранее.

По показаниям Косткевича, в 1928 г. в Михайловском монастыре произошло свиданием Косткевича с митрополитом Михаилом, который, выслушав Косткевича, согласился воспользоваться предложенным способом связи с условием не называть его имени.

Через несколько дней состоялась вторая встреча с митрополитом Михаилом, на которой последний сказал, что желал бы передать за границу некоторые документы, – в частности, его декларацию с поправками следователя С. Т. Карина, протоколы епископских съездов в Киеве, меморандум на имя польского митрополита Дионисия, «Обзор всех событий в жизни Русской Церкви», сведения о ссыльных епископах. (Видно, что список переданных документов сильно отличается от того, который был указан А. П. Вельминым в письме к Б. А. Евреинову.)

Первым из них указана декларация митрополита Михаила, изданная 17 ноября 1927 г. очень небольшим тиражом[390]. Документ, как и декларация митрополита Сергия, написан под сильнейшим нажимом властей[391]. По словам Г. А. Косткевича, митрополит Михаил выделил абзацы, которые были добавлены С. Кариным по тексту проекта декларации, составленному митрополитом. «Экзарху ничего не оставалось, как эти добавления принять. Митрополит Михаил хотел, чтобы зарубежные иерархи увидели, в какой мере декларация была вынужденной и в каких частях просто была навязана ГПУ»[392]. Целью посылки митрополитом Михаилом данного документа, по словам Косткевича, было сгладить то неприятное впечатление, которое произвела декларация, «реабилитировать себя прежде всего в глазах как русского, так и иностранного заграничного духовенства»[393].

Текст декларации митрополита Михаила с выделенными фрагментами, написанными С. Т. Кариным, не обнаружен, нет и упоминания о нем в письмах Вельмина. Но то, что он существовал, – несомненно. Ведь именно С. Т. Карин, который вносил в проект декларации свои изменения и добавления, допрашивал Косткевича и составлял записку и, следовательно, знал о его существовании.

По словам Косткевича, митрополит Михаил якобы поддержал идею обратиться к митрополиту Евлогию с просьбой провести сбор средств в пользу ссыльных. Косткевич показал, что текст декларации с поправками Карина, протоколы епископских съездов и меморандум о польской автокефалии он отправил Вельмину, однако в письмах Вельмина Евреинову о такой посылке не говорится. Скорее всего, эти документы посланы не были. Косткевич признается также в отправке своего препроводительного письма на имя Вельмина относительно необходимости связи с митрополитом Евлогием, установок о легализации, обращении к иностранным правителям, вопросе о ссыльных епископах (под этим понимались архиереи как находящиеся в ссылках, так и заключенные в тюрьмах и лагерях), о денежной помощи, о переговорах с митрополитом Дионисием и пр. Как говорилось ранее, многие из этих вопросов – но не все – действительно поднимались в письме Косткевича Вельмину. Однако письмо было написано 30 апреля 1927 г., а митрополит Михаил вернулся в Киев из ссылки на Кавказ только в сентябре 1927 г., то есть благословлять и обсуждать по крайней мере первую посылку документов он не мог. Осенью 1929 г. митрополит Михаил скончался.

Второй документ, который митрополит Михаил якобы хотел передать за границу, был протокол епископского съезда в Киеве. Этих съездов в 1928 г. было два. 25 января 1928 г. в Киеве состоялся съезд епископов Украины, продолжавшийся три дня. На нем были заслушаны доклад Экзарха Украинской Церкви митрополита Михаила (Ермакова) об открытии Патриаршего Управления и Временного при нем Священного Синода, первое и второе послания митрополита Сергия и Временного при нем Священного Синода, а также послание митрополита Михаила об организации Высшего церковного управления и епархиальных управлений на Украине. На августовском съезде 1928 г. были лишены кафедр 17 украинских епископов, находившихся в ссылке. Эти документы или ссылки на них в переписке также не обнаружены[394].

Третьим документом был меморандум на имя польского митрополита Дионисия о польской автокефалии[395]. Меморандум тоже обнаружить не удалось.

Четвертым документом указан уже известный «Обзор…», составленный якобы по поручению митрополита Михаила. Косткевич указывал, что «Обзор…» должен был осветить жизнь Церкви как до легализации, так и после нее, показать роль государственных органов, ведающих церковными делами, а именно соответствующих отделений ГПУ, которыми в Москве ведает Тучков, а в Харькове Карин. При чтении «Обзора…» должна была стать понятной сущность легализации, почему представители церковной власти были вынуждены на нее согласиться, новые методы властей в борьбе с Церковью и способы членов Церкви отстоять свое существование. Как видно из ранее изложенного, содержание «Обзора…» было совершенно иным.

Пятое, что подлежало передаче за границу для широкого опубликования, – это сведения о ссыльных епископах. Эту информацию, по словам Косткевича, митрополит Михаил должен был получить от архиепископа Константина (Дьякова) из Москвы и передать Георгию Александровичу. Список 117 епископов, как уже говорилось, был послан ранее и увидел свет в июле 1927 г. Здесь речь идет о новом списке. Это был уже список 197 епископов, на котором последовательность епархий была в алфавитном порядке. На полях чернилами указывалось место ссылки или заключения. В конце списка находился штамп «Заместитель Патриаршего Местоблюстителя», скрепленный круглой печатью «Московской Патриархии» и чьей-то неразборчивой подписью. Этот список, по словам митрополита Михаила, исходил непосредственно из Синода митрополита Сергия. Его надо было использовать для составления списка ссыльных и снабдить предисловием, указав, что он является лучшим доказательством того, почему пришлось идти на легализацию[396]. Список опубликован не был, но обнаружился в Архиве Архиерейского Синода Русской Православной Церкви[397]. Скорее всего, он был в числе документов, отправленных в Варшаву Вельмину.

В других показаниях список пересланных документов варьируется, и в них фигурирует уже не митрополит Михаил как инициатор посылки, а архимандрит Ермоген, за которым стоял митрополит Сергий или некий «центр». Чекисты заподозрили обвиняемого в неискренности.

Они, изложив его показания, сообщают свои соображения:

«К этим показаниям в части, касающейся связи Косткевича с умершим экзархом Михаилом, мы отнеслись критически, приняв все меры к проверке правдоподобности их. Мы подозревали, на основании целого ряда неправдоподобно освещенных в показаниях Косткевича фактов, что он, являясь польским шпионом, старается свою вину частично переложить на умершего митрополита Михаила. Если же он действовал от какой-то группы, то такой ссылкой на митрополитов Михаила и Константина Косткевич пытается отвести подозрения от действительных виновников. Между тем, по всем данным, которые мы имеем, Косткевич, разорвав фактически после опубликования деклараций с Михаилом и Константином, очень тесно был до 1930 г. и частично даже в 1930 г. связан с ультраправославными кругами, в частности, попом Селецким (Харьков), епископом Филаретом[398], Жураковским, архиепископом Василием Богдашевским (Киев), епископом Сергием Кулинским [ошибка; следует: Куминским] и др. ссыльными».

Сотрудники Украинского ГПУ Люшков и Карин добавляют интересную деталь: «К тому же нам было известно, что Михаил и Константин после разрыва ультраправославных с ними отзывались о Косткевиче как об “авантюристическом молокососе” (ему 27 лет)»[399].

Косткевича допросили снова. На этот раз он отказался от своих прежних показаний и заявил, что никаких поручений от митрополита Михаила и митрополита Константина о связи с заграницей он не получал и дал показания, чтобы «свалить всю вину на умершего Михаила»[400].

Помета Е. А. Тучкова на «Записке» гласит: «т. Полянскому. Над первой версией в показаниях Косткевича нужно еще поработать, несмотря на то что Косткевич отказался от этой версии. Возможно, что он и теперь крутит <…>[401]. Догадка была не лишена оснований, Г. А. Косткевич старался выйти из положения с минимальными потерями для себя и своих знакомых.

Однако, по-видимому, под сильным нажимом следователя он стал давать подробные признательные показания.

Показания архимандрита Ермогена (Голубева) и Г. А. Косткевича об участии митрополита Сергия в передаче документов за рубеж

Архимандрит Ермоген (Голубев) был сыном профессора Киевской духовной академии и Киевского университета св. Владимира, доктора церковной истории С. Т. Голубева. В 1919 г. окончил Киевскую духовную академию. В сентябре 1919 г. епископом Феодором (Поздеевским) был пострижен в монашество. Той же осенью Св. Патриарх Тихон направил молодого иеродиакона миссионером в Киево-Печерскую лавру. В 1921 г. (или 1920 г.) Патриарх рукоположил его во иеромонаха. В 1920–1921 гг. о. Ермоген назначен членом Духовного собора Киево-Печерской лавры. В 1923 г. возведен в сан архимандрита. Служил в Киево-Печерской лавре. В ночь на Великий четверг 1923 г. были арестованы все православные епископы, пребывавшие в Киеве – Димитрий (Вербицкий), Василий (Богдашевский), Алексий (Готовцев) и Назарий (Блинов), наместник лавры архимандрит Климент, архимандрит Ермоген и три священника, в том числе о. Анатолий Жураковский.

Архимандрит Ермоген и священник Анатолий Жураковский были отправлены в г. Краснококшайск (ныне Йошкар-Ола). Они поселились в одном доме и почти каждый день совершали богослужение. Там же они были ненадолго арестованы. В 1924 г. в ссылку к своим духовным отцам приехал Георгий, рассказал о новостях церковной жизни, о намечаемых церковных группировках, а также о том, что он состоит членом совета лаврской общины и привез им денег от нее[402].

В 1924 г. исповедники получили свободу. О. Ермоген был единодушно избран братией лавры наместником; избрание было утверждено митрополитом Сергием (Страгородским).

С Косткевичем о. Ермоген познакомился в 1921 или 1922 г. у священника Анатолия Жураковского. Косткевич на допросе 31 января 1931 г., который вел следователь Карин, говорил, что был тесно связан с двумя лицами: священником Анатолием Жураковским и архимандритом Ермогеном (Голубевым). И того и другого он считал своими духовниками. Он давал показания: «…общение с ними составляло “святая святых” моей души, и в особенности в пору 1922–24 гг., с ними же связаны и мои планы на всю мою дальнейшую жизнь»[403].

Выход июльской декларации поставил архимандрита Ермогена, как все духовенство Киева, перед выбором – принять этот документ или примкнуть к группе противников декларации, во главе которой стоял его друг священник Анатолий Жураковский. Вероятно, стремясь разобраться в ситуации, архимандрит присутствовал на первом собрании ленинградских противников июльской декларации в декабре 1927 г. на квартире протоиерея Феодора Андреева, где присутствовали епископ Димитрий (Любимов), протоиерей В. Верюжский и др. Присоединиться к оппозиционерам о. Ермоген отказался.

В собственноручных показаниях, хранящихся в следственном деле, он писал:

«Лично я до последнего времени не мог искренно принять декларацию м[итрополита] Сергия. Принял ее лишь внешне, ради сохранения церковного единства. Моими единомышленниками в этом вопросе были прот[оиерей] М. Едлинский и прот[оиерей] А. Глаголев. Мы поддерживали друг с другом связь и устанавливали общий взгляд на декларации м[итрополитов] Сергия и Михаила и на раскол священника Жураковского. Не принимая искренне декларации, особенно из-за смущающих верующих выражений, мы убеждали не производить из-за этого раскола и решительно выступали против раскола Жураковского, так как не видели церковно-канонических оснований для него, усматривая в декларации политический акт»[404].

Поддерживая тесное общение с митрополитом Сергием, о. Ермоген стал связующим звеном в передаче информации из-за рубежа митрополиту Сергию. Еще в 1926 г. он через Николая Николаевича Буркова, который находился в переписке с митрополитом Антонием (Храповицким), получал церковные новости об эмигрантских деятелях Церкви[405].

Н. Н. Бурков был по-своему замечательной личностью. Заочный крестный сын митрополита Антония (Храповицкого), знакомого с отцом Николая Николаевича, Бурков служил в царской армии, в 1915 г. попал в германский плен. После того как правительство гетмана Скоропадского договорилось с немцами о возврате военнопленных, выехал в Киев. По протекции митрополита Антония стал начальником лаврской домовой охраны. Переписывался с келейником митрополита Антония архимандритом Феодосием, получая от него сведения о зарубежной Церкви, в свою очередь сообщая в Сремские Карловцы сведения о киевских знакомых. В 1927 и 1931 г. подвергался аресту[406]. Один из каналов передачи информации о Зарубежной Церкви митрополиту Сергию шел через Буркова.

На допросе архимандрит Ермоген показывал, что Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий попросил его проверить слух о кончине митрополита Антония (Храповицкого). Архимандрит Ермоген навел справки через Н. Н. Буркова и ответил митрополиту Сергию. После этого архимандрит Ермоген продолжал делиться с митрополитом Сергием церковными новостями, полученными через Буркова.

Деятельность Косткевича продолжила и расширила этот поток.

В течение 1929 г. Вельмин не получал писем из Киева, в этот период с полученной информацией знакомились архимандрит Ермоген и священник Анатолий Жураковский.

Архимандрит Ермоген (Голубев), как и Косткевич, был арестован по делу военно-офицерской организации «Весна». Во время следствия он признался, что с помощью Косткевича на протяжении длительного времени посылал за границу тенденциозную информацию о положении Православной Церкви в СССР в надежде вызвать вмешательство «белоэмигрантского общественного мнения в церковную жизнь СССР с целью принудить Советское правительство ослабить нажим на церковь»[407].

По его показаниям, события развивались следующим образом. В апреле или мае 1927 г. Г. А. Косткевич сообщил архимандриту Ермогену, что он имеет возможность через знакомого передать за границу списки ссыльных священнослужителей, и просил его совета. Архимандрит Ермоген одобрил начинание и дал Косткевичу фотографию группы соловецких ссыльных епископов. В начале зимы 1928/29 г. Косткевич информировал архимандрита Ермогена о своей переписке и о своем намерении в связи с совещанием епископов в Харькове в 1927 г. посылать за границу информацию церковного характера. В эти планы архимандрит Ермоген посвятил митрополита Сергия.

Часто обязанности курьера при контактах митрополита Сергия и архимандрита Ермогена исполнял архимандрит Феодосий (Михайловский), служивший в Китаевской пустыни (со схиархиепископом Антонием (Абашидзе). На допросе 26 февраля 1931 г. архимандрит Феодосий показывал: «Утверждаю, что между мною, архимандритом Голубевым и митрополитом Сергием была организационная связь на основе не только церковного порядка, но и нашей контрреволюционной деятельности. Подтверждаю это следующими фактами. Я являлся передаточным звеном между архим[андритом] Голубевым и митр[ополитом] Сергием и возил секретные материалы от Голубева к Сергию о нашей контрреволюционной деятельности и ответы Сергия. Голубев эти материалы хранил у себя на квартире в Китаево, часть у меня и часть у послушника Петра Русакова, прочие в Китаеве на даче Барановского. Кроме того, я лично митр[ополиту] Сергию, будучи в Москве в начале декабря 1930 г., говорил о том, что через польское консульство я направляю материал за границу. Митр[ополит] Сергий улыбался и говорил: хорошо, хорошо»[408].

Интересна трактовка Косткевичем сюжета с пересылкой материалов митрополиту Сергию. Как известно, митрополит по настоянию Тучкова вынужден был обратиться к зарубежному духовенству в лице митрополита Евлогия с предложением стать на путь лояльности и прекратить все контрреволюционные выступления. Было издано постановление Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) и Временного при нем Патриаршего Священного Синода о русском заграничном духовенстве от 14 июля 1927 г.[409]

Однако, издав этот указ, митрополит Сергий (по показаниям Косткевича) был озабочен тем, как отнесутся к акту, изданному за его подписью, заграничные иерархи. Вскоре вышедшая декларация также могла вызвать весьма неоднозначную реакцию. Включение митрополита Сергия в переписку должно было, по словам Косткевича, смягчить реакцию на изданные под давлением властей документы. «Надо было разъяснить Евлогию двойственную политику легализации, просить его дать удовлетворительный ответ на требование о лояльности и указать, что ответ этот по существу не должен ни в коей мере связывать его в к[онтр]-р[еволюционной] деятельности и дан ради сохранения связей с Москвой и удовлетворения Соввласти. По существу же от него не требовалось никакой лояльности и даже, наоборот, считалось желательным сохранение связей с Москвой именно для того, чтобы все его антисоветские выступления в дальнейшем могли бы делаться им как представителем Русской Церкви. Эти выступления его, по словам Константина, м[итрополит] Сергий считал желательным и необходимым в общей системе борьбы с Соввластью и в них и состояла особая роль, “миссия” эмиграции и зарубежного духовенства»[410].

В конце зимы 1928/29 г., как показывал архимандрит Ермоген, Косткевич принес ему на квартиру в Батышевом переулке в Киеве полученные им через польское консульство вырезки из иностранных газет, в которых были опубликованы статьи П. Н. Милюкова, А. В. Карташева, Н. А. Бердяева, В. В. Зеньковского, где проблема легализации Церкви в СССР и другие связанные с этим вопросы излагались в желательном для митрополита Сергия ключе. Косткевич сообщил архимандриту Ермогену о создании в Париже комитета при участии митрополита Евлогия в составе протоиерея С. Булгакова, Карташева, Демидова, Бердяева, Зеньковского и других для связи с церковными кругами СССР. В задачи комитета входит помощь ссыльным. Это, по словам Косткевича, сообщенным архимандритом Ермогеном, явилось следствием переданных за границу материалов.

Косткевич показывал на следствии, что именно влияние чисто политических сил (Республиканско-демократического объединения) сказалось в неприятии эмигрантами позиции церковной оппозиции митрополиту Сергию. Точка зрения русских эмигрантов, говорил он, заключалась в том, что «церковная организация в СССР является фактически единственной общественной организацией, не оказавшейся в сфере влияния Соввласти и Компартии. В недрах церковной организации нет и не может быть комфракций, партячеек, которые поправляли бы и регулировали их жизнь и деятельность. Эта внесоветскость церковных организаций внутри СССР делает их плацдармом возможной организации антисоветских элементов и создания к[онтр]р[еволюционной] базы. Кроме того, легальность или во всяком случае полулегальность бытия церк[овных] организаций освобождает от необходимости подпольных методов организации. Исходя из этих соображений <…> надо высоко ценить роль церковных организаций как фундамента готовящейся борьбы с Соввластью»[411].

Косткевич сообщал архимандриту Ермогену точку зрения членов Республиканско-демократического объединения – о необходимости решительной борьбы организации с теми церковными группами, которые выступали против политики «легализации».

В феврале 1930 г., во время кампании в защиту Церкви в СССР, Косткевич принес архимандриту Ермогену полученные им через польское посольство вырезки из заграничных газет, посвященные церковным делам, и сказал, что считает своевременным послать за границу информацию о положении Церкви в СССР.

Архимандрит Ермоген, вероятно обсудив с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя эту проблему, поддержал намерение, добавив, что надо вновь и решительно поставить вопрос о вмешательстве заграницы в дела Церкви в СССР, так как в связи с усилением гонений митрополит Сергий чувствовал свое бессилие изменить ситуацию. Митрополит высказал соображение, что, возможно, общественное мнение заграничных деятелей повлияет на советскую власть и заставит уменьшить репрессии, как это было в 1923 г. при аресте Патриарха Тихона.

После опубликования интервью, данных митрополитом Сергием советским и зарубежным корреспондентам, архимандрит Ермоген информировал Косткевича об их вынужденности и сообщил о том, что ценой этих интервью была спасена жизнь архиепископа Аверкия (Кедрова) и епископа Леонтия (Матусевича), которым «за связь с заграницей» угрожал расстрел. Митрополит Сергий через архимандрита Ермогена приложил все усилия для того, чтобы за границей интервью были поняты как вынужденный акт, с помощью которого Церковь надеялась получить некоторые уступки. С помощью о. Ермогена Косткевичу был передан текст обращения митрополита Сергия к Смидовичу, из которого явствует, «насколько и в данном случае закулисная политика рознилась от официальной»[412].

Все это, по словам о. Ермогена, был «реабилитирующий м[итрополита] Сергия материал», вскрывающий двойственность политики легализации, которая рассматривалась «как политический маневр, благодаря которому ему удается наладить высшее церковное и местные епархиальные управления, вернуть ссыльных епископов» и т. д.[413]

Был передан за границу и список гонимых архиереев, который получил название «Список православных епископов, подвергавшихся гонениям до 1 марта 1930 г.». Деятели, посылавшие этот список, желали, чтобы он был опубликован 19/III 1930 г., в день всемирных молитв о Русской Церкви[414]. Его сопровождала статья «По поводу “Списка православных епископов, подвергавшихся гонениям до 1 марта 1930 г. в СССР”»[415] (все документы не были опубликованы).

По поручению архимандрита Ермогена Косткевич собирал материал, необходимый для составления обзоров о положении Церкви в Советской России. Вероятно, это была статья «К вопросу о положении Православной Церкви в СССР», включающая главы: «Правовое положение религии и Православной Церкви», «Методы борьбы Советской власти с религией и православной Церковью в частности»[416].

По словам Косткевича, главным источником информации был архимандрит Спиридон (Кисляков) (здесь Георгий Александрович использует применявшийся прием, называя уже умершего деятеля). Сведения о закрытии Дивеевского и Саровского монастырей получены были, как уже говорилось, от протоиерея М. Едлинского, который о готовящейся пересылке документов якобы ничего не знал.

В какой-то степени замысел «реабилитировать» митрополита Сергия с помощью записки к Смидовичу и других материалов, удался, по крайней мере в среде парижских деятелей эмиграции. Итак, мы видим, что на следствии выявлены были принципиально различающиеся по своим идейным установкам документы, посланные Косткевичем: одни содержали материалы, оправдывающие митрополита Сергия, другие – крайне отрицательную оценку его деятельности.

Участие священника Анатолия Жураковского в создании документов для передачи за границу

В начале XX в. в Киеве действовало Киевское религиозно-философское общество («Киевское общество по изучению религии и философии») (1906–1917), последним председателем которого был В. В. Зеньковский. По словам Бердяева, это и подобные общества в Москве и Санкт-Петербурге «были одним из выражений духовного брожения, проводником мысли того времени»[417]. В киевском религиозно-философском обществе, в отличие от подобных в Москве и Санкт-Петербурге, активно участвовали профессора духовной академии: П. П. Кудрявцев, Ф. И. Мищенко, И. Т. Четвериков, В. И. Экземплярский. Последний, в 1911 г. отстраненный от преподавания в Киевской духовной академии за статью «Гр. Л. Н. Толстой и св. Иоанн Златоуст в их взгляде на жизненное значение заповедей Христовых», создал свой печатный орган – журнал «Христианская мысль». В 1917 г. возвратился к преподаванию в Киевской духовной академии.

В. И. Экземплярский стал духовным наставником одаренного юноши, Анатолия Жураковского, будущего пастыря, сыгравшего немалую роль в церковной жизни г. Киева. Еще в годы обучения в гимназии Анатолий стал посещать собрания Киевского религиозно-философского общества, а затем и выступать на его заседаниях. Он исследовал серьезные темы, опережающие его возраст, – христианский брак, смысл загробной жизни и др. В 1917 г. попал на фронт. Вернувшись в Киев, Анатолий подружился с архимандритом Спиридоном (Кисляковым), который также недавно вернулся с войны, полный тяжелых разочарований и душевных травм после всего увиденного на фронте. Архимандрит Спиридон – яркая, экзальтированная личность, в деятельности которого проявлялись несокрушимая вера, жажда служения «страждущим и обремененным», конфликты со священноначалием и вера в свою исключительность. Архимандрит Спиридон основывает братство Сладчайшего Иисуса, окормляя нищих киевлян.

Организатор братства ставил себе целью демократизацию церковной жизни, возрождение древних христианских обычаев, реформы церковного быта. В 1918 г. Анатолий вместе с о. Спиридоном занимается помощью пострадавшим после обстрела Киева. Деятельность архимандрита Спиридона была поддержана Патриархом Тихоном, который разрешил ему служение при открытых царских вратах.

В 1920 г. Анатолий тяжело заболел туберкулезом, однако, несмотря на это, принял решение стать священником. Архимандрит Спиридон помог ему получить приход в с. Андреевка Киевской области. Вскоре о. Анатолий вернулся в Киев, где стал настоятелем бывшей домовой церкви св. Марии Магдалины при детском приюте. В эти годы вокруг общины священника Анатолия сложилась духовная семья, были организованы братство и сестричество. Он быстро обрел популярность среди киевской интеллигентной молодежи.

Косткевич сообщал в своих показаниях на следствии:

«В 1921 г. свящ[енник] А. Е. Жураковский был переведен из села Красногорки под Киевом в церковь при Паньковском детском доме на Никольско-Ботанической улице. Служа и проповедуя там, он обратил на себя сразу внимание как своим ораторским талантом, так и тем, что в отношении к своим прихожанам он был совершенно чужд свойственных большинству духовенства “поповских” меркантильных приемов. Благодаря этому в церкви его стало бывать много народу. Кроме того, поскольку он был высокообразованный, окончивший Киевский университет, с богатой философской эрудицией, – проповеди его и беседы, устраиваемые в храме на разные религиозно-философские темы, – привлекли к нему главным образом интеллигенцию.

Выступление его в 1922 г. на большом диспуте в городском театре на тему “наука и религия” еще более обратило на него внимание. Наконец, то, что в своей богослужебной практике он допускал много новшеств и был вообще свободен от традиционных староцерковных форм, также способствовало его успеху и привлечению в его храм главным образом интеллигенции и молодежи»[418].

Июльская декларация 1927 г. породила на Украине, как и всюду, ропот недовольства, однако подавляющая часть украинского епископата, остававшегося на свободе, не выразила открытый протест. Осенью 1927 г. освобожденный из ссылки митрополит Михаил (Ермаков) по принуждению издал подобную декларацию, и таким образом состоялась «легализация» и на Украине.

По-другому встретил события в церковной жизни лета и осени 1927 г. о. Анатолий. Он оказался среди самых непримиримых и принципиальных борцов с «новым курсом» Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Скорее всего, именно ему принадлежит одно из наиболее ранних и сильных произведений, направленных против июльской декларации, «Киевское воззвание». Оно было передано (или привезено самим о. Анатолием) в Ленинград и быстро стало распространяться в копиях. Новоселов назвал его «самым популярным, имевшим широкое хождение, как документ, выражающий в четкой и красивой форме, в литературной форме – мнение церковников, стоящих на противоположной с Сергием точке зрения»[419].

Сам о. Анатолий писал в своих показаниях на следствии:

«Когда митрополит Сергий и митрополит Михаил выступили со своими декларациями, для меня стало ясно, что они готовы поступиться нравственными принципами христианства, основами Евангелия. Дело шло не об отдельном каком-либо поступке, не об отдельном деянии епископа, а об определенном учении, имеющем принципиальное богословское содержание и возвещаемом от имени Церкви. Я оставляю совершенно в стороне политический момент, вопрос о том, о какой власти, о какой гражданственности идет дело в декларации. Но ни о какой власти и ни о какой гражданственности христианин не может сказать, что “ее радости – это его радости”, “ее печали – его печали”, никакая война, никакие политические события Церковью не могут быть приняты как события ее внутренней жизни, которым она отдает свое сердце. Делать это, возвещать такие принципы от имени Церкви – это значит растворять Церковь в стихии мира»[420].

Естественно, что антисергианскую позицию о. Анатолия восприняли его духовные чада, среди которых он пользовался непререкаемым авторитетом.

Одна из них, Валентина Ждан, писала впоследствии в своих воспоминаниях:

«Это был период после появления “Декларации” митрополита Сергия. Настоятель храма, приютивший нашу общину, о. Александр Глаголев, хотя и не сочувствовал “Декларации”, но, не желая нарушить церковное послушание, принял ее, а о. Анатолий Жураковский, молодой и горячий, признать ее отказался, и наша община оказалась без храма… Все эти события происходили в самом начале января 1929 года…»[421]

Позицию священника Анатолия Жураковского разделял архимандрит Спиридон (Кисляков). К ним присоединились протоиерей Димитрий Иванов, священники Андрей Бойчук, Леонид Рохлиц, Евгений Лукьянов. Протоиерей Димитрий Иванов показывал на следствии, говоря об оппозиционном духовенстве Украины:

«По значительности, широте и благоприятным условиям наиболее деятельным был Анатолий Жураковский. Он располагал: во-1-х, сконцентрированием (так в машинописной копии. – О. К.) около себя интеллектуальных интеллигентных сил в самых разновидных окрасках, во-2-х, около него были кадры учащейся молодежи, в-3-х, его община в своей структуре была за несколько лет налаженным и отлившимся в организованную форму аппаратом и, в-4-х, вследствие предыдущих причин он располагал и значительными материальными средствами. Он мог проникать в своей работе в разные слои общества и даже учреждения. Это объяснялось просто – у него всюду были свои люди и его поручения весьма быстро и точно [исполнялись]»[422].

В марте 1928 г. архимандрит Спиридон (Кисляков), священник Анатолий Жураковский, протоиерей Борис Квасницкий, священник Леонид Рохлиц и ряд других священнослужителей передали Экзарху Украины митрополиту Михаилу (Ермакову) коллективное письмо с протестом против основных пунктов его декларации. По свидетельству о. Анатолия на следствии, митрополит Михаил разорвал письмо, не читая.

Группа просуществовала недолго. «Скоро обнаружилось, что никакого единства и никакой “группы” в Киеве нет, – писал о. Анатолий. – Между архимандритом Спиридоном и мною с одной стороны и священниками, служащими в Покровской церкви (Леонид Рохлиц, Борис Квасницкий), с другой обнаружился настолько резкий антагонизм по вопросу о путях и методах церковной работы, что всякое личное общение между нами и даже между прихожанами нашего храма прекратилось»[423].

Священник Анатолий Жураковский был арестован в Киеве в ночь на 15 октября 1930 г. в своей квартире на Андреевском спуске (д. 5). Первые допросы вел уполномоченный киевского ГПУ УССР В. Черноморец. Часть показаний были написаны самим о. Анатолием, часть записана следователем. Вначале о. Анатолий рассказывал о своей семье, формировании убеждений, об отношении к декларации митрополита Сергия. Он сообщил, что в сентябре 1928 г. по письменному заявлению был принят в общение с архиепископом Гдовским Димитрием (Любимовым).

По предписанию Секретного отдела ГПУ УССР уполномоченный этого отдела В. Черноморец 8 ноября 1930 г., «рассмотрев агентурную и следственную переписку на гражданина Жураковского Анатолия Евгеньевича», постановил направить его в сопровождении спецконвоя в распоряжение ОГПУ в Москву[424]. Однако в ноябре 1930 г. допросы проводились еще В. Черноморцем в киевской тюрьме. Следователи не добились от обвиняемого существенных признаний.

В Москве о. Анатолия поместили в Бутырскую тюрьму. С декабря 1930 г. вести допросы стал начальник 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ И. В. Полянский. Из материалов дела видно, что следствие явно стремилось дать делу политическую окраску. Вначале обвиняемый отрицал наличие каких-либо политических соображений при отходе от митрополита Сергия его самого и его знакомых. Но по-видимому, после того как на подследственного был оказан нажим, в своих собственноручных показаниях от 31 января 1931 г. о. Анатолий стал рассказывать о деятельности Косткевича:

«Единственным случаем, когда мне, безо всякого на то с моей стороны желания, пришлось соприкоснуться с фактом не вполне церковного свойства, я считаю следующий. В 1921 г. я познакомился на похоронах доктора Косткевича Александра с его сыном, Косткевичем Георгием Александровичем. <…> В дальнейшем у нас отношения с ним продолжались то более, то менее интенсивно на почве церковных интересов и личного свойства. Я знаю, что он интересовался вопросами церковно-административного характера, бывал у епископов Макария (Кармазинова) [правильно: Кармазина] и епископа Сергия Каминского [правильно: Куминского], как будто, насколько помню, епископа Радомысльского <…>. Я был против его увлечения этой деятельностью, считая, что для Церкви и для него лично будет полезнее изучение им научных церковных дисциплин»[425].

17 февраля 1931 г. следователь записывает слова обвиняемого о том, что он, «желая давать вполне искренние показания», будет «говорить вполне искренне» обо всем, что ему известно. Отец Анатолий вновь сообщает, что в 1929 г. Косткевич рассказал ему о своем намерении передавать за границу информацию о церковной жизни в СССР. Священник отнесся, по его словам, к плану отрицательно и предупредил Георгия об опасности этого дела и для него и для Церкви. Однако отношение о. Анатолия к передаче информации изменилось, когда Георгий принес вырезки из эмигрантских газет по поводу событий в Русской Церкви. Неожиданно для о. Анатолия выяснилось, что отношение к деятельности митрополита Сергия со стороны митрополита Евлогия (Георгиевского) и его окружения в целом сочувственное. Это огорчило о. Анатолия. Ведь среди этого окружения был наставник о. Анатолия В. В. Зеньковский, другие знакомые по Киеву деятели, мнением которых он очень дорожил. «Я хотел бы, – писал о. Анатолий в своих показаниях, – чтобы их мнение было иным»[426].

И тогда о. Анатолий решил постараться с помощью переписки поставить в известность В. В. Зеньковского о том, что «его старые друзья по киевскому религиозно-философскому обществу принадлежат к оппозиционной Сергию группировке, к которой принадлежит митрополит Иосиф, архиепископ Дмитрий и др.».

Поскольку весной 1930 г. внимание Западной Европы было привлечено к положению Церкви в СССР благодаря выступлениям Римского Папы и архиепископа Кентерберийского в защиту верующих, о. Анатолий счел своевременным представить материалы для поднятой кампании, надеясь на вмешательство иностранных государств. Он просмотрел составленный Косткевичем обзор, в котором под влиянием о. Анатолия был усилен антисергианский пафос. Летом 1930 г. Косткевич сообщил своему духовному отцу, что от Вельмина получен ответ, в котором говорилось, что оппозиционная точка зрения по отношению к митрополиту Сергию неприемлема и поэтому он направил информацию не непосредственно церковным деятелям, а, как мы знаем, Милюкову. Это инспирировало уже приведенное ранее гневное письмо А. П. Вельмину от 23 июня 1930 г., которое, судя по эмоциональному накалу, конечно, написано под сильным влиянием о. Анатолия.

Под давлением следователя о. Анатолий сообщает новые обстоятельства этого дела:

«Мне представляется, что в своих симпатиях к истинно-православным Косткевич был самостоятелен. Однако я допускаю возможность и своего влияния в этом отношении, т. к. моя антипатия к делу митрополита Сергия, к его позиции была очень велика и могла оказывать влияние на окружающих. Мое соучастие в деле Косткевича было сделано за мой собственный страх, без ведома кого-либо из деятелей истинно-православной церкви»[427].

И. В. Полянский добился признания своей вины подследственным, который признал «акт свой» «контрреволюционным» (показания от 19 февраля 1931 г.). Трагичны слова пастыря: «Я признаю контрреволюционным свое поведение в делах Косткевича»[428].

Отец Анатолий Жураковский был в 1931 г. приговорен к высшей мере наказания – расстрелу, с последующей заменой на десять лет ИТЛ (Свирские лагеря, Соловецкий лагерь, Беломорский канал) без права переписки. В 1937 г. о. Анатолий был арестован в лагере и помещен в тюрьму г. Петрозаводска и приговорен к новому сроку. Был расстрелян 3 декабря 1937 г. близ станции Медвежья гора (Сандормох), в Карелии.

Возникает вопрос, чьи интересы все же выражал Г. А. Косткевич, взяв на себя роль представлять Русскую Церковь за границей. С одной стороны, он находился под влиянием своего духовного отца, с другой – он не прерывал отношений с митрополитом Михаилом (Ермаковым), архиереями харьковского центра, архимандритом Ермогеном (Голубевым), другими не отошедшими от митрополита Сергия представителями духовенства.

Протоиерей Димитрий Иванов, принадлежавший к иосифлянам, в собственноручных показаниях писал: «…Косткевич – представитель организации правого крыла – постоянно имел отношение с организацией сергиевской ориентации»[429].

Косткевич сообщал, что его положение было «промежуточным»:

«Я был тесно лично связан с Жураковским и через его с группой отделившихся от М[итрополита] Сергия и Михаила. Но вместе с тем я был не менее тесно связан с Голубевым, Куминским, Кармазиным – придерживающимися политики М[итрополита] Сергия и Михаила. Поэтому я окончательно не мог причислить себя к одной из этих групп, окончательно не мог порвать с другой. Я поддерживал по-прежнему связи и с той и с другой. Кроме того, я не мог согласиться с точкой зрения отделившихся, что М[итрополит] Сергий и Михаил продали, так сказать, церковное дело, – я верил в искренность того, что из уст М[итрополита] Сергия передавали мне Арх[иепископ] Константин и Голубев»[430].

На вопрос следователя, почему Косткевич не порвал с группой о. А. Жураковского, он отвечал:

«…во-первых, в этом смысле моя личная связь с Жураковским и его влияние на меня были слишком сильны, во-вторых потому, что я должен был быть в курсе жизни и событий и этой группы, рассчитывая тактически смягчить его позицию в отношении М[итрополита] Сергия и подготовить возможное объединение обеих групп, что я считал церк[овно]-политически необходимым. К этому же сводилась и политическая линия РДО»[431].

Документы, составленные Косткевичем для передачи за границу, носили ярко выраженный антисергианский характер, были чрезвычайно эмоциональны и призывали к бескомпромиссному осуждению декларации. Получив от архимандрита Ермогена документы, он советовался со своим духовным отцом о дальнейших действиях и, скорректировав оценки, представлял ситуацию совсем не в том виде, в каком это было бы желательно митрополиту Сергию.

Именно под влиянием о. Анатолия были созданы такие документы, как «Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней», «Ответ Русской Православной Церкви на интервью…», письмо Г. А. Косткевича А. П. Вельмину от 23 июня 1930 г.

Г. А. Косткевич был приговорен к десяти годам лагерей. В заключении работал по специальности. Освободился перед войной, жил в Архангельске. В 1950-х гг. был вновь арестован и сослан в г. Курган (основанием для ареста послужили имевшиеся в МГБ УССР данные, что во время встреч с иностранцами вел антисоветские разговоры и клеветал на советскую действительность); здесь написал работу о лечении туберкулеза, которая привлекла внимание кого-то из высокопоставленных специалистов, добившихся его перевода в кремлевскую больницу. В начале 1960-х гг. переехал в Киев, заведовал кабинетом истории медицины института им. Стражеско.

Подготовленные им материалы явились источником сведений о положении Церкви в СССР и положили основу для дальнейших исследований. В этом огромная заслуга их автора.

М. А. Новоселов и сборник «Дело митрополита Сергия»

Июльская декларация 1927 г., подписанная митрополитом Сергием и членами Временного при нем Патриаршего Священного Синода, и последующие документы, изданные как продолжение новой церковной политики, породили лавину откликов протеста. Это были увещания и обращения архиереев и мирян к митрополиту Сергию, архиерейские послания и воззвания к собратьям и пастве, канонические разборы, личные письма, полемические произведения различного жанра и т. д. В числе обсуждавшихся документов были сама июльская декларация, указ митрополита Сергия о поминовении за богослужением от 8 октября 1927 г. и др. Многие документы содержали полемические обоснования отхода от митрополита Сергия, авторы небольшого числа посланий приводили аргументы в пользу воздержания от этого шага, распространялись и единичные документы в поддержку Заместителя Патриаршего Местоблюстителя.

Жена известного философа Алексея Федоровича Лосева Валентина Михайловна Лосева-Соколова, проходившая вместе с ним по «Делу всесоюзной контрреволюционной монархической организации церковников “Истинно православная церковь”», в своих показаниях относительно распространявшихся документов утверждала: «В этих церковных бумажках только и могла себя проявить живая мысль Церкви, т. к. не было ведь какого-нибудь церковного журнала, где всякий мог бы высказаться, время же для Церкви и мысли церковной трудное, мне казалось, что в этих листовках православная мысль ищет правильных путей, познает, что такое Церковь, послушание, авторитет и т. д., ищет форму отношения Церкви к атеистическому государству и т. д., что все эти листочки как бы соборное мнение Церкви <…> в важную для нее историческую эпоху»[432].

Священномученик Дамаскин (Цедрик) в показаниях на следствии 1930 г. писал: «В переживаемый нами период больших церковных потрясений естественно возникла целая литература, освещающая с разных сторон различные явления церковной жизни. Раз мы лишены возможности иметь свой орган, нужда находит себе выход в письмах, распространяющихся среди заинтересованных кругов. Даже официальные бумаги церковных органов распространяются только таким путем»[433].

Оповещение церковных деятелей о происходящих событиях и снабжение их копиями документов было особым подвигом, связанным с риском и требующим предприимчивости и бесстрашия. Ярчайшим примером такого подвига была организация святителем Дамаскином (Цедриком) экспедиций к митрополиту Петру в селение Хэ Обдорского района Тобольского округа с целью ознакомления его с текущими событиями церковной жизни.

В результате митрополит Петр смог выработать и переслать свое суждение о деятельности митрополита Сергия ему самому и ряду единомышленников. Письма Патриаршего Местоблюстителя митрополита Петра к своему Заместителю митрополиту Сергию из ссылки в Хэ стали центральным звеном в знаменитой полемике с митрополитом Сергием большой группы противников того нового курса в управлении Церковью, который был начат им изданием известной декларации 29 июля 1927 г. Многие из них задавались вопросом: какие полномочия имел митрополит Сергий для ее подписания? Наделил ли митрополит Петр своего Заместителя правом предпочесть унизительный компромисс с безбожной властью церковной свободе, за которую Патриарх Тихон и его сподвижники так много пострадали?

Неясность позиции митрополита Петра в этой полемике сдерживала оппозиционеров в их стремлении решительно отстаивать независимость и чистоту Церкви в наступившую эпоху гонений. Благодаря поездкам к митрополиту Петру гонцов епископа Дамаскина был получен ответ на вопросы многих архиереев и их паствы и высказана позиция Местоблюстителя сначала устно, а затем и в письменном виде. Ответы эти не получили широкого распространения, но дошли до тех, кому предназначались прежде всего, – до митрополита Сергия, митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), епископа Дамаскина и некоторых других лиц. Ответные письма митрополита Петра стали основанием для подтверждения каноничности позиции архиереев – противников декларации, во главе с митрополитом Кириллом отделившихся от митрополита Сергия.

В церковном источниковедении известен факт создания в конце 1920-х гг. большого сборника церковных документов, посвященных истории отхода от митрополита Сергия значительной части духовенства и мирян после июльской декларации 1927 г.

Этот сборник, в отличие от комплектов бумаг, хранившихся у церковных деятелей, имел четкую структуру, деление на главы, был составлен и композиционно оформлен как книга, предназначенная для опубликования[434].

Сборник был составлен и напечатан в двух экземплярах. Первый экземпляр машинописи сборника был отправлен за границу к Управляющему русскими западноевропейскими приходами митрополиту Евлогию (Георгиевскому), который вместе с некоторыми другими документами передал этот сборник в 1940 г. на постоянное хранение в Русский зарубежный исторический архив в Праге (РЗИА).. Этот экземпляр сборника ныне хранится в Государственном архиве Российской Федерации в фонде № 5991 («Митрополит Евлогий (Георгиевский)»). На титульном листе этого экземпляра сборника значится: «Дело митрополита Сергия: Документы к церковным событиям 1917–1928 гг.», внизу титульного листа выходные данные: «Китеж, 1929 год».

Название «Китеж» было очень популярно в среде русской эмиграции[435]. Евгений Чириков писал: «Помните ли Вы красивую сказку о городе Китеже? За время татарского нашествия на Русь Бог не хотел допустить, чтобы татары уничтожили град Китеж. И сотворил озеро, на дне которого Китеж продолжал существовать вместе со своими жителями, защищенный от татар. И часто со дна доносился звон колоколов. Мы, русские писатели и журналисты в изгнании, жители сейчас этого Китежа. А звон церквей наших – это победоносный ход нашей культуры»[436].

Второй экземпляр сборника повторил судьбу репрессированных христиан – был изъят при аресте и найден в одном из следственных дел членов церковной общины, не поминавшей митрополита Сергия[437]. Этот экземпляр является точным повторением первого, будучи второй машинописной закладкой одной и той же перепечатки[438].

Заголовок «Дело митрополита Сергия» и указание на условное место издания – «Китеж» – принадлежат только экземпляру, хранящемуся в ГА РФ. Этот экземпляр включал перечень документов, в котором были указаны разделы сборника – «От редакции» и «Введение». Тексты этих разделов не обнаружены. По-видимому, их написание только предполагалось.

Сборник состоит из 124 документов, среди которых несколько перепечатанных публикаций из советской прессы. В нем 452 страницы. В большинстве документов не указан автор. Иногда значится географическое происхождение – «Московский документ», «Киевский документ», «Ташкентский документ».

Временные рамки сборника 1917 г. – 7 февраля 1929 г. Судя по оформлению, цель сборника: дать картину церковной жизни 20-х гг. XX в., включив конфликт части Русской Церкви с митрополитом Сергием в контекст общего положения гонимой Церкви начиная с 1917 г. Поэтому события после выхода июльской декларации предваряются некоторыми посланиями Патриарха Тихона и постановлениями Священного Собора 1917–1918 гг., выписками из законодательных актов советского правительства и высказываниями Ленина о религии. В отдельной главе, названной «Колебания в Церкви», собраны документы Патриарха Тихона, которые можно трактовать как уступки большевистским властям, в частности «Предсмертное завещание Патриарха Тихона».

Сборник делится на несколько больших разделов: I. Перед роковым событием; II. Падение; III. Первые отклики; IV. Развертывание событий; V. Расправа; VI. Две церкви. VI. Выводы. Внутри разделов имеются подразделы. Заканчивается сборник «Молитвой о святой Церкви»[439]. Нетрудно заметить отрицательное отношение его составителей к мероприятиям митрополита Сергия после выхода июльской декларации, что отразилось в заголовках разделов и подразделов, например, «Падение», «Апология сергианства», «Митрополит Сергий перед судом совести». Диссонансом выглядит один из последних документов. Это появившаяся позже, судя по месту в конце сборника, статья Н. А. Бердяева «Вопль Русской Церкви» с полным оправданием позиции митрополита Сергия.

В составлении сборника активное участие принимали Михаил Александрович Новоселов, протоиерей Феодор Андреев и его жена Наталия Николаевна Андреева, Алексей Федорович Лосев и Валентина Михайловна Лосева-Соколова. Михаил Александрович Новоселов, прославленный на Архиерейском Соборе 2000 г. как мученик, после издания июльской декларации 1927 г. стал одним из идеологов оппозиционного митрополиту Сергию движения.

Активную роль в этом движении играл и протоиерей Феодор Андреев. Его жена Наталия Николаевна Андреева на одном из допросов давала такие показания:

«Идеологами отхода от митрополита Сергия и возникшей отсюда церковно-политической организации были мой муж и М. А. Новоселов, хотя последний, из боязни, как бы его именем не стали называть это новое образование, как, например, отошедших от митр[ополита] Сергия называли в Москве «новоселовцами», старался держаться в стороне, беседуя преимущественно с моим мужем»[440].

Отходы сопровождались созданием церковных документов, их интенсивной перепечаткой и пересылкой. Особенно активно организовывал работу по сбору, перепечатке и распространению документов М. А. Новоселов. Из Москвы в Ленинград, где часто останавливался Новоселов, и обратно оказией пересылались документы, шел обмен копиями.

В работе над сборником отражалось стремление М. А. Новоселова сплотить наиболее принципиальных представителей оппозиции и обличить колеблющихся пастырей, тех московских служителей алтаря, которые, высказав отрицательное отношение к митрополиту Сергию и не поминая его на богослужении, не выразили открыто свой протест. К ним он относил священномученика протоиерея Сергия Мечева, архимандрита Серафима (Битюкова) и некоторых других.

В статье «Краткая годичная история Русской Православной Церкви 1927–1928 гг.», опубликованной без указания автора в газете «Церковные ведомости» (Сремские Карловцы), машинописный вариант которой сохранился в «Деле “Истинно-Православной Церкви”», говорилось:

«Есть еще одно печальное явление среди ревнителей: разделение на строгих и умеренных. Первые порвали всякое общение с митрополитом Сергием и от него получили запрещение в священнослужении, но, однако, служат. Таких в Москве несколько цер[квей]. А другие, хотя имеют одни мысли с первыми, но разделяются в образе действий: указа о поминовении они не исполняют, но не отделяются и сами ни в коем случае с митрополитом Сергием служить не будут, но запрещения его боятся и некоторые из них с запрещенными за отказ исполнить указ вместе не служат, чем пользуется Синод митрополита Сергия…»[441].

Статья «Краткая годичная история Русской Православной Церкви 1927–1928 гг.» написана человеком из кружка М. А. Новоселова и, по сути, могла бы являться предисловием к «Делу митрополита Сергия». Прослеживается очевидная связь между этой статьей и указанным сборником. Публикацию статьи в «Церковных ведомостях» предваряет преамбула, где говорится: «Этот очерк только что получен из России очень известным всеми почитаемым духовным лицом. Автор его – известный ревнитель Православия – духовное лицо»[442]. Возможно, очерк был послан архиепископу Анастасию (Грибановскому), с которым у ряда церковных деятелей сохранилась письменная связь.

Теме отношения оппозиционеров к московским священнослужителям, не принявшим декларации, но и не объявившим открыто о своем отходе, посвящен неподписанный документ сборника под названием «Письмо к “печальнику” о Церкви Христовой» (от 1 февраля 1928 г.). В этом письме, в частности, имеется фрагмент о том, что некий «непоминающий» иерей (имелся в виду протоиерей Сергий Мечёв), показавший себя «столпом», бывал у митрополита Сергия. «…Возмутительнее всего, – пишет автор, – что этот же иерей находится в близких отношениях с преосв[ященным] Серафимом, еп[ископом] Угличским, и что последний, будучи в Москве, даже был у сего иерея»[443].

Архиепископ Серафим Угличский был, как известно, одним из лидеров оппозиции митрополиту Сергию, однако М. А. Новоселов считал его недостаточно принципиальным и способным на компромисс. Поэтому в его письме к Лосевым появляется такая фраза: «В письме Ал[ексея] Ф[едорови]ча есть “нецензурное” место – о арх[иепископе] Сераф[име]. Совершенно невозможно распространять слухи, что он был у Ножичкина[444]. Это криминал, за к[ото]рый может быть привлечен к ответств[енности] а[рхиепископ] С[ерафим]. Посему вычеркните в своем экз[емпляре] это место. При чтении Н[ожички]ну я сохраню его, но распространять экземпляры с этим сообщением недопустимо!»[445] Благодаря этому письму можно атрибутировать «Письмо к “печальнику” Русской Церкви» – оно написано А. Ф. Лосевым.

Новоселову, скорее всего, принадлежит немалое число неподписанных документов сборника, он признавался Лосевым: «Я иногда спать не могу от пропагандистских мыслей»[446].

В частности, многие проходившие по «Делу “Истинно-Православная Церковь”» называли его автором произведения «Ответы востязующим – к защите отложившихся», где с помощью выписок из сочинений отцов Церкви и русских святых, почитаемых богословов и церковных историков – прп. Феодора Студита, прп. Максима Исповедника, прп. Серафима Саровского, В. В. Болотова и др. – даются ответы на некоторые самые распространенные возражения противникам митрополита Сергия.

Протоиерей Василий Верюжский на допросе 8 мая 1931 г. давал такие показания: «С Новоселовым я не раз встречался еще весной 1928 г., когда он снова находился в Ленинграде. В это время он был занят составлением своей работы – «Ответы востязующим». Это были краткие ответы на возражения наших противников. Там, где говорилось о причинах нашего отхода от митр[ополита] Сергия, контрреволюционный характер этой брошюры особенно чувствовался. Брошюра была напечатана на ремингтоне для распространения»[447]. Автором «Ответов востязующим» называет Новоселова и Н. Н. Андреева[448].

Другое произведение, авторство которого можно приписать Новоселову (возможно, в соавторстве с протоиереем Феодором Андреевым), – так называемый вопросо-ответник «Что должен знать православный христианин?». В обвинительном заключении по «Делу “Истинно-Православной Церкви”» об этом документе говорилось: «Эта брошюра была своеобразным кратким курсом контрреволюционной политграмоты, изложенным в форме диалога»[449].

В этом произведении автор отвечает на наиболее распространенные суждения, позволяющие уклониться от выражения протеста политике Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Первый вопрос в этой работе: «Как следует понимать слова св. ап. Павла: “Несть бо власть аще не от Бога” (Рим. 13, 1)? Ответ. Власть от Бога, а не начальник, говорит преп. Исидор Пелусиот <…> т. е. власть или идеал власти есть тот Божественный порядок, по которому одни начальствуют, а другие им подчиняются, ради Бога и по чувству долга, как дети родителям…» и т. д. Протоиерей Димитрий Иванов на допросе говорил, что это произведение написано о. Феодором Андреевым[450]. Священник Никифор Стрельников упоминает «вопросо-ответник», составленный Новоселовым[451].

В сборник вошел еще один документ, авторство которого принадлежит М. А. Новоселову в соавторстве с протоиереем Феодором Андреевым, – «Беседа двух друзей: К защите отложившихся»[452]. Этот документ написан также в форме диалога, ставшей в те годы популярной в рукописной церковной литературе.

По всей вероятности, М. А. Новоселов был автором и одного из наиболее ранних документов протеста против июльской декларации, датированного 22 октября 1927 г. (ст. ст.) (днем Казанской иконы Божией Матери). М. Е. Губонин дал название документу: «Письмо архиепископа Илариона [Троицкого] к Н. Н. по поводу Декларации митрополита Сергия [Страгородского] от 16 (29) июля 1927 г.»[453]. В сборник «Дело митрополита Сергия» документ вошел под названием «Письмо к другу». На авторство М. А. Новоселова (а не архиепископа Илариона) указывают содержание, стиль, форма, круг цитируемых святоотеческих источников, а также энергичный протест против декларации митрополита Сергия с апокалиптическими ссылками.

Из писем М. А. Новоселова к Лосевым видно, как он редактировал полемические произведения своих единомышленников. Вот только один пример. Новоселов указывает в одной из работ неназванного автора «сделать должный вывод из Яросл[авского] “отложения” (имеется в виду документ об отходе от митрополита Сергия ярославских архиереев. – О. К.), т. е. показать, что формула отложения носит явно канонический характер и что разрыв этот не какой-то своеобразно “административный”. Следует подчеркнуть и сказанное в заключении о необходимости “открытого раскаяния” м[итрополи]та Сергия и сделать определенный вывод, предупреждая снисходительный ответ м[итрополита] Аг[афанге]ла Сергию. Необходимо сотворить это, немедленно послать[454] Агафангелу и распространить, где можно. Поспешите, дорогие! Покоиться на лаврах нам, видно, рано…»[455].

Один из фрагментов из переписки М. А. Новоселова указывает на работу над композицией сборника, который мыслился не как конгломерат разрозненных письменных свидетельств, а в виде книги, построенной по продуманному плану. Так, он пишет Лосевым 18 апреля 1928 г.: «Пункты о соборе следовало бы озаглавить, чтобы читателю была ясна цель написания их. Можно так озаглавить: “Невозможность в настоящее время законного собора и отсюда необходимость уклониться от намеченного м[итрополитом] С[ергие]м”. Можно, разумеется, и иначе, но все-таки что-ниб[удь] надпишите при новом издании, которое следует распространить шире»[456]. Появление в сборнике документов «Дело митрополита Сергия» пункта 120, озаглавленного «Невозможность в настоящее время законного собора», свидетельствует, что желание Новоселова было выполнено.

Не подлежит сомнению, что не только вышеуказанные, но и многие другие документы сборника «Дело митрополита Сергия» написаны Новоселовым. В его следственном деле хранится «постановление о предъявлении обвинения» от 9 апреля 1929 г., где говорится, что «он являлся руководителем антисоветских церковников, ведущим их к переходу на нелегальное положение, распространявшим своеобразные циркуляры идеологического антисоветского характера с призывом к “мученичеству” и т. д.»[457]. Сотрудники ОГПУ считали, что Новоселовым написано около 20 «“циркуляров”, рекомендующих церковникам ту или иную тактику»[458].

М. А. Новоселов был арестован 23 марта 1929 г. Документов, датированных позднее этой даты, в сборнике нет, что, по-видимому, говорит о том, что с арестом мученика Михаила Новоселова комплектование сборника прекратилось[459].

Наталия Николаевна Андреева на допросе говорила, что ее муж сверял бумаги, предназначенные для отправки за границу, но, по ее словам, документы за рубеж не попали. «Бумаги эти состояли из документов, – говорила она, – освещающих наш отход от митр[ополита] Сергия. Я думаю, что муж знал о назначении этих бумаг именно для информации заграницы»[460].

Следователи, ведшие «Дело “Истинно-Православной Церкви”», приложили большие усилия, чтобы выявить контакты с заграницей подозреваемых лиц. В обвинительном заключении по данному делу целая глава посвящена этой теме. Чекисты упоминают имена двух лиц, которые могли быть замешаны в этом деле: биолога Марковича и некоего «астронома». В своих показаниях Н. Н. Андреева назвала его «Бернстрем»:

«Относительно Бернстрема, иностранца, могу дополнительно сообщить следующее: муж сказал мне, что этот иностранец знает Новоселова. Кроме того, священник сообщил мне, что бумаги, которые Бернстрем сверял с моим мужем и предназначенные для отправки за границу, туда не попали, как он ему, Советову, сообщил»[461].

В обвинительном заключении приводится другой вариант фамилии – Бретстед. Там говорится: «…Новоселов и бывший офицер, поп Измаил Сверчков (участник церковно-политического центра), направили в Ленинград к участникам ленинградского церковно-административного центра иностранного подданного Михаила Бретстеда, астронома, с целью получения подробной информации об организации для передачи за границу. Бретстед был в Ленинграде у участников организации: бывш[его] кавалерийского офицера, попа Советова и у попа Боголюбова. Кроме того, он три раза был у попа Андреева Федора и у его жены Андреевой Наталии Николаевны. У всех перечисленных лиц Бретстед просил сведения об организации и предлагал наладить связь с зарубежными контрреволюционными организациями через дипломатические миссии».

В книге А. А. Тахо-Годи «Лосев» проливается свет на эти события. Она пишет: «В допросе Н. Н. Андреевой появился и некий, судя по костюму, иностранец по фамилии Бернстрем, который приезжал к Андреевым от Новоселова, и ему были якобы переданы бумаги для информации за границу, но, видимо, туда не успели попасть (15/IV– 1931, л. 267). Этот загадочный иностранец, как я обнаружила, носит другую фамилию, и вовсе он не иностранец, это общий знакомый В. Д. Пришвиной и Олега Поля. Зовут его М. М. Бренстед»[462].

Священник Александр Советов на допросе 9 декабря 1930 г. говорил: «Относительно связей нашей организации с заграницей у меня нет сколько-нибудь связного представления. Но один случай мне хорошо запомнился. В один из будних дней в церкви Воскресения на крови к священнику Сергию Боголюбову обратился средних лет (лет 30–35) человек, блондин, среднего роста, скорее полный, назвавшийся духовным сыном отца Измаила, московского священника; он заявил, что, будучи заграничным подданным, предлагает свои услуги по части каких-либо сообщений или отвоза документов, что он может сделать через консульство или через миссию (Норвежскую или Датскую). Боголюбов направил его ко мне. Я сказал ему, что у нас ничего особенного нет для передачи. Я говорил с Натальей Николаевной Андреевой относительно этого случая. Откровенно говоря, я боялся, что это – агент ГПУ. Она меня успокаивала, рассказав, что у мужа ее, Федора Андреева, был действительно знакомый иностранец, духовный сын священника Измаила; священник Измаил нашей же организации, но в Москве. Этот иностранец или его родственник, по ее словам, служил в Пулковской Обсерватории»[463].

Для органов власти не было преступления опаснее, чем передача за границу материалов о репрессиях в Советском Союзе. Это всегда расценивалось как шпионаж. Священник Анатолий Жураковский, обвиненный за передачу сведений о положении Церкви за границу, получил по этому делу десять лет ИТЛ. Передача за границу документов о Русской Церкви, где имелись сведения о преследованиях, несомненно, была очень смелым поступком.

Кем же был упомянутый А. А. Тахо-Годи Бренстед, решившийся на этот подвиг? Прежде всего отметим, что его настоящая фамилия была Брендстед.

Письмо Михаила Михайловича Брендстеда к Н. А. Бердяеву, обнаруженное автором в фонде Н. А. Бердяева в Государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) в Москве, дало ответ на вопрос о личности «астронома» и пересылке документов за границу. Это письмо приводится полностью.

«Париж 21 июля 1930 года.

Глубокоуважаемый Николай Александрович!

Я приехал на этих днях из Москвы, где провел около 8 лет после трехлетнего пребывания в эмиграции и добровольного возвращения в Россию. Мне удалось выехать из СССР с семьей, как датскому подданному, хотя по образованию (Петрогр[адский] университет) и воспитанию, по духу своих интересов я русский, принявший православие по убеждению уже в зрелом возрасте.

Меня Вы не знаете, хотя я уже 15 лет, с 25-летнего возраста, считаю себя Вашим учеником и последователем многих Ваших идей и очень давно мечтаю с Вами познакомиться.

В Москве мне пришлось вращаться главным образом в религиозно-философских кругах интеллигенции, при этом преимущественно среди православных церковников. Я привез Вам множество горячих приветов, в частности Вашего племянника Глеба Сергеевича, затем от моих больших друзей – Александра Сергеевича Глинки, его супруги Ольги Федоровны и Михаила Ивановича Сизова, от Валент[ина] Ал[ександровича] Тернавцева и Георг[ия] Ив[ановича] Чулкова. За эти годы я был особенно близок к Мих[аилу] Александровичу Новоселову, получившему пострижение в эпископский[464] сан, ныне томящемуся в одиночке Ярославской тюрьмы. Через Дедушку, как мы его называли, мне приходилось встречаться с отцом Федором Андреевым, профессором, академиком, умершим в 1929 г. после тюрьмы в Ленинграде. Равным образом приходилось встречаться у Лосевых (позже арестованных) и с Григорием Алексеевичем Рачинским, еще здравствующим и довольно бодрым, а также и с Андреем Белым. Мне приходилось работать на церковном поприще и с отцом Валентином Свенцицкимдо его ссылки, с отцом Сергием Мечевым и с отцом Сергием Голощаповым, ныне находящимся в ссылке и тяжко болеющим. Все три имени Вам, конечно, знакомы, обо всех их я могу кое-что рассказать.

Мне удалось перебросить сюда за границу дипломатической вализой[465] довольно значительное количество рукописей (более 100 печ[атных] листов) моих друзей, гл[авным] образ[ом] из той области, в которой мне самому приходилось работать как автору, именно из области философии истории. Кроме того, я привез тем же путем большой сборник документов (до 250 лл.), характеризующих весь наш церковный раскол внутри Тихоновской церкви, в частности, переписку Митрополита Сергия с Митрополитом Кириллом. Эти документы мне лично удалось собрать в течение ряда лет под руководством Михаила Александровича, стоявшего во главе движения против митр[ополита] Сергия. Затем весь сборник был тщательно проредактирован покойным отцом Федором (Андреевым), бывшим главным советником и помощником у епископа Димитрия.

Весь этот сборник, если разрешите, я передам в Ваше распоряжение. Я знаю Вашу позицию в этом вопросе (Ваша статья по этому поводу ходила в Москве по рукам[466]), хотя мы с Вами в этом вопросе расходимся, тем не менее и передаю именно Вам, как своему учителю.

Я был бы Вам очень признателен, если бы Вы назначили мне время для встречи или, быть может, Вы найдете интересным устроить рассказ мой про Россию в интимном кругу друзей Церкви, на что я охотно выражаю свою готовность.

Простите меня, пожалуйста, за беспокойство.

Преданный Вам

М. Брендстед

Михаил Михайлович Брендстед

42 Avenue Victor Hugo Boulogne 5/3»[467].

В письме, несомненно, идет речь именно о сборнике «Дело митрополита Сергия». Это доказывается тем, что в следующем своем письме к Н. А. Бердяеву М. М. Брендстед спрашивает: «Удалось ли Вам прочесть все “Дело митрополита Сергия”?»[468]

Ясно, что, почитатель известного философа, Брендстед самолично включил в сборник его статью «Вопль Русской Церкви», несмотря на то что статья противоречила идейному направлению документов сборника.

В письме М. М. Брендстеда к Н. А. Бердяеву упоминается переписка митрополита Кирилла с митрополитом Сергием как включенная в сборник, однако хронология сборника заканчивается письмом митрополита Кирилла к своим единомышленникам от 7 февраля 1929 г., в то время как знаменитая переписка относится к более позднему периоду (с весны 1929 г.). Эти документы обнаруживаются в деле № 13 фонда митрополита Евлогия (Георгиевского) (Р-5919). Это письмо митрополита Кирилла митрополиту Сергию от 15 мая 1929 г. (рукописная копия); ответ митрополита Сергия митрополиту Кириллу от 18 сентября 1929 г. (машинописная копия); отзыв митрополита Кирилла на письмо митрополита Сергия от 12 ноября 1929 г. (машинописная копия); письмо митрополита Сергия митрополиту Кириллу от 2 января 1930 г. (машинописная копия). Документы имеют карандашную пагинацию, начинающуюся со страницы 454, в то время как сборник заканчивается страницей 453. Эти четыре письма отличаются внешним видом от всего сборника – рукопись, синяя лента машинки (или копировальной бумаги) наводят на мысль, что эти документы не подверглись общей перепечатке, а были наспех захвачены Брендстедом с собой перед поездкой. Нет этих документов во втором экземпляре сборника, изъятом ОГПУ.

В письме содержится сообщение, что М. А. Новоселов был епископом. Оно может расцениваться как аргумент в подтверждение распространенной версии относительно епископской хиротонии М. А. Новоселова, до сих пор эта версия не имела документальных подтверждений.

Бердяев примерно с 1909 г. недолгое время входил в кружок Новоселова. Позднее он вспоминал: «Он производил впечатление монаха в тайном постриге»[469]. Сведения о епископстве Бердяев не распространял и, насколько нам известно, не комментировал.

Сборник «Дело митрополита Сергия» был подготовлен для издания за границей. Целью его было широкое ознакомление эмигрантской общественности с положением Церкви в Советском Союзе и создание общественного мнения в Европе. После того как М. М. Брендстед переправил сборник за границу, этот сборник, по-видимому, с его же помощью попал к Н. А. Бердяеву, а от него к митрополиту Евлогию, который передал сборник в Русский зарубежный исторический архив в Праге.

История богата парадоксами. Труд наиболее горячего противника митрополита Сергия был передан за границу самому рьяному защитнику Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, Н. А. Бердяеву.

Второй комплект бережно сохранялся в тайных общинах, пока в 1946 г. не был изъят при обыске и присоединен к следственному делу[470].

Не только Брендстедом интересовалось следствие по «Делу “Истинно-Православной Церкви”». По данным ОГПУ, связь с заграницей осуществлялась и с помощью некоего Марковича, ботаника.

М. А. Новоселов говорил на следствии:

«Профессор Маркович, как я слышал, в то же время называемый “мирской монах”, то есть он, будучи посвящен, продолжает в то же время оставаться профессором.

Я знал, что Маркович должен был ехать в заграничную командировку, и в беседе с ним порекомендовал ему познакомиться с митрополитом Анастасием, по слухам стоявшим в то время во главе православной миссии в Палестине (в Иерусалиме). Я просил Марковича передать митрополиту Анастасию о наших церковных делах то, что он, Маркович, знает, что ему известно. А точно я ему не сказал, что ему передавать»[471].

Ботаник, исследователь субтропических культур Василий Васильевич Маркович (1865–1941) в 1917–1921 гг. работал директором Сочинской опытной станции, а затем до 1925 г. заведовал ботаническим отделом Сухумской опытной станции. Был арестован в Сочи как заложник в 1920 г., затем в 1921 г., вскоре был выпущен.

В 1921 г. он тайно принял монашеский постриг в рясофор в Симоно-Кананитском мужском монастыре на Новом Афоне, а в 1922 г. был тайно пострижен в мантию с именем Нестор. Переехав в 1925 г. в Ленинград, Маркович стал работать научным сотрудником Всесоюзного института растениеводства. Монах Нестор был членом Александро-Невского братства в Ленинграде. По делам службы он участвовал в экспедициях в Палестину, Индию, на Цейлон, в Японию, откуда привез образцы ценных культур. Во время пребывания в Палестине монах Нестор (Маркович) смог увидеться с архиепископом Анастасием, который возглавлял Русскую миссию в Палестине, и передать ему церковные материалы.

А. Ф. Лосев на следствии говорил:

«Относительно связей с заграницей могу показать следующее: от Новоселова я узнал, что у него был знакомый профессор ботаник Маркович, который был в длительной заграничной командировке. Новоселов, как будто (с его слов) – информирован был о том, что заграницей декларация митрополита Сергия об отношении к соввласти расколола церковь на большую, согласную с ним более или менее сторону и сторону небольшую численно, но состоящую из наиболее авторитетных церковников. Новоселов говорил, что Маркович видел за границей видных деятелей и беседовал с ними»[472].

Монах Нестор в 1932 г. был арестован и по приговору выездной комиссии коллегии ОГПУ от 22 марта 1932 г. был осужден на десять лет лагерей. Отбывал заключение в Карагандинском лагере.

0 его освобождении хлопотал академик Н. И. Вавилов, благодаря его хлопотам Марковича перевели в Дмитлаг, где он работал ботаником в производственно-исследовательской лаборатории. Вавилов продолжал хлопотать о переводе престарелого ученого в Ленинград. В одном из писем начальнику управления Дмитровского исправительного трудового лагеря Фирину 8 января 1934 г. академик писал:

«В вашем ведении находится профессор Вас. Вас. МАРКОВИЧ, который работает примерно полгода. Возраст его около 70 лет. Это крупный работник – ботаник, лучший знаток субтропических культур, основатель первого научного субтропического учреждения – Опытной Станции в Сухуми, где он работал около 40 лет. В последние годы он работал под моим руководством во Всесоюзном Институте Растениеводства, заведуя субтропическими культурами, и был командирован нами для сбора различных субтропических культур – хинного дерева, каучуконосов, субтропических плодовых – в Палестину, Индию, Яву и Цейлон, где он пробыл около 3 лет, собрав большой материал, который ныне испытывается в наших субтропиках. Надо сказать, что попасть из Советской страны в Индию, на Яву дело исключительной трудности, так как обычно советских ученых туда не пускают. Маркович собрал большой материал, но, к сожалению, отчета он не успел окончить перед арестом. Знаю я В. В. Марковича как исключительно добросовестного труженика, преданного делу и знающим его. Мы крайне заинтересованы, по деловым соображениям, в получении обстоятельного отчета об его путешествии в Индию и на Яву, где он изучал, по нашему поручению, культуры, которые мы ныне развиваем в наших субтропиках»[473].

В начале 1937 г. Маркович был освобожден. Жил без пенсии в Малой Вишере, а затем оказался в оккупации. «После освобождения его как неблагонадежного выслали на север, где Маркович и погиб»[474].

Михаил Михайлович Брендстед

Вышеизложенное заставляет внимательнее присмотреться к личности Михаила Михайловича Брендстеда, который был одним из журналистов, распространявших за рубежом сведения о Русской Церкви в Советской России, причем не только трудами по переправке документов, но и с помощью собственного пера. По крайней мере, один из его очерков – «Два праведника»[475] – был указан в качестве источника протопресвитером М. Польским в его знаменитом двухтомнике.

Выходец из обрусевшей семьи, М. М. Брендстед родился 31 мая 1890 г. в Санкт-Петербурге в семье датского подданного. В 1914 г. окончил юридический факультет Петроградского университета. Работал в различных издательствах. В 1920 г. выехал в Данию к больному отцу, а после его смерти возвратился в 1922 г. в СССР, где работал в Центросоюзе и различных центрах сельскохозяйственной кооперации. Но не эта деятельность занимала его ум и сердце.

В эти годы был близок к кружку лиц, называвших себя «анархо-мистиками», «тамплиерами». Лидером российских «тамплиеров» был Аполлон Александрович Карелин, который, вернувшись в Россию после двенадцатилетнего пребывания во Франции, организовал в начале 1920-х гг. кружок «ордена», являвшимся одним из ответвлений масонства. Первыми рыцарями, принявшими посвящение, были артисты Ю. А. и В. А. Завадские, М. А. Чехов, математики А. А. Солонович и Д. А. Бем, научные работники Н. И. Проферансов, М. И. Сизов, Н. П. Киселев и др.[476] В мировоззрении «тамплиеров» были перемешаны идеи анархо-коммунизма, христианства, оккультизма и пр. Центром этой то ли оккультной, то ли политической организации стал музей им. Кропоткина в Москве.

Некоторые из членов «ордена» (как Брендстед) считали, что взгляды рыцарей неотъемлемы от христианства, другие далеко уходили в оккультизм и различные мистические учения. Кто-то вырвался из этих кружков в подлинное православие. Прослеживается связь и с высшими правительственными кругами: лидер движения «тамплиеров» А. А. Карелин был членом ВЦИК в 1918 г. Близок к Аполлону Андреевичу Карелину был секретарь президиума ЦИК Авель Сафронович Енукидзе.

Судя по письму М. М. Брендстеда, в числе его знакомых были Андрей Белый, отдавший немалую дань мистическим течениям, в частности антропософии, биофизик, розенкрейцер и антропософ М. И. Сизов, Г. И. Чулков, прославившийся как автор книги «О мистическом анархизме»[477], в которой он проповедовал индивидуализм и внутреннюю свободу личности, отрицавшую любую форму контроля над собой.

Абсолютная свобода личности, не связанная ни идеологией, ни экономическим принуждением, элитарность, самовоспитание, власть над обществом – эти идеи объединяли разрозненные программы и концепции. Члены «ордена» стремились проникнуть в различные культурные организации, чтобы вести работу по преобразованию общества[478]. Их представители были в Петрограде в Астрономическом институте (наверное, не случайно Брендстед упоминался как «астроном»), в Москве – Институте художественного слова.

В письме Брендстеда назван большой, но довольно неоднородный список его знакомых – литераторы-мистики, религиозные философы, строго православные церковные деятели. Сам он, по-видимому, не был глубоко воцерковленным человеком, о чем говорит неточное употребление церковной терминологии – «пострижен во эпископа» (правильно: «хиротонисан» или «посвящен» в сан «епископа»).

В кругу его знакомых немало тех, кто пришел к православной вере от марксистских или леволиберальных взглядов, как о. Валентин Свенцицкий, Олег Поль и др. К ярким представителям религиозной философии с чертами индивидуалистического бунта против любой формы принуждения и «рабства» относится кумир многих молодых людей, в частности Михаила Брендстеда, – Н. А. Бердяев[479], который серьезно изучал оккультные течения, преодолевая их воздействие, порой весьма тяжелое. Его труды входили, образно говоря, в хрестоматию «тамплиеров», которые заимствовали у него немало своих положений[480].

В начале 1920-х гг. Брендстед вошел в общину о. Романа Медведя при храме свт. Алексия митрополита Московского, располагавшемся в Глинищевском переулке, где, по-видимому, и принял православие.

Общаясь с православными деятелями, М. М. Брендстед не отходил и от своих мистических пристрастий, после смерти Карелина в 1926 г. Брендстед входит в так называемый Карелинский комитет (комитет по увековечению памяти А. А. Карелина, созданный по аналогии с таким же Комитетом Кропоткина).

Много лет спустя Брендстед писал об о. Романе как об одном из «самых лучших и самых достойных московских священников». «Слава о нем распространилась далеко за пределы Москвы. Его изумительная по духовному напряжению и внутренней красоте служба в храме святителя Алексия на Тверской собирала молящихся со всех концов города. Автор этих строк имел большое счастье быть в среде духовных детей этого замечательного священника, учителя и человека. Когда нескольким ближайшим духовным детям и ученикам о. Романа пришлось порвать с ним духовное общение вследствие раскола, то этот разрыв был тяжелой трагедией для обеих сторон»[481], – писал он.

Кроме М. М. Брендстеда в братстве о. Романа состояли в 1923 г. Валерия Лиорко и Олег Поль. После выхода декларации митрополита Сергия (Страгородского) Олег Поль и Валерия Лиорко стали прихожанами храма свт. Николая на Ильинке (Никола Большой Крест), отделившимся от митрополита Сергия. Как показывал на допросе 25 февраля 1931 г. о. Роман, «из числа отколовшихся от братства был один по профессии учитель, на которого в будущем я думал положиться как на ближайшего помощника в руководстве братством. Это был очень начитанный молодой человек (около 25 л[ет]) по фамилии Поль Олег»[482].

В конце 1927 г. М. М. Брендстед посещает храм Никола Большой Крест, настоятелем которого был о. Валентин Свенцицкий. А. А. Тахо-Годи называет Михаила Михайловича духовным сыном о. Измаила Сверчкова.

Отец Измаил произвел на Брендстеда большое впечатление. Михаил Михайлович писал в очерке, опубликованном уже после отъезда из России, «Святая ночь в Москве 1930 года»: «Сравнительно молодой, широко образованный, он происходил из круга академической интеллигенции. Занимая крупный пост в красной армии, он в течение ряда лет не боялся являться в храм в полной форме и скромно стоял всегда на одном месте в полумраке в глубинах притвора. Затем, когда на отворотах его военной куртки появился генеральский “ромб”, он стал показываться в храме в штатском пальто, а вскоре вся паства увидела его в алтаре в священническом облачении и узнала его как отца Измаила. Это был самый любимый священник. Он был еще популярнее, чем Свенцицкий. Его умное и доброе лицо, обрамленное большою и красивою темно-рыжею бородою, так было характерно и так бросалось в глаза, что было совершенно непонятно, как мог он играть двойную роль, продолжая оставаться в красной армии. Днем нередко встречали его в полной красноармейской форме, в “буденовке” на голове, в автомобиле, в обществе чуть не самого Каменева, а вечером он, высокий и стройный, неутомимо служил “вечерню” и исповедовал своих многочисленных духовных чад»[483].

Этот священник и стал духовным отцом М. М. Брендстеда, который оказался в кругу ревностных защитников чистоты церковного курса, противников митрополита Сергия. Отец Измаил, по словам Брендстеда, вместе с Новоселовым и послал его из Москвы в Ленинград для подготовки сборника. Ему было оказано доверие – поручено помогать о. Феодору Андрееву в переписывании церковных документов, собранных М. А. Новоселовым и о. Феодором. Однако Михаил Михайлович, несмотря на влияние новых наставников, продолжал почитать Н. А. Бердяева и, наверное, чтобы угодить философу, пошел на явное нарушение воли арестованного уже Новоселова – вставил в антисергианский сборник упоминавшуюся ранее работу философа.

М. А. Новоселов на допросе 2 июня 1931 г. дал такие показания, записанные следователем: «…Берстстедт (думаю, что фамилия искажена специально. – О. К.) перед поездкой в Ленинград в 1928 г. просил у меня адрес Дмитрия Гдовского, а так как я адреса Дмитрия Гдовского не знал, то я ему дал адрес Феодора Андреева. Сказав при этом, что адрес Дмитрия он может узнать через Андреева. Кроме встречи Берстстедта в церкви Николая Большой Крест, я один раз, в том же 1928 г., был на квартире у него в Москве, где-то около Красно-Пресненской заставы, близ церкви Георгия. Заходил я к нему домой на чашку чая. Разговоры с ним вел на тему о его работе, как кооператора. <…> Ни о каких связях с иностранными консульствами в СССР Берстстедт мне не говорил, и были ли у него такие связи, я не знаю. Насколько мне помнится, никаких поручений к Дмитрию или к Андрееву я Берстстедту не давал. Как ничего не поручал вообще, Берстстед[у] по церковным или другим каким-либо делам»[484]. Подпись М. Новоселова написана нетвердой рукой.

На другой день 3 июня его спрашивают о том же. Он утверждает категорически, что никаких предложений или разговоров по вопросу пересылки сведений за границу и получения оных из-за границы не было[485].

Следователи бросились искать неизвестного им «астронома». 11 марта 1931 г. в Ленинград из Секретного отдела ОГПУ посылается циркулярная записка о том, как надо вести следствие. В ней говорится: «Переходя к конкретным указаниям, считаем необходимым прежде всего обратить внимание на возможности вскрытия связей организации с заграницей, которые у Вас имеются». Коснувшись деятельности «польского шпиона» Косткевича и «попа Жураковского» в Киеве, начальство Секретного отдела (Агранов, Тучков и Полянский) сосредоточили свое внимание на контактах деятелей Москвы и Ленинграда с заграницей, – в частности, говорилось, что «надо включить в следствие попа Советова. Полезно было бы его завербовать. Он очень осведомленный о деятельности организации человек и может быть полезен в деле розыска “Астронома”, предлагавшего связь с консульствами»[486].

Однако именуемый «астрономом» Брендстед уже в 1930 г. оказался во Франции.

Цель, ради которой М. М. Бренстед вывез церковные документы за рубеж, представляет собой загадку. С одной стороны, сборник отчасти готовился для заграницы. С другой – некоторые обстоятельства вызывали у эмигрантских деятелей серьезные сомнения в искренности намерений Михайла Михайловича.

Причиной было то, что вместе с церковными материалами были вывезены и некоторые литературные рукописи. В частности, машинописная копия пьесы Л. Н. Гумилева «Отравленная туника». Некоторые представители эмиграции подозревали, что М. М. Брендстед связан с советской разведкой.

Попав за границу, Брендстед часто встречается с Н. А. Бердяевым, пишет статьи в журналы «Современные записки», «Возрождение» и другие органы печати под псевдонимом М. Артемьев. Ему принадлежит ряд интересных, но, к сожалению, порой содержащих не совсем точную информацию очерков о Церкви в СССР. Он проявляет незаурядную осведомленность о положении нелегальных групп в России, сообщает сведения об арестах своих знакомых. Пример его статьи: «Каким-то безвестным монахом в глухом местечке центральной России в глубокой тайне изданы 6 экземпляров “Сборника” этих документов, содержащих свыше 200 документов на 500 страницах большого формата, преимущественно направленных против митрополита Сергия»[487].

Вместе с тем Михаил Михайлович воспевает привлекательность исповеднического пути: «Те, кто посильнее духом, в ком живет еще личность, выбирают путь страдания и исповедничества – надевают на шею крест и идут в храм, теряя в самое короткое время советскую службу, профсоюзный билет, а за ним право на хлеб и кров…»[488]

Брендстед не только печатается в эмигрантских литературно-художественных изданиях, он общается с группами патриотически настроенных деятелей, называвших себя «младороссами» и верящих в возможность преобразовать советское государство в сильную православную империю. Причем в выступлениях перед младороссами его мировоззрение далеко от православной церковности.

Так, в ноябре 1931 г. под псевдонимом М. М. Артемьев Брендстед говорит слово в Париже на собрании младороссов как прибывший из России представитель «подпольных общественных течений», покрывших своей сетью СССР.

Лестно высказавшись по поводу теорий младороссов, он вместе с тем указал им, что православие не может служить «становым хребтом в младоросском мировоззрении». По его мнению, «христианство в современном мире – пустой звук», «оно умирает, должно умереть, чтобы воскреснуть в новой форме, в новом раскрытии»[489].

Его «тамплиерские» идеи то и дело проскальзывают в публичных высказываниях начала 1930-х гг. Так, он характеризует «орден» прежде всего как «воинство», дисциплина которого «имеет… иерархический характер».

«Иерархичность всегда есть источник свободы, ибо иерархичность утверждает равенство как пэрство, равенство как достоинство, хотя и стоящее на различной высоте достижения, равенство моральных возможностей… <…> В ордене – дух аристократизма, свободы, чистоты. Всякая партия – моральная клоака, средоточие честолюбцев, школа угодничества…»[490]

По-видимому, этот загадочный «дух чистоты и свободы» приводит Брендстеда к работе на советскую разведку. В одной из статей нью-йоркского журнале «За свободу» Артемьев-Брендстед был назван советским агентом, специально работавшим среди масонов: «Чрезвычайно активным советским агитатором среди масонства является М. М. Бренстэд (так в тексте. – О. К.), бывший сотрудник “Возрождения”, пишущий под псевдонимом “Артемьев”. По паспорту он датчанин, благодаря чему имеет возможность легко передвигаться по всей Европе»[491].

Мировоззрение анархо-мистика сочетало в себе верность «ордену» и службу одному из самых тоталитарных государств. Сам Брендстед пишет в своей автобиографии: «Уже в 1936 г. я в качестве иностранного журналиста зарекомендовал себя другом СССР и считался специалистом “по русскому вопросу”. С этого же года я согласовал свою журналистскую деятельность с Информбюро Советского Посольства в Париже, работал в непосредственном контакте с ним и числился его нештатным сотрудником. Эта деятельность моя продолжалась 18 лет до 1955 года, когда я по состоянию здоровья вышел в отставку»[492].

В годы войны Брендстед в центре борьбы русских эмигрантов против немецкого фашизма «Русский патриот». В марте 1944 г. его арестовало гестапо вместе с дочерью и заключило в военную тюрьму «Фрэнь». Он держался на допросах в гестапо героически[493].

Был приговорен к смертной казни, однако освобождение Парижа спасло ему жизнь – узники были освобождены шведским Красным Крестом.

В 1946 г. получил советское гражданство по Указу Президиума Верховного Совета от 14/VI 1946 г., однако еще оставался в Париже, в 1948 г. переселился в ГДР, продолжая свою журналистскую деятельность.

Он пишет:

«В августе 1953 г. я был арестован в Западном Берлине и заключен в политическую тюрьму Моабит. I8/XI того же года я предстал перед немецким судом, был оправдан и освобожден»[494].

В конце 1954 г. он вышел в отставку и оставил свою журналистскую деятельность, в 1955 г. возвратился в СССР и поселился в Сталинграде у дочери.

Вернувшись в СССР, пишет труды по философии, увязывая марксистскую философию со своими своеобразными взглядами, пытается опубликовать мемуары.

В 1955 г. М. М. Брендстед за заслуги перед родиной получил звание персонального пенсионера.

Обращения иеромонаха Софрония (Несмеянова) и А. И. Дросси к Вселенским Патриархам

Как известно, обновленцы широко распространяли сведения о том, что они признаны грамотами Восточных Патриархов и что представитель Константинопольского Патриархата архимандрит Василий (Димопуло) сотрудничает с их Синодом.

Не доверяя раскольникам, иеромонах Софроний (Несмеянов), клирик храма Рождества Пресвятой Богородицы в с. Юрьевка Вольского уезда (ныне в Балтайском районе) Саратовской области, на средства, собранные прихожанами, отправился в декабре 1927 г. в Москву, в канцелярию Священного Синода, с целью выяснить истинное положение дел. Прибыв туда, он поинтересовался у митрополита Серафима (Александрова), есть ли связь у Временного Патриаршего Синода с Вселенскими Патриархами и существуют ли грамоты, подтверждающие эту связь. Митрополит ответил, что имеются грамоты о признании Синода Восточными Патриархами, в частности Иерусалимским и Антиохийским. О. Софроний попросил разрешения взглянуть на документы и снять с них копии и тут же получил это разрешение у вышедшего из своего кабинета митрополита Сергия (Страгородского). Попросив некоего священника переписать грамоту в русском переводе, о. Софроний добился, чтобы копии были заверены членом Синода епископом Сергием (Гришиным) с приложением синодальной печати.

Пока о. Софроний дожидался изготовления копий, в канцелярию вошел архимандрит Василий (Димопуло) с пакетом от Патриарха Константинопольского[495]. Иеромонах Софроний спросил его: «Отец архимандрит, Вы что, в два Синода ходите?» Архимандрит ответил отрицательно и по просьбе о. Софрония также обещал показать документ, в котором Патриарший Синод признан Восточными Патриархами. В своей канцелярии, куда был приглашен о. Софроний, архимандрит Василий вручил ему документ за № 1018 от 23 декабря 1927 г. Адресат документа неизвестен.

Его текст таков:

«В ответ на Вашу просьбу сообщаю, что Заместитель Местоблюстителя Патриарха митрополит Нижегородский Сергий и его Священный Синод имеют письменное и молитвенное общение с Великой Христовой Церковью Вселенской и Всеми Восточными Вселенскими Патриархами. Вселенская Константинопольская Патриархия не может признавать и никогда не признавала женатый епископат и второбрачие духовенства, так как это противоречит правилам церковным, действующим во всей православной церкви. Мною, как Представителем Вселенского Патриарха в СССР в свое время был заявлен протест от лица Вселенской церкви в Священном Синоде, стоящем во главе обновленческого течения в русской церкви, против введения в жизнь женатого епископата. Желание святой матери Церкви Вселенской всегда было – чтобы в русской братской церкви восстановился мир и единение, о чем она и возносит свои молитвы Господу Богу.

Представитель Вселенского Патриарха и Архиепископа Синайского в С. С. С. Р.

Архимандрит Василий

Печать: «Духовно-Дипломатическая миссия Константинопольского Вселенского Патриархата в России»[496].

Когда о. Софроний возвратился из Москвы, обрадованные прихожане ознакомились с копиями, стали переписывать их, пока епископ Вольский Симеон[497] не запретил этого делать. Обновленцы утверждали, что полученные документы подложны.

Как было понять, кого признает Вселенский Патриарх, когда он прислал грамоты в оба Синода? Тогда упорный иеромонах написал самому Патриарху Константинопольскому, приложив копии документов с просьбой подтвердить их подлинность, но… ответа не получил. Вскоре его арестовали, но за недоказанностью обвинения освободили, но тут же вновь арестовали. Проведя в лагерях и тюрьмах несколько лет, искатель правды иеромонах Софроний принял мученическую кончину в 1937 г.

Другой эпизод, связанный с попыткой мирянина вступить в письменное общение с Константинопольским Патриархом, относится к Андрею Ивановичу Дросси. Бывший секретарь Иерусалимского подворья, грек по происхождению, А. И. Дросси в свое время оказывал различные услуги секретарского характера не только Иерусалимскому, но и Александрийскому и Антиохийскому патриаршим подворьям и был там своим человеком.

В 1920-е гг. по делам службы ему приходилось часто общаться со Святейшим Патриархом Тихоном. Трудно сказать, по чьей инициативе Андрей Иванович решился помочь Святейшему Тихону, написав Патриарху Константинопольскому письмо, в котором обрисовал картину тяжелого положения Русской Церкви и самого Патриарха. По его словам на следствии в 1930 г., он «писал за границу о положении Церкви в СССР, о гонении и притеснении ее со стороны Соввласти, об обновленческом расколе, отправляя эти письма через посольства, – в частности, он сообщал о положении Патриарха Тихона английскому посланнику в Москве Ходжсону»[498].

На следствии он говорил: «Тихон мое письмо прослушал, согласился с ним, равно как и с передачей его в английское посольство. Я, для передачи письма, пошел в английское посольство; был 3 раза у консула, один раз у самого посла Ходжсона. О том, что меня желает видеть Ходжсон, я узнал от консула, но, не знаю, по каким причинам, мое свидание с Ходжсоном все откладывалось. Консула я информировал о положении православной церкви в СССР в кратких словах.

Ходжсон, приняв от меня письмо, сказал: “Надо помочь патриарху Тихону”.

Как говорится, post hoc ergo propter hoc[499], однако вскоре после этого письма последовало появление ноты Керзона[500] – врученной 8 мая 1923 г. Ходжсоном М. М. Литвинову обширного меморандума, содержащего ряд ультимативных требований, включая прекращение религиозных преследований в Советском Союзе.

Обращение к Патриарху Константинопольскому А. И. Дросси ускользнуло от властей, этот факт выяснился через несколько лет, при сходной ситуации в 1930 г.

На одном из допросов Г. А. Косткевич показал, что данные митрополитом Сергием интервью спасли от расстрела «Матусевича и Кедрова». Имелись в виду епископ Леонтий (Матусевич) и архиепископ Аверкий (Кедров). Их вина состояла в том, что они оказались замешаны в попытке передачи Константинопольскому Патриарху послания о положении Церкви в Советском Союзе. В этом «контрреволюционном деянии» основная роль приписывалась все тому же Андрею Ивановичу Дросси, который составил обращение к Константинопольскому Патриарху Фотию, прося его спасти Русскую Церковь от гонения, оказать моральное давление на советское правительство.

Несмотря на то что на следствии Дросси не скрывал, что письмо, которое официально называлось «Горячая мольба Группы православных чад многострадальной Русской Церкви», написано лично им, можно предположить, что над посланием немало потрудились более опытные и авторитетные духовные деятели, в частности преосвященные Леонтий и Аверкий.

А. И. Дросси вел себя на следствии бесстрашно, он заявлял: «Говоря откровенно, я считаю, что в советских условиях церковь находится в состоянии гонения, или, вернее, в состоянии, граничащем с гонением»[501].

Судя по материалам следствия, история написания обращения развивалась так. Обращение к Патриарху Фотию А. И. Дросси послал в Житомир своему другу Фотополусу с просьбой перевести его на греческий язык. Фотополусу послание понравилось, о чем он сообщил в письме своему другу в условной форме. «Пирожное показалось ему вкусным», – писал он, добавив: «Мои приятели тоже его одобряют»[502]. Этими приятелями были архиепископ Житомирский и Волынский Аверкий (Кедров) и епископ Коростенский Леонтий (Матусевич).

Оба были арестованы по обвинению в том, что «просматривали а[нти]/с[оветский] документ, предназначавшийся для а[нти]/с[оветской] кампании за границей, вынесли о нем одобрительное суждение, согласившись с его редакцией»[503].

Приговорены они были к трем годам высылки в Северный край, хотя за такое «преступление», как передача сведений за границу, им полагался смертный приговор.

Не только указанные архиереи были осведомлены о письме. Видный московский протоиерей В. Воробьев показывал на следствии: «Дросси мне знаком. Он посещал мою церковь. Незадолго до своего ареста ОГПУ – Дросси передал мне для прочтения к[онтр]р[еволюционный] документ о положении Церкви в СССР, предназначенный им к пересылке заграницу. По ознакомлении с этим документом я возвратил его в тот же день Дросси. Своего мнения ему на этот документ высказать в силу занятости не успел»[504]. В обвинительном заключении значилось: «Во время заграничной антисоветской кампании, так называемого “крестового похода”, участвовал в редактировании предназначавшегося для Константинопольского патриархата контрреволюционного документа о гонениях на религию в СССР, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58/3 и 58/11 УК»[505].

Таким образом, несмотря на все запреты и наказания, информация о положении Церкви в Советском Союзе пробивала себе путь на Запад и Восток, благодаря тому что находились люди, готовые жертвовать жизнью и свободой ради ее распространения.

Деятельность протопресвитера Михаила Польского в 1930-е годы. Коллекции документов в личных архивах

Протопресвитеру Михаилу Польскому (1891–1960) принадлежит чуть ли не самая яркая роль в ознакомлении заграницы с подвигом Русской Православной Церкви в Советском Союзе в последующие годы. Его труд «Новые мученики Российские», изданный в двух томах в Джорданвилле, впервые увидел свет в 1940-х гг. Этой работе предшествовала подвижническая деятельность по сбору и вывозу важнейших церковных документов.

Михаил Афанасьевич Польский родился на Кубани (станица Новотроицкая) в семье псаломщика. Закончил Ставропольскую духовную семинарию. В 1921 г. поступил в Московскую духовную академию, которая вскоре была закрыта. В 1923 г. был арестован за борьбу с обновленческим расколом и помещен в Бутырскую тюрьму, где провел 4,5 месяца. После освобождения через полтора месяца был вновь арестован и сослан в Соловецкий лагерь особого назначения, где пробыл три года. После освобождения из лагеря был отправлен на поселение в Зырянский край. В 1929 г. бежал и покинул Россию, перейдя советско-персидскую границу.

Из Персии перебрался в Иерусалим, где состоял при Русской Духовной Миссии на Святой Земле. В 1934 г. был назначен настоятелем общины Русской Православной Церкви за границей в г. Бейруте.

В 1938 г. переехал в Лондон, был настоятелем прихода Зарубежного Синода. В 1948 г. переехал в г. Сан-Франциско. В 1949 г. возведен в сан протопресвитера. Скончался в 1960 г.

Материал к своей книге о. Михаил собирал несколько лет. В деле по обвинению многих священнослужителей и мирян, в том числе епископа Серафима (Звездинского), епископа Андрея (Ухтомского) и других говорилось:

«В конце 1929 г. из ссылки из Коми области бежал видный Московский поп (бывш[ий] Казачий офицер) Михаил Польский, проживающий в 1930 г. несколько месяцев в Москве на нелегальном положении.

Впоследствии о. Михаил Польский через Закавказье бежал за границу и уже в 1931 г. в Иерусалиме выпустил книгу «Положение церкви в Советской России».

Это был рассказ о том, что происходило в Русской Церкви в 1920-е гг.

Следствие установило, что о. Михаил собирал материалы для своей книги, которые ему удалось вывезти за границу. Помощником ему в этом деле, по заключению следствия, являлся В. Н. Максимов, с которым о. М. Польский встречался, нелегально проживая в Москве.

Как говорилось в обвинительном заключении, «еще в 1923 г. Польский с Максимовым, будучи вместе на богомолье в Дивеевском монастыре, остановившись на квартире обвиняемого Павла Боротинского, занимались составлением рукописей, впоследствии, как видно из вышеуказанного, превратившихся в к[онтр]-р[еволюционную] книгу, изданную Польским за границей. Также Максимов был в курсе бегства Польского в Иерусалим и его деятельности заграницей через переписку Польского из заграницы с некоторыми лицами в Москве»[506].

Кроме вывезенных из России документов сборник пополнялся собранными уже за границей материалами из воспоминаний, писем, дневников, опубликованных и неопубликованных статей, переданных ему в эмиграции. Первым источником во втором томе значится «Дело митрополита Сергия», с которым удалось познакомиться протопресвитеру Михаилу Польскому. Неполный комплект этого дела хранится в Синодальном архиве в Нью-Йорке.

Несмотря на несомненную ценность этого издания, познакомившего с подвигом новомучеников читателей в эмиграции, а затем и в России, сборник не был лишен недостатков. Некоторые документы были воспроизведены без изменений, другие подверглись произвольному сокращению. Проверить датировку автор не имел возможности, так же как и осуществлять археографическую подготовку, да он и не ставил такой задачи. В книгах есть немало фактических ошибок.

В предисловии к первому тому своего труда о. М. Польский вспоминал определение Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. от 5/18 апреля 1918 г. «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную церковь», где говорилось о распространении сведений о гонениях. Отец Михаил воспринимал это постановление как завет на будущее и задачу для «той части Русской Церкви, которая могла оказаться свободной от гонений, именно заграничной ее части»[507].

Выход в свет собрания документов протопресвитера Михаила Польского являлся важным этапом в изучении истории Русской Православной Церкви 1920–30-х гг. Это было первое систематизированное и наиболее полное собрание сведений о русских мучениках и исповедниках веры.

Собрания и коллекции рукописных и машинописных материалов стали создаваться, как только начались гонения на Церковь. Собирание рукописей было делом строго секретным. М. М. Брендстед, как было сказано ранее, выступавший в печати под псевдонимом М. Артемьев, писал: «Собрания… под названием “архивов” хранятся обычно не дома в столе или на этажерке, а в корзинах или в чемоданах где-либо у безобидной знакомой старушки под диваном или на шкафу, часто даже без ее ведома, или где-нибудь на даче в сарае или на чердаке. Иногда такие архивы у неосторожных и легкомысленных лиц залеживаются в квартире, вернее, на “жилплощади”, ибо слово “квартира” почти вывелось из употребления в СССР. Тогда эти “архивы” рано или поздно делаются добычей ГПУ и всегда являются лакомым блюдом для производящих обыск чекистов.

Провал “архива” вселяет тревогу в окружающей среде, ибо, хотя рукописи переписываются и анонимны, но ГПУ довольно быстро расшифровывает аноним (так в тексте. – О. К.), если не персонально по отношению к автору, то ту среду, в которой могла появиться соответствующая рукопись, и начинается форменная облава. Вот почему при получении известия об аресте кого-либо из друзей или знакомых один из первых тревожных вопросов касается – не провалился ли при обыске “архив”»[508].

Зачастую внутри собраний комплектовались тематические сборники. К ним относится уже упоминавшийся сборник «Дело митрополита Сергия. Документы к церковным событиям 1917–1928 гг.». Некоторые из копий документов, включенных в сборник, вошли в огромную коллекцию митрополита Мануила (Лемешевского) и стали источниками для диссертации и книги его ученика впоследствии митрополита Иоанна (Снычева)

Книга митрополита Иоанна (Снычева) «Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х годов XX столетия – григорианский, ярославский, иосифлянский, викторианский и другие, их особенности и история» первоначально была представлена в качестве магистерской диссертации в Московскую духовную академию (МДА) и защищена в 1966 г. В библиотеке МДА хранится машинопись этого исследования в трех книгах.

Этот труд, несколько исправленный, был издан в 1993 г. в г. Сортавала. Переиздание осуществлено в 1997 г. в Самаре под тем же названием.

Исследование будущего митрополита Иоанна (Снычева) – первый труд, доступный немалому кругу лиц (поскольку хранится в Библиотеке МДА), содержащий множество церковных документов. Именно в обнародовании неизвестных ранее документов, проливавших свет на события эпохи 1920–30-х гг., главная ценность работы. Аналитический аспект работы можно было бы подвергнуть серьезной критике. Однако, зная историческую обстановку лет, в которые создавался труд, можно сказать, что более независимая и объективная работа не имела шансов увидеть свет.

Будущий митрополит Иоанн (Снычев) основывался на огромной коллекции материалов митрополита Мануила (Лемешевского). Верный ученик митрополита Мануила и продолжатель его дела, о. Иоанн свободно распоряжался архивными материалами своего учителя, список которых приведен в конце опубликованной книги.

Митрополит Иоанн во всех вариантах своей работы весьма тенденциозно освещает события, что отразилось даже в самих заголовках диссертации и монографий, где оппозиционные митрополиту Сергию деятели Церкви были названы раскольниками. Тенденциозность проявилась и в цитировании, иногда весьма обширном, где, вероятно по цензурным соображениям, были выпущены некоторые, иногда весьма важные, фрагменты без указания на произведенное изъятие текста.

Кроме того, упомянутые труды митрополита Иоанна (Снычева) изобилуют фактическими ошибками.

Книга, впервые изданная в 1993 г. в Сортавале, подверглась более строгому авторскому цензурированию, чем прежние варианты.

Наконец, необходимо коснуться трудов наиболее выдающегося собирателя и комментатора церковных документов эпохи гонений – Михаила Ефимовича Губонина, хотя его деятельность в основном выходит за хронологические рамки настоящей книги. М. Е. Губонин был создателем личного архива, включавшего сотни документов по истории Русской Православной Церкви.

Будучи почитателем Патриарха Тихона, лично знакомым с ним и другими выдающимися церковными деятелями, М. Е. Губонин прикладывал все усилия для пополнения своей архивной коллекции. Он начал собирать церковные документы уже в 1920-е гг. Первая коллекция была утрачена при его аресте в 1929 г. Он был осужден особым совещанием при коллегии ОГПУ СССР по ст. 58–10 УК РСФСР по обвинению в «связи с реакционными церковниками, ведения под флагом религии антисоветской агитации»[509]. Сосланный в Среднюю Азию, Губонин, общаясь с репрессированными епископами, священниками, мирянами, пополнял свою коллекцию.

Ему принадлежит самое крупное, научно обработанное собрание документов, подготовленных к публикации и прокомментированных автором сборника «Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и Всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти, 1917–1943» (М., 1994).

Сборник «Акты Святейшего Тихона…» содержит множество исторических свидетельств, подобранных с целью дать полную и объективную картину событий церковной жизни с момента восстановления Патриаршества. Кроме документов, хранящихся в его архиве в подлиннике, М. Е. Губонин широко пользовался книгами протопресвитера Михаила Польского и рукописью диссертации архимандрита Иоанна (Снычева), а также другими опубликованными и неопубликованными источниками, всегда указывая в ссылке под документами их происхождение. Необходимо сказать, что М. Е. Губонин, скончавшийся в 1971 г., не имел возможности пользоваться многими открытыми ныне фондами государственных архивов и библиотек, а также зарубежными изданиями, однако его талант, интуиция, знание церковной жизни изнутри позволяли ему делать предположения, которые спустя десятки лет подтверждались вновь найденными документами.

М. Е. Губонин представил документы в широком историческом контексте, дал им заголовки, датировал их, сопроводил обширными комментариями. В его книге наряду с полностью воспроизведенными документами помещены фрагменты документов, цитаты из документов. Впоследствии удалось уточнить неправильно установленное им авторство некоторых документов, в ряде случаев исправить предложенную датировку.

Он раскрывал все фамилии иерархов, что позволяло избежать путаницы, которая часто встречается в исследованиях.

Губонин писал, формулируя принципы своей работы: «…никакой редакционной или (“хотя бы”) стилистической, литературной обработке ни один документ не подвергался, и все они представлены в том самом виде, в каком поступили некогда в наше собрание из самых разнообразных источников»[510].

Другой многотомный труд, созданный М. Е. Губониным и также содержащий множество церковных документов, – сборник «Современники о Патриархе Тихоне». Два тома из него выпущены в свет издательством ПСТГУ[511].

О масштабе деятельности Губонина говорит статья о нем в базе данных «За Христа пострадавшие» ПСТГУ:

«Всю свою жизнь Михаил Ефимович посвятил созданию многотомного научно-исторического архива, материалы которого связаны с жизнью и деятельностью Святейшего Патриарха Тихона и историей Русской Православной Церкви XX века. Общий объем архива – около 14 тыс. страниц машинописного текста. Это один из самых крупных исторических архивов, собранных в условиях гонений на Церковь в XX веке. Он включает в себя:

– свод материалов для биографии Святейшего Патриарха Тихона;

– акты Святейшего Патриарха Тихона, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти 1917–1943 гг.;

– воспоминания современников о Святейшем Патриархе Тихоне. Перед самой кончиной он успел закончить еще одну огромную свою работу – составил продолжение строевского словаря архиереев Русской Православной Церкви и епархиальные списки иерархов»[512].

Свое понимание задачи собирателя и комментатора церковных документов М. Е. Губонин выразил сам: «Фальсифицировать историю не только общественное преступление, но, рассуждая с церковных позиций, и немалый грех, ибо сознательно искажались бы провиденциальные минувшие пути человека в его земном движении к вечности, правдивое отображение и изучение коих всегда назидательно и практически полезно для избежания пагубных повторных заблуждений в будущем»[513]. М. Е. Губонин ставил перед будущими историками задачу, выполнения которой постоянно добивался сам, – «сохранить первоначальный, действительный, не искаженный переписками текст того или иного документа…»[514].

Это одна из главных задач церковного историка на сегодняшний день.

Заключение

Борьба за сбор и сохранение бесценных исторических сведений о положении Церкви в Советской стране уже в самые первые годы новой власти была в центре внимания Священного Собора Православной Российской Церкви и самого Патриарха Тихона.

Сведения о гонениях, присылаемые Собору, убийствах священнослужителей, разрушении храмов, грубом попрании основ церковной жизни фиксировались и распространялись из центра по епархиям и храмам. Церковь боролась с врагом духовным оружием – она поминала имена своих мучеников на богослужении, и это почему-то вызывало особый гнев у врагов Церкви, выявляя духовную природу антицерковных деяний. Для поминовения за богослужением составлялись списки пострадавших, их удавалось передавать за границу, где некоторые документы были опубликованы.

Контакты русских церковных деятелей с заграницей существовали на протяжении всех лет советской власти, хотя стена отчуждения порой казалась непроходимой.

Факты, приведенные в настоящей книге, свидетельствуют о том, как самоотверженно боролись церковные деятели за сохранение духовной связи с теми, кто был вынужден оставить родную землю, как, рискуя жизнью, изыскивали способы передачи информации о церковной жизни в своей стране. Их усилиями не прерывалась эта связь, дававшая возможность знакомить эмиграцию и весь мир с тем, что происходило в России, молитвенно и материально поддерживать своих гонимых братьев на родине.

«Оттуда ничего не слышно, – точно из могилы», – говорил митрополит Евлогий. И чтобы прорвать могильную тишину, осуществлялись действия, требующие огромного мужества.

Поддержку из-за рубежа ждали с нетерпением, с мнением собратьев считались. Нельзя недооценивать и, несомненно, существовавшую и тщательно законспирированную материальную помощь ссыльным и заключенным.

Описанные в книге эпизоды передачи сведений о Русской Церкви, конечно, охватывают лишь часть существовавших связей. Использование миссий и посольств, научные, дружеские, семейные контакты, контрабанда – все эти каналы использовались русскими церковными деятелями, для того чтобы эмиграция была оповещена о том, что происходило в Русской Церкви. И цель была достигнута, анализ показывает, что основные события церковной жизни в СССР в целом получили достаточно широкие освещение за рубежом.

Выявленные факты показали интересные контрасты и метаморфозы: Г. А. Косткевич одновременно был проводником идей и главы киевской оппозиции о. Анатолия Жураковского и сторонника митрополита Сергия (Страгородского) архимандрита Ермогена (Голубева), статья Г. А. Косткевича «Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней» оказалась опубликованной под именем русского католика А. Дейбнера, член отошедшей от митрополита Сергия общины М. М. Брендстед был «тамплиером», поклонником Бердяева и впоследствии советским разведчиком.

Передаваемая информация то сокращалась, то увеличивалась за счет включения чужеродного материала, меняла авторов. Это были процессы, вызванные обстановкой, необходимостью соблюдать конспирацию. В книге была сделана попытка найти и указать первый источник передаваемых фактов.

Информационная деятельность как никакая другая была под пристальным вниманием органов власти в СССР. Потому в эту среду легко проникала и дезинформация и провокация. Точных методов анализа, позволяющих отделить подлинную информацию от ее искажений, историками еще не выработано. Поэтому в таком важнейшем вопросе часто приходится формулировать свои утверждения о подлинности документа с той или иной долей достоверности.

На основании проведенного исследования можно сделать следующие выводы. Благодаря деятельности первых летописцев и организаторов пересылки эмиграция была ознакомлена с положением дел в Русской Церкви на родине. Эти сведения давали материал для выступлений, нот, ходатайств, митингов и других выражений протеста против преследования религии в СССР. Эмиграция сыграла немалую роль в ознакомлении членов Русской Церкви на родине с обобщенными сведениями о том, что происходит в их стране и некоторыми подробностями гонений.

Немалую трудность представляла задача передачи информации и внутри страны. Ведь даже деятели, на которых была возложена задача управлять Церковью, были плохо осведомлены о происходящем в церковной жизни в стране. Такая ситуация специально создавалась властями с целью предельно затруднить принятие решений, морально ослабить епископат. Но из различных городов центра и провинции в места ссылок, в лагеря пробирались единомышленники, посылались гонцы с пакетами церковных документов. Благодаря им архиереи принимали верное решение тогда, когда власть, казалось бы, все сделала для образования информационного вакуума.

Некоторые подвижники стали собирать оригиналы, копии и опубликованные экземпляры документов. Их архивы сохранили бесценный массив исторических источников.

Летописцы гонений положили начало изучению истории периода гонений на Церковь в России. Именно по материалам А. Д. Самарина, М. А. Новоселова, Г. А. Косткевича, публикациям неизвестных корреспондентов из России, печатавшимся в «Церковных ведомостях», «Новом времени», «Сегодня», собраниям протопресвитера М. Польского, митрополита Иоанна (Снычева), М. Е. Губонина складывалась общая картина событий, происходивших в церковной жизни России. До открытия архивов спецслужб и спецхранов эти материалы были единственной базой для изучения истории Русской Церкви послереволюционного периода.

Приложения

1

Неопубликованные заметки А. Вельмина «Живая церковь в Киеве», присланные в газету «Новь»

В Киеве «Живая Церковь» до сих пор не может укрепиться. Вам уже сообщалось о киевском съезде сторонников Ж[ивой] Ц[еркви] с его трафаретными для всякого «советского» собрания резолюциями – «о справедливости социальной революции в России» и с протестом против Рурских событий» (хотя, казалось бы, какое отношение могут иметь эти последние события к Церковному Съезду). Съезд провозгласил, что вся церковная власть на Украине перешла к ВУВЦУ (Всеукраинскому Высшему Церковному Управлению), во главе которого стоит Тихон, митрополит Киевский, власть которого распространяется на всю Украину, Крым и Восточную Галицию (Sic.!). Однако никто из Киевских епископов и киевского духовенства за единичными исключениями этого не признали, а население свое неприязненное отношение к Ж[ивой] Ц[еркви] выявило в целом ряде выходок, очень часто чрезвычайно резких и грубых; дошло до того, что недавно в Лавре одна женщина выбила из рук служившего там епископа чашу со Св. Дарами, считая этого епископа принадлежащим к Ж[ивой] Ц[еркви].

Митрополит Тихон и «иже с ним» продолжают находиться в Покровском женском монастыре, причем для охраны их там, по приказанию властей, расположен отряд милиции. Вообще связь Ж[ивой] Ц[еркви] с властями и, в частности, с ГПУ трогательная и нисколько не скрывается; при убеждении непокорных одним из серьезнейших аргументов является указание на участь Митрополита Михаила, причем совершенно открыто говорится, что непокорных Ж[ивой] Ц[еркви] ожидает воздействие со стороны ГПУ. Эта связь с ГПУ и является одной из главных причин всеобщего резко-отрицательного отношения к Ж[ивой] Ц[еркви], какое наблюдается в Киеве.

Недавно митрополит Тихон разослал всем священникам г. Киева циркуляр (пишущий эти строки видел подлинник), в котором всем священникам предписывается до 21.IV зарегистрироваться в местном управлении Ж[ивой] Ц[еркви]; не исполнившие этого будут считаться уволенными от своих мест. Однако никто из киевского духовенства на эту регистрацию пока не явился. Такое единодушие киевского духовенства смутило Митрополита Тихона; он не решился пока прибегнуть к репрессивным мерам и продолжает вести с киевскими епископами переговоры о мирном соглашении.

Одно место этого циркуляра настолько характерно по своей форме и мотивировке, что считаю необходимым процитировать его дословно.

«ВУВЦУ предписывает всем священнослужителям г. Киева прекратить по всем церквям во время богослужения возношение имени Патриарха Тихона и б[ывшего] Митрополита Михаила и совершать поминовение ВУВЦУ и митрополита Тихона. ВУВЦУ предупреждает, что неисполнение означенного распоряжения будет служить знаком ЯВНОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОСТИ, ибо ПОМИНОВЕНИЕ ЛИЦ, ПРИВЛЕЧЕННЫХ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ ГРАЖДАНСКОЙ ВЛАСТЬЮ, является не церковным актом, а ЯВНОЙ И ПУБЛИЧНОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕМОНСТРАЦИЕЙ и ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИНТРИГОЙ[515] под церковным покровом. Неся на себе ответственность за общественный мир церковный, ВУВЦУ предупреждает, что лица, не подчиняющиеся настоящему распоряжению, будут им немедленно увольняться от занимаемых ими должностей».

28-III-1923

Юрист из К. Ц. Д.[516]

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 144. Л. 92 об.–93. Машинопись.

Потеряв надежду на какое-либо соглашение с Киевским духовенством, которое, всецело поддерживаемое своей паствой, не шло ни на какие компромиссы, представители Ж[ивой] Ц[еркви] – в Киеве во главе с митрополитом Тихоном решили прибежать к более верному средству. В ночь на страстной четверг ГПУ были арестованы все киевские епископы – Дмитрий, Василий, Алексей и Назарий, наместник Лавры архимандрит Климент, довольно популярный в Киеве архимандрит Гермоген Голубев и три священника, в том числе известный священник Жураковский. Все они на другой же день были увезены в Москву, за исключением епископа Алексея, которого ГПУ пришлось освободить под давлением рабочих водопровода, пригрозивших в случае неисполнения их требования прекратить снабжение Киева водой. Еп[ископ] Алексей был отпущен до 3-го дня Пасхи, когда он обязан был выехать в Москву, что и было исполнено. Таким образом, в настоящее время Киевская епархия обезглавлена. Несмотря на это, духовенство не сдается. Представители Ж[ивой] Ц[еркви], не постеснявшиеся в страстной четверг сыграть роль Иуды-предателя по отношению к своим собратьям, почему-то до сих пор, – уже после ареста епископов прошло 10 дней, – не решаются так или иначе воспользоваться результатами своего гнусного дела. Нельзя не признать, что действительно положение их в Киевской епархии довольно тяжелое, т. к. население относится к ним более чем враждебно. Так, в Чернобыльском уезде появилось было два священника, примкнувших к Ж[ивой] Ц[еркви], но как только крестьяне узнали об этом, они избили этих своих пастырей, так что последним пришлось бежать. Когда в Киево-Печерскую Лавру явился назначенный Ж[ивой] Ц[еркви] на должность Наместника Лавры архимандрит Иосиф, еще совсем молодой человек, лет около 30, он был встречен враждебно не только братией, но и молящимися, причем последние забросали его грязью и снегом, и ему пришлось в буквальном смысле спасаться бегством.

Для характеристики Ж[ивой] Ц[еркви] и ее деятелей считаем необходимым привести следующую резолюцию, принятую съездом сторонников Ж[ивой] Ц[еркви] в Богуславе Киевской губ[ернии] и напечатанную в «Пролетарской Правде» (кстати, «Прол[етарская] Правда» – официальный орган комм[унистической] партии в Киеве – часто и охотно помещает на своих столбцах различные заметки о Ж[ивой] Ц[еркви], написанные в очень сочувственном тоне): «Признать делом справедливости российскую социальную революцию в ее основных стремлениях. Дать торжественное обещание правительству средствами, согласными с духом Христова учения, помогать ему в проведении в жизнь начал революции и навсегда отказаться от всякого рода контрреволюционных выступлений, в какой бы форме они ни проявлялись. Для снятия подозрения в неискренности постараться очистить свой состав от ненадежных элементов среди священнослужителей». Таким образом, «отцы» из Ж[ивой] Ц[еркви] открыто принимают на себя жандармские обязанности по отношению к своим собратиям и уже не пытаются скрывать своего трогательного единения с ГПУ.

Из области религиозной жизни Киева следует отметить еще отмену предположенной было в страстную субботу т. н. «Комсомольской Пасхи»; очевидно, дело антирелигиозной пропаганды среди рабочего класса пока еще идет плохо. На Страстной неделе и в Пасхальные дни все храмы Киева были переполнены молящимися так, как еще никогда раньше.

17–4 апреля

Юрист из К. Ц. Д.

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 144. Л. 92 об.–93. Машинопись.

2

Выдержка из письма А. Д. Самарина деятелям зарубежной Церкви с изложением событий в Русской Православной Церкви

КОПИЯ

Май 1924 г.

Я попытаюсь в краткой форме обнять все существенное из пережитого Русской Церковью, начиная с освобождения Патриарха[517].

Известно, что всякий, пошедший на малейшее соглашение с ГПУ, становится через несколько времени его полным рабом. Патриарх не учел этого, когда, поверив обещаниям полной свободы и независимости в церковных делах, согласился выступить с публичным покаянием и заявлениями о своей лояльности по отношению к советской власти. Выманивая эти заявления, редактированные в такой унизительной для Патриарха форме, ГПУ рассчитывало этим изолировать его, поколебав его авторитет в массах. На первых порах это не удалось: народ встретил Патриарха с энтузиазмом, отчасти не поверив в подлинность этих заявлений, отчасти простив ему их в надежде на упорядочение церковных дел освобожденным, хотя бы и такой ценой, Пастырем. Но предоставить Патриарху свободу в управлении Церковью вовсе не входило в намерения гражданской власти, поэтому тотчас по его освобождении она поставила себе двойную задачу: всячески дискредитировать Патриарха в глазах народных масс и опутать его такими сетями, которые не оставляли бы ему никакой свободы движения в управлении Церковью.

Механизм порабощения очень прост. Когда Патриарх вышел из своей тюрьмы[518], его, естественно, окружили епископы и священники, оставшиеся верными ему во время его заточения. Из этих лиц предполагалось составить Патриаршее и епархиальное управления. Но не прошло и месяца, как все они (около 5 чел[овек]) были арестованы. Из них уцелел только арх[иепископ] ИЛЛАРИОН[519], только что возвратившийся из ссылки и ставший правой рукой Патриарха.

В то же время Патриарху были указаны лица, которых желали бы видеть его ближайшими сотрудниками. Это – СЕРАФИМ, арх[иепископ] Тверской (Александров), которого Вы, конечно, помните по Собору, и прот[оиерей] В. П. Виноградов, профессор Московской Духовной Академии[520]. Вся Москва убеждена, что эти два лица являются тайными агентами ГПУ и проводниками всех его замыслов в Патриаршем управлении. Их близость с Тучковым, главным следователем по церковным делам в ГПУ, их постоянные визиты к Тучкову и таинственные совещания с ним, их поведение в Патриаршем управлении подтверждают это. Вы, конечно, недоумеваете, как можно дойти до такой низости… К сожалению, подобные случаи у нас нередки. ГПУ достигает таких результатов очень простыми приемами: человека хватают, томят его месяцами в тюрьме, выматывают ему всю душу допросами и угрозами и наконец, предлагают свободу под условием сотрудничества. И многие против этого искушения не могут устоять. Арх[иепископ] СЕРАФИМ и прот[оиерей] ВИНОГРАДОВ в свое время много пострадали и, вероятно, купили свою свободу и безопасность подобными обещаниями. Так как всякое лицо, которое Патриарх пожелал бы ввести в свое управление вопреки желанию ГПУ, немедленно было бы арестовано, ему поневоле пришлось вести об этих назначениях предварительные переговоры с Тучковым. На присутствии в нем предателей он настаивал, к участию в нем допускал только тех, кто неспособен был к противодействию планам ГПУ.

Исключение составлял арх[иепископ] ИЛЛАРИОН, которого терпели и которым надеялись со временем овладеть.

Так определился состав Патриаршего синода:

Председатель: Архиеп[ископ] СЕРАФИМ Александров,

Члены: Архиеп[ископ] Илларион.

Архиеп[ископ] ТИХОН Уральский (Вы его должны помнить по Собору – теперь это расслабленный во всех отношениях старик).

Еписк[оп] ПЕТР Полянский (ничем не выдающийся, но честный. – Он только что возвратился из ссылки, освобожденный за несколько месяцев до срока).

Председателем епархиального управления был назначен ВИНОГРАДОВ.

Хотя тотчас после сформирования Синода было возбуждено ходатайство о регистрации его, но до сих пор на это ходатайство не получено никакого ответа. Из этого вытекает то практическое последствие, что собрание Синода и деятельность канцелярии при нем являются с точки зрения советских законов нелегальными и лица, участвующие в них, могут быть арестованы в любой момент за недозволенные собрания. Не было разрешено Патриарху и иметь печать. Не так давно дано разрешение иметь печать, но с тем, чтобы Патриарх не именовался в ней Всероссийским.

В настоящее время в Москве живут до 30 православных епископов. Созвать их к себе для совещания Патриарх не имеет возможности, так как собрание без разрешения ГПУ неминуемо повлекло бы за собой арест участников, а на просьбу о разрешении отвечают отказом. Распоряжения Синода лишь с большим трудом могут быть оглашены, так как в советской печати их замалчивают, а иметь свой орган для этого не позволяют.

Пробовали печатать определения Синода отдельными листами для рассылки по церквам и епархии. Несмотря на то что на это всякий раз испрашивалось разрешение цензуры и все печаталось с соблюдением общих законов, готовые листы отбирались агентами ГПУ, как только их привозили из типографии в Донской монастырь. Деятельность Патриаршего управления протекает под непосредственным управлением Тучкова: сначала он посещал только Патриарха, потом стал вызывать к себе повестками членов Синода для инструкций, наконец, стал ездить на заседания Синода и таким образом превратился в настоящего обер-прокурора. Теперь ни одно назначение, ни одно решение не проходит без его соизволения. Но он не ограничивается ролью наблюдателя и протестами, но диктует Синоду свою волю, требует постановлений, очень вредных для Церкви, и при помощи своих подручных и угроз умеет их провести… СЕРАФИМУ и ВИНОГРАДОВУ дается распоряжение поддерживать в Синоде проект ГПУ. Прочие члены вызываются к Тучкову, и он угрожает им ссылкой. Основанием служит для арх[иепископа] Иллариона какое-нибудь неосторожное выражение в проповеди или на публичной лекции, для арх[иепископа] Петра [пропуск в копии] или его досрочное освобождение. После этого они возвращаются в Донской монастырь в подавленном настроении, и сила их сопротивления оказывается ослабленной. Противодействовать ГПУ может только Патриарх, потому что какая-то сила явным образом охраняет его, и над ним при всем своем желании не решаются учинить явного насилия. Но Патриарх, к сожалению, обнаруживает слабость воли, легко поддаваясь влиянию окружающих.

Я не сомневаюсь, что им не руководит малодушный страх за свою личную безопасность, но ему постоянно ставят в вину бесчисленные аресты, ссылки и расстрелы духовенства, и он невольно останавливается перед новыми жертвами, так как во всех случаях сопротивления Синода намерениям ГПУ месть поражает не Патриарха, а кого-нибудь из его ближайших сотрудников, обвиняемого в противосоветском влиянии на ход церковных дел.

Психологию Патриарха прекрасно изучили Тучков, Серафим и Виноградов и умеют ею пользоваться. Окруженный этим кольцом, он поддается влиянию, быть может и вследствие физического ослабления, связанного с его болезнью. Несмотря на свои, сравнительно молодые годы (59 лет), он производит впечатление старца. Постоянные тревоги и волнения, а также болезнь подтачивают его силы. В течение года у него трижды повторялся глубокий обморок, длившийся минут 20–30. Сначала думали, что это легкие удары, но консилиум лучших врачей, созванный после последнего обморока, открыл у него нефрит, не слишком сильный, но неизлечимый: белка выделяется довольно много, но цилиндров нет, нет и отеков, обмороки происходят от всасывания мочевины.

Сам по себе нефрит в такой степени развития не представляет такой опасности для жизни, но всасывание мочевины в больших количествах может повести к неожиданной катастрофе, которая будет страшным ударом для нашей Церкви, т. к. только Патриарх служит для нее объединяющим центром и препятствует наступлению полного разложения.

Вот каким образом Патриаршее управление оказалось в руках ГПУ.

Влияние, приобретенное ГПУ, нужно ему для разрушения Церкви ее собственными руками. Хорошо понимая значение Патриаршества и расположение народа к Патриарху, ГПУ стремится подорвать авторитет Патриарха и оттолкнуть от него верующих, чтобы потом устранить и его самого. Вскоре после освобождения Патриарха из заключения от него потребовали, чтобы он ввел моление за властей во время богослужений в расчете на неблагоприятное впечатление, которое должно было произвести на верующихтакое распоряжение. Патриарх вынужден был издать такое распоряжение. Оно не принесло большого вреда, потому что не вошло в жизнь: приходы его не послушались и не стали поминать гонителей веры в церквах. Потом начались попытки устроить примирение старой Церкви с обновленческой. Для этого все острые углы были сглажены: из обновленческого синода были удалены наиболее одиозные элементы (Антонин, Красницкий, Введенский), а во главе его поставлен Евдоким, широковещательные обновленческие программы сведены на нет.

Этот обновленческий синод вошел в сношения с патриаршим синодом и предложил ему удалить Патриарха на покой. Это предприятие, нашедшее себе сочувствующих и в патриаршем управлении, разбилось о стойкость Патриарха, который решительно отказался покинуть свой пост. После этого у Патриарха стали вынуждать переход на новый стиль. Под влиянием окружающих и вследствие недостаточной информации с востока Патриарх уступил, и новый стиль был введен с 1-го Октября. Москва покорно подчинилась этому распоряжению за исключением немногих непримиримых во главе с Епис[копом] Феодором, но провинции решительно отказались последовать за Патриархом… Патриарх убедился, что необходимо считаться с этим противодействием народа и, воспользовавшись более точными сведениями, наконец полученными из заграницы, и тем, что послание о переходе на новый стиль не было выпущено из типографии и к концу ноября, отменил свое распоряжение. Москва с радостью возвратилась на старый стиль. В ГПУ поднялась целая буря. Отмена распоряжения о реформе церковного календаря была приписана влиянию Арх[иепископа] Иллариона и других. У многих епископов, живущих в Москве, был произведен обыск, и два из них, Арх[иепископ] Илларион и Еп[ископ] Николай Звенигородский (Добронравов) были арестованы. Еп[ископ] Николай через два дня был освобожден, но с него взята подписка, что он не будет посещать Патриарха и принимать участия в патриаршем управлении, а Арх[иепископ] Илларион выслан на два года в Соловки и находится в настоящее время на острове Попове близ Кеми в ожидании открытия навигации для перевозки на Соловецкие острова. Оставшиеся в Москве Епископы были терроризованы [так]. Снова началось давление на Патриарха с целью вынудить у него распоряжение о праздновании по крайней мере Рождества по новому стилю. Патриарх и на этот раз не устоял, но в Москве никто уже не подчинился его приказанию. Нет надобности говорить о том, насколько эта колеблющаяся политика подорвала авторитет Патриарха. Тем не менее, все чувствовали, что отделяться от Патриарха нельзя. В конце концов создалось как бы молчаливое соглашение: отношения с Патриархом ни в коем случае не порывать, но его ВЫНУЖДЕННЫМ распоряжениям не подчиняться.

Зная о недовольстве общин, ГПУ сочло момент благоприятным для попытки организовать новый раскол, на этот раз уже справа. Епископов стали приглашать в ГПУ и предлагать им «организовать здоровое консервативное течение в Церкви» ввиду того, что Патриарх своими распоряжениями о поминовении властей и о реформе календаря оттолкнул от себя верующих. Между прочим бывшему Московскому Митроп[олиту] Макарию, разбитому параличом и прикованному к креслу, но все еще сохраняющему ясность сознания, было предложено «взять в свои руки управление Церковью», т. к. он, незаконно лишенный кафедры обер-прокурором Львовым, имеет на это все права. К чести Епископов надо сказать, что ни один из них не поддался внушениям ГПУ и не восстал против Патриарха. Уже давно Тучков настаивал на введении в патриаршее управление обновленческих Епископов. Уступая этим настояниям, Патриарх принял в общение после публичного покаяния Митр[ополита] Сергия и тотчас же пригласил его войти в состав своего синода. Тучков этим не удовлетворился и потребовал, чтобы принят был также и Красницкий, и не только принят, но чтобы он сделан был заместителем Патриарха в Синоде и чтобы ему поручено было обновить состав Синода, пригласив в него лиц, которым доверяет правительство. На это требование следовало бы ответить решительным отказом и даже не входить в его обсуждение. Но поступили не так. Красницкий [то] один, то с Тучковым, стал ездить с начала Великого поста к Патриарху, и таким образом начались переговоры о принятии его в общение и о дальнейшем положении. Тучков основывал свое требование на том, что правительство, доверяя лично Патриарху, не может доверять его Епископам, и тем объяснял все гонения на Церковь. В случае же выполнения своих требований обещал легализацию Патриарших учреждений, прекращение всяких стеснений, разрешение на созыв Собора, освобождение и возвращение из ссылок всех арестованных и сосланных в административном порядке Епископов и священников. Красницкий вел себя со своим обычным цинизмом: он заявил, что ни от чего не отрекается, что признает собор 23-го года законным и принимает все его постановления, за исключением низложения Патриарха. В патриаршем синоде против принятия Красницкого с полной определенностью выступил Арх[иепископ] Петр Полянский, заявивший в присутствии Тучкова и Красницкого, что он на это ни за что не согласится и выйдет из состава Синода, как только это произойдет. Арх[иепископ] Серафим держался двусмысленно; не возражая против принятия Красницкого, он требовал, чтобы его воссоединению с Церковью предшествовало сериозное [так] покаяние. Виноградов же оказался ярым защитником требований Тучкова, беспрестанно напевая Патриарху о том, как это было бы выгодно для Церкви и как было бы красиво ко дням Св. Пасхи на все излить елей всепрощения[521]. Вне патриаршего управления к этому проекту отношение двоякое: есть священники, сочувствующие Виноградову и наивно думающие, что обещания Тучкова будут исполнены: они измучены всевозможными притеснениями и готовы купить спокойствие какой угодно ценой. Но огромное большинство духовенства и все миряне относятся к проекту с негодованием, и его осуществление, без сомнения, послужило бы началом нового раскола, т. к. отделиться от Патриарха пришлось бы людям, всецело ему преданным. Их взгляд на дело сводится к следующим положениям. Принятие в общение обновленцев с соблюдением правил о церковном суде канонически допустимо и по соображениям церковной пользы может быть облегчено, но снисходительность при настоящих условиях является с этой точки зрения совершенно нецелесообразной. Соглашение с обновленцами в массе не дает Церкви никаких выгод. Обновленческая церковь – это духовенство без паствы. Если бы за обновленческими епископами и священниками шел народ и стояли епархии, то, воссоединяя их паствы, можно было бы пойти на большие уступки, но за ними никого не стоит, кроме ГПУ. И вот в этом-то кроется огромная опасность для Церкви от соглашения с ними. Этих людей, готовых на все, правительство не перестанет поддерживать и после присоединения их к православной Церкви, а, напротив, отдаст именно в их руки всю церковную власть. Теперь почти в каждой епархии по два епископа: один православный, всячески утесняемый, второй обновленческий, пользующийся покровительством гражданской власти. Кто же из этих двух останется управляющим епархией? Конечно, «красный», а православный будет удален в административном порядке. Таким образом вся Церковь перейдет под управление обновленческих епископов, канонически узаконенных принятием в общение, и общины не будут иметь никаких канонических оснований им не подчиняться. Из них будет составлено патриаршее управление, и Патриарх будет вынужден подписывать все, что они по требованию ГПУ найдут нужным провести в жизнь. Цель правительства иметь своим послушным орудием высший орган церковного управления, ради которой был организован обновленческий раскол, будет достигнута. По вынужденному приглашению Патриарха будет составлен собор из этих, лицемерно покаявшихся и реабилитированных епископов, которые сделают то, чего не удалось сделать собору 23-го года, т. е. низложить Патриарха и отменить патриаршество, а Патриарх, сам созвавший этот собор и тем сделав его законным, должен подчиниться его решениям. Если бы все это пошло так, как мы опасаемся, то для людей, искренно преданных Церкви, ничего не оставалось бы, как только отдалиться от Патриарха. Само по себе принятие в общение Красницкого еще не было бы опасно, но при уступчивости Патриарха на этом дело не остановится, и через месяц-другой Красницкий сделается председателем и диктатором патриаршего Синода. Когда слух о переговорах Патриарха с Красницким распространился, Еп.[пропуск в копии][522], вокруг которого группируются и другие Епископы, осуждающие настоящую политику патриаршего правления, отправился к Патриарху и изложил ему всю опасность принятия Красницкого. С таким же предупреждением были у Патриарха и другие лица. Под влиянием этого Патриарх письменно сообщил Тучкову, что он не может единолично, до собора, исполнить его требования. Ответом на этот отказ был обыск почти у всех проживающих в Москве епископов и арест 8-ми из них (Еп[ископов] Феодора, Гурия, митр[ополита] Серафима Чичагова и др.) – все таких, которые убеждали Патриарха не поддаваться настояниям Тучкова. Двое скоро были освобождены, остальным предстоит ссылка. После этого Патриарх согласился принять Красницкого единолично после покаяния, но к нему снова стали являться депутации с просьбой не делать этого. Во вторник 13-го мая Красницкий был у Патриарха за окончательным ответом, но вел себя с такою наглостию, что Патриарх отказал ему в принятии и прервал с ним дальнейшие разговоры. В среду 14-го мая митр[ополит] Петр, митр[ополит] Серафим и митр[ополит] Сергий были увезены ГПУ, где им было поставлено в вину, что они своим влиянием помешали Патриарху исполнить желание советской власти. Митр[ополит] Петр должен был подписать обязательство выехать в следующий вторник 20-го мая в Зырянский край, а митр[ополит] Серафим задержан ГПУ. Говорят, что арестован и Виноградов. Что означает странный арест Серафима и Виноградова – пока неизвестно. Опасаюсь, что Красницкому при казано будет подписать какую угодно покаянную форму, a Патриарх, совершенно изолированный, не устоит перед новым натиском. Вот его положение: оставаясь твердым, он не только служит причиной для арестов и высылок епископов, но и теряет людей, сколько-нибудь способных и стойких[523].

Я нарисовал Вам печальную картину Патриаршего управления. В таких условиях действительное управление Церковью невозможно даже и в пределах советских республик. Епископы, назначенные в епархии Патриархом, хотя за ними идет весь народ, по большей части высылаются, заключаются в тюрьму или отправляются в ссылку. Об управлении же заграничными церквами и говорить нечего. Патриарх окружен шпионами, и каждое его движение известно ГПУ. Сношение его с миром, лежащим по ту сторону границы, невозможно. Каждый официальный акт, посылаемый туда, не может укрыться от правительства, и тогда возникает вопрос о способе его передачи за границу. Если Патриарх послал его частным образом, его обвиняют в незаконных заграничных сношениях, если он обращается к представителю правительства с просьбой о пересылке бумаг, ему или отказывают в этом, или, согласившись, в действительности их не передают. Из-за подтверждения назначения Митр[ополита] Платона управляющим американскою церковью была целая буря, в результате которой Патриарх вынужден был его уволить, но так как ему не позволили назначить другого, то официального извещения об этом в Америку не послано…

С настоящим письмом прошу Вас ознакомить Митр[ополита] Евлогия. Ему я не пишу непосредственно, потому что не знаю, где он находится. Прилагаю при этом сообщение о положении заключенных и сосланных епископов и их списки. В изложении пришлось отказаться от всех конкретных подробностей, т. к. это может очень отягчить положение потерпевших. Если возможно, огласите о сообщаемом во французских и английских газетах. Для помощи пострадавшим мы очень нуждаемся в средствах. Если бы можно было достать их за границей и переслать их сюда, мы были бы очень признательны.

В прошлом году я выслал Митр[ополиту] Евлогию много сообщений с просьбой разослать копии их всем представителям инославных церквей и широко огласить заключающиеся в них данные в иностранной и русской заграничной печати. Не слышно, однако, чтоб это в какой-либо мере было исполнено.

О положении Русской Церкви за истекший год изготовляется тоже подробная записка. Когда она будет закончена, вышлю ее Вам, а Вы позаботьтесь использовать ее в смысле оглашения в возможно широкой степени.

Из письма Cамарина[524], май 1924 г.

Архив Джорданвилльской Свято-Троицкой духовной семинарии. Ф. «Тальберг». Кор. 12. Папка 8. Русская Православная Церковь. История. 1926–1948. Копия. Машинопись.

3

Письмо группы членов Русской Православной Церкви Патриарху Константинопольскому Фотию II

1929 г.

Τη Αυτου Θειοτατη Παναγιότητι' Αρχιεπισκόπω Κωνσταντινουπόλεω'ς, Νбας Ρωμης και Οικουμενικω Πατριάρχη[525]

Группы православных чад многострадальной Русской Церкви

Горячая мольба

Всесвятейший Владыка!

Смиренно испрашивая архипастырское Ваше благословение, с глубочайшим благоговением лобызаем патриаршую Вашу десницу.

Та безмерная радость, которая охватила сердца единоверной нам Эллинской Нации при избрании Вашего Всесвятейшества на Святейший Апостольский и Вселенский Престол, стала известной и нам и зажгла и в наших измученных и исстрадавшихся сердцах трепетную надежду на лучшее будущее и для нашей поруганной и многострадальной Святой Церкви. С глубоким волнением читали мы слова обращенной к Вам речи при восшествии Вашем на престол о том, что от Вас, как Вселенского Патриарха, весь Православный Мир ждет работы, достойной высоты и величия Вашего Трона, и надеждой трепетали измученные наши души от Ваших слов о том, что Вы постараетесь восстановить единство и любовь между Православными Церквами.

Ваше Всесвятейшество! Почти 2000 лет тому назад святые Апостолы распространили по всему миру Свет Христова учения и свет Евангельской Благодати озарил и нашу Русскую Землю. Просвещенный из мрака язычества Светом Христовой истины Русский Народ богато возрастил на своей ниве воспринятую им от Великой Христовой Церкви, Матери Церквей, Константинопольской, Православную Христианскую Веру, покрыв обширнейшую свою землю неисчислимым количеством храмов и монастырей. Святая Дщерь Матери Церквей Церковь Российская явила на протяжении веков своих апостолов, подвижников, мучеников, чудотворцев, святых угодников и выдающихся богословов, и мыслителей, ныне, глубоко веруем, молящихся пред Богом об отвращении праведного Его гнева на нашу несчастную Родину. Но неужели же святое дело святых Апостолов, распространение Христова учения, Которого не могли залить реки крови христианских мучеников, и семена хлеба Божия, брошенные на плодородную Русскую Землю и принесшие богатейший плод, должны заглохнуть? Неужели благочестивые наши предки, так ревновавшие о славе Божией, трудились тщетно и Имя Христово, воссиявшее в сонме русских угодников и препрославленное в тысячах величественных наших храмов, может быть стерто с лица Земли Русской? Ведь то, что происходит сейчас в нашей несчастной стране, равносильно гонению на Св. Церковь в первые века христианства.

Религия официально объявлена опиумом для народа, вера – религиозным дурманом; церковные таинства и обряды – суеверными предрассудками, а пастыри Церкви – злейшими врагами народа. Сотнями томятся они в тюрьмах и местах отдаленнейших ссылок без всякой вины и преступления единственно только за то, что они – пастыри Церкви, призывающие народ к вере в Бога, молитве, покаянию и сеющие в сердцах народа Слово Божие. Сотнями и может быть и тысячами исчисляются загубленные жизни пастырей и архипастырей, замученных в пытках, расстрелянных, закопанных в землю живыми и умерших в диких местах Севера, и кровь их неумолчно вопиет к небу.

Постепенно, один за другим, закрываются Храмы Божии, причем одни из них совершенно сносятся с лица земли, другие обращаются в жилье и большинство в места увеселения и бесовских игр. Теперь многие села и деревни на протяжении десятков километров не имеют храмов, и понятен ужас верующих людей. Москва, это сердце России, это ее святыня, видит, как закрываются и уничтожаются или обращаются в клубы ее древние храмы, предмет забот ее благочестивых предков, и как кощунственно при этом они оскверняются. Теперь не редкость видеть в Москве заброшенный храм без колоколов со сломанными крестами на верхушках куполов.

Ужас объемлет души верующих христиан, когда священные Евангельские события подвергаются грубому осмеянию, когда тысячами издаются брошюры и рисунки, изображающие в кощунственном виде Христа Спасителя, Его Пречистую Матерь и Господа Бога. Перед наступлением праздников Рождества Христова и Святой Пасхи особенно усиливается бешеный натиск на Святую Церковь и религию: в печати усиленно обсуждается вопрос о прекращении празднования этих величайших событий христианского мира, да громадное большинство народа и лишено возможности праздновать эти великие христианские праздники, потому что в эти дни функционируют все государственные и общественные учреждения, все фабрики, заводы и школы и служащие, рабочие и учащиеся должны быть на службе, причем с диавольской злобой пропагандируется мысль о строгом наказании тех, кто в эти дни осмелится вместо службы или школы пойти в церковь. Особенно строго и жестоко проводится это в жизнь в провинции, где за посещение храма исключаются со службы или школы, где люди принуждены прятать в домах своих иконы, чтоб не показать себя верующими. Из страха быть исключенными со службы или пострадать за свои религиозные убеждения люди отрекаются от Бога, от Церкви, снимают с себя кресты и иконы, и вера мало-помалу заглушается в сердцах людей. Перед этими великими праздниками усиливаются кощунственные доклады и лекции о том, что эти Евангельские события – миф и легенды и что Самого Христа никогда и не было, и этот губительный для души яд воспринимается всеми слабыми духом и нетвердыми в вере, и особенно молодежью и детьми школьного возраста. Воскресения, как седьмого дня недели, уже не существует, и усиленно стараются упразднить и Светлое Христово Воскресение. Сердце обливается кровью при виде того, как воспитываются теперь в школах дети! Ведь религия из школ теперь изгнана; о Боге никто и никогда не говорит детям, которым только и внушается, что вера и Церковь – остатки языческого суеверия и принадлежность отсталых, темных, невежественных и непросвещенных людей; что культурному человеку стыдно верить в Бога, так как религия зиждется только на обмане, и что с ней каждый поэтому должен бороться и смотреть на служителей Церкви как на своих врагов. Ужас объемлет душу, когда в ночь под Рождество Христово или праздник Св. Пасхи употребляются диавольские ухищрения или даже принудительные меры к тому, чтобы помешать учащимся детям пойти в храм; или когда в ту минуту, когда в храме славословят Родившегося или Воскресшего Христа, под окнами храмов раздаются кощунственные песни и потерявшая стыд и совесть толпа молодежи пытается проникнуть в храм, чтоб произвести бесчиние и смущение. С ужасом мы видим, как некоторые храмы и чтимые монастыри обращены в антирелигиозные музеи, где выставлены в кощунственном виде обнаженные чтимые Русскою Церковию Мощи святых угодников. Безбожие прежде всего обрушилось на эти святыни Русского Народа: все почти мощи святых в России были вскрыты святотатственными руками и выставлены на посмеяние в музеи, подверженные кощунственному надруганию. И сколько слабых в вере и поддающихся соблазну людей отпало от веры в Бога! Безбожие и неверие распространяются широкой волной по Русской Земле и грозят затопить веру в Бога. Чуть не с каждым днем мы видим все больший и больший его натиск и изнемогаем под ним в своей слабости и беспомощности. Если продлится такое положение, то Русская Церковь окончательно погибнет, и вера заглохнет и образуется (и уже образовывается!) совершенно новый в истории человечества народ, не верующий ни в какого Бога и совершенно отрицающий Его существование. Это страшнее язычества, которое все-таки верило в деревянных или золотых своих богов, чтило их и боялось, и современное уже нам безбожие дерзко поставило себя выше Бога и обещает человечеству несбыточный рай на земле.

Трудность жизни и положения нашего многострадального духовенства не поддается описанию! Это прежде всего гонимый класс людей, лишенных всех гражданских прав, защиты закона и изгоняемый из своих жилищ. Все наиболее любимые народом, популярные, талантливые пастыри-проповедники арестовываются и ссылаются; редкий архиерей не находился в тюрьме или в ссылке; Местоблюститель Патриаршего Престола мученик Митрополит Петр много лет уже томится больной в ссылке около берегов Ледовитого океана, и нет предела страданиям и преследованиям архипастырей и пастырей многострадальной Русской Церкви, круг которых все более и более редеет, а народ все более и более лишается своих наставников и руководителей.

Катастрофическое положение Св. Церкви усугубляется еще более расколом, поддерживаемым врагами Церкви и Самого Бога. При жизни Блаженнейшего Патриарха Московского Тихона, с его ведома и одобрения, приснопамятному Вселенскому Патриарху Григорию VII был послан доклад о положении Патриарха и обновленцах. Смерть Его Всесвятейшества, быть может, помешала принять какие-либо меры к уврачеванию этого зла, губящего Церковь.

Так как в этом докладе с достаточною ясностью обрисовывается роль обновленчества, прикажите, Всесвятейший Владыка, извлечь из архивов патриархии этот доклад для ознакомления Вашего с сущностью вопроса об этом прискорбнейшем явлении. Это наиболее страшный и больной вопрос в Русской Церкви, губящий и обессиливающий Ее. Взбунтовавшийся против законного своего патриарха и отколовшийся от законной иерархии обновленческий клир, самочинно создавший свою иерархию, ненавидим Русским Народом за произведенную им революцию в Церкви, за вражду к патриарху, за различные нововведения в Церковной жизни, как, например, женатый епископат, а между тем, пользуясь некоторой поддержкой Власти в борьбе его против православной иерархии, действуя ложью, обманом, насилиями и доносами, он образовал как будто истинную церковную организацию во главе с «Священным Синодом»; но верующий народ, не разбираясь в канонических тонкостях, чует сердцем, на чьей стороне правда, остается верным приснопамятному патриарху всея России Тихону и возглавлявшемуся им собору иерархов, относясь совершенно отрицательно к этим бунтовщикам и раскольникам.

Оставаясь на непримиримых точках зрения, та и другая сторона не могут придти ни к какому соглашению, так как православный народ не потерпит никакой уступки и не допустит никакого склонения к примирению с враждебной Церкви стороной, пока она не откажется от своих заблуждений. Эта язва на теле Святой Церкви еще более умножилась, когда в связи с ссылкой патриаршего Местоблюстителя Митрополита Петра и вступления в управление Церковью его Заместителя Митрополита Сергия в православной части Церкви появились новые группировки, названные по имени своих вождей: «сергиевцы» (Митрополита Сергия), «григорианцы» (Архиепископа Григория), «иосифовцы» (Митрополита Иосифа) и, наконец, не подчиняющиеся никому из них «автокефалисты». Все эти группы, на которые раскололась Православная Церковь, находятся во взаимной непримиримой вражде, упорствуя в своих заблуждениях и терзая и позоря без конца в глазах врагов Тело Многострадальной Русской Церкви. Не трудно представить в таких обстоятельствах картину религиозного состояния Русского Народа: с одной стороны, бешеный натиск безбожия и неверия, заражающего своим пагубным ядом тысячи тысяч людей и ввергающего их в пучину атеизма, жестокое преследование религии; с другой стороны – полное разложение высшего священноначалия, взаимная ненависть, признавание [так в тексте] каждой отдельной группой своей правоты и упорное обвинение, сплошь и рядом недобросовестное, в неправоте остальных; все это производит только страшную смуту в умах народа, особенно если взять во внимание, что ни одна из этих групп в общении не отступила от православных догматов, не нарушила церковных канонов, не изменила обрядов и в глазах малосведущего народа остается такою же православною частью, как и главное ядро Св. Церкви, споря лишь о признании и подчинении той или иной иерархии.

Всесвятейший Владыка! Мы гибнем и гибнем. Мы беспомощны и сами не можем разобраться в своих ошибках и заблуждениях. Святой Российской Церкви грозит полная гибель, если Ей не придет на помощь Матерь Церквей. Некогда Она просветила Великую Россию; мы не всегда были Ей благодарны; сделавшись сильными и могучими, мы, возгордившись, не раз причиняли Ей боль и скорбь, но вот Господь смирил и уничижил нас, и мы теперь слабые, беспомощные, брошенные всеми, обращаем снова наш взор к Великому Апостольскому Константинопольскому Престолу и взываем со скорбью, со слезами и мучительным воплем: Всесвятейший Владыка, помогите и спасите Св. Российскую Церковь! Господь вознес Вас на высоту Апостольского Престола; Православный Мир ждет от Вас, как Вселенского Патриарха, решения многих наболевших вопросов; личность Ваша окружена таким ореолом общих упований и надежд; от Вас ожидается так много великого, что мы, верующие чада Св. Церкви Российской, с надеждой устремляем взоры к Вам, моля подать нам руку помощи, обратить Ваше высокое архипастырское внимание и среди Ваших многих забот о благе всей Церкви помочь спасти от гибели Русскую Церковь и своим высоким авторитетом Вселенского Патриарха разобрать наши ошибки и заблуждения. Мы знаем и верим, что Господь Сам волен защитить Свою Церковь и не нуждается в человеческой помощи, но мы хотим верить, что Небесный Глава Святой Церкви изберет Ваше Всесвятейшество, как главу Церкви на земле, исполнить Его волю, вдохновив Вас на святой и славный подвиг защитника и спасителя Русской Церкви, и Своею Божественною благодатью умудрит Вас на это историческое дело.

Всесвятейший Владыка, обращаясь с надеждой и мольбой к Вам, взирая на Вас как на выдающегося иерарха с исключительными способностями и дарованиями, мы полагаем, что у Вселенского Престола в такие, быть может, исторические времена исключительной важности и значения должен быть и подобающий ему представитель в Москве, Который по своему уму и качествам также способен был бы содействовать осуществлению высоких планов Вашего Всесвятейшества, чего нельзя сказать о нынешнем Вашем представителе.

Будучи преданным другом обновленцев, усыпленным ухаживаниями за ним их «Священным Синодом», возвеличенный им чуть ли не как патриарх и всецело им предавшийся, известный в Москве исключительно под именем «Димопуло», он с первых же дней революции занял враждебную позицию в отношении патриарха Тихона и ненавидим всей православной русской иерархией; его имя произносится всем клиром и народом с презрением и насмешкой и его никто не именует архимандритом, а презрительной кличкой «Димопуло». Много горя и скорби причинил он Святейшему Патриарху своим поведением, как Представитель Вселенского Патриарха, и о нем сложилась определенная слава в Москве как врага православной иерархии Русской Церкви и друга Ея врагов. Сделавшись по счастливой для него случайности архимандритом и представителем патриархии, он служит предметом насмешек и среди своих соотечественников.

Может ли такой человек быть осуществителем высоких и мудрых планов Вашего Всесвятейшества, которые Вам, быть может, придется проводить в жизнь в отношении уврачевания язв Русской Церкви. Может ли он, ярый приверженец и друг одной стороны, украсившей его монашеский клобук бриллиантовым крестом в благодарность за привлечение на ее сторону Великой Церкви, беспристрастно осведомлять Ваше Всесвятейшество об истинном положении церковных дел в России, когда ни один иерарх кроме обновленческих, не имеет с ним общения и ни один иерей не станет участвовать с ним в Богослужении.

Не отличаясь ни образованием, ни какими-либо особыми качествами и достоинствами, может ли быть он терпим на почетном посту Представителя Вселенского Патриарха, особенно теперь, когда патриарший престол занимает Всесвятейший Фотий, на которого обращены взоры всего Православного мира. Вселенская Патриархия, как нам известно, так богата образованными и способными клириками, что замещение Димопуло лицом, которое было бы полезным сотрудником Вашему Всесвятейшеству, более чем необходимо.

Такое лицо, являясь исполнителем предначертаний Вашего Всесвятейшества, посредником сношений Ваших с церковными русскими властями, осведомителем истинного положения дел, должно обладать такими же выдающимися качествами, как и нынешний Вселенский Патриарх, отличаясь умом, образованием, дипломатическим тактом, знанием дел и личными добродетелями, а не быть простым только передатчиком патриарших писем.

В великой работе Вашего Всесвятейшества Димопуло не может быть тем полезным и способным Сотрудником Вашим, какого желалось бы видеть на его месте, и то презрение, неуважение и насмешливое к себе отношение, которое он заслужил, всегда будет очень и очень тормозить осуществление Ваших планов и мероприятий в отношении уничтожения раскола в Русской Церкви и никогда не будет способствовать его изжитию, возбуждая, наоборот, своею личностью человеческие страсти.

Молим Господа Бога, да поможет Он Вашему Всесвятейшеству в многотрудном Вашем служении Св. Церкви, да умножит Ваши силы послужить Ея славе и да внушит Св. Духом Вашему Всесвятейшеству пламенное желание спасти Русскую Церковь от расколов и русский народ от тьмы неверия и безбожия.

Уповая с трепетной надеждой на Ваше Всесвятейшество, горячо и смиренно лобызаем патриаршую Вашу десницу и просим архипастырского прощения, что в целях личной нашей безопасности подписываемся безымянными чадами Православной Русской Церкви и преданнейшими слугами Вашего Всесвятейшества.

ЦА ФСБ РФ. Р-33647. Т. 1. Л. 70–75 об. Рукопись.

4

Заметка «По поводу “Списка православных епископов, подвергавшихся гонениям до 1 марта 1930 г. в CCCP”»

Перечисленными в настоящем списке 197 именами отнюдь не исчерпываются все случаи гонений против Православных Епископов, имевшие место в СССР при Советской власти. В список этот не вошли имена Епископов, умерших в течение времени с 1917 по 1926 г. (кроме Митроп[олита] Казанского Иакова – № 196). A т[ак] к[ак] многие из них подвергались арестам и ссылкам, то вполне понятно, что отсутствие их имен в наших сведениях значительно уменьшает представление об объеме гонений против Епископата, происходящих в СССР. Кроме того исключительная трудность собирания сообщаемых сведений по причинам полной разобщенности Православных Церковных организаций, отсутствия налаженного административного и информационного аппарата, постоянного надзора ГПУ за корреспонденцией духовных лиц, а в последнее время в иных местах и полная невозможность пользования почтой в этих целях делают наши сведения неполными, а иногда запоздалыми. Все это нисколько не обесценивает сообщаемые сведения в смысле их точности, но вынуждает нас лишь подчеркнуть, что они должны быть рассматриваемы только как часть того колоссального целого, каким являются гонения на религию в СССР.

Кроме того, надлежит обратить внимание, что о каждом Епископе, вошедшем в наш список, нами сообщаются лишь наиболее значительные этапы его исповеднического пути – т. е. продолжительные пребывания в тюрьмах, высылки и ссылки. Но кроме того, каждый Епископ подвергается бесчисленным вызовам в отделы ГПУ, чрезвычайно тяжелым морально допросам, иногда кратковременным арестам.

При каждой высылке высылаемого сперва арестовывают и содержат в тюрьме более или менее продолжительное время, а затем препровождают этапным порядком на место ссылки.

Самое путешествие продолжается обычно очень долго и совершается в исключительно тяжелых условиях. Высылаемые духовные лица перевозятся в тюремных вагонах вместе с уголовными преступниками и подвергаются в течение всей дороги бесчисленным издевательствам, иногда ограблению и побоям. Этап делает остановки в целом ряде пересыльных тюрем попутных городов, где высылаемые оказываются лишенными продовольственных передач. Наконец, во многих случаях, где конечные пункты по пути следования этапа оказываются расположенными не на железной дороге или реке, ссылаемые вынуждены совершать свой путь под конвоем, на протяжении многих десятков, а иногда и сотен верст пешком, неся на себе свои вещи.

Частыми бывали также случаи, когда высылаемому на далекий север не давали возможности собрать свои вещи или получить их из дому, а отправляли в легкой летней одежде, в каковой он был арестован.

На местах ссылок ссыльные оказываются лишенными права совершать богослужения, что является прямым стеснением даже советским законом гарантированной религиозной свободы. Корреспонденция ссыльных подвергается официальной цензуре в отделах ГПУ. Кроме того, от времени до времени у ссыльных производятся внезапные ночные обыски, и если при таковых обнаруживаются предметы богослужебного назначения, напр[имер], антиминс, сосуды, облачения и т. д., то они отбираются в ГПУ.

Все указанные репрессии, кроме особо отмеченных, против представителей иерархии Православной Церкви производились и производятся до сего дня без всякого суда и следствия, в большинстве случаев даже без предъявления какого бы то ни было формулированного обвинения. Арестуемые представители духовенства, просиживая долгие месяцы в тюрьмах и отправляясь в далекие ссылки, часто не удостаиваются даже видеть представителей следственной власти (ГПУ) и, конечно, не знают, за какое преступление несут тяжелую кару.

Советская Власть огулом обвиняет Церковь и вообще религию и всех ее представителей в контрреволюции и, несмотря на многочисленные официальные заверения в полной лояльности к Советской Власти, несмотря на отсутствие хотя бы одного судебного процесса, где бы Церковь как организация или отдельные ее представители были уличены в действительно противоправительственной деятельности, продолжает свои свирепые гонения против ее клира, иерархии и активной части мирян.

Совершенно очевидно, что обвинение в контрреволюции есть лишь тот повод, тот фиговый листок, которым воинствующее безбожие, в лице Советского Правительства, пытается прикрыть истинный смысл происходящих гонений. А если обратиться к истории христианской Церкви, то станет очевидным, что такая маскировка религиозных гонений политическими по водами не только не нова, но всегда практиковалась гонителями. Как известно, Сам Божественный Основатель Церкви был гоним и распят за якобы государственные преступления, и в первые века христианства мученики, исповедники – все они преследовались за якобы антиморальные и антигосударственные деяния языческой государственной властью. И надо ли удивляться, что и безбожная Советская власть прибегла, воздвигая гонения на Церковь и веру вообще, к методам давно испытанным в истории всеми гонителями веры, Церкви! И может ли вместе с тем эта политическая маскировка религиозных гонений оставаться неразгаданной и убеждать кого-либо в том, что в СССР нет никаких гонений на веру и есть лишь преследования за политические преступления!

Неужели может найтись кто-нибудь, кто поверит советским басням о контрреволюционных преступлениях Церкви и кто попытается этим самым лишить ее того мученического венца, который возложила на нее история последних лет в СССР?

Москва 10. III. 1930

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 91–93. Машинопись.

5

Статья Г. А. Косткевича «Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней»

После смерти Патриарха Тихона 7/IV–1925 г. в управление Церковью, как известно, согласно завещанию Патриарха, признанному русским Епископатом, вступил Митрополит Крутицкий Петр (Полянский). Этот момент характеризовался, с одной стороны, провалом последних надежд на создание Патриаршего «легального» Управления, о котором хлопотал покойный, а с другой стороны, все растущей активностью обновленцев.

В период управления Церковью М[итрополитом] Петром обновленцы, окрыленные смертью Патриарха, стали добиваться соединения с Православной Церковью и вели энергичную подготовку в этом направлении к своему 2-му всероссийскому собору, долженствовавшему состояться в Москве летом 1925 г. Сов[етская] власть, широко поддерживавшая обновленцев, и в данном случае всеми мерами административного воздействия старалась склонить местных православных Епископов на соединение с обновленчеством: упорствующие арестовывались и высылались, колеблющимся сулили всякие блага, при условии перехода их в обновленчество. В атмосфере растущего нажима обновленцев и Сов[етской] власти, под напором репрессий, казалось, создавались колебания и неуверенность в ряде отдельных местностей России. Нужно было твердое и безбоязненное руководство. В этот момент М[итрополит] Петр издал свое послание к Русской Церкви, резко и четко определившее позицию Прав[ославной] Церкви перед лицом грядущих событий как позицию полного непримиримого стояния за истину и отвержения всяких компромиссов как с обновленчеством, так и с поддерживавшей их Сов[етской] властью.

Это послание М[итрополита] Петра, сразу же восстановившее твердый дух в Церкви и обрекшее на полный крах столь долго и тщательно осуществлявшуюся подготовку обновленцев и Правительства, сыграло вместе с тем роковую роль в его личной судьбе. Сов[етская] власть, убедившись, что в его лице Прав[ославная] Церковь имеет неподкупного и бесстрашного вождя, достаточно энергичного и смелого, – стала подготовлять способы для изъятия его от руководства Прав[ославной] Церковью. С этой целью в газетах стали появляться статьи, полные клеветнических инсинуаций против М[итрополита] Петра и его якобы контрреволюц[ионной] деятельности, а затем на обновленческом лже-соборе в Москве знаменитый Введенский огласил заведомо ложный, сфабрикованный в ГПУ документ, якобы разоблачающий связь М[итрополита] Петра с заграницей. Одновременно с этим пред лицом уже прямой и для всех очевидной угрозы ареста – Тучков от имени правительства начал вести с М[итрополитом] Петром переговоры о «легализации», т. е. официальном оформлении Управления Православной Церковью, каковую до сих пор она не имела, находясь на нелегальном положении. Эта «легализация» обещала облегчить бесправное положение Церкви, но требовала принятия М[итрополитом] Петром ряда условий – как то: 1) издания декларации определенного содержания, 2) исключения из ряда Управляющих – неугодных власти Епископов, т. е. устранения их от церк[овной] жизни, 3) осуждения заграничных Епископов и 4) в дальнейшем определенный контакт в деятельности с Правительством в лице Тучкова. За это обещалось официальное оформление Управлений и неприкосновенность тех Епископов, кои будут назначены на Епархии по соглашению с Властью. Предлагая М[итрополиту] Петру свои условия в момент, когда ему угрожала уже личная непосредственная опасность, – Правительство, безусловно, рассчитывало, что, желая сохранить свободу и спасти себя от грядущих испытаний, М[итрополит] Петр пойдет невольно на уступки.

Однако, пренебрегши всеми личными соображениями, М[итрополит] Петр решительно отказался от предложенных ему условий и, в частности, отказался и подписать предложенный Тучковым текст декларации.

Тогда 10/XII–1925 г. у М[итрополита] Петра был произведен ночью обыск, сам же он сперва был арестован на дому, а через два дня переведен во внутреннюю тюрьму на Лубянку при ГПУ. Одновременно с ним была арестована группа проживавших в Москве Иерархов, близких М[итрополиту] Петру и, очевидно, по мнению ГПУ, единого с ним настроения. Это были: Арх[иепископы] Николай Владимирский, Пахомий Черниговский, Прокопий Херсонский, Гурий Иркутский, еп[ископы] Парфений Ананьевский, Дамаскин Глуховский, Тихон Гомельский, Варсонофий Каргопольский и др.

Согласно завещанию, оставленному М[итрополитом] Петром, – в случае его ареста в Управление Церковью должен был вступить в качестве Заместителя Местоблюстителя сперва Митр[ополит] Сергий Нижегородский, затем Митр[ополит] Михаил, Экзарх Украины и, наконец, Арх[иепископ] Иосиф Ростовский (ныне Митр[ополит] Петербургский).

Однако к моменту ареста М[итрополита] Петра ГПУ уже подготовило самочинническую группу Епископов, во главе с Арх[иепископом] Григорием Екатеринбургским и Еп[ископом] Борисом Можайским, каковая, по примеру живой церкви при аресте Патриарха – немедленно же, как только был арестован М[итрополит] Петр, – созвала совещание своих, заранее сговорившихся участников – 9-ти епископов, живших в Москве, объявила, что деятельность М[итрополита] Петра была контрреволюционна и неканонична и что, ввиду его ареста и отсутствия, т[аким] обр[азом], Управления Церковью, – они, собравшиеся 9 Епископов, организуют из себя «Временный Высш[ий] Церк[овный] Совет» и берут в свои руки управление Церковью. Сов[етская] власть, подготовившая через ГПУ выступление этих Епископов, еще, очевидно, тогда, когда М[итрополит] Петр был на свободе, – ныне широко пошла им навстречу – организованный ими «Врем[енный] Высш[ий] Церк[овный] С[овет]» получил немедленное официальное признание, разрешение на печать, канцелярию и, наконец, возможность отпечатать в типографии свое послание и широко распространять их [так в тексте]. Вместе с тем истинный Заместитель М[итрополита] Петра – М[итрополит] Сергий лишен был права выезда из Нижнего Новгорода в Москву и, т[аким] обр[азом], вступления в управление Церковью.

Пользуясь широкой поддержкой ГПУ, самочинные Епископы из ВВЦС начали было оспаривать у М[итрополита] Сергия Заместительство М[итрополита] Петра, но, увидя, что вся Церковь решительно стоит на стороне М[итрополита] Сергия и им не приходится рассчитывать на поддержку, – они стали убеждать М[итрополита] Сергия присоединиться к ним. В результате долгой переписки – выяснилось, что М[итрополит] Сергий не склонен идти на компромисс с «ВВЦС» и даже наложил на участников его меры прещения, запретив их в священнослужении. Тогда Арх[иепископ] Григорий и др[угие], получив свидание с М[итрополитом] Петром в ГПУ, – передают ему доклад о положении Церкви, в котором сообщают, что М[итрополит] Сергий не может управлять Церковью, что М[итрополит] Михаил отказался и Арх[иепископ] Иосиф тоже и что, т[аким] обр[азом], церковные дела требуют нового распоряжения от М[итрополита] Петра, дабы избегнуть полной анархии. М[итрополит] Петр, не подозревая предательства, зная Арх[иепископа] Григория по его прежней стойкости в Православии, положил на этом докладе, тут же в ГПУ на свидании 1/II–1926, резолюцию о передаче управления Церковью коллегии из Арх[иепископов] Николая Владимирского, Димитрия Томского и Григория Екатеринбургского; в это самое время Арх[иепископ] Николай сидел в той же тюрьме ГПУ, а Арх[иепископ] Димитрий был в Томске и в Москву приехать не мог. Арх[иепископ] Григорий, зная все это, умолчал, однако, и с резолюцией М[итрополита] Петра покинул ГПУ, очевидно считая себя господином положения. Однако резолюцию свою М[итрополит] Петр написал не в категорической, а в условной форме, давая этим понять, что она обязательна к исполнению лишь при известных условиях, а именно: при условии невозможности для М[итрополита] Сергия управлять Церковью. И это дало М[итрополиту] Сергию и всей Церкви право отвергнуть предательское и самочинное начинание Арх[иепископа] Григория и др.

Оставаясь до V 1926 г. в одиночном заключении во внутренней тюрьме ГПУ и будучи совершенно оторванным от мира, митрополит Петр, конечно, не представлял себе ничего о действительном положении церковных дел. Он догадывался, что, вероятно, не все благополучно и спокойно, раз М[итрополит] Сергий не смог, а М[итрополит] Михаил и Арх[иепископ] Иосиф отказались управлять Церковью.

В это самое время дела ВВЦС шли все хуже, вся Церковь стала на сторону М[итрополита] Сергия, и было очевидно для всякого, что и эта затея ГПУ, имевшая целью внести новую смуту в жизнь Церкви, обессилить Ее, а в случае успеха ВВЦС подчинить Ее своему влиянию, – проваливается по примеру всех предыдущих. Тогда, не желая отказаться от начатого, Тучков прибегает к новой хитрости: закончившему срок своей ссылки в Нарымском крае Митр[ополиту] Агафангелу разрешают вернуться в Ярославль, но по дороге, в Перми, задерживают его, и там состоится его свидание с Тучковым. Изобразив положение Церкви как близкое к катастрофе, внутреннюю борьбу ВВЦС и Митр[ополита] Сергия за власть как момент, не дающий Правительству возможность легализовать Прав[ославную] Церковь, к чему Правительство якобы стремится, Тучков просил М[итрополита] Агафангела урегулировать внутренние дела Церкви своим авторитетом и своими еще Патриархом данными полномочиями и войти с правительством в переговоры для оформления Правосл[авного] Церковного управления. М[итрополит] Агафангел, абсолютно не представляя себе истинного положения вещей, поверивши Тучкову, издал свое известное Пермское послание о принятии им на себя Управления Церковью. Спровоцировавши т[аким] обр[азом] М[итрополита] Агафангела, Тучков одновременно хотел спровоцировать и М[итрополита] Петра и, показав ему послание М[итрополита] Агафангела, предложил написать письмо М[итрополиту] Агаф[анге]лу о передаче ему Местоблюстительства. М[итрополит] Петр воспользовался этим случаем и написал 22/V М[итрополиту] Агаф[ангелу], приветствуя его возвращение и с радостью передавая ему свои права. Однако в это самое время лидеры ВВЦС, с одной стороны, а М[итрополит] Сергий, с другой, успели войти в переписку с М[итрополитом] Аг[афангелом]. Первые убеждали его возглавить их, второй предостерегал его, объясняя всю ошибочность Пермского послания, поскольку М[итрополит] Петр не отказывался от своих полномочий и в лице М[итрополита] Сергия имел законного Заместителя. Переписка М[итрополита] Аг[афангела] с М[итрополитом] С[ергием] приобрела широкую гласность, и Епископы с разных концов России, ознакомившись с ней и боясь, что у М[итрополита] Аг[афангела] есть какое-то тайное соглашение с ГПУ и ВВЦС, спешили в письмах и посланиях к нему выразить свой протест против его выступления и свою верность М[итрополиту] Петру и его Зам[естителю] М[итрополиту] Сергию.

В это время опубликованное письмо М[итрополита] Петра М[итрополиту] Агаф[анге]лу способно было уже окончательно смешать карты. Казалось, не было оснований оспаривать у М[итрополита] Аг[афангела] власть на управление Церковью, но подозрение, что М[итрополит] Петр введен снова в заблуждение, и страх, что у М[итрополита] Аг[афангела] есть какое-то соглашение с ГПУ, заставили русский Епископат решительно выступить на поддержку М[итрополита] Сергия и требовать отказа М[итрополита] Аг[афангела] от претензий на управление Церковью, быть может без достаточных объективных к тому оснований.

12/VI–1926 г. М[итрополит] Аг[афангел] подчинился всеобщим просьбам и требованиям и отказался от своего Пермского послания. Единственным законным Управителем остался М[итрополит] Сергий, с каковым Cов[етская] власть, убедившись в бесплодности своих попыток спровоцировать анархию в Церкви через ВВЦС и М[итрополита] Агафангела, стала продолжать переговоры о легализации, начатые год назад с М[итрополитом] Петром.

Что касается самого М[итрополита] Петра, то он в это время был вывезен тайно из Москвы и помещен в крепость б[ывшего] Спасо-Евфимиева м[онасты]ря в Суздале в одиночной камере. Там находился он до поздней осени 1926 г., в то время как в России в это время происходили следующие события: в результате переговоров с Тучковым М[итрополит] Сергий составил проект декларации, каковую вместе с проектом обращения в Нар[одный] Ком[иссариат] Внутренних Дел разослал всем Епископам для ознакомления[526]. Осведомившись о том, что Епископы, а с ними и вся Церковь солидарны с его проектом, М[итрополит] Сергий в VII–1926 г. передал указанные документы Тучкову. Однако скоро выяснилось, что Тучков признал указанные акты Церкви недостаточными и продолжал настаивать на принятии М[итрополитом] Сергием тех условий, кои еще в 1925 г. были поставлены М[итрополиту] Петру, а для большей «убедительности» этих условий ГПУ настолько усилило репрессии против Епископата, что в редкой Епархии оставались еще Епископы. Помимо этого Власть через местные органы ГПУ с целью еще больше дезорганизовать Церковь стала навязывать отдельным Епархиям, округам и даже благочиниям «легализацию» – на основе тех же условий, и т. к. на местах находились иногда не достаточно стойкие иерархи, клирики и миряне, то такие местные, сепаратные легализации отдельных частей Прав[ославной] Церкви начали наблюдаться с конца 1926 г. в разных концах России[527]. В это время Епископы, находящиеся в ссылке в Соловках, составили свою декларацию Правительству, передали ее М[итрополиту] Сергию, а последний, широко распространив ее по России, высказал свою полную солидарность с ней.

Одновременно с этим полное отсутствие сведений о М[итрополите] Петре, о его местопребывании и здоровье стали порождать опасения и за самую его жизнь. Аресты и ссылки Епископов, достигшие к этому моменту своей кульминационной точки, прямая угроза, начавшая грозить и М[итрополиту] Сергию, ввиду его твердости и нежелания идти на компромиссы, отсутствие на свободе надежных и испытанных Епископов, которым бы М[итрополит] Сергий мог передать управление Церковью в случае своего ареста, неопределенность положения в случае смерти М[итрополита] Петра, с каковой должны были бы прекратиться полномочия и М[итрополита] Сергия, – все это вынуждало всех мыслящих иерархов поднять вопрос о своевременности и целесообразности как-то кардинально пересмотреть вопрос об управлении Прав[ославной] Церковью, дабы обеспечить ее законным и отвечающим своему назначению руководством даже в том случае, если бы умер М[итрополит] Петр и вместе с тем при безнадежности перспективы созвать Собор хотя бы и в нескорое, но в определенное время.

И вот осенью 1926 г., по мысли группы Епископов, близких М[итрополиту] Сергию, наиболее целесообразное решение этого вопроса, т. е. вопроса об управлении Прав[ославной] Церковью, следовало видеть в немедленном же избрании нового Патриарха, если не на Соборе, за невозможностью его созыва, то на соборе Епископов, а ввиду опять-таки невозможности и его созыва – путем опроса и собирания мнений большинства прав[ославных] Епископов. Избранный т[аким] обр[азом] новый Патриарх, даже если бы он и был в ссылке, мог бы ясно и определенно установить порядок преемства власти, во-первых, во-вторых, не стало бы больше поводов для борьбы за Местоблюстительство, Заместительство и пр. Кроме того, самое наличие Патриарха – подняло бы дух и бодрость в Церкви. Что касается канонической стороны дела, то Епископы и М[итрополит] Сергий находили, что при наличии подписей подавляющего большинства Епископов под актом выборов – таковые были бы неоспоримы и с канонической стороны.

Однако трудность этого дела состояла в том, что, во-первых, надо было объездить всю Россию и в том числе отдаленные места ссылки, во-вторых, все дело надо было поставить достаточно конспиративно и выполнить в сравнительно короткий срок, т. к., если бы ГПУ узнало о таком начинании Церкви, конечно, надо было ждать самых суровых репрессий.

По единогласному выбору Епископов-инициаторов кандидатом в Патриархи был избран Митр[ополит] Кирилл Казанский, томящийся в ссылке с 1922 г. и не раз явивший свою стойкость в Православии, свою неподкупность и мужество: к тому же в 1926 г. осенью как раз истекал срок его ссылки и можно было, хотя и без особых гарантий, надеяться на его хоть относительную свободу. М[итрополит] Сергий в особом секретном обращении к Епископам излагал мотивы, побудившие группу Епископов поднять вопрос об избрании Патриарха, и, со своей стороны испрашивая Божие благословение на это дело, просил всех Епископов высказать в письменной форме свое мнение. С этим обращением М[итрополита] Сергия Еп[ископ] Рыльский Павлин и еще несколько близких М[итрополиту] Сергию лиц, разделивши Россию между собой, – стали объезжать Епископов, собирая их мнения. В XI–1926 г. имелись уже подписи 72-х Епископов под актом избрания М[итрополита] Кирилла Патриархом. Казалось, вопрос мог быть уже решен, но как раз в этот момент произошло событие, нарушившее все планы и предположения.

Еп[ископ] Павлин был внезапно арестован в Москве, где он находился проездом. Вслед за его арестом посыпались другие. Был арестован ряд Епископов, чьи подписи стояли одними из первых под актом избрания М[итрополита] Кирилла – Арх[иепископ] Корнилий, Еп[ископ] Григорий Козлов и др.; был арестован в ссылке, где он находился – в Зырянском крае, и брошен в Вятскую тюрьму – М[итрополит] Кирилл и, наконец, в начале XII–26 г. был арестован в Нижнем и переведен затем в Москву во внутреннюю тюрьму ГПУ и М[итрополит] Сергий. Казалось, ГПУ попало на след намерений М[итрополита] Сергия и всего русского Епископата об избрании патриарха и, застигнув врасплох Еп[ископа] Павлина, обнаруживши все документы и подписи, – расправлялось с Епископами. Однако вскоре такая версия оказалась несостоятельной – наряду с арестованными Епископами, подписавшими акт избрания М[итрополита] Кирилла, – некоторые, в том числе и тот, кто первый подписал этот акт, оставались совершенно невредимыми, и можно было предполагать, что ГПУ ничего о них и не знает; затем оказалось, что при аресте Еп[ископа] Павлина все документы компрометирующего характера были не при нем и в ГПУ не попали.

Когда затем уже в III–27 г. Еп[ископ] Павлин и М[итрополит] Сергий были освобождены, они подтверждали, что никакие документы в ГПУ не попали, и т[аким] обр[азом], перед Церковью все эти события конца 1926 г. остаются загадочными и непонятными. Была ли тут грандиозная провокация, имевшая целью избавиться от определенной части почему-либо неудобных Епископов, имело ли место трусливое предательство тех, кто первый попал в ГПУ в XI–26 г., м[ожет] б[ыть] даже случайно, – все это разрешит когда-нибудь история. Мы же можем лишь констатировать, что в XI–26 г., в то время когда аресты и ссылки Епископов достигли апогея, в Управление Церковью, согласно завещанию М[итрополита] Петра, вступил честный, чистый, но нерешительный Митр[ополит] Иосиф Петербур[гский], к тому же находящийся в ссылке. Он не счел возможным фактически управлять Церковью, ввиду того что находился в глуши Яросл[авской] губ[ернии] и уехать оттуда не мог, а поэтому передал управление трем заместителям – Арх[иепископу] Корнилию, который был арестован, Арх[иепископу] Фаддею, который был в ссылке, и Арх[иепископу] Серафиму Угличскому, который и вступил в управление Церковью. Одновременно с этим М[итрополит] Петр из Суздаля был переведен в Москву в тюрьму ГПУ, где Тучков предложил ему отказаться от Местоблюстительства. М[итрополит] Петр решительно не согласился на это и тогда же, через ксендза, сидевшего с ним в одной камере, просил передать всем, что «никогда и ни при каких обстоятельствах не оставит своего служения и будет до самой смерти верен Православной Церкви». В конце XII М[итрополита] Петра этапом через Вятскую, Пермскую, Екатеринбургскую и Тюменскую тюрьмы направили в ссылку в Тобольск. I/I 27 в Пермской тюрьме М[итрополит] Петр впервые имел возможность узнать о положении церк[овных] дел в России, о провокации Арх[иепископа] Григория в прошлом году, о выступлении М[итрополита] Агафангела и пр., и тогда же составил он свое послание к Церкви, имевшее целью объяснить все его невольные ошибки, сделанные из тюрьмы в предыд[ущем] году, и направить церк[овную] жизнь в должное русло. 21/I 27 в Екатеринбург[ской] тюрьме М[итрополит] Петр имел свидание с Арх[иепископом] Григорием, после чего ему удалось передать свое послание на волю. В II–1927 г. он прибыл в Тобольск[ую] тюрьму, откуда в начале Марта был направлен на поселение в с. Абалацкое на берегу Иртыша, в 50 в[ерстах] выше Тобольска. В это время Арх[иепископ] Серафим Угличский вызван был в Моск[овское] ГПУ, где Тучков предложил ему принять известные условия «легализации». На это Арх[иепископ] Серафим ответил отказом, мотивируя его тем, что не считает себя полномочным решать основные принципиального характера вопросы без находящихся в заключении старших Иерархов. После трех дней содержания Арх[иепископа] Серафима в ГПУ Тучков отпустил его в Углич, а 20-III был освобожден М[итрополит] Сергий, которому Арх[иепископ] Серафим и сдал дела управления.

Факт освобождения М[итрополита] Сергия в тот момент, когда репрессии против Церкви по всей России все возрастали, когда участие его в деле о выборах М[итрополита] Кирилла, за каковое целый ряд Епископов поехали в отдаленные ссылки, – было несомненно – сразу же возбудил ряд опасений и тревог, которые усилились, когда 22–IV 1927 был освобожден и Еп[ископ] Павлин и когда 18/V в Москве был неожиданно созван Синод. Для людей дальновидных стало несомненно, что между М[итрополитом] Сергием и Сов[етским] Правительством в лице ГПУ, во время его тюремного заключения, состоялось какое-то соглашение, которое поставило его самого и близких ему Епископов в совершенно исключительное положение наряду с другими.

В то время как продолжались аресты и ссылки, когда в ответ на убийство Войкова за границей в тюрьмы бросили по всей России не только последних Епископов, но и рядовое духовенство, – М[итрополит] Сергий получил право свободно жить в Москве, каковым правом он не пользовался даже до ареста.

Наконец, когда стали известны имена Епископов, призванных им в Синод, в капитуляции М[итрополита] Сергия перед Сов[етской] властью не могло быть больше сомнений. В Синод вошли: Арх[иепископ] Сильвестр – быв[ший] обновленец, Арх[иепископ] Алексий Хутынский, быв[ший] обновленец, назначенный на Петроградскую кафедру от живой церкви после казни Митр[ополита] Вениамина, Арх[иепископ] Филипп – быв[ший] беглопоповец, т. е. переходивший из Прав[ославной] Церкви в секту «беглопоповцев», Митр[ополит] Серафим Тверской – человек, о связях которого с ГПУ знала вся Россия, которому никто не верил. Вслед за таким составом Синода начались такого же характера и новые Еписк[опские] хиротонии и назначения: Сергий Зенькевич, Владимир Горьковский и др[угие] – быв[шие] обновленч[еские] протоиереи – были рукоположены во Еп[ископы]; Еп[ископы] Артемий Ильинский, Назарий Андреев, Мелхиседек Паевский, Матфей Храмцов и др[угие] – тоже быв[шие] обновленцы и жившие на покое – были назначены на Епарх[иальные] кафедры. С другой стороны, началось увольнение на покой ссыльных Епископов. В атмосфере все растущего недоверия вышла наконец в VI–27 г.[528] знаменитая декларация М[итрополита] Сергия. Казалось, карты были открыты – М[итрополит] Сергий капитулировал перед ГПУ, принял все условия «легализации» и ныне последовательно проводит их в жизнь. Цитатель Православия – Патриарший Престол – была в руках врагов Церкви, борьба с Церковью идет не только извне, осуществляется не только теми, кто носит мундир ГПУ и партийный билет, но и изнутри – теми, у кого на груди панагия и крест, кто ходит в монашеских рясах и Епископских мантиях. Немногим раньше издания декларации М[итрополита] Сергия – М[итрополит] Петр был снова арестован и содержался теперь в Тобольск[ой] тюрьме. Одновременно и М[итрополит] Кирилл был отправлен в ссылку в Турух[анский] край. В атмосфере все растущего недоверия к М[итрополиту] Сергию – церк[овное] сознание искало авторитета, на который могло бы опереться в своем суждении о происходящем, но наибольшие авторитеты были вне сферы досягаемости – М[итрополиты] Петр и Кирилл, – остальные же Епископы предпочитали молчать и ожидать дальнейшего.

Первые месяцы существования «легализованного» церк[овного] Управления протекали под знаком колоссальных перемещений личного состава Иерархии. М[итрополит] Сергий осуществлял ясно принцип Тучкова: ссыльные Епископы в большинстве увольнялись на покой, возвращающиеся из ссылок за отбытием срока или вообще «мало надежные», с точки зрения Сов[етской] власти, назначались на кафедры на далекие окраины. Что же касается наиболее известных, влиятельных кафедр и центральных кафедр, то туда назначались либо новые люди, либо те, кто во всеуслышание выражал свою готовность на принятие всех условий и на верность принципам декларации М[итрополита] Сергия, т. е. принципам услужения Сов[етской] власти.

Как же реагировал Епископат на все это? Основное настроение – это была растерянность. Все молчали и молчат и ждут чего-то, сами не зная чего. Сперва группа Епископов, духовенства и мирян из разных Епархий (Петербург, Харьков, Воронеж, Киев, Ярославль и т. д.) пробовали обращаться к М[итрополиту] Сергию с протестами, мольбами, убеждениями, но когда стало очевидным, что М[итрополит] С[ергий] не обращает на все это никакого внимания, продолжая укреплять свои позиции, – все замолчали.

Большинство Епископов старалось отойти вообще в сторону, устраниться от всяких дел и от сотрудничества с М[итрополитом] Серг[ием]; уходы на покой, отказы от назначений – стали обычным явлением. На эту же точку зрения бойкота и пассивного сопротивления стала и вся масса ссыльных. Они, не скрывая, формулировали свой протест, свое негодование, но в интересах Церкви считали вредным начинать внутр[еннюю] борьбу с М[итрополитом] С[ергием].

Часть епископов – лично связанных с М[итрополитом] С[ергием], получивших из его рук кафедры, повышения, Епископство, словом, кровно заинтересованные – составляют то ядро, которое активно поддерживает его. Надо сказать откровенно, что по своему удельному весу эта группа бесспорно несравнима с первой. В то время как к первой принадлежали все значительные имена Русской Иерархии – все авторитеты, ко второй относились, скорее, лица с дурной славой, с опороченным прошлым: бывш[ие] обновленцы, колеблющиеся и пр. Наконец, третью группу составило незначительное меньшинство Епископов – открыто и последовательно объявивших М[итрополита] С[ергия] предателем и порвавших с ним всякое общение. Последняя группа возглавлялась М[итрополитом] Иосифом Петербургским, Арх[иепископом] Серафимом Угличским и Митр[ополитом] Агафангелом. К ней примкнуло сразу немного Епископов, но по мере того, как все более и более М[итрополит] Сергий обнаруживает существо своей работы, число Епископов в этой группе возрастает. М[итрополит] Сергий, верный традициям обновленчества, объявил эту группу порвавших с ним связь Епископов – «контрреволюционерами», чем, конечно, поспешило воспользоваться ГПУ, и ныне лишь один епископ из 17-ти находится на свободе. Перечислим имена этих Епископов: 1) Митр[ополит] Иосиф Петербургский – в ссылке в Устюж[ском] уезде Новг[ородской] губ[ернии], 2) Арх[иепископ] Серафим Угличск[ий] – в Соловках, 3) Арх[иепископ] Варлаам б[ывший] Пермск[ий] – в Яросл[авской] тюрьме, 4) Епис[коп] Димитрий Гдовский – в Петербург[ской] тюрьме, 5) Еп[ископ] Алексий Уразовский – в Соловках, 6) Еп[ископ] Виктор Вотский – в Соловках, 7) Еп[ископ] Максим Серпуховский – в Соловках, 8) Еп[ископ] Афанасий Сквирский – в Соловках, 9) Еп[ископ] Нектарий Яранский – в ссылке в Казани, 10) Еп[ископ] Илларион Почепский – в Соловках, 11) Еп[ископ] Павел Ялтинский – в Харькове в ссылке, 12) Еп[ископ] Василий Каргопольск[ий] – в ссылке, 13) Еп[ископ] Сергий б[ывший] Бузулукский – в ссылке, 14) Епископ Иоасаф б[ывший] Бирский – в ссылке в Голте, 15) Еп[ископ] Варлаам Майкопский живет в Кавказ[ских] горах в скиту, 16) Еп[ископ] Дамаскин Глуховск[ий] – в тюрьме в Москве. 17) Еп[ископ] Сергий Нарвский – на свободе.

На фоне этой разворачивающейся внутренней борьбы М[итрополит] Сергий продолжил свою работу; вслед за запрещением поминовения ссыльных, за введением поминовения Власти последовало увольнение всех ссыльных Украинских Епископов наперсником М[итрополита] Сергия на Украине М[итрополитом] Михаилом; затем началась подготовка к Всероссийскому Собору, и, наконец, заключительным аккордом явилось недавнее интервью М[итрополита] Сергия о положении Церкви в России. Эти печальные факты дают все больший матерьял, все менее могущий быть оспариваемым об истинно предательском образе действий М[итрополита] Сергия.

Между тем в это самое время М[итрополит] Петр, проведя 2 месяца в Тобольской тюрьме, был выслан вниз по р[еке] Оби в зимовье Хэ, что в 200 в[ерстах] от Обдорска, на берегу Обской губы, в тундрах. Там, лишенный всякой возможности сноситься с миром, лишенный всякой помощи, тяжело больной, он обречен был на медленное умирание. Еп[ископ] Василий Беляев, вернувшийся оттуда из ссылки в IX–27 г., так описывал положение М[итрополита] Петра в докладе на имя М[итрополита] Сергия: «В VIII–27 г. на барже, буксируемой пароходом Обьтреста, прибыл в Хэ М[итрополит] Петр. Ему удалось снять внаймы за десять руб[лей] в месяц домик из 2-х комнат у местной старушки-самоедки. За стол и стирку белья приходится платить еще 10 руб[лей]. Сперва Владыка Митрополит чувствовал себя не плохо и говорил, что отдыхает после 2-х месяцев Тобольской тюрьмы и 10 дней Обдорского ГПУ, дыша свежим воздухом. Он гулял в окрестностях Хэ, по тундре, поросшей кустарником, низкорослой березой и окруженной холмами и мелкими озерами. Однако в конце праздника Усекновения главы Иоанна Предтечи с ним случился первый припадок тяжелого удушья и грудной жабы, и с тех пор он не покидал постели. Полное отсутствие медицинской помощи и лекарств заставило нас послать в Обдорск на лодке (за 200 верст) туземца, который привез с собой Одборского фельдшера и фельдшера Обьтреста. Этот консилиум признал положение М[итрополита] Петра тяжелым и, оставив некоторые медикаменты, советовал просить перевода М[итрополита] Петра в другое место, где была бы больница. М[итрополит] Петр написал заявление уполномоченному Обдорского ГПУ Иванову, прося его по телеграфу передать Тучкову просьбу о переводе М[итрополита] Петра на юг. Это заявление я передал по дороге из ссылки в Обдорске в ГПУ. По словам М[итрополита] Петра, он с VI 1927 г., т. е. с момента своего заключения в Тобольскую тюрьму, не получал никаких известий, ни денег, ни посылок из России, несмотря на то что ему известно, что таковые прибывали на его имя в Тобольск. Климат в Хэ сырой и холодный и очень вредный для его здоровья. Пароход приходит в Хэ один раз в год».

В таком положении, постоянно болея, М[итрополит] Петр пробыл в Хэ до IX–1928 г. В XI–28 г. кончался срок его ссылки. Все его просьбы к Тучкову о переводе в другое место с лучшим климатом оставались без последствий. Не беспокоился о его судьбе и М[итрополит] Сергий. В IX–1928 г. митрополит Петр был переведен снова в Тобольск[ую] тюрьму, где состоялось его свидание с Тучковым. Тучков предложил ему отказаться от Местоблюстительства, обещая в таком случае свободу. Однако М[итрополит] Петр наотрез отказался и немедленно был препровожден обратно в Хэ, а срок ссылки его был продлен еще на три года.

Эта неслыханная жестокость власти по отношению к больному старику, обессиленному беспрерывными тюрьмами на протяжении 3-х лет, может быть объяснена лишь одним намерением: добиться скорее его смерти, а безразличие к его судьбе М[итрополита] Сергия – неслыханным предательством.

Если попытаться дать оценку этой деятельности М[итрополита] Сергия, проникнуть в ее сущность, то придется volens nolens обратиться к оценке личности М[итрополита] Сергия и всей его предшествовавшей церковной деятельности. Он был хорошо известен в дореволюционное время своим либерализмом, широтой и терпимостью взглядов, за что он пользовался неизменно симпатиями Русского общества, – но в деятельности его есть вместе с тем черты, характеризующие его как человека не совсем твердых принципов, способного на компромиссы. Ведь это он под напором обер-прокурора Саблера, председательствуя в Свят[ейшем] Синоде, провел во Епископы знаменитого ставленника Распутина архим[андрита] Варнаву, после того как тот же Синод, руководимый Митр[ополитом] Антонием Вадковским, а затем Владимиром Киевским, дважды в категорической форме отказывал в этой хиротонии. А затем в 1922 г., когда после ареста Св. Патриарха по всей России бушевало живоцерковное беспутство, это он, М[итрополит] Сергий, призывал православных подчиниться самозваному ВЦУ, признавая его «единственно каноничным Церков[ным] Управлением». Правда, впоследствии он имел мужество покаяться и на коленях просил у Патриарха прощения, но факты остаются фактами.

То, что было понятно, простительно и, м[ожет] б[ыть], даже естественно для провинциального Епископа, не искушенного в вопросах каноники, то для М[итрополита] Сергия – с его образованием, умом и, главное, опытом, было непонятно и непростительно. И м[ожет] б[ыть], прав был в 1923 г. Арх[иепископ] Феодор Поздеевский, когда он говорил Патриарху, что М[итрополита] Сергия можно простить только на смертном одре. И как слова не выкинешь из песни, по пословице, так и этих фактов не вычеркнешь из жизни и характеристики М[итрополита] Сергия.

Переходя к оценке деятельности М[итрополита] Сергия уже как Зам[естителя] Местоблюстителя, приходится признать, что в первый период своего Заместительства, т. е. до ареста (1925–1926 года), М[итрополит] Сергий был на высоте своего положения. Строго блюдя чистоту и независимость Прав[ославной] Церкви, четко и ясно разграничивая компетенцию Государства и Церкви, он вместе с тем ни разу не переоценивал свою личную роль в церк[овных] событиях и всегда сознавал себя лишь «Заместителем», лишь «Стражем Патриаршего Престола», как любил говорить он. Все наиболее ответственные решения он принимал лишь тогда, когда ознакамливался с мнением Епископата (напр[имер], дело Арх[иепископа] Григория, М[итрополита] Агафангела, обращение к Правительству в 1926 г., выборы Патриарха), и поэтому имя его было столь популярно, поэтому имя его было знаменем Православия в 1925–1926 гг.

Однако в грозе и буре испытаний, нахлынувших на Церковь и Ее иерархию в конце 1926 г., когда пред каждым Архиереем, каждым клириком и сознательным мирянином открывалось лишь два пути – путь мученического исповедничества и твердого стояния и путь предательских компромиссов, М[итрополит] Сергий не выдержал того экзамена, который сотни и тысячи других православных с такой честью, иногда никому не ведомо, в застенках ГПУ выдерживали и выдерживают, вписывая этим новые, славные страницы в историю многострадальной Русской Церкви.

Проведя 3 месяца во внутр[енней] тюрьме ГПУ, М[итрополит] Сергий сдался и, выйдя из нее, оказался совершенно другим, таким, каким он был, рукополагая Варнаву в угоду Распутина и отрекаясь от Патриарха в угоду живой церкви и ГПУ.

Вся дальнейшая его деятельность, начиная с IV–1927 г., есть прямая противоположность, полное отрицание его деятельности предыдущей (1925–26 г.). Прежде чуткий и внимательный к голосу Епископата и Церкви, не переоценивающий свою личную роль, – он теперь стал деспотичен и не считался с голосом даже самых авторитетных иерархов; прежде ясно сознающий, где кончается компетенция Государства и начинается посягательство на свободу Церкви, он теперь пошел на величайшее смешение кесарева и Божьего, на полное отдание последнего в жертву первому.

И, стоя перед этим роковым противоположением, отрицанием и разрушением того, чему раньше он поклонялся, и поклонением и служением тому, что раньше он так решительно и последовательно отрицал, каждый невольно задает себе вопрос: почему так случилось, где причина, где объяснение?

Есть ли это результат малодушия перед перспективой бесчисленных испытаний, тюрем, ссылок, открывшейся перед М[итрополитом] Сергием во внутренней тюрьме ГПУ?

Есть ли это предательство, продажность, измена?

Или, м[ожет] б[ыть], это трагическая для Церкви ошибка, заблуждение?

На все эти вопросы церковное сознание соборно и сознание каждого верующего в отдельности ищет и искало ответа на протяжении всех последних 3-х лет, и едва ли оно нашло удовлетворительный ответ, могущий стать основанием для поведения всей Церкви и каждого в отдельности по отношению к М[итрополиту] Сергию.

Часть Епископов сразу признала в М[итрополите] Сергии предателя и так же сразу и окончательно порвала с ним. Другая часть если и не находит его деятельность абсолютно правильной, но, слишком тесно связав свою судьбу с его судьбой – поддерживает его. Но большинство остается на раздорожье – отрицая все то, что делает М[итрополит] Сергий, видя всю ошибочность и гибельность для Церкви его политики – это большинство все-таки не хочет, не может поверить в его предательство, все ждет, что что-то изменится, объяснится, и поэтому, уходя в сторону, не желая быть с ним, не решается выступить и против него.

А между тем события церковной жизни, развиваясь с головокружительной быстротой, не дают права никому ждать и надеяться и требуют настойчиво и властно от каждого исполнения его долга.

То, что было еще поправимо, что казалось пустяками 3 года назад, теперь уже навсегда упущено и потеряно. Массовое перемещение Епископов, увольнения самых лучших и стойких, назначения новых, не испытанных или испытанных в своей нестойкости, в своем предательстве, – казавшиеся мелочью в 1927 г., теперь уже ставят Церковь перед фактом существования новой иерархии, едва ли достойной своего положения. Верующий народ, в течение 10 лет (1917–27) боровшийся за чистоту веры и Церковь, ясно сознававший, где правда, а где измена, где Церковь, а где отступники, свято чтивший имена Иерархов-исповедников и за верность одним этим именам шедший на мученичество, теперь потерял ясность ведения; границы правды и лжи, Церкви и отступников стерлись, имена исповедников забыты. На смену религиозному подъему и готовности к борьбе и стоянию за веру приходит апатия, равнодушие, инертность. Поправимо ли это? И если поправимо теперь, то будет ли поправимо через год, через три?

Переходя к церк[овным] событиям последнего года, приходится отметить, что розовые надежды и ожидания апологетов М[итрополита] Сергия и «легализации» не только не оправдались, но провалились. Церк[овное] управление, даже верных М[итрополиту] Сергию – не получило от Госуд[арственной] власти обещанного офиц[иального] признания. По-прежнему продолжаются аресты и ссылки, по-прежнему Епископы, даже легализованные, не имеют положенного администр[ативного] аппарата, по-прежнему они ограничены в свободе общения со своими паствами. По-прежнему не разрешаются Епарх[иальные] съезды и, кажется, даже забыта мысль о соборе. Сонм ссыльных не только не уменьшился, а еще возрос, а самые видные Иерархи, давно окончившие сроки своих ссылок, получили лишь бесконечное продление этих сроков. По-прежнему закрывают и отнимают храмы у православных, не разрешают издавать религиозной литературы, открывать богослов[ские] школы. Все то, что госуд[арственная] власть так щедро обещала в 1927 г. М[итрополиту] Сергию на заре «легализации» – оказалось призраком, несбыточной мечтой, которой наивно поверили. Налоговые и правовые утеснения Церкви и духовенства возросли, антирелигиозная пропаганда достигла небывалого размаха.

Что же изменилось, что же принесла легализация?

Изменилось лишь то, что существует Синод М[итрополита] Сергия из лиц, отнюдь не достойных, что группе очень незначительной по своему количеству Епископов гарантирована, и то относительно, личная безопасность, что за сов[етской] властью признано право вмешиваться во внутренние дела Церкви, санкционировать или отвергать назначение Епископов и клириков, что, наконец, Высшая Церк[овная] власть, сочетав себя противоестественным союзом с властью советской, выступает с ней вместе во всех тех случаях, когда последняя нуждается в первой. Что гонения на веру теперь уже не только органы сов[етской] власти и ГПУ объясняют контрреволюцией Церкви, но и само Высшее Управление Церковью.

И среди этой трагической действительности тщетно звучат голоса тех, кто зовет к борьбе за правду. Быть может, момент уже упущен, быть может, он еще не настал?

В течение 1929 г. произошло два исключительных по своей важности события: во-первых, М[итрополит] Кирилл в своих 2-х посланиях из Туруханского края во всеуслышание заявил всей Церкви, что он порывает общение с М[итрополитом] Сергием и считает его деятельность предательской. Во-вторых, М[итрополит] Петр через Еп[ископа] Дамаскина, которому удалось войти с Местоблюстителем в непосредственное общение, передал, что он осуждает решительно деятельность М[итрополита] Сергия и его Синода, считает, что М[итрополит] Сергий превысил данные ему полномочия и благословляет соборное выступление Епископов против М[итрополита] Сергия. Сам он, М[итрополит] Петр, по обстоятельствам своего положения лишенный возможности непосредственно вмешаться в церк[овные] события и аннулировать полномочия М[итрополита] Сергия, ждет лишь для этого выступления Епископата.

Эти два события, ознаменовавшиеся немедленными репрессиями как против М[итрополита] Кирилла, который выслан в XII–29 г. еще дальше в глубь Турух[анского] края, так и против Еп[ископа] Дамаскина, который ныне арестован и находится в Бутырской тюрьме, обещают, однако, стать поворотным пунктом в ходе дальнейших событий церк[овной] жизни в России. И нам кажется, что не бесполезно и Русской Церкви за границей учесть опыт последних лет нашей действительности, внимательнее всмотреться в истинную сущность дела М[итрополита] Сергия и помочь русской иерархии, переживающей тяжелую годину гонений не только от врагов, но и от друзей в разоблачении неправды и предательства.

Москва. 10/III 1930

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 26. Л. 4–12 об. Автограф Г. А. Косткевича.

6

Статья Г. А. Косткевича «Ответ Православной Русской Церкви на интервью митрополита Сергия»

Два интервью, данных М[итрополитом] Сергием представителям советской и иностранной печати, глубоко возмутили русское церковное сознание. Не входя в оценку причин, заставивших М[итрополита] Сергия произнести столь очевидную для всех верующих и для него самого ложь и клевету на Церковь, мы считаем себя обязанными дать правдивые ответы на вопросы представителей печати и т[аким] обр[азом] рассеять эту клевету и ложь.

1. Вопрос: Действительно ли существуют в СССР гонения на религию и в каких формах они выражаются?

1. Ответ: В СССР действительно происходят жестокие гонения на религию, и в особенности на православную Церковь. Советские законы о свободе совести есть лишь фикция, которой эти гонения прикрываются. Они состоят в том, что православные Епископы без суда и предъявлений обвинений бросаются в тюрьмы и далекие ссылки, что клирики и активные миряне разделяют ту же судьбу. Что случаи расстрелов и убийств Епископов и клириков отнюдь не являются редкостью, опять-таки без суда и следствия. Что православные храмы и монастыри закрываются вопреки воле населения, что святыни – св[ятые] мощи, иконы – уничтожаются и подвергаются надруганию. Что духовенство, религиозные общины и активные верующие подвергаются неслыханным денежным налоговым обложениям. Что Церковь вот уже 13 лет лишена права созыва соборов, епарх[иальных] съездов, лишена печати, религиозных школ. Что проповедь религии (пропаганда) рассматривается как преступление, в то время как проповедь безбожия везде и всюду насаждается. Что верующие миряне, если они не скрывают своей веры, лишаются работы, гражданских прав и терпят всякие утеснения (в особенности это касается учителей). Что духовенство фактически является бесправным, беззащитным перед законом.

2. Вопрос: Верно ли, что безбожники закрывают церкви, и как к этому относятся верующие?

2. Ответ: Действительно, церкви в громадном количестве закрываются правительством по требованию безбожных организаций, несмотря на живой протест верующих. Все жалобы по поводу таких закрытий храмов, обращенные как к местным, так и к центральным властям, остаются без всяких последствий. По официальной статистике за 10 лет, с 1917 по 1927 г., по одной только Украине закрыто 2573 православных храма, а всего культовых зданий (всех религий) за это же время 3384. По той же статистике за 1928 г. закрыто на Украине 79 церквей, за 1929 г. – 154 православных храма, 11 монастырей и всего культовых зданий всех религий за 1929 г. – 224. За I – 1930 г. опять по Украине – 42 церкви. По всей СССР за 1929 г. православных церквей закрыто 333, а всего культовых зданий – 422. Кроме того, за тот же 1929 г. возбуждено дело о закрытии еще 317 церквей. За семь месяцев 1928 г. по СССР закрыто 322 церкви. Считаем нужным также подчеркнуть, что практикуется не только закрытие, но и уничтожение церквей: известный по своей исторической ценности Симонов монастырь в Москве взорван, храм Рождества Богородицы в Москве (на Петровке, уг[ол] Столешникова пер[еулка] снесен. Храм Вознесения в Нижнем Новгороде взорван в самый день праздника Вознесения. Имеющие всероссийское и даже вселенское значение Киево-Печерская, Троицко-Сергиевская Лавры, Саровский, Дивеевский монастыри, Оптина и Нилова пустыни, Ново-Иерусалимский, Донской, Данилов, Угрешский (в Москве), Спасо-Иаковлев (в Ростове), Спасо-Евфимиев в Суздале закрыты и разрушены, а последний превращен в тюрьму. Сотни других монастырей также разрушены, и монашествующие изгнаны. Исаакиевский собор в Петербурге, Св. София в Новгороде, Владимирский собор в Киеве – превращены в антирелигиозные музеи. По последнему сообщению Главнауки, 6000 храмов исторического значения, находившихся на учете комиссии охраны памятников старины и искусства, тоже снимаются с учета и отдаются на слом.

О том, как реагирует верующий народ на закрытие храмов, можно судить по следующим эпизодам: в VIII–1927 г. при закрытии собора в Тульчине Подольск[ой] губ[ернии] народ пытался не допустить закрытия; вызванная милиция устроила форменное побоище, причем были убитые и раненые. В селе Пески Николаевск[ого] окр[уга] народ во главе с духовенством пытался помешать безбожной процессии, ворвавшейся в храм, где происходило богослужение, с целью его закрытия. В результате произведены были массовые аресты, а свящ[енник] Павленко, дьякон Биднов и 4 мирянина были расстреляны.

В Веневе Тульск[ой] губ[ернии] народ пытался воспрепятствовать закрытию храма. Настоятель храма Чугунов и несколько мирян расстреляны.

3. Вопрос: Верно ли, что священнослужители и верующие подвергаются репрессиям за свои религиозные убеждения, арестовываются, выселяются и т. д.?

3. Ответ: Епископы, священники и активные миряне на протяжении вот уже 12 лет без всякого суда и следствия, без предъявления обвинений массами арестовываются, содержатся в тюрьмах, высылаются в далекие ссылки. Количество епископов (по неполному подсчету), подвергшихся в таком порядке гонениям, равняется 197, причем многие за эти годы успели уже по 2 и 3 раза побывать в ссылках. Другим сроки ссылки бесконечно продлеваются. О числе пострадавших священников и мирян трудно составить себе даже представление, настолько оно велико.

Для примера укажем, что перед Рождеством 1929 г. из одной Москвы было выслано 60 человек духовенства; в 1928 г. из Петербурга было выслано около 80 человек, главным образом мирян – во главе с проф[ессором] Андриевским, Меером[529] и известным писателем-философом Аскольдовым. Что касается отдельных случаев репрессий против мирян за религиозные убеждения, то они являются обычными. Для примера назовем: в Мелитополе сняты с работы без права поступления на службу служащие больницы Демесская, Валл, Шмидт, Унру; в Орле – Екатерина Фаст; в Киеве врач Кураева и учительница Воронихина – все за религиозные убеждения. В Киев же арестован и сослан врач Иконников за то же. В Лохвице из школы исключены два ученика за принадлежность к баптистской общине. Все эти сведения взяты из советской печати, но, безусловно, таких случаев очень и очень много.

4. Вопрос: Допускается ли в СССР свобода религиозной пропаганды?

4. Ответ: В СССР религиозная пропаганда преследуется. Не издается ни одного религиозного журнала, ни одной книги религиозного характера. Последние журналы (обновленческие) были закрыты в 1928 г. Даже богослужебные книги – Евангелия, молитвенники, церк[овные] календари воспрещено печатать. Из всех библиотек изъяты книги не только религиозные, но и идеалистические. Не функционирует ни одна богословская или религиозная школа (последние обновленческие закрыты в 1928 г.). Преподавание веры детям даже частно воспрещено, в то время как во всех школах ведется систематическая антирелигиозная пропаганда.

За распространение религиозной литературы осуждают на долгосрочное тюремное заключение. Так, напр[имер] монах Наум Волков осужден на четыре года тюрьмы и пять лет поражения в правах за то, что распространял воззвание с призывом к покаянию (Киев).

5. Вопрос: Соответствуют ли действительности сведения, помещаемые в заграничной прессе, относительно жестокостей, чинимых агентами власти по отношению к отдельным священнослужителям?

5. Ответ: Не зная, о каких именно фактах жестокостей сообщалось в иностранной прессе, мы, однако, можем на основании целого ряда известных нам фактов подтвердить, что жестокости действительно чинятся агентами власти по отношению к отдельным священнослужителям. В 1918 г. агентами власти был зверски убит М[итрополит] Киевский Владимир. Тело его найдено изуродованным со следами побоев и многочисленных колотых ран. В Перми 1919 г. был зверски убит Арх[иепископ].

Андроник, которого выбросили из вагона поезда на ходу[530]. В том же году (в Саратове) был утоплен (в Волге) Еп[ископ] Гермоген Саратовский. В Чите был сожжен живым Еп[ископ] Ефрем Селенгинский[531]. В 1928 г. 6/V в Никольске Вологодск[ой] губ[ернии] был убит престарелый Еп[ископ] Иерофей агентами ГПУ при его аресте, причем тело его исчезло и не было выдано для погребения. Многие Епископы и священники были в разное время убиты и расстреляны – имена их составляют целый синодик. В ссылке на далеком севере Архангельской губ[ернии] замерз Еп[ископ] Филарет Костромской в 1922 г. В ссылке же на одном из необитаемых Соловецких островов умер 27/I 1929 г. Арх[иепископ] Петр Воронежский. В пересылочной тюрьме в Петербурге по дороге с Соловков на место новой ссылки умер 28/XII 1929 г. Арх[иепископ] Илларион[532], с 1922 г. томящийся в ссылке. В ссылке же в 1928 г. умер больной Арх[иепископ] Борис Рязанский. Патриарший Местоблюститель М[итрополит] Петр, 60-летний старик, тяжело больной грудной жабой и эмфиземой легких, с 1925 г. находится без перерыва то в ссылке, то в тюрьме. С 1927 г. он живет в зимовье Хэ – далеко за полярным кругом на берегу Обской губы среди тундр. Ближайший населенный пункт – городок Обдорск – удален на 200 верст. М[итрополит] Петр лишен не только медицинской помощи и необходимых медикаментов, но и минимальных удобств. Климат местности губителен для его здоровья. Несмотря на то что уже давно истек 3-х летний срок его ссылки, его оттуда не выпускают, а ведь никакой суд его не судил, никакое обвинение ему не предъявлено. 65-летний М[итрополит] Казанский Кирилл с 1922 г. тоже бессменно томится в ссылке. С 1927 г. он живет в устье Енисея – далеко за полярным кругом, среди самоедских юрт. Еп[ископа] Николая Троицкого – 70-летнего старца, находившегося в 1924 г. в тюрьме в г. Троицке Оренбургск[ой] губ[ернии], агенты ГПУ заставляли в праздничные дни (6/XII, в день св. Николая и на Рождество) очищать выгребные ямы клозетов в государственных учреждениях города. Еп[ископа] Ананьевского Парфения и иеромонаха Павла из Данилова монастыря в Москве в I–1930 г. по дороге в ссылку в Киргизский край жестоко избили, так что иеромонах Павел до сих пор лежит в больнице в Самарск[ой] тюрьме, а Еп[ископ] Парфений тоже лежал, но успел оправиться. Еп[ископ] Антоний Мариупольский, находясь в ссылке в Соловках, тяжело заболел туберкулезом легких. Престарелый Арх[иепископ] Корнилий Екатеринбургский в 1927 г. был послан на лесные разработки в Карельскую область. Этими фактами, конечно, не исчерпываются все те жестокости, которые творились и творятся.

6. Вопрос: Как управляется Церковь, нет ли стеснений для управления?

6. Ответ: Церковь православная в России, начиная с 1918 года, т. е. с момента гонений, против нее воздвигнутых сов[етской] властью, по существу управляется не столько своими Епископами, сколько благодатью Самого Ея Божественного Основателя Господа Иисуса Христа. Такова твердая вера и убеждение всех православных. А о том, есть ли стеснение в управлении Церковью, можно судить по тому, что глава Ея Патриарший Местоблюститель с 1925 г. томится в тюрьмах и изгнании, что все виднейшие Ея иерархи – Митр[ополиты] Кирилл, Арсений, Иосиф, Арх[иепископы] Феодор, Николай и др. – также скоро уже десять лет как находятся в изгнании. 197 Епископов Ея были и есть в тюрьмах и ссылках. Собор, о котором с 1925 г., с момента смерти Патриарха, хлопочет Церковь, – не разрешается правительством. Епархиальные съезды также. Законное высшее Церк[овное] управление в лице Патриаршего Синода и Высшего Церковного Совета – разогнано еще в 1922 г. Епископы в большинстве отсутствуют из своих епархий, а те немногие, что живут на местах, лишены возможности управлять – посещать свои паствы, будучи связаны подписками о невыезде из городов. Что касается М[итрополита] Сергия и организованного им Синода, который выдает себя за «Патриарший Синод», то о них надо сказать, что путем компромисса с Сов[етской] властью, позорным доказательством которого является, между прочим, и декларация их 1927 г. и последнее интервью, они купили себе лично и группе близких им Епископов, одинакового с ними духа, относительную свободу управления. Однако надо помнить, что, во-первых, эта свобода управления все же очень ограничена, и во-вторых, созданное М[итрополитом] Сергием Центр[альное] Церк[овное] Управление по каноническому существу своему не может претендовать на такую роль. Синод избран М[итрополитом] Сергием произвольно, вовсе не из тех иерархов, кто является членами разогнанного в 1922 г. Патриаршего Синода, почему нет оснований утверждать, что Русская Церковь имеет центр[альное] управление.

7. Вопрос: Пользуется ли какое-либо религиозное течение привилегиями со стороны Сов[етской] власти перед другими религиозными течениями и не оказывает ли Сов[етская] Власть поддержки одному из этих течений?

7. Ответ: Обновленчество во всех его видах и эволюционных формах, от «живой церкви» 1922 г. до «Синодальной» наших дней, всегда пользовалось покровительством и поддержкой Сов[етской] Власти. Кроме того, все возникавшие на протяжении последних лет церковные группы, боровшиеся с Православною Церковью, неизменно поддерживались Сов[етской] властью. При этом мы разумеем ВВЦС, Украинскую Автокефалию Липковского, Белорусскую Автокефалию Епис[копа] Мелхиседека, т[ак] наз[ываемую] Лубенскую иерархию Собора епископов Украины во главе с Павлом Погорилко и др.

Поддержка эта выражалась в том, что все эти организации пользовались беспрепятственно правом созыва соборов и съездов, издавали свою как периодическую, так и непериодическую литературу (до 1928 г.), открывали религиозные школы (до 1928 г.). Епископы этих организаций проживали в своих епархиях и свободно разъезжали по ним. Храмы у православных отбирались Сов[етской] Властью и передавались этим организациям, неугодные им православные епископы арестовывались и высылались властью и т. д.

8. Вопрос: Как может Церковь продолжать существовать, принимая во внимание политическое, экономическое и общественное положение священников и активных прихожан, а именно: лишение их прав, по которому они подлежат выселению, невозможность получения продов[ольственных] карточек, также то обстоятельство, что им, согласно последнему декрету, запрещено проживать в Москве?

8. Ответ: Условия существования Церкви с каждым годом становятся все труднее и труднее. Утеснение духовенства отнюдь не исчерпывается тем, что ему не дают продовольств[енных] карточек и выселяют из квартир. Нестерпимое бремя налогов, полный произвол местной власти в отношении духовенства, особенно в селах, делают его положение нестерпимым; при этом имеют место такие дикие случаи, как, напр[имер], выселение духовных лиц с конфискацией всего имущества (с. Грушки Харьков[ской] губ[ернии]; село Кривая Коса Мелитопол[ьского] округа; хутор Дегтярный Купянск[ого] окр[уга]), обложение духовных лиц несуразными налогами (Еп[ископ] Синезий Ижевский обложен подоходным налогом в 17 300 руб.), назначение невыполнимых повинностей (свящ[енник] села Емашевка Уфим[ской] губ[ернии], 75-летний старик, назначен на лесные разработки; свящ[енник] села Люк Вотской обл[асти] должен был срубить, распилить и свезти 222 куб[ических] саж[еней] дров). Что касается, в частности, вопроса о выселении из квартир, то, действительно, духовенство выселяют, вопреки утверждению М[итрополита] Сергия, и, конечно, выселяют не за неуплату квартирной платы и не по решению суда. Лучшим доказательством в пользу справедливости этого может послужить то, что 22/I 1930 г. сам М[итрополит] Сергий был выселен из собственного дома на Сокольниках по Ермаковскому проулку № 3/5. Да позволено будет нам задать ему вопрос, какую сумму и кому задолжал он за квартирную плату и по решению какого суда выселен?

Что касается вопроса о дальнейшем существовании Церкви, то при таком темпе, каким в настоящее время идут гонения, можно ожидать, что уже скоро Церковь вынуждена будет уйти в подполье, в катакомбы, по примеру первых христиан. Эта перспектива, однако, нисколько не пугает православных, которые твердо верят, что никакие силы, по положенному обетованию Спасителя, не смогут победить Церковь.

9. Вопрос: Как вы относитесь к административным мерам, принятым против Православной Церкви: 1) запрещение звонить в колокола в Москве, 2) отмена воскресений и прочих церковных праздников, 3) закрытие церквей?

9. Ответ: Мы рассматриваем все это как отдельные проявления общего грандиозного и систематического гонения на религию, и, в частности, на Прав[ославную] Церковь. Колокольный звон запрещен пока только в Москве, но зато с сотен церквей в разных концах России уже сняты и уничтожены колокола. Среди них, напр[имер], старинные XVII века колокола Костромского собора, колокола Исаакиевского собора в Петербурге с барельефами Монферана и Витали, колокола Киевского Владимирского собора с барельефами работы Васнецова и т. д. О закрытых церквах мы уже говорили, отметим здесь еще, что, по последним сведениям, в Петербурге закрыты еще 6 церквей, а в Богородске Моск[овской] губ[ернии] все церкви.

10. Вопрос: Как вы относитесь к недавнему обращению Папы Римского и Архиеп[ископа] Кентерберийского?

10. Ответ: Православная Церковь в России с чувством глубокой признательности и горячей надежды узнала о выступлениях Папы и Кентерберийского Архиепископа. В годы жестоких гонений, когда, казалось, она осталась уже совсем одинокой, забытой всеми в неравной борьбе с могущественным врагом, эти выступления послужили громадной моральной поддержкой для всей Церкви и для каждого Ея служителя в отдельности. Братская помощь в молитве и памяти, особенно же в дни всеобщих молитв о Русской Церкви 16 и 19/III, окрыляет Ее в Ея исповедничестве сознанием единства всех верующих и всех Церквей перед лицом воинствующего безбожия. Русская Церковь со своей стороны в дни молитв за Нее будет возносить Свои горячие соборные молитвы за своих братьев по вере и просить Милосердного Своего Господа, чтобы Он помог всем христианам выдержать гонения и борьбу и приблизил сроки грядущего соединения воедино всех Церквей, всех верных, исповедующих Его Имя.

Мы далеки от мысли видеть в выступлениях Папы, Арх[иепископа] Кентерберийского и других какие-либо политические моменты и объяснять их какими-либо иными целями, кроме желания выступить на защиту правды и веры и защитить Русскую Церковь.

К настоящему ответу на интервью М[итрополита] Сергия мы прилагаем копию «Памятной записки о нуждах Православной Церкви», поданной им 19–II с. г. (т. е. через 2 дня после данного интервью) Советскому правительству. Из содержания этой записки совершенно очевидно, как цинично лгал М[итрополит] Сергий в беседе с представителями прессы. С другой стороны, поскольку он сам не отрицает подлинности опубликованных интервью, контакт его с Сов[етской] Властью становится совершенно ясным. Прикрывая по приказу власти своими лживыми интервью те ее деяния, которые она хочет скрыть, – гонения на Церковь, М[итрополит] Сергий очевидно рассчитывает одновременно, под свежим впечатлением своих «заслуг» пред правительством, добиться кое-каких поблажек, своего рода «на чаек с Вашей милости». При этом характерно, что объем его «прошений» не идет дальше мелких сравнительно вопросов, глав[ным] обр[азом] материального характера, имеющих актуальное значение лишь для тех клириков, кто еще на местах и на свободе, т. е. для его единомышленников и друзей. Заботы и памяти об основных, трагических нуждах Церкви – о судьбе ссыльных, о судьбе Местоблюстителя – в этой памятной записке нет. Эти вопросы, очевидно, так же мало волнуют М[итрополита] Сергия, как и то, что своими интервью он льет воду на мельницу безбожия, лишая Прав[ославную] Церковь защиты общественного мнения Европы, с которым Советское Правительство как-никак, а считается. Нам кажется, что разбирать по пунктам эту «Записку» нет нужды – изучение ее и сопоставление отдельных ее пунктов с ответами М[итрополита] Сергия в интервью разоблачает всю лживость этого интервью и его автора. Поистине это Иудин поцелуй – величайшее предательство.

Москва 12–III–1930.

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 27. Л. 1–5. Автограф Г. А. Косткевича.

7

Письмо Г. А. Косткевича А. П. Вельмину по поводу отношения заграничных церковных деятелей к сообщаемым им фактам о положении Церкви в Советском Союзе

Дорогой Друг, я не сержусь на вас потому только, что таков уж закон дружбы, но не могу скрыть от вас того крайнего удивления, огорчения и возмущения, которое переживаю я, прочитав Ваши письма и приложенные к ним газетные вырезки. Хочу верить, что и Вы не рассердитесь на меня и позволите мне совершенно откровенно высказать Вам свои мысли и суждения. Садясь писать Вам это письмо, я ясно осознал перед собой две задачи, которые по мере сил и собираюсь разрешить. Первая из них требует разъяснения чисто принципиального расхождения нашего во взглядах на деятельность м[итрополита] Сергия (c 1927 г.) и имеет, я бы сказал, более академическое, общее значение. Вторая – требует выяснения Вашего отношения к сообщаемым Вами материалам к моей точке зрения на сообщаемые факты, и, как вывод отсюда, ко мне самому. Вполне понятно, что эта вторая задача моего письма имеет больше практическое значение, и потому с нее я и начну.

В своем ответе на 2 мои письма Вы сообщаете, что, будучи в корне не согласны со мною в оценке деятельности м[итрополита] Сергия и в характере освещения происходящих церковных событий, Вы не считаете возможным и потому отказываетесь предать гласности, как путем опубликования в печати, так и путем передачи указанным мною лицам, тех сообщений, которые я Вам препроводил. Я долго думал, пытаясь постичь внутренний смысл этого Вашего отказа и в конце пришел к такому выводу: или Вы считаете возможным поставить под вопрос истинность сообщаемых мною фактов и потому боитесь брать на себя миссию культивирования лжи, или, простите меня, Вы утеряли, несмотря на то, что живете в демократической стране, всякое чутье и представление о таких, казалось бы, элементарных вещах, как свобода слова, печати, мнения, суждения, оценки и т. д.

Ведь, в самом деле, если допустить, что сообщаемые мною факты соответствуют действительности (а я их всегда очень тщательно проверяю), то спрашивается, что может заставлять Вас брать на себя миссию цензора и налагать запреты на предание гласности того, с чем, быть может в смысле оценки, Вы и не согласны. Ведь я же никогда не просил Вас подписывать мои сообщения своим именем, я же никогда не просил печатать их именно в «Посл[едних] Нов[остях]». Не понимаю я, кстати сказать, и того, почему «П[оследние] Нов[ости] не могут на своих страницах опубликовать вещи, не гармонирующие с их точкой зрения, снабдив при этом их заметкой, что это-де мнение группы лиц, не имеющих отношения к «П[оследним] нов[остям]. Но что исходит оно из России, заслуживает в смысле фактической стороны доверия и потому находит приют на страницах «П[оследних] Нов[остей]», кои с точкой зрения автора не согласны. Даже наша «Правда» в своих дискуссионных листках печатает вещи, с коими не согласна, снабжая их соответствующими заметками, а Вы, борцы за демократию, свободу слова и пр., не считаете возможным пойти на такие мизерные уступки во имя этой самой свободы.

Наконец, оставим принцип свободы, подойдем к этому вопросу с другой стороны: Вы не станете спорить, что вопрос о церковном положении в России трудный, сложный, м[ожет] б[ыть] спорный – разве не прямой вывод отсюда, что для наилучшего, наиболее полного разрешения его нужно узнавать и взвешивать самые разнообразные мнения, и особенно факты, и таким образом создавать окончательное суждение. Что же делаете Вы? Вы зажимаете рот одним и даете свободу другим. И зажимаете рот тем, кто пишет Вам из России, кто видит и знает все лучше Вас, кто ради того, чтобы отослать Вам свои письма, рискует жизнью. А сколько фраз расточаете все Вы о том, что Вам важен голос из России, что Вы ищете и просите информации из России, сколько раз Вы писали мне об этом? В результате же на этот «голос из России» накладывается цензорское veto и Вы во имя неповрежденности устанавливаемых в кабинетах Ваших редакций мнений считаете возможным пренебречь жизнью, фактами, мнением живых и мыслящих людей из России.

Вообще, я не понимаю, как можно устанавливать точку зрения на что-либо, прежде чем ознакомишься в деталях со всеми событиями жизни, фактами, оценкой их отдельными группами людей и т. д. А у Вас выходит именно так – Вы уже установили свою точку зрения, будь-то партийную, будь-то редакции «Пос[ледних] Нов[остей]», и все, что не по шерсти этой точке зрения, хотя бы это и были самые разительные факты, Вами a priori признается недопустимым для опубликования. Наконец, подумайте хорошенько над тем, что в моем лице определенная и не малая группа русского церк[овного] общества, лишенная возможности высказывать свои мнения здесь в России, преследуемая, гонимая, постоянно и серьезно рискуя обращается к Вам, своим друзьям и братьям, живущим в условиях относительной свободы и возможности писать и говорить, с просьбой приютить наши мысли, впечатления, суждения, вынесенные из гущи действительной жизни, выстраданные в борьбе, – приютить на страницах свободной печати.

И в ответ на это Вы не способны переступить узость и косность своих партийных рамок и отсылаете нас прочь своим отказом только потому, что мы не так думаем, как Павел Николаевич или Игорь Платонович. Где Ваша помощь русским братьям, где же Ваша борьба за Россию? Оказывается, рутина и косность парт[ийных] программ, руководящих точек зрения и пр[очее] сильнее… Грустно…

Грустно, и не только потому, что лишний раз убеждаешься, как обмельчала эмиграция, как за деревьями своих программ и уставов она потеряла видение леса настоящей русской жизни, потеряла даже желание к этой жизни приблизиться. Грустно еще и потому, что я лично начинаю с тревогой смотреть на целесообразность нашей с Вами деловой (не личной) переписки, раз все то, что не разделяете Вы, будет Вами класться под сукно. Конечно, осведомлять Вас лично и Ваших ближайших друзей – задача достойная, но все же она лишена того общественного смысла, ради которого я несу весь колоссальный риск своей переписки с Вами.

Вот поэтому-то я и хочу поставить перед Вами ребром ряд вопросов, просить ответ на них, в зависимости от чего и сделаю свои выводы касательно дальнейшего:

1. Доверяете ли Вы мне в смысле истинности сообщаемых мною фактов, добросовестности даваемых оценок, пусть даже объективно неверных с Вашей точки зрения, но искренних, чуждых корыстных, провокационных моментов, сведения личных счетов и т. д., а потому имеющих право быть преданными гласности?

2. Признаете ли Вы достаточно серьезным мое отношение к нашей переписке, а отсюда и ко всему сообщаемому Вам.

3. Можете ли Вы взять на себя миссию публикации моих информаций в моем освещении в серьезных органах (отнюдь не обязательно в «Посл[едних] Нов[остях]»), пусть с оговорками о том, что моя оценка данным органом не разделяется?

4. Можете ли Вы взять на себя миссию передачи моих информаций в моем освещении в копиях тем лицам и учреждениям, кои указываются мною, хотя бы лично с ними и не были знакомы, связаны или единомышленны? (напр[имер], М[итрополит] Антоний).

5. Если в отношении последних 2-х вопросов (3-й и 4-й) Ваш ответ будет отрицательный – не можете ли Вы связать меня с кем-нибудь надежным, кто бы взял на себя эти обе миссии или хотя бы одну из них?

6. Разумеется, мое личное желание сводится к тому, чтобы по-прежнему Вы оставались не только моим другом, но и посредником представляемой мною группы русск[ого] общества с цивилизованным миром и чтобы через Вас и с Вами мы могли и дальше делать свое маленькое дело, к торжеству добра, правды и справедливости в нашей многострадальной родине. Словом, хотелось бы мне, чтобы и дальше дело связи, публикации и пересылки моих корреспонденций шло чрез Вас и чтобы не было таких печальных недоразумений, как последний раз.

На этом, в ожидании Вашего ответа, разрешите покончить этот вопрос и перейти к полемике еще более сложной – по вопросу об отношении к деятельности М[итрополит]а Сергия и отсюда к положению Церкви в России.

23/VI

К сожалению, в этом письме мне не придется выполнить того, о чем я писал выше, – и обсудить с Вами вместе (мысленно) деятельность М[итрополита] Сергия, и попробовать убедить Вас в ошибочности Вашей точки зрения на нее. Не придется сделать этого потому, что ряд событий, о которых дальше пишу, заставляет меня торопиться с отправкой Вам этого письма.

Как бы там ни было, в двух словах все-таки выскажу Вам свою главную мысль.

Мне представляется, что основных ошибок в оценке русской эмиграцией и Зарубежной Церковью нашей действительности две: 1) Во-первых, Вы, очевидно, боясь быть судьями своих здешних братьев, сознавая свое свободное и их бесконечно тяжелое положение, вдаетесь в противоположную крайность – берете на себя миссию защиты всего того, что совершают сейчас наши церк[овные] деятели в России.

2) Во-вторых, Вы все-таки очень плохо ориентируетесь в русской жизни и поэтому на неверных данных, на неточных представлениях строите, разумеется, и неверные выводы.

Для того чтобы не быть голословным, я приведу ряд примеров. В подтверждение первой мысли: возьмите статьи Курдюмова, Демидова: они просто называют М[итрополита] Сергия святым – возводят его на такой пьедестал, о котором даже не думают наши отечественные поклонники и соратники М[итрополита] Сергия. В России все церк[овное] общество, и то, что с М[итрополитом] Сергием, и то, что против него, согласно в том, что акты М[итрополита] Сергия – как то: декларация и интервью – акты позорные, тяжелые, которые никому и в голову не придет защищать как таковые. Эмиграция же доходит до того, что видит в этих актах какой-то особый смысл и чрезвычайную ценность (Курдюмов).

Осторожность в оценке русской жизни, боязнь стать судьей тех, кто суда не заслуживает, боязнь своими выступлениями усугубить страданья Русской Церкви – все это понятно и ценно, но это отнюдь не значит, что надо брать на себя подряд оправдания всех тех ошибок, которые делаются в России отдельными иерархами, хотя бы и очень почтенными.

Что касается вопроса о том, что Вы плохо ориентируетесь в русской жизни, то в этом я убедился по 2-м фактам. Во-первых, Вы лично и печать (судя по вырезкам) стоите на той точке зрения, что М[итрополит] C[ергий] продолжатель дела М[итрополита] Петра и П[атриарха] Тихона, что он осуществляет их начертания и поэтому выступления против него – это выступления против традиций его предшественников. В доказательство Вы ссылаетесь на завещание Патриарха, на его известное письмо к Правительству в 1923 г. с покаянием в к[онтр]-р[еволюционных] деяниях, на послания М[итрополита] Петра от 1925 г., лета, где он призывал всех к послушанию Власти и т. д. Вы говорите – и Патриарх и М[итрополит] Петр признали Соввласть, признали ее властью «от Бога», подчинились ей не за страх, а за совесть и звали всегда к тому же свою паству. И М[итрополит] Сергий – это лишь продолжатель их дела.

Все то, что Вы думаете о Патриархе и М[итрополите] Петре, глубоко верно и никогда никто в России не восставал против этого.

Церковь была и будет по отношению к власти лояльной, не будет бороться с ней, будет подчиняться, признавать и пр. Но Вы не хотите понять и увидеть разницы между такой политикой лояльности и политикой М[итрополита] Сергия; не хотите понять и увидеть разницу между посланиями, письмами и пр. Патриарха и М[итрополита] Петра и актами М[итрополита] Сергия. Там была полная лояльность, признание, подчинение не формальное, а по существу, религиозное (власть от Бога), но там не было услужения, не было отказа от церк[овной] внутренней свободы и независимости, не было забвенья о Правде Божией; там было разделение кесарева и Божьего. Патриарх, как известно, сам поминал власть, но зато он никогда не совершал актов, позорящих достоинство Церкви, ограничивающих Ея свободу. Назначая Епископов, он не спрашивал санкции ГПУ, неугодных Правительству он не подвергал церк[овным] репрессиям, наоборот, вопреки воле Правительства, он настаивал на поминовении сосланных Епископов и сохранял за ними кафедры. То же делал и Петр. И сколько из-за этого ГПУ выслало народу. Ведь существует грань, Вы не станете спорить с этим, где кончается лояльность и начинается услужение (во вред церк[овному] делу), начинается холопство, лакейство. Эту грань М[итрополит] Сергий и переступил – это так ясно, так очевидно, что диву даешься, что Вы этого не понимаете.

Я не хочу сказать, что М[итрополит] С[ергий] сделал это из личных корыстных побуждений, боясь лично за себя. Вполне допускаю, что им руководило искреннее желание блага Церкви. Но ведь важно не то, что он думал, важно то, что из этого вышло. Судить можно и нужно по плодам, по фактам, по объективным последствиям, а не субъективным настроениям. А вышло предательство. Вы не хотите понять, что авторитет иерархии и Церкви за эти три года упал неимоверно, что в Церкви полная анархия, полный разгром. Никто никому не верит и никому не подчиняется. Существуют тысячи групп и разделений. То единственное, чем сильна была Церковь в борьбе с коммунизмом, – внутренняя правда, вера, сплоченность, авторитет руководителей, скрепленный мученичеством, – все это руками М[итрополита] Сергия разрушено. Ваш Курдюмов торжествует, что М[итрополит] Сергий создал церк[овное] управление, наладил аппарат, на Епархиях живут и управляют Епископы и т. д. А знаете ли Вы, что все это вздор. Если на Епархиях остались Епископы, то только такие, что, прежде чем написать резолюцию на прошении какого-либо священника, звонят по телефону в ГПУ и спрашивают, можно ли так.

Или такие, как Арх[иепископ] Анатолий, что открыто говорит своим священникам: «Идите в ГПУ, устанавливайте самые тесные отношения. Идите не тогда, когда Вас зовут, – идите сами».

Трагедия русской Церкви в том, что она получила удар изнутри, предательство ведь хуже нападения. Все лучшие сыны Церкви в ссылках и тюрьмах, а те, что остались, молчат. Поэтому 3 года М[итрополит] С[ергий] и ГПУ безнаказанно расправляются в Церкви, поэтому протесты столь неорганизованны и одиночны. Но чем дальше идет время, тем яснее и циничнее становится альянс М[итрополита] С[ергия] с ГПУ – тем актуальнее встает и проблема протеста. После интервью ряд видных иерархов ушли от М[итрополита] Сергия – М[итрополит] Нафанаил Харьковский, Арх[иепископ] Николай Орловский, Еп[ископ] Мануил Серпуховской, Иоанникий Старорусский, Иоасаф Дмитровский и др. После же расправы с Митр[ополитом] Кириллом (увольнение его на покой и затем запрещение) – движение протеста принимает широкий характер.

История с М[итрополитом] Кириллом такова: М[итрополит] Кир[илл] еще давно стал протестовать против деятельности М[итрополита] Серг[ия] и писать ему об этом. В результате переписки М[итрополит] Серг[ий] и Синод запретили М[итрополита] Кирилла. Вам, наверное, известно, что М[итрополит] Кирилл, старейший русский иерарх, – первый преемник Патриарха и потому безусловный кандидат в Патриархи, – выставленный почти 100 Епископами в 1926 году. С 1922 г. он в ссылках и тюрьмах.

В настоящее время – после того как он заявил открыто, что отходит от М[итрополита] Сергия, – он вновь арестован и сидит в Красноярской тюрьме. Арест произошел на 3-й день после получения М[итрополитом] Сергием его последнего письма о прекращении общения. М[итрополит] Кирилл старик, больной: 8 лет ссылок и тюрем делают свое дело, в особенности, если учесть условия этих ссылок и тюрем – тундра за полярным кругом, Вятская тюрьма (самая тесная и грязная), – можно и нужно сказать, что вопрос идет о его жизни.

Еще худшая участь Еп[ископа] Василия Зеленцова Прилукского – он в XII–1929 г. передал М[итрополиту] Сергию из ссылки (Сибирь) письмо протеста, после чего был арестован, привезен в Москву и после заключения в одиночке на Лубянке, по всем данным, расстрелян.

Но надо ли перечислять еще факты, если Вы не верите им или не хотите их видеть? Сводки фактов я сообщу Вам в след[ующий] раз, когда получу Ваш ответ о том, что будете Вы с ними делать.

А пока, кончая, сообщу пока секретно, что М[итрополит] Кирилл до своего ареста передал М[итрополиту] Петру свою переписку с М[итрополитом] Сергием, и в ответ на это получено в Москве через нарочного письмо М[итрополита] Петра, в котором он предлагает М[итрополиту] Сергию распустить Синод, переехать из Москвы в Нижний, и управлять, руководствуясь теми принципами, коими руководился сам М[итрополит] Петр и М[итрополит] Сергий до 1927 г. В первую же очередь – восстановить в правах М[итрополита] Кирилла.

Если совесть хоть немного еще живет в душе М[итрополита] Сергия – мы накануне решительных перемен в церк[овной] жизни. Слава Богу!

Простите, дорогой, если, м[ожет] б[ыть], в этом письме я был резок, не сердитесь и поймите, что это такие больные вопросы.

Хотелось бы мне, чтобы Вы написали Игорю Платоновичу Демидову, что его Киевские друзья: Петр Павлович[533], Василий Ильич[534] и др. – огорчены его статьями о М[итрополите] Сергии, не согласны с ним, осуждают М[итрополита] Сергия и хотели бы, чтобы и И[горь] П[латонович] поразмыслил над этим вопросом. Буду благодарен, если пришлете еще газетный и журнальный материал, притом не только Вашего, но и иных настроений. Что же касается присланного Вам в прош[лый] раз матерьяла, то я настоятельно прошу о его опубликовании и рассылке по указанным адресам.

7/VII в Лондоне состоится какой-то церк[овный] съезд – к этому моменту хорошо бы переслать копии матерьялов Арх[иепископу] Кентерберийскому. Сведения о М[итрополите] Кирилле и Еп[ископе] Василии можете тоже опубликовать[535]. Крепко жму Вашу руку.

И. Крессо[536].

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 103–108 об. Подлинник.

Автограф Г. А. Косткевича.

8

Статья епископа Вениамина (Федченкова) «Разные пути. По поводу документов о Церкви в России (Письмо в редакцию)»

Давно отойдя от политической жизни и печати, после прочтения документов о Митрополите Сергии («Ответа» и «Записки») я ощутил потребность высказаться: молчать стало тяжко. Тяжко – и потому, что сущность дела освещается не только неправильно, но вызовет и дурные последствия, вредные и душам, и жизни. Но еще более горько стало от того, что чрезвычайно болезненно ударили по лицу отца. Для нас, подчиняющихся московской патриархии, Митрополит Сергий есть фактический возглавитель страждущей Церкви, общий отец наш. А для меня лично он еще не только бывший мой ректор по Академии, воспитатель по духу, но и близкий начальник по первым шагам моей службы в течение двух лет, когда я был личным секретарем у него как Финляндского Архиепископа.

Живя это время общею с ним жизнью домочадца, я не только мог близ ко знать своего Владыку, но и любил его. Да и нельзя было его не любить.

И при таком положении я ощутил в душе, что мое молчание на поносные документы о нем было бы отказом от сыновнего долга, грехом равнодушия к публично оскорбляемому отцу.

Но кроме меня есть и другие единомышленники в данном вопросе. И, может быть, их не так мало… И они просили меня откликнуться в печати, потому и пишу это не от себя одного.

Сначала я прочитал «памятную записку» митрополита Сергия о нуждах церкви, направленную к советской власти. Положение православной Церкви в России воистину тяжкое. Но почти все это было мне известно ранее, а потому и не поразило меня. Но зато дух записки произвел глубоко положительное и даже умилительное впечатление, несмотря на крайнюю прискорбность описываемых бед.

А несомненно, что и во всяком деле, и во всяком письменном акте главное значение и действие оказывает именно проникающий их дух, основное настроение, тон.

Дух записки митрополита Сергия – простой, открытый, серьезный, деловой; по-видимому, и о невеликих вещах говорится в ней, но они составляют насущнейшую потребность жизни: просят облегчить жизнь Церкви и духовенства. Изложено все это в совершенно спокойном стиле. Но, главное, вся записка проникнута смиренно кротким духом христианской любви и рассудительности. А это было не легко: нужно было сказать горькую правду, но не обидеть; жаловаться на свои боли, но не раздражаться; сознавать трудность положения и, однако, не терять надежды быть услышанным. Отсюда все просьбы – не только справедливы, но и реальнодостижимы, достижимы при существующих законах; отсюда и стиль языка хотя и определенный, но мирный и кротко-просительный. И как мало «просят»: «защиты и сохранения за православной Церковью тех прав, какие предоставлены (уже) ей действующими законоположениями». Ни одного слова, ни одного жеста, ни одного тона, способного вызвать вражду у кого бы то ни было. Такой дух есть несомненно дух христианской любви и мудрости. Это – Дух Божий. Это – дух православной Церкви.

Когда же после чтения записки я обратился к «Ответу» противников митрополита Сергия, то мне стало чрезвычайно больно… Давно не было так больно. И не только больно за отца, находящегося в тяжелых духовных условиях (что труднее внешних скорбей), но тяжко и за самих авторов «Ответа». Дух их не только не мирный, не любовный, но явно раздраженный, чего они и не скрывают сами; стиль – безжалостный, бьющий по открытым глазам. Я не буду повторять тех тяжких обвинений, какие возводятся на митрополита в «Ответе»; не приведу страшных сравнений, какие бросаются ему в лицо; не буду огорчать никого теми резкими словами, какими выражают они свои мысли… Кто читал «Ответ», тот знает, насколько нетерпимо и неприлично написан он… А кто еще не читал, тому лучше не слышать этого и не вредить своей душе.

Одно лишь скажу: такой язык, такой дух «Ответа», такое настроение писавших – кто бы они ни были, – никак нельзя признать действием духа благодати, Духа Божия. В этом не может быть никакого сомнения… Невозможно одним и тем же языком и славословить Бога и проклинать людей (Зак 3, 9–12).

А потому мы не можем и не желаем присоединиться к обвинителям. Мы по-прежнему остаемся с митрополитом Сергием, с его «правдой Божьей».

Сказать это вслух и составляет собственно главную задачу этой статьи.

Но, скажут: как же можно так различно относиться к одним и тем же фактам?

Ответить на это не трудно. Всякий знает, что от того или иного подхода к вопросу зависит не только освещение фактов, но и подбор их. Каково настроение человека, каковы цели его – таково будет и восприятие жизни. А еще весьма много значит учет последствий от того или иного использования фактов. Настроение авторов «Ответа» раздраженное. А раздражение плохой советник разуму. Конечно, такому настроению удивляться никак нельзя: тяжело жить в России. Об этом красноречиво говорит и записка митрополита Сергия. Но еще тяжелее тем, кто не может встать на христианско-кроткую точку зрения митрополита. А опять – встать на нее тоже очень и очень нелегко. Гораздо, несравненно легче стоять на противной точке зрения – раздраженной оппозиции и критики: это мы и по ежедневному опыту знаем!.. И если даже здесь, за границей, людям, по-видимому, с более или менее однородной психикой эмигрантов не под силу оказалось быть в одном лагере, смотреть на вещи одинаково, а потребовалось разделяться, то как не быть подобному же явлению там, в России. Наоборот, было бы дивно обратное. И причина простая: разное прошлое, разный душевный уклад, различное изживание наследия истории; одним словом – различные еще люди, а потому и различные пути.

А потому и на одни и те же факты смотрят различно, разно их воспринимают; еще главнее: различно пользуются ими. Господь в Евангелии заповедовал даже самую истину различать «по плодам» ея, по действиям (Мат. 7, 16); так как иногда и неправда может иметь вид истины, по крайней мере для говорящего (7. 15, 21–24). С этой же точки зрения тоже не может быть сомнения, что правда на стороне митрополита. Ведь очевидно, что такой способ защиты православной Церкви, на какой стали авторы «Ответа», принес бы только дурные плоды: злобу и раздражение с последующими отсюда душевными и практическими вредными последствиями.

А пользы? – Совершенно никакой! Это даже нам, за границей, очевидно. И наоборот: и тон и линия поведения митрополита Сергия не только доброжелательны, по источнику душевному, но и мудро рассчитывают на реальные и добрые последствия. Будут они или не будут – это вопрос иной. Если будут – Слава Богу. Если не будут – и тогда Христианская Церковь должна все же идти свойственным ей путем кротости, любви, милосердия, жертвы, по примеру Подвигоположника Искупителя Господа Своего. И тогда, что бы ни случилось, она во всяком случае остается чистою, незапятнанною. А об этом приходится особенно заботиться главе церкви.

И нам странно, как не хотят видеть этого именно там. Если еще это естественно здесь, – не усчитать всей сложности и трудности обстановки исторического момента русских событий, то, казалось бы, это можно и должно видеть, живя среди них…

И остается думать, что авторы «Ответа», не будучи церковно-ответственными за последствия своих действий, ревнуют, но ревнуют «не по разуму» (Рим 10, 2); здесь встретились разные пути; снова сталкиваются два духа, два направления. И мы с силою отталкиваемся от такого пути, на который толкает нас «Ответ»; ибо он опасный и принципиально, и практически. И держимся за тот путь, каким ведет святую Церковь митрополит Сергий. Помоги ему Господь стоять на нем до конца; а нам, с Божьей помощью, удержаться от соблазна, уйти от него. И, к нашей радости за Церковь, по-видимому, эмиграция почувствовала и этот соблазн и еще более поняла истинность пути митрополита Серия: казалось бы, новые документы могли рассчитывать не только на большое действие их, но даже и на углубление разделения. Между тем, благодарение Богу, эмиграция (за исключениями) чутким сердцем решила перешагнуть через новый соблазн! И осталась спокойной. Слава Богу!

А другие после такого «Ответа» еще крепче стали на сторону митрополита Сергия, стараясь, впрочем, не терять мира и к инакомыслящим!

На днях в Церкви мне пришлось услышать такое свидетельство любви к нему:

– Странно даже, чем больше его поносят, тем больше я начинаю его любить и верить в правоту его дела.

То же самое можем сказать и мы. И потому теперь больше, чем когда-либо прежде, хочется и нужно отвечать на его просьбу, обращенную ко всем чадам православной Церкви еще три года тому назад: помочь ему в его тяжком подвиге нашей молитвой любви во Христе.

– Спаси и сохрани, Христе Боже, отца нашего; покрой, просвети, утверди и настави его благодатию Святого Духа право править православною Церковью.

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 66. Вырезка из газеты.

Краткий биографический указатель о некоторых лицах, упомянутых в книге

Аверкий (Кедров Поликарп Петрович; 1879–1937), архиепископ. В 1915 г. хиротонисан во епископа. В 1922 г. арестован, выслан в Москву. С 1924 г. епископ Волынский и Житомирский. С 1926 г. архиепископ. В 1927–1937 гг. в ссылке с короткими перерывами. Арестован в 1937 г. Расстрелян.

Аксенов Леонид Дмитриевич (1876–1937), церковный деятель. Родился в г. Торопце Псковской губернии. В 1903–1910 гг. помощник обер-секретаря Сената. В 1910–1917 гг. чиновник Министерства путей сообщения. С 1918 г. член Александро-Невского братства, член епархиального совета при митрополите Вениамине (Казанском). В 1924 г. арестован и приговорен к 3 годам концлагеря. Отбывал срок в Соловецком лагере особого назначения. В 1927 г. освобожден, проживал в г. Любани (Белоруссия). В 1934 г. арестован, приговорен к заключения в ИТЛ на два года. В 1937 г. арестован. Расстрелян.

Алексий (Готовцев Александр Дмитриевич; 1891–1936), епископ. С 1920 г. наместник Киевского Богоявленского Братского монастыря в сане архимандрита. В 1921 г. хиротонисан во епископа. Настоятель Киевского Михайловского Златоверхого монастыря. В 1923 г. арестован, выслан в Москву. С 1923 г. епископ Серпуховский, викарий Московской епархии. С 1927 г. епископ Рыльский, викарий Курской епархии. С 1932 г. епархией не управлял.

Анастасий (Грибановский Александр Алексеевич; 1873–1965), митрополит, Первоиерарх Русской Православной Церкви за рубежом. В 1906 г. хиротонисан во епископа. С 1916 г. архиепископ Кишиневский и Хотинский. Член Собора 1917–1918 гг. В 1919 г. смещен с Кишиневской кафедры правительством Румынии, эмигрировал в Константинополь. В 1936–1964 гг. Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей.

Андреев Феодор Константинович (1887–1929), протоиерей. В 1913 г. окончил МДА. В 1913–1919 гг. доцент по кафедре систематической философии и логики МДА. После закрытия МДА переехал в Петроград. С 1920 г. профессор апологетики и патрологии в Петроградском богословском институте. В 1922 г. рукоположен во иерея, в 1927 г. возведен в сан протоиерея. До 1927 г. служил в ленинградском Сергиевском соборе, затем в храме Спаса на Крови. В октябре 1928 г. арестован. В начале 1929 г. из тюрьмы освобожден без приговора в связи с тяжелой болезнью и вскоре скончался.

Антоний (Храповицкий Алексей Павлович; 1863–1936), митрополит, Первоиерарх Русской Православной Церкви за границей. С 1890 г. ректор МДА в сане архимандрита. С 1895 по 1900 г. ректор КазДА. В 1902 г. возведен в сан архиепископа. В 1911 г. удостоен ученой степени доктора богословия. С 1918 г. митрополит Киевский и Галицкий. В декабре 1918 г. арестован по распоряжению правительства С. В. Петлюры, заключен в униатский монастырь в Бучаче (Польша). В августе 1919 г. возвратился в Россию, избран почетным председателем Юго-Восточного ВВЦУ. В октябре 1920 г. эмигрировал в Константинополь. Возглавил Высшее церковное управление за границей. В 1934 г. запрещен в священнослужении по постановлению Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского).

Антонин (Грановский Александр Андреевич; 1865–1927), епископ, обновленческий «митрополит». В 1903 г. хиротонисан в епископа Нарвского, викария Санкт-Петербургской епархии. С 1913 г. епископ Владикавказский и Моздокский. В 1917 г. уволен на покой. С 1922 г. примкнул к обновленческому расколу, обновленческий «митрополит Московский». Глава группировки «Союз церковного возрождения». В 1923 г. председатель I обновленческого «собора», подписал акт о низложении Св. Патриарха Тихона. В 1924 г. Св. Патриархом Тихоном запрещен в священнослужении.

Бердяев Николай Александрович (1874–1948) – философ, литератор, публицист, общественный деятель. В 1922 г. выслан из Советской России.

Борис (Шипулин Иван Николаевич; 1874–1937), архиепископ. В 1912 г. хиротонисан во епископа. С 1921 г. епископ Уфимский. В конце 1922 г. в тюремном заключении. В 1927–1934 гг. в лагерном заключении и в ссылке. С 1936 г. архиепископ Ташкентский и Среднеазиатский. Расстрелян.

Брендстед Михаил Михайлович; 1890–?). Родился в Санкт-Петербурге в семье датского журналиста. В 1914 г. окончил юридический факультет Петроградского университета. В 1920 г. выехал в Данию, в 1922 г. возвратился в СССР. В 1930 г. выехал с разрешения советских властей за границу. Проживал в Париже, публиковал статьи в эмигрантских журналах, был корреспондентом шведской и датской газет. С 1936 г. сотрудничал с советской разведкой. В конце 1936 г. в качестве иностранного журналиста выехал в Испанию, в январе 1939 г. вернулся в Париж, где продолжил журналистскую деятельность. С 1942 г. участвовал с женой и дочерью в движении Сопротивления. В 1943 г. был назначен редактором подпольной газеты «Русский патриот». В марте 1944 г. арестован гестапо с женой и дочерью. В августе 1944 г. приговорен к смертной казни, был освобожден шведским Красным Крестом. В 1946 г. получил советское гражданство. Весной 1948 г. переселился в Берлин. В августе 1953 г. арестован в Западном Берлине, заключен в тюрьму Моабит, в декабре оправдан и освобожден. В 1955 г. вернулся в СССР.

Варнава (Росич; 1880–1937), Патриарх Сербской Православной Церкви. Выдающийся церковный и общественный деятель Югославии. Окончил СПбДА со степенью кандидата богословия. В 1905 г. пострижен в монашество епископом Сергием (Страгородским). Служил священником при Сербском посольстве в Константинополе. В 1910 г. хиротонисан во епископа. Возведен в сан митрополита. В 1930 г. избран Патриархом Сербским. Покровитель и защитник русских эмигрантов. При его участии и под его председательством в 1935 г. было выработано «Положение о Русской Православной Церкви За границей», подписанное им и русскими иерархами и явившееся основой для управления РПЦЗ.

Василенко Константин Прокофьевич (1877–?) – политический деятель. Один из активных членов Киевского комитета РСДРП. Член организации «Киевский областной центр действий», являлся инициатором издания в Париже журнала «Новь», участвовал в киевской редакции этого органа. В 1923 г. был арестован, приговорен к лишению свободы на 10 лет.

Василенко Николай Прокофьевич (1866–1935), украинский историк. В июле 1920 г. избран академиком Украинской Академии наук. Член организации «Киевский областной центр действий». В 1923 г. арестован, приговорен к лишению свободы на 10 лет, в конце 1924 г. освобожден. В феврале 1925 г. Н. П. Василенко было разрешено вернуться в Киев. Продолжал работать в Украинской Академии наук.

Василий (Богдашевский Дмитрий Иванович; 1861–1933), архиепископ, доктор богословия, профессор. В 1914–1920 гг. ректор КДА. В 1914 г. хиротонисан во епископа Каневского, викария Киевской епархии. В 1923 г. арестован, до 1925 г. в ссылке. С 1925 г. архиепископ.

Василий (Димопуло; 1867–1934), архимандрит. В 1924 назначен настоятелем подворья Вселенского Патриарха в Москве при храме прп. Сергия в Крапивниках, представитель Константинопольского Патриарха в Москве, активно сотрудничал с обновленцами. С 1932 г. представитель Александрийского Патриарха в Москве.

Василий III (Георгиадис Василиос; 1846–1929), Патриарх Константинопольский (с 13 июля 1925–29 сентября 1929 г.).

Вельмин Анатолий Петрович (1883–1958), сын настоятеля киевской Десятинной церкви протоиерея П. Д. Вельмина. Участник Первой мировой войны. В начале 1920-х гг. входил в антибольшевистские организации. В 1925 г. бежал из России. С 1929 по 1949 г. представитель Русского заграничного архива в Праге, сотрудничал в газете «Последние новости». С 1953 г. представитель в Париже Бахметьевского Русского архива в Колумбийском университете (Нью-Йорк).

Вениамин (Федченков Иван Афанасьевич; 1880–1961), митрополит. В 1919 г. хиротонисан во епископа. В 1919–1920 гг. епископ армии и флота войск Юга России. В 1920 г. эмигрировал. Член Всезаграничного Церковного Собора 1921 г. В 1927 г. дал подписку о лояльности советской власти. С 1933 г. управляющий епархией Московского Патриархата в США. В 1947 г. возвратился в СССР. С 1955 г. митрополит Саратовский и Балашовский. Скончался на покое в Псково-Печерском монастыре.

Виноградов Василий Петрович (1885–1968) – протопресвитер. С 1914 г. магистр богословия. В 1918–1924 гг. член, потом председатель Московского епархиального совета. В 1921 г. в заключении. В 1922 г. рукоположен во иерея, арестован. В 1923 г. настоятель церкви Тихвинской иконы Божией Матери в Москве. В 1930–1934 гг. с короткими перерывами в лагерном заключении. В 1943–1944 гг. наместник Виленского Свято-Духова монастыря в сане протопресвитера. В 1944 г. эмигрировал в Австрию, затем в Германию. Перешел в юрисдикцию Зарубежного Синода.

Ганфман Максим Ипполитович (1872–1934 г.) – юрист и публицист. С 1899 г. сотрудничал в петербургских изданиях «Сын Отечества» (далее «Наши дни»), газета «Речь» и др. 1 декабря 1918 г. уехал в Киев, где редактировал газету «Утро», в августе 1919 г. – «Объединение». В декабре 1921 г. покинул Советскую Россию. Проживал в Риге.

Георгий (Делиев Дмитрий Иванович; 1878–1937), архиепископ. В 1919 г. окончил КДА со степенью кандидата богословия. В 1921 г. принял монашеский постриг, в том же году хиротонисан во епископа Богуславского и Липовецкого, викария Киевской епархии. В 1925 гг. временно управляющий Киевской епархией. С 1926 г. епископ Таращанский. С 1928 г. Днепропетровский. С 1930 г. архиепископ. В 1936 г. арестован, осужден, как «агент польской разведки», за «участие в контрреволюционной церковно-фашистской организации». Расстрелян.

Герман V (Кавакопулос Георгий; 1835–1920), Патриарх Константинопольский (10 февраля 1913–25 октября 1918).

Григорий IV (Аль-Хаддад; 1859–1928), Патриарх Антиохийский (с 1906 г.). Выступал против обновленческого раскола в России и вмешательства Константинопольского Патриарха в дела Русской Церкви.

Григорий VII (Зервудакис или Папаставрианос; 1850–1924), Патриарх Константинопольский. В 1923 г. избран на Патриарший Престол. При нем 23.02.1924 г. Константинопольской Церковью был официально признан григорианский стиль. Поддерживал обновленцев в России.

Губонин Михаил Ефимович (1907–1971), церковный историк, архивист, собиратель церковных документов.

Гурий (Степанов Алексей Иванович; 1880–1938), архиепископ. В 1920 г. хиротонисан во епископа. В 1920–1922 гг. в тюремном заключении. С 1924 г. архиепископ Иркутский. С 1925 г. с небольшими перерывами в заключении и ссылках. Расстрелян.

Дамаскин (Цедрик Димитрий Димитриевич; 1877–1937), священномученик, епископ. В 1923 г. хиротонисан во епископа Глуховского, викария Черниговской епархии. В июле 1925 г. арестован и выслан в Москву. В ноябре 1925 г. арестован и сослан в Туруханский край. Освобожден в конце 1928 г. Находился в оппозиции митрополиту Сергию (Страгородскому). Проживал в г. Стародубе Черниговской губернии. В 1929–1933 гг. в Соловецком лагере особого назначения. С 1934 г. в ссылке в Архангельске. С 1936 г. в Карагандинском лагере. Расстрелян.

Дамиан (Касатос; 1848–1931), Патриарх Иерусалимский и всея Палестины. Служил в России, был настоятелем Иерусалимского Александро-Невского монастыря в Таганроге, управлял имением Святогробского монастыря на Кавказе. С 1897 г. Патриарх Иерусалимский и всея Палестины. Поддерживал обновленцев в России.

Дейбнер Александр Иванович (1899–1946), католический священник. Сын католического священника Иоанна Дейбнера. Воспитывался в католическом интернате в Бельгии. Был пострижен в монашество с именем Спиридон. В 1926 г. в Константинополе хиротонисан во иеромонаха. В 1928 г. перешел в православие, но через год вернулся в католичество и был принят в комиссию Pro Russia. В 1945 г. после занятия Берлина советскими войсками арестован СМЕРШ и вывезен в СССР. Умер в заключении.

Демидов Игорь Платонович (1873–1946), политический деятель. Член 4-й Государственной Думы. После революции эмигрировал, жил в Париже. Член редакции и помощник главного редактора газеты «Последние новости», издаваемой П. Н. Милюковым.

Димитрий (Вербицкий Максим Андреевич; 1869–1932), архиепископ. В 1910 г. хиротонисан во епископа Уманского, викария Киевской епархии; с 1921 г. епископ Белоцерковский, викарий Киевской епархии; в 1923 г. арестован. С 1925 г. архиепископ.

Димитрий (Градусов Владимир Валерианович; 1881–1956), архиепископ. До 1917 г. помощник Вологодского губернского тюремного инспектора. Член Собора 1917–1918 гг. В 1943 г. пострижен в монашество с именем Димитрий, хиротонисан во епископа Можайского, викария Московской епархии. В 1945 г. архиепископ. С 1947 г. архиепископ Ярославский и Ростовский. В 1956 г. принял схиму с именем Лазарь.

Димитрий (Любимов Дмитрий Гаврилович; 1857–1935), епископ. В декабре 1925 г. хиротонисан во епископа. 26 декабря 1927 г. вместе с епископом Сергием (Дружининым) подписал акт отхода от митрополита Сергия (Страгородского). 7 января 1929 г. указом митрополита Иосифа (Петровых) возведен в сан архиепископа, 8 февраля 1928 г. назначен им временно управляющим Ленинградской епархией. 29 ноября 1929 г. арестован. В 1930 г. приговорен к расстрелу с заменой на 10 лет лагеря. Скончался в тюрьме г. Ярославля.

Димитрий (Павлович; 1846–1930), Патриарх Сербской Православной Церкви. Профессор Белградской Богословской школы. В 1884 г. избран епископом Нишским. В 1905 г. избран митрополитом Королевства Сербия. В 1920 г. избран Патриархом Сербским. По его приглашению ВЦУ Русской Православной Церкви за границей из Константинополя переехало в Королевство СХС (с 1929 г. Югославия).

Дросси Андрей Иванович (1867– до 1938), церковный деятель. Выходец из греческой семьи. В 1894 г. окончил юридический факультет Московского университета. Был секретарем Иерусалимского патриаршего подворья в Москве, оказывал услуги в качестве секретаря Константинопольскому и Александрийскому патриаршим подворьям. В 1930 г. арестован. Приговорен к заключению в ИТЛ. В 1933 г. досрочно освобожден. Проживал в г. Орле. В 1935 г. вновь арестован, скончался в заключении.

Евлогий (Георгиевский Василий Семенович; 1868–1946), митрополит. В 1903 г. хиротонисан во епископа. Депутат II и III Государственных Дум. С 1914 г. архиепископ Волынский и Житомирский. В 1918 г. арестован по распоряжению правительства С. В. Петлюры. заключен в униатский монастырь в Бучаче (Польша). До лета 1919 г. в заключении на территории Польши. В 1920 г. эмигрировал. С 1921 г. Управляющий русскими западноевропейскими церквами в Западной Европе. В 1922 г. возведен в сан митрополита. В 1930 г. уволен от управления русскими западноевропейскими церквами митрополитом Сергием (Страгородским). В 1931 г. перешел в юрисдикцию Константинопольской Патриархии, назначен Экзархом Западной Европы. В 1945 г. воссоединился с Московской Патриархией.

Евреинов Борис Алексанрович (1888–1933), историк, писатель, поэт. С июня 1918 по февраль 1919 г. работал в министерстве исповеданий в Киеве. Воевал в Добровольческой армии. После ранения эвакуирован в Грецию, оттуда перебрался в Югославию, а затем в Польшу, где прожил несколько лет, активно занимаясь общественной деятельностью. Из Польши переехал в Прагу, получил звание приват-доцента российских университетов по кафедре русской истории. Сотрудничал в газете «Последние новости».

Ермоген (Голубев Алексей Степанович; 1896–1978), архиепископ. Родился в семье профессора КДА С. Т. Голубева. Окончил МДА. В 1919 г. в Москве принял монашеский постриг. В сентябре 1920 г. переведен в Киев, принят в число братии Киево-Печерской лавры. В 1922 г. Экзархом Украины митрополитом Михаилом (Ермаковым) возведен в сан архимандрита и назначен Киевским епархиальным миссионером. В 1926 г. настоятель Киево-Печерской лавры. В 1931 г. арестован и приговорен к 10 годам ИТЛ. В 1939 г. освобожден. В 1953 г. хиротонисан во епископа Ташкентского и Среднеазиатского. С 1958 г. архиепископ. В 1960 г. за активное сопротивление гонениям на Церковь по требованию властей отстранен от управления епархией. С 1962 г. архиепископ Омский, с 1963 г. архиепископ Калужский. В 1965 г. отправлен «на покой» в Жировицкий монастырь.

Жураковский Анатолий Евгеньевич (1897–1937), священник, духовный писатель. В 1920 г. рукоположен во иерея. С 1920 г. настоятель церкви в с. Андреевка Киевской области, затем церкви св. Марии Магдалины, после ее закрытия церкви св. Иоанна Златоуста (бывшая домовая церковь Религиозно-просветительского общества). В марте 1923 г. арестован, сослан в Краснококшайск на 2 года. В 1924 г. освобожден, вернулся в Киев. Служил в храме свт. Николая Доброго на Подоле, а с октября 1928 г. в церкви Преображения на Павловской ул. Находился в оппозиции митрополиту Сергию (Страгородскому). Активный участник «иосифлянского» движения. В октябре 1930 г. арестован, в 1931 г. приговорен к расстрелу, с последующей заменой на 10 лет ИТЛ. В 1937 г. приговорен к новому сроку. Расстрелян.

Иларион (Троицкий Владимир Алексеевич; 1886–1929), священномученик, архиепископ. В 1919 г. арестован. В 1920 г. хиротонисан во епископа Верейского, викария Московской епархии. В 1922–1923 гг. в ссылке. С 1923 г. архиепископ. С ноября 1923 г. в заключении. Скончался от брюшного тифа в больнице ленинградской тюрьмы Кресты.

Иннокентий (Орешкин Иван Игнатьевич; 1869–1949), священноисповедник, схииеромонах. С 1895 г. трудник в Гефсиманском скиту при Свято-Троицкой Сергиевой лавре, затем подвизался в Смоленской Зосимовой пустыни Александровского уезда Владимирской губернии. В 1901 г. принял монашеский постриг и вскоре рукоположен во иеродиакона. С 1905 г. иеромонах. Духовник монастыря. После закрытия пустыни руководил нелегальным монастырем (до 1929 г.). В 1933 г. арестован. Сослан на три года в г. Оренбург. После возвращения из ссылки проживал в Ярославской области, затем в Московской области.

Иннокентия (Хвостова Екатерина Сергеевна; 1887(1889?) – после 1938), монахиня. Фрейлина Императорского двора. В 1919 (1920?) г. пострижена в монашество иеромонахом Иннокентием (Орешкиным). В 1925 г. арестована вместе с матерью, монахиней Анастасией (Хвостовой), освобождена с запрещением жить в шести губерниях. Жила в с. Поповка Ленинградской обл., помогала о. Иннокентию (Орешкину). В 1922 г. арестована. Сослана на 3 года в Казахстан. В 1938 г. арестована в Вологде. Скончалась в заключении.

Иоанн (Попов Иван Васильевич; 1867–1938), мученик, профессор, доктор церковной истории, экстраординарный профессор МДА. С 1919 г. профессор МГУ. Член правления православных церковных общин Сергиева Посада. В 1925 г. арестован. Приговорен в заключению в Соловецком лагере особого назначения. С апреля 1928 г. в ссылке. С 1932 г. жил в Москве. В 1936 г. арестован. Приговорен к заключению в ИТЛ. Расстрелян.

Ишевский Дмитрий Александрович (1894–?), журналист. В июне 1918 г. специальный корреспондент газеты «Русское слово». В 1918 г. арестован, осужден, приговорен к тюремному заключению сроком на пять лет, с применением принудительных работ. В 1919 г. бежал из тюрьмы, перебрался в Польшу. Жил в Германии. Писал статьи по церковным, политическим, общественным, национальным, культурным вопросам.

Каллаш Мария Александровна (урожденная Новикова; 1885–1954), журналистка. Писала под псевдонимом М. Курдюмов. До революции занималась журналистикой в Москве. В первой половине 1920-х гг. выехала в командировку в Италию и осталась за границей. Проживала в Париже. Принимала деятельное участие в церковной жизни эмиграции.

Карин (Даниленко) Сергей Тарасович (1898–1985), полковник службы госбезопасности УССР. В возрасте двадцати лет добровольцем вступил в Красную армию. Будучи привлечен к работе ЧК, принял конспиративную фамилию Карин. Внедрен в штаб атамана Тютюнника, благодаря чему была раскрыта антибольшевистская военная организация. В 1937 г. арестован, в 1939 г. освобожден. Принимал активное участие в операции по воссоединению украинских униатов в 1945 г. В 1947 г. вышел в отставку по состоянию здоровья.

Кирилл (Смирнов Константин Илларионович; 1863–1937), священномученик, митрополит. В 1904 г. хиротонисан во епископа. С 1913 г. архиепископ. С 1918 г. митрополит Тифлисский и Бакинский. К месту назначения прибыть не смог. В 1919 г. арестован в Москве. С апреля 1920 г. митрополит Казанский и Свияжский. С 1922 г. в заключении и ссылке. Первый кандидат на должность Патриаршего Местоблюстителя. В 1926 г. тайно избран Патриархом. Находился в оппозиции к митрополиту Сергию (Страгородскому). Расстрелян.

Климент (Жеретиенко Константин Матвеевич; 1865–1950), архимандрит. С 1921 г. наместник Киево-Печерской лавры в сане архимандрита. С 1924 г. настоятель лавры. 11.04.1923 г. арестован в лаврской больнице. 30.09.1923 г. освобожден. Находился в оппозиции митрополиту Сергию (Страгородскому). Во время Второй мировой войны принял схиму с именем Антоний.

Косткевич Георгий Александрович (1904–1973), церковный деятель. Родился в семье известного врача, профессора Киевского университета, специалиста по инфекционным заболеваниям, А. И. Косткевича. Окончил медицинский институт. В 1920-е гг. принимал активное участие в церковной жизни на Украине, был секретарем и курьером украинских архиереев. В 1930 г. был арестован и приговорен к десяти годам ИТЛ. В лагере работал по специальности. После освобождения жил в Архангельске. В 1950-е гг. был вновь арестован и сослан в г. Курган. В начале 1960-х гг. переехал в Киев, заведовал кабинетом истории медицины института им. Стражеско.

Красницкий Владимир Дмитриевич (1880–1936), священник, обновленческий «протопресвитер всея Руси». В 1922 г. активный участник «прогрессивной группы петроградского духовенства», один из инициаторов обновленческого раскола, глава «Живой церкви». С августа 1922 г. «первый протопресвитер всея Руси». В мае 1924 г. принес фиктивное покаяние перед св. Патриархом Тихоном, принят в общение с Православной Церковью. Затем снова отпал в раскол. Последние годы жизни служил в церкви на Серафимовском кладбище в Ленинграде.

Леонтий (Матусевич Леонид Прокофьевич; 1884–1942), епископ. В 1922 г. хиротонисан во епископа. В 1923 г. уклонился в обновленческий раскол. Принес покаяние. В 1930 г. арестован с епископом Аверкием (Кедровым) и К. А. Фотопулосом. Приговорен к 3 годам высылки в Северный край. Скончался в заключении.

Люшков Генрих Самойлович (1900–1945), комиссар государственной безопасности 3-го ранга. С 3.05.1930 г. возглавлял Секретный отдел, а с 23.04.1931 г. Секретно-политический отдел ГПУ Украины. В 1931 г. переведен в центральный аппарат ОГПУ-НКВД СССР. В 1938 г. перешел границу и бежал в Маньчжурию, где выступил с рядом статей и интервью, где сообщал о массовых репрессиях в СССР. Убит японцами.

Макарий (Кармазин Григорий Яковлевич; 1875–1937), священномученик, епископ, В 1922 г. хиротонисан во епископа. После ареста в 1923 г. Экзарха Украины митрополита Михаила (Ермакова) фактически возглавил Киевскую епархию. С 1925 г. с небольшими перерывами находился в заключении и ссылках. В октябре 1926 г. выслан в Харьков без права выезда. Расстрелян.

Макарий (Невский (Парвицкий) Михаил Андреевич; 1835–1926), святитель, митрополит, миссионер, просветитель Алтая. В 1912–1917 гг. митрополит Московский и Коломенский, священноархимандрит Троице-Сергиевой лавры, председатель Православного миссионерского общества. В 1917 г. уволен с Московской кафедры и из со става Святейшего Синода.

Мелетий IV (Метаксакис; 1871–1935), Патриарх Константинопольский, затем Александрийский. В 1918–1920 гг. архиепископ Афинский. С 1920 г. в США. В 1921–1923 гг. Патриарх Константинопольский. По его инициативе в 1923 г. было созвано Всеправославное совещание. В 1923 г. удалился на Афон, затем жил на покое в предместье Афин. В 1926–1935 гг. Патриарх Александрийский.

Милюков Павел Николаевич (1859–1943), российский государственный деятель, историк. Один из организаторов и лидеров конституционно-демократической (кадетской) партии. Министра иностранных дел во Временном правительстве. С 1920 г. проживал во Франции. Редактор газеты «Последние новости».

Михаил (Ермаков Василий Федорович; 1862–1929), митрополит. В 1899 г. хиротонисан во епископа. С 1912 г. архиепископ Гродненский и Брестский. С 1915 по 1921 г. находился в Москве. В 1921 г. возведен в сан митрополита, назначен Патриаршим Экзархом Украины. С 1923 г. в заключении и ссылке. С осени 1925 г. проживал в Москве без права выезда. С 1926 г. в ссылке. В октябре 1927 г. получил разрешение вернуться в Харьков. В ноябре 1927 г. издал свой вариант декларации о лояльности власти, назначен митрополитом Киевским, Галицким и всея Украины. В декабре 1927 г. назначен членом Временного Патриаршего Священного Синода при митрополите Сергии. Умер в Киеве.

Михаил (Новоселов Михаил Александрович; 1864–1938), мученик, церковный деятель и писатель. В 1907 г. основал «Кружок ищущих христианского просвещения в духе Православной Христовой Церкви». Издатель «Религиозно-философской библиотеки». В 1920-е гг. член Временного объединения православных приходов. В 1922 г. арестован. После освобождения жил в Москве и под Москвой на нелегальном положении. Лидер оппозиции митрополиту Сергию (Страгородскому). В 1929 г. арестован, приговорен к 8 годам заключения, в 1931–1937 гг. содержался в Ярославском политизоляторе. Расстрелян в Вологодской тюрьме.

Назарий (Блинов Николай Михайлович; 1852–?). В 1910 г. хиротонисан во епископа. В 1923 г. арестован, помещен в Бутырскую тюрьму. С 1925 г. архиепископ Тобольский.

Невахович Варвара Николаевна (1887–после 1929), церковная деятельница. Примерно в 1922 г. арестована. Отправлена в Соловецкий лагерь особого назначения.

Нестор (Маркович Василий Васильевич (1865 (1861?)–1942), монах, профессор, ботаник, богослов. В 1917–1921 гг. работал директором Сочинской опытной станции. В 1920 г. арестован в Сочи ЧК как заложник. В 1921 г. тайно принял монашеский постриг в рясофор в Симоно-Кананитском мужском монастыре на Новом Афоне, а в 1922 г. был тайно пострижен в мантию с именем Нестор. До 1925 г. заведующим ботаническим отделом Сухумской опытной станции. В 1925 г. переехал в Ленинград, работал научным сотрудником Всесоюзного института растениеводства. В 1926–1928 гг., находясь в экспедиции на Востоке и Палестине, посетил Святую Землю, побывал на Афоне. В начале 1932 г. арестован, осужден как член Александро-Невского братства. Приговорен к 10 годам ИТЛ. Находился в Дмитровском ИТЛ. После освобождения выслан на север, где, вероятно, и погиб.

Никандр (Савельев /…/ Александрович; 19 07–1938), архимандрит. С 1933 г. секретарь епархиального совета и личный секретарь митрополита Серафима (Чичагова). В том же году арестован. Приговорен к 10 годам ИТЛ. Из лагеря бежал. В 1937 г. арестован. Расстрелян.

Николай (Добронравов Николай Павлович; 1861–1937), священномученик, архиепископ. В 1921 г. хиротонисан во епископа. С 1923 г. архиепископ Владимирский и Суздальский. С конца 1925 г. в заключении и ссылке. Расстрелян.

Николай, митрополит Кесарийский (6.III–25.XI.1921), Местоблюститель Константинопольского Патриаршего престола.

Никон (Утин Сергей Яковлевич; †1932), архимандрит, духовный писатель. До 1917 г. сенатор, действительный статский советник. Член Собора 1917–1918 гг. После 1918 г. принял монашеский постриг с именем Никон и был рукоположен в иеромонаха. В 1922 г. архимандрит и настоятель кафедрального собора в г. Туле. В 1922 г. в связи с непризнанием обновленческого ВЦУ был уволен от должности настоятеля. В 1927 и в 1932 гг. подвергался арестам. Умер в заключении.

Нумеров Николай Васильевич (1875–?), секретарь высших церковных учреждений. До 1917 г. обер-секретарь Святейшего Правительствующего Синода. В 1917–1918 гг. заведующий общей канцелярией Священного Собора Русской Православной Церкви и старший делопроизводитель Соборного совета. В 1918–1922 гг. делопроизводитель канцелярии Священного Синода и Высшего Церковного Совета при Св. Патриархе Тихоне. В 1922 г. арестован. Дело прекращено через два месяца. Дальнейшая судьба неизвестна.

Петр (Полянский Петр Федорович; 1862–1937), священномученик, митрополит. Местоблюститель Патриаршего Престола. В 1920 г. хиротонисан во епископа. В 1921 г. арестован и сослан. В 1923 г. освобожден, возведен в сан архиепископа. С 1924 г. митрополит Крутицкий. В 1925 г., после кончины св. Патриарха Тихона, утвержден Местоблюстителем Патриаршего Престола. 9.12.1925 г. арестован, приговорен к 3 годам ссылки, отправлен в Тобольск. В июле 1927 г. сослан на берег Обской губы в поселок Хэ. В мае 1928 г. срок ссылки продлен на два года. В августе 1930 г. арестован. Отказался снять с себя должность Местоблюстителя. С января 1931 г. в строгой изоляции, приговорен к заключению сроком на 5 лет. В июле 1936 г. срок его заключения был продлен еще на 3 года. Расстрелян.

Саблер (Десятовский) Владимир Карлович (1847–1929), российский церковный и государственный деятель, юрист. В 1911–1915 гг. обер-прокурор Святейшего Синода. В ноябре – декабре 1925 г. был арестован. В 1926–1929 гг. в ссылке в г. Твери. Умер в ссылке.

Сагатовская Мария Октавиановна (1865? – ?), дворянка, вдова. В 1924 г. в Киеве заведовала благотворительным отделом, занимающимся помощью нуждающимся полякам. В 1929 г. арестована, приговорена к заключению в концлагерь сроком на 5 лет. Обвинялась в проведении шпионажа в пользу Польши. Освобождена в 1933 г.

Самарин Александр Дмитриевич (1868–1932), церковный и государственный деятель. В 1908–1915 гг. предводитель дворянства Московской губернии. С 1912 г. член Государственного совета. В 1915 г. обер-прокурор Святейшего Синода. В 1917 г. участник епархиального съезда Московской губернии, товарищ председателя Священного Собора 1917–1918 гг. В 1918–1919 гг. председатель Совета объединенных приходов г. Москвы. В 1919 г. арестован по делу Совета объединенных приходов г. Москвы (Самарина-Кузнецова). В январе 1920 г. приговорен к расстрелу; расстрел был заменен заключением в лагере. В марте 1922 г. освобожден по амнистии. Осенью 1925 г. вновь арестован, приговорен к ссылке в Якутск на 3 года. В 1929 г. поселился в г. Костроме, где и скончался.

Свенцицкий Валентин Павлович (1881–1931), протоиерей. В 1917 г. рукоположен во иерея, служил на фронте. С 1920 г. служил в Москве. В 1922 г. арестован, приговорен к ссылке в Пенджикент (Узбекистан). С 1926 г. настоятель церкви свт. Николая «Большой Крест» на Ильинке в Москве. В 1928 г. отошел от митрополита Сергия (Страгородского). В том же году арестован, приговорен к ссылке в Сибирь. В 1931 г. вернулся в общение с митрополитом Сергием (Страгородским). Скончался в ссылке. Похоронен в Москве.

Сверчков Измаил Александрович (1890–1938), священник. Служил в царской армии. С 1917 по 1930 г. был сотрудником Московского Научно-технического комитета Артуправления РККА при Реввоенсовете СССР и одновременно священником. Служил в Воздвиженской церкви в Москве. В 1930 г. арестован. Приговорен к 10 годам лагерей. В 1938 г. арестован в лагере. Расстрелян.

Серафим (Александров Антон Максимович; 1867–1937), митрополит. В 1914 г. хиротонисан во епископа. С 1920 г. член Священного Синода. В 1922 г. возведен в сан архиепископа. В апреле 1922 г. арестован в Москве по обвинению в «сопротивлении изъятию церковных ценностей», позднее освобожден. В 1924 г. возведен в сан митрополита. В декабре 1925 г. арестован, освобожден под подписку о невыезде. В 1927 г. включен в состав Временного Патриаршего Священного Синода. Возведен в сан митрополита. Расстрелян.

Серафим (Лукьянов Александр Иванович, 1879–1959), епископ. В сентябре 1914 г. хиротонисан во епископа. С августа 1917 г. временный управляющий Финляндской епархией. С 1920 г. архиепископ Финляндский и Выборгский. В 1926 г. переехал в Англию по приглашению митрополита Евлогия (Георгиевского) и был назначен его викарием. В 1927 г. переехал в Париж и присоединился к зарубежному архиерейскому Синоду. С 1927 по 1945 г. возглавлял Западно-Европейскую епархию РПЦЗ; с 1938 г. митрополит. С 1946 г. Экзарх Московского Патриархата в Западной Европе. В 1949 г. уволен на покой. В 1949 г. принят в РПЦЗ, затем снова перешел под омофор Московской Патриархии и в 1954 г. переехал в СССР. С 1956 г. пребывал на покое в Гербовецком монастыре Молдавской епархии, где и скончался.

Серафим (Тьевар Антоний Максимович; 1899–1931) – преподобномученик, иеромонах. Ученик известного русского патролога, профессора И. В. Попова. В 1925 г. был арестован, приговорён к 3 годам лишения свободы. Находился в заключении в Соловецком лагере особого назначения вместе со своим учителем И. В. Поповым. В январе 1928 г. был освобожден и вернулся в Москву. Весной 1928 г. принял монашеский постриг, был возведен в сан иеродиакона, а затем иеромонаха. В 1930 г. арестован и приговорен к 5 годам ИТЛ. Отправлен в Вишерский ИТЛ, где скончался.

Серафим (Чичагов Леонид Михайлович; 1856–1937), священномученик, митрополит. В 1905 г. хиротонисан во епископа. С 1912 г. архиепископ. В 1918 г. митрополит Варшавский и Привислинский, для управления епархией выехать не смог. В 1921 г. арестован. В 1922–1924 гг. в ссылке. В 1928–1933 гг. митрополит Ленинградский. Расстрелян.

Сергий (Куминский Александр Сергеевич; 1869–1937), епископ. В 1923 г. тайно хиротонисан во епископа. В 1924 г. арестован. В 1925 г. в. у. Киевской епархией. В 1925 г. арестован. Отправлен в Краснококшайский лагерь. С 1928 г. епископ Бершадский, викарий Киевской епархии. С 1930 г. епископ Бузулукский, викарий Самарской епархии. В том же году арестован. Приговорен к 3 годам ссылки в Северный край. С 1936 г. епископ Ачинский, в. у. Красноярской и Енисейской епархией. Расстрелян.

Сергий (Страгородский Иван Николаевич; 1867–1944), Патриарх Московский и всея Руси. В 1901 г. хиротонисан во епископа. С 1905 г. архиепископ. С 1917 г. митрополит. С 1924 г. митрополит Нижегородский. С декабря 1925 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя. С декабря 1926 г. по март 1927 г. в заключении в тюрьме. С 1934 г. Блаженнейший митрополит Московский и Коломенский. С 1937 г. Патриарший Местоблюститель. С 1943 г. Патриарх Московский и всея Руси.

Сергий (Шеин Василий Павлович; 1870–1922), священномученик, архимандрит. Депутат IV Государственной думы, входил в Комиссию по церковным делам. Член Предсоборного совета и Священного Собора Российской Православной Церкви 1917–1918 гг., секретарь Собора, член Соборного совета. В 1920 г. принял монашеский постриг и хиротонисан во иеромонаха. С 1921 г. настоятель Патриаршего Троицкого подворья на Фонтанке в Петрограде. Товарищ председателя правления Общества православных приходов. В 1922 г. арестован по делу «об изъятии церковных ценностей». Расстрелян вместе с митрополитом Вениамином (Казанским).

Софроний (Несмеянов Софроний Харитонович; 1870–1937), преподобномученик, иеромонах. С 1910 г. иеродиакон, служил в Свято-Духовском монастыре в г. Царицыне. В 1915 г. рукоположен во иеромонаха. 1915–1917 гг. служил в Хвалынском монастыре Саратовской губернии. С 1917 г. в миссионерской школе с. Подлесное Саратовской губ. В январе 1919 г. поступил в Добровольческую армию Деникина полковым священником, где прослужил до разгрома белого движения.

В 1920–1922 гг. служил на подворье Георгиевского монастыря, затем в храмах различных сел Саратовской губернии. Неоднократно арестовывался. В 1931 г. сослан на 3 года в Северный край. С 1935 г. служил в селах Калининской области. Расстрелян.

Спиридон (Кисляков Георгий Степанович; 1875–1930), архимандрит. В 1903 г. принял монашеский постриг, рукоположен по иеромонаха. Нес миссионерское служение в Забайкалье. С 1905 г. духовник читинской тюрьмы и нерчинской каторги. В 1905 г. арестован как политический деятель, в 1906 г. под арестом. В 1908 г. переселился на Украину. В 1913 г. служил в Одессе. В 1915 г. на Юго-Западном фронте. Возведен в сан архимандрита. В 1917 г. переехал в г. Киев, основал Братство Сладчайшего Иисуса, окормлял нищих и бездомных. Автор нескольких книг («Из виденного и пережитого», «Исповедь священника перед Церковью», «Царь Христианский»). Настоятель Преображенского храма на ул. Павловской в г. Киеве. За нововведения в богослужении подвергнут прещениям.

Тихон (Беллавин Василий Иванович; 1865–1925), Патриарх Московской и всея России. В 1897 г. хиротонисан во епископа. С 1905 г. архиепископ. С 13 августа 1917 г. митрополит Московский и Коломенский. 21 ноября (4 декабря) 1917 г. на Священном Соборе Русской Православной Церкви 1917–1918 гг. избран Патриархом Московским и всея России. В апреле 1922 г. был арестован и находился в заключении до июня 1923 г. Скончался 7 апреля 1925 г. на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы.

Тихон (Василевский; 1867–1926) обновленческий «митрополит». В 1903 г. хиротонисан во епископа. В 1923 г. перешел в обновленческий раскол и назначен обновленцами «митрополитом Киевским и Галицким». В 1923 г. подписал акт о низложении Св. Патриарха Тихона. С 1924 г. обновленческий «митрополит Воронежский».

Тихон (Оболенский Иван Иванович; 1856–1926), митрополит. В 1901 г. хиротонисан во епископа. В 1922 г. выслан в Москву без права выезда. В 1923 г. вошел в состав Священного Синода при Св. Патриархе Тихоне. В 1924 г. возведен в сан митрополита.

Тихон (Шарапов Константин Иванович; 1886–1937), епископ. В 1925 г. хиротонисан во епископа Гомельского, викария Могилевской епархии. В 1925 г. арестован, доставлен в Москву, где проживал без права выезда. Сослан в г. Чимбай Каракалпакской области. В 1927 г. арестован в ссылке. Заключен в Соловецкий лагерь особого назначения. С 1930 г. в ссылке в г. Архангельске. В 1931–1934 гг. в заключении. В 1934 г. сослан в Казахстан. Архиепископ Алма-Атинский. Расстрелян.

Толпыго Борис Николаевич (1889–1958), юрист, политический деятель. В 1924 г. арестован. В июле 1927 г. вышел на свободу. В конце 1930 г. арестован. Приговорен к расстрелу, с заменой заключением в концлагерь сроком на 10 лет.

Тучков Евгений Александрович (1892–1957), сотрудник ОГПУ. В 1922 г. назначен заместителем начальника 6-го отделения СО ГПУ-ОГПУ. В 1922–1929 гг. начальник 6-го отделения СО ГПУ-ОГПУ. С сентября 1922 г. секретарь АРК. В 1939 г. уволился из НКВД.

Феодор (Поздеевский Александр Васильевич; 1876–1937), архиепископ. В 1909 г. хиротонисан во епископа. В 1909–1917 гг. ректор МДА. С 1917 г. настоятель Московского Данилова монастыря. В 1920–1925 гг. подвергался арестам. С августа 1923 г. архиепископ. В 1925–1927 гг. в ссылке в г. Аулие-Ата (Казахстан). В 1929 г. арестован, приговорен к 3 годам лагерного заключения. В 1929–1932 гг. в заключении в Свирлаге. В 1933 г. приговорен к 5 годам ссылки. В июле 1937 г. арестован. Расстрелян.

Феодосий (Михайловский Иван Петрович; 1897–?), архимандрит. В 1924 г. принял монашеский постриг. Помощник библиотекаря Киево-Печерской лавре. В 1922–1928 гг. работал в библиотеке Всеукраинской академии наук. Келейник архимандрита Ермогена (Голубева). 4.02.1931 г. арестован. Проходил по одному делу с архимандритом Ермогеном (Голубевым). В 1931 г. осужден к расстрелу с заменой заключением в ИТЛ сроком на 10 лет.

Фотий (Пероглу; 1853–1925), Патриарх Александрийский и всей Африки (1900–1925). Строил храмы, учебные и благотворительные заведения, открыл Патриарший музей и Александрийскую библиотеку. В его правление была восстановлена Птолемаидская митрополия (1901). Резко осуждал календарную реформу, предложенную Патриархом Мелетием (Метаксакисом) в 1923 г.

Фотий II (Маниатис; 1874–1935), Патриарх Константинопольский. В 1929 г. избран Патриархом Константинопольским. В 1931 г. принял русские приходы в Западной Европе главе с митрополитом Евлогием (Георгиевским) в свою юрисдикцию.

Фотопулос Константин Афанасьевич (1875–1937), церковный деятель. Родился в Константинополе. В 1869 г. переехал в Россию. В 1898 г. поступил в Духовную академию, закончил со степенью кандидата богословия. Проживал в Житомире, на пенсии. В 1930 г. арестован. Обвинен в нелегальных связях со священниками, осуществлявшими переписку с Патриархом Константинопольским через иностранные посольства. Приговорен к высшей мере наказания с заменой заключением в концлагерь сроком на 10 лет. В 1935 г. дело пересмотрено, был досрочно освобожден с лишением права проживания в 12 пунктах. Проживал в г. Орле. В 1937 г. арестован и расстрелян.

Чермоева-Ухтомская Ольга Павловна (1903–?), дочь контр-адмирала, внучка митрополита Серафима (Чичагова). В 1923 г. арестована по обвинению в оказании «материальной помощи, организации помощи заключенным, устройстве побега из ссылки игумении Мансуровой Наталии Борисовны». Приговорена к 3 годам высылки в Северный край. Дальнейшая судьба неизвестна.

Экземплярский Василий Ильич (1875–1933), богослов, религиозный публицист, профессор по кафедре нравственного богословия КДА. Секретарь Киевского религиозно-философского общества.

Яснопольская (в девичестве Ждан) Валентина Николаевна (1905–1998), духовная дочь священника Анатолия Жураковского, член его общины, в которой познакомилась со своим будущим мужем С. Л. Яснопольским. В 1928 г. переехала в Ленинград. Примкнула к общине протоиерея Феодора Андреева. В 1930 г. арестована. Приговорена к 3 годам ИТЛ. Из заключения вернулась в 1932 г. После освобождения работала специалистом по гидротехнике в г. Дмитрове, Боровичи, Москве (1932–1960 гг.).

Иллюстрации

Александр Дмитриевич Самарин. 1928 г. Якутск

Мученик Иоанн (профессор Иван Васильевич Попов)

Aрхиепископ Феодор (Поздеевский)

Фрагмент листа газеты «Церковные ведомости» (1926. № 23–24) со списками репрессированных епископов

Лист из следственного дела Н. Б. Кирьянова с правкой Святейшего Патриарха Тихона.

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-44594. Л. 27

Димитрий Ишевский. Карандашный портрет, художник Н. П. Богданов-Бельский

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 20. Л. 19

Епископ Тихон (Шарапов)

Фотография духовенства и мирян в Соловецком лагере. Ноябрь 1925 г.

Из газеты «Последние новости». 1927 г. 2 авг.

Первый ряд: епископ Мануил (Лемешевский), епископ Павел (Введенский), епископ Петр (Соколов), епископ Иоаким (Благовидов), архиепископ Серафим (Мещеряков), архиепископ Евгений (Зернов), архиепископ Иувеналий (Масловский), епископ Митрофан (Гринев), епископ Софроний (Старков), епископ Захария (Лобов), епископ Серафим (Протопопов).

Второй ряд: священник Алексей Шишкин, протоиерей Николай Соколов, протоиерей Василий Богородицкий, священник Евгений Охотин, протоиерей Николай Дягилев, протоиерей Владимир Хлынов, епископ Платон (Руднев), архимандрит Сергий (Рукин), священник Николай Соколов, Н. Б. Кирьянов, протоиерей Василий Судницын, священник Павел Чахралов.

Третий ряд: священник Михаил Яворский, протоиерей Сергий Городцев, священник Илия Синовский, К. С. Бовэ, Т. М. Долин-Ивановский, протоиерей Михаил Русаков, иеромонах Иоанн (Широков), священник Николай Мисловский, В. И. Мигальский, проф. И. В. Попов, А. М. Тьевар.

Четвертый ряд: протоиерей Василий Половников, священник Михаил Иванов, священник Петр Фалевич, протоиерей Владимир Валагурин, священник Симеон Краснов, священник Иоанн Ливанов, священник Василий Предтеченский, священник Иоанн Смирнов, протодиакон Димитрий Новочадов, протодиакон Петр Попов.

Пятый ряд: священник Илия Пироженко, Л. Д. Аксенов, А. В. Малишевский, священник Алексий Трифильев, священник Михаил Польский, иеромонах Феофан (Еланский), священник Николай Терпиловский, протоиерей Александр Молчанов, Масляников, П. П. Попов.

Шестой ряд: иеромонах Иоасаф, протоиерей Макарий Колоров, Ф. А. Федоренко. священник Василий Рубцов, протоиерей Арсений Троицкий, С. П. Кузьмин, иеромонах Серафим (Шамшин), протоиерей Арсений Покровский, протоиерей Иоанн Преображенский, Н. Н. Киселев, иеромонах Варлаам (Сацердотский), священник Борис Грибовский, Д. А. Пашков

Первая страница журнала «Новь»

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 1

Священник Анатолий Жураковский

Дом, где проживал и был арестован священник Анатолий Жураковский (Киев, ул. Андреевский спуск)

Архимандрит Ермоген (Голубев)

Анатолий Петрович Вельмин

ГА РФ. Д. 1. Д. 71. Л. 1

Борис Алексеевич Евреинов. Из сборника «Записки Русского исторического общества в Праге». Кн. 3. (Прага; Нарва, 1937)

В. В. Зеньковский на встрече с членами организации YMCA (в первом ряду в центре). 1927 г. Франция

Из личного архива Анастасии Копршивовой. Фотография В. Крылатова

Первая страница письма Г. А. Косткевича А. П. Вельмину от 23 июня 1930 г.

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 103

Мученик Михаил (Михаил Александрович Новоселов)

Протоиерей Феодор Андреев

Профессор Алексей Федорович Лосев

Сотрудники 6-го Отделения Секретного отдела ГПУ. В первом ряду второй Е. А. Тучков

Сергей Тарасович Карин-Даниленко

Генрих Самойлович Люшков

Лист протокола допроса А. Ф. Лосева.

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 141

Аксенов Леонид Дмитриевич. Тюремная фотография. 1934 г.

Монахиня Серафима (Наталия Чичагова) Тюремная фотография. 1933 г.

Страница автобиографии М. М. Брендстеда. 1956 г.

Государственный архив Пермского края. Ф. 790. Оп. 1. Д. 2829. Л. 3

Священник Михаил Польский. Тюремная фотография

Михаил Ефимович Губонин

Примечания

1

Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти, 1917–1943 / Сост. М. Е. Губонин. М., 1994. С. 12–13.

2

«Рассвет» – ежедневная газета российских рабочих организаций США и Канады, созданная при непосредственном участии А. А. Карелина и других анархо-мистиков. Выходила в Нью-Йорке с 8 декабря 1924 г. ежедневно под редакцией Ф. Кремера. В апреле 1926 г. издание перенесено в Чикаго, первый номер под новой редакцией вышел 1 мая 1926 г. и выражал идеи мистических анархистов. К 1930-х гг. газета отошла от анархизма, хотя некоторые статьи на эти темы продолжали публиковаться.

3

Автор имеет в виду бывших «контрреволюционеров», «которых в свое время пощадила ЧеКа. Часть этих “каэров” употребляется для “выяснений и раскрытий” (т. е. для осведомления чекистов и разъяснения им сущности тех или иных явлений), другая часть “каэров” занимается фабрикацией подложных документов (всякого рода листовок, воззваний, обращений, манифестов, писем, протоколов и т. д.)» (Дельта. Новые сведения о провокационной работе ГПУ // Рассвет. 1929. 30 июля. № 177. С. 2).

4

Дельта. Новые сведения о провокационной работе ГПУ // Рассвет. 30 июля. № 177. 1929. С. 2.

5

См.: Польский М., протопр. Новые мученики Российские: В 2 ч. Репр. воспр. изд. 1949–1957 гг. (Джорданвилль). М.: Т-во «Светлячок», 1994.

6

См.: Библиотека Московской духовной академии. Иоанн (Снычев), иг. Церковные расколы 30-х и 40-х годов XX столетия – григорианский, ярославский, иосифлянский, викторианский, даниловский и другие. Их особенности и история. Кн. 2, 3. Машинопись. Куйбышев, 1963; Иоанн (Снычев), архим. Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х годов XX столетия – григорианский, ярославский, иосифлянский, викторианский и другие. Их особенности и история. Машинопись. Куйбышев, 1965; Иоанн (Снычев), митр. Церковные расколы в Русской Церкви 20-х и 30-х годов XX столетия – григорианский, ярославский, иосифлянский, викторианский и другие. Их особенности и история. Изд. 2-е, доп. Сортавала, 1993; Он же. То же название. Самара, 1997.

7

Русская Церковь. XX век. Кн. 1: Материалы конференции «История Русской Православной Церкви в XX веке (1917–1933 гг.)». Сэнтендре (Венгрия), 13–16 ноября 2001. [Мюнхен]: Изд. Обители Иова Почаевского в Мюнхене, 2002. С. 569.

8

Следственное дело Патриарха Тихона. Сборник документов по материалам Центрального архива ФСБ. М., 2000. С. 815.

9

Священный Собор Православной Российской Церкви. 1917–1918 гг.: Обзор деяний. Вторая сессия / Сост. А. А. Плетнева, Г. Шульц; Под общ. ред. Г. Шульца. М.: Крутицкое Патриаршее подворье, 2001. С. 380.

10

См.: Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Т. 8. Деяния 102–108. М.: ГА РФ: Новоспасский монастырь, 1999. 1-я паг. С. 43–44.

11

В данном случае неясно, речь идет об архимандрите Вениамине (Кононове) или Вениамине (Федченкове).

12

См.: Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Т. 9. Деяния 118–136. М., ГА РФ: Новоспасский монастырь, 1999. 1-я паг. С. 8.

13

См.: Там же. С. 12.

14

См.: Собрание определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 1994. 3-я паг. С. 56.

15

См.: Там же. С. 55–56.

16

Следственное дело Патриарха Тихона. С. 840.

17

В докладе об основаниях и причинах содержания Патриарха Тихона под домашним арестом, составленном в январе 1920 г., указывалось, что послание о невмешательстве в политическую борьбу было издано Комитетом по делам духовенства тиражом 50 000 экз. Проверить это сейчас, по-видимому, невозможно.

18

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 94.

19

Следственное дело Патриарха Тихона. С. 96.

20

Там же. С. 81.

21

В опубликованном тексте послания, несмотря на протесты Патриарха, слова «светская власть» заменены на «советская власть». В письме протопресвитера Николая Любимова председателю Исполнительного комитета по духовенству (Исполкомдуха) А. Ф. Филиппову от 8 октября (25 сентября) 1919 г. говорилось: «…от поправки в последнем абзаце Святейший отказался, и, конечно, по очень простой причине: ведь послание ко всем архипастырям и пастырям Церкви Российской, под какой бы гражданской властью они ни находились… нельзя же им говорить: “Подчиняйтесь Советской власти”, которой, может быть, в данный момент у них и не имеется…» (cм.: Новые документы о послании Святейшего Патриарха Тихона от 25 сентября (8 октября) 1919 года / Публ. и коммент. И. Н. Смоляковой // Вест ник ПСТГУ: II История (История Русской Православной Церкви). 2006. Вып. 2 (19). С. 162).

22

Следственное дело Патриарха Тихона. С. 87.

23

См., напр.: Последние новости. 1922. № 715.

24

Архив Свято-Троицкой Джорданвилльской духовной семинарии. Ф. «Тальберг». Кор. 12. Папка 8.

25

См.: Косик О. В. Списки архиереев Русской Православной Церкви в 1920–1930 годы // XVIII ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. М., 2008. С. 238–240.

26

Акты Святейшего Тихона Патриарха Московского и всея России; позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти, 1917–1943: Сб. в 2 ч. / Сост. М. Е. Губонин. М.: Изд-во ПСТБИ, 1994. С. 348.

27

РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 32. Л. 40–42.

28

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 114–123. Опубл.: История иерархии Русской Православной Церкви. С. 871–878. В книге адресат документа ошибочно определен как митрополит Антоний (Храповицкий).

29

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 114.

30

Здесь и далее в книге выделения источника.

31

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 112.

32

Там же. Л. 112 об.

33

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-25384. Л. 7–7 об.

34

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 697–699.

35

Имеется в виду Григорий IV (Аль-Хаддад), Патриарх Антиохийской Церкви (с 1906 г.).

36

См.: Неизвестные обращения и послания Святителя Тихона // Богословский сборник. Вып. 6. М., 2000. С. 244–247.

37

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-25384. Л. 17.

38

См.: Сафонов Д. Смерть св. Патриарха Тихона «спасла» его от расстрела. Интернет-ресурс http://www.pravoslavye.org.ua/index.php?r_type=&action=fullinfo&id =6493

39

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-44594. Л. 43, 45.

40

Там же. Л. 82.

41

Следственное дело Патриарха Тихона. С. 400.

42

В конце 1923 г. Вселенский Патриарх Григорий VII выступил с инициативой созыва Вселенского Собора Восточных Православных Церквей в 1925 г. в Иерусалиме.

43

ЦА ФСБ РФ. Д. P-40838.

44

Следственное дело Патриарха Тихона. С. 400.

45

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-40838. Л. 10.

46

Там же. Л. 11.

47

Там же. Л. 12.

48

ЦА ФСБ РФ. Д. P-40838. Л. 48.

49

Там же. Л. 48–48 об.

50

Там же.

51

Там же.

52

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-40838. Л. 46 об.

53

Там же. Л. 48.

54

Агентурно-оперативная разработка – комплексное применение спецслужбой или правоохранительным органом своих средств и методов для негласного изучения интересующего их объекта и осуществления мероприятий по достижению преследуемых целей.

55

Следственная разработка – вид оперативной деятельности органов госбезопасности по выявлению и документированию антигосударственной деятельности того или иного лица (или группы лиц), находящегося под следствием, осуществляемый с использованием лиц, оказывавших содействие на конфиденциальной основе.

56

Цит. по: Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941. Документы и фотоматериалы. М., 1956. С. 166.

57

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-40838. Л. 49.

58

Губонин М. Е. Введение [в историю Российской иерархии] // История иерархии Русской Православной Церкви. С. 824.

59

Там же.

60

Кроме него были члены съезда с правом совещательного голоса (ревнители ученого монашества), среди которых был М. А. Новоселов и др. (ГА РФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 372. Л. 140).

61

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-49429. Л. 149–150.

62

См.: Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи периода с 1893 по 1965 год (включительно): В 6 т. Т. 6. Erlangen, 1989. С. 520.

63

Современники о Патриархе Тихоне / Сост. и авт. коммент. М. Е. Губонин. Рукопись.

64

ЦА ФСБ РФ. Д. 34383. Т. 2. Л. 58.

65

Акты Святейшего Тихона… С. 68.

66

См.: Там же. С. 66.

67

См.: Там же. С. 130–133.

68

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 663.

69

См.: Деяния Священного собора Православной Российской Церкви. Т. 6. М., 1996. С. 186; Священный Собор Православной Российской Церкви 1917–1918 гг.: Обзор Деяний. Вторая сессия / Сост. А. А. Плетнева, Г. Шульц; Под общ. ред. Г. Шульца. М., 2001. С. 42.

70

Акты Святейшего Тихона… С. 333.

71

Церковные ведомости. 1922. № 4.

72

См.: Мазырин А., свящ. Константинопольская Патриархия и обновленческий раскол. Интернет-ресурс http://www.bogoslov.ru/text/477054.html; Вiсник прес-служби УПЦ. 2009. Жовт. Вип. 97. С. 10–17.

73

См.: Акты Святейшего Тихона… С. 300.

74

См.: Там же. С. 322

75

Там же. С. 322.

76

См. об этом подробнее: Мазырин А., свящ. Константинопольская Патриархия и обновленческий раскол.

77

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 696.

78

См.: Акты Святейшего Тихона… С. 186.

79

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 707.

80

Акты Святейшего Тихона… С. 421.

81

См.: Переписка святителя Тихона со Святейшим Димитрием, Патриархом Сербским и Архиепископом Белградским / Публ. прот. В. Воробьева, О. Н. Ефремовой, В. И. Косика, О. В. Косик // Богословский сборник. 2000. № 6. C. 251–267.

82

См.: Церковные ведомости. 1922. № 8–9.

83

ЛГИА. Ф. 7131. Оп. 1. Опубл.: Из архива архиепископа Иоанна (Поммера). Письма митр. Антония (Храповицкого) к архиепископу Иоанну / Публ. Ю. Сидякова. Интернет-ресурс http://www.intelros.ru/pdf/rus_mir_i_lat/2009/01/16.pdf

84

Переписка святителя Тихона со Святейшим Димитрием, Патриархом Сербским и Архиепископом Белградским. C. 262.

85

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 3. Л. 61–61 об.

86

Церковные ведомости. 1922. № 5. С. 3–4.

87

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 3. Л. 61–63.

88

С 2 по 9 мая 1923 г. проходил обновленческий лжесобор («Второй Поместный Собор Православной Российской Церкви»), пытавшийся узаконить противоканонические реформы ВЦУ: «о белом женатом епископате», «о второбрачии духовенства», «о мощах», «о реформе календаря» и др. Главной целью «лжесобора» было принятие резолюции о лишении Святейшего Патриарха сана и монашества.

89

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-44594. Л. 56.

90

Переписка святителя Тихона со Святейшим Димитрием, Патриархом Сербским и Архиепископом Белградским… C. 266.

91

Одна из копий этого письма хранится в ЦА ФСБ РФ (Д. Н-1780. Т. 4. Л. 358). Опубл. в статье Н. А. Кривошеевой «Кто же является распространителем “ложных слухов”?» // Ученые записки Российского православного университета ап. Иоанна Богослова. М., 2000. Вып. 6. С. 112–119.

92

Вероятно, это «Послание Патриарха Тихона к православному народу о реформе календаря в Русской Православной Церкви» (см.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 360–362), «Распоряжение Патриарха Тихона об отмене постановления о введении в церковное употребление нового календарного стиля» (см.: Там же. С. 362–363).

93

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 166.

94

Акты Святейшего Тихона… С. 324.

95

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 166.

96

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 168–169.

97

См.: Церковные ведомости. 1922. № 5.

98

См.: Там же. № 8–9.

99

Из архива архиепископа Иоанна (Поммера). Интернет-ресурс http://www.intelros.ru/pdf/rus_mir_i_lat/2009/03/02.pdf

100

Большие фрагменты этого письма приводятся в статье: Дивеев. Злой обман // Двуглавый орел (Берлин). 1930. № 38. С. 1834–1837. В ней говорится, что письмо было послано прот. С. Булгакову. Благодарю А. Н. Сухорукова за выявление публикации.

101

Архив ПСТГУ. Современники о Святейшем Патриархе Тихоне. Рукопись.

102

Архив Свято-Троицкой Джорданвилльской духовной семинарии. Ф. «Тальберг». Кор. 12. Папка 8.

103

Архив Свято-Троицкой Джорданвилльской духовной семинарии. Ф. «Тальберг». Кор. 12. Папка 8.

104

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 5 Л. 253.

105

Там же. Л. 241.

106

Архив Свято-Троицкой Джорданвилльской духовной семинарии. Ф. «Тальберг». Кор. 12. Папка 8.

107

Там же.

108

Там же.

109

Архив Свято-Троицкой Джорданвилльской духовной семинарии. Ф. «Тальберг». Кор. 12. Папка 8.

110

Опубл.: Одинцов М. Крестный путь Патриарха Сергия // Отечественные архивы. 1994. № 2; Письмо архиепископа Серафима (Лукьянова) митрополиту Антонию (Храповицкому) // Русская Церковь. XX век. Кн. 1: Материалы конференции: История Русской Православной Церкви в XX веке (1917–1933 гг.) г. Сэнтендре (Венгрия), 13–16 ноября 2001. [Мюнхен]: Изд. Обители Иова Почаевского в Мюнхене, 2002. С. 546–551. См. дискуссию по поводу трактовки этого письма: Ореханов Г., иерей, Ефремова О. Н. Новые документы из фондов Архиерейского синода РПЦЗ // Там же. С. 562–572.

111

Об этом говорит следующий фрагмент: «…патриарх отменил свое распоряжение о приеме Красницкого, и с этого времени он всегда стал считаться больше всего с мнением епископа Феодора, хотя раньше сам отстранил его от кафедры епископа Волоколамского» (Русская Церковь. XX век. С. 547).

112

Русская Церковь. XX век. Кн. 1. С. 548.

113

Там же. С. 549.

114

Там же. С. 549–550.

115

См.: Русская Церковь. XX век. С. 568.

116

Архив ПСТГУ. Современники о Святейшем Патриархе Тихоне. Рукопись.

117

Аверкий (Таушев), архиеп. Жизнеописание Блаженнейшего Митрополита Анастасия // Анастасий (Грибановский), митр. Беседы с собственным сердцем. (Размышления и заметки). М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2007. С. 12–13.

118

Один список назывался «Синодик русских православных епископов, убиенных, умученных и умерших с 1917 г.». В нем 71 имя. Печатался он в № 23–24, 1926. Другой – «Алфавитный список канонических епископов Российской Православной Церкви, находящихся на территории СССР» (№ 3–4. 1926 г.; 5–6. 1926 г.; 11–12. 1926 г.; 17–18. 1926 г.; 19–20. 1926 г.; 21–22. 1927 г.). В списке 260 имен. В № 21–22 кроме того опубликован «Список канонических епископов, перешедших в обновленческую церковь и запрещенных в священнослужении митрополитом Сергием», в котором 10 имен. Здесь же имеется список архиереев, канонически запрещенных в священнослужении до появления обновленческого раскола (17 имен).

119

См. статью митрополита Антония (Храповицкого) «Не надо смущаться» (Церковные ведомости. 1923. № 13–14. С. 9). Здесь и далее использованы примечания публикаторов послания.

120

«Временный Архиерейский Синод Русской Православной Церкви заграницей, осведомленный о желании большевиков осудить Св[ятейшего] Тихона Патриарха Всероссийского, судом революционным и о продолжающихся небывалых гонениях и преследованиях священно-церковно-служителей Церкви Христовой и последователей ея, выражает свое глубокое возмущение безбожными поступками и жестоким террором против Церкви Христовой палачей русского православного народа» (Протоколы Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей // Церковные ведомости. 1923. № 7–8. С. 1). Цит. по: Новые документы по истории взаимоотношений между Патриархом Тихоном и Карловацким Синодом / Публ. А. А. Кострюкова, Н. В. Тягуновой; Вступ. ст. и примеч. А. А. Кострюкова // Вестник ПСТГУ: II. 2008. Вып. № 3 (28). С. 123.

121

«Св[ятейший] Патриарх, примирившийся внешним образом с советской властью, сделал это вовсе не для сохранения собственной жизни и собственного благополучия» (Антоний (Храповицкий), митр. Не надо смущаться // Церковные ведомости. 1923. № 13–14. С. 9).

122

Новые документы по истории взаимоотношений между Патриархом Тихоном и Карловацким Синодом. С. 122–124.

123

Новые документы по истории взаимоотношений между Патриархом Тихоном и Карловацким Синодом. С. 124.

124

См.: Церковные ведомости. 1923. № 11–12. С. 1.

125

См.: Акты Святейшего Тихона… С. 123.

126

Церковные ведомости. 1923. № 15–16. С. 4. Цит. по: Новые документы по истории взаимоотношений между Патриархом Тихоном и Карловацким Синодом. С. 123.

127

См.: Новые документы по истории взаимоотношений между Патриархом Тихоном и Карловацким Синодом. С. 123.

128

Там же. С. 124.

129

См.: Баконина С. Н. Вопрос о Временном Высшем Церковном Управлении на Дальнем Востоке // XV ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Т. 1. М., 2005. С. 289.

130

Имеется в виду архиепископ, будущий митрополит, Иннокентий (Фигуровский), начальник Пекинской духовной миссии.

131

Отточие в тексте документа.

132

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 262. Л. 17–17 об.

133

Там же. Л. 21. Эти документы подтверждают версию, выдвинутую С. Н. Бакониной (см.: Баконина С. Н. Вопрос о Временном Высшем Церковном Управлении на Дальнем Востоке. С. 289). По ее мнению, указ первоначально предназначался для дальневосточных епархий. Она также указывает, что, по сообщениям газет, в Харбин постановление № 362 привезли «забайкальцы, участники епархиального съезда в Чите, и передали епископу Мелетию».

134

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 159–160.

135

Там же. С. 278.

136

Следственное дело Патриарха Тихона. С. 79–80. См. также письмо Патриарха Тихона в Совет народных комиссаров в защиту Самарина: «Просим освободить из тюремного заключения…» (Письма в защиту репрессированных / Сост. В. Гончаров, В. Нехотин. М., 1998. С. 27–28).

137

Акты Святейшего Тихона… С. 234.

138

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 660–663.

139

См.: Там же. С. 680–683, 691–692, 694.

140

ГА РФ. Ф. Р-5919. Оп. 1. Д. 105. Л. 1–12 об. См.: Переписка Святителя Тихона Патриарха Всероссийского и митрополита Евлогия (Георгиевского). 1921–1922 / Публ., коммент., предисл. Н. Ю. Лазарева // Ученые записки Российского Православного университета ап. Иоанна Богослова, 2000. Вып. 6. С. 93–111.

141

См.: Следственное дело Патриарха Тихона. С. 683–685, 686–688, 693–694, 696–697, 706–708.

142

Журнал Московской Патриархии. 1998. № 4. С. 84

143

Там же. 1998. № 4. С. 85.

144

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М., 1994. С. 367.

145

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 7. Л. 35 об.

146

Акты Святейшего Тихона… С. 357.

147

Согласно официальной чекистской версии, заговор был организован в 1918 г. дипломатическими представителями Великобритании, Франции и США в Советской России с целью свержения большевистской власти. В заговоре участвовали глава британской миссии Роберт Локкарт при участии послов Франции и США Ж. Нуланса и Фрэнсиса.

148

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 1. Автобиографическая справка.

149

Акты Святейшего Тихона… С. 355.

150

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 17. Л. 6.

151

Акты Святейшего Тихона… С. 359–360.

152

См.: Там же. С. 360.

153

Там же. С. 756.

154

Акты Святейшего Тихона… С. 360.

155

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 7. Л. 56.

156

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 17. Л. 5.

157

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 17. Л. 4.

158

См.: Акты Святейшего Тихона… С. 361–362.

159

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 17. Л. 4.

160

См.: Акты Святейшего Тихона… С. 413–417.

161

Из архива архиепископа Иоанна (Поммера). Письма митр. Антония (Храповицкого) / Публ. Ю. Сидякова // Интернет-ресурс http://www.humanitatis.info/18%20almanax/sibjakov.htm

162

Там же.

163

Акты Святейшего Тихона… С. 418.

164

Из архива архиепископа Иоанна (Поммера). Письма митр. Антония (Храповицкого) / Публ. Ю. Сидякова // Интернет-ресурс http://www.humanitatis.info/18%20almanax/sibjakov.htm

165

Там же.

166

Церковные ведомости. 1925. № 21–22. 14–28 нояб.

167

Архив ПСТГУ. Современники о Святейшем Патриархе Тихоне. Рукопись.

168

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 5. Л. 286.

169

См.: Кострюков А. А. Митрополит Евлогий и патриарший указ об упразднении зарубежного ВЦУ от 5 мая 1922 года (№ 348/349) // Церковно-исторический вестник. 2005–2006. № 12–13. С. 58–66.

170

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. М., 1994. С. 557.

171

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 5. Л. 286

172

Послание датируется 28 июля 1925 г. См.: Акты Святейшего Тихона… С. 418–421.

173

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 5. Л. 296–296 об.

174

Из архива Архиепископа Иоанна (Поммера). Письма от разных лиц / Публ. Ю. Сидякова // Интернет-ресурс http://www.intelros.ru/pdf/rus_mir_i_lat/2010/XXII/6.pdf/

175

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 5. Л. 1.

176

ГА РФ. Ф. 7342. Оп. 1. Д. 5. Л. 1.

177

См.: Ишевский Д. Юбилей Патриаршего Местоблюстителя // Правда о религии в России. [М.], 1942. С. 61–70.

178

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3666. Т. 5. Л. 252.

179

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 4. Л. 117. См. также: Мазырин А., иерей. Патриарший Местоблюститель митрополит Петр и русское зарубежье // Ежегодная богословская конференция ПСТГУ. М., 2009. С. 245–246.

180

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-3677. Т. 4. Л. 118.

181

Там же. Д. Н-3666. Т. 5. Л. 256.

182

Там же. Л. 249.

183

Церковные ведомости. 1925. № 19–20.

184

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 175.

185

См. о нем интернет-ресурс http://zarubezhje.narod.ru/kl/k_130.htm

186

Высокопреосвященнейшего.

187

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 176.

188

См. на эту тему: Мазырин А., иерей. Вопрос о замещении Киевской кафедры в 1920-е годы // Вестник ПСТГУ: II. 2007. № 2 (23). С. 58–67; № 3 (24). С. 118–131; № 4 (25). С. 118–131.

189

ЦА ФСБ РФ. Ф. Н-3677. Т. 5. Л. 256–247.

190

Там же. Л. 252.

191

Там же. С. 252.

192

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 178–184.

193

См.: Церковные ведомости. 1926. № 17–18.

194

См.: Там же. № 11–12.

195

Вестник РСХД. 1927. № 3. С. 29.

196

Независимая демократическая газета, ответственный редактор Н. Н. Панов, издатель Я. И. Брамс. Выходила в Риге (1919–1940).

197

Ежедневная газета, выходила под ред. П. Струве в Париже (1925–1940).

198

Религиозный, философский и литературный журнал русской эмиграции (Париж. 1925–). После № 111 (1974) выходит под названием «Вестник русского студенческого христианского движения».

199

См.: Церковные ведомости. 1927. № 9–10.

200

См.: Там же. № 23–24.

201

К правительству СССР (Обращение православных епископов из Соловецких островов) // Вестник РСХД. 1927. № 7. С. 19–26.

202

См.: Церковные ведомости. 1927. № 9–10.

203

Там же. 1927. № 11–12.

204

В 1926 г. заграничный Архиерейский Синод потребовал подчинения себе всего русского церковного зарубежья, это вызвало протест со стороны митрополитов Евлогия (Георгиевского) и Платона (Рождественского). В итоге от Архиерейского Синода откололась большая часть западноевропейских и североамериканских русских православных приходов, управляемых названными митрополитами.

205

Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1927. № 188. 19 авг.

206

Церковные ведомости. 1927. № 17–18.

207

Там же.

208

Церковные ведомости. 1927. № 17–18. С.

209

ЛГИА. Ф. 7131. Оп. 1. № 28. Л. 118. Цит. по: Альманах Общества Seminarium Hortus Humanitatis / Русский мир и Латвия: Из архива св. священномученика архиепископа Рижского и Латвийского Иоанна (Поммера). Письма и другие документы. Т. 2 / Изд. подгот. Ю. Сидяков. Интернет-ресурс http://www.humanitatis.info/wordowskie/Almanah%20Nr%2020.pdf

210

Церковь и время. 1998. № 2 (5). С. 79.

211

Имеется в виду указ об упразднении Карловацкого Высшего Церковного управления и подтверждении канонических прав митрополита Евлогия (Георгиевского) на управление православными русскими приходами в Западной Европе (см.: Акты Святейшего Тихона… С. 193).

212

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. С. 566.

213

Последние новости. 1927. 4 сент.

214

Церковь и время. 1998. № 2 (5). С. 82.

215

См.: Церковь и время. 1998. № 2 (5). С. 83–89.

216

См.: Там же. С. 94.

217

См.: Там же. 1998. № 3 (6). С. 106.

218

См.: Там же. С. 102–103.

219

Церковь и время. 2004. 1998. № 3 (6). С. 107–108.

220

Там же. 1998. № 2 (5). № 3 (28). С. 109.

221

См.: Там же. № 3 (6). С. 137–138.

222

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. С. 367.

223

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. С. 569.

224

Церковь и время. 1999. № 1 (8). С. 220–221.

225

Там же. С. 222.

226

Там же. С. 227.

227

Церковь и время. 1999. № 1 (8). С. 227–228.

228

См.: Там же. С. 227–232.

229

Имеется в виду известное постановление № 362 Святейшего Патриарха Тихона и соединенного присутствия Священного Синода и Высшего Церковного Совета о мероприятиях на случай прекращения своих церковно-административных функций.

230

Церковь и время. 1999. № 1 (8). С. 235.

231

См.: Церковь и время. 1999. № 1 (8). С. 231.

232

Там же. С. 245.

233

См.: Там же. С. 259–260.

234

Виноградов В., протопр. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности Святейшего Патриарха Тихона (1923–1935 гг.) // Церковно-исторический вестник. 1998. № 1. С. 32.

235

См.: Церковь и время. 1999. № 1. С. 245–249); 2000. № 1 (10). С. 303–325; № 3 (12). С. 288–330; 2001. № 3(16). С. 271–300; № 4 (17). С. 243–302; 2002. № 2 (19). С. 229–262; 2003. № 1 (23). С. 209–256.

236

Там же. 2000. № 1 (10). С. 303–304.

237

Там же. № 3 (12). С. 288.

238

ГА РФ. Ф. 5991. Оп. 1. Д. 1. Акты Святейшего Тихона… С. 534–535.

239

Подробнее см.: Мазырин А., свящ. Константинопольская Патриархия и обновленческий раскол. Интернет-ресурс http://www.bogoslov.ru/text/477054.html

240

См.: Церковь и время. 2001. № 3 (16). С. 271–274; 2002. № 2 (19). 247–250.

241

Церковь и время. 2002. № 2 (19). С. 247.

242

Там же. С. 248.

243

Там же. С. 248. С. 253.

244

Там же. С. 254.

245

Там же. С. 255.

246

Там же. С. 256.

247

См.: Троицкий С. Митрополит Сергий и примирение русской диаспоры. Сремские Карловцы, 1937. С. 8.

248

Журнал Московской Патриархии в 1931–1935 годы. М., 2001. С. 157.

249

См.: Там же. С. 158.

250

См.: Журнал Московской Патриархии в 1931–1935 годы. М., 2001. С. 157–164.

251

Антоний (Храповицкий), митр. Избранные труды. Письма. Материалы. М., 2007. С. 659.

252

Там же.

253

Журнал Московской Патриархии в 1931–1935 годы. С. 228.

254

Последние новости. 1930. 1 марта.

255

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-30119. Л. 18.

256

Там же. Д. З-30119. Л. 18.

257

Там же. Р-49429. Л. 125.

258

Там же. Л. 82.

259

Врач Н. Австриц упоминается как член Общества русских врачей (в Латвии) (См.: Фейгмане Т. Русские в политической жизни Латвии (1918–1940). Интернет-ресурс http://www.russkije.lv/ru/pub/read/russians-in-the-first-latvian-republic/feigmane-chapt2–5.html

260

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-30119. Л. 18–19.

261

Там же. Р-31132. Л. 5.

262

Там же. Д. Р-30119. Л. 20.

263

Екатерины Ивановны Матвеевой.

264

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-37074.

265

Там же. Д. Р-30119. Л. 22.

266

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 66923. Т. 3. Л. 86.

267

УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П-67566.

268

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-30119. Л. 1.

269

Там же. Л. 23.

270

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-30119. Л. 38.

271

Там же. Д. Р-31132. Л. 7, 8.

272

УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П-67566.

273

См.: Великая Россия. [Год не установлен.] № 21. Март.

274

См.: Черная книга (Штурм небес): Сборник документальных данных, характеризующих борьбу советской коммунистической власти против всякой религии, против всех исповеданий и церквей / Сост. А. А. Валентинов; Вводная ст. П. Струве. Париж, 1925.

275

РГАЛИ. Ф. 1568. Оп. 1. Д. 47. Л. 55 («Справка о литературной и журналистской работе в России»).

276

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 909. Л. 3 («Черновик циркулярного письма Валентинова-Ланге А. А. представителям белоэмигрантских националистических организаций»).

277

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 909. Л. 3. С. 8.

278

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 909. Л. 24.

279

Встречается также название «Центр действий».

280

Решение о ее создании было принято на квартире видного политического деятеля, бывшего социал-демократа, бывшего главы Архангельского правительства Николая Васильевича Чайковского, во время совещания, в котором кроме него участвовали известные в эмиграции лица: Н. П. Вакар, Н. К. Волков, И. П. Демидов, А. В. Карташев и др. Хотя присутствовавшие принадлежали к разным эмигрантским политическим группам, их объединяла общая идея. Они пришли к выводу, что в связи с поражением Белых армий и крушением надежд на помощь иностранных государств, борьба с большевиками должна быть перенесена внутрь самой России. Организация основывалась на началах строжайшей конспирации, ее члены не могли ставить в известность о своих планах даже те политические группировки, в которых они состояли. Основной состав представляли члены двух русских политических партий: конституционных демократов и народных социалистов (ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–27. «Центр действий (Краткая записка-памятка о “Центре действия”»).

281

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 1; Новь. 1922. Нояб.

282

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 1.

283

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 76. Машинопись с правкой от руки.

284

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 76.

285

Там же. Л. 77.

286

Там же.

287

Там же.

288

Новь. 1922. Нояб. С. 66; ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 66.

289

Там же.

290

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 66.

291

Таким образом, можно скорректировать утверждение исследователя тайных церковных общин А. Беглова, который считает, что самое раннее употребление слова «катакомбы» для описания «домашних» церквей использовано в письмах игумении Афанасии (Громеко) к митрополиту Евлогию (Георгиевскому), написанных в 1923 г. из Петрограда (см.: Беглов А. В поисках безгрешных катакомб: Церковное подполье в СССР. М., 2008. С. 8).

292

Например, эти мысли звучат в посланиях епископа Дамаскина (Цедрика), призывавшего верных объединяться «пред лицом грозного и близкого врага» (Пасхальное послание к неизвестным лицам // Косик О. В. Истинный воин Христов: Книга о священномученике Дамаскине (Цедрике). М., 2009. С. 145).

293

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 67.

294

Имеется в виду протоиерей Николай Платонов (1889–1942), служивший в Андреевском соборе Петрограда, впоследствии обновленческий митрополит.

295

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 134. Л. 67.

296

ГА РФ. Ф. 8784. Оп. 1. Д. 147. Л. 53.

297

Энесы – народные социалисты, представители Народно-социалистической (трудовой) партии (в 1906 г. выделилась из правого крыла партии эсеров (социалистов-революционеров).

298

Струков Б. И. В начале противостояния: российская политическая эмиграция и советские спецслужбы // Исторические чтения на Лубянке: Проблемы истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. М., 1998. Интернет-ресурс http://nature.web.ru/db/msd.htlm

299

ГА РФ. Ф. 8784. Оп. 1. Д. 147. Л. 9.

300

Данные из следственного дела № 64454 (ЦГАООУ).

301

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 66923.

302

См. об этом подробнее: Мазырин А., свящ. Участие украинских архиереев в делах высшего церковного управления Русской Православной Церкви в 1925–1937 гг. // Вестник ПСТГУ. 2010. Вып. 1. С. 41–58.

303

См.: Собрание определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 1994. Вып. 4. С. 17–19.

304

Доказательством этого служит поездка Георгия Косткевича к митрополиту Петру, которая состоялась в 1925 г. На допросе 5 января 1931 г., произведенном следователем Хариновским, Косткевич сообщил, что по поручению киевских епископов он был послан к Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Петру Крутицкому, которому передал несколько вопросов, на которые получил ответы. Судя по показаниям, на следствии ответы выглядели так: «…никаких переговоров о легализации не вести, поскольку такие переговоры ведутся самим м[итрополитом] Петром в общероссийском масштабе; киевскую прогрессивную группу духовенства распустить; на Лубенский съезд никому не ехать; Епископов для Украины не посвящать без утверждения Москвы. По утверждении же можно посвящать и на Украине» (ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 644544. Т. 5. Л. 135).

305

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 66923 в 4 т. Т. 1. Л. 142–143.

306

Имеется в виду епископ Сергий (Куминский).

307

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 10. Л. 122.

308

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 264.

309

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 66923 в 4 т. Т. 3. Л. 44.

310

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 82.

311

Русский зарубежный исторический архив в Праге был основан в 1923 г. русскими эмигрантами при активной поддержке министра иностранных дел Чехословакии Э. Бенеша. В совет архива входили крупнейшие историки, жившие в Праге: А. Кизеветтер (председатель), Н. Астров, А. Флоровский, И. Шмурло и др. Была создана экспертная комиссия, председателем которой стал А. Кизеветтер. Первым директором был назначен В. Гуревич. Архив состоял из Отдела документов (заведующий А. Изюмов), Книжного отдела (заведующий С. Постников) и Газетного (заведующий Л. Магеровский). В январе 1946 г. документы были вывезены в Москву и поступили на хранение в ЦГАОР СССР, а оттуда в ГА РФ и другие архивы страны.

312

ГА РФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.

313

А. П. Вельмин писал в сопроводительной записке к письмам Б. А. Евреинова, переданным в Пражский архив: «Мои письма к Б. А. – и деловые и личные – переданы уже в Русский Заграничный Исторический Архив вместе с остальным его архивом вдовой его И. С. Евреиновой; поэтому я считаю необходимым тоже передать в Архив и все сохранившиеся у меня письма Б. А. – 62 письма – тем более что почти все они содержат в себе указания на ту политическую работу, которую вел Б. А., дают чрезвычайно яркую характеристику текущей эмигрантской жизни и вообще могут дать большой материал для характеристики личности и деятельности самого Б. А.

Но ввиду того, что большинство писем затрогивают [так в тексте] такой материал, который еще долго должен иметь секретный характер, я считаю необходимым, чтобы все эти письма хранились в Архиве в запечатанном конверте в течение еще 25 лет и чтобы решительно никто в течение этого срока никакого доступа к ним не имел» (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 3). К настоящему времени доступ к этим документам открыт.

314

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 11.

315

Там же. Л. 82.

316

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 17.

317

Там же. Л. 17 об.

318

Там же. Л. 11 об.

319

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 25.

320

Там же. Л. 17. Последние новости. 1927. 24 июня. № 2314.

321

Польский М., протопр. Новые мученики Российские: В 2 ч. Репр. воспр. изд. 1949–1957 гг. (Джорданвилль). М.: Т-во «Светлячок», 1994. Т. 1. С. 168–169.

322

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454.

323

Там же. Т. 2. Л. 228.

324

Там же. Л. 229.

325

Там же. Т. 2 Л. 230.

326

См.: ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 4. Л. 175.

327

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 12 об.

328

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 38778. Л. 5.

329

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 38778. Л. 21.

330

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 27.

331

Там же. Л. 27 об.

332

Там же. Л. 15.

333

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 822. Л. 132.

334

Тот же прием использовался при опубликовании декларации Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) от 29 июля 1927 г., когда в статье, сопровождавшей ее, автор подчеркивал неискренность и приспособленчество церковников (Известия. 1930. 19 авг.).

335

См.: Известия. 1930. 16 февр.

336

См.: Там же. 18 февр.

337

Как происходила беседа митрополита Сергия // Новое время. 1930. 6 марта.

338

Есть сведения, что архиепископ Филипп (Гумилевский) передал письмо в Ватикан, в котором просил прощения за свою личную слабость. В письме говорилось: «Митрополит Сергий подписал текст своего интервью по двум причинам: с одной стороны, на него оказывалось сильнейшее давление со стороны ГПУ, с другой – он сделал это, чтобы спасти жизнь многим заключенным… Мы находимся в пасти льва и не можем ничего свободно сказать – ибо под угрозой жизнь всех тех, кто остается верен церкви» (Венгер А. Рим и Москва. М., 2000. С. 381). Сведения о письме епископа содержатся в его следственном деле 1937 г. (Архив УФСБ по Владимирской обл. Д. П-8218. Л. 84).

339

ГА РФ. Ф. 6366. Оп.1. Д. 39. Л. 84.

340

Впервые опубликовано в газете «Последние новости» (1930. 3 июня).

341

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 27. Л. 1–5; Ф. 6364. Оп. 1. Д. 263. Л. 57–66.

342

Интернет-ресурс http://www.pravoslavye.org.ua/index.php?r_type=&action=fullinfo&id=5771

343

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 84.

344

Там же.

345

Там же. Л. 83.

346

Там же. Л. 82 об.

347

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 82 об.

348

Там же. Л. 85.

349

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 41.

350

Там же. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 70.

351

Там же.

352

«Ввиду газетных статей о необходимости пересмотра Конституции СССР в смысле совершенного запрещения религиозной пропаганды и дальнейших ограничений церковной деятельности просим защиты и сохранения за Православной Церковью тех прав, какие представлены Ей действующими законоположениями СССР» (Акты Святейшего Тихона… С. 691).

353

Акты Святейшего Тихона… С. 795.

354

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 921. Л. 70.

355

Последние новости. 1930. 3, 13, 20, 28 июня, 4 июля.

356

Последние новости. 1930. 4 июля.

357

Акты Святейшего Тихона… С. 401–411.

358

См.: [Косткевич Г. А.] Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней // Вестник ПСТГУ: II. 2007. № 2 (23). С. 129.

359

См. интернет-ресурс http://orthodoxia.katolik.ru/Rusapos24.htm

360

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. С. 425.

361

См.: Венгер А. Рим и Москва. 1900–1950. М.: Русский путь, 2000. С. 414–424.

362

Позднее проживал в Праге. После занятия города советскими войсками 12 июля 1945 г. арестован органами Смерша. С 22 сентября 1945 г. находился в Бутырской тюрьме. Приговорен к 10 годам лагерей. Скончался в заключении (см. интернет-ресурс http://hierarchy.religare.ru/h-uniate-rgkcprihod.html).

363

См.: Регельсон Л. Трагедия Русской Церкви. М., 1996.

364

Последние новости. 1930. 8 июня.

365

М. Курдюмов – псевдоним журналистки Марии Александровны Каллаш.

366

Митрополит Сергий и русская эмиграция (письмо в редакцию) // Последние новости. 1930. 4 марта.

367

Последние новости. 1930. 1 авг.

368

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 66. Вырезка из газеты.

369

Сегодня. 1930. 27 февр.

370

Сегодня. 1930. 6 июня.

371

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 103.

372

Там же. Л. 104.

373

Там же. Л. 103 об.

374

Там же. Л. 106.

375

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 106–106 об.

376

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 7. Л. 60.

377

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 80 об.

378

Там же. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 30.

379

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 82 об.

380

Там же. Л. 84.

381

Там же. Л. 77.

382

Там же. Л. 74, 76.

383

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 99–99 об.

384

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 85.

385

ГА РФ. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. Л. 92 об.

386

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 921. Л. 81.

387

Там же. Ф. 6366. Оп. 1. Д. 39. 140 об.–141.

388

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 2.

389

См.: Лубянка, 2: Из истории отечественной контрразведки. М.: Изд-во объединения «Мосгорархив»: АО «Московские учебники и картолитография», 1999. Интернет-ресурс http://www.dossie.ru

390

Архив УФСБ по Тюменской обл. Д. 1740. Л. 68. См.: Обращение митрополита Киевского Михаила (Ермакова), Экзарха всея Украины к архипастырям, пастырям и пасомым Украинской Православной Церкви / Публ., вступл. и примеч. А. В. Мазырина, О. В. Косик // Богословский сборник. 2002. Вып. 9. С. 304–312.

391

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 196.

392

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 5. Л. 33.

393

Там же.

394

Документы упоминаются в «Деле митрополита Сергия» (ГА РФ. Ф. 5919. Оп. 1. Л. 50–51).

395

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 5. Л. 34.

396

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 5. Л. 34.

397

ГА РФ. Ф. 6343. Д. 263. Л. 73–89.

398

Имеется в виду епископ Филарет (Линчевский).

399

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 5. Л. 35 об.–36.

400

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 5. Л. 36.

401

Там же. Л. 33.

402

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 38778. Л. 27.

403

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 5. Л. 238.

404

Там же. Д. 66923. Т. 1. Л. 116.

405

Там же.

406

В 1937 г. Бурков Н. Н. расстрелян по обвинению в принадлежности к контрреволюционной организации «Союз освобождения Украины» и к немецким разведывательным органам, по заданию которых проводил «контрреволюционную шпионскую работу» (ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 41532).

407

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 38778. Л. 27.

408

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 66923. Т. 1. Л. 136–136 об.

409

См.: Церковный вестник Западно-Европейской епархии. 1927. № 3. 9/22 сент. С. 4–5.

410

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 4. Л. 183.

411

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 4. Л. 192.

412

Там же. Д. 38778. Л. 29.

413

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 66923. Т. 1.

414

ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 73–89. Опубл.: История иерархии Русской Православной Церкви. С. 887–894.

415

Там же. Л. 91–93; Положение Православной Церкви в России // Последние новости. 1930. № 3369, 3376.

416

Там же. Л. 26–51. Документ имеет помету: «Москва. III/1930».

417

Бердяев Н. Русский духовный ренессанс начала XX в. и журнал «Путь». Интернет-ресурс http://www.magister.msk.ru/library/philos/berdyaev/berdn084.htm

418

ЦГАООУ. Ф. 263. Д. 64454. Т. 7. Л. 7.

419

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 147. Показания М. А. Новоселова. После протокола приписка: «Добавление: Что документ исходил от Жураковского, я знал лишь по слухам».

420

Там же. Л. 174 об.–175.

421

Цит. по: Мироносицы в эпоху ГУЛАГа.: 1918–1932: Свидетельства. Мемуары / Сост. П. Г. Проценко. Н. Новгород, 2004. С. 511.

422

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 65744. Л. 134.

423

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 175 об.

424

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 8. Л. 144.

425

Там же. Т. 11. Л. 184–185.

426

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 189.

427

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 190.

428

Там же. Л. 194 об.

429

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 65744. Т. 13. Л. 152.

430

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 64454. Т. 7. Л. 255.

431

Там же. Л. 228.

432

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 244.

433

Архив УФСБ по Брянской обл. Д. П-8979. Л. 383.

434

Предшественником его по жанру можно назвать только сборник А. А. Валентинова «Черная книга (Штурм небес): Сборник документальных данных, характеризующих борьбу советской коммунистической власти против всякой религии, против всех исповеданий и церквей» (Париж, 1925).

435

Например, название «Китеж» (подзаголовок: «Русский католический вестник») имел также журнал русских католиков-эмигрантов в Варшаве.

436

Paunković Z. Kongres predstavnika saveza ruskih knjiћevnika I novinara u inostranstvu u Beogradu 1928 godine // Ruski emigranti u Hrvatckoj između dva rata: Rubovi, memorij a. Zagreb, 2006. С. 269. Обратный перевод с сербского.

437

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-18691.

438

В Синодальном архиве РПЦЗ (Нью-Йорк, США) и в Архиве Джорданвилльской Свято-Троицкой духовной семинарии имеются неполные комплекты сборника, по-видимому, перепечатанные с экземпляра митрополита Евлогия.

439

По свидетельству протопресвитера М. Польского, молитву составил епископ Максим (Жижиленко). Протопресвитер М. Польский писал: «Влияние Таганского старца все возрастало. И особенно оно усилилось, когда в литургийный чин была введена Петроградом знаменитая «Молитва о святой Церкви», получившая, однако, среди верующих название «Молитвы относительно большевиков». Молва приписывала авторство этой молитвы не кому иному, как Таганскому старцу» (Новые мученики Российские: Первое собрание материалов / Сост. протопр. М. Польский. Т. 2. М.: Изд. Т-ва «Светлячок». [б. г.]. С. 23.

440

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 267.

441

Церковные ведомости. 1928. № 23/24; 1929. № 1/2, 3/12; ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 4.

442

Церковные ведомости. 1928. № 23/24.

443

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 4. Л. 92–93.

444

Имеется в виду священномученик протоиерей Сергий Мечёв.

445

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 4. Л. 93.

446

Там же. Л. 102–103.

447

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 10. Л. 174.

448

Там же. Т. 11. Л. 265.

449

Там же. Т. 2. Л. 43.

450

ЦГАООУ. Ф. 263. Оп. 1. Д. 65744. Л. 131.

451

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 10. Л. 133.

452

См.: Андреев Ф., прот., Новоселов М. А. Беседа двух друзей // Православная Жизнь. 1999. № 6 (594). Июнь. С. 8.

453

Акты Святейшего Тихона… С. 524–529.

454

Подчеркнуто в источнике двумя чертами.

455

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 4. Л. 71–72 об.

456

Там же. Л. 61.

457

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-41328. Л. 7.

458

Там же. Л. 11 об.

459

О судьбе архива Новоселова интересные сведения содержатся в воспоминаниях А. А. Тахо-Годи. Она рассказывает, что бумаги М. А. Новоселова, «целый церковный архив», взяла на хранение Валентина Михайловна Лосева. Этот поступок Валентины Михайловны стал роковым и для нее, и для судьбы ее приятельницы Елизаветы Федоровны Ушаковой. Она была приговорена к трем годам ссылки в Казахстан.

460

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 268.

461

Там же.

462

Тахо-Годи А. А. Лосев. М., 2007. С. 151.

463

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 389.

464

Так в тексте.

465

Вализа (от фр. valise postale – почтовый мешок) – почтовый мешок (сумка, пакет, конверт) дипломатического (консульского) курьера, пользующийся неприкосновенностью.

466

Имеется в виду статья Н. А. Бердяева «Вопль Русской Церкви» (Последние новости. 1927. 13 сент.).

467

РГАЛИ. Ф. 1496. Оп. 1. Д. 357. Л. 1–1 об.

468

РГАЛИ. Ф. 1496. Оп. 1. Д. 357. Л. 3.

469

Бердяев Н. А. Самопознание. Париж, 1949. С. 200.

470

Некоторые документы из сборника «Дело митрополита Сергия» увидели свет в книге протопресвитера Михаила Польского «Новые мученики Российские»; часть вышедшего в США сборника «Луч света, в защиту Православной веры, в обличение атеизма и в опровержение доктрин неверия» (Джорданвилль, 1970) представляет собой извлечения из сборника «Дело митрополита Сергия», о чем можно судить на основании оформления, датировки, заголовков и пр. Однако составителем не указаны источники, по которым производилась публикация. Отдельные документы из сборника включены в книгу М. В. Шкаровского «Судьбы иосифлянских пастырей», к сожалению, также без указания на место хранения сборника.

471

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 158.

472

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 141.

473

Федоров Н. Новые факты и поступления // Дмитровский вестник. 2001. 10 июля.

474

Там же.

475

См.: Артемьев М. Два праведника // Хлеб Небесный. 1932. № 7. С. 18.

476

См.: Никитин А. Тамплиеры – рыцари России // Знание – сила. 1998. № 8.

477

См.: Чулков Г. О мистическом анархизме. СПб., 1906.

478

См.: Сапон В. И. Рыцари Ордена Духа (О нижегородских диссидентах 1920-х годов). Интернет-ресурс http://www.opentextnn.ru/man/?id=396

479

См. его работу «О рабстве и свободе человека» (Париж, 1939).

480

Бердяев, в частности, писал в статье «Психология русского народа. Душа России», опубликованной в 1915 г.: «Очень характерно, что в русской истории не было рыцарства, этого мужественного начала. С этим связано недостаточное развитие личного начала в русской жизни. Русский народ всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери. Рыцарство кует чувство личного достоинства и чести, создает закал личности. Этого личного закала не создавала русская история. В русском человеке есть мягкотелость, в русском лице нет вырезанного и выточенного профиля» (Бердяев Н. А. Психология русского народа // Судьба России. М., 1990. С. 13).

481

Артемьев М. Два праведника // Хлеб Небесный. 1932. № 7. С. 18.

482

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-42304. Л. 34.

483

Возрождение. Париж. 1931. 19 апр.

484

ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 165.

485

Там же. Л. 167.

486

Там же. Т 6. Л. 162.

487

Артемьев М. Тайная подпольная литература в Сов. России // Рассвет. 1930. № 233.

488

Артемьев М. Два праведника // Хлеб Небесный. 1932. № 7. С. 18.

489

Младоросская искра. 1931. 1 дек. № 9. С. 3.

490

Младоросская искра. 1933. 1 дек. № 28. С. 2.

491

А. Б. В. Сеть НКВД во Франции // За свободу. 1947. № 18. Июль.

492

Государственный архив Пермского края. Ф. 790. Оп. 1. Д. 2829. Л. 2.

493

См.: Вестник участников сопротивления: Отчет о резистанской работе И. А. Кривошеина. Интернет-ресурс Http://www.mere-marie.com/314.htm

494

Государственный архив Пермского края. Ф. 790. Оп. 1. Д. 2829. Л. 2.

495

С 13.07.1925 по 27.09.1929 Патриархом Константинопольским был Василий III (Василиос Георгиодис).

496

Архив УФСБ по Саратовской обл. Д. ОФ-13011.

497

Епископ Симеон (Семен Михайлович Михайлов; 1874–?) временно управлял Вольским викариатством до 8 октября 1928 г. Арестован в 1937 г. Дальнейшая судьба неизвестна.

498

ЦА ФСБ РФ Д. Р-33647.

499

После того не из-за того (лат.).

500

Нота Керзона – ультиматум правительства Великобритании, составленный министром иностранных дел лордом Керзоном и врученный Советскому правительству 8 мая 1923 г. главой английского торгового представительства в Москве Ходжсоном. Керзон предъявлял СССР обвинения в проведении антибританской политики на Востоке и потребовал в десятидневный срок выполнения следующих условий: прекращения подрывной деятельности в Иране и Афганистане, осуществляемой из советских представительств в этих странах; прекращения религиозных преследований в Советском Союзе; освобождения английских рыболовных траулеров (арестованных, по утверждению Москвы, за ловлю рыбы в советских территориальных водах). Конфликт усугубился убийством в Лозанне (Швейцария) советского дипломата В. В. Воровского.

501

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-33647. Л. 36

502

Там же. Л. 38.

503

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-33647. Л. 38.

504

Там же. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 279–280.

505

Там же. Т. 2. Л. 715.

506

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-39811. Т. 3. С. 235.

507

Новые мученики Российские: Первое собрание материалов / Сост. прот. М. Польский. С. 4.

508

Артемьев М. Тайная подпольная литература в Сов. России // Рассвет. 1930. № 233.

509

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-42204.

510

Акты Святейшего Тихона… С. 21.

511

Современники о Патриархе Тихоне: Сб.: В 2 т. / Сост. и автор коммент. М. Е. Губонин. М., 2007.

512

Интернет-ресурс http://213.171.53.29/bin/code.exe/frames/m/ind_oem.html/charset/ans

513

Акты Святейшего Тихона… С. 21.

514

Там же С. 22.

515

Выделено прописными буквами в источнике.

516

Киевский Центр Действия.

517

Патриарх был освобожден из внутренней тюрьмы ГПУ на Лубянке 27 июня 1923 г

518

Протопресвитер В. Виноградов пишет, что «патриарх был в 1923 г. освобожден вовсе не из какой-либо тюрьмы, а из-под домашнего ареста, под которым он в это время находился в бывших казначейских покоях Донского монастыря» (Виноградов В., протопр. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности Святейшего Патриарха Тихона (1923–1935 гг.) // Церковно-исторический вестник. 1998. № 1. С. 9). Однако память изменила протопресвитеру: 19 апреля 1923 г. Патриарх был помещен во внутреннюю тюрьму ОГПУ. См.: Рапорт коменданта Верховного Суда РСФСР председателю суда о взятии Патриарха Тихона под стражу (Следственное дело… С. 336).

519

Здесь и далее так в тексте. Правильно: Иларион. Выделено прописными буквами в источнике.

520

Протопресвитер В. Виноградов, естественно, в своих воспоминаниях представляет избрание Патриархом лиц для участия в церковном управлении как добровольное и свободное: «Опираясь на данное ему, хотя и устно, разрешение свободной церковной деятельности, патриарх начал организовывать церковное управление: созвал временный Св. Синод из трех архиереев – епископа Иллариона, архиепископа Серафима Тверского (Александрова) и Тихона Уральского (митрополит Петр здесь не указан. – О. К.), – и восстановил деятельность прежнего состава Московского Епархиального Совета под председательством проф. прот. В. Виноградова, принимавшего также участие и в некоторых важнейших заседаниях Св. Синода» (Виноградов В., протопр. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности Святейшего Патриарха Тихона (1923–1935 гг.) // Церковно-исторический вестник. 1998. № 1. С. 14.

521

Протопресвитер В. Виноградов несколько по-другому описывает свое участие в коллизии с приемом Красницкого. На заседании Священного Синода он, по его воспоминаниям, провел «дуэль» с Красницким, выступил против принятия с титулом «протопресвитера «и включения его не в качестве рядового члена, а как заместителя председателя. Остальные члены Священного Синода, включая митрополита Петра (Полянского), «не желая решительным отказом сразу обострить отношения с Тучковым дали уклончивый ответ» (Виноградов В. О некоторых важнейших моментах… С. 28). Протопресвитер искажает роль митрополита Петра (Полянского) в событиях церковной истории и в дальнейшем. Так, в письме к епископу Иоанну (Шаховскому) от 12 августа 1947 г. он пишет: «…митрополит Петр был очень милый, добрый и простой и доступный человек, но крайне робкий и боязливый, дрожащий даже при одной мысли попасть в тюрьму и никогда не дерзавший противоречить требованиям Соввласти» (Церковно-исторический вестник. 1998. № 1. С. 42. Исследования историков говорят о совершенно ином духовном облике священномученика митрополита Петра, проявившего редкостную твердость и мужество в отстаивании церковных интересов. Это и другие высказывания протопресвитера Василия Виноградова заставляют относиться к его свидетельствам с известной долей осторожности.

522

Вероятно, архиепископ Феодор (Поздеевский).

523

Далее знак сноски, текст сноски отсутствует.

524

После прописной буквы С. фамилия вписана от руки.

525

Его Святейшему, архиепископу Константинополя, Нового Рима, Вселенскому Патриарху (греч.).

526

Далее в рукописи «см.: Приложение I» (Имеется в виду обращение митрополита Сергия (Страгородского) к Народному комиссару внутренних дел от 28 мая (10 июня) 1926 г.). В деле «О положении Церкви в Советской России», хранящемся в фонде Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей, копия документа была приложена к копии «Обзора…» (см.: ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 18–19 об.).

527

Далее в рукописи «см.: Приложение II» (Имеется в виду послание митрополита Сергия (Страгородского) «Православным Архипастырям, Пастырям и пасомым Московского Патриархата» от 28 мая 1926 г. В деле «О положении Церкви в Советской России», хранящемся в фонде Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей, копия документа была приложена к копии «Обзора…» (см.: ГА РФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 263. Л. 20–21).

528

Ошибка. Следует: VII.

529

Так в тексте. Следует: Мейером.

530

Священномученик архиепископ Андроник (Никольский) 26.06.1918 г. был закопан в землю живым и расстрелян сквозь слой земли.

531

Священномученик епископ Ефрем (Кузнецов) был расстрелян 5.09.1918 г. в Москве.

532

Так в тексте. Следует: Иларион.

533

Имеется в виду Петр Павлович Кудрявцев (1868–1937) – профессор Киевской духовной академии по кафедре истории философии, член Киевского религиозно-философского общества.

534

Имеется в виду В. И. Экземплярский.

535

Сноска Вельмина: «По-моему, лучше этого не делать: всем этим можно повредить авторам писем. АВ».

536

Псевдоним Г. А. Косткевича.

Content

Косик Ольга Владимировна
Голоса из России. Очерки истории сбора и передачи за границу информации о положении Церкви в СССР. 1920-е – начало 1930-х годов

Вступление

Сбор информации о гонениях в комиссии Священного Собора и в канцелярии Святейшего Патриарха Тихона. Распространение посланий Патриарха

Первые списки архиереев и епархий. Сводки Н. В. Нумерова

Списки архиереев

Контакты Святейшего Патриарха Тихона с Патриархами и церковными деятелями за рубежом

Материалы о положении Русской Церкви в архиве Архиерейского Синода РПЦЗ и на страницах газеты «Церковные ведомости» в первой половине 1920-х гг.

Переписка Святейшего Патриарха Тихона с русским зарубежным духовенством

Контакты с зарубежным духовенством Местоблюстителя Патриаршего Престола митрополита Петра (Полянского)

Освещение информации о положении Православной Церкви в СССР в газете «Церковные ведомости» после ареста митрополита Петра (Полянского)

Переписка митрополита Сергия с русскими архиереями за границей и предстоятелями Православных Церквей

Освещение положения Русской Православной Церкви за рубежом. «Черная книга» А. А. Валентинова

Материалы о Церкви в журнале «Новь»

Георгий Александрович Косткевич и его церковная деятельность

Переписка Г. А. Косткевича с А. П. Вельминым

«Крестовый поход» в поддержку Русской Церкви и материалы к нему

Восприятие материалов о Русской Церкви деятелями парижской эмиграции

«Вы зажимаете рот одним и даете свободу другим»

Процесс над Г. А. Косткевичем, 1930–1931 гг.

Показания архимандрита Ермогена (Голубева) и Г. А. Косткевича об участии митрополита Сергия в передаче документов за рубеж

Участие священника Анатолия Жураковского в создании документов для передачи за границу

М. А. Новоселов и сборник «Дело митрополита Сергия»

Михаил Михайлович Брендстед

Обращения иеромонаха Софрония (Несмеянова) и А. И. Дросси к Вселенским Патриархам

Деятельность протопресвитера Михаила Польского в 1930-е годы. Коллекции документов в личных архивах

Заключение

Приложения

1 Неопубликованные заметки А. Вельмина «Живая церковь в Киеве», присланные в газету «Новь»

2 Выдержка из письма А. Д. Самарина деятелям зарубежной Церкви с изложением событий в Русской Православной Церкви

3 Письмо группы членов Русской Православной Церкви Патриарху Константинопольскому Фотию II

4 Заметка «По поводу “Списка православных епископов, подвергавшихся гонениям до 1 марта 1930 г. в CCCP”»

5 Статья Г. А. Косткевича «Обзор главнейших событий церковной жизни России за время с 1925 г. до наших дней»

6 Статья Г. А. Косткевича «Ответ Православной Русской Церкви на интервью митрополита Сергия»

7 Письмо Г. А. Косткевича А. П. Вельмину по поводу отношения заграничных церковных деятелей к сообщаемым им фактам о положении Церкви в Советском Союзе

8 Статья епископа Вениамина (Федченкова) «Разные пути. По поводу документов о Церкви в России (Письмо в редакцию)»

Краткий биографический указатель о некоторых лицах, упомянутых в книге

Иллюстрации

Примечания