Робин Маккинли

КРАСАВИЦА

Моей маме, чтобы скрасить ожидание «Килкеррана», и обоим мистерам Рочестерам — за то, что помогли Магомету дойти до горы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Я была младшей из трех дочерей, стараниями нашей романтичной матушки нареченных Грейс, Хоуп и Онор, однако мало кто из знакомых (кроме, пожалуй, священника, который крестил нас с сестрами) помнил мое настоящее имя. Зато историю появления моего нелепого прозвища отец охотно рассказывает до сих пор. Обнаружив, что наши имена не только служат заменой «пойди-ка сюда», а что-то значат сами по себе, я пришла к отцу за разъяснениями. С Грейс (изяществом и милостью) и Хоуп (надеждой) он еще как-то справился — но объяснить пятилетнему ребенку, что такое Онор (честь и благородство), ему оказалось не под силу. Стойко выслушав до конца, я обиженно надула губки и сказала: «Нет уж! Называйте меня лучше Красавица!» Отец рассмеялся и несколько недель кряду развлекал всех знакомых забавной выходкой своей младшей дочки. Вот так мое высказанное в запальчивости желание неожиданно исполнилось — по крайней мере, прозвище приклеилось накрепко.

Поначалу мы с сестрами были одинаково прелестными девчушками, белокурыми и голубоглазыми. И хотя Грейс отличалась самым светлым оттенком волос, а Хоуп самыми выразительными глазами, лет до десяти разница между нами почти не чувствовалась. Грейс, на семь лет старше меня, выросла в поистине утонченную и изящную красавицу с роскошными густыми локонами цвета сливочного масла («совсем как в детстве», — умилялись друзья семьи) и голубыми («как умытое дождем майское утро», — восхищались поклонники) глазами в обрамлении длинных ресниц. У Хоуп волосы потемнели, обретя каштановый отлив, а глаза засияли изумрудно-зеленым. Кроме того, Грейс была чуть выше нас обеих, и на ее щеках цвел нежный румянец, тогда как кожа Хоуп светилась фарфоровой белизной. Но несмотря на разницу в цвете глаз и волос, сестры поражали удивительным сходством — обе стройные, гибкие в талии, с точеными носиками, ямочками на щеках, аккуратными маленькими ручками и ножками.

Я отстала от Хоуп на пять лет, и у меня почему-то все оказалось иначе. Волосы с возрастом стали невзрачного русого цвета, ни светлые, ни каштановые, детский завиток распрямился и упрямо не желал поддаваться никаким щипцам. Глаза обрели мутно-ореховый оттенок. Кроме того, я совсем не округлилась — так и оставалась худой, нескладной и малорослой, с длинными, как у лягушонка, руками и ногами. Хуже всего, что в тринадцать лет моя кожа покрылась прыщами. В матушкином роду такой напасти не видали веками. Грейс и Хоуп тем временем напропалую любезничали с вьющимися вокруг них подходящими (и не очень) поклонниками.

Меня, как младшенькую, в семье баловали. Матушка умерла через два года после моего появления на свет, а спустя две недели забрала к себе четвертую сестру — крошку Мерси. Нас вверили заботам опытных и порой даже ласковых нянюшек и гувернанток, однако сестры привыкли считать, что вырастили меня сами. Когда стало очевидно, что внешностью я пошла не в мамину породу, меня уже шесть лет звали Красавицей; хотя к тому времени я это прозвище успела возненавидеть, отказаться от него не позволяла гордость. К тому же свое настоящее имя, Онор, я, если на то пошло, любила еще меньше — оно выглядело напыщенным и вымученным, как будто, кроме «благородства и чести», мне и похвалиться нечем. Сестры по доброте душевной обходили молчанием растущее несоответствие между прозвищем и моей внешностью. Досаднее всего, что благородство их было искренним и, как и красота, не знало пределов.

Наш отец, слава богу, не замечал разительного и вопиющего несходства между старшими дочерьми и младшей. Наоборот, за обеденным столом он, глядя на нас с улыбкой, каждый раз повторял, как рад, что мы растем такими разными, и как ему жалко семьи, где все похожи, как лепестки цветка. Сперва отцовская слепота меня удручала, и я даже подозревала его в лицемерии, однако со временем досада сменилась благодарностью. Я могла свободно, без утайки, поверять отцу свои мечты и чаяния, не опасаясь снисходительной жалости.

Единственное, что примиряло меня с незавидной участью сестры своих сестер, — из нас троих я слыла самой умной. Если подумать, достоинство сомнительное, ведь, как и с моим настоящим именем, получалось, будто больше мне гордиться нечем. В устах наших гувернанток похвалы моим знаниям всегда звучали сочувственно. Однако что есть, то есть. Учеба служила мне отдушиной, а порой и оправданием. Я мало с кем общалась, предпочитая общество книг, и в мечтах, которые открывала отцу, видела себя студенткой университета. Женщине о таком и помыслить было нельзя — как не преминули сообщить мне ошеломленные гувернантки, услышав мои опрометчивые заявления, — но отец только улыбнулся и кивнул: «Посмотрим». Поскольку я верила, что отцу все на свете по плечу (кроме, пожалуй, одного — сделать из меня красавицу), я с еще более вдохновенным усердием взялась за книги, теша себя надеждами, избегая общества и зеркал.

Наш отец был купцом, одним из самых богатых в городе. Он родился в семье корабела и впервые вышел в море десятилетним юнгой, а к сорока годам его корабли уже знали во всех крупных мировых портах. Как раз тогда он взял в жены нашу матушку, леди Маргарет, которой в ту пору едва исполнилось семнадцать. Рода она была знатного, однако знатностью все матушкино приданое и ограничивалось. Поэтому родители ее приняли зажиточного жениха с распростертыми объятиями. Впрочем, брак был счастливым, как рассказывали нам, дочерям, давние друзья семьи. Отец надышаться не мог на свою юную прелестную жену — сестры мои, конечно же, удались в нее (только что волосы у матушки были золотисто-рыжие, а глаза — янтарные), — а она души не чаяла в муже.

Когда мне исполнилось двенадцать, девятнадцатилетнюю Грейс обручили с самым выдающимся капитаном отцовской флотилии, Робертом Такером — голубоглазым рослым брюнетом двадцати восьми лет от роду. Почти сразу после сговора он ушел в море — в долгое трехлетнее плавание, сулящее хорошие барыши. Сговор получился обменом любезностями между тремя вовлеченными сторонами — отцом, Робертом и Грейс. Отец предлагал сыграть свадьбу не откладывая, чтобы молодые хотя бы несколько недель могли побыть вместе (и, возможно, зачать ребенка — тогда Грейс будет чем заняться в ожидании мужа из плавания). А с выходом в море можно слегка повременить.

Робби возражал, что хочет сперва прочно встать на ноги, ведь негоже молодому супругу идти в примаки к отцу жены. Если он не в состоянии пока обеспечить ей достойную жизнь, то в мужья ему рано. И поскольку он еще не обзавелся собственным домом, а три года — срок долгий, он готов освободить Грейс от всех обязательств. Несправедливо, сказал он, обрекать столь прелестную юную девушку на долгое ожидание. И тогда, конечно, Грейс встала и заявила, что будет ждать хоть двадцать лет, поэтому пусть ей окажут честь и объявят о помолвке немедленно. Так и поступили, а спустя месяц Роберт отбыл в море.

Грейс пересказала нам с Хоуп все подробности сговора. Мы сидели в ее розовом шелковом будуаре, Грейс грациозно разливала чай из серебряного чайника в любимые фарфоровые чашечки и бережно передавала их нам, восседавшим, словно знатные дамы на званом ужине. Я поспешно поставила свою на стол: несмотря на частые чаепития с сестрами, я по-прежнему поглядывала на хрупкий фарфор с опаской и, возвращаясь к себе в комнату, звонила горничной, чтобы та принесла чаю с печеньем в привычной большой чашке.

Хоуп слушала с рассеянным и мечтательным выражением. Никто, кроме меня, не углядел ничего забавного во взаимном расшаркивании сговаривающихся сторон (тем более, понятное дело, они сами), но ведь и поэзией, кроме меня, никто не увлекался. На словах о ребенке Грейс зарделась. Разумеется, Робби во всем прав, однако она всего лишь слабая женщина (собственное признание Грейс), и ей бы так хотелось (самую-самую капельку!), чтобы свадьбу сыграли до отхода корабля. В смущении она стала еще прелестнее, и розовый румянец выигрышно смотрелся на фоне розового шелка.

Первые месяцы после ухода Робби в море тянулись для Грейс бесконечно долго. Она почти перестала появляться в свете, хотя раньше была душой любого приема. На увещевания отца и Хоуп, что совсем не обязательно замыкаться, словно монашка, в четырех стенах, она отвечала кроткой улыбкой. Ей действительно совсем не хочется шумных толп и развлечений, уверяла она. Поэтому большую часть времени сестра проводила за «подготовкой приданого». Шила Грейс великолепно — наверное, ни одного кривого стежка за всю жизнь, с первой обметанной ею в пятилетием возрасте сорочки, — и приданого у нее накопилось столько, что хватило бы трем девицам на выданье.

Поэтому Хоуп выходила одна, под присмотром дуэньи (из гувернанток мы уже выросли) либо какой-нибудь из пожилых кумушек, которые в Хоуп души не чаяли. Однако года через два и несравненная Хоуп стала пропускать светские рауты — ко всеобщему недоумению, ведь ее не связывала помолвка и не точил никакой неведомый недуг. Все разъяснилось, когда однажды ночью она вся в слезах пробралась ко мне в комнату.

Я засиделась допоздна за переводом Софокла. Хоуп обязательно нужно было кому-то излить душу, но беспокоить Грейс, которой хватало переживаний за ушедшего в море Робби, она не осмеливалась. «Да-да, понимаю», — кивнула я, хотя, положа руку на сердце, Грейс куда полезнее было бы отвлечься сейчас на чужие треволнения. Хоуп же, как выяснилось, страдала от любви — к Жервену Вудхаусу. И страдала вот почему.

Жервен был человеком во всех отношениях достойным — однако при этом служил простым литейщиком на верфях отца. Он происходил из простой честной семьи, и будущее его ждало весьма скромное. В последнее время он вынашивал дельную мысль по улучшению балласта корабля, поэтому несколько раз приходил к нам обсудить с воодушевившимся отцом технические подробности, а потом оставался на чай или ужин. Судя по всему, так они с сестрой и познакомились. Дальше Хоуп рассказывала сбивчиво, и я совсем не узнавала в пылком влюбленном того сдержанного и вежливого юношу, которого отец приглашал с нами отужинать. Беда в том, подытожила Хоуп, что отец наверняка прочит ей в мужья более завидную партию; теперь же сердце ее занято, и как быть…

— Вздор! — заявила я. — Отец желает тебе только одного — счастья. Ведь Робби он принял с распростертыми объятиями, хотя Грейс могла бы выйти хоть за графа.

— Преклонных лет! — заиграла ямочками на щеках Хоуп.

— Уж какого есть. Все лучше, чем тот барон, который замуровал жену на чердаке. И если твое счастье в том, чтобы отскребать сажу с кузнечного фартука, отец не будет противиться. И даже, пожалуй, — протянула я задумчиво, — наймет тебе пару-тройку прачек стирать фартуки.

— Нет в тебе романтики… — огорчилась Хоуп.

— Чего нет, того нет. Я лишь хотела напомнить, что отец не чудище лесное — ты бы и сама это осознала, если бы успокоилась и подумала как следует. Он тоже начинал простым корабелом — как до сих пор припоминают злые языки. В нашей семье только матушка была знатных кровей. Отец все поймет правильно. И Жервен ему по нраву пришелся.

— Ох, Красавица, — вздохнула Хоуп. — Это еще не все. Жера держат в городе лишь чувства Ко мне, ему здесь не по нутру, не нравятся корабли и море. Он родился и вырос далеко на севере. Он тоскует по лесам, хочет вернуться туда и снова работать кузнецом.

Я задумалась. Не место, конечно, этим золотым рукам и светлой голове в деревенской глуши. При всей своей начитанности я, как и любой городской житель, представляла северные земли дикой глухоманью, где бродят одни гоблины да колдуны, бормочут себе под нос мудреные заклинания. В городе маги себе такой вольности не позволяют, у нас это неприметные востроглазые тетушки и дядюшки, которые за скромную плату готовы сварить приворотное зелье или средство от бородавок. Но раз Хоуп глушь не пугает, то и мне тревожиться не след.

— Нам будет тебя не хватать, — наконец сказала я. — Надеюсь, вы не заберетесь в самую чащобу? Впрочем, нам и расстояние не преграда. Все, перестань заламывать руки и посмотри на меня. Хочешь, я первая с отцом поговорю, если ты робеешь?

— Вот было бы чудесно! — просияла сестра. — Я взяла с Жервена обещание, что он пока никому ничего не скажет, но ему это затянувшееся молчание не нравится.

В семье считалось, что ловчее меня к отцу никто не подольстится — я младшенькая, любимица и так далее. На самом деле сестры тактично подкидывали мне еще один повод не переживать за неудавшуюся внешность, однако доля истины здесь имелась: хотя отец сделал бы все ради любой из нас, сестры и впрямь перед ним робели.

— Хорошо, — протянула я, с сожалением оглядываясь на стопку книг. — Я поговорю. Только дай мне недельку, сделай милость, потерпи еще немножко — ты ведь и так долго ждала. У отца сейчас, сама, наверное, знаешь, дела не ладятся, надо выбрать подходящий момент.

Окрыленная Хоуп кивнула, назвала меня сокровищем, чмокнула в щеку и выпорхнула из комнаты. Я вернулась к Софоклу. Однако сосредоточиться не вышло: в греческий хор то и дело вплетались пугающие слухи о диком севере. А еще меня тревожило отношение Жервена — здравомыслящего и уравновешенного — к нашим городским ведьмам. Они его не забавляли, он, скорее, робел перед ними. Я, по праву избалованной младшей сестрицы, попыталась как-то его поддразнить, и в ответ выслушала: «В моих краях средство от бородавок может сварить любая хозяйка, она учится этому у матери, это как подрубить простыню или испечь пряник. А если не умеет сама, то умеет соседка-знахарка. И муж ее, набивая огородное пугало, сунет для верности в солому парочку заклинаний, чтобы воронам еще неповаднее было». Увидев, что все слушают затаив дыхание, Жервен подмигнул мне и добавил: «У нас на севере даже драконы еще водятся. Я видел одного мальчишкой, хотя так далеко к югу их нечасто встретишь». Про удивительные чудеса, которые творят драконы, и про то, что укротить их под силу только могущественному чародею, я слышала и сама.

Поговорить с отцом насчет Хоуп мне так и не довелось. Гром грянул через несколько дней после наших с сестрой полночных откровений. На маленькую купеческую флотилию отца обрушилась череда несчастий, начавшихся, по сути, еще три года назад, когда «Белый ворон» Роберта Такера вышел в море вместе с «Ветродуем», «Стойким» и «Везучим». Расторгались контракты, снижались поставки из-за неурожаев, налаженной торговле мешали бунты и революции, отцовские корабли гибли в бурях или попадали в плен к пиратам, склады рушились, а управляющие либо исчезали бесследно, либо возвращались домой без гроша.

Последней каплей стало известие от измотанного, разбившего ноги в кровь путника, который три года назад отплыл третьим помощником на «Стойком». Четыре судна флотилии разметало бурей. «Стойкий» и «Ветродуй» разбились о прибрежные скалы, лишь несколько моряков остались в живых. «Везучего», как потом выяснилось, захватили пираты, подобрав бесхозным на мели после бури. О «Белом вороне» не было ни слуху ни духу — ни о самом корабле, ни о команде; решили, что он пропал бесследно. Капитан «Ветродуя» спасся ценой раздробленной ноги, когда корабли выбросило на берег, и год спустя отправил двоих уцелевших моряков — в том числе и третьего помощника, который теперь стоял перед нами, теребя в руках истрепанную шляпу, — отыскать дорогу домой, сообщить о случившемся и привести помощь, потому что письма, судя по всему, терялись в пути. Когда снаряжали гонцов, уцелевших в кораблекрушении насчитывалась примерно дюжина, однако были они одни в чужой стране, и опасность им грозила немалая. Второй гонец погиб в дороге от рук лиходеев, а об оставленных на чужбине товарищах наш моряк больше ничего не знал.

Следующие несколько недель после появления гонца помню смутно, однако и вспоминать их не особенно хочется. Отец, всегда бодрый и полный сил, за несколько дней стал выглядеть точно на свой немалый возраст (а ведь он уже седьмой десяток разменял). Бедняжка Грейс побелела как полотно, услышав скорбные вести, и с тех пор бродила по дому безмолвной тенью, словно те девы из древних баллад, которые тают, будто свечи, пока не остается один печальный огарок в назидание живым. Мы с Хоуп по очереди уговаривали отца и старшую сестру хоть что-нибудь съесть и подбрасывали дров в камины, чтобы отогреть павших духом родных.

Отец принял решение взять то немногое, что у нас осталось, и перебраться куда-нибудь подальше от города, где жизнь не так затратна. Идти на взвешенный риск он умел всегда, это умение и принесло ему успех и богатство. Отцу уже доводилось ставить на карту весь капитал, но каждый раз он оказывался в выигрыше, поэтому и сейчас тешил себя тайной надеждой, что все обойдется. Однако разорение наше оказалось неизбежным, потому что на черный день отец ничего не оставил. Из скудных своих сбережений он расплатился с лучшими работниками, а большую часть отдал третьему помощнику со «Стойкого», который отправился вызволять товарищей из беды. Гонец пустился в обратный путь, не пробыв в городе и недели, хотя отец уговаривал его задержаться, отдохнуть и набраться сил, предлагая послать на выручку кого-нибудь другого. Но тот хотел сам узнать, как обстоят дела у товарищей, да и отыскать их кто сумел бы. И еще, хотя вслух он этого не говорил, видно было, как тяготит его пребывание в доме, в который ему пришлось, пусть и не по своей воле, принести дурную весть.

Дом и землю предполагалось продать с молотка, на вырученные деньги обустроиться на новом месте и начинать сначала. Вот только что начинать? Отец, кроме того, что банкрот, будет ходить отныне с клеймом невезучего, и ни один купец с ним дела иметь не станет. Плотничество и столярное мастерство (если не считать мелких безделушек, которые он вырезал для нас, дочерей) отец забросил с тех самых пор, как тридцать с лишним лет назад занялся более прибыльным делом. Другого ремесла, которым можно было бы заработать на жизнь, он не знал.

В таком вот упадке и унынии нашел нас Жервен — неделю спустя после прибытия гонца с дурными вестями. Мы вчетвером сидели за обеденным столом, погрузившись в тягостное молчание. Обычно после обеда мы разговаривали, а бывало, отец или я что-то читали вслух, пока сестры занимались шитьем, — но сейчас к развлечениям душа не лежала. Уже назначили день торгов — в конце следующей недели, и отец начал подыскивать небольшой домик где-нибудь подальше от города.

Услышав, что пришел Жервен, Хоуп зарделась и потупила взор. Два дня назад она шепнула мне по секрету, что избегает встреч с ним с тех пор, как стало известно о нашем разорении. Однако не может быть, чтобы он не знал, весь город только о нас и судачил. Отцовскую судоверфь продали первой, чтобы выплатить долги по контрактам, и работники гадали, каким будет новый хозяин и не останутся ли они без работы. Отец пользовался на верфи любовью и уважением, им восхищались за бесстрашие в рискованных предприятиях.

Жервен не откладывая изложил цель своего визита. Несколько недель назад он надеялся просить у отца руку и сердце Хоуп. Несмотря на то что положение наше в одночасье изменилось, его чувства к Хоуп остались прежними, и ее чувства, он смеет надеяться, тоже. Когда он только задумался о женитьбе и Хоуп выказала готовность променять городские хоромы на деревенскую глушь, если родные не воспротивятся, он сразу же начал выяснять — через друзей с родного севера, — где есть нужда в кузнечном ремесле. И вот сегодня наконец нашелся один пустующий дом с кузницей в одном небольшом городке — всего в нескольких милях от деревни, где Жервен родился и вырос.

С этим он и пришел: он почтет за честь соединить свою судьбу с нашей. Для пятерых домик будет, пожалуй, маловат, но его можно достроить, а еще — Жервен с легким поклоном обернулся к отцу — там есть плотницкий сарай и непочатый край работы для хорошего мастера. Он не навязывает нам свои планы, и Хоуп эта пустяковая любезность ни в коем случае ни к чему не принуждает. Пусть сейчас такой выход нам будет принять затруднительно, мы и на новом месте, он уверен, сможем вести жизнь благородную и достойную. И он будет безмерно благодарен, если мы предоставим ему возможность помочь нам эту жизнь обустроить.

Выслушав Жервена, отец некоторое время сидел молча. Жера приглашали к столу, но он отказался садиться и теперь спокойно стоял рядом, словно ожидая, когда подадут обед. Он был вполне хорош собой, хоть и не записной красавец, шатен с серьезными серыми глазами — лет тридцати, по моим прикидкам. Работая на отца уже седьмой год, Жервен зарекомендовал себя как толковый и честный мастер.

— Хоуп, это правда?

Хоуп кивнула, попеременно краснея и бледнея, словно розовый закат, просвечивающий сквозь трепещущие на осеннем ветру листья.

— Да, отец.

Отец посмотрел на Жервена, который замер в ожидании, не сводя с него глаз.

— Жервен, я не знаю, вправе ли я так ответить, поскольку ты взваливаешь на себя ношу хоть и благородную, но тяжкую. Однако мы с дочерьми действительно отчаянно нуждаемся в помощи. — Он обвел нас взглядом. — И мы, я полагаю, примем твое предложение с искренней благодарностью.

Жервен склонил голову:

— Спасибо, мистер Хастон. Если позволите, завтра я зайду, и мы обо всем договоримся.

— В любое удобное для тебя время. Меня теперь мудрено не застать, — мрачно пошутил отец.

Не знаю, что бы мы делали без Жервена. С того самого момента, как на нас обрушилось несчастье, мы не заглядывали дальше очередного хмурого утра, и торги, знаменующие конец привычной жизни, казались нам концом света. Мы дрейфовали во времени, словно брошенные в бескрайнем море корабли. Планы Жервена, которые, переговорив с отцом, он изложил и нам, давали достаточно пищи для размышлений. Жер терпеливо поддерживал любые разговоры и настроения, кроме тягостных, и, заражая нас своей увлеченностью, рассказывал о родных его сердцу лесистых холмах, куда лежал наш путь. До сих пор мы не вдавались в подробности, зная лишь, что придется покинуть город и поселиться вдали от всех здешних друзей и знакомых, но теперь туманная даль стала обретать очертания. Нас ждал тесный четырехкомнатный домик в городке под названием Синяя Гора, затерявшемся среди высоких холмов и густых лесов. Ехать туда не меньше полутора-двух месяцев. Мы даже начали расспрашивать о практических сторонах путешествия — так интересно Жервен рассказывал про лошадей, повозки и дороги.

Нам с Хоуп приходилось легче всех. Я была младшей и ни в кого (за исключением Еврипида) не влюбленной. Я, конечно, отчаянно переживала за отца и Грейс, но к городу как таковому особой привязанности не испытывала — скорее, привыкла к нему, как привыкла к своей горничной и книгам. Меня, как и остальных, пугали и неизвестность, и наша неприспособленность, однако от тяжелой работы я никогда не бежала, подурнеть (куда уж больше?) мне не грозило, светское общество — тоже невелика потеря. Да, положим, я не мечтала спать на чердаке и стирать одежду руками, но по молодости лет предстоящие тяготы казались мне сродни приключению.

Изначально, по словам Хоуп, Жервен предполагал нанять прислугу и поручить тяжелую работу ей, а четырех комнат им двоим хватило бы за глаза (в нашем городском доме комнат было восемнадцать, с бальным залом высотой в два этажа, и это не считая кухонь и «черной» половины, где жили слуги). Теперь Хоуп витала мыслями где-то далеко, но в душе ее жила тайная радость. Принимаясь за какое-нибудь дело, которое можно было выполнить одним махом, она справлялась на отлично, а вот передать кому-то что-то на словах или завершить брошенную на середине работу иногда забывала. Однажды вечером она призналась мне, что ей совестно за эту радость — ведь для нее как раз все устроилось как нельзя лучше, она едет с Жервеном, не разлучаясь при этом с родными.

— Да нет же! — возразила я. — Только твоей радостью наши старшие и держатся.

Почти каждую ночь, дождавшись, пока отец с Грейс отправятся спать, мы с Хоуп устраивались пошептаться (обычно в моей комнате). Обсуждали, как там «наши старшие» и можем ли мы как-то еще их поддержать. Хоуп, намолчавшаяся за день перед отцом и Грейс, наверстывала со мной упущенное, расписывая бесконечные достоинства Жервена.

— И потом, — добавила я, подумав, — мытье полов быстро спустит тебя с небес на землю.

— Ты мне еще измазанные сажей фартуки обещала, помнишь? — улыбнулась Хоуп.

О гоблинах, драконах и колдунах никто даже не обмолвился.

ГЛАВА 2

День торгов наступил чересчур скоро. Мы с сестрами укрылись в будуаре Грейс, свободном от посягательств перекупщиков, и, сбившись дрожащей стайкой, прислушивались к чужим голосам и топоту чужих башмаков. Распоряжаться остался Жервен, отца услали до вечера на верфь — вести учет. Жервен ходил со списками подлежащих и не подлежащих продаже вещей, отвечая на интересующие вопросы.

Под вечер он постучал к нам.

— Уже все, можно выходить, пойдемте чаю выпьем, — позвал он вполголоса.

Почти вся мебель стояла на своих местах, потому что дом «с обстановкой» оставался в нашем распоряжении на две недели, которые, по расчетам Жервена, уйдут на окончательные сборы в дорогу. Однако без милых сердцу мелочей — отцовской китайской чаши, восточных ковриков, ваз, столиков, картин на стенах — дом выглядел осиротевшим. Взявшись за руки, мы с сестрами потерянно бродили по комнатам, освещенным последними грустными лучами заходящего солнца, и отмечали про себя пропажи. Дом пропах табаком и чужим одеколоном.

Жер предоставил нас на полчаса самим себе, а потом отыскал в гостиной (там меньше всего ощущалось разорение) и позвал вниз.

— Идемте, взгляните только, что вам друзья оставили!

Не говоря больше ни слова, он повел нас в кухню. На парадной лестнице мы столкнулись с отцом, печально созерцающим темный прямоугольник на обоях, и прихватили его с собой. Внизу по всем столам, стульям и в буфете громоздились груды всякой всячины — в основном съестное. Копченые окорока, бекон, оленина, закрученные жбаны с соленьями и маринадами, несколько ценных банок с яблоками, персиками и абрикосами в сиропе. Рядом лежали отрезы тканей: саржа, ситец, муслин, лен, тонкая шерсть, — и кожа — мягкая, тонкой выделки, а кроме того, три подбитых мехом плаща. Еще там стояла клетка с кенарем, который выдал звонкую трель, когда мы подошли поближе и заглянули сквозь прутья.

— Что ж ты их не остановил? — спросил отец.

— Да я и не знал, — развел руками Жервен. — И честно говоря, рад, что не знал, потому что вряд ли решился бы останавливать. Вообще-то, я сам лишь пару минут как все это увидел.

Отец нахмурился. Ему категорически претила милостыня любого рода, он стремился выплатить все долги до гроша, хотя партнеры-купцы готовы были, ни слова не говоря, простить по старой дружбе недостающее.

В доме еще находилось несколько слуг, упросивших оставить их до отъезда, пусть даже без жалованья, и, хотя мы едва могли их прокормить, у отца не хватило духу с ними распрощаться. Одна из этих служанок, Руфь, объявила, отыскав нас на кухне:

— Простите, мистер Хастон, там один человек хочет видеть мисс Красавицу.

— Хорошо, зовите его сюда. — Я не представляла, кому могла понадобиться. Отец беспокойно переступил с ноги на ногу, однако промолчал. Остальные переглянулись, но тут по лестнице загрохотали шаги, и в дверях появился Том Блэк.

Том разводил, выращивал и выезжал лошадей, владел конюшней в городе, конным заводом в пригороде и пользовался доброй славой далеко за пределами округи. Он зарабатывал на хлеб продажей гунтеров и упряжных — всех наших лошадей мы брали на его конюшне. Сестры (до сегодняшнего утра) ездили на двух симпатичных смирных кобылках, а мне, поскольку в седле я держалась лучше, чем где бы то ни было, взяли лощеного гнедого скакуна, который легко перемахивал через все, что не успело удрать, заслышав его галоп. Однако сердце Тома принадлежало богатырским строевым коням, великанам не ниже восемнадцати ладоней в холке, происходившим от тех могучих красавцев, что во весь опор мчали рыцарей в доспехах на битву, сотрясая землю своим галопом. В любом уголке страны можно было встретить дальнего потомка этих боевых коней — выносливого и рослого битюга, волочащего плуг или телегу. Том же выращивал благородных породистых скакунов, достойных ходить под королевским седлом.

— Твой конь, — обратился он ко мне, — ждет тебя в конюшне. Вот, пришел тебе сказать. Ты бы сходила, доброй ночи пожелала, приголубила его, а то скучает ведь — особенно теперь, когда мелочь всю увели. — Под мелочью подразумевались наши верховые и упряжные, отправившиеся к новым владельцам. — И седло еще. Оно, конечно, старое. Потертое. Но какое-то время послужит.

Я смотрела на него в недоумении.

— Ну что ты, голубка, так смотришь? — нетерпеливо буркнул Том. — Доброхот. В конюшне, ждет тебя. Сходи, говорю, к нему, доброй ночи пожелай, а то не заснет, бедняга, извелся весь.

— Том, вы не можете подарить мне Доброхота, — наконец выговорила я.

— Я и не дарю. Он сам. Зачахнет конь, если ты уедешь без него, я же знаю. Которую неделю грустит — редко заглядываешь. Места себе не находит. Так что забирай его с собой. Он конь могучий, крепкий, дело для него найдется.

— Том, — простонала я, удивляясь, почему молчат остальные, — ему ведь цены нет. Хотите отдать своего строевого коня, чтобы он впрягался в плуг и возил телеги? Чем еще ему там заниматься? А он достоин самого короля!

— Не повезет он короля. Он только тебя слушается. Не думал, что придется уговаривать; прекращала бы ты молоть чепуху и шла уже на конюшню. Он там ждет не дождется. Доброй ночи, барышни, и вам, господа. — Он кивнул по очереди нам с сестрами, потом отцу с Жервеном и затопал вверх по лестнице.

Мы слышали, как Руфь открыла ему дверь, потом закрыла за ним. Повисла гробовая тишина.

— Пожалуй, схожу, раз он просит, — пробормотала я, завороженно глядя на пустую лестницу.

Отец расхохотался — впервые с тех пор, как грянула беда.

— Не заслужили мы таких друзей. Надо поскорее отправляться в дорогу, пока нас не завалили подарками так, что не увезешь.

— Что это за конь, который без тебя зачахнет? — полюбопытствовал Жервен.

— Глупости, — отмахнулась я. — Том просто хочет мне его подарить. Не знаю почему. Видимо, слишком часто прибегала к нему на конюшню.

— Только лошади и способны оторвать ее от любимых греческих поэтов, — заявила Хоуп. — А Том всегда говорил, что не знает ни одной другой городской барышни, которая умела бы держаться в седле.

Я пропустила слова сестры мимо ушей.

— Когда у Тома умерла в родах кобылица, он сказал, что жеребенка можно выходить, если найдется время и терпение кормить его из бутылочки. Вот я его и выкормила. Бедолаге досталось имя Доброхот — что поделаешь, мне было всего одиннадцать. Он родился четыре года назад. Четырехлеток и пятилеток Том обычно продает, однако с Доброхотом он занимался выездкой — не только к седлу приучал, но и ко всему остальному, что положено строевому коню: ходить парадным шагом, гарцевать, стоять смирно. Вот. Я пойду.

— Она читала ему свои переводы с греческого, — вполголоса добавила Грейс. — Но он выжил.

— Зато гувернантку едва до припадков не довела, — подхватила Хоуп. — Впрочем, мне кажется, этот конь знает греческий получше мисс Стэнли.

Я недовольно покосилась на сестру.

— Он пробыл здесь всего ничего, а потом, в год, я отвела его обратно на конюшню к Тому — но почти каждый день навещала. Только вот в последнее время все никак… — Я начала подниматься по лестнице. — Скоро вернусь. Все печенье не ешьте, я тоже чаю хочу.

— Можно, я пойду с тобой, взгляну на коня? — попросил Жервен.

— Пожалуйста.

Через двенадцать дней после торгов Доброхот вывез нас с Грейс — я сидела в седле, она боком у меня за спиной — из города, где мы прожили всю жизнь. Вывез уже навсегда. Остальные ехали в длинном деревянном фургоне, которым правил Жервен. Хоуп примостилась рядом на козлах, обнимая одной рукой отца, сидевшего свесив ноги. Никто из нас не оглядывался. Мы отправились с обозом, который проделывал этот путь дважды в год. Начинаясь в бескрайних полях к югу от города, дорога петляла от деревни к деревне, забирая все дальше на север. После краткой передышки в последнем городке обоз отправлялся обратно на юг. Обозники прекрасно знали дорогу и подстерегающие на ней опасности, поэтому всегда были рады — за умеренную плату — прихватить несколько путников. К счастью для нас, путь лежал мимо городка, где мы надеялись обрести новый кров. Мы с Хоуп пришли к выводу во время наших полуночных задушевных бесед, что там будет спокойнее, мы будем чувствовать себя не настолько отрезанными от мира и людей.

Я вспомнила, как несколько лет назад с этим же обозом уезжала из города семья дальних знакомых, на которую тоже обрушилось внезапное разорение. Тогда мне даже в голову не пришло, что однажды мы повторим их путь.

Доброхот размеренно трусил за повозкой, чуть не засыпая на ходу и задумчиво пожевывая удила. Один его летящий шаг равнялся двум семенящим шажкам крепких упряжных лошадок, тянувших фургон. Взять его с собой оказалось не так просто, ведь благородный скакун — это непозволительная роскошь и, кроме того, лишняя приманка для разбойников, которые могут присматриваться к обозу. Но весна стояла в самом разгаре, и свежий корм для моего могучего коня с его могучим аппетитом рос вдоль дороги в избытке. Я обещала, как только мы обоснуемся в новом доме, сразу приучить Доброхота к упряжи. Жервен только головой покачал, но, думаю, возражать у него и в мыслях не было. Обозники тоже покачали головами и недовольно буркнули, мол, кому по карману держать такого коня, пусть путешествует отдельно и нанимает охрану. И нечего дразнить лиходеев и головорезов такой жемчужиной в скромном обозе. Однако торговцы не хотели терять в лице Тома Блэка щедрого клиента, а может, Том кое-что им шепнул, потому что в первые дни пути несколько обозников подошли к нам поглядеть на коня поближе — с сочувствием и любопытством.

— Это, значит, и есть тот жеребец, который без вас зачахнет, да, барышня? — Возчик ласково потрепал Доброхота по холке. Его тоже звали Том — Том Брэдли. Он стал временами подсаживаться к нашему костру, когда дни путешествия мало-помалу начали складываться в недели, сближая нас друг с другом. Остальные возчики знакомиться ближе не пытались — слишком много обездоленных, ищущих счастья на новом месте, повидали они на своем веку. Нас не замечали — не по злому умыслу, нет, просто не обращали внимания, как не обращали внимания ни на что, кроме упряжи, груза, состояния лошадей и повозок, дорог и погоды. Том Брэдли оказался как нельзя кстати, потому что, несмотря на воодушевление и оптимистичный настрой Жервена, мы все равно погружались в уныние. Никто из нас не привык к долгим, изматывающим переездам верхом (меньшее из зол) или в грубом фургоне без рессор и обивки, приспособленном под поклажу, а не под изнеженных пассажиров.

— Ничего, — утешал Том. — Вы держитесь молодцами, еще неделька-другая, и куда легче станет, пообвыкнетесь. Поешьте-ка вот похлебки, сразу оживете.

Том мастерски умел варить еду в котелке над костром и научил нас запекать в золе картошку. А когда Грейс все так натерло после целого дня в седле, что она не могла заснуть от боли, Том чудесным образом раздобыл где-то мягчайшую овечью шкуру и не взял за нее ни гроша.

— Меня тут прозвали нянюшкой, — усмехнулся он, — да и пусть их. Кто-то ведь должен заботиться о вас, бедолагах, потому что сами о себе вы еще позаботиться не умеете. Ну разве что вы, сударь, — он кивнул Жервену, который коротко хмыкнул.

— Я не меньше остальных признателен вам за помощь, Том, — ответил Жер. — Обозы не мой конек — да вы, наверное, и сами догадались.

— Да, — хохотнул Том, — я в этом деле уже лет без малого тридцать, в обозах дока. Семьи у меня нет, дома никто не ждет, о ком мне заботиться, как не о попутчиках? И я вам пожелаю — а потом снова повторю, когда будем прощаться: да пребудет с вами удача, — а я мало кого так напутствую. Быть «нянюшкой» — и горько, и радостно. Но мне будет жаль расставаться с вами.

Два долгих месяца пробыли мы в дороге, и, когда пришла пора прощаться с обозом, на нас живого места не осталось — болела и ныла каждая косточка, каждая мышца, саднила натертая кожа, от ночлегов на твердой земле ломило тело, и порядком надоел весь этот бесконечный путь. Лишь Жервен и Доброхот почти нисколько не страдали от невыносимых для нас, девушек, тягот. Воодушевление и невозмутимая уверенность Жервена ничуть не поколебались с тех пор, как он впервые переступил порог нашей гостиной три с лишним месяца назад, а Доброхот цокал за обозом прежней беззаботной трусцой. Все мы похудели, осунулись и поизносились.

На прощание Том пожал нам руки, потрепал косматый подбородок Доброхота, пожелал нам удачи, как и собирался, и обещал наведаться через полгода. Тогда он приедет с обозом снова — повидаться и заодно забрать фургон и пару лошадей, одолженных нам на время.

Из-за непривычных лишений и трудностей мы все словно оглохли и ослепли. Замечали только выбоины на дороге; камни, впивающиеся в бок через одеяло, да росу, вечно капающую с веток по утрам. Теперь же, свернув с большой дороги к нашему новому дому, до которого оставалось всего ничего, мы впервые оглянулись вокруг с пробуждающимся интересом.

Мы порядочно удалились от моря, воздух здесь пах совсем по-другому. Вокруг вздымались холмы, ничем не напоминая прорезанную множеством рек равнину, на которой мы жили раньше. Распрощавшись с попутчиками на рассвете, уже к полудню мы въехали на главную (и единственную) улицу Синей Горы. Местные ребятишки загодя возвестили криками о нашем приближении, и пахари на маленьких ухоженных лоскутках полей, отрываясь от работы, провожали нас взглядами, заслонившись рукой от солнца. На полях зеленели пшеница, кукуруза, овес и ячмень, кое-где паслись коровы и овцы, попадались свиньи и козы. Плуги тянули крепкие косматые лошадки. Большинство пахарей тут же возвращались к работе — новоселы подождут, а день ждать не станет, — но в городе нам, оказывается, собрался устраивать смотрины добрый десяток людей.

Жер, словно чародей, добыл откуда-то тетушку с шестью детьми, хозяйку крохотного постоялого двора — это она, прослышав, что Жер собирается вернуться в родные края с невестой, написала ему о пустующем доме с кузницей. От тетушкиной улыбки нам, неприкаянным путникам, сразу стало теплее и подумалось даже, что, может, не такие мы неприкаянные и обездоленные. Тетушка познакомила нас с остальными собравшимися — кто-то из них узнал в Жервене (или притворился, что узнал) парня из деревни, что за холмом, лет десять назад подавшегося в большой город на юге.

И в родном селении Жера, Гусиной Посадке (обязанном своим названием отличной зимней охоте), и в нашем новом приюте, Синей Горе, границу городка никак не обозначали. Главная улица растворялась в полях и лесах, лежавших между двумя постоялыми дворами на въездах, «Пляшущей кошкой» в Гусиной Посадке и «Красным грифоном», где хозяйничала тетушка Жера.

Звали тетушку Мелинда Хониборн, и уже четвертый год она вдовствовала, оставшись после смерти супруга единоличной владелицей «Грифона». Велев двум старшим детям, смущенно переминавшимся у ворот, присматривать за хозяйством и за младшими, она взобралась в повозку и отправилась вместе с нами «глянуть на новый дом». Я подхватила двух девочек поменьше и усадила перед собой на спине Доброхота.

Дом примостился на отшибе, отрезанный от селения глухими задними стенами окраинных построек, полоской невырубленных деревьев да покатым изгибом холма. К востоку от городка по обе стороны главной дороги раскинулось лоскутное одеяло пашен и рощ, прорезанных ручьями. За большим лесистым холмом на юго-западе скрывалась, обнимая пашнями подножие холма и цепляясь за его подол, почти невидимая отсюда Гусиная Посадка. До ближайшего города — Светлодола — напрямик, через густой лес к северо-западу от Синей Горы, было дня три пути, но в лес никто не совался, а в объезд выходило не меньше недели. Как раз спиной к этому лесу и стоял наш новый дом.

— На самом деле глядеть мне на него нужды нет, я уж нагляделась. Я ведь не знала, когда вы точно прибудете, поэтому наведывалась раз-другой на неделе, по мере сил, или посылала кого-нибудь из старших проветрить комнаты. В запертом доме уже к утру дух делается нежилой, а разве это дело — так встречать хозяев? — охотно рассказывала Мелинда, устроившись в повозке рядом с Грейс. — Там чисто, на первое время сойдет, а потом вы сами все выскоблите. Как-никак он два года простоял заколоченным, пылища лежала что твой ковер, но мы с Молли — это моя старшая — засучили рукава и навели чистоту три месяца назад, когда узнали, что вы наверняка едете. Переезд — та еще морока, хотелось хоть чуточку вам пособить. А если что, милости просим в «Грифон», заглядывайте, пока обустраиваетесь, не стесняйтесь. Мне гости только в радость.

Грейс принялась благодарить тетушку за хлопоты, но та отмахнулась добродушно.

— И не думайте, что вы нам чем-то обязаны теперь, уж поверьте — я с Жервена свое получу, когда кузня заработает. Какое счастье, что у нас снова будет кузнец! В Посадку-то каждый раз не наездишься, да и Хенни тамошний, по правде сказать, не ахти какой умелец. Ты, Жервен, не совсем в городе сноровку растерял?

— Нет, что вы! Самому дьяволу спуску не дам.

Мелинда рассмеялась, однако Жер успел заметить, как поморщился отец, когда тетушка с пренебрежением отозвалась о городе.

Двух малышек, которых я подхватила в седло, звали Дафна и Рейчел. Старшая, Дафна, на расспросы отвечала после некоторого раздумья, прикидывая сперва намерения собеседника. Младшая упорно молчала, вцепившись обеими ручонками в гриву Доброхота. Сестричкам определенно нравилось смотреть вокруг с такой верхотуры, они совсем не боялись, только я им докучала своими разговорами.

— Вот и приехали, — объявила Мелинда.

Улица перешла в проселочную дорогу, переваливающую через небольшой пригорок. Там в мелкой, словно тарелка, низине стоял потемневший от времени деревянный дом с деревянным сараем-пристройкой и прилепившимся к нему сарайчиком поменьше. С пригорка дом выглядел маленьким, будто кукольный домик, склеенный из спичек, но, присмотревшись, я поняла, что он просто теряется на фоне вставшего за ним стеной густого леса. Мелкий подлесок подбирался к заднему порогу. Когда-то за домом разбивали овощные грядки, но теперь там все заросло непролазным бурьяном. За двумя сараями отыскался еще один — конюшня с двумя узкими стойлами и прохудившейся крышей. В склоне пригорка, через который мы перевалили на выезде из города, был вырыт колодец, а рядом с самим домом весело журчал выбегавший из леса ручей. Услужливо огибая кузницу, он исчезал за другим пригорком, устремляясь прочь от города.

Мы все с опаской ждали встречи с новым домом, однако мирная картина, раскинувшаяся перед нами, вселяла надежду. Предвечернее солнце золотило пестрый луг, крася бело-розовые маргаритки в цвет примул, а лютики подсвечивая огненно-багряным. Дом, оказавшийся вблизи крепким и добротным, принял нас довольно гостеприимно. Мелинда, не дожидаясь, пока мы соберемся с духом, решительно шагнула внутрь первой и принялась распахивать окна, что-то приговаривая. Высунувшись со второго этажа, она крикнула нам:

— Заходите, все не так уж страшно! — и снова исчезла.

Дом действительно был выстроен на совесть: за два года, что он пустовал, только подоконники слегка рассохлись да входная дверь просела и немного заедала. Дом вытянулся прямоугольником. На первом этаже поперечная стенка делила его пополам на две равные, почти квадратные половины — спереди кухня, сзади гостиная. В каждое из помещений выходил очаг от общей печи с дымоходом, пронзавшей дом насквозь по центру. На втором этаже по обеим сторонам от короткого коридора, упиравшегося в дымоход, располагались две комнаты, каждая со своим крошечным камином. Оттуда чердачная лестница вела через люк к двери под самой крышей, прилепившейся одним косяком к тому же дымоходу. От него в обе стороны отходила стена, делившая чердак на две части. Из-за крутого ската крыши чердачные комнаты получались почти треугольными — Жервен, самый высокий из нас, мог выпрямиться там в полный рост, лишь задержавшись на предпоследней ступеньке чердачной лестницы.

Все сияло чистотой, нигде не было ни паутинки, а на первом этаже блестели натертые воском полы. Мелинда в ответ на наши бурные восторги только улыбалась и обещала передать благодарности Молли, проделавшей большую часть работы и по молодости «еще падкой на неприкрытую лесть». Рассмеявшись, мы гурьбой стали спускаться обратно, чувствуя, что обрели по меньшей мере одного надежного друга.

Отец настаивал, что надо немедля распаковывать вещи и ночевать тут, в доме.

— Спасибо за приглашение, голубушка, — сердечно поблагодарил он зардевшуюся Мелинду, — но мы так долго спали на голой земле, что матрасы на ровном полу покажутся нам королевскими перинами. Однако поужинать мы непременно придем в «Грифон».

— И тем самым избавите кучу любопытных от необходимости тащиться сюда, чтобы на вас поглазеть. И то хорошо, не будут мешать вам обустраиваться.

Кроме того, мы собирались подержать на постоялом дворе наших лошадей, пока отец с Жером будут чинить конюшню.

— Барышниного пони, — Мелинда окинула взглядом Доброхота, — пожалуй, надо ставить в отдельный загон. Вот малыши обрадуются! Прямо великанский конь, будто из сказки. — Она ласково потрепала Доброхота по шее, отказалась от предложения подвезти ее обратно в городок и пошла пешком.

— Разведу похлебку пожиже, — улыбнулась она на прощание, — чтобы на всех хватило.

Дафна и Рейчел, неохотно расставшись с «барышниным пони», засеменили по дорожке вслед за матерью.

Нам повезло — в городке привечали тех, кого привечала Мелинда, а нового кузнеца все любили заранее. Как сказала тетушка, без сетований на отсутствие кузнеца не обходились ни одни вечерние посиделки у камина в «Грифоне», и она лично готова была запустить бочонком пива в того, кто еще раз скажет: «Да, нам бы еще кузнеца хорошего…»

За неделю Жер наладил работу в кузнице — починил мехи, запустил углевыжигательную печь, подготовил инструменты, — а мы с сестрами пока занимались тем, что проветривали постели, штопали носки и пытались подружиться со своенравными кухонными печами. Отец пропадал на конюшне, что-то вымеряя, насвистывая себе под нос и снова вымеряя, — и через три недели лошади обрели крышу над головой, а отец уже городил для них выпас, расширял сеновал и подумывал о сооружении курятника. Мелинда предложила нам несколько своих молодых несушек.

Нам с сестрами приходилось нелегко, особенно поначалу. В эти первые недели мы сполна ощутили и свою изнеженность, и неумение обходиться без прислуги. Мыть полы — тоже искусство, пусть не самое высокое, однако требующее сноровки. Даже я, самая неприхотливая, моментально заработала мозоли, а нежная кожа сестер покрылась волдырями и чесалась от грубой деревенской одежды. Мы не жаловались друг другу на неудобства, зато делились маленькими хитростями, полученными нелегким путем проб и ошибок. Мало-помалу штопка на носках ложилась ровнее, а пудинги делались все менее клеклыми. Сначала мы едва добирались вечером до кровати, но постепенно приходили и закалка, и опыт, а с ними — оживление. От цепкого взгляда Мелинды, большой охотницы до разговоров, наши мучения, конечно, не ускользнули, и она, словно невзначай или в доверительной беседе с подругами, роняла ценные советы, которые мы с благодарностью пускали в ход.

Первая зима на новом месте выдалась мягкой, по словам местных, и мы были несказанно этому рады, хотя нам она показалась на редкость суровой. В городе если снег и выпадал, то его едва хватало прикрыть мостовую, и таял он в считаные недели. А здесь Доброхот отрастил мохнатую зимнюю шубу толщиной с персидский ковер, длинные очесы над копытами и густую серую челку, из которой торчали только острые кончики коротких ушей. Он коротал зиму в конюшне один (если не считать кур), потому что заехавший осенью Том, как и обещал, забрал наемных лошадей с повозкой, заодно похвалив наши успехи.

За это время я успела научить беднягу Доброхота ходить в упряжи. Он, правда, со своим великодушным нравом себя беднягой не считал и охотно выполнял работу, которая мне казалась ниже его достоинства. Научила — тоже чересчур громко сказано. Жер в обмен на починку плуга взял подержанную упряжь, которую оставалось только залатать и расставить под богатырские размеры нашего коня, а потом я просто надела упряжь на Доброхота, скомандовала: «Вперед!» — и он пошел. Разницу между тем, как тянуть вес и как нести его на спине, он уловил каким-то своим внутренним чутьем. Отец сколотил небольшую повозку, а Жер укрепил ее металлическими скобами и привесил цепи с крюками, чтобы таскать волоком бревна. От хомута на темно-серых плечах Доброхота появились светлые проплешины, но Том Блэк, похоже, был прав: конь ничуть не тяготился тем, что не ходит под королевским седлом.

Даже наш кенарь благополучно перезимовал и встретил весну в добром здравии и настроении. Польза от маленького певца оказалась неоценимой — у нас с сестрами на попечении было существо еще более слабое и изнеженное, чем мы сами, неустанно благодарящее нас за заботу своими руладами.

До отъезда из города мы не успели придумать ему имя, и лишь через несколько недель после переселения, наливая кенарю воды в блюдечко, Хоуп вдруг спохватилась:

— А ведь он у нас до сих пор безымянный!

Мы с Грейс в изумлении посмотрели на нее, потом с ужасом друг на друга и принялись лихорадочно думать. Хоуп так и застыла с блюдечком в руке. Через несколько минут кенарь, потеряв терпение, разразился звонкой трелью.

— Ну конечно! — осенило Грейс. — Как мы раньше не додумались? Орфей!

В ответ на мое недоверчивое хмыканье она улыбнулась.

— Перед такой младшей сестрицей, как ты, милая, даже самый прозаический ум бессилен.

— Орфей! Чудесно! — рассмеялась Хоуп.

Вот так наш кенарь стал Орфеем — а еще через некоторое время просто Феем. Но когда я звала его полным именем, он все равно пел.

Следующим летом, где-то через год после переселения, сыграли свадьбу Жервена и Хоуп. Для молодоженов пристроили к дому еще одну комнату — на первом этаже, с проходом через гостиную, — а местный каменщик выложил там камин. Отец в качестве свадебного подарка сколотил большую кровать с высоким фестончатым резным изголовьем. Раньше мы с Жервеном размещались в двух каморках на чердаке, одну спальню на втором этаже делили Грейс и Хоуп, а в другой жил отец. Грейс звала меня к себе, но чердак мне нравился, а Грейс было бы куда приятнее получить комнату в собственное распоряжение. Поначалу, когда мы только въехали, мое добровольное отшельничество на чердаке родные приняли в штыки, однако я не сдавалась. «Что толку, если мы набьемся с сестрами в крохотную комнатку, словно сельди в бочке? Кого-то все равно надо отселять наверх, а я самая младшая, да и чердак мне по душе».

Отец прорубил в моей каморке еще одно окошко, выходящее на расчищенный огород и вставший за ним стеной лес. Если я не очень сильно уставала к вечеру (мы постепенно приноравливались к работе, и усталость отступала), то засиживалась лишний час с книгой и читала при свете бесценной свечи. Однако тратить дорогой воск на такое баловство совесть позволяла нечасто, даже если глаза не начинали слипаться в первые же минуты. Мне удалось уберечь от торгов полдюжины самых зачитанных и самых исчерканных пометками книг. Чтение — пожалуй, единственное, чего мне сильно не хватало в нашей новой жизни. Дневные часы уходили на работу по дому, большая часть вечера — на починку одежды, инструментов и прочего при свете камина. Почти всю весну «прочим» было шитье, которое я забирала по мере сил у Грейс, чтобы она, как более искусная белошвейка, могла без помех трудиться над свадебным подарком — покрывалом на брачное ложе.

Постепенно для каждого установился свой рабочий распорядок. Жер показал себя таким искусным кузнецом, что уже на исходе первой нашей зимы люди стали стекаться к нему за тридевять земель. Руки отца постепенно вспомнили плотницкое дело, и теперь, расширив маленькую пристройку к кузнице, он сколачивал там тележки и шкафчики, а еще латал в городе крыши и заборы. Волосы у него совсем побелели, да и прежней прыти как не бывало, но держался отец все так же прямо и с достоинством. К нему вернулись разговорчивость и смех. И кажется, в него влюбилась Мелинда. Он был учтив и обходителен со всеми женщинами, включая собственных дочерей, хотя к Мелинде, по-моему, относился с особой теплотой. И она, прямодушная и добросердечная, вспыхивала румянцем, когда он с ней заговаривал, и теребила передник, словно застенчивая барышня.

Домашним хозяйством занимались Грейс и Хоуп, а на мою долю выпадали разные мелочи, не относящиеся ни к дому, ни к мастерским. Я часто думала, что удобнее было бы мне родиться мальчиком — все равно ухватки и внешность мальчишеские. Мы с Жервеном и Доброхотом выволокли с опушки леса немало упавших деревьев, и Жер научил меня рубить дрова, колоть и складывать в поленницу. Этим я в основном и занималась, потому что камины в доме и в мастерских требовали дров, кухонные плиты — угля, да и кузнечный горн с кухонным очагом надо было подкармливать бесперебойно.

Молва о богатырской силе моего коня скоро разнеслась по окрестностям, и мы с ним не раз впрягались в тяжелую работу — корчевали упрямые пни в полях, вытаскивали повозку, завязшую по самые оси в весенней грязи. Иногда отвозили вязанки дров горожанам, получая взамен бочонки пива и теплые одеяла (ведь мы южане, народ нежный), а по праздникам — сладкие пироги. Мне некогда было думать, насколько такая работа подходит для девушки и как так вышло. Я стала совсем мальчишкой, а соседям, думаю, несоответствие в глаза не бросалось из-за моего малого роста и отсутствия примечательных форм. Перед сестрами мужчины снимали кепки, следили за языком и даже пытались отвешивать неловкие поклоны. Меня же приветствовали попросту — взмахом руки или кивком — и без церемоний звали Красавицей. Прозвище прижилось в мгновение ока и никого не удивляло — как не удивляло, что свирепый палевый мастиф, стороживший «Грифон», откликается на «Милочку» (если позвать почтительно и пес в настроении). Когда мы с Доброхотом праздновали победу над очередным кряжистым пнем, все в грязи и в щепках, владелец поля и соседи дружески хлопали меня по плечу и норовили угостить кружечкой некрепкого пива.

Весной я вскопала и засеяла огород. Я полола, окучивала, молилась и не находила себе места. Но видимо, три года под паром пошли земле на пользу: редис уродился размером с лук, картофель размером с дыню, а дыни размером с небольшую овцу. Зелень буйствовала, в воздухе носились упоительные ароматы; перемешав сосновый, мшистый запах леса с острым запахом трав и теплым духом свежего хлеба из кухни, ветерок разбрасывал эти сокровища по лугу пригоршней новеньких золотых монет. Я подрезала яблони (от старого сада осталось несколько плодоносящих деревьев) и принялась мысленно выстраивать в буфете ряды банок с яблочным повидлом на зиму.

ГЛАВА 3

Жервен взял с меня и сестер слово (сестры, впрочем, и сами не помышляли) не ходить в густой лес за домом в одиночку — без него или отца. Думаю, отца он упомянул только из уважения — ну какой из папы лесник? Решив, что Жервен подразумевал глухую чащу, как-то утром я запрягла в повозку Доброхота и слегка углубилась в лес набрать сухостоя на дрова. По опушкам вокруг луга, на котором стоял дом, мы все подчистили и сожгли в каминах в первые же недели. Однако Жервен увидел меня из окна кузницы и прибежал отчитывать. Удивившись, я принялась оправдываться, что и не думала удаляться от дома — вот, он же сам меня увидел из окна. Жер сменил гнев на милость, но еще раз строго-настрого наказал даже за опушку не заходить. Разговор этот состоялся в первую нашу осень, когда леса оделись в золото и багрянец и дыхание повисало облачками пара в холодном прозрачном воздухе.

Жер поднял глаза к высокой кроне и вздохнул.

— Может, я чересчур осторожничаю, но, по мне, лучше так, чем потом жалеть. — Он поглядел на меня, задумчиво почесывая подбородок. — Ты никогда не задумывалась, почему наш дом стоит на таком отшибе от городка? До околицы добрая четверть мили. И почему мы берем питьевую воду из колодца, если рядом с домом течет ручей?

Я действительно не видела здесь ничего необычного. Страшные сказки о диком севере, которыми нас пугали в городе, успели забыться — за все это время нас не побеспокоил ни один гоблин.

— Нет, как-то не задумывалась. Мне казалось, что городок вырос там, где вырос, а первый кузнец всего-навсего предпочитал уединение. А вода в ручье, наверное, не очень чистая, хотя для охлаждения раскаленного металла в кузне сгодится.

— Все не так просто. — Жервен посмотрел смущенно. — По слухам, лес этот — нехороший. То есть заколдованный. А поскольку ручей вытекает из леса, то, наверное, он тоже заколдованный. Что до первого кузнеца… Тут разное говорят. Может, он сам колдовал немного. Кузнец он был хороший, но однажды пропал куда-то. Дом этот он и выстроил — вроде лес любил, да и кузницу на ручье надо строить, а в городке все сплошь колодцы. Следующий кузнец — который уехал два года назад — выкопал колодец на склоне, чтобы не пить заколдованную воду из ручья, однако по ночам ему делалось жутко у леса под боком. Хотя по ночам в любом лесу жутковато. В общем, он уехал. И взамен долго не могли никого найти. Поэтому дом и достался нам так дешево — другого такого мы бы за эти деньги не сыскали.

— Никогда ничего подобного не слышала. Ты точно не выдумываешь на ходу, чтобы отвадить меня от леса? Если так, имей в виду: ничего не выйдет, только раззадоришь.

— Да уж, Красавица, ты у нас барышня своенравная, — усмехнулся Жер. — Но я не сочиняю. От тебя все равно не отвертишься.

Я уловила легкую иронию. Припоминает, как я работала в кузнице у него на подхвате и все выспрашивала, что он делает, да как, да зачем. В конце концов Жервен, сдавшись, научил меня жечь древесный уголь и подковывать лошадей — правда, только сговорчивых.

— И еще одна просьба: не говори ничего остальным. Отец, впрочем, и сам кое-что слышал, а вот сестры — нет. Рано или поздно слухи и до них дойдут, но хотя бы первое время я бы предпочел, чтобы мы пожили спокойно на новом месте. Дела движутся, жаль будет срываться с места из-за глупых слухов. — (Я с удивлением уловила в его голосе мольбу.) — В общем, я просто осторожничаю.

— Глупые слухи? До тебя мне никто ничего подобного здесь не рассказывал.

— Еще бы. Сама посуди. В Синей Горе нужен был кузнец, кузнец у них появился — и я бы сказал, неплохой, — зачем его отпугивать? И потом, даже если лес и вправду заколдованный, уже сто лет, как ничего странного не происходило, — может, и нет никакого колдовства, а может, раньше было, а может, и сейчас есть, но если не трогать, то и нас не тронет. А горожане от нас, по сути, ничего и не скрывали — Мелинда в своем письме сама напомнила мне о событиях столетней давности.

— О каких?

Дневной свет угасал, лучи заходящего солнца одели осенний лес в королевский пурпур и золото, а наш невзрачный дом засиял теплой медью. В кухонном окне просматривался женский силуэт, стоящий перед камином. Жер подхватил Доброхота под уздцы и повел вдоль опушки, отходя подальше от дома.

— Значит, вот. — Он поглядел на меня, сконфуженно улыбаясь. — Ты меня засмеешь и будешь права. Но я здесь вырос, а услышанное в детстве, хочешь не хочешь, врезается в память навсегда. Рассказывают, что в самой чаще леса стоит замок, окруженный роскошным садом. Если забрести подальше в лес — туда, где уже не видно опушки, а вокруг одни высокие деревья хороводом, — обязательно попадешь в замок. А в замке живет Чудище. Откуда оно взялось — разное говорят. То ли это заколдованный человек, превращенный в зверя за какое-то злодеяние. То ли он уже родился Чудищем в наказание родителям — королю и королеве, замучивших подданных своим самодурством.

— Минотавр какой-то… — пробормотала я.

— Кто?

— Минотавр. Из греческого мифа. А как это Чудище выглядит?

— Слухи разнятся. Мать пугала меня медведем с когтями длиной в локоть. А приятелю моему его мать говорила, мол, будешь озорничать, придет огромный вепрь и насадит тебя на длиннющие клыки. Первый владелец постоялого двора считал, что в замке живет грифон… В каком бы облике Чудище ни ходило, на аппетит оно точно не жалуется. Говорят, что ни один охотник еще не возвращался из леса с добычей. Огород наш, если заметила, не страдает ни от кроликов, ни от дятлов — а ведь это само по себе странно. И олени — ни разу на памяти самого старого из старожилов никто не добывал в лесу оленя. Да что там, здесь даже белки не водятся — а уж белки есть везде.

Солнце почти село, окна светились мягким светом каминного огня и бросали золотистые отблески на деревья в саду. Отец, насвистывая, зашел на крыльцо с охапкой дров, над которыми я пыхтела с утра.

— Ты в кузницу, Жер? Я там не закрывал, — крикнул он, задержавшись на пороге.

— Иду! — откликнулся Жервен.

Отец скрылся в доме.

— Дай мне твердое слово, — попросил Жер, — что, во-первых, не будешь пугать сестер этими байками, которые я — по глупости, не иначе, — тебе пересказал. И во-вторых, что в лес больше не сунешься.

Я угрюмо уставилась в землю. Обещания я не любила давать из принципа, потому что потом совесть не позволяла мне их нарушить.

— Сестрам я ничего не скажу, — наконец ответила я. — Но если колдовство опасно для всех, то и для тебя тоже. Так что если ты не будешь ходить в лес, то и я не буду.

Жер сперва нахмурился, потом улыбнулся.

— В тебе и самой какая-то чертовщинка есть. Может, и лес тебя не тронет. Хорошо, я пообещаю. А ты?

— И я.

Я отправилась разгружать тележку и ставить Доброхота в стойло, а потом заглянула к Жеру в кузницу.

— Да? — Он поднял глаза. — Сейчас иду, уже почти закончил.

— Жер, а зачем ты мне рассказал эти сказки про лес?

Жервен поднял кузнечный молот и начал рассматривать царапины на его головке.

— По правде сказать, я уважаю твое упрямство. Я знал, что получить с тебя обещание можно, только поговорив начистоту. Врать я не приучен — этот лес и на меня страху нагоняет. — Он улыбнулся озорной мальчишеской улыбкой. — Похоже, клятва прежде всего мне самому жизнь облегчит, не надо придумывать отговорки, чтобы не соваться в дебри. Ну все, ступай, передай сестрам, что я сейчас буду.

На следующее утро я встала до зари и босиком прокралась вниз. В обмен на одну услугу шорник обещал мне сделать мягкий кожаный ворот, чтобы подкладывать под хомут Доброхота, — наметившиеся на плечах коня проплешины не давали мне покоя. Баки обещал сделать подкладку к сегодняшнему утру, путь до его двора был неблизкий, а работы до вечера предстояло много. И еще я хотела встретить рассвет.

Оседлав Доброхота, я вывела его из стойла. Большие копыта оставляли неровные круглые следы на заиндевевшей траве. У ручья я замедлила шаг. Обычно мы обходили кузницу по берегу, а потом поднимались на пригорок, и по дороге я поила коня из колодца. Но сегодня я подвела Доброхота к ручью и остановилась в ожидании. Конь нагнул шею, потянул ноздрями и фыркнул. А потом опустил морду в ручей и начал пить. Он не превратился ни в лягушку, ни в грифона, у него не выросли крылья. Доброхот почмокал губами, допивая, и повел ушами, не ведая о необычности этого водопоя. Поднявшись на пару шагов по течению, я наклонилась и зачерпнула воду ладонью, намотав поводья на запястье. От ледяной воды заломило зубы, однако на вкус она оказалась сладкой и живой, куда лучше, чем стоячая из колодца. Убедившись, что не обернулась лягушкой и пейзаж вокруг ничуть не изменился, я взобралась в седло, и мы неспешно тронулись в путь.

Бедность шла мне на пользу. На свадьбе Хоуп мы с Грейс были подружками невесты. Грейс выглядела хрупкой и изящной, Хоуп розовела от счастья и любви, а я постаралась хотя бы привести себя в порядок. Солнце и постоянная работа на свежем воздухе очистили за год мою кожу, а еще я загорела, постоянно расхаживая без шляпы, и загар шел мне куда больше, чем городская бледность. С тех пор как я перестала горбиться весь день над книгами, у меня появилась какая-никакая осанка, а заодно прибавилось сил, — впрочем, это женщине вроде и ни к чему. Грейс и Хоуп затмевали всех в любом окружении, а уж в деревенской глуши, где на одно симпатичное личико приходилось несколько простушек, тем более. Зато я куда лучше сливалась здесь с пейзажем, чем на блестящих городских приемах. Правда, я по-прежнему совсем не росла. В двенадцать сестры утешали меня, что со временем я дорасту до своих больших рук и ног, но в шестнадцать пора было уже переставать тешить себя надеждами. Впрочем, для здешней работы мои большие руки, которые теперь не было нужды втискивать в крошечные белые перчатки, оказались весьма пригодны, и в общем и целом я жила в ладу с собой. Не в последнюю очередь потому, что единственное зеркало в доме висело в комнате сестер.

В первую зиму мы очень беспокоились за Грейс, которая, казалось, никогда не оправится от потери любимого. Она так исхудала и осунулась, что иногда через нее можно было, по-моему, смотреть на огонь в камине. Однако по весне она начала оживать, и, хотя оставалась пока тише и молчаливее прежнего, худоба и бледность понемногу отступали. Грейс была главной помощницей во время подготовки и основной распорядительницей на самой свадьбе, и свадебный пир тоже готовила она. Если ее и печалили воспоминания о Робби, никто из гостей об этом не узнал — так весело она плясала, смеялась и пела, не забывая вовремя подливать пунш в большие чаши. Она даже позволила себе слегка пококетничать с молодым священником, венчавшим Хоуп и Жервена, и бедняга шел потом домой шатаясь, словно пьяный, хотя за весь день ничего крепче чая не пригубил.

А еще на свадьбе меня поцеловал Ферди — и я поняла, что приличный вид тоже имеет свою оборотную сторону. Ферди — долговязый и тощий парень старше меня на несколько лет, с мосластыми руками, большим носом и рыжим гнездом на голове — работал иногда у Жера подмастерьем в кузнице. Жер считал его толковым малым и с радостью нанял бы на постоянную работу, но не получалось. За последние месяцы мы с ним успели подружиться (в подмастерьях Ферди ходил с июня), он научил меня рыбачить, ставить силки на кроликов, а потом свежевать и разделывать попавшихся. Он мне нравился, а вот целоваться с ним — нет.

День свадьбы выдался ясным и теплым, после второй чаши пунша даже жарким. Венчали молодых в нашей крошечной гостиной, куда поместились только родные, Мелинда и еще несколько самых близких друзей, зато пировать потом пригласили весь городок. На телеге с Доброхотом привезли из «Грифона» большие столы и расставили на лугу вместе с нашим кухонным столом. Гости угощались хлебом с душистым маслом, пирогами, фруктами, вареньями и жарким, пунш и чай с молоком лились рекой. Скрипачей попросили принести скрипки, и все танцевали на лугу, а Хоуп с Жервеном, смеясь над шутками друзей, танцуя с гостями и благодаря их за искренние пожелания, не сводили глаз друг с друга. Свадьбу начали рано, понимая, что закончить придется на закате — как-никак назавтра снова приниматься за работу, да и страда близко, времени лишнего нет, даже на свадьбы. В прозрачных летних сумерках мы с Грейс, Молли и Мелиндой убирали со столов, и, хотя ноги уже подкашивались от усталости, с губ у нас не сходила счастливая улыбка.

На следующий день Ферди пришел повидаться со мной. Запинаясь и пунцовея, он извинился за вчерашнее (ярко-малиновые щеки забавно смотрелись с рыжими волосами) и умолял простить его. Я, разумеется, простила, чтобы он перестал извиняться, но с тех пор начала его избегать. Теперь Ферди, садясь с нами полдничать или случайно попадаясь мне в кузнице, неотрывно следил за мной взглядом, словно я пришла за ним в черном балахоне и с косой.

Жер, который не должен был замечать ничего вокруг, кроме прелестей молодой жены, все же уловил натянутость между своим подручным и младшей свояченицей. Однажды, когда мы с ним возили дрова, в передышке перед тем, как нагрузить последнюю охапку и отправить Доброхота с поклажей к дому, Жер почесал в затылке грязной рукой и сказал:

— Насчет Ферди…

Я напряглась. От тишины звенело в ушах.

— Ты не беспокойся, — наконец договорил Жервен. — Со всеми по-разному бывает.

Я подобрала какой-то прутик и рассеянно забросила его в повозку. Что именно «бывает», я не поняла и уточнять не стала бы ни за какие коврижки.

— Ясно. Спасибо! — добавила я, подхватив Доброхота под уздцы. Жер ведь хотел помочь.

Через десять месяцев после свадьбы, в мае, Хоуп родила прелестных близнецов. Первой появилась на свет девочка, которую Хоуп назвала Мерси, в память об умершей сестричке, хотя я в глубине души полагала, что ходячих добродетелей в нашем семействе уже достаточно. Мальчик получил имя Ричард, в честь отца Жервена. Мерси росла здоровой и улыбчивой, умиляя всех золотистыми кудряшками и встречая склоняющихся над колыбелькой внимательным взглядом ясных голубых глаз. Ричард родился тщедушным, лысым и сморщенным, плохо ел и первые полгода плакал не умолкая, а потом, наверное, устыдился, потому что плакать стал реже, отрастил пухлые розовые щечки и рыжевато-каштановый чубчик.

В конце сентября бродячий торговец, пришедший с юга, спросил в «Грифоне», не знают ли здесь человека по фамилии Вудхаус или другого, постарше, по фамилии Хастон, которые раньше жили в большом городе. Мелинда, внимательно оглядев гостя и выяснив, с чем он пожаловал, привела его к нам, и он вручил отцу запечатанное сургучом письмо.

Автором письма значился некий Фруэн — знакомый, которому отец вполне доверял. Он тоже был купцом, владел несколькими кораблями и в городе жил с нами по соседству. И вот теперь он сообщал в письме, что один из отцовских кораблей возвращается в порт — его видел собственными глазами капитан фруэновского судна, а за его слова Фруэн готов поручиться. Когда точно корабль придет в город, Фруэн не знает, но предлагает задержать его в порту до распоряжения либо личного приезда своего старого приятеля Хастона. И он с радостью приютит отца, пока тот будет улаживать дела.

После обеда мы собрались у камина в гостиной, и отец прочитал нам это письмо вслух. Повисла мрачная тишина. Помертвевшая Грейс — только отблески огня в камине озаряли белое как мел лицо — судорожно комкала передник на коленях. Даже близнецы притихли. Мерси, которую я держала на руках, глянула на меня своими большими голубыми глазами.

— Надо ехать, — подвел итог отец. Робби Такер встал перед нами как живой. — Том Брэдли будет здесь со дня на день, с ним и отправлюсь.

На том и порешили. Том приехал через неделю и сказал, что с радостью возьмет отца в попутчики. Однако из-за письма мы все ходили как в воду опущенные, и ни ясная осень, ни веселое агуканье малышей не могли развеять тревогу, которая после отъезда отца окутала нас, словно саван. Страшнее всего было смотреть на Грейс, снова побледневшую и осунувшуюся от беспомощной, отчаянной надежды, которую она не могла побороть.

Отец велел не ждать его до весны, когда легче станет обратный путь. Но холодным мартовским вечером, после внезапной пурги, укрывшей землю толстым слоем снега, входная дверь вдруг распахнулась и на пороге возник отец. Он пошатнулся, и вскочивший с места Жервен едва успел его подхватить, а потом дотащить до камина. Отец обмяк в кресле; только тут мы заметили в его безвольной руке розу — великолепную алую розу, невообразимо крупную и в пышном цвету.

— Вот, Красавица. — Он протянул цветок мне.

Я взяла розу слегка дрожащей рукой и воззрилась на нее в изумлении. Никогда не видела такой прелести.

Осенью, перед отъездом, отец спросил, что нам с сестрами привезти из города.

— Ничего не надо, — ответили мы. — Главное, сам возвращайся поскорее живой и здоровый.

— Да полно вам, дочки. Красивым девушкам всегда хочется красивых безделушек. Чего ваша душа просит?

Мы переглянулись, не зная, что ответить, а потом Хоуп рассмеялась и, поцеловав отца, воскликнула:

— Тогда привези нам жемчуга, рубины и изумруды, а то на ближайший королевский бал надеть нечего.

Тут уж засмеялись и все остальные, включая отца, но я заметила мелькнувшую в его глазах боль, поэтому подошла к нему чуть погодя.

— Знаешь, я придумала, что мне привезти. Я бы посадила розы вокруг дома — так что, если найдешь не очень дорогие семена, через несколько лет наш цветник разрастется на зависть всей Синей Горе.

Отец улыбнулся и пообещал поискать.

И вот теперь, пять месяцев спустя, мне холодил руку ледяной стебель розы. Мы застыли, как фигуры в живой картине, глядя на огромный алый цветок, с которого капал подтаявший снег. Порыв ветра из распахнутой двери заставил нас очнуться.

— Пойду налью ему воды, — сказала Грейс и отправилась на кухню.

Закрывая дверь, я заметила во дворе навьюченную лошадь, грустно стоящую в снегу. При виде меня она вскинула голову и навострила уши. Действительно, как я не подумала — ведь не с одной розой отец приехал, должна быть еще поклажа.

— Я ее распрягу. — Отдав цветок Грейс, я пошла к лошади, а Жер за мной следом — и очень кстати, потому что седельные сумки оказались на редкость тяжелыми.

Когда мы вернулись, отец пил спешно подогретый сидр, а комнату окутала густая, как снег за окном, тишина. Мы с Жером свалили сумки в угол у двери и думать о них забыли. Пока мы устраивались у камина, Хоуп опустилась на пол у отцовского кресла и, взяв отца за руки, ласково спросила:

— Что с тобой было после отъезда?

Он покачал головой.

— Это долгая история, а у меня сейчас нет сил, надо поспать.

Только теперь мы заметили, как он постарел и одряхлел, как запали его глаза. Он взглянул на Грейс.

— Прости, дочь, это был не «Ворон». — (Грейс поникла.) — Это оказался «Мерлин», он все-таки не утонул, как выясняется. — Отец умолк, и лишь отблески огня плясали на его изможденном лице. — Я привез немного денег и кое-какие вещи, так, по мелочи. — Мы с Жером удивленно оглянулись на тяжеленные, набитые битком седельные сумки, но ничего не сказали.

Грейс поставила розу в высокой глиняной кружке на каминную полку. Отец тут же обернулся туда, а вслед за ним и все мы.

— Как тебе, дочка? — спросил отец у меня. — Нравится?

— Да, папа, очень, — заверила я. — Она необыкновенная.

— Знала бы ты, какой ценой досталась мне эта безделица, — не отрывая завороженного взгляда от цветка, проговорил он.

От розы отделился алый лепесток, хотя она стояла все такая же свежая и крепкая. Плавно, словно перышко, покачиваясь в потоках теплого воздуха от камина, лепесток спланировал вниз, позолоченный отблесками пламени. Однако пола он коснулся с легким звоном, словно обронили монету. Жервен подобрал его — уже пожелтевшим — и с небольшим усилием слегка согнул пальцами.

— Золото… — тихо проговорил он.

Отец поднялся, кряхтя, словно у него ломило спину.

— Не сейчас, — покачал он головой, глядя на наши изумленные лица. — Завтра я вам все расскажу. Поможешь мне подняться в комнату? — попросил он Грейс.

Хоуп заложила камин, чтобы сохранить тепло до утра, и мы разошлись по спальням. Седельные сумки остались лежать неразобранными в углу у двери, и Жер даже не посмотрел на них, запирая на ночь дверь на засов.

Мне приснилось, что бегущий из леса ручей обратился в расплавленное золото и вместо того, чтобы журчать, струится по камням с шелковым шелестом, а над лугом кружит огромный красный грифон, накрывая дом тенью широких крыльев.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

Утром, после прошедшего в молчании завтрака, мы принялись за дела. Отец все еще спал. Поев, я зашла в гостиную взглянуть на розу. Она стояла на каминной полке — значит, хотя бы роза мне не приснилась. Золотой лепесток лежал рядом, там же, где оставил его вчера Жервен. Под моим пристальным взглядом он покачался слегка туда-сюда, — наверное, сквозняк. Роза не спешила раскрываться, она словно застыла в миг своего высшего великолепия. Легко верилось, что этот цветок, наполнивший всю комнату благоуханием, не завянет никогда. Выходя из дома, я осторожно прикрыла за собой дверь, чувствуя себя так, будто побывала в гостях у чародея.

В тот день Жер должен был подковывать норовистого жеребенка, и я обещала помочь, поэтому, ухаживая за лошадьми, то и дело поглядывала в окно конюшни, не ведут ли строптивца. Я спешила, ведь за то время, что у меня уходило на одного коня, надо было управиться с двумя. Однако, чистя отцовскую лошадь, я заметила нечто странное и в недоумении опустила щетку. На крупе, у самого основания хвоста, виднелись пять круглых отметин — словно от седла или сбруи. Откуда им взяться в таком месте? Четыре пятна выстроились дугой, а пятое под ними и чуть в стороне — словно отпечатки пятерни. Но что же это за рука такая громадная? Я приложила для сравнения ладонь — моя гораздо мельче.

От прикосновения лошадь задрожала и испуганно вскинула голову, кося глазом так, что мелькнул белок. Смирная и воспитанная, она вдруг впала в настоящую панику, и успокоить мне ее удалось не сразу.

Строптивый жеребенок прибыл в середине утра. Битые два часа я то висела на его недоуздке и мурлыкала в ухо колыбельную, то держала на весу его ногу (скрестную от той, которую подковывал Жервен), чтобы все силы строптивца уходили не на проказы, а на удержание равновесия.

Отец появился из дома к полудню. Выйдя на крыльцо, он вдыхал воздух полной грудью и оглядывался вокруг, словно пробыл в отъезде несколько лет, а не месяцев, или словно хотел наглядеться перед еще худшей разлукой. Судя по походке, хороший сон его приободрил, а уж вблизи перемены по сравнению со вчерашним оказались поистине разительными. Я отвлеклась от жеребенка, и строптивец, конечно, дернулся.

— Держи крепче, что же ты? — крикнул Жервен, выпустив копыто.

Я виновато оглянулась и увидела, с каким замешательством он смотрит на вошедшего отца. Я, наверное, минуту назад смотрела так же.

Отец не просто выспался и отдохнул — казалось, он за ночь сбросил лет пятнадцать или двадцать. Глубокие морщины на лице разгладились, пропал близорукий прищур, появившийся в последние годы, глаза вновь были ясными и зоркими. Даже седые волосы словно стали гуще, и в походке появилась молодая пружинистость.

Отец улыбнулся, не замечая ничего странного в наших недоуменных взглядах.

— Простите, если помешал. Вы ведь не обидитесь, если я сегодня просто поброжу по дому? Отвык я что-то в разлуке. А за работу примусь завтра, обещаю.

Мы, конечно, заверили его, что он волен распоряжаться собой как хочет, и он отправился дальше. В повисшей тишине жеребенок настороженно запрядал ушами, подозревая, что мы задумываем учинить с ним очередную пакость.

— Сегодня он пободрее, да? — отважилась я наконец.

Жер кивнул. Потом взял клещами остывшую подкову и сунул в горн. Мы оба смотрели, как розовеет раскаляющийся металл.

— Интересно, что там в седельных сумках? — задумчиво протянул Жервен, но больше о загадках мы не говорили. Подкованного жеребенка, который высоко поднимал ноги в новой «обуви» и, дурачась, раскидывал быстро тающий снег, я отвела в конюшню, дожидаться хозяина.

Только после ужина папа наконец поведал нам свою историю. Мы все устроились у камина в гостиной, старательно изображая безмятежность и поглощенность делами, когда отец отрывал взгляд от пляшущего в очаге пламени. Он один сидел без дела, и ему одному не передалась общая тревога. Улыбнувшись нам по очереди, он сказал:

— Спасибо вам за терпение. Я попытаюсь рассказать, что со мной приключилось, хотя конец моей истории, возможно, покажется невероятным. — Улыбка померкла. — Мне и самому уже с трудом верится, особенно теперь, когда я снова живой и невредимый сижу в тепле, среди родных и близких.

Он надолго умолк, и мы увидели, как его окутывает вчерашняя печаль. Роза благоухала так, что запах делался почти зримым и, казалось, окрашивал в розовый пляшущие на стенах отблески пламени.

Отец приступил к повествованию.

О городских делах рассказывать оказалось почти нечего, к сожалению. Путешествие на юг далось легко и заняло семь недель. По прибытии отец отправился прямиком к своему знакомому, Фруэну, который обрадовался ему и принял весьма радушно. Однако, несмотря на теплый прием, отец чувствовал себя не в своей тарелке. Он отвык от городской жизни.

Корабль опередил отца на неделю, и товар уже успели перевезти на склад. В прежние, зажиточные дни отец даже не принял бы этот мизерный груз в расчет, но с помощью Фруэна удалось выручить за него неплохие деньги, которых хватило расплатиться с капитаном и командой и даже немного осталось. Капитан Бразерс, потрясенный переменами, постигшими хозяина, рвался снова выйти в море и вернуть нам былое благополучие. (Ремонт «Мерлину» если и требовался, то самый обычный, в котором нуждается любое десятилетнее деревянное судно после пятилетнего плавания.) Однако отец отказался. Он объяснил Бразерсу, что уже слишком стар и ему не вскарабкаться снова на высоченную гору. Пусть его жизнь лишена былой роскоши, в ней есть свои радости, и семья живет под одной крышей, что тоже хорошо.

— Забавно, — протянул он задумчиво, обращаясь к нам. — Сперва мне было неуютно ходить пешком по улицам, по которым раньше меня возили в карете с кучером, но потом я понял, что не очень и переживаю. Кажется, я вошел во вкус деревенской жизни. Надеюсь, дочки, я не слишком к вам несправедлив.

Хоуп, сидящая вне поля отцовского зрения, посмотрела на свои тонкие руки, покрасневшие и огрубевшие от работы по дому, однако ничего не сказала, только улыбнулась иронически.

«Мерлин» был крепким и добротным кораблем, пусть не таким большим и роскошным, как строят сейчас, и отец принялся искать на него покупателя. Ему повезло, покупатель нашелся почти сразу — молодой капитан, работавший у Фруэна и решивший приобрести судно в собственность. К тому времени отец прожил в городе месяц и начал подумывать о возвращении домой. О «Белом вороне» ничего разузнать не удалось, равно как и о других кораблях, которые числились пропавшими без вести уже два года, с тех пор, как мы покидали город. Десять моряков с «Ветродуя» и «Стойкого» прибыли домой лишь полгода назад, в их числе был и третий помощник, известивший нас когда-то о несчастье, постигшем маленькую флотилию.

На деньги, вырученные от продажи «Мерлина», отец решил купить лошадь и пуститься домой на север в одиночку. Зима стояла довольно мягкая, а в городе ему делалось все неуютнее, тяготило безделье, совестно было жить нахлебником у Фруэна и злоупотреблять его гостеприимством. Поэтому, не выдержав, отец отправился на конюшню к Тому Блэку, и Том с радостью продал ему выносливого коняшку, способного выдержать долгий путь и окупить свое содержание в Синей Горе. Том заинтересованно расспрашивал про Доброхота и ничуть не оскорбился, узнав, что тот снискал славу тяжеловоза. «Я же говорил: что она ему велит, то он и сделает, — напомнил Том. — Передавайте от меня привет всем, особенно двум новорожденным».

Через несколько дней отец отправился в путь и преодолел его достаточно быстро — к концу пятой недели над знакомыми холмами показались струйки дыма из труб Гусиной Посадки. Однако в тот же вечер небо затянуло серыми тучами, и поутру повалил снег. Отец переночевал в «Пляшущей кошке» и с рассветом отправился дальше напрямик через лес, уверенный, что между Гусиной Посадкой и Синей Горой заблудиться негде. Отцу не терпелось попасть домой, а объездная дорога отняла бы у него несколько драгоценных часов.

Пурга налетела откуда ни возьмись. В мгновение ока пушистые белые хлопья завертелись в дикой пляске, и даже уши коня с трудом угадывались в этой кутерьме. Отец продолжал путь, потому что укрыться было негде, и вскоре заблудился.

Конь начал спотыкаться, словно на невидимых кочках. Снег слепил глаза. Отец предоставил коню по мере сил нащупывать дорогу, а сам только закрывался рукой от резкого ветра и снега. Он не знал, сколько проехал так, когда ветер вдруг стих. Отец опустил руку и огляделся. Снег ложился мягко, почти ласково, укутывая шалью сосновые лапы. Вокруг был сплошной лес, куда ни глянь, одни высоченные деревья, сплетающиеся ветвями в вышине.

Через некоторое время между деревьями показалась тропинка. Едва заметная, узкая, занесенная снегом, она протянулась между норами, гамаками из ветвей и темными стволами белой, на удивление ровной лентой — словно дорожку раскатали. Для заблудившегося путника крохотный намек на тропинку — уже надежда. Даже уставший отцовский конь воспрянул духом, когда отец направил его в просвет между деревьями, — вскинул голову и зашагал бодрее.

Вскоре тропка раздалась вширь — карета проехала бы свободно, приди кому-то в голову гнать карету в глухие леса вокруг Синей Горы. В конце концов она уперлась в зеленую изгородь — высокую, в два раза выше всадника на лошади, шипастую, поросшую остролистом. Изгородь тянулась в обе стороны, и края ее терялись в темной чаще. Посередине, как раз там, куда уперлась тропинка, тускнели серебристые ворота. Спешившись, отец постучал, затем поаукал, но никто не откликнулся. Мертвая тишина, и никого кругом. В отчаянии он тронул щеколду, и та вдруг отодвинулась, а ворота беззвучно распахнулись. Усталость пересилила опасения, да и конь нуждался в отдыхе, поэтому отец снова сел в седло и въехал в ворота.

Перед ним расстилался ковер из нетронутого снега. Вечерело, солнце клонилось к закату. Словно в ответ на мысли отца, закатный луч осветил башни над садовыми деревьями, росшими посреди безлюдного белого поля. Башни возвышались над большим серым замком, который сейчас, в свете заката, казался кроваво-красным и напоминал зверя перед прыжком. Однако стоило отцу протереть глаза, и наваждение развеялось. Легкий ветерок скользнул по лицу, будто знакомясь, и пропал. При виде человеческого жилья в душе отца снова затеплилась надежда.

В коротких зимних сумерках конь довез его до самого сада, а когда они выбрались с другой стороны, ближе к замку, вдруг дернулся и зафыркал. Впереди раскинулся парк с живописными камнями, зелеными изгородями, газонами, беломраморными скамейками и цветущими клумбами. Нигде не было ни снежинки. Отец рассмеялся, решив, что от усталости начал грезить наяву. Но в лицо повеяло теплом, и отец откинул капюшон, расстегнул ворот плаща и вдохнул полной грудью. В воздухе разливался благоуханный аромат цветов, а тишину нарушало лишь журчание ручьев в саду. Повсюду горели светильники — на черных или серебряных резных столбах, на ветвях низкорослых деревьев, — окутывая сад ровным золотистым сиянием. Сидя на лошади, отец завороженно вертел головой и опомнился, только когда конь остановился у одного из крыльев замка. Впереди светился прямоугольник гостеприимно открытой двери, ведущей, судя по всему, в конюшню.

Отец помедлил, покричал хозяев, и снова никто не откликнулся, однако он уже и не ждал ответа. Осторожно спешившись, отец осмотрелся, а потом отважно расправил плечи и повел коня внутрь, словно ему каждый день доводилось бывать в заколдованных замках. Когда дверца первого стойла сама собой отодвинулась при его приближении, он лишь сглотнул раз-другой и храбро шагнул с конем через порог. Внутри ждали свежие опилки и сено в подвесной кормушке, по мраморному желобу в мраморную чашу поилки лилась вода и вытекала через мраморный водосток, а в яслях поднимался пар над теплыми отрубями. «Спасибо!» — сказал отец в пустоту и внезапно почувствовал, что она хоть и молчит, но слушает, как живая. Он расседлал коня. Откуда ни возьмись на противоположной стенке появились полки с крючками для сбруи. Кроме отца и лошади, там не было ни души, хотя в длинном ряду стойл мог бы поместиться целый табун.

Запах теплых отрубей напомнил отцу, что он и сам проголодался. Он вышел из конюшни и прикрыл за собой дверь. На противоположной стороне парадного двора, образованного двумя крыльями замка, тотчас же, словно только и ждала отцовского взгляда, раскрылась другая дверь. Он пошел к ней, миновав по дороге парадный вход — две массивные стрельчатые двери футов двадцать высотой и еще двадцать шириной, окованные железом и позолоченные. Обрамляла двери арка в шесть футов шириной, из того же тусклого серебра, что и въездные ворота, однако не ажурная, а барельефная, с каким-то замысловатым сюжетом. Впрочем, отец не стал останавливаться и разглядывать. Его манила другая дверь, привычных человеческих размеров. Без лишних раздумий он вошел внутрь и очутился в огромном зале, освещенном свечами в шандалах и в огромных, свисающих с потолка люстрах. По одной из стен горел огонь в очаге, куда поместился бы медведь на вертеле. Отец благодарно принялся греться — он продрог с дороги, а в замке, если не считать фигурного сада, отовсюду веяло холодом.

У камина уютно пристроился стол, накрытый на одного. Стоило отцу обернуться, как обитый красным бархатом стул услужливо отодвинулся, приглашая сесть; с блюд поднялись колпаки, а в фарфоровый заварочный чайник из ниоткуда полился кипяток. Отец медлил в нерешительности. Хозяина нигде не было видно — вообще не было видно ни одной живой души, ни ходячей, ни летающей, даже птиц в саду. Но где-то же прячутся те незримые слуги, которые так радушно его встречают? Кто их разберет, эти заколдованные замки, — вдруг владелец живет один, и слуги по ошибке приняли случайного путника за своего хозяина, который будет очень зол, когда обнаружит оплошность? А может, яства на столе тоже заколдованы и он превратится в жабу — или заснет на сто лет? Стул нетерпеливо качнулся, а чайник, приподнявшись, плеснул в просвечивающую фарфоровую чашечку ароматнейшего чая. Голод взял свое. Вздохнув, отец сел за стол и с аппетитом поел.

Отужинав, он заметил в углу невидимую прежде застеленную кушетку. Отец разделся, лег и тут же забылся глубоким сном без сновидений.

Проспал он обычные восемь часов. Стояло раннее утро, и солнце еще не показалось над убеленными макушками лесных деревьев. Сквозь высокие узорные окна сочился, разливаясь по полу, серый утренний свет. Одежду свою отец нашел вычищенной и аккуратно сложенной на спинке красного бархатного стула. Вместо прежней грубой рубахи лежала сорочка тонкого полотна. Башмаки и брюки выглядели как новые, а с плаща волшебным образом исчезли все прорехи и пятна, полученные в долгой дороге. На маленьком столике ждал завтрак — чай, гренки и яйцо-пашот. В хрустальной чаше плавала головка рыжей хризантемы.

Хозяин все не показывался, и беспокойство одолело отца с новой силой. Ему бы стоило уже отправляться в путь, но совестно было уезжать, не поблагодарив за гостеприимство. К тому же он по-прежнему не ведал, где находится, и хотел бы спросить дорогу. Он вышел из зала и отправился в конюшню. Там он нашел отдохнувшую лошадь, мирно таскающую сено из кормушки. Сбрую, которую он вчера повесил на стенку стойла, за ночь привели в порядок и починили, а все пряжки и кольца начистили до блеска. Отец снова вышел во двор и оглянулся, потом завернул за угол, где виднелись деревья и клумбы второго парка, за которым простирались луга. Снег пропал, как не бывало, и все вокруг зеленело, словно в июне. За лугом чернела стена леса. Отец прищурился, напрягая зрение, и вдалеке, словно подмигивая, блеснула серебристая искра — очевидно, еще одни ворота. «Отлично, — сказал отец вслух. — Туда и направлюсь».

Он вернулся в конюшню и оседлал коня — тот посмотрел на него с укоризной. Перед отъездом отец в последний раз окинул взглядом двор, а потом, повинуясь внезапному порыву, приподнялся в стременах и отвесил поклон большим парадным дверям. «Благодарю от всей души, — сказал он. — После ночи, проведенной здесь — надеюсь, я проспал всего одну ночь, — я чувствую себя куда лучше, чем за многие годы. Спасибо!» Ответа не последовало.

Конь неспешно потрусил через парк молодецким пружинистым шагом. Настроение у отца было таким же легким и беззаботным. Даже лес его не пугал, отец не сомневался, что теперь без труда найдет дорогу и, возможно, уже к вечеру обнимет родных и близких. От приятных раздумий его отвлекла попавшаяся по правую руку стенка небольшого садика. Низкая, в пояс высотой, эта стенка была увита прекраснейшими и необычайно крупными плетистыми розами. Сад оказался розарием — за розовой оградой росли ряды кустовых роз: белых, красных, чайных, розовых, огненных и бордовых почти до черноты.

Этот розарий чем-то отличался от остальных садов и парков, раскинувшихся вокруг замка, но чем — отец не мог уловить. Ухоженность и тишина царили в замке и прилегающих землях повсюду, но здесь чувствовалась какая-то особая умиротворенность, отраженная в каждом лепестке. Отец не мог проехать мимо.

Он спешился и вошел внутрь через проем в стенке, держа лошадь в поводу. Запах роз дурманил не хуже мака. Несмотря на устилающий землю ковер из лепестков, ни один цветок не выказывал признаков увядания: все розы, от бутонов до полностью раскрывшихся, поражали изумительной свежестью. Ни один из лежащих на земле лепестков не помялся под отцовским башмаком или конским копытом.

— Я не смог найти для тебя семена роз в городе, Красавица, — продолжал отец. — Пионы, бархатцы, тюльпаны — сколько угодно, их я купил, но розы продавались либо срезанные, либо саженцами. Я уже представлял, как повезу тебе куст в седельной сумке — будто похищенного младенца.

— Ничего страшного, что не привез, отец, — успокоила я его.

Однако в розарии, глядя на все это цветущее великолепие, он вспомнил о невыполненной просьбе младшей дочери и подумал: до дома всего день пути. Что, если сорвать одну розу? Один-единственный черенок? Неужели не выдержит она, если хорошенько укутать и везти со всей осторожностью? Такие красивые цветы, прекраснее, чем росли в городском саду, — да что там, отец в жизни не видел ничего прекраснее. С этими мыслями он нагнулся и сорвал пламенеющую алую розу.

Раздался дикий звериный рык — человеческая глотка не способна исторгнуть такие звуки. Конь в страхе попятился и чуть не встал на дыбы.

— Кто ты такой, что крадешь дорогие моему сердцу розы? Такова твоя благодарность за ночлег и стол? Ну уж нет, ты поплатишься за свое злодеяние!

Конь застыл, обливаясь потом, а отец обернулся на грубый хриплый голос и увидел страшное Чудище за дальней стеной розария.

— Клянусь, сударь, — дрожащим голосом начал отец, — я безмерно благодарен вам за гостеприимство и смиренно прошу простить меня. Я и подумать не мог, что вас оскорбит мое желание взять с собой скромный сувенир на память о вашей любезности.

— Льстивые речи, — прорычало Чудище, перешагивая ограду, словно порог. Оно ходило на двух ногах, как человек, и одевалось по-человечески — в черные сапоги и камзол из синего бархата с кружевными манжетами. От этого делалось еще страшнее, и страшно было слышать человеческий голос из звериной пасти. Конь в панике натягивал поводья, готовый задать стрекача. — Но лесть не спасет тебя от заслуженной кары.

— Горе мне! — Отец пал на колени. — Умоляю, пощадите! И без того немало бед выпало на мою долю.

— Наверное, они и лишили тебя совести — как ты собирался лишить меня моей драгоценной розы! — проревело страшилище, однако приготовилось слушать, и отец в отчаянии поведал ему о своих злоключениях.

— И так горько стало мне, что не сумею привезти своей дочери, Красавице, ту малость, о которой она просила. Вот и решил я, увидев ваш великолепный розарий, захватить розу ей в подарок. Великодушно прошу пощадить меня, сударь, ведь теперь вы видите, что я сорвал цветок не со зла.

Чудище задумалось.

— Я сохраню твою никчемную жизнь при одном условии: ты отдашь мне одну из своих дочерей.

— Нет! — вскричал отец. — Не бывать этому! Может, я выгляжу в ваших глазах бессовестным, но не настолько ведь, чтобы покупать свою жизнь ценой жизни собственной дочери.

Чудище мрачно усмехнулось:

— Гляжу, купец, ты не совсем пропащая душа. Тогда знай: твоей дочери нечего опасаться в моих владениях. — Чудище обвело широким жестом просторные луга и замок посередине. — Но если она придет, пусть приходит по доброй воле, из любви к тебе и желания спасти твою жизнь, отважно решившись на разлуку с тобой и с тем, что ей дорого. Только на таких условиях я ее приму.

Он умолк, и в наступившей тишине слышен был только лошадиный храп. Отец смотрел на Чудище, не в силах отвести глаз, а Чудище оторвалось от созерцания своих угодий и посмотрело на отца.

— Даю тебе месяц. По истечении срока ты должен вернуться — с дочерью или без. Замок отыщешь легко: надо лишь заблудиться в чащобе, он сам тебя притянет. И не пытайся улизнуть. Если через месяц ты не явишься, за тобой явлюсь я.

Отец не нашел что ответить. У него оставался месяц на то, чтобы попрощаться с родными и любимыми. Он вскарабкался в седло — с трудом, потому что конь рядом с Чудищем никак не хотел стоять смирно.

Когда он уже подобрал поводья, Чудище вдруг шагнуло вперед.

— Отвези розу Красавице — и до встречи. Тебе туда. — Оно указало на блестевшие вдали серебристые ворота.

Отец уже и думать забыл о розе. С опаской он принял ее из лап Чудища, а оно, со словами: «Не забудь же свое обещание!» — шлепнуло отцовского коня по крупу. Истошно заржав, конь скакнул вперед и понесся через луг, будто улепетывая от верной гибели. Ворота распахнулись сами, и тем же бешеным галопом конь помчался по лесу, только снег летел из-под копыт. Лишь в лесу отец смог кое-как утихомирить перепуганное животное и заставить ехать помедленнее.

— Остаток пути я почти не помню, — закончил отец. — Снова пошел снег. В одной руке я сжимал поводья, в другой — розу. Очнулся, только когда конь выбрался на опушку и я узнал наш дом на лугу.

Отец умолк и, словно не в силах глядеть на нас, отвернулся к огню. Тени от неутомимого пламени закружили розу в хороводе, и она будто кивала своей алой головкой, подтверждая рассказ отца. Мы все сидели как громом пораженные, сознавая лишь одно: в дом снова пришла беда. Мы словно вернулись в тот день, когда узнали о внезапном разорении. Тогда мы еще не представляли, чем обернется для нас потеря состояния и дома, но сразу оцепенели от нехорошего предчувствия. Теперь дело обстояло стократ хуже — речь шла о жизни отца.

Не знаю, сколько длилась эта тишина. Я посмотрела на розу, безмолвно и безмятежно алевшую на камине, и вдруг услышала собственный голос:

— Когда выйдет срок, отец, я вернусь в замок с тобой.

— Нет! — вскричала Хоуп.

— Никто туда не вернется, — заявила Грейс.

Жервен, нахмурившись, уставился в пол. Отец не отрывал взгляда от пламени в камине.

— Кто-то должен туда вернуться, Грейс, — наконец проговорил он. — Но я поеду один.

— Нет, — возразила я.

— Красавица! — взмолилась Хоуп.

— Отец, — настаивала я, — Чудище ведь пообещало, что не тронет меня.

— Мы не можем рисковать твоей жизнью, дочка.

— Гм. А твоей, выходит, можем?

Отец понурился:

— Она и так на исходе. А ты молода. Спасибо за предложение, но я вернусь один.

— Я не предлагаю. Я еду.

— Красавица! — прикрикнула на меня Грейс. — Прекрати, отец, зачем вообще кому-то ехать? Не явится же Чудище за тобой сюда в самом деле. Здесь тебе ничто не грозит. Его владения кончаются за воротами.

— Вот именно, — подхватила Хоуп. — Жер, скажи им. Может, они хоть тебя послушают.

Жервен вздохнул:

— Прости, Хоуп, сердце мое, но я вынужден согласиться с отцом и Красавицей. Давши слово — крепись.

Хоуп ахнула и, залившись слезами, уткнулась в плечо Жервена, который принялся гладить ее по каштановым волосам.

— Если бы не роза, я и сам бы нипочем не поверил… Это я виноват. Надо было предостеречь вас получше, — тихо сокрушался Жервен. — О том, что в лесу нечисто, рассказывали еще деды и прадеды. Надо было мне прислушаться.

— Ты прислушался. Ты же велел нам не ходить в лес, предупреждал, что он древний и опасный и что о нем много странных слухов бродит…

— Нет, парень, ты тут ни при чем, — заверил отец. — Не казни себя. Это моя дурная голова повела меня через лес в пургу. Виноват я один и никто больше, мне и расплату нести.

— Слухи… — проговорила Грейс. — Мы с Хоуп слышали, что в лесу живет Чудище, страшилище, которое поедает всех тварей, бегающих и летающих, и поэтому в лесу нет дичи. А еще оно заманивает путников на погибель. И оно очень, очень древнее, как холмы вокруг, как деревья в лесу. Мы ничего вам не рассказывали, потому что боялись, вы нас засмеете. Это нас Молли предостерегала, чтобы мы не ходили в лес.

Я оглянулась на Жера. За два года мы ни разу не возвращались к тому, о чем он рассказал мне той первой осенью.

Хоуп перестала плакать:

— Да, мы думали, это все чепуха. А ходить в этот жуткий лес у нас и без того не было ни малейшего желания. — По щекам сестры вновь заструились слезы, однако она выпрямилась, прижимаясь к Жервену, обнимавшему ее за плечи. — Ох, отец, неужели ты не можешь взять и остаться?

Отец покачал головой.

— А что в ваших седельных сумках? — вдруг спросил Жервен.

— Да ничего особенного. Немного денег — я думал купить корову, чтобы не возить молоко для малышей из города, но, боюсь, там и на корову едва хватит.

Жервен встал, не выпуская руку Хоуп, и склонился над седельными сумками, со вчерашнего вечера лежавшими в углу. Грейс и Хоуп, всегда исправно следившие за порядком в доме, почему-то не решились их тронуть.

— Когда мы с Красавицей вчера их тащили, они показались мне тяжеловатыми.

— Разве? Да нет же. Откуда там тяжесть? Они почти пустые. — Преклонив колени рядом с Жервеном, отец расстегнул одну из сумок и с изумлением вытащил две дюжины превосходных восковых свечей, льняную скатерть с изящной кружевной каймой, несколько бутылок выдержанного вина и бутылку еще более выдержанного бренди, серебряный штопор с головой грифона (красные глаза подозрительно напоминали рубины). Бережно завернутый в кожаный кисет, на свет появился нож с костяной ручкой в виде вытянувшегося в прыжке оленя, заложившего за спину ветвистые рога. Дно мешка по самое запястье наполняли монеты — золото, серебро, медь, латунь. Под грудой монет скрывались три деревянные шкатулки, на полированных крышках которых блестели инкрустированные перламутром инициалы — Г., Х. и К.

— Грейс, Хоуп и Красавица… — догадался отец и раздал шкатулки.

Сестры принялись извлекать одно за другим золотые ожерелья, жемчуга, бриллианты и изумруды, серьги с топазами и гранатами, сапфировые браслеты и опаловые перстни. Вскоре на домотканых подолах заискрились груды самоцветов.

Моя шкатулка была до краев наполнена коричневато-зелеными неровными катышками. Я зачерпнула горсть, и они с шелестом заструились сквозь пальцы обратно в шкатулку. И тут меня осенило.

— Семена розы! — рассмеялась я радостно. — А Чудище, оказывается, с юмором! Мы бы с ним, кажется, поладили.

— И не думай, Красавица! — осадил меня отец. — Я никуда тебя не пущу.

— Как, интересно? Привяжешь? Я поеду. Более того, если ты прямо сейчас не пообещаешь взять меня с собой, когда выйдет срок, я убегу сегодня же ночью, как только все заснут. Ты ведь сам говорил, замок найти легко — достаточно всего лишь заблудиться в чащобе.

— Слышать невыносимо! — заявила Хоуп. — Должен же быть какой-то выход.

— Нет никакого выхода, — покачал головой отец.

— И ты согласен? — спросила Грейс Жервена; он кивнул. — Тогда придется и мне поверить, — медленно проговорила она. — Кто-то должен поехать. Но не обязательно ты, Красавица. Я могу.

— Нет, — возразила я. — Розу сорвали для меня. Я младшая. И самая некрасивая. Не большая потеря для хозяйства. И потом, Хоуп без тебя туго придется с малышами, а я гожусь только дрова рубить и грядки полоть. С этим любой деревенский парень справится.

Грейс посмотрела на меня долгим пристальным взглядом.

— Ты же знаешь, я кого хочешь переспорю.

— Да, вижу, настроена ты решительно. Только не понимаю почему.

Я пожала плечами:

— Мне уже восемнадцать. Самый возраст для приключений.

— Я не могу… — начал отец.

— На вашем месте я бы ей уступил, — вмешался Жервен.

— Да ты понимаешь, что говоришь? — вскричал отец, вскакивая и роняя на пол опустевшую кожаную суму. — Я видел это Чудище, это страшилище, этот кошмар — а ты нет! И ты предлагаешь мне спасать свою жалкую жизнь ценой жизни моей младшей дочери, твоей сестры?

— Это ты не понимаешь, папа, — возразила я. — Я ведь не на заклание себя отдаю, я лишь хочу выручить тебя. А страшилищу, по крайней мере, не чуждо благородство, так что я не боюсь. — (Отец изменился в лице, словно увидел отражение Чудища в моих глазах.) — Не может быть злым тот, кто так любит розы.

— Но чудище есть чудище. Зверь лесной, — безнадежно увещевал отец.

— Разве зверя нельзя укротить? — спросила я, видя, что он сдается, и желая утешить.

Отец посмотрел так же, как несколько минут назад смотрела Грейс.

— Ты же знаешь, я кого хочешь переспорю, — повторила я, баюкая на коленях деревянную шкатулку.

— Да, дочка, знаю. И жалею об этом, как никогда, — с тяжким вздохом ответил он. — Ты просишь невозможного — но и невозможное случается. Будь по-твоему. Когда выйдет срок, мы поедем вместе.

— Ты не увидишь, как зацветут твои розы… — пробормотала Хоуп.

— Я посажу их завтра же. Они тоже заколдованные, а значит, если повезет — увижу.

ГЛАВА 2

Ночью мне не спалось. Отец, согласившись взять меня с собой в замок, когда выйдет отпущенный срок длиной в месяц, поднялся к себе, не вымолвив больше ни слова. Я отправилась на чердак почти сразу же, опасаясь расспросов и чувствуя напряженную тревожную тишину за спиной.

Я села на кровать и стала смотреть в окно на серебристо-черный безмолвный и безмятежный лес. В его молчаливом спокойствии не было ничего мрачного или угрожающего. Он надежно скрывал свои тайны, непостижимые здравому смыслу и воображению.

Итак, мне удалось настоять на своем. Я отправлюсь в замок и потребую от Чудища принять жизнь дочери взамен отцовской. Мне вспомнилось недоумение Грейс и затравленный взгляд отца. «Откуда такая решимость?»

— Хотела бы я знать… — пробормотала я вслух. В решении своем я не сомневалась, никто, кроме меня, на эту роль не подойдет, но, даже если предположить, что мной движет чувство долга, непонятно, чем вызван столь решительный настрой.

Шкатулку со своим инициалом я прихватила с собой наверх и высыпала ее содержимое на постель. Темные шарики с тихим шорохом покатились по одеялу, поблескивая в лунном свете. Последним из шкатулки выпало что-то тяжелое, льдисто-желтое и, подскакивая, покатилось по кровати, раскидывая высыпанные семена. Я подобрала его. Это оказалось кольцо — в форме грифона, как и серебряная ручка штопора, найденного в седельной сумке. Только этот грифон оказался золотым, и в открытой его пасти мерцали ледяными искорками бриллиантовые клыки. Ободок кольца образовывали расправленные крылья грифона, смыкавшиеся внизу, со стороны ладони. Мифический зверь пятился, вытягивая когти и запрокидывая голову на длинной шее, но страха и отвращения он не внушал — в его изящных изгибах читались лишь благородство и доблесть. Я надела кольцо на палец (оно село как влитое) и сгребла семена обратно в шкатулку. Спать мне осталось несколько часов, а бродить потом весь день невыспавшейся я себе позволить не могла. Тем более после сегодняшнего разговора. Моя рука замерла над крышкой шкатулки. Остается четыре недели. Три недели и пять дней.

Мне приснился замок, про который рассказывал отец. Я спешила куда-то по длинным коридорам с высокими потолками. Что-то искала, боясь, что не успею найти. Я не плутала по замку, нет, я знала дорогу и решительно заворачивала за углы, поднималась и спускалась по лестницам, открывала двери; не задерживаясь, проходила через восхитительно красивые покои с фресками на потолках, картинами на стенах и резной мебелью. Та, которой все это снилось, терялась в догадках и недоумевала, но та, что во сне, упорно продолжала свои поиски, тревожась все сильнее, пока с первыми лучами солнца я не проснулась, дрожа и ощупывая свое лицо. Поспешно одевшись, я все же сняла после краткого раздумья кольцо с грифоном и спрятала под подушку (непонятно зачем — кроме меня, в эту каморку на чердаке все равно никто не входил). Башмаки я зашнуровывала на ходу и преуспела не слишком — пришлось перешнуровывать за завтраком.

За столом царила та же напряженная тишина, что и накануне, с одним-единственным отличием: вчера нас пугала неизвестность, а сегодня мы уже знали, какая беда нас ждет, но страшились ее не меньше. Во время завтрака все молчали, кроме двойняшек. Первой встав из-за стола, я без особой надежды посмотрела в окно. Снег, который намела пурга, почти весь растаял под пригревшим вчера солнцем, а остатки скоро исчезнут без следа, как подсказывал коснувшийся моей щеки теплый ветерок, но земля еще слишком твердая, чтобы сажать цветы. Даже если мне и удастся проковырять заступом несколько лунок, семена все равно не прорастут в такой мерзлой земле. Хотя с другой стороны, они ведь волшебные… Будь что будет.

Позаимствовав у Жервена заступ и вооружившись лопатой, я принялась копать узкую неглубокую канавку вокруг дома, прямо под стеной, надеясь, что земля там чуть теплее, чем на открытом лугу или в саду. К обеду, изрядно запыхавшись, я все же посеяла семена и засыпала их землей. Семян хватило с избытком, даже осталось на конюшню и кузницу — по одной стенке. И хотя я провозилась с розами все утро, вместо того чтобы заниматься лошадьми и колоть дрова, никто мне ничего не сказал.

Однако за обедом Грейс не выдержала.

— Меня мучает наше вчерашнее решение — точнее, решение, которое Красавица за нас приняла. Хотя мы все пытаемся о нем не думать. Сестрица, я не берусь тебя отговаривать, — Грейс замялась, — но вдруг мы чем-нибудь можем помочь? Вдруг, например, ты хочешь что-нибудь взять с собой? — По ее голосу я поняла, что она протягивает мне спасительную соломинку — точнее, шелковую нить, из которой мне предстоит сплести мост через пропасть.

— Там будет одиноко… — робко поддержала ее Хоуп. — Даже птичьего пения не услышишь. — Наш кенарь как раз огласил комнату звонкой трелью, возвещая приход ранней весны.

Я молча смотрела в тарелку с супом. Что мне брать с собой? Что у меня есть, кроме двух смен одежды? Платье, которое я надевала на свадьбу Хоуп, оставлю тут — из него можно выкроить что-нибудь малышам. Юбка, в которой я хожу в церковь, подойдет кому-нибудь из сестер, надо будет только слегка перешить. Если Чудище хочет видеть меня нарядной, пусть присылает собственного портного. Я вспомнила, как отец рассказывал про бархат и кружева, и перед глазами тотчас же встала другая картина: во сне я бежала по замку в пышном платье с расшитыми юбками и в мягких кожаных туфлях. Я будто снова почувствовала их на ноге вместо своих побитых башмаков, но больше ничего не изменилось — передо мной стояла все та же тарелка супа. Я поболтала в нем ложкой, перемешивая узор из моркови, фасоли и лука.

— Может, хотя бы Доброхот ей скрасит одиночество, — высказался Жервен.

Я подняла глаза:

— Вообще-то, я собиралась доехать на нем только до замка, а потом отослать обратно с отцом. Как вы тут без коня?

— «Вздор, барышня. Он зачахнет, если ты уедешь без него», — напомнил Жервен с чужими интонациями. — Так что коня ты берешь с собой.

Я положила ложку:

— Не надо, Жер, не дразни меня. Я не могу его забрать. Он нужен вам здесь.

— Справимся без него, — уже обычным своим голосом заверил Жервен. — У нас ведь появилась еще одна лошадь — забыла? А если понадобится, купим вторую, денег теперь хватит. До твоего богатыря им, конечно, будет далеко, но нам и такие сгодятся.

— Но… — начала я.

— Возьми его, пожалуйста, — поддержала Хоуп. — Чтобы ты не казалась себе отрезанным ломтем. — Она принялась комкать в руках салфетку.

— Он ведь твой конь, — продолжал Жервен. — При всем его добродушии, он слушается и понимает только тебя. Может, он и не зачахнет, но любезности, как тебе, он нам точно оказывать не станет. Будет просто большой сильной скотиной.

— Но… — нерешительно повторила я. В глазах защипало от слез, и я поняла, что с Доброхотом мне действительно будет не так одиноко в замке.

— Хватит, — вмешался отец. — Я согласен с Хоуп. Так, по крайней мере, всем нам будет спокойнее на душе. И тебе тоже, не будь такой упрямицей. Понимаешь, дочка? — добавил он уже мягче.

Я только кивнула, боясь, что голос дрогнет, и снова взяла ложку. Напряжение ушло, мы снова стали обычной семьей, обсуждающей погоду, планы на предстоящий месяц и приготовления к отъезду младшей дочери. Мы приняли неизбежное, теперь надо было жить дальше.

Отпущенный срок пролетел быстро. Предстоящая разлука мало изменила наш уклад — мы просто свыклись с ней. Для соседей мы сочинили историю про дальнюю родственницу, которая на исходе жизни спохватилась, что остается без наследников, и решила взять к себе кого-нибудь из племянниц. В результате якобы выбрали меня как не самую незаменимую в хозяйстве, зато получающую наибольшую выгоду от жизни с тетушкой, поскольку там я смогу возобновить учение. Знакомые, хоть и жалели, что я уезжаю, одновременно радовались «небывалой удаче», выпавшей на мою долю. Даже те, кто не особенно жаловал книги и учебу, поздравляли нас из вежливости.

— Будешь приезжать на праздники, заходи к нам, не забывай, — напутствовала Мелинда. — Тетушка ведь тебя отпустит повидаться с родными?

— Да, обязательно заглядывай, — подхватила Молли. — Посмотришь город, нам расскажешь…

Мелинда хмыкнула. Городская жизнь, равно как и интерес к ней, вызывали у нее неодобрение. Мы-то еще, по ее мнению, легко отделались, и мой отъезд она принимала покорно, понимая, что тетушку, несомненно, надо уважить, однако все равно опасалась за меня.

— Что она, город не видела? — осадила дочку Мелинда, и Молли покраснела. Здешние тактично избегали расспрашивать нас о городской жизни, зная, в каких стесненных обстоятельствах нам пришлось перебираться сюда. — В любом случае, удачи тебе, Красавица! — пожелала Мелинда. — Только пообещай, пока не уехала, что навестишь и нас, когда будешь у своих.

— Обязательно. Если отпустят, — неуверенно ответила я. — Но спасибо на добром слове.

— Неужто не отпустит? Тетушка ведь, не чудище лесное… — удивленно бросила Мелинда в пустоту, а потом поцеловала меня на прощание, и они с Молли отправились домой.

Мы сидели на кухне. Отец в задумчивости курил трубку, Грейс чистила картошку, Хоуп кормила малышей, а я чинила подшейник на сбруе Доброхота. Жервен еще не вернулся из кузницы. Мы избегали говорить, на сколько я уезжаю — по словам Чудища выходило, что навсегда, и думать об этом было невыносимо, поэтому мы не думали.

Я поспешила нарушить молчание.

— Как знать, может, наша выдумка окажется не так далека от истины — и я действительно смогу возобновить занятия. Наверняка в таком большом замке найдется библиотека. Чем-то ведь Чудище должно заниматься, помимо того чтобы ухаживать за розами и пугать заблудившихся путников.

— Неизвестно. Чудище есть чудище, — покачал головой отец.

— Но ведь разговаривать оно умеет. Может, умеет и читать.

Грейс закончила резать картошку и высыпала ее на сковородку, где уже поджаривался лук. Жареная картошка с луком стала одним из самых моих любимых блюд здесь. Интересно, доведется ли отведать ее в замке? А пять лет назад я бы нос воротила от этого непритязательного блюда (приди нашему повару блажь подать такое к столу).

— Ты, Красавица, судишь остальных по себе, — возразила Грейс, — но ведь многие не находят в чтении ничего увлекательного. А уж греческий с латынью…

— Мне почти жаль это Чудище, — пошутила Хоуп, вытирая Ричарду томатный соус с подбородка. — Помню, как Красавица объясняла мне про склонения, а мне совсем не хотелось их учить.

На сковороде потрескивала картошка.

— Перестаньте! — остановил сестер отец.

Как раз вошел Жервен, и разговор оборвался. Жер протянул мне тонкий кожаный ремень.

— Вот, возьми, может, пригодится. Вряд ли какой еще от него прок будет.

— Спасибо.

— Ужинать! — позвала Грейс.

Зима окончательно сдавала позиции — та пурга, в которой заблудился отец, оказалась, судя по всему, последней, — и весна потихоньку вступала в свои права. Бегущий из леса ручей взломал корку льда по берегам и увлек ее вдаль в бурлящем потоке. Дорожку от дома к конюшне и кузнице всю развезло. Грейс приходилось подметать кухню и гостиную дважды в день, а я не успевала отмывать грязь с серого брюха Доброхота и кожаной сбруи, а про белые когда-то «чулки» на его ногах даже мечтать забыла.

Три недели мои розы не подавали никаких признаков жизни. Я опасалась, что семена могло унести потоками талой воды и грязи — я ведь не очень глубоко их сеяла, — и все чаще корила себя за недомыслие. Теперь они наверняка пропали и не принесут нам никакой радости. А все моя дурацкая опрометчивость — возомнила, что волшебные семена должны прорасти в мерзлой земле.

Роза на камине оставалась такой же свежей и яркой, как в первый день, когда отец вручил ее мне. Лепестков она больше не роняла и даже воду почти не пила. Грейс переставила ее из глиняной кружки в высокую хрустальную вазу, найденную в седельных сумках среди прочих изысканных вещей.

И вдруг, когда до отъезда оставалась неделя, я обнаружила под стеной конюшни три крохотных зеленых ростка. Затаив дыхание, я смотрела на них и не верила своим глазам, а потом помчалась к дому искать остальные. И нашла — под кухонным окном, выходящим к лесу, выстроилось не меньше дюжины. Это не могли быть сорняки (хотя я так отчаянно желала увидеть свои розы, что не удивилась бы, окажись эти ростки лишь плодом моего воображения). По фасаду дома тоже проклюнулся ровный рядок, и еще парочка робко высунула нежные зеленые головки у кузницы. Я вернулась в конюшню, куда и отправлялась с самого начала чистить и кормить лошадей. Теперь под стеной зеленели уже целых пять ростков! Наверное, оставшиеся два я просто не разглядела в первый раз.

К обеду я увидела целую гвардию коротких зеленых пик у стены дома, обращенной к лесу, — некоторые вытянулись на целых три пальца.

— Мои розы! — крикнула я, распахивая кухонную дверь. — Вы только посмотрите!

Они принялись расти с такой быстротой, что я невольно ловила себя на попытках подсмотреть украдкой, как проклевывается новый лист или новый усик цепляется за трещину в стене дома, конюшни или кузницы. Лучше всего дела шли у побегов со стороны леса — словно близость к отчему дому придавала им сил. На пятый день завязались крошечные бутоны, которые на шестой уже набухли, наливаясь алым или розовым. Уезжать нам с отцом предстояло наутро.

Как и в ту ночь, когда вернулся отец и рассказал свою удивительную историю, я не смогла заснуть. После ужина, не в силах выносить гнетущую тишину, я вышла из дому и пошла прогуляться по лугу. Ручей журчал что-то почти осмысленное, но я не могла разобрать ни слова. Казалось, он насмехается над моей недогадливостью, и даже галька по берегам смотрит понимающе. Я отправилась на конюшню, без особой, впрочем, надобности — наведенный там армейский порядок и начищенная до блеска сбруя, подготовленная для завтрашнего путешествия, никуда не делись. Доброхот у меня лоснился, как полированный мрамор, а его длинную гриву и хвост я расчесывала так старательно, что конь, должно быть, гадал, в своем ли я уме. Последние дни он немного тревожился (насколько может тревожиться большой спокойный конь), чувствуя, что в воздухе запахло переменами. Когда я чистила его, он, по крайней мере, видел, что я рядом. Наконец я задула фонарь и вышла из стойла. Доброхот, навострив уши и слегка раздувая ноздри, глянул на меня через дверцу.

— Не волнуйся, — успокоила я его. — Ты поедешь со мной.

На небе сквозь редкие облака сияла неполная луна. Лес молчал — если не считать шелеста листьев и скрипа деревьев.

Я без промедления отправилась спать, задержавшись внизу, лишь чтобы кивнуть всем остальным, сидящим у камина за шитьем и другой работой — хотя обычно к этому часу все уже расходились по кроватям, — и повесить фонарь на крюк у двери.

— У тебя все собрано? — тихо спросил Жервен.

— Да, — ответила я. — Спокойной ночи.

У подножия лестницы на чердак я чуть замешкалась. Отсюда лес выглядел другим, не таким, как я привыкла видеть из своего чердачного окна или с земли. Завороженная, я высунулась в окно, в шутку пытаясь усмотреть здесь некий моральный или философский смысл — банальная разница в один этаж и смена угла зрения меня не устраивали. Снизу донеслись голоса, и я невольно подслушала разговор, для моих ушей не предназначавшийся.

— Бедняга Ферди, — сказал Жервен. — Я велел ему не приходить до завтрашнего полудня.

Давняя мечта Жервена нанять парня на полный рабочий день, чтобы постепенно передавать ему свое мастерство, близилась к осуществлению: теперь Ферди будет ежедневно помогать с колкой дров и с работой в кузнице. Его предполагалось поселить в доме — скорее всего, в прежней каморке Жера, на чердаке, потому что, как во всеуслышание заявила Хоуп: «Разумеется, комнату Красавицы мы трогать не будем».

Как и остальные соседи, Ферди узнал о моем скором отъезде три недели назад. Жер сообщил ему в кузнице, при мне — я как раз помогала держать очередную норовистую лошадь. Ферди выслушал молча и не сразу нашел что сказать.

— Удачи тебе, Красавица, — наконец вымолвил он. Ни в тот день, ни в последующие недели он больше со мной и парой слов не перекинулся. Он избегал меня еще старательнее, чем я его, и обедать к нам тоже больше не приходил.

— Бедняга Ферди, — согласилась Хоуп.

Розы успели за день оплести все окно, и на подоконнике лежал налитой бутон, бордовый на кончике. Сняв башмаки, я бесшумно вскарабкалась по узкой чердачной лестнице.

Сон не шел. Все свои невеликие пожитки — книги, немного одежды — я уже собрала в седельную сумку, которая теперь дожидалась, когда с рассветом ее отнесут вниз и приторочат к седлу Доброхота. Завернувшись в одеяло, я примостилась в изголовье кровати, где можно было прижаться к стене и смотреть в окно. Кольцо с грифоном я с того самого раза не надевала, однако все время носила в кармане. Оставлять его в комнате мне не понравилось, потому что оно занимало в таком случае все мои мысли — носить его с собой оказалось как-то спокойнее. Оно символизировало мое будущее и казалось мне хорошим знаком. И вот теперь я нащупала его в кармане и надела.

Видимо, в конце концов я все-таки задремала, потому что вновь очутилась в замке и вновь что-то искала, проходя через десятки роскошных покоев с великолепным убранством. На этот раз меня одолевала еще большая тревога и тоска и явственно ощущалось чье-то присутствие (точнее не опишешь). Заливаясь слезами, я открывала одну дверь за другой, заглядывала в комнаты и, не находя того, что искала, спешила дальше. Когда я резко и неожиданно проснулась, за окном занимался рассвет. Первое, что я увидела, — три розы, распускающиеся в утренних сумерках. Две темно-алые, как та, которая стояла на каминной полке, и одна белая, с нежными персиковыми прожилками. Я и подумать не могла, что плети вскарабкаются так высоко. Два цветка робко высовывали нос из-под подоконника, а третий забрался почти до середины оконной рамы и теперь словно заглядывал в окно, склоняясь в изящном полупоклоне. Я высунулась наружу и, к собственной несказанной радости, увидела, что вся стена дома заплетена цветущими розами. На стенах конюшни и кузницы тоже горели яркие цветные пятна.

— Спасибо! — прошептала я в пространство.

Закрыв окно, я поспешно оделась. Кольцо с грифоном снимать не стала. Шкатулка, в которой приехали семена роз, лежала в седельной сумке. Я аккуратно — насколько умела — заправила постель, тщательнее обычного разглаживая одеяло, и постояла, оглядывая свою каморку, прежде чем в последний раз спуститься вниз. В один угол задвинут старый деревянный сундук, по длинной стене под скосом крыши стоит кровать. У противоположной стены под маленьким окном раньше лежали мои скудные запасы книг. Крупная красная роза мягко, словно бархатный кисет, стучала в стекло. Повинуясь внезапному порыву, я снова распахнула окно и надломила стебель. Цветок грациозно опустился в мою ладонь. Тогда я закрыла окно и, не оглядываясь больше, сбежала вниз по лестнице с сумкой за плечом и бережно зажатой в руке розой.

Навстречу мне попалась Грейс, которая несла в кухню полный подол яиц.

— Есть немного масла, поджарю на нем яичницу, — невесело улыбнулась она. Масло мы доставали только по особым случаям.

Когда я закончила седлать Доброхота и отцовскую лошадь, солнечный свет уже серебрил утреннюю изморозь на траве. Закрепив сорванную розу на сбруе во лбу Доброхота, я пошла завтракать. Однако, прежде чем сесть за стол, я задержалась ненадолго в безлюдной гостиной — побыть наедине с собой и осмотреться. Роза на камине только теперь стала вянуть: рядом с вазой лежали побуревшие и опавшие лепестки, сквозь которые поблескивал единственный золотой. Из кухни донеслись голоса родных.

Завтрак прошел в молчании, и я при первой возможности сбежала на конюшню, задержавшись лишь на миг у кухонной двери, чтобы поблагодарить Грейс.

— Отличная была яичница!

Сестра посмотрела на меня несчастным взглядом и пробормотала «Спасибо!» в стопку грязных тарелок.

Доброхоту не терпелось добраться до нарушителя моего, а значит, и его спокойствия. Он выскочил из стойла, потащив меня за собой и чуть не вывихнув мне плечо. Мотая головой и тряся розой во лбу, он прогарцевал несколько шагов — не самый легкий фокус для коня такого богатырского сложения. Отцовский конь, Одиссей, вел себя куда смирнее. Намотав его поводья на руку, я пыталась утихомирить Доброхота. Дуралей взвился на дыбы, оторвав меня на ладонь от земли, но вовремя опомнился и со смущенным видом опустился обратно.

Родные собрались в дверях кухни. Грейс и Хоуп с малышами на руках стояли у самого порога, отец с Жервеном чуть ближе, на пятачке голой земли между кухонной дверью и огородной калиткой. Розы цвели буйным цветом, озаряя серовато-коричневые стены дома, домотканую одежду и бледные лица.

Жервен, подойдя к нам, взял Доброхота под уздцы. Богатырский конь выгнул шею и задрожал, но с места не сдвинулся.

— Я его подержу, пока ты… — Жервен не договорил. Я кивнула.

Отец взял у меня поводья Одиссея, и я медленно направилась к сестрам. Я поцеловала по очереди сперва их, потом двойняшек. Мерси с Ричардом не понимали, что происходит, но, поскольку все вокруг ходили удрученные и понурые, они тоже насупились. Мерси сунула в рот полкулачка, а Ричард захныкал, готовясь зареветь, и Хоуп ласково его побаюкала.

— Прощайте! — сказала я.

Сестры не ответили. Я развернулась и пошла к лошадям — отец уже сидел в седле. Доброхот, косивший на меня глазом все это время, снова скакнул вперед, и я увидела, как напряглись все мускулы на привычных к кузнечному молоту руках Жервена. Доброхот осадил назад, приседая на задние ноги и отчаянно грызя мундштук, так что с губ полетели хлопья белой пены.

— Ах да, — вспомнив, обернулась я к сестрам. — Вещи из седельных сумок. Надеюсь, они вам пригодятся. То есть пользуйтесь на здоровье, — неловко поправилась я. Сестры кивнули. Грейс слабо улыбнулась краешком губ, а Хоуп моргнула, и крупная слеза, скатившись по ее щеке, капнула на лоб Ричарда. Малыш тоненько заплакал. Я все еще не могла уйти. — А все это изысканное серебро можно достать на мой день рождения, — закончила я, уже не думая, что и как говорю, и поспешно отвернулась.

Доброхот мотал головой, но вырваться больше не пытался. Жер обнял меня свободной рукой и поцеловал в лоб.

— Давай подсажу.

Конь стоял не шевелясь, пока Жервен помогал мне забраться в седло, а когда я наконец села, шумно выдохнул. Я наклонилась поправить розу во лбу.

— Поехали? — повернулась я к отцу.

Он кивнул. Жервен отступил, давая дорогу.

Я развернула Доброхота к лесу, и он целеустремленно двинулся туда, уже не упрямясь, а Одиссей за ним следом. Не доезжая до опушки, я обернулась и помахала рукой. Жер помахал в ответ. Тогда я пустила Доброхота рысью, и мы исчезли за деревьями. Последнее, что я слышала, — тоненький тоскливый плач Ричарда. Я послала Доброхота в легкий галоп, и все потонуло в треске ломающегося валежника.

Когда я наконец остановила коня, опушка давно скрылась из вида. Кругом тянулись к небу длинные стволы, очень немногие из которых я могла бы обхватить двумя руками. Подлесок давно закончился, землю покрывал лишь мох, кое-где виднелись фиалки, несколько запоздалых подснежников и какие-то незнакомые мне мелкие желтые цветы. Здесь было прохладно, хоть и не холодно — солнце проникало сквозь листву, почти не грея. Ветки на гладких толстых стволах начинались высоко от земли, над нашими головами. Где-то струился ручей. Если не считать его журчания и наших собственных звуков — звякания и скрипа сбруи, иногда хруста тончайшей корки льда под копытом, — в лесу стояла глухая тишина. Отец ехал за мной, чуть поотстав. Я подняла взгляд к небу — в зелено-черно-коричневом своде проглядывали, словно звезды, голубые лоскутки. Тогда я вдохнула полной грудью, и впервые за последние дни душа вернулась из пяток на положенное место.

— Хороший лес, — обернувшись к подъехавшему отцу, сказала я.

— Отваги тебе, дочка, не занимать, — улыбнулся он в ответ.

— Нет, правда хороший.

— Тогда я рад. По мне, он слегка мрачноват, — заметил отец, оглядываясь. В молчании мы проехали еще несколько минут. — Смотри!

Между деревьями впереди посветлело. И тут я увидела ее — дорогу, ведущую в сердце леса, к замку.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

Я старалась ехать побыстрее — чувствовала, что отец вот-вот начнет умолять меня повернуть обратно и отпустить его в замок одного. Разумеется, на уговоры я бы не поддалась, однако ручаться, что моего хрупкого мужества хватит на что-то большее, тоже не могла. Я знала, что доеду, но хотела бы явиться в замок с достоинством. Если же от слов отца я не сдержусь и зальюсь слезами, поездка превратится в еще большую пытку, чем сейчас, когда ее омрачает лишь глухое молчание, тоненький плач Ричарда у меня в ушах да стоящие перед глазами лица Хоуп, Жервена и Грейс в обрамлении буйно цветущих роз. Я утешалась тем, что лес показался мне приветливым, не враждебным, однако стоило нам ступить на широкую тропу, как развеялась и эта призрачная уверенность. Я пустила Доброхота рысью, и отец снова слегка поотстал — можно было ненадолго перестать заботиться о выражении своего лица, которое, по моим ощущениям, папе сейчас вряд ли следовало видеть.

Не доезжая до замка, мы устроили короткий привал, чтобы дать отдых лошадям. Есть не хотелось, хотя кое-какие припасы мы с собой взяли. Уже перевалило за полдень, когда впереди наконец показалась плотная живая изгородь и огромные серебряные ворота. Они мерцали, словно сотканный из морского тумана мираж. Одиссей, совершенно смирный и послушный до сих пор, вдруг задрожал и попятился, не желая приближаться к этим высоким молчаливым вратам. Отцу пришлось спешиться и повести упрямца в поводу, но стоило ему коснуться ворот, как Одиссей взвился на дыбы и вырвал узду. Остановившись в нескольких шагах от протянутой руки отца, он оглянулся через плечо, стыдясь своего поведения, но по-прежнему дрожа от страха. Доброхот наблюдал, не трогаясь с места.

— Отец, — сказала я, глядя, как он успокаивает Одиссея, ласково поглаживая его длинную морду, — давай дальше я поеду одна. Вот ворота. Если ты повернешь назад, будешь дома к ужину. — Голос дрогнул лишь самую малость. Хорошо, что можно было сидеть на спине Доброхота и прятать дрожащие руки в его густой светлой гриве, а не идти в ворота собственными негнущимися ногами.

— Дочка, это ты должна вернуться. Я не пущу тебя внутрь. Не понимаю, как я вообще на такое согласился. Не иначе как выжил из ума, вообразив, что смогу отправить тебя туда.

— Решение уже давно принято, не тебе его сейчас отменять. Ты согласился, поскольку не было иного выхода. — Я сглотнула, хотя во рту пересохло, и продолжила, не давая отцу вмешаться: — Чудище не тронет меня. К тому же как знать, может, оно просто проверяет нашу порядочность. И тогда я надолго не задержусь. — Голос мой, в отличие от слов, совсем не обнадеживал, поэтому, не убедив ни себя, ни отца, я затараторила сбивчиво: — Езжай. Прошу тебя. Потом прощаться будет еще тяжелее. — «Не смогу смотреть, как это Чудище погонит тебя из замка», — подумала я про себя. — Я не пропаду.

Я двинулась к воротам, и в тот самый миг, когда я хотела развернуть Доброхота, чтобы толкнуть створку рукой, они вдруг беззвучно распахнулись передо мной сами, открывая ярко-зеленый неезженый луг.

— Прощай, отец, — полуобернувшись в седле, сказала я.

Отец уже снова сидел на лошади. Одиссей не шевелился, однако по напряженному изгибу шеи и настороженным ушам видно было, как ему страшно. Одно движение отца, и конь, сорвавшись с места, понесется галопом обратно в лес.

— Прощай, Красавица, милая моя, — едва слышно проговорил отец.

В ушах отдавался эхом стук моего собственного сердца. Поспешно тронув коня, пока отец не сказал еще чего-нибудь, я въехала внутрь, и призрачные ворота бесстрастно закрылись за мной. Я двинулась по лугу, глядя прямо перед собой и больше не оборачиваясь.

Солнечный свет и медвяный запах разнотравья бодрили лучше, чем еда и сон. Я словно пробуждалась от сна, оставшегося на мрачной лесной опушке. Добравшись до сада, мы обнаружили выложенную галькой светлую тропку, которая вилась между деревьями, уходя к замку.

Сад не поддавался словесному описанию. Каждый лист, каждая травинка, каждый камешек, каждая росинка и каждый лепесток были совершенством замысла и воплощения — безупречной формы и цвета, свежие, нетронутые. Казалось, эти драгоценности всего миг назад вышли из-под резца кудесника-ювелира, который из каждой грани сделал шедевр. Я ехала, вцепившись в гриву Доброхота, — даже при плавном шаге его плечи и круп вздымались, как бурные морские волны.

Замок вырос на горизонте, словно восходящее солнце, пронзая небо своими шпилями и башнями. Серый массивный камень золотился, будто дельфинья спина в рассветных лучах. Он выглядел огромным, как город, — не одно здание, а множество, соединенных галереями и внутренними дворами. Я попыталась охватить взглядом простирающиеся во все стороны крылья и стены, теряясь в догадках, сколько же там должно быть покоев и залов. Глядя на меня темными окнами, замок безмолвствовал, словно нежилой. Но нет, один обитатель в нем точно имеется, вспомнила я с горечью.

Доброхот остановился у конюшни, дверь которой отворилась сама при нашем приближении. На полу лежали косые полосы света, пробивавшегося через высокие стрельчатые окна с витражами под верхней аркой. Цветная мозаика изображала коней — стоящих, галопирующих, в роскошной сбруе или, наоборот, неоседланных, с длинными развевающимися гривами и темными блестящими глазами. На мраморных стенах стойл и гладком золотистом песке, покрывающем пол, плясали разноцветные искры. Когда мы вошли, дверь первого стойла отъехала вбок, точно как в рассказе отца, и по углам сами собой разлетелись последние клочья соломы. Доброхот удивленно повел ушами, глядя на это саморасстилающееся ложе, однако, стоило его расседлать, живо заинтересовался смесью из разных видов зерна в кормушке. Дома его такими яствами не баловали.

С наружной стороны стойла я нашла полку со всевозможными мягкими тряпицами, щетками и гребнями на костяных ручках и тщательно почистила Доброхота. Однако уходить я не спешила, не хотела заканчивать и, оставив коня одного, отправляться в замок, где меня ждет Чудище. Оно говорило, что не тронет меня, но стоит ли верить ему на слово? Легко было полагаться на обещания, слушая отцовский рассказ дома, у родного камина. Какой прок от меня Чудищу? Я привычно прогнала пугающие мысли, но в голову все равно лезли воспоминания о ненасытном страшилище, которое пожирает всю дичь в лесу. Возможно, юную деву добыть куда сложнее, поэтому приходится заманивать хитростью. Боюсь, впрочем, что мясо у меня после двух лет махания топором жесткое и жилистое (слабое утешение, поскольку выяснится это, без сомнения, слишком поздно).

Я вспомнила, как отец повесил сбрую на гвоздь, а утром нашел чудесным образом вычищенную. Гвоздь я нашла — он сам собой вырос из стены, пока я занималась Доброхотом.

— Можно, я отмою упряжь сама? — спросила я у пустоты, подняв глаза к потолку, словно кто-то должен был наблюдать за мной сверху. Опустив взгляд, я, к собственному испуганному изумлению, обнаружила взявшееся из ниоткуда ведро теплой воды, мыло, губки, тряпки и масло. — Что ж, просила — получай, — сказала я себе вслух, а потом громко поблагодарила, ощутив то, о чем говорил отец, — словно пустота слушает и внимает. Мне это ощущение не понравилось.

Коща я закончила чистить сбрую по второму кругу, солнце уже садилось, и у дверей стойл сами собой зажигались фонари. Только тогда я вдруг осознала, что идти в замок затемно будет еще страшнее, чем несколько часов назад, когда тролли и ведьмы прятались от солнца по своим норам. Доброхот доел зерно в кормушке и воодушевленно принялся за сено, не выказывая ни малейшего сочувствия моим страхам. Похлопав его на прощание по шее, я наконец заставила себя выйти. Конь казался спокойным и благодушным, каким был всегда, за исключением предотъездных дней. Как ни убеждала я себя, что это добрый знак, все чудилось, будто последний мой друг от меня отвернулся. Под мерный шелест сена я прикрыла дверь конюшни — вернее, она затворилась сама, стоило ее коснуться, — и поймала себя на том, что кручу на пальце перстень с грифоном.

В саду загорались фонари, распространяя теплый аромат лампового масла. Тишину нарушал лишь звон ручьев да хруст гравия под моими башмаками. Вокруг по-прежнему не наблюдалось ни одной живой души. На фоне окружающего великолепия я почувствовала себя совсем маленькой и ничтожной. То ли дело ехать на Доброхоте, чья королевская стать видна и в старой, чиненой сбруе… Вот кому самое место среди здешней роскоши и величия — он словно властелин, возвращающийся домой из изгнания к простолюдинам. А во мне какое величие? В бедно одетой, невзрачной простушке, опасливо косящейся по сторонам? Я осмотрелась вокруг, моргая, и пошла к замку. Темный парадный двор при моем приближении озарился яркими огнями, высвечивая серебряную арку, обрамляющую парадные двери, и словно оживляя фигуры барельефа — понеслась вскачь королевская охота, заструились гривы коней и захлопали на ветру стяги с вымпелами. Впереди летела врассыпную стая гончих, пара-тройка сокольничих везли на запястье ловчих птиц в колпачках. Среди всадников виднелось несколько дам, которые сидели в седле боком, и их юбки сливались с развевающимися попонами. Возглавлял охоту сам король. В тонком золотом обруче на лбу, в куртке с меховой оторочкой по обшлагам и вороту, он мчался, прижимаясь к гриве самого рослого и быстрого коня. Я попыталась разглядеть его лицо — но не смогла. Он устремлялся к дремучему лесу на самом верху арки, где ветви изгибались, словно лепестки цветка. Правая половина арки была зеркальным отражением левой, однако смысл сюжета разительно менялся. Королевский конь, потерявший седока, с выпученными глазами во весь опор несся прочь от леса. Остальные всадники сбились у опушки, на лицах читалось изумление, оторопь и ужас. Гончие улепетывали с поджатыми хвостами, прижав уши; соколы рвались в небо, хлопая крыльями и пытаясь сорвать колпачки. Обе сцены, несмотря на ледяную бледность серебра, выглядели удивительно живыми и яркими. Казалось, сейчас коснется земли копыто несущегося галопом коня, а всадница отдернет застилающий глаза шелковый шарф. Я с тревожным любопытством глянула на густую чащу, но ничего не увидела, кроме серебряных деревьев.

Все это привиделось мне лишь на краткий миг, хоть и отчетливо. Двери пугающе бесшумно распахнулись, открывая просторный зал, освещенный сотнями свечей в хрустальных подсвечниках. Я застыла в изумлении, но из двери тут же выпорхнул легкий звенящий ветерок и закружил рядом. В нем явственно слышались голоса, но стоило мне напрячь слух, и они пропали. Легкий и незаметный, ветерок существовал, казалось, лишь для того, чтобы тянуть меня за рукава и подол платья с распашной юбкой для верховой езды, а еще ахать в ужасе при виде моих башмаков и волос. Ни один огонек свечи не задрожал от этого дуновения, и листья не зашелестели. Ветерок обвился вокруг моих плеч, словно подбадривая, и я шагнула в распахнутые двери. Наверное, так чувствовала себя нищенка из сказания о короле Кофетуа, когда перед ней открылись ворота дворца. На этом наше сходство заканчивалось, ведь в нищенку влюбился король — за врожденное благородство и красоту, сиявшую даже сквозь лохмотья. Что уж тут сравнивать… Я вошла внутрь.

Ветерок, присвистывая и причмокивая, словно подзывая норовистую лошадь, скользнул вперед меня в зал. Я переступила порог, и по правую руку, шагах в пятидесяти от входа, распахнулась еще одна дверь. Стук моих башмаков тонул в этой бездонной тишине, нарушая ее не больше, чем хлопанье крыльев бабочки. За дверью оказалась трапезная — огромная, как два бальных зала, с тремя каминами, окнами в три раза выше моего роста и предлинным столом, который, должно быть, и за полчаса не обойдешь, а поперек можно пройти всего за десять минут. Я подняла глаза. В торце виднелся балкон для музыкантов, задернутый тяжелыми бархатными портьерами. Зал был сделан двусветным, и мне пришлось запрокинуть голову, разглядывая высокий потолок. На нем угадывались какие-то изображения — то ли роспись, то ли барельеф, но рассмотреть ничего не удалось, потому что выше балкона для музыкантов свечи не горели и потолок терялся в темноте.

Тогда я перевела взгляд на длинный трапезный стол. Он был тесно уставлен блюдами под серебряными и золотыми колпаками. Из ведерок со сверкающим колотым льдом торчали бутылки вина. На постаменте в виде Атласа, держащего на плечах земной шар, возвышалась огромная чаша, размером не меньше сидячей ванны, заполненная свежими фруктами. Сотни аппетитных запахов защекотали ноздри. В торце стола, ближе к двери, через которую я вошла, стояло огромное деревянное кресло, резное, золоченое, обитое каштановой парчой поверх золотисто-соломенного атласа. Инкрустированный гранатом шпиц устремлялся к потолку, словно мачта шхуны. Не кресло, а самый настоящий трон. Под моим взглядом оно слегка отодвинулось от стола и развернулось ко мне, приглашая сесть, как и тот стул в отцовском рассказе. Только теперь я заметила, что других стульев за столом нет и накрыт он на одного, хотя сияющие колпаки блюд, кубки, чаши и высокие кувшины, усыпанные самоцветами, тянутся до противоположного торца.

— Боже правый, нет, — отказалась я. — Я тут не сяду. И для кого весь этот пир? Я столько не съем.

«Надеюсь, заставлять не будут», — шевельнулась опасливая мысль. Что, если Чудище все же предназначает меня в пищу и хочет сперва хорошенько откормить? Впрочем, вряд ли, судя по этому столу, оно голодает. Значит, просто хочет потешить пресыщенный вкус мясом юной девы? Боюсь к тому же, эти деликатесы плохо отразятся на моем не привыкшем к изыскам желудке.

Вернувшийся ветерок принялся с укоризненным цоканьем и понуканьями подталкивать меня под колени и только что не волоком волочить к роскошному креслу, дожидающемуся в надменной тишине. Я робко примостилась на краешке, чувствуя себя как никогда невзрачной и потрепанной, тем более после целого дня в дороге. Белая льняная салфетка, развернувшись в воздухе, плавно опустилась мне на укрытые заплатанной домотканой юбкой колени. Передо мной выстроились семь ложек, семь вилок, четыре ножа и пять кубков самых разных форм и размеров. Приковылявший из ниоткуда столик с горячей водой, мылом и пушистыми полотенцами пристроился под моим левым локтем, и, пока я умывалась, блюда за столом не теряли времени. Повернувшись обратно, я увидела гору изысканных яств на своей тарелке.

Соблазн отказаться от еды и тем самым расстроить планы Чудища на мой откорм растаял, словно масло на раскаленной сковороде. Осталось только осознание, что с самого завтрака, съеденного двенадцать часов назад, у меня во рту за весь день не было ни крошки. Я с аппетитом принялась за еду. Не могу сказать, что узнала хотя бы малую часть из того, что мне предлагалось, однако приготовлено все было отменно. Разнообразием этот стол превосходил самые изысканные пиры, на которых мне доводилось бывать в городе. Однако стоило мне, наевшись, со вздохом откинуться на спинку кресла, как худшие опасения нахлынули с новой силой, словно только и дожидались, когда я отдохну, чтобы завладеть моим вниманием. Я выскочила из-за стола, забыв и думать о чудесных яствах, и направилась к двери. Больше ждать невозможно, я должна узнать сегодня и сейчас, какая судьба мне уготована. Если Чудище не желает идти знакомиться, что ж, я отыщу его сама.

Ужин придал мне сил, и я отправилась на поиски если не воодушевленная, то, по крайней мере, бодрая. Очень скоро я потеряла счет коридорам, лестницам, покоям и залам. Мне на глаза попадалась мебель и украшения всех мыслимых и немыслимых стилей — как тех, о которых я имела представление, так и совершенно неведомых. Столы, стулья, диваны черного дерева и всех оттенков коричневого, слоновой кости, алебастровые, костяные, даже медные, латунные и нефритовые, серебряные и золотые. И все как на подбор — произведения искусства и воплощение высочайшего мастерства. На стенах висели гобелены и сотни картин — в основном морские и сухопутные пейзажи. Людей на них почти не встречалось, впрочем, как и зверей. Никаких сцен охоты, никаких охотничьих трофеев — рогов, чучел или оружия. Лишь статуи на изящных постаментах или в нишах, фарфор в витринах и роскошные ковры, перемежающиеся с квадратами полированного мраморного пола или наборного паркета. Никаких часов и ни одного зеркала.

Довольно быстро я перестала понимать, куда и зачем иду, но упрямо продолжала поиски. Изысканный ужин, необычная обстановка и одолевающие меня опасения гнали прочь усталость и сон. Однако вскоре красоты замка начали сливаться в сплошное пятно. Глаза разбегались, как днем в саду и в трапезной перед ужином.

Через некоторое время — возможно, через несколько часов — один из коридоров вывел меня к двери с золоченой табличкой. При моем приближении сами собой зажглись свечи в нишах по обе стороны двери (я уже привыкла в своих блужданиях к невидимым пажам, которые, чиркнув невидимым кресалом, без лишних искр, с первой попытки, зажигают передо мной светильники). На табличке значилось: «Комната Красавицы». Едва я успела дочитать, как дверь бесшумно отворилась.

Я медлила. Что, если тут подразумевается вовсе не мое прозвище, а некая абстракция, и тогда меня постигнет неминуемая кара как незваную гостью? С другой стороны, я ведать не ведаю, какую игру со мной затеяли, а если владелец замка хочет заманить меня в ловушку, есть способы и полегче. Самим своим приходом в замок я выказываю покорность и смирение. Я заглянула внутрь. Даже в этом царстве изысков и шедевров комната поражала королевской роскошью убранства. Огромная кровать под золотистым пологом, покрытая белым покрывалом с алыми и зелеными узорами. Высокие платяные шкафы, распахнувшие двери под моим взглядом, словно не выдержав напора сотен бальных платьев немыслимой красоты. Рулон густо-синего шелка, расшитого серебряными летящими птицами, упав с какой-то дальней полки, расстелился мне под ноги поверх вытканного янтарным узором ковра. На низких столиках рядом со шкафами стояли шкатулки для украшений, не уступающие в драгоценности и изысканности своему содержимому, а еще лежали гребни и щетки, которых хватило бы на дюжину капризных принцесс, и мерцали хрустальные флаконы духов с изумрудными пробками. Благоуханный аромат красных и белых роз плыл по комнате, переливаясь, будто радуга.

Противоположная стена состояла из множества стеклянных окошек, спускавшихся рядами от высокого сводчатого потолка к широкой лежанке, обитой стеганым бело-золотым бархатом. Я перевела взгляд на соседнюю стену и, перестав выискивать скрытые смыслы в надписи на двери, шагнула внутрь, не сдержав изумленного вздоха. По обеим стенам выстроились стеллажи с книгами. Сотни переплетенных в кожу томов, величественных и мудрых. Я благоговейно погладила кожаные корешки. А еще там был письменный стол с таким количеством ящиков и выемок, что позавидовал бы самый педантичный или, наоборот, самый рассеянный ученый. На крышке высилась стопка белейшей бумаги, в золоченых и хрустальных чернильницах блестели чернила всех цветов радуги, а запасы гусиных и металлических перьев не поддавались счету. Я опустилась на стул, обозревая эти несметные сокровища.

И тогда, не дав мне вволю полистать гладкую бумагу и выложить ровными рядами перья, вернулся знакомый ветерок. Прошмыгнув у меня под пальцами и покружив у стула, он привлек мое внимание к камину напротив кровати и стоявшей рядом кремово-серебристой ванне. На моих глазах в нее вылился последний кувшин горячей благоуханной воды (летающие фарфоровые кувшины всполошили меня куда больше, чем невидимые пажи), а на спинку соседнего кресла улеглись стопкой мягкие полотенца. Я не видела причин, по которым жертва не может встретить свою судьбу чисто вымытой, — и заодно укрепить боевой дух.

Получилось отлично. Заколдованное мыло ни разу не попало в глаза. Ветерок, пожонглировав мочалками, щетками и полотенцами, расчесал мои волосы и вплел в них нефритово-зеленую ленту, а потом вывесил передо мной бледно-зеленое платье с пышной, как пена, многоярусной юбкой, усыпанной крошечными мерцающими бриллиантами.

— Ха! — сказала я. — В жизни такое не надену.

Мы с ветерком немного повздорили насчет моего внешнего вида (старая одежда успела куда-то исчезнуть, пока я мылась), и в результате зеленая лента из моей прически исчезла, а ветерок, озабоченно присвистывая, заметался по комнате. Он шелестел длинной шелковой каймой полога и дергал тяжелые золотые кисти длинных шнуров, подвязывающих занавеси. Повсюду — на полу, на кровати, на спинках стульев — громоздились разноцветные груды пышных платьев. С одним из них я в конце концов смирилась, хотя и через силу. Платье выглядело скромнее первого, зеленого, однако и тут не обошлось без жемчужин на корсаже и юбки золотого бархата, чуть бледнее, чем полог над кроватью.

Я повернулась к выходу. Несмотря на поздний час, я чувствовала, что не засну, пока не выясню, какая судьба мне уготована, — даже если тем самым лишь приближу трагическую развязку. Покинув «Комнату Красавицы», я ненадолго замешкалась, глядя, как пляшут отблески свечей на золотой табличке закрывшейся за мной двери. Снова потянулась череда галерей и покоев со сводчатыми потолками и колоннами. Я почти не обращала внимания на открывающиеся моим глазам чудеса, сосредоточившись на одном: найти моего гостеприимного хозяина — либо тюремщика. В конце концов поиски привели меня на балкон, нависающий над темным залом, похожим на трапезную, где я ужинала. Свечи зажигались лишь в нескольких шагах передо мной, а дальше все тонуло во мраке. Через минуту-другую они гасли за моей спиной, как я выяснила, обернувшись пару раз. Высокие окна, если не скрывались за портьерами, лишь слегка светлели на фоне стены в эту безлунную ночь. В какой-то миг мне показалось, что впереди, там, где еще не успели зажечься услужливые свечи, мелькнул золотистый луч, пробивающийся через приоткрытую дверь. Сердце забилось часто-часто, и я, неслышно ступая, двинулась туда.

Как и прочие двери в замке, она отворилась передо мной сама. Еще несколько дней, и я забуду, как пользоваться дверными ручками и щеколдами. Комната за дверью оказалась просторной, теплой и элегантной, хотя и небольшой, по меркам этого замка. По левую руку от двери горел огонь в камине, забранном кованой решеткой с узором в виде лозы. У камина стояли два кресла. Одно пустое — а в другом угадывалась массивная фигура. Неяркое, дрожащее пламя в камине почти ничего не освещало, и хотя на столике рядом с занятым креслом виднелся подсвечник с дюжиной длинных свечей, ни одна из них не горела. Я вдруг поняла, что стою в пятне света от зажженных в коридоре ламп. Глаза постепенно привыкали к царящему в комнате полумраку — в кресле показались очертания обтянутого зеленым бархатом колена.

— Добрый вечер, Красавица! — прорычал глухой голос.

Вздрогнув, я прижалась к дверному косяку, успокаивая себя тем, что Чудище — это ведь оно, сомнений нет, — пока не проглотило меня живьем.

— Добрый вечер, милорд. — Ровный голос не отражал моего состояния.

— Я Чудище, — представился хозяин. — Так меня и зови.

— По своей ли доброй воле ты пришла в этот замок? — спросил он чуть погодя.

— Да. — Я вложила в ответ всю свою отвагу.

— В таком случае весьма признателен. — Слова прозвучали неожиданно тихо, несмотря на громовые раскаты, прогремевшие в каждом слоге. Подобного приема я никак не ожидала и, пораженная, Выпалила, не подумав:

— Признательны? Милорд, вы не оставили мне выбора! Или отец должен был отдать жизнь за какую-то несчастную розу?

— Значит, ты меня ненавидишь? — В грубом голосе послышалась печальная задумчивость.

Я снова смешалась.

— А вы дали мне повод вас полюбить?

Совесть тут же напомнила мне о прекрасном ужине, о королевских покоях — а самое главное, о книгах. Внезапно пришло озарение: если я здесь в качестве лакомого блюда, какой прок Чудищу обеспечивать меня по меньшей мере годовым запасом книг?

Массивный силуэт в кресле шевельнулся. Теперь я четко разглядела обтянутое бархатом колено. В темноте блеснули глаза — и, кажется, острые когти. Я поспешно отвела взгляд. Ноги Чудища терялись во мраке, начинавшемся сразу за каминной решеткой.

— А если я скажу, что отпустил бы твоего отца домой целым и невредимым, явись он ко мне сегодня один?

— Отпустили бы?! — Голос мой сорвался. — То есть я пришла напрасно?

Силуэт качнул массивной косматой головой.

— Нет. Не напрасно. Отец вернулся бы домой, ко всеобщей радости, но ты так и не простила бы себе, что отправила его на верную гибель. Муки совести стали бы настолько невыносимы, что в конце концов ты стала бы избегать отца, который вызывает их одним своим видом. Возненавидев себя, ты лишилась бы покоя и счастья, а вслед за ними — разума и сердца.

Моя усталая голова отказывалась воспринимать такие сложности.

— Но… не могла же я отпустить его одного, — пробормотала я в замешательстве.

— Именно, — подтвердило Чудище.

Я задумалась.

— Вы, получается, видите будущее?

— Не совсем. Зато вижу тебя.

— А я вас, милорд, совсем не вижу, — осмелилась посетовать я, не найдя, что еще ответить.

В темноте снова блеснули глаза.

— Действительно. Мне подобало бы встретить тебя еще днем, но я счел, что при свечах первое знакомство пройдет легче. — Чудище поднялось, выпрямляясь в полный рост — неторопливо, однако я все равно отпрянула. Росту в нем было футов семь, не меньше, с сообразными плечами и торсом. Будто огромный северный черный медведь, который одним ударом тяжелой лапы ломает охотнику хребет. Минуту он постоял не шевелясь, давая мне опомниться, а потом с шумным, как порыв бури, вздохом, взял канделябр со стола. Свечи вспыхнули, озарив его лицо, и я со вскриком уткнулась в ладони. Услышав, что он делает шаг ко мне, я отскочила, отводя взгляд, будто олень, испугавшийся хрустнувшей ветки.

— Тебе нечего бояться, — смягчив, насколько возможно, свой грубый голос, успокоил чудовищный зверь.

Помедлив, я подняла голову. Чудище застыло напротив, глядя на меня. Наверное, это и пугало в нем — человеческие глаза. Мы постояли, рассматривая друг друга. Нет, на медведя не похож. Однако описать его словами я бы не взялась. Некое представление, пожалуй, можно получить, вообразив древо Иггдрасиль в зверином обличье.

— Прости, — сказало он. — Я несколько близорук. Можно, я взгляну на тебя поближе? — Увидев, что Чудище снова делает шаг ко мне, я попятилась, отступая к балкону, и, нащупав пальцами перила, замерла, как загнанная лань, которой слепит глаза свет охотничьего фонаря.

— Вы… вы не собираетесь меня есть? — дрожащим голосом пролепетала я.

Чудище остановилось как вкопанное, и канделябр слегка поник в его руке.

— Есть? — с неподдельным ужасом переспросил хозяин замка. — Разумеется, не собираюсь. С чего ты взяла? Разве тебя здесь плохо приняли? Или я чем-то напугал тебя, чего могу избежать впоследствии?

— Просто… я не видела других причин, по которым вы хотели бы меня здесь видеть.

— Разве я не обещал твоему отцу, что его дочери здесь ничего не грозит? — (Я открыла рот, но тут же захлопнула.) — Нет, не говори ничего, — печально продолжал он. — Я Чудище, а значит, у меня нет чести. Но поверь моему слову: ни в замке, ни в окрестностях тебе нечего бояться.

Любопытство победило страх и правила приличия. Воодушевленная учтивостью Чудища и тем, что не обязательно смотреть ему в лицо (если не запрокидывать голову, взгляд мой все равно не поднимался выше пуговиц камзола), я отважилась спросить:

— Тогда зачем?

— Мне не хватает общества. Здесь временами очень одиноко, не с кем словом перемолвиться, — не задумываясь, ответило Чудище.

Видимо, на лице моем отразилась внезапная жалость, потому что Чудище, снова приподняв канделябр, шагнуло ближе, и я посмотрела на него уже почти без страха, не решаясь, правда, отпустить балюстраду. Однако под его долгим и пристальным взглядом мне снова стало неуютно. Выражения его лица я не понимала из-за непривычности облика.

— Я… я надеюсь, вы не приняли всерьез мое дурацкое прозвище? — спросила я. Вдруг он разозлится, увидев, что я совсем не Красавица, и прикончит меня за обман?

— Дурацкое? Почему же? По-моему, оно отлично подходит.

— Нет, что вы! — Настала моя очередь впадать в неподдельный ужас. — Уверяю вас, внешность у меня самая заурядная.

— Разве? — задумчиво протянуло Чудище и, отвернувшись, поставило канделябр в пустую нишу посреди увешанной гобеленами стены. Коридор сиял огнями, словно бальный зал, хотя в комнате, из которой мы вышли, по-прежнему царил полумрак, чуть подсвеченный неярким пламенем в камине. — Я, конечно, давно не бывал в свете, но вряд ли зрение мне настолько изменило.

Не припомню, когда в последний раз за одну беседу мне удавалось дважды лишиться дара речи. Наверное, переутомление сказывалось сильнее, чем я полагала.

— Значит, Красавица — это прозвище? А как же тебя зовут по-настоящему?

— Онор.

Длинные белые клыки обнажились в подобии улыбки.

— Онор. Честь. Что ж, приветствую обеих — и Красавицу, и Честь. Мне повезло вдвойне.

О боже, подумала я и вспомнила кое-что сказанное Чудищем ранее.

— Если вам просто не с кем было поговорить, почему вы не оставили отца? Он куда более интересный собеседник.

— Гм-м, — протянуло Чудище. — Наверное, я предпочел бы девушку.

— Да? — забеспокоилась я. — Почему?

Хозяин замка прошествовал обратно к двери и встал, склонив голову и сцепив руки за спиной. Молчание обручем сжимало сердце.

— Мне нужна жена, — тяжело вздохнуло Чудище. — Выйдешь за меня замуж, Красавица?

Страх, почти притихший, всколыхнулся снова, готовый обернуться паникой.

— Замуж? И что мне на это ответить?

— Да или нет. Отвечай смело, — не поднимая головы, попросил хозяин замка.

— Нет, Чудище, нет! — воскликнула я и собиралась уже пуститься наутек, но представила, как оно гонится за мной по коридорам, и замерла на месте.

— Что ж, — произнесло Чудище после долгого напряженного молчания. — Тогда спокойной ночи. Спи сладко, Красавица, и помни: тебе нечего бояться.

Я не шелохнулась.

— Иди же, — поведя рукой, велело Чудище. — Тебе ведь хочется сбежать, я вижу. Я не стану тебя преследовать. — Он удалился в свою комнату, и дверь начала закрываться.

— Доброй ночи! — крикнула я.

Дверь помедлила, а потом затворилась с тихим щелчком. Я побежала прочь, тем же путем, которым пришла.

Бегать я за последние годы научилась хорошо, поэтому бежала долго, не разбирая дороги. Страх гнал меня прочь, неважно куда. Мягкие туфли, легкие как пух, скользили почти бесшумно, но длинная тяжелая юбка путалась в ногах, замедляя мой бег. Наконец я остановилась перевести дух и, собравшись немного с мыслями, в ужасе осознала, что снова заблудилась. Сделав несколько неуверенных шагов вперед, я заглянула за угол — и увидела «Комнату Красавицы». Дверь мгновенно открылась, на меня повеяло едва уловимым ароматом лаванды. Странно, ведь, кажется, прежде к этой комнате вел длинный коридор — впрочем, в зыбком свете свечей нетрудно и перепутать.

Обессиленная и благодарная, я скользнула внутрь и рухнула на кровать. Запах лаванды источали свежие белые простыни под услужливо откинутым одеялом. Ветерок, который, видимо, все это время в ожидании грел пятки у камина, порхнул ко мне и стал помогать раздеваться, причитая над растрепавшейся на бегу прической и помятыми юбками. Расчесав мне волосы и мастерски заплетя их в косу, на меня надели длинную белую ночную сорочку из мягчайшего шелка, вышитую кремовыми розами, а когда я забралась в постель, подоткнули одеяло. От задутых свечей по комнате поплыл совсем не свечной коричный аромат, а огонь в камине, поутихнув, сам присыпал угли золой на ночь.

Несмотря на усталость, сон не шел. Я металась и ворочалась, сбив все простыни и даже сбросив на пол одну из подушек. К моему удивлению, она почему-то не собиралась сама возвращаться на место. Я полежала неподвижно, глядя на складки полога. С моего места на нем просматривался грифон, запрокинувший голову, распустивший крылья, вытянувший когти и хлещущий себя по задним лапам шипастым хвостом. Я сразу же вспомнила о своем кольце, которое сняла во время купания, а обратно не надела. Вполне благовидный предлог, чтобы выбраться из разоренной кровати. Я спустилась по трем ступеням постамента, отыскала поблескивающее на маленьком столике у камина кольцо и после минутного раздумья надела на палец.

Возвращаться в кровать не хотелось. Оглянувшись мельком, я увидела, что простыни и одеяло поспешно приводят себя в порядок, мешать им сейчас было бы неучтиво. Я побродила бесцельно по комнате и задержалась перед книжными полками, но и читать желания не возникло. В конце концов я свернулась клубком на лежанке у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Почти полная луна, успевшая подняться высоко над горизонтом, серебрила широкие луга и черный лес вдалеке, сад и фигурно подстриженные деревья и даже высокую мрачную башню по левую руку от меня, выдвинувшуюся к высокому мрачному лесу за лугами. Светильники в саду не горели. Мне показалось, когда я попробовала приглядеться повнимательнее, что между деревьями скользит какая-то непонятная узорчатая тень. По небу плыли облака, но плыли куда медленнее, чем россыпь этих беспокойно мечущихся пятен, да и луна светила ровно и ярко. Я поморгала и потерла глаза — наверное, от усталости мерещится всякое. Весь этот замок — один сплошной кошмар, несмотря на гостеприимные самонакрывающиеся столы с изысканными яствами, самонабирающиеся горячие ванны и самозагорающиеся свечи. Даже любезный ветерок, единственное встретившееся мне здесь подобие живой души (если не считать Чудища), и тот куда-то пропал.

«Тебе нечего бояться», — припомнила я слова хозяина замка.

Стояла мертвая тишина, даже угли в камине прогорали бесшумно. Поежившись, я постучала пальцем по стеклу, чтобы хоть как-то нарушить безмолвие.

— Ничего не получится, — сказала я вслух.

«Не бойся, не бойся, не бойся. Поверь моему слову, в замке и в окрестностях тебе ничего не грозит», — зашелестело у меня в ушах зимней поземкой.

Я вспомнила о Доброхоте. Надо его проведать. Поглажу его теплую морду, он положит мне голову на плечо, я успокоюсь. Еще совсем маленькой я иногда задремывала в конюшне, рядом с упряжными лошадьми, поэтому в минуты душевной невзгоды привычно искала утешения у обитателей конюшен.

Соскользнув с лежанки, я пошла к двери, но она не открылась. Я удивленно толкнула ее рукой — не поддается. Тогда я нажала на ручку, навалившись всем весом. Тщетно. Дверь будто приросла к стене, даже бряцания замка или щеколды не было слышно. В голове пронеслись панические мысли: она и не открывалась, и не откроется больше никогда.

— Нет! Выпустите меня, отворите! — закричала я, молотя кулаками по глухим планкам, обдирая костяшки до крови.

Я с рыданиями опустилась на пол, засовывая израненные руки под мышки. Уткнувшись лбом в упрямую дверь, я рыдала, пока не кончились последние силы. Тогда я побрела обратно в кровать.

Уже на краю сна мне померещилось, что вернулся ветерок и чем-то прохладным окутал мои руки, прогоняя боль, как ночного татя. В тихом посвистывании и вздохах послышалась будто бы человеческая речь, однако я мало что разбирала сквозь дремоту, да и не поручусь, что слышала все это наяву.

Разговор вели два голоса.

— Бедняжка, бедная девочка, жаль мне ее… Если бы только мы могли ей помочь.

— Это невозможно, милочка, ты ведь знаешь. Мы стараемся, но она должна сама…

— Знаю. Только нелегко ей придется.

— Нелегко. Но ты не унывай. Она умница, и он ее уже полюбил. Все образуется…

ГЛАВА 2

Когда я проснулась, солнце уже сияло высоко в небе, расчерчивая бордовый ковер золотистыми прямоугольниками и превращая янтарный узор в медовый. Еще не совсем пробудившись и не успев открыть глаза, но уже осознав, что время к полудню, я подумала с тревогой: «Как же я проспала? Ведь не успею ничего. Почему никто меня не поднял?» И тогда я все вспомнила. Разлепив веки и ощутив под щекой тонкий лен, я поняла, что меня разбудило: по комнате плыл ароматнейший, густой запах горячего шоколада и гренок с маслом. Я села в кровати. У разожженного заново камина стоял накрытый столик. Я радостно выбралась из-под одеяла. В городском доме горничная каждое утро подавала мне шоколад с гренками. Как они узнали? Спрыгивая с кровати, я оттолкнулась кулаками от перины и чуть не вскрикнула от резкой боли. Моментально опомнившись, я уставилась на свои руки, вспоминая ночные события. Раны забинтовали тонкой марлей, пока я спала, — вот, наверное, зачем приходили таинственные собеседники, которых я слышала сквозь сон. Наморщив лоб, я попыталась восстановить разговор в памяти, но вскоре сдалась. Горячий шоколад всецело завладел моим вниманием. Рядом в золотой вазе лежали яблоки и апельсины, к ним прилагался ножичек для чистки с костяной ручкой.

Когда я поела, явился ветерок и в мгновение ока убрал со стола, подхватив льняную скатерть вместе с посудой и растворив ее в воздухе. После недолгого препирательства мы с ним остановили выбор на сером утреннем платье с серебряными пуговицами и изящных черных ботинках на шнуровке. На дверь я старалась не смотреть, но стоило мне приблизиться, и она отворилась как ни в чем не бывало. Я поспешно выскочила в коридор, пока дверь не передумала. Ветерок выскользнул следом, обвился вокруг и пропал.

В солнечном свете, который потоками лился сквозь высокие окна, замок выглядел совсем другим. Мрачная величавость, в которую его погружали таинственные отблески свечей, обернулась поутру пышным великолепием. С трудом верилось, что здесь обитает Чудище. Ему самое место в кошмарном сне, никак не в этих пронизанных солнцем покоях. Однако думать, зачем я ему понадобилась, сейчас не было никакого желания, поэтому, прогнав тревожные мысли, я пустилась любоваться раскинувшимися вокруг красотами. Ближайшая лестница привела меня в огромный зал, откуда я вчера попала в трапезную, и через массивные парадные двери я вышла наружу.

Доброхот обрадовался при виде меня. Услышав мои шаги, он свесил голову через дверь стойла и громогласно заржал.

— Да, я тебя понимаю. Я тоже скучала. Давай проедемся, оглядим окрестности.

Прицепив к недоуздку длинный повод, который обнаружился на крючке за моей спиной, стоило только о нем подумать, я вывела Доброхота на солнце. Конь встряхнул гривой и потопал копытами в знак одобрения, и мы пошли через поразительной красоты сад, любуясь клумбами и статуями. Розы попадались среди прочих цветов повсюду, но я нигде не видела того розария, о котором рассказывал отец. Доброхот фыркал на цветы, но, как воспитанный конь, щипал лишь траву — зато вдоволь. В конце концов мы набрели на заросшую клевером лужайку, и там я остановилась, давая коню позавтракать по-настоящему.

— Смотри, раздобреешь на таких хлебах, как боров. Надо будет тебя хорошенько погонять — когда сама позавтракаю.

Я отвела Доброхота обратно в конюшню и вернулась в замок, но, увидев, как открывается дверь в трапезную, попросила:

— Пожалуйста, можно, я поем у себя в комнате?

Дверь замерла, а потом неохотно затворилась. В «Комнате Красавицы» меня ждал накрытый на маленьком столике великолепный завтрак.

— Если бы еще не эта гнетущая тишина… — доверительно поделилась я с чайной чашкой. — Здесь даже огонь горит бесшумно. Обслуживание безукоризненное, ничего не скажешь, — продолжала я, не уверенная, впрочем, что меня кто-то слушает, — однако звон посуды куда приятнее уху, чем молчание. Со звуками дом — или замок — делается обжитым. — Я подошла с чашкой к окну. — Мне никогда особенно не хотелось заводить в доме животных. Мартышки докучливы, от собачьей шерсти я чихаю, кошки дерут мебель, но вот птицы… Как приятно было бы сейчас услышать пение Орфея.

Я нашла у окна открывающуюся створку, и она распахнулась, разумеется бесшумно, стоило отодвинуть щеколду.

— Здесь даже птиц нет, — высовываясь в окно, посетовала я. — Я еще понимаю, почему те, кто передвигается по земле, стараются держаться подальше, но ведь небо ему вряд ли подвластно… — Подоконник с той стороны оказался довольно широким, да еще с неглубоким плоским желобом. — Как раз то, что нужно для птичьей кормушки, — произнесла я вслух и тут же обнаружила под рукой жестяную банку, расписанную павлинами, до краев полную зерновой смеси. Я рассыпала вдоль подоконника несколько щедрых пригоршней. — Мне бы хоть парочку воробьев, павлинов не надо. Те, которых я видела, только клевались.

Я окинула взглядом пышный сад. Неужели ни одну птицу до сих пор не соблазнили эти цветы и деревья?

— Может, они всего-навсего ждут приглашения? Считайте тогда, что я вас приглашаю! — громко заявила я. — От своего лица.

Я закрыла окно и переоделась в более-менее подходящую для верховой езды распашную юбку.

— Вы, наверное, слыхом не слыхивали о простой одежде? — в отчаянии воскликнула я, перерывая гардероб в поисках блузы без лент, драгоценных камней и кружев, отбиваясь от возмущенно хватающего меня за локти ветерка. Наконец одевшись, я отправилась устраивать Доброхоту обещанную выездку.

Ему и самому не терпелось размяться, поэтому, миновав сад с его аккуратными дорожками, он без лишних понуканий перешел в широкий размашистый галоп. Погода стояла холодная. Выехав на луг, я пустила Доброхота рысцой и закуталась в припасенный теплый плащ. По моим расчетам, до высокой, увитой остролистом живой изгороди, обозначающей границу моей тюрьмы, ходу было всего ничего — ведь вчера от ворот до замка Доброхот довез меня довольно быстро, да и отец в свое время разглядел ворота от самого сада. Но мы все ехали и ехали, то шагом, то рысью, через луга и рощи, рощи и луга. Местность здесь казалась более дикой — попадались камни, заросли кустарника, кочки и рытвины. Я уже стала склоняться к мысли, что изгородь, возможно, простирается не по всей границе замковых земель, и мы, сами того не ведая, забрели на окраину заколдованного леса. Впрочем, какой в том толк? Все равно, скорее всего, мы выйдем на широкую каретную дорогу, и она приведет нас обратно к замку. А блуждать по лесу до голодной смерти — радости мало.

Местами встречались даже островки нерастаявшего снега. Я оглянулась через плечо. Башни замка по-прежнему грозно темнели на фоне синего неба, но казались отсюда совсем далекими.

— Пора поворачивать. — Я потянула поводья и шенкелями послала Доброхота в сотрясающий землю галоп. — Теперь наш дом здесь, — задумчиво добавила я. — Негоже думать о побеге в первый же день. Тем более проку от этого все равно никакого.

Когда я водворила Доброхота в стойло, почистила его и сбрую, солнце уже клонилось к закату.

— Да, я заметила, что вы поменяли все латаные ремешки, и спасибо вам за это! — поблагодарила я вслух, начищая бляшки. Если их не начищу я, это сделают невидимые слуги — от меня не укрылось, что сияющая обычной чистотой сбруя, оставленная вчера на гвозде, с утра отливала зеркальным блеском. Кажется, меня вызывают на соревнование. Забинтованные руки еще плохо слушались, но уже не саднили, а волшебные бинты совсем не пачкались и не расползались, даже когда я мыла и натирала кожаную сбрую маслом.

Из конюшни я вышла в сад и села на пригретую солнцем мраморную скамью, смотреть, как краски дня тают в серых сумерках и закатном пламени. А может, и не солнце нагрело скамью, которая к тому же оказалась на удивление невысокой, как раз под мои размеры. Я повернулась к противоположной части сада — и увидела идущее ко мне Чудище. Оно подошло уже совсем близко, и я подавила невольный вскрик. Перемещалось оно, несмотря на тяжелые сапоги, почти бесшумно, почти как длинные тени, подбирающиеся к моим ногам. Сегодня на нем был коричневый бархат, цвета сухой гвоздики, с кремовым кружевным жабо и длинными кружевными манжетами.

— Добрый вечер, Красавица! — поздоровался хозяин замка.

— Добрый вечер, Чудище, — ответила я, поднимаясь.

— Я вовсе не хотел нарушить твой покой, — скромно извинился хозяин. — Если хочешь, я уйду.

— Нет-нет, — поспешно возразила я из чистой учтивости. — Может быть, пройдемся? Мне нравится смотреть, как солнце садится за деревья, а здесь такой красивый сад.

Мы прошли немного в молчании.

«Бывали у меня затеи и получше», — подумала я, семеня за Чудищем, один шаг которого, вопреки очевидным стараниям шагать покороче, равнялся трем моим. Наконец я решила, несмотря на сбившееся дыхание, прервать неловкую тишину.

— Я очень любила закаты, когда мы жили в городе. Вечером я выходила в наш сад, но стены там были слишком высокие, поэтому, когда небо горело самыми красивыми красками, сад уже погружался в темноту.

— А теперь ты разлюбила закаты? — поинтересовалось Чудище, поддерживая разговор.

— В городе я никогда не видела рассвета. Слишком поздно просыпалась, потому что допоздна засиживалась по ночам над книгами. Потом мы переехали сюда, и, кажется, рассветы я теперь люблю больше. К вечеру я настолько устаю, что мне уже не до красот, или тороплюсь доделать что-нибудь до ужина. То есть дома так было… — От нахлынувшей внезапно тоски по дому и родным сдавило горло.

Мы дошли до стены, увитой плетистыми розами, и я сразу поняла, что здесь отец, должно быть, и встретил Чудище. Через проем в стене мы вошли внутрь, и у меня зарябило в глазах от царящего там буйства красок. Чудище держалось в нескольких шагах позади. И вдруг последним своим отчаянным лучом заходящее солнце озарило замок и сад, наполняя их золотистым сиянием, словно хрустальный кубок медовым нектаром. Розы заискрились, будто ограненные самоцветы. Мы оба повернулись на свет, и мой взгляд невольно упал на затылок Чудища. В густой каштановой гриве, спадающей на плечи, мелькнула проседь. Луч погас, будто задутая свеча, и нас окутали мягкие серые сумерки, а небо на закате пошло розовыми и лавандовыми полосами.

Чудище повернулось ко мне — я уже не отшатывалась, глядя ему в лицо.

— Я безобразен? — спросило оно.

— Вы, пожалуй, чересчур косматы…

— Деликатничаешь?

— Да, но ведь и вы вчера назвали меня красивой.

Вырвавшийся у него звук, нечто среднее между лаем и рыком, я после тревожного раздумья решила счесть смехом.

— То есть ты решила, что я лгу? — уточнил мой спутник.

— Нет… — неуверенно протянула я, боясь его рассердить. — Но все до единого зеркала говорят мне обратное.

— Здесь ты не найдешь ни одного. Я их не терплю. Как и гладь прудов. А раз отражаться ты будешь только в моих глазах, почему не счесть себя в них красивой?

— Но… — Я хотела возразить, однако осеклась, припомнив платоновские идеи. После минутного раздумья я сочла неуместным начинать рассуждения об абсолюте и сказала, просто чтобы не молчать: — Есть еще Доброхот. Впрочем, я не помню, чтобы он выказывал недовольство моим видом.

— Доброхот?

— Мой конь. Большой серый скакун, что стоит у вас в конюшне.

— Ах да. — Чудище отвело взгляд.

— Что-то не так? — забеспокоилась я.

— Было бы лучше с самого начала отослать его обратно с твоим отцом.

— Боже мой, нет! Он в опасности? Скажите, что с ним ничего не случится, умоляю! Может, еще не поздно отослать его сейчас? Я не дам его в обиду!

Чудище покачало головой.

— Ему ничего не грозит, но так уж вышло, что звери — другие звери — меня не слишком жалуют. Как видишь, в саду у меня лишь деревья да цветы, трава, вода и камни — ни одной живой души.

— Вы не тронете его? — снова спросила я.

— Нет, но мог бы. И лошади это чувствуют. Конь твоего отца, помню, тоже второй раз упирался и не хотел идти в ворота.

— Точно… — прошептала я.

— Беспокоиться нет нужды. Теперь ты знаешь. Приглядывай за ним, а я постараюсь держаться подальше.

— Может быть… стоит все-таки отослать его домой? — спросила я, хотя при одной этой мысли сжималось сердце. — Вы можете его отправить?

— Могу, но он не поймет моего приказа, и это сведет его с ума. Не тревожься, с ним ничего здесь не случится.

Я подняла глаза, отчаянно желая поверить его словам, и, к собственному удивлению, поняла, что верю.

— Хорошо, — улыбнулась я.

— Пойдем, уже темнеет. Позволишь мне посидеть с тобой за ужином?

— Разумеется. Вы здесь хозяин.

— Нет, Красавица, теперь ты хозяйка. Проси, я дам тебе все, чего пожелаешь.

«Свободу», — вертелось у меня на языке, но я промолчала.

— Ты довольна своей комнатой? Ничего не хотела бы изменить?

— Нет-нет, она великолепна. Вы очень добры.

Чудище нетерпеливо отмахнулось.

— Я не напрашиваюсь на благодарности. Кровать удобная? Хорошо спалось ночью?

— Да, отлично, спасибо. — Я невольно посмотрела на руки, и это не укрылось от взгляда моего спутника.

— Что у тебя с руками?

— Я… — Я вдруг осознала, что почему-то не смогу ему соврать. — Вчера ночью… я хотела выйти из комнаты. Дверь не открывалась, и я… мне стало страшно.

— Наверное. — Слово прозвучало низким утробным рыком. — Дверь заперли по моему приказу.

— Но вы говорили, мне нечего бояться.

— Да. Но я Чудище, и я не всегда могу держать себя в узде — даже ради твоего блага.

— Простите. Я не подумала. — Было невыносимо смотреть, как он стоит, отводя взгляд, и понимать, что годы безнадежного одиночества лежат на его плечах тяжким бременем. Я почувствовала неодолимое желание его утешить. — Но я уже успокоилась — и руки мои тоже почти зажили, думаю. — Я размотала бинты и посмотрела, что там творится. На пальце заискрилось рубиновым и бриллиантовым огнем кольцо с грифоном, поймав последние лучи догорающего заката.

— Тебе нравится кольцо? — спросил, помедлив, хозяин замка.

— Да. Очень. И за семена роз тоже спасибо. Я посадила их почти сразу же после возвращения отца, и они расцвели прямо перед моим отъездом. Теперь дом будет помниться мне весь в цвету.

— Я рад. Я подгонял их как мог, но на расстоянии это несколько затруднительно.

— Да? — переспросила я, не уверенная, впрочем, что от меня ожидался ответ. Действительно, я ведь еще тогда заметила, что розы со стороны леса растут быстрее остальных. — Отдельное спасибо за все те замечательные вещи, что мы нашли в седельных сумках. Мы признательны за вашу доброту.

— Какая там доброта! Я прекрасно понимаю, что ты с радостью отдала бы все кольца, и розы, и кружева, лишь бы оказаться дома с родными. Я уже говорил, что не жду от тебя благодарности, — возразило Чудище сурово, но тут же сменило тон. — Я долго думал над подарком. Изумруды, сапфиры, прочие сокровища тебя вряд ли порадовали бы. Даже от золотых монет мало бы вышло проку.

— Вы отлично придумали.

— Правда? — спросил он польщенно. — Или ты снова деликатничаешь?

— Нет, в самом деле. Две свечи из присланных вами я сама сожгла за чтением. Немыслимая расточительность, но так приятно было вновь читать при хорошем, ровном свете.

— В этот раз я отправил еще свечей. А еще меха и ткани. Деньги мне показалось неправильным посылать.

«Кровавые деньги», — подумала я.

— Уже темно, — спохватился мой спутник. — Тебя ждет ужин. Позволь твою руку.

— Пожалуй, не стоит.

— Что ж.

— Думаю, лучше поспешить. Я очень проголодалась, — отводя взгляд, сказала я.

Показавшиеся впереди окна трапезной озарились светом. Я вспомнила, что, пока мы беседовали в сгущающихся сумерках и повсюду вспыхивали фонари, розарий тонул в темноте и даже на обратном пути к замку огни вдоль дорожек не спешили загораться.

— Как странно. Разве при вашем приближении не зажигаются светильники? Вчера, когда я бродила по замку, свечи сами освещали мне путь.

Чудище что-то проворчало на незнакомом мне языке, и лампы мгновенно зажглись.

— Я довольно долго предпочитал темноту, — пояснил хозяин, видя мое недоумение.

Я не нашла что ответить, и мы вошли в замок молча. В трапезной стоял тот же длинный стол, тесно уставленный тонким фарфором, хрусталем, серебром и золотом, причем среди посуды и приборов не было ни одного, знакомого мне по вчерашнему ужину. В воздухе плыли восхитительные ароматы. Хозяин с поклоном отодвинул для меня резное кресло, а себе подозвал другое — из длинного ряда выстроившихся вдоль стены, среди которых я не увидела двух одинаковых. Подозвал тем же тарабарским языком, каким отдавал приказ светильникам.

Как и вчера, ко мне приковылял столик с горячей водой и полотенцами, и, пока я умывалась, блюда принялись наполнять мою тарелку, толкаясь и звеня. Вот и звон посуды, о котором я просила. Однако даже этот звон выходил мелодичным — из-за благородных материалов, не иначе. Что я здесь делаю? Грейс восседала бы на этом резном троне как королева. А я смотрюсь нелепо.

Я оглянулась на Чудище, которое село по правую руку от меня, но в некотором отдалении. Откинувшись на спинку кресла, он упирался бархатным коленом в стол, и никаких приборов перед ним не лежало.

— Вы не будете есть? — удивилась я.

В ответ мой сосед по столу поднял руки — или лапы?

— Я Чудище. Вряд ли я управлюсь с ножом и вилкой. Может быть, мне пока лучше удалиться?

— Нет-нет, — запротестовала я, в этот раз совсем не из вежливости. — Мне приятнее будет не одной. Эта гнетущая тишина и молчание нагоняют тоску.

— Да, — согласился он, и я вспомнила его слова, сказанные вчера вечером. — Но ты не позволяй им так тобой помыкать, Красавица, — продолжил он, глядя на толпящиеся у моей тарелки блюда. — Можешь есть что пожелаешь, только попроси.

— Все такое вкусное и ароматное, глаза разбегаются. Я совсем не против, чтобы кто-то взял тяготы выбора на себя. Вы говорите, мне стоит только попросить, — прожевав очередную восхитительную порцию, вспомнила я, — но я не знаю того языка, на котором вы приказывали светильникам или вот этому креслу.

— Да, чары, извлеченные из привычного им мира, не слишком торопятся овладеть здешним языком. Но я приставил к тебе двух… назовем их горничными, которые без труда поймут любые твои слова.

— Это тот ветерок, который хлопотал надо мной?

— Да. Они будут для тебя почти как настоящие, почти как живые. Они ближе всех к нашему миру.

Я задумчиво прожевала кусок.

— Вы говорите о чем-то будто бы очевидном, но я ничего в этом не понимаю.

— Прости. Да, это довольно сложно. Я сам долго осваивался со здешними порядками — и освоился, но вот объяснить постороннему пока случая не представлялось.

Я вспомнила проседь в его волосах.

— Вы ведь не очень… молоды?

— Нет. — Он помедлил. — Я здесь уже около двух сотен лет. — И, не давая мне опомниться, продолжил, не обращая внимания на мой ошеломленный взгляд. Две сотни лет! — У тебя затруднения с высказыванием пожеланий? Скажи, я охотно помогу.

— Нет-нет, — сбрасывая усилием воли оцепенение, заверила я. — Но как мне вас отыскать, если понадобится?

— Если ты захочешь меня видеть, отыщешь без труда.

Я доела и встала из-за стола:

— Что ж, милорд, тогда пожелаю вам спокойной ночи. Отправлюсь отдыхать.

Когда он сидел, а я стояла, мы оказывались почти одного роста.

— Красавица, ты выйдешь за меня замуж? — спросил он.

Я попятилась:

— Нет.

— Не бойся, — успокоил он, однако в голосе его прозвучала печаль. — Спокойной ночи, Красавица.

Я без промедления улеглась в постель и крепко заснула. Ни страхи, ни посторонние голоса меня не тревожили.

Неделя помчалась за неделей куда быстрее, чем могло показаться по первым дням. У меня сложился свой распорядок. Я вставала рано поутру и, позавтракав у себя в комнате, шла гулять по саду, прихватывая с собой Доброхота в поводу. Дома он ходил за мной по пятам, как собачка, а когда я на полдня пропадала в кузнице, пасся на соседнем лугу. Иногда он приходил к порогу кузницы и смотрел, заслоняя дверной проем своим необъятным корпусом, как мы с Жером работаем, а потом снова отправлялся бродить. Предупрежденная Чудищем о неприязни к нему других животных, я не отпускала Доброхота на вольный выпас, понимая, впрочем, что толку от узды мало: приди коню в голову дать стрекача, я его все равно не удержу. Но Чудище обходило нас стороной, и я не замечала за Доброхотом беспокойства — наоборот, он был сонно-безмятежен и, как всегда, добродушен. Жер оказался прав, в компании Доброхота я чувствовала себя куда храбрее.

К середине утра я возвращалась в замок и сидела до обеда за чтением или учебой. За три года без греческого и латыни я успела забыть из древних языков куда больше, чем думала, а мой французский, и без того весьма скудный, совсем сошел на нет. Однажды, разозлившись на неповоротливость собственного ума, я стала рыться на полках с книгами, чтобы отвлечься, и наткнулась на полное издание «Королевы фей». До этого мне довелось прочитать лишь первые две песни, поэтому я с жадностью сгребла все шесть томов в охапку.

После обеда я снова садилась читать — либо «Королеву фей», либо «Смерть Артура», Проведя все утро за изучением языков, в середине дня я переодевалась в платье для верховой езды и устраивала Доброхоту пробежку. Почти каждый раз местность перед нами раскидывалась незнакомая, хотя я намеренно выбирала ту же самую, как мне казалось, тропу, что и накануне. Даже узнавая отдельную рощу или усыпанный цветами луг, я все равно не была уверена до конца. Не знаю, то ли я в самом деле плохо ориентировалась в пространстве (не исключено), то ли тропы и луга действительно менялись день ото дня (тоже не исключено). Однажды мы заехали дальше обычного — я прокручивала в голове прочитанное утром и не следила за дорогой. Когда мы в конце концов повернули обратно, солнце клонилось к закату. Я с тревогой представила, как буду искать обратный путь в темноте (куда больший страх внушала мысль блуждать после захода солнца по этим заколдованным землям), однако некие дружественные чары уже через час размеренного легкого галопа и рыси привели нас к окраине сада. Днем, помнится, у нас на тот же путь ушло не меньше трех часов.

Однако обычно я успевала вернуть Доброхота в конюшню, вычистить и накормить до вечерних сумерек, чтобы из сада полюбоваться заходящим солнцем, — я не кривила душой, рассказывая Чудищу, как люблю закаты. Он обычно дожидался меня там, в саду, и мы отправлялись бродить по дорожкам (я приноровилась семенить рядом, не показывая, как нелегко мне попадать в его шаг), иногда беседуя, иногда молча наблюдая, как сменяют друг друга закатные краски. Когда багрянец бледнел, перетекая в розовато-лиловый или тускло-золотой, мы шли в замок, и его хозяин составлял мне компанию за ужином в большой трапезной.

В первые же дни своего вынужденного пребывания в этих «гостях» я приучила себя подниматься наверх по возвращении с вечерней прогулки и переодеваться к ужину. Эту светскую условность я с превеликим удовольствием забросила после переезда из города, однако великолепие громадной трапезной заставило меня возродить ее вновь. Подобающее поведение не повредит, даже если в пышных платьях я выгляжу не как знатная дама, а как ее служанка, надевшая тайком хозяйский наряд.

После ужина я возвращалась к себе и несколько часов читала у камина перед сном. И каждый вечер Чудище на прощание задавало мне один и тот же вопрос: «Ты выйдешь за меня, Красавица?» — а я каждый раз, вздрагивая от страха, отвечала «нет». Постепенно страх сменился жалостью, а потом и печалью, но я все равно не могла ответить согласием, как ни горько было ранить его отказом.

После наступления темноты я из замка не выходила. Мы отправлялись ужинать, когда солнце, скрываясь за горизонтом, забирало сверкающие краски с собой. Свою комнату после ужина я тоже не покидала, стараясь не прикасаться к двери и обходя ее по возможности стороной. Точно так же я не смотрела в окно на темный сад, когда около полуночи там гасли все светильники.

Я отчаянно тосковала по родным, и боль утраты никак не хотела успокаиваться, но за прошедшие недели я сжилась с ней и свыклась. Неожиданно для себя я стала находить робкую радость в своем теперешнем укладе. В городе у меня было две отрады — чтение и верховая езда. И тем и другим я могла заниматься теперь сколько душе угодно. И еще одна жажда, о которой я в своей замкнутости раньше и не подозревала, оказалась здесь утоленной — жажда общения. Уединенность хороша для размышлений и учебы, однако иногда хочется с кем-то поговорить. Довольно скоро, еще до того, как побороть свой страх перед Чудищем, я стала с нетерпением ждать наших вечерних встреч. Трудно смотреть без страха на громадного лесного зверя размером с медведя, гривастого, словно лев, и при этом ступающего неслышно, будто солнце по небу, однако хватило нескольких недель, чтобы мне столь же затруднительно оказалось испытывать к нему неприязнь или недоверие.

Даже моя затея с птичьей кормушкой увенчалась успехом. В первый день я заметила, что зерно потревожено. Мне очень хотелось надеяться, что завитки и проплешины оставлены птичьими лапами и клювами, а не ветром, например, — хотя в этом замке всего можно ожидать. Однако на следующее утро я случайно спугнула своим приближением крошечную крылатую тень, а к концу второй недели у меня столовались полдюжины постоянных гостей, среди которых я распознала трех воробьев, зяблика и зарянку. Кроме них, была еще одна незнакомая мне черно-белая птичка-невеличка с полосатой грудкой. Освоившись, они уже без страха садились мне на палец и брали зерно с ладони, весело насвистывая и щебеча в ответ на мой посвист. Никого крупнее горлицы я среди них не видела.

Погода на заколдованных землях почти всегда стояла ясная. Дома, у родных, теперь, наверное, вовсю хозяйничала весна — с распутицей, робко проклевывающимися листочками, молодой травкой, прорастающей сквозь пожухлую прошлогоднюю. Здешние сады не теряли своего неизменного совершенства, их обходила стороной и смена времен года, и посягательства лесных зверей, и другие напасти. Я ни разу не наблюдала там садовников, ни видимых, ни невидимых, но сад будто бы и не нуждался в уходе: кусты не требовали стрижки, клумбы — прополки, деревья — подрезки. Даже ручьи в своих мозаичных руслах не вспухали от вешних вод и не выходили из берегов.

На дальних угодьях, где мы скакали с Доброхотом, приход весны вполне ощущался: в низинах растаял последний снег, деревья окутала зеленая дымка. Но даже здесь обошлось без грязи: оттаявшая земля пружинила под копытами, не расползаясь в хлюпающую жижу, и почти не было видно прошлогодней прелой и жухлой листвы, ни под ногами, ни на деревьях. На гладких, блестящих ветвях зеленели только молодые, свежие листочки.

Впрочем, иногда здесь случался дождь. Недели через две после приезда я, проснувшись, обратила внимание на непривычно тусклый свет за окном. Выглянув, я увидела обложную пелену тонкой мороси. Сад мерцал, как россыпь самоцветов на дне ручья или как подводное русалочье царство, куда мне посчастливилось вдруг заглянуть одним глазком. Я печально вздохнула. Как ни прекрасен был открывшийся из моего окна вид, дождь означал, что утреннюю прогулку придется отложить. Медленно одевшись и поев, я без особой радости спустилась вниз, думая побродить немного по замковым покоям и, может быть, заглянуть к Доброхоту, прежде чем усаживаться за утренние занятия.

В открытых входных дверях стояло Чудище. Спускаясь по изогнутой мраморной лестнице, я увидела его со спины, и на какой-то миг он напомнил мне Эола у входа в пещеру под горой богов. Теплый ветерок, овеяв его, примчался мне навстречу, неся запах диковинной зелени с края земли. Едва я коснулась нижней ступеньки, Чудище обернулось ко мне.

— Доброе утро, Красавица! — раздался его суровый голос.

— Доброе утро, Чудище, — откликнулась я, слегка удивленно, ведь раньше хозяин замка представал передо мной лишь по вечерам. Я встала рядом с ним в дверях. — Дождь…

— Да, такое бывает и здесь, — подтвердил он в ответ на мой незаданный вопрос. — Я зарекся хитрить с погодой. Сад прекрасно растет без постороннего вмешательства, если не шутить с ним шуток. Выпавший снег тает к утру, и здесь всегда тепло, но на этом, пожалуй, все. Правда, обычно дождь идет по ночам, — добавил он, будто извиняясь.

— Зато на вид очень красиво, — утешила я его, уже зная, что он искренне печется о моем благополучии. Гадко с моей стороны ворчать на дождь. Я, видно, делаюсь избалованной и капризной — вредно, когда малейшая прихоть исполняется в мгновение ока. — Все такое таинственное, туманное. Прости за недовольство. Конечно, иногда должен и дождь идти, даже здесь.

— Я подумал, — неуверенно произнес хозяин, — что тебе, возможно, захочется поближе познакомиться с замком, раз уж погода не позволяет выйти наружу. Ты еще очень многого здесь не видела.

Я кивнула с лукавой улыбкой.

— Да, это точно. Я вечно путаюсь в коридорах, но стоит заблудиться по-настоящему, и моя комната оказывается прямо за углом. Так мне никогда не выучить расположения покоев. Нет-нет, я не в упрек, — добавила я поспешно. — Просто меня каждый раз… э-э-э… отправляют к себе, не дав толком разобраться, и я не успеваю ничего рассмотреть.

— Понимаю, — посочувствовало Чудище. — Со мной было то же самое.

Две сотни лет, подумала я, глядя на дождевые капли, медленно ползущие по бледному мрамору.

— Однако теперь я, смею надеться, ориентируюсь неплохо. — Он помедлил. Дождь пропитывал приглаженный граблями песок, придавая ему опаловый блеск. — Есть какие-нибудь особые пожелания или предпочтения?

— Нет, — улыбнулась я. — На твой вкус.

В компании провожатого просторные залы, сливавшиеся ранее, во время моих одиноких блужданий, в одну бесконечную череду, вновь обрели индивидуальность и наполнились невиданными диковинами. Через некоторое время мы очутились в портретной галерее, и впервые за все время пребывания в замке я увидела человеческие лица. Задержавшись, я принялась разглядывать портреты. Как дамы, так и господа поражали в большинстве своем красотой и благородством. Я не слишком понимала в стилях и манере, но мне показалось, что это серия портретов, охватывающая, должно быть, не одно столетие. Я уловила некое фамильное сходство, особенно между мужчинами: высокие, сильные, темноволосые и кареглазые, они сурово сжимали губы и как-то по-особенному горделиво вскидывали бровь, подбородок и плечо.

— Кажется, это все один род, — заметила я.

Портреты были старинными, близких к нам по времени я не заметила — серия, судя по всему, оборвалась давным-давно.

— Кто они? — поинтересовалась я как можно непринужденнее, разглядывая златокудрую зеленоглазую красавицу с пушистой белой собачкой на коленях. На самом деле меня куда больше озадачивала тайна, скрытая во взгляде изображенных здесь мужчин.

Мой спутник долго не отвечал, и я посмотрела на него вопросительно. Глядеть на него в упор после созерцания всех этих красивых и благородных лиц оказалось труднее, чем прежде.

— Этот род владел здешними землями тысячи лет, испокон веков, задолго до написания первого портрета, — молвил он наконец.

В его тоне, внешне таком же, каким он отвечал на прочие мои вопросы, мне впервые за последние дни вновь послышались громовые раскаты, напоминающие, что передо мной Чудище. Я вздрогнула и больше не расспрашивала.

Дольше всего я стояла перед самым последним портретом в ряду, за которым шли уже только свитки и драпировки. Статный юноша примерно моего возраста властно сжимал в одной руке узду, а гнедой скакун под ним выгибал шею и бил копытами. Что-то зловещее чудилось в его броской красоте, но откуда берется это ощущение, я не понимала. Слишком судорожно сжаты поводья в руке, слишком ярко блестят глаза — будто сама душа пылает сквозь них огнем. Он будто следил за мной с портрета пристальным жгучим взглядом. Остальные дамы и господа, как и подобает нарисованным персонажам, глядели рассеянно и безразлично. Я испугалась в первый миг, но потом упрямо вскинула подбородок и встретила этот неистовый взгляд. К замку с его невиданными чудесами и диковинами я относилась с опаской, но доверяла Чудищу, зная, что гостеприимный хозяин не даст меня в обиду.

Стоя перед портретом, я все больше проникалась красотой юноши. Высокий лоб в обрамлении каштановых кудрей, прямой нос, изящные, но мужественные подбородок и шея, широкие плечи, несомненная стать, благородная форма руки, сжимающей поводья… Одет он был в бархатный костюм чистейшего сапфирового оттенка, а белоснежное кружево манжет и жабо подчеркивало золотистую кожу. Даже среди этих дам и господ он выделялся своей необыкновенной красотой, взирая на меня сверху вниз горделивым взглядом полубога. Не выдержав, я опустила глаза — не в страхе, а потому что устыдилась, представив себя со стороны, щуплую, невзрачную курносую недотепу, застывшую перед портретом красавца.

— Что ты о нем думаешь? — поинтересовалось Чудище.

Я взглянула мельком на портрет. Художник был не иначе как гением, если ему удалось запечатлеть этот пылающий взгляд. Представляю, сколько сил вытянула из него работа над шедевром, если даже я, постояв несколько минут перед законченным портретом, чувствую себя изможденной.

— Мне кажется, он погиб молодым, — наконец решилась я. Любопытная тишина подхватила мои слова, потрясла, побренчала ими, словно надеясь услышать серебряный или медный звон, а потом, не дождавшись, презрительно швырнула прочь.

Словно сквозь тяжелый сон, до меня донесся голос Чудища:

— Пойдем, я покажу тебе библиотеку.

Мы спустились по короткой лестнице, и Чудище открыло передо мной дверь, утопленную в арке с колоннами. Я оглянулась — портретная галерея за его плечом слилась в сплошное серое пятно, однако юноша по-прежнему стоял у меня перед глазами, внушая тревогу. Я уже готова была обратиться за разъяснениями, но побоялась, как тогда, застыв перед его портретом. Теперь я строго внушила себе, что меня волнует в нем лишь небывалая красота, и прогнала его образ прочь.

Я подняла глаза и встретила взгляд Чудища, взявшегося за дверную ручку. Интересно, откуда же ты здесь появился? Что случилось с древним родом, владевшим этими землями испокон веков? Кто ты? Привратник, молчаливый Цербер? Какие сокровища, помимо тех, что я уже видела, ты здесь охраняешь? И тут храбрость покинула меня в третий раз, потому что, опомнившись, я снова увидела себя со стороны — простую и невзрачную смертную, оказавшуюся вдали от дома и родных в полном одиночестве, если не считать огромного Чудища, заманившего меня сюда с неизвестными целями. Я посмотрела на моего спутника с тем же ужасом, что тогда, в первую встречу, но тотчас взгляд мой словно прояснился. Передо мной стоял не грозный страж, а друг и такой же пленник заколдованного замка, как и я. Ему тоже пришлось разбираться в хитроумном сплетении коридоров и покоев и учиться повелевать чарами, отдавая приказы на тарабарском языке. В его глазах я прочитала доброту и легкое беспокойство, хотя выражение заросшего шерстью лица по-прежнему оставалось для меня непроницаемым. Улыбнувшись и окончательно позабыв думать о прекрасном и благородном роде, я вошла в открытую передо мной дверь.

Один этот зал библиотеки оказался огромным, как весь наш городской дом, а из него открывались еще залы, уставленные от пола до потолка книжными стеллажами, и даже галерея над нашими головами тоже представляла собой часть библиотеки.

У меня вырвался изумленный вздох.

— Как же добираться до верхних полок?

К нам тотчас подкатилась небольшая лесенка, увенчанная площадкой с перилами. Если бы она умела говорить, то, наверное, дала бы о себе знать робким покашливанием.

— Вы точь-в-точь как дворецкий из нашего городского дома. Он вот так же всегда вытягивался во фрунт, ожидая приказаний. Вы и серебро, наверное, не хуже его чистите?

Лестница растерянно откатилась на полшага и, кажется, посмотрела озадаченным взглядом.

— Не мучай ее, — мягко попросило Чудище. — Теперь она решит в угоду тебе почистить серебро, будучи для этого совершенно неприспособленной.

Я рассмеялась.

— Простите меня, мэм, — извинилась я перед старательной лестницей. — Чистить серебро ни в коем случае не надо. — Она с едва заметным вздохом облегчения осела на задние колеса. — Тебе тоже доводилось попадать впросак с необдуманными желаниями? — полюбопытствовала я у Чудища.

— Нет. Они повинуются не желаниям моим, а приказам.

Я сочувственно опустила глаза, но книги — ряды книг — безо всякого зазрения совести требовали моего внимания. Я завороженно двинулась к ближайшему стеллажу.

— Даже не представляла, что на свете может быть столько книг, — мечтательно протянула я.

— Их на самом деле и нет. — Ответ Чудища прошел мимо моего сознания.

Я вытащила наугад какой-то том и открыла титульный лист. «Полное собрание стихотворений Роберта Браунинга».

— Даже не слышала о таком, — пробормотала я озадаченно. Вот тебе и раз. Грош цена моей начитанности. Чудище молчало, глядя на меня изучающе. Поставив Браунинга на место, я вытащила другую книгу — «Приключения Шерлока Холмса». Потом еще одну — «Письма Баламута». Потом «Ким». — Редьярд Киплинг, — растерянно прочитала я. — Это автор? Слыхом не слыхивала ни про одну из этих книг. И бумага такая необычная, и буквы. Странно как…

— Ничего странного, — откликнулся хозяин. Мне не понравились довольные нотки в его голосе — потешается над моей растерянностью? — Эта библиотека… — он помедлил, — в общем, многие книги здесь еще не написаны. — Я непонимающе посмотрела на него, сжимая «Кима» в руке. — Когда-нибудь их обязательно напишут, не волнуйся. Попробуй почитать Браунинга, — посоветовал он после секундного раздумья. — Он довольно понятный. Я и сам люблю его стихи.

Я думала, что пора уже перестать изумляться бесчисленным чудесам этого замка, но оказалось, не тут-то было. Потрясенный ум ухватился за наиболее подвластное пониманию.

— Ты читаешь книги? Переворачиваешь страницы? — вырвалось у меня.

От рокота камнепада, означавшего у Чудища добродушный смех, по спине побежали мурашки.

— Да, в некотором роде. Мои самые любимые книги ты легко отличишь по обтрепанным корешкам и обложкам.

Я в недоумении медленно подняла на него глаза. Он вытянул руку, откинул с запястья кружевную манжету и растопырил пальцы. Кончики слегка поблескивали.

— Они втягиваются. Не до конца, как у кошки, но все же. — Задрожав, пальцы выбросили пять длинных, шестидюймовых, изогнутых клинков. На указательном и большом они смыкались. — Очень велик соблазн изорвать книгу в клочья, когда собственная неуклюжесть мешает перевернуть страницу, — прищелкнув когтями, продолжал он с легкой усмешкой. Он так редко рассказывал о себе. Внезапно голос его снова погрустнел и посуровел.

— Прости, — сказала я, ничуть не испугавшись, но устыдившись за свои необдуманные слова.

— Не извиняйся. — Когти втянулись, и рука повисла вдоль тела. — Я не против с тобой поделиться. Но может быть, тебе неприятно?

— Нет-нет, — по привычке ответила я и тотчас же, хоть и с некоторым запозданием, осознала, что действительно не испытываю неприязни и страха. — Совсем нет.

Наши взгляды встретились. Солнце заглянуло в окно, а потом неслышными шажками подобралось по мозаичному полу к нам и зажгло сапфировым огнем плечи синего бархатного камзола.

— Солнце! — воскликнула я. — Смотри, дождь прошел. — Я шагнула к окну, и Чудище следом за мной. Сад блестел, даже башни помолодели, окунувшись в эту весеннюю купель. — Я все-таки смогу погулять с Доброхотом.

— Да. Он, наверное, тебя заждался. — Непринужденность исчезла. — Тогда прощаюсь с тобой до вечера.

Он повернулся к выходу.

— Нет, постой! — Я протянула руку и едва коснулась бархатного рукава. — Постой. Доброхот примет того, кого приняла я. Пойдем с нами.

Чудище покачало головой:

— Спасибо за радушное приглашение, но нет. Это лишнее и, уверяю тебя, ни к чему хорошему не приведет. Увидимся вечером.

— Пожалуйста! — попросила я.

— Красавица, я не смогу тебе отказать. Поэтому не проси. Доброхот любит тебя. Не надо из прихоти губить его доверие.

— Пожалуйста. Я прошу.

После минутного молчания он проговорил, словно слова тянули из него клещами, как благословение от черного колдуна:

— Изволь. И заранее прости.

— Тогда пойдем.

Я вышла в коридор и повернула в противоположную от портретов сторону. Чудище следовало за мной. Как обычно, за ближайшим поворотом оказалась моя комната, а уж от нее я без труда спустилась по парадной лестнице к входным дверям. Там я задержалась, дожидаясь Чудища. Когда он молчал, одно его присутствие нагнетало напряжение в комнате. На меня словно грозовая туча надвигалась.

Мы вышли на парадный двор. Моей щеки коснулась влажная прохлада.

— Только не в конюшне, — предостерег мой спутник. — Дай бедняге простору. Я подожду вас здесь. — Он прошествовал мимо конюшенного крыла и уселся на скамью в противоположной части сада.

Я пошла за конем.

Доброхот встретил меня радостно, с нетерпением ожидая выхода на прогулку. Я же, наоборот, готова была пожалеть о своей опрометчивости, проникаясь постепенно опасениями Чудища. Доброхот слишком умен, чтобы лезть в драконью пасть по моей прихоти. Но уже ничего не поделаешь. Поразмыслив, я надела на коня седло и узду. Если он заартачится, пешей я с ним не слажу, а в седле хотя бы продержусь рядом (хотелось бы), пока он не поддастся на уговоры. Боже мой. И надо было Чудищу так некстати впасть в уныние…

Доброхот слегка удивился, что его седлают так рано, но рвения не утратил. Когда дверь конюшни начала отворяться, он зафыркал и натянул поводья. Заподозрив неладное, я взлетела в седло еще на пороге. Едва высунувшись из двери, Доброхот шумно захрапел, раздувая ноздри, и мотнул головой в сторону скамейки, где дожидалось Чудище. Я почувствовала, как он каменеет у меня под рукой, и увидела белок испуганно косящего глаза. Дверь за нами бесшумно закрылась, дохнув мне в затылок теплым сенным запахом. Доброхот не сводил глаз с Чудища и обиженно храпел. На губах выступила пена. Я подтянула подпругу и, сказав себе: «Ну что ж, была не была!» — тронула поводья.

Двор шириной в двести шагов мы пересекали добрую четверть часа. Взмокший, весь в мыле, несчастный конь мало-помалу продвигался к заветной скамье. Я шептала ему ласковые слова, но впервые в жизни он и ухом не вел в ответ. Он повиновался — и только. Все его внимание было приковано к темной фигуре, раскинувшей руки вдоль беломраморной спинки.

В пятидесяти шагах от грозной Немезиды Доброхот остановился, отказываясь идти дальше. Мы застыли, как изваяние, выясняя, кто кого переупрямит. Стиснув бока Доброхота коленями до ноющей боли в ногах, я пыталась поводьями послать его вперед, но он намертво закусил удила, и я чувствовала по нарастающей дрожи, как овладевает им паника.

— Не шевелись, — отдуваясь, велела я Чудищу. — Получилось труднее, чем я думала.

— Хорошо. Я и не ожидал, что он так близко подойдет.

Услышав голос Чудища, Доброхот растерял остатки самообладания. Он взвился на дыбы, так круто, что я упала ему на шею, испугавшись, как бы он не завалился на спину, и истошно заржал. Крутнувшись на задних ногах и чуть не выкинув меня из седла, в два скачка он оказался на противоположном конце двора — в самом начале нашего долгого и трудного пути.

— Стой, дурачина! — услышала я собственный крик. — Остановись, послушай меня! Да послушай же меня, остолоп!

Когда я отцепилась от его гривы и снова натянула поводья, он запрядал ушами и остановился наконец, ведь дрожа. Бока его ходили ходуном, как после бешеной скачки. Развернувшись, он в ужасе глянул на врага, мотнул головой и обреченно затоптался на месте.

Хозяин замка стоял на ногах — видимо, вскочил, когда Доброхот метнулся назад. Теперь, видя, что я худо-бедно справилась с конем, он медленно уселся обратно.

Я отпустила поводья и принялась перебирать шелковистую гриву, оглаживая взмокшие плечи коня. Неохотно, словно забыв, как это делается, он выгнул шею и медленно наклонил голову. Я продолжала увещевать, доказывала, что он большой дуралей и ничего не понимает, а мне лучше знать. Тихо, тихо, спокойно, не бойся, нечего бояться, что тут страшного… Он прял ушами, мотал головой в сторону Чудища, но в конце концов встал смирно, внимая, и я почувствовала, как из каменной статуи он превращается в прежнего теплого и послушного коня.

— Вот и умница, — похвалила я. — Давай попробуем заново.

Подобрав поводья, я развернула его к Чудищу.

Он пошел медленно, понурив голову, будто очень-очень устал. В пятидесяти шагах от края парадного двора он снова замер настороженно, однако, стоило мне тронуть поводья, беспрекословно двинулся дальше.

— Все хорошо, — сказала я Чудищу. — Ему теперь стыдно, и он меня послушается.

На последнем шаге мы подошли вплотную к скамье, и Доброхот, будто сдаваясь, уронил голову, коснувшись губами колен Чудища.

— Боже милостивый… — пробормотал хозяин замка.

Доброхот дернул ушами, услышав голос, но не тронулся с места.

Я спешилась, и конь уткнулся щекой мне в плечо, оставляя на блузке серые пятна пены. Я почесала его за ушами.

— Видите, — обратилась я к обоим своим соседям, словно ни минуты не сомневалась в успехе. — Не так уж плохо все и прошло.

— Когда-то я любил лошадей. — Слова Чудища отозвались гулким эхом, словно из глубины столетий. Я посмотрела на него вопросительно, ничего, впрочем, не говоря, но он ответил на мой незаданный вопрос: — Да, я не всегда был таким, каким ты меня видишь.

Значит, не Цербер, подумала я рассеянно, поглаживая мокрую холку Доброхота, но расспрашивать не решилась. Ради собственного мало-мальского душевного спокойствия я предпочла наслаждаться своей маленькой победой и не тревожить бесчисленные замковые тайны.

Чудище вскоре оставило нас одних. Я слегка огорчилась, но задерживать его не стала. Пообедав, я раньше обычного поехала с Доброхотом на дальнюю дневную прогулку. В тот день мы катались не торопясь, и уже в стойле конь никак не отпускал меня, требуя, чтобы его гладили, успокаивали и хвалили. Расчесав гриву и хвост волосок к волоску несколько раз кряду, я уселась у Доброхота в ногах и стала развлекать милыми глупыми сказками, какие рассказывают детям на ночь, а он тыкался мне в волосы и в лоб своими мягкими губами. Только убедившись, что он снова спокоен и счастлив, я смогла его оставить. Чудище ждало меня в саду, его массивный силуэт темнел на фоне янтарно-золотистого неба.

— Долго беседовали, — пояснила я, и хозяин замка молча кивнул.

Когда я легла в постель и заботливый ветерок укрыл меня одеялом, я вновь услышала те же голоса, что и в самую первую, жуткую ночь здесь. Они мерещились мне уже не первый раз за последние недели, однако всегда сквозь сон. «Спокойной ночи, детка, сладких снов» — вот и все, что я слышала, и лишь однажды: «Бога ради, оставь ты ее в покое», после чего одеяло тут же перестало подтыкаться.

— Ну что? — услышала я в этот раз. — Теперь видишь? Нет, не так. Обнадеживает? Тебе спокойнее стало? Смотри, как все хорошо складывается.

В ответ раздался грустный вздох.

— Да, все складывается куда лучше, чем я смела надеяться, но ведь этого недостаточно. Мы слишком многого хотим от крошки. Как ей понять? Как ей догадаться? И подсказать нельзя, запрещено.

— Ты слишком терзаешься, — мягко пожурил первый голос, более здравый.

— А что поделать? Ты ведь сама понимаешь, мы хотим невозможного.

— На то и был расчет, — сокрушенно подтвердил первый голос. — Но это не значит, что надо отчаиваться.

— Боже мой, боже, если бы мы только могли помочь, ну хоть чуточку… — не унимался второй голос, печальный.

— Мы не можем, — терпеливо повторил первый голос. — Прежде всего, она нас не слышит. А даже если бы могла, на наших устах печать.

Поняла, кого она мне напоминает, подумала я сквозь сон. Мою первую гувернантку, мисс Диксон, которая показывала мне буквы и научила различать разные страны на глобусе еще до того, как я стала понимать надписи, и первой потерпела неудачу в попытках заставить меня сделать хотя бы один ровный стежок. Благодаря неведомому голосу она встала передо мной будто наяву — милая, добрая, рассудительная мисс Диксон, которая не любила сказки, на дух не выносила колдуний и считала, что слухи о способностях чародеев сильно преувеличены. Однажды, выговаривая мне за любимую игру в драконов, состоявшую в основном из лазанья по деревьям, она в сердцах заявила, что драконы были толстые и неподъемные, а значит, от земли почти не отрывались, даром что крылатые. Менее всего я ожидала встретить столь рациональный ум в заколдованном замке.

— Знаю, знаю… Оно и к лучшему, что не слышит. Если б слышала, мы бы проболтались как пить дать. И тогда все, прощай последняя надежда… Спокойной ночи, крошка! От «спокойной ночи» худого не сделается, — поспешил оправдаться голос. — А она вдруг да почувствует что.

— Может быть, — согласился первый голос. — Спокойной ночи, дитя мое, спи сладко!

«Но ведь я вас слышу, — силилась откликнуться я. — Расскажите, что я должна понять? Что невозможно? Какая последняя надежда?» Однако язык не повиновался мне, и от усилий я вдруг проснулась. В высокое окно заглядывала половинка луны, просвечивая через оборки полога и набрасывая на постель ажурное серебристое покрывало. Я лежала, глядя на ее безмятежный белый лик в окружении созвездий, пока не забылась сном.

ГЛАВА 3

Весна неспешно перетекала в лето. Я уже не брала с собой плащ на дальние дневные выездки, а ромашки на лугах выросли Доброхоту по колено. Я закончила перечитывать «Илиаду» и приступила к «Одиссее». Гомер мне по-прежнему нравился, а вот Цицерона, начатого как-то в порыве самобичевания, я так и не полюбила. Зато «Вакханок» и «Медею», кажется, наизусть выучила после бесчисленных перечитываний. Заново отыскав дорогу в огромную библиотеку за портретной галереей, я воспользовалась советом Чудища и прочла Браунинга — стихи мне в целом понравились, хотя кое-где и встречались непонятные места. Расхрабрившись, я начала было «Приключения Шерлока Холмса», но завязла на первых же страницах. Однако потом мне совершенно случайно (кажется) подвернулась целая полка удивительных повестей и стихотворений сэра Вальтера Скотта, а еще «Король былого и грядущего»,[1] которую я перечитала дважды, хотя Мэлори мне по-прежнему нравился больше. Портретную галерею я обходила стороной. Замок, по обыкновению подлаживаясь под мои невысказанные желания, пристроил библиотеку буквально в двух шагах, отделив ее от спальни коротеньким коридором и одним лестничным пролетом.

С того дня, как я познакомила Чудище и Доброхота, хозяин замка время от времени присоединялся к нашим утренним прогулкам. Доброхот сперва сторожился, хотя норова больше не показывал, а через несколько недель уже шел рядом с Чудищем почти так же спокойно, как и я. Я стала отпускать своего великана без недоуздка, как дома, но заметила, что конь всегда пристраивается с моей стороны, не подходя к Чудищу вплотную, и тот его тоже никогда не касается.

Иногда хозяин замка находил меня в библиотеке, где, забравшись с ногами в большое «ушастое» кресло, я наслаждалась «Ламмермурской невестой» или «Кольцом и книгой». Однажды, застав меня глупо улыбающейся над поэмой «Как привезли добрую весть из Гента в Ахен», он попросил почитать вслух. Я помедлила в нерешительности. Мое любимое кресло услужливо расположилось у самого окна, и я сидела, опираясь одной рукой на резной подоконник. Чудище отвернулось, чтобы подозвать еще одно кресло, которое не замедлило явиться (вместе с пуфиком на четырех кривых бульдожьих лапах из слоновой кости). Устроившись, он посмотрел на меня выжидающе, не оставляя мне места для тревоги и сомнений, поэтому я просто взяла и начала читать.

— Теперь твоя очередь, — сказала я через некоторое время, передавая ему книгу.

Он подержал ее на ладони, как бабочку, а потом откинулся в кресле и — довольно ловко, надо отметить, — перелистав страницы, рассмешил меня своим выразительным чтением «Монолога в испанской обители». Тогда я еще не знала, что отсюда возьмет начало традиция и с тех пор мы почти каждый день будем читать друг другу вслух. Когда на очередной главе «Холодного дома» он вдруг не пришел, я очень огорчилась, за что не преминула его пожурить во время вечерней прогулки.

— Хорошо, больше не буду пропускать, — пообещал он, явно польщенный.

Этот случай заставил меня задуматься. Я поймала себя на том, что не только не скучаю в его компании, но и ищу ее. Мы виделись по нескольку часов ежедневно, и все равно я с нетерпением ждала следующей встречи, которая всегда пролетала незаметно. Отчасти, решила я, дело в том, что у нас нет альтернативы одиночеству, кроме друг друга, однако это лишь отчасти. В конце концов я велела себе поменьше рассуждать и побольше радоваться тому, что имею. В последний свой месяц дома, когда красная роза уже несла безмолвную вахту на каминной полке, я и мечтать не могла о такой идиллии.

Безоблачное счастье омрачалось лишь двумя горестями. Первая (и самое худшая) — тоска по дому, по родным. Я поняла, что избавиться от этой тоски я смогу, лишь вовсе перестав о них думать, но от этого делалось еще печальнее. Вторая — что каждый вечер после ужина, стоило мне подняться из-за стола, собираясь уйти к себе, Чудище спрашивало: «Ты выйдешь за меня, Красавица?» Каждый вечер я отвечала отказом и тотчас покидала трапезную. В первые несколько недель я еще оглядывалась на лестнице через плечо, опасаясь увидеть обозленное Чудище, преследующее меня, чтобы повторить вопрос уже пожестче. Но за мной никто не гнался. Неделя проходила за неделей, и вместе с ними проходил мой страх, сменяясь привязанностью и даже робкой симпатией. Теперь я стала бояться ежевечернего вопроса по другой причине. Мне горько было отвечать отказом на единственную просьбу Чудища. Мое «нет» становилось с каждым разом менее категоричным, я бормотала его себе под нос и удалялась наверх, сгорая от стыда, будто сделала что-то ужасное. Мы чудесно проводили время вместе, но каждый раз наши встречи заканчивались на этой печальной ноте. При всех моих теплых чувствах к Чудищу мысль о том, чтобы выйти за него замуж, приводила меня в ужас.

После того разъяснения в самом начале нашего знакомства, что не надо позволять невидимым слугам (главным образом блюдам и чашам за обеденным столом) помыкать собой, я начала временами высказывать предпочтения. Чудесный стол в трапезной умудрялся не повторить ни одно из блюд, однако, наслаждаясь разнообразием, я иногда просила подать особо понравившееся кушанье еще раз. Например, одну шоколадную коврижку с патокой я готова была есть снова и снова. В ответ на мою просьбу она иногда появлялась из ниоткуда с легким хлопком, будто рождающаяся звезда, высоко над моей головой, а потом величественно опускалась на тарелку, а иногда, подскочив от неожиданности, ко мне несся во всю прыть своих пяти или шести ножек маленький серебряный поднос с дальнего конца стола.

Однажды вечером примерно в середине лета я снова попросила подать свою любимую коврижку. Я, как обычно, сидела во главе стола, а Чудище — по правую руку от меня. Перед ним стоял кубок и бутыль белого вина цвета лунного серебра, которое мы пили оба. После повторяющихся изо дня в день вопросов, не хочется ли ему что-нибудь отведать вместе со мной, мой сотрапезник признался, что иногда может выпить бокал вина. С тех пор он пробовал хотя бы пару глотков того, что пила за ужином я, но старался делать это незаметно, не на моих глазах.

— Попробуй, очень вкусно, — разрезая серебряным ножом коврижку, предложила я.

— Спасибо. Но я ведь говорил, я плохо управляюсь с ножом и вилкой.

— Обойдемся без них. Погоди, не надо, — остановила я серебряное блюдо, которое пыталось переложить отрезанный кусок коврижки мне на тарелку. — Я сама. — Я взяла кусок в руку и откусила. — Вот, видишь? — пояснила я Чудищу.

— Не дразнись. У меня не получится. К тому же моя… э-э-э… пасть не слишком приспособлена для жевания.

— У Милочки тоже не приспособлена. — Я уже рассказывала Чудищу о страшном мастифе из «Танцующей кошки». — А пироги, плюшки и печенье она уплетает за милую душу — засасывает в глотку мешками, если оставить их без присмотра. Мм, объедение! Ну, открой рот. — Я встала с куском коврижки в руке и обогнула угол стола. Под настороженным взглядом Чудища я почувствовала себя мышью, встретившей льва, из басни. — Давай, больно не будет, — улыбнулась я.

Он открыл рот, чтобы возразить, и я тотчас сунула туда кусок коврижки, а потом прошествовала на свое место и принялась отрезать еще кусок, не глядя на Чудище. Я помнила, как незаметно он старался отпивать из кубка. Чуть погодя мне послышался глотательный звук. Я выждала еще чуть-чуть и подняла глаза. Взгляд Чудища не поддавался описанию.

— Ну как? — выдохнула я.

— Вкусно.

— Тогда попробуй еще. — Выскользнув из кресла, я проворно подскочила к Чудищу, пока он не передумал.

Он помешкал, глядя на меня изучающе, но потом покорно открыл рот.

— Худо мне будет, наверное… — протянул он страдальчески.

— Да ничего не будет, — возмутилась я, но поняла, что он просто смеется надо мной про себя. Тогда мы оба дружно рассмеялись уже вслух.

Стол начал приплясывать в такт, а я, запрокинув голову, увидела, что и люстра, поворачиваясь на цепи, позвякивает своими хрустальными подвесками и будто подмигивает.

— Уф! — выдохнула я, отсмеявшись.

Подлетевший чайник налил мне чашку ароматного чая, заваренного на этот раз с апельсиновой цедрой и имбирем. Я молча пила, наслаждаясь уютным теплом и весельем. Наконец чашка опустела.

— Пора мне наверх. А то все Браунинг да Киплинг, а Катулл лежит недочитанный.

— Ты выйдешь за меня замуж, Красавица? — спросило Чудище.

Мир застыл, будто после первых осенних заморозков; повеяло холодом, как глухой полночью у смертного одра. Закрыв глаза и вжавшись в спинку кресла, я стиснула резные подлокотники до боли в пальцах.

— Нет, Чудище, — ответила я, не открывая глаз. — Пожалуйста… Ты мне нравишься, очень, но, прошу тебя, перестань задавать этот вопрос, потому что я не могу, не могу, не могу стать твоей женой, и мне невыносимо раз за разом говорить тебе бесконечные «нет», «нет» и «нет».

Я открыла глаза.

— Я не могу не спрашивать. — В его тоне послышался зловещий отголосок, который меня испугал и опечалил.

От резкого движения его руки бутылка с вином опрокинулась на пол, но он поймал ее в воздухе с нечеловеческим, на мой встревоженный взгляд, изяществом. Понурив голову и ссутулившись, он смотрел на бутылку, словно в грядущее.

— Ты… ты очень сильный, да? — прошептала я.

— Сильный? — повторил он каким-то чужим и далеким голосом. — Да, сильный. — На последнем слове он помедлил, будто оно было ему противно.

Выпрямившись в кресле, он вытянул вперед руку с бутылкой и сжал кулак. Брызнувшие осколки посыпались градом на серебряные и золотые приборы, а оттуда на пол.

— Ты поранился! — вскрикнула я, выпрыгивая из кресла. Он так и сидел, не разжимая кулак. По скатерти, будто войска неприятельской армии, стремительно расползалось светлое винное пятно, а в мягкой складке между большим и указательным пальцем набухали алые капли. Струйка зазмеилась по запястью, пачкая белое кружево, и закапала на стол сквозь стиснутые темные пальцы.

Увидев, что Чудище встает, я сдержала порыв броситься к нему и застыла, дрожа, у своего кресла. Он разжал кулак. Еще несколько осколков упали на скатерть. Тогда он поднес к глазам раскрытую ладонь.

— Ничего страшного. Кроме того, что я глупец. — Он, не оборачиваясь, побрел вдоль длинного стола и исчез за услужливо открывшейся дверью в темном дальнем углу.

Помедлив, я тоже покинула трапезную и поднялась к себе. Жесткие вышитые юбки казались тяжелее обычного, рукава и плечи немилосердно жали. Чудища простыл и след.

Вечер погиб. Я любила читать у открытого огня, поэтому в комнате обычно поддерживалась прохлада, чтобы у камина было приятно сидеть. Но сегодня я никак не могла сосредоточиться на Катулле, который казался, как никогда, занудным и вздорным; ворочалась в кресле, не зная, как устроиться поудобнее, и даже огонь в камине горел как-то уныло и безрадостно. На меня с новой силой навалилась тоска по родным — первая и более горькая из двух горестей, омрачавших мое счастье. Ричарду и Мерси сейчас год с небольшим, уже, наверное, ходят и даже сказали первые слова. И совсем не помнят тетушку, уехавшую из дома четыре с лишним месяца назад. Я будто воочию увидела Хоуп — как она, улыбаясь, играет с близнецами, щекоча ромашками их щечки и босые пятки. Представила, как Жервен, в кожаном фартуке, по локоть в саже, с копотью на лбу, зажимает коленями копыто коня. Грейс стоит на кухне, ее лицо нежно розовеет в отблесках огня, и пара золотистых локонов, выбившихся из сетки, падают на щеки. Отец, насвистывая, лихо остругивает в мастерской длинную оглоблю, только щепки летят. На глаза навернулись слезы, но пролились они лишь тогда, когда перед моим мысленным взором возник дом, увитый розами — пышными, прекрасными розами всех цветов и оттенков. Это стало последней каплей. Я уронила голову на руки и разрыдалась.

На следующее утро я проснулась разбитой. Затылок сводило от головной боли, и даже солнечный свет, лившийся в мое окно янтарным водопадом, казался тусклым и пресным. Настроение не желало подниматься. Я завтракала, гуляла по саду, беседовала с Чудищем, скакала на Доброхоте по зеленым лугам, но перед глазами стоял лишь маленький невзрачный домик, увитый разноцветными розами, и ничего другого я не видела.

За ужином я, как и весь день, почти не разговаривала, а от расспросов Чудища, не томит ли меня какая печаль или нездоровье, отделывалась резкими и немногословными ответами. Он каждый раз отводил взгляд и больше не допытывался. Как ни стыдилась я своей неприветливости, разве могла я объяснить, в чем дело? Я приехала в замок, чтобы спасти жизнь отца, и не могу нарушить данное мной слово. Доброта Чудища вселяла надежду, что когда-нибудь он, возможно, отпустит меня на свободу, однако просить об этом прямо я не смела. Не сейчас, когда прошло всего четыре месяца. Но тоска по родным оказалась такой сильной, что оставаться верной своему слову я еще могла, а вот делать хорошую мину уже нет.

Глядя, как я угрюмо рассматриваю донышко чайной чашки, Чудище не выдержало:

— Красавица, прошу тебя, скажи, что тебя печалит. Вдруг я смогу помочь.

Я вскинула глаза, собираясь потребовать, чтобы меня оставили уже в покое, но что-то в его лице меня остановило. Я зарделась и снова опустила взгляд.

— Красавица…

— Я… Я тоскую по родным…

Чудище откинулось в кресле и долго молчало.

— Значит, ты меня покинешь?

Безнадежная печаль в его голосе выдернула меня из глубин моей собственной тоски. Впервые с тех пор, как я погрузилась в нее вчерашним вечером, я подумала о Чудище и вспомнила, что у него нет даже родных, по которым можно тосковать. «Здесь бывает одиноко», — сказал он в нашу первую встречу, и я прониклась к нему жалостью и только потом, много позже, — симпатией. Грош цена моей дружбе, если я так легко смогу позабыть и эту жалость, и его самого.

— Мне горько было бы расстаться с тобой, но ты так добр ко мне, что я иногда думаю… может, когда выйдет некий срок, ты предоставил бы… ты отпустил бы меня? Я по-прежнему останусь твоим другом. — Он молчал, и я продолжила, запинаясь: — Знаю, еще слишком рано просить, я здесь всего несколько месяцев. Я бы сама и не упомянула. Это очень неблагодарно с моей стороны и бесчестно, — лепетала я в отчаянии. — Я не хотела говорить, не собиралась, но ты расспрашивал… А я так по ним скучаю! — Я подавила судорожный всхлип.

— Я не могу тебя отпустить, — сказало Чудище. Я посмотрела на него. — Прости, Красавица, не могу. — Он хотел еще что-то добавить, но я его перебила:

— Не можешь?

От двух коротких слов веяло безысходностью. Я встала и попятилась прочь. На правой руке Чудища, которой он опирался на стол, повязка терялась в белопенном кружеве манжеты. Он посмотрел на меня, но я не различала его взгляд, потому что все вокруг подернулось серой зыбкой мерцающей пеленой — словно я очутилась внутри снежинки. Собственный голос показался мне чужим.

— Не отпустишь? Никогда? Я останусь здесь до конца дней своих и меня больше никто никогда не увидит?

«До конца дней своих? — мелькнуло у меня тотчас же. — Он живет здесь двести лет. Сколько проживу я? Этот замок — тюрьма. Дверь заперта».

— Боже милосердный! — вскричала я. — Дверь заперта! Выпусти меня, выпусти!

Я принялась молотить кулаками по возникшей из ниоткуда суровой двери, а потом наступила тьма.

Сознание возвращалось медленно, рывками. В первые минуты, не разобрав толком, где нахожусь, я решила, будто я дома, в своей кровати. Но нет, подушка слишком мягкая и слегка пушистая. Бархат, догадалась я. Бархат. Откуда у нас бархат? Разве что присланный Чудищем и найденный в седельных сумках. Чудище. Да, точно. Значит, я в замке. Уже несколько месяцев. Пришло смутное воспоминание, что давеча я очень сильно расстроилась, но почему? Что могло меня здесь расстроить? Ведь я ни в чем не знаю отказа, и хозяин замка, Чудище, так добр ко мне. «Он меня любит», — подсказала расплывчатая, будто струйка дыма, мысль, которая тотчас же, словно дым, и развеялась. Мне было спокойно и уютно, не хотелось даже шевелиться. Я потерлась щекой о теплый бархат. От него веяло чем-то непонятным — лесом, смолой, мхом, талой водой в ручьях, но с каким-то привкусом дикости и необузданности.

Постепенно я начала вспоминать. Вчера я затосковала по родным. Выяснилось, что Чудище не может меня отпустить. А потом я, очевидно, потеряла сознание. Только теперь я заметила, что бархатная «подушка» едва уловимо вздымается и опадает, словно дышит, и пальцы мои нащупали нечто похожее на обшлага камзола. На плечи что-то слегка давило, словно тяжелая рука. Я полусидела, прижимаясь к чему-то большому и бархатному. Скосив глаза, я увидела пену кружев, а под ними повязку на темной руке — и воспоминания ворвались в мою одурманенную голову, как снежный вихрь в распахнувшееся от ветра окно.

С полузадушенным криком я отпустила бархатный камзол и, отпрянув в ужасе, отскочила на другой конец небольшой, усыпанной подушками лежанки. Впервые я увидела Чудище неловким. Он встал и сделал несколько неуверенных шагов, протягивая ко мне руки, будто оправдываясь.

— Ты потеряла сознание, — прошептал он глухо. — Я подхватил тебя у самого пола, чтобы ты не ушиблась. Я только хотел устроить тебя поудобнее.

Я смотрела на него, сжавшись в комок и вцепившись в подушки на лежанке. Я не могла отвести взгляд, но почему-то и комната, и Чудище уже не казались мне прежними.

— Ты… ты прижалась ко мне, — продолжал он с отчаянием и мольбой.

Я не слушала. Внутри что-то оборвалось. Заткнув уши, кубарем скатившись с лежанки, я помчалась прочь. Он отскочил с дороги, словно спасаясь от летящего пушечного ядра или одержимой, и я пронеслась через открывшуюся передо мной дверь. За ней оказался большой привратный зал. Значит, Чудище перенесло меня из трапезной в огромную гостиную. Подобрав юбки, я опрометью понеслась наверх, словно сам Харон, оставив свою ладью, гнался за мной по пятам.

И снова я всю ночь металась и ворочалась, раскидывая подушки и сбивая простыни. В недолгих обрывочных снах я видела надменного красавца-юношу с того портрета у библиотеки. Он все время смотрел сквозь меня, будто насмехаясь, но в последний раз вдруг предстал постаревшим, с сединой в волосах, с морщинами на мудром и понимающем лице. Он взглянул печально, однако не произнес ни слова. Я поднялась до зари, когда чуть посветлел темный прямоугольник окна и на стекле проступили контуры решетки. Закутавшись в яркий малиново-лазурный стеганый халат, который, впрочем, не развеял моего хмурого настроения, я села на подоконник смотреть, как занимается рассвет. Подушки и простыни, пользуясь тем, что я отвернулась, незаметно приводили себя в порядок. Мне стало одиноко. Заботливый ветерок исчез вчера, подоткнув одеяло, и пока не появлялся, чтобы составить мне компанию в этих предутренних бдениях. Раньше, когда у меня случалась бессонная ночь, ветерок суетился вокруг, пытаясь, если я все-таки выбиралась из постели, напоить меня теплым молоком с медом и укутать ноги пледом.

Однако сумбура в мыслях я не чувствовала, несмотря на две бессонные ночи и пережитое потрясение. Напротив, подобной ясности и четкости мысли я никогда прежде за собой не замечала. «Не ясность это, а пустоголовость», — одернула я сама себя. Однако нет худа без добра: тоска по дому, кажется, отпустила, по крайней мере на время. Впрочем, я, возможно, ошибаюсь. Просто она притупилась от изнеможения. Изнеможения? От пережитого ужаса. Ужаса? В чем, собственно, ужас? Что такого страшного случилось?

Я избегала дотрагиваться до него и старалась не допускать прикосновений. Сперва я сторонилась от страха, а потом, когда страх пропал, — просто по привычке. По привычке, подкрепленной чем-то другим, неосознанным. Самое очевидное объяснение: «Он ведь Чудище» — вовсе ничего не объясняло. Я погрузилась в размышления, однако проку из них не вышло, разве что теперь я примерно представляла ощущения Персефоны, отведавшей гранатовых зерен и охваченной внезапной симпатией к суровому владыке Подземного царства.

По мере того как светало за окном, мысли мои прояснялись все больше. Серые сумерки сменились розовой дымкой, которая, заалев, подернулась золотом. На небе не было ни облачка, лишь одна звезда сияла, как надежда на дне шкатулки Пандоры. Я приоткрыла оконную створку — легкий ветерок взъерошил мне волосы и пощекотал, возвращая хорошее настроение.

И тогда я услышала голоса, только на этот раз они сопровождались шелестом жестких атласных юбок. Я удивленно обернулась, недеясь увидеть их обладателей воочию.

— Ах, боже, боже, — запричитал печальный голос. — Только посмотри на ее постель. Наверное, всю ночь глаз не сомкнула. Ну-ка, что это такое? — посуровел голос. — Немедленно соберись! — Постель начала заправляться, а полог тревожно задрожал.

— Ты с ними помягче, — посоветовал здравомыслящий голос. — Им тоже ночью несладко пришлось.

— Не им одним, — пожаловался первый голос. — Да-да. Ох, ты только взгляни — сидит у открытого окна, с голой шеей, в одной тоненькой сорочке! Заболеет и умрет! — (Я виновато запахнула халат поплотнее.) — А волосы? Боже милостивый! Она что, пол ими подметала?

Это были те же самые голоса, которые я слышала несколько раз в полусне, так и не поняв, наяву или нет. Мои невидимые горничные, мой заботливый ветерок, обычные человеческие голоса в замке, насквозь пропитанном колдовством. Они захлопотали, добывая из воздуха кувшины с горячей водой, наливая умывальник, складывая рядом полотенца. Накрыли завтрак — «рановато еще, но пусть подкрепится, может, повеселеет». Они не умолкали ни на секунду, обсуждая меня («Бледненькая какая, осунулась! Нет уж, сегодня ночью она выспится, мы проследим»), предстоящий день, мой гардероб, и как тяжело заставить поваров готовить как следует, и полотеров как следует натирать полы, и так далее, и тому подобное.

Я изумленно слушала. Сперва мне почудилось, что я еще сплю и все это сон — а прохладный утренний ветерок не в счет (отсюда и необычная ясность мысли, ведь во сне я вольна видеть себя, какой мне вздумается).

Однако и после того, как встало солнце, а я умылась и позавтракала, голоса не исчезли. Звон посуды, из которой я ела, уверил меня окончательно: я не сплю. Что-то произошло со мной в этом замке, в котором может произойти что угодно. Интересно, какие еще доселе незримые чудеса мне откроются?

Я чуть не призналась своим горничным, что слышу их, но вовремя прикусила язык. Может быть, если я продолжу притворяться глухой, то выясню, о чем таком невозможном они говорили в прошлый раз и что значит «на то и был расчет».

После завтрака, переодевшись с помощью горничных в платье для прогулки, — показалось или я действительно уловила краем глаза какое-то мерцание, когда ветерок сновал вокруг? — я сказала вслух:

— Мне вас не хватало сегодня ночью.

— Ох как нехорошо получилось! Мы ей были нужны, я так и знала, мы ведь всегда прежде были рядом. Но разве могли мы его оставить? Я его в таком бешенстве не видела уже… ох, да и не упомнишь, сколько лет. Всегда боюсь, как бы он с собой чего дурного не сотворил в сердцах — ей-то, конечно, ничего не грозит, — но мы ведь в таких случаях от него не отходим, мало ли что, помочь не поможем, так хоть отвлечем, все лучше, чем ничего.

— Ему тяжко приходится. Куда тяжелее, чем нам.

— Еще бы! — горячо согласился голос. — Мы-то, можно сказать, добровольно, а невидимость не беда, можно привыкнуть, сама понимаешь.

— Понимаю, — сухо заметил второй голос.

— Повезло колдуну, что он убрался отсюда, как только завершил свое черное дело. Иначе ему несдобровать. Всегда вспоминаю, как выдастся ночь вроде вчерашней. Хотя и не возьму в толк, почему нельзя было прикончить этого изверга, этого нелюдя!

— Будет тебе, Лидия. Причитаниями горю не поможешь. Да и хозяин бы рассердился, если б слышал. Если он держится, значит и нам надо.

— Знаю, Бесси, знаю, не права. Но иногда это просто выше моих сил. — В голосе послышались слезы. — Ничего не получится, ничего.

— Ты, конечно, делай как знаешь, — отрывисто возразил второй голос, — но я не сдамся. И он тоже.

— То-то и оно, — вздохнул первый голос, так горестно, словно в упорстве как раз и заключалась вся беда.

В ответ раздался едва уловимый надтреснутый смешок.

— Она хорошая девочка, смышленая. Дойдет до всего своим умом рано или поздно.

— Скорее поздно, чем рано, — угрюмо буркнула Лидия.

— Так и хорошо — достаточно времени во всем разобраться. Значит, надежда есть. Да и девочка куда сильнее, чем она сама думает, хоть ей и невдомек. Видела птиц? Прилетают, несмотря на строжайший изначальный запрет. Ни бабочек, ни птиц — строго-настрого, а они вот, щебечут.

— Да, точно, — задумчиво протянула Лидия.

— Вот и ладно, — подытожила Бесси, оставляя последнее слово за собой. — Пойдем, до обеда еще кучу дел надо переделать. — Невидимая ладонь погладила меня по голове, и ветерок, покружившись, исчез как не было.

Я ничего не понимала. Колдун? Разумеется, замок ведь самый что ни на есть заколдованный. А «он» — это, вероятно, Чудище. И он тоже заколдован. Сам ведь сказал как-то, что не всегда был таким, как сейчас. А я, выходит, «смышленая». Получается, мне надо искать подсказки, чтобы из них сложить полную картину и во всем разобраться? Господи… Я ведь ничего не смыслю ни в колдовстве, ни в чарах — в моем окружении эти познания считались малоприличными и не слишком интеллектуальными, поэтому я им внимания не уделяла. Вряд ли я должна идти этим путем. Но каким тогда? Несмотря на слепую (по-моему) веру Бесси, что в результате все образуется, я пока никак не могла связать концы с концами.

Я ухватилась за более понятную мысль: «он» был ночью в бешенстве.

От внезапного страха заныло под ложечкой и желудок болезненно сжался. Чудище злится на меня? Но ведь Лидия сказала: «Ей-то, конечно, ничего не грозит». Желудок успокоился, страх тоже, но беспокойство не ушло — мне совсем не хотелось сердить Чудище. Может, я действительно обидела его вчера вечером? Может, следует извиниться? А если он так зол, что сегодня я его вовсе не увижу? Мне тут же стало одиноко и стыдно за себя.

Взяв расписанную павлинами жестянку, я пошла к окну и, высунувшись наружу, тихонько посвистела, посыпая зерном подоконник. Бабочки и птицы под запретом, я сильнее, чем думаю, хоть мне и невдомек. Я вздохнула. Да, мне определенно невдомек.

Перед глазами замелькали крошечные легкие тени, чьи-то коготки вцепились в волосы, а на подставленную руку уселся воробей. «Эй, ну-ка слезай оттуда», — велела я, осторожно снимая с головы зяблика. Мы почирикали о том о сем — о погоде, о возможном дожде. Я попыталась подманить малиновку зерном на ладони, однако хитрая птица лишь посматривала на меня искоса. Птицы под запретом… Может, это не настоящие птицы, а морок, наведенный замком или Чудищем, чтобы исполнить мое желание? Но выглядят они настоящими и царапают своими коготками совсем по-настоящему. Подлинные они или мираж, их всегда немного. Но я и в самом деле стала все чаще слышать птичье пение во время прогулок с Доброхотом. Неужели чары слабеют? И тогда мне не придется совершать никаких подвигов?

Просидев с птицами минут десять, я ощутила легкое беспокойство. Хотя нет, «беспокойство» — это, пожалуй, слишком сильно. Я будто пыталась уловить слабое эхо невнятного звука, который, возможно, и не раздавался вовсе. Что-то робко дергало меня за краешек сознания. Я повертела головой в поисках разгадки. Нет, это даже не звук, это какое-то будоражащее дуновение, пахнущее лесом, смолой, мхом, талой водой в ручьях, с привкусом дикости и необузданности. Птицы беспечно перепрыгивали через мои пальцы, склевывая с подоконника зерно.

— Чудище! — позвала я. — Ты здесь, я знаю. Где-то рядом. Я чувствую. Или как это назвать? — Я потрясла головой. Перед глазами мелькнуло видение, как он возникает из ниоткуда и выходит из-за угла замка. Через миг он действительно показался из-за угла и встал под моим окном. Птицы сразу же разлетелись — еще до того, как он явил себя во всей красе.

— Доброе утро, Красавица!

— Со мной что-то произошло, — пожаловалась я, словно ребенок, ищущий утешения и заботы. — Не пойму что. Какое-то странное ощущение с самого утра. Откуда я узнала, что ты рядом?

Он молчал.

— Ты ведь знаешь, в чем дело, — уверенно заявила я, прислушавшись к новообретенному шестому чувству.

— Я знаю одно: твои обострившиеся ощущения доставят мне немало хлопот.

Моя комната располагалась на втором этаже, над очень высоким первым, поэтому я смотрела на Чудище сверху вниз, упираясь взглядом в его макушку. Он ни разу не поднял на меня глаза, с тех пор как пожелал доброго утра. Проседь в волосах смотрелась немым укором — что я не проявляю должного понимания к пленнику заколдованного замка и ничем не могу помочь. Сегодня он облачился в бордовый бархат, цвета заката и роз, с кремовыми кружевами.

— Чудище, — начала я несмело. — Я хотела бы попросить прощения за вчерашнее. Я не хотела тебя обидеть. Ты пытался помочь, я знаю.

Тогда он поднял глаза, но я была слишком высоко. Даже высунувшись из окна, перегнувшись через подоконник, я не могла разобрать выражения его темного лица. Он снова потупил взгляд и долго молчал.

— Спасибо! — проговорил он наконец. — Ты могла и не извиняться, но… Спасибо.

Я высунулась еще дальше и случайно осыпала его зерном.

— Прости!

Темное лицо прорезала белозубая улыбка.

— Ты разве не пойдешь на свою утреннюю прогулку? — полюбопытствовал он, отряхивая с камзола дробленое пшено и шелуху от семечек. — Солнце уже высоко.

— Пойду, конечно. — Я отпрянула от окна и, сбежав по лестнице, со всех ног полетела через парадный двор к конюшне, выводить Доброхота.

Он вышагивал впереди, как исполинский пес, а мы с Чудищем шли следом. Когда конь, отыскав подходящую лужайку, собрался плотно позавтракать, я устроилась на низкой порфировой стенке и пристально посмотрела на Чудище. Тот отвел взгляд.

— Тебе известно, что именно со мной произошло, — заявила я. — Я тоже хочу знать.

— Не наверняка, — возразил он, глядя на Доброхота. — Но я догадываюсь.

Я уселась, поджав ноги. Мой спутник стоял, засунув руки в карманы, вполоборота ко мне.

— Так расскажи. О чем догадываешься?

— Боюсь, тебе не понравится, — извиняющимся тоном проговорил он, тоже усаживаясь на стенку и не спуская глаз с коня.

— Что? — не отставала я.

Он вздохнул:

— Как бы тебе объяснить? Ты смотришь на здешний мир — мой мир — теми же глазами, какими смотрела на прежний, привычный, в котором жила с родными. Неудивительно, ведь другого мира и других глаз у тебя не было. Однако здесь все по-иному. Здесь другие законы. Некоторые понять несложно — например, на деревьях в саду круглый год растут плоды, цветы никогда не вянут, а по хозяйству управляются невидимые слуги. В библиотеке попадаются еще не написанные книги, — продолжал он с легкой усмешкой. — Однако есть много такого, к чему твоя прежняя жизнь тебя совсем не готовила. — Он замялся. — Я гадал еще до твоего приезда, как ты все это воспримешь — если приедешь, конечно. Ты ни в чем не виновата, тебя заманили обманом. Понятно, что у тебя нет оснований мне доверять.

Я хотела возразить, хоть и боялась, что, если перебью, он раздумает объяснять, — однако он остановил меня, помотав головой:

— Подожди. Нет, я знаю, ты уже привыкла к моему облику, насколько это возможно, тебе интересно мое общество, ты благодарна, что участь твоя оказалась не столь неприятной, как ты ожидала. Пребывать на столе в виде коронного блюда или быть заточенной в темницу на веки вечные, разумеется, куда страшнее. — (Зардевшись, я потупила взгляд.) — Никогда не любил «Королеву фей», слишком много там переврали, — добавил он ни с того ни с сего. — Но тебя я не виню. Как я уже говорил, у тебя нет оснований мне доверять, зато отличные основания испытывать недоверие. А из этого недоверия проистекает недоверие ко всему остальному, что не укладывается в привычные рамки. Ты отрицаешь существование всего непривычного и необычного. Не замечаешь, не слышишь, не видишь — для тебя его не существует. — Он задумчиво наморщил лоб. — Я помню по твоему рассказу, как в первую же ночь тебе почудилось что-то странное в саду, и, напугавшись (хотя испуг вполне оправдан, я сам в первое время пугался), ты стала закрывать глаза на все остальное.

— Я… я не специально, — пробормотала я, удрученная получившейся картиной.

— Бессознательно, скорее, но ты отвергала меня всем своим существом — как поступил бы любой разумный человек, столкнувшись с таким, как я. — Он снова помолчал. — Знаешь, первый проблеск надежды мелькнул, когда я показывал тебе библиотеку. Ты ведь увидела и Браунинга, и Киплинга. А могла и не увидеть. Могла воспринять лишь Эсхила, Цезаря и Спенсера — привычных, знакомых по «прошлой жизни». Но потом, — продолжал он, словно рассуждая вслух, — я догадался, что это лишь воплощение твоей любви и доверия к книгам. Ни ко мне, ни к замку с его чудесами она никоим образом не относится. Появление птиц меня тоже обнадежило, однако и их сюда привела лишь твоя глубочайшая тоска по дому. Впрочем, какое-никакое, начало положено.

Он умолк и молчал так долго, что я, перестав надеяться на продолжение, начала сама придумывать следующий вопрос. Однако никак не могла сосредоточиться, отвлекаясь на странности собственного зрения. Все вокруг обрело непривычную глубину или объем, разнящиеся в зависимости от того, на что смотришь. Доброхот, например, выглядел прежним — серым в яблоках богатырским конем, милым и терпеливым. Но трава под его копытами как-то по-иному ловила свет и мягко колыхалась от чего-то еще, кроме ветра. Черная кромка леса под моим взглядом задрожала и расплылась, как чернила на мокрой бумаге, напомнив о странных паучьих тенях, которые, дрожа, бегали по саду той самой первой моей ночью в замке. Однако увиденное (или примерещившееся) сейчас страха не вызывало. «Глупости, — подумала я. — Неужели ты взаправду видишь то, о чем он говорил? Что такое с моими глазами?» Я поймала себя на том, что начинаю моргать или жмуриться, когда сморю на Чудище в упор. Он тоже ничуть вроде бы не изменился — такой же огромный, косматый и темный, но какое-то неуловимое отличие чувствовалось. Как узнать, должна я видеть то, о чем он говорил, или нет? Той ночью творилось что-то странное. И сейчас творится.

— Вчера вечером, — наконец продолжил он, — когда ты потеряла сознание, хорошо это или плохо, но я отнес тебя на лежанку в другой комнате. Я собирался позвать твоих горничных и уйти. Но когда я клал тебя на подушки, ты вдруг забормотала и вцепилась обеими руками в мой камзол. — Он встал и прошелся туда-сюда. — Несколько мгновений ты чувствовала себя спокойно — и даже счастливо — в моих объятиях. Но потом ты очнулась и сбежала в страхе. Однако этих нескольких мгновений оказалось достаточно, чтобы вызвать произошедшую в тебе перемену.

— И я теперь всегда буду чувствовать, где ты находишься? — задумчиво протянула я.

— Может быть. Вероятно. Я ведь всегда знаю, где ты, хоть вдали, хоть вблизи. Это все перемены, что тебя тревожат? Только то, что ты теперь чувствуешь мое приближение?

Я покачала головой:

— Нет. Я стала по-другому видеть. Что-то с красками. И ты тоже смотришься как-то непривычно.

— Я бы на твоем месте не волновался, — хмыкнул он. — Как я сказал с самого начала, тебе ничего не грозит. Пойдем обратно?

Я кивнула, и мы двинулись к замку. Доброхот, ухватив напоследок несколько былинок, поспешил за нами. Я молчала, погрузившись в раздумья, Чудище тоже.

Остаток дня прошел как обычно. О своих обострившихся чувствах я помалкивала, а к вечеру я уже почти перестала замечать и необычную прозрачность воздуха, и непонятный оттенок цветочных лепестков, и непривычные звуки, не являвшиеся звуками в строгом смысле слова. На небе в тот день пылал невиданно прекрасный закат, и я застыла, любуясь его бесконечной красотой, пока не потускнели последние розовые нити и ранние звезды не разбежались по своим привычным местам. Наконец я оторвала взгляд.

— Прости, — сказала я стоящему рядом Чудищу. — Первый раз вижу такой закат. Дух захватывает.

— Понимаю.

Очарованная и потрясенная, я отправилась наверх переодеваться к ужину. На кровати меня дожидалось воздушное кисейное облако в кружевах и серебряных лентах, мерцающее собственным неярким светом. Когда я вошла, уголок пышной юбки робко приподнялся, словно невидимая рука хотела снять платье с кровати, но передумала.

— Боже правый! — возмутилась я, вынужденная оторваться от красочных картин перед глазами. — Мы это уже много раз проходили. Ничего подобного я не надену. Унесите.

Платье повисло в воздухе, словно сияющая звезда, и твердая уверенность, что я такое не ношу, не помешала взглянуть на него с легким сомнением. Оно было прекрасно. Прекраснее всех предыдущих изысканных нарядов, которые подсовывал мне мой эстетствующий ветерок.

— Ну? — не вытерпела я. — Чего же мы ждем?

— Трудновато придется, — сказал голос Лидии.

Не привыкни я к их молчанию, теперешняя тишина показалась бы мне зловещей. Даже атласные юбки шелестели почти бесшумно. Мне вдруг стало неуютно. Что они там замышляют? Платье, вспорхнув, повисло небрежно на дверце гардероба, и ветерок принялся помогать мне выбираться из прогулочной одежды. Однако едва я наклонилась, пытаясь выпростать волосы из стягивающей их сетки, как меня окутало то ли туманом, то ли паутиной, и я увидела, отбросив наконец непослушные пряди с лица, что стою в облаке мерцающей кисеи, так и не убранной в шкаф — вопреки всем протестам.

— Что вы делаете? — изумилась я. — Никуда я в этом не пойду! Снимайте. — Я принялась искать шнуровку или пуговицы, но ничего не нащупала, платье сидело как влитое или пришитое, — возможно, так и было. — Ни за что! — продолжала возмущаться я. — А это еще зачем? Я ведь сказала — нет! — На ноги сами собой наделись туфли на золоченых каблуках, усыпанных бриллиантами, а на запястья нанизались опаловые и жемчужные браслеты. — Прекратите! — велела я, окончательно разозлившись. Волосы начали закручиваться в замысловатую прическу, но я решительно выдернула бриллиантовую шпильку, и они рассыпались по плечам и спине. Шпильку я швырнула на пол, удивляясь одновременно, почему волосы щекочут голую кожу. Я опустила взгляд — и ахнула. Это корсаж? Одно название! Стянув с пальцев невесть откуда взявшиеся сапфиры и рубины, я отправила их к бриллиантовой шпильке. — Вам это с рук не сойдет! — прошипела я сквозь зубы, скидывая туфли. Рвать платье, при всей моей злости, было жаль, поэтому я вновь принялась искать застежки. — Это же королевский наряд, — увещевала я пустоту. — Как вы не понимаете?

— А чем ты не принцесса? — возразила слегка запыхавшаяся Лидия.

— С чего-то надо начинать, — согласилась Бесси. — Но такое отношение очень расхолаживает.

— И почему она так упрямится? — пожаловалась Лидия. — Прекрасное платье.

— Не знаю.

Я почувствовала, что они снова собираются с силами, и возмутилась еще больше.

— Прекрасное платье! — передразнила я, глядя, как шпилька взлетает с ковра, чтобы закрепить заново уложенную прическу, а туфли и кольца надеваются обратно. — Именно поэтому я его не надену. Сколько ни наряжай воробья в павлиньи перья, он все равно останется невзрачным, серым заморышем! — Невзирая на протесты, на плечи мне легла лунная паутина, а вокруг шеи нежно обвилась лента с кулоном. Тогда я опустилась на пол и заплакала. — Ладно, — всхлипывая, решила я, — раз так, делайте что хотите. Но из комнаты я не выйду.

Выплакавшись, я уселась на полу напротив камина, подобрав мерцающее облако юбок. Кулон я сняла — уже не из протеста, а лишь для того, чтобы рассмотреть. Это оказался золотой грифон с расправленными крыльями и рубиновыми глазами. Крупный, в два раза крупнее моего кольца, которое я носила каждый день, а на ночь клала рядом с кроватью. Почему-то при виде него я снова расплакалась. Лицо, наверное, все распухло, однако на королевском платье от капающих слез не оставалось ни пятнышка. Я обессиленно повязала ленту с кулоном обратно, и он уютно устроился в ложбинке между ключицами.

О том, что хозяин замка стоит под моей дверью, я узнала за несколько минут до того, как он позвал нерешительно: «Красавица? С тобой все хорошо?» Обычно на то, чтобы переодеться и спуститься в трапезную, у меня уходило в два раза меньше времени, чем я провела, сидя на полу.

— Меня силком одевают в ненавистное платье, — угрюмо буркнула я, не поднимаясь. — Я не могу его снять.

— Силком? Это почему?

— Не имею ни малейшего представления! — крикнула я и, сорвав несколько браслетов, швырнула в камин. Развернувшись на лету, они наделись обратно мне на запястье.

— Очень странно, — раздалось из-за двери. — А что не так с платьем?

— Оно мне не нравится.

— Можно взглянуть?

— Разумеется, нет! Если бы я хотела тебе в нем показаться, разве я сидела бы тут? Кому на меня еще смотреть?

— Тебе не все равно, в каком виде передо мной предстать? — Даже через дверь я уловила в приглушенном голосе удивление.

— Не буду его носить, и точка, — заявила я, оставив вопрос без ответа.

После недолгого молчания из коридора донесся яростный рык, от которого я невольно пригнулась и заткнула уши, но тут же поняла, что этим не спасешься. Я не разбирала слов, но почувствовала, как меня рывком ставят на ноги и вертят в разные стороны. Когда вихрь улегся и я перевела дыхание, королевский наряд пропал, а вместе с ним, как подсказывало шестое чувство, Лидия и Бесси. Я стояла в неброском платье блеклого серо-бежевого цвета, украшенного лишь белой кокеткой. Длинные рукава заканчивались простыми белыми манжетами, а высокий воротник-стойка упирался чуть не в подбородок. Рассмеявшись, я пошла открывать дверь и заметила, как на ходу что-то бьется в ямочке на шее. Протянув руку, я нащупала золотого грифона.

— Боюсь, теперь они на тебя в обиде, — предупредил хозяин замка, встретив меня суровым взглядом.

— Да, наверное, — весело согласилась я. — Что ты им сказал? Я чуть не оглохла. Впрочем, сомневаюсь, что я слышала это ушами.

— Ты слышала? Прости. Впредь буду осторожнее.

— Ничего. Главное, что ты своего добился.

— Тогда пойдем вниз?

Он посторонился, пропуская меня к лестнице.

— А ты не хочешь взять меня под руку? — спросила я.

Мы посмотрели друг на друга в наступившей тишине — казалось, каждая свеча, каждая плитка в мозаичном полу, каждая цветная нить в гобеленах дружно затаили дыхание, дожидаясь ответа Чудища. Он подошел ближе и протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его. Мы пошли вниз.

ГЛАВА 4

Лето неспешно и мирно перетекло в осень. Я прожила в замке уже полгода, однако так пока и не приблизилась к разгадке, какое именно заклятие наложено на Чудище и его владения. Шестое мое чувство тоже острее не становилось — по моим ощущениям, во всяком случае. Зато я начала постепенно понимать все больше книг из библиотеки. Причем, если я намеренно пыталась представить, скажем, автомобиль, выходила одна головная боль и никакой радости от чтения. Но стоило мне вжиться в созданный автором мир, и все читалось на одном дыхании — до самой последней страницы. Впрочем, ничего удивительного, если подумать, — ведь Кассандру, Медею, суд Париса как причину Троянской войны и прочие выдумки я безропотно принимала задолго до того, как столкнулась в книгах с телефонами и паровозами. И свою жизнь в этом замке я тоже приняла как данность. Наверное, принцип тот же.

Я продолжала слушать разговоры Лидии и Бесси, не показывая своей осведомленности, однако ничего полезного не узнала. Иногда я едва не выдавала себя ответными репликами на слова, не предназначавшиеся для моих ушей, но Лидия со свойственным ей прямодушием, кажется, ничего не заметила. Бесси — та могла, однако она больше помалкивала и вслух никаких подозрений не высказывала, а мысли ее оставались для меня неведомыми. Может быть, горничные подчинялись запрету Чудища. Ни королевский наряд, ни монашеское платье я больше не видела, и упоминаний о той ссоре не возникало — разве что во время мелких препирательств Лидия иной раз говорила с нажимом: «Уж мы-то знаем, как она умеет упрямиться». Получается, победа осталась за мной.

Иногда до меня доносились обрывки других разговоров — между посудой за обеденным столом, например, но ее языка я не понимала. А если разбирала отдельные фразы («Эй, подвинься!» или «Что за наглость, сейчас моя очередь!»), то не тогда, когда слушала ушами, а когда реплики словно сами просачивались в сознание. И хотя большей частью за столом раздавался лишь звон серебра и хрусталя, мне хватало и этого, а если прибавить болтовню Лидии и Бесси, то замок уже не казался таким пустынным и чужим, как вначале. «Пссст! Проснись, соня!» — слышалось в тишине, и встрепенувшийся канделябр поспешно зажигал свечи.

Я всегда чувствовала, где находится Чудище. Если далеко, можно было не обращать внимания, а если близко, это походило на шелест ветра в высоких кронах, от которого никуда не деться. Можно не замечать, но он все равно будет шелестеть, сколько ни притворяйся, будто не слышишь. Так и выходило.

— Чудище, — не выдержала я где-то через неделю после памятного обморока, — ты всегда так подкрадываешься?

— Мне нравится за тобой наблюдать. Мешаю?

— Н-нет… — замялась я от неожиданности. — Не особенно.

В зеленых лесах за окном моей спальни стали мелькать проблески осеннего багрянца, и я снова стала кутаться в плащ во время дневных поездок. О родных я старалась не вспоминать, гоня прочь все мысли о них и о доме. Я почти заставила себя забыть о словах Чудища, сказанных как раз перед тем, как я потеряла сознание, однако именно из-за них я предпочла никогда не заглядывать в будущее. Когда родные все же являлись в мои мысли — а они являлись, чаще всего во сне, но и наяву не уходили далеко, несмотря на холодный прием, — я представляла их такими, какими запомнила перед отъездом. Старалась не думать, насколько выросли близнецы, удалось ли отцу с Жером пристроить еще одну комнату, как они хотели. Я не позволяла себе мечтать о встрече. И где-то глубоко-глубоко, на самом донышке, чтобы при всем желании не достать, пряталась мысль, что я не смогу сейчас оставить свое Чудище, даже если представится случай. Я по-прежнему скучала по родным и хотела бы повидать их, но только не ценой возможности снова вернуться сюда, в замок. Однако ощущения эти оставались смутными и зыбкими, а четко я осознавала только одно: чтобы избежать невыносимых страданий, о прошлой жизни надо забыть.

Каждый вечер, перед тем как подняться к себе после ужина, я слышала неизменный вопрос Чудища: «Красавица, ты выйдешь за меня замуж?» И каждый вечер, скрепя сердце, закрыв глаза и отбросив все мысли, я отвечала: «Нет, Чудище».

Проливные осенние дожди давали знать о себе даже здесь, на заколдованных землях. Однажды в октябре небо весь день хмурилось, и вечером я никак не могла заснуть, а мрачные свинцовые тучи нависали все ниже и ниже над высокими башнями замка. Наконец далеко за полночь по стеклам забарабанили первые капли, но заснуть мне все равно удалось лишь под утро. Я увидела сон. В нем были мои родные, и, хотя я встречалась с ними во сне уже не первый раз, никогда прежде сон не казался таким похожим на явь.

Они завтракали — я отчетливо ощутила запах густой овсянки, которую Грейс раскладывала по мискам. За кухонным столом велись одновременно два разговора: отец с Жервеном добродушно спорили о том, как распиливать половицы, а Хоуп рассказывала Грейс, что Мелинде удалось отыскать в своих запасах зеленые нитки как раз под тот зеленый хлопок, из которого она хотела шить платье. Хоуп между делом нарезала хлеб, Грейс расставила наполненные миски, а отец передал тарелку с жареной ветчиной. Близнецы уже вовсю орудовали ложками — Ричард, держа ложку вверх ногами, с веселым хлюпаньем размазывал по дну миски кусок хлеба. Мерси старательно помогала, пока не вмешалась мама и не остановила ее, заодно перевернув ложку в руке сына.

— Я рада, что похолодало, — поделилась Грейс. — Так утомительно стоять у плиты в летнюю жару.

— Да, и я люблю осень, — поддержала Хоуп. — Особенно когда страда уже позади и все наконец-то впервые после весеннего сева переводят дух. Но какой ливень вчера ночью был, слышали? А сегодня опять ясно, распогодилось.

— Удивительно, как это нашим розам все нипочем. Даже в самый сильный ветер ни лепестка ни уронят, — пробормотала Грейс, и они с сестрой оглянулись на стоявшую посреди стола вазу с дюжиной золотистых, красных и белых роз.

— И как они аккуратно оплетают окна, — подивилась Хоуп. — Мы ведь их не подрезаем?

Грейс помотала головой.

— Что мы там не подрезаем? — встрепенулся Жервен.

— Розы. Красавицыны розы, — пояснила Грейс. — Их не надо подрезать. И самые свирепые бури, после которых по всей округе цветники лежат вповалку, им не страшны.

— А срезанные они стоят ровно месяц, свежие, словно только что с куста, а потом умирают в одночасье, — заметила Хоуп.

Жер с улыбкой пожал плечами:

— Это добрый знак, вам не кажется? Свежие, красивые цветы. Как знать, может, они и зиму перезимуют в цвету? Весь городок будет судачить.

— Думаю, они будут цвести всегда, и в жару, и в стужу, — сказал отец.

— Она снова приходила к вам во сне? — догадался Жер.

— Да. — Отец помолчал. — Скакала на Доброхоте к замку. В длинном голубом платье, а за спиной развевался плащ. Она помахала рукой кому-то невидимому. Выглядела счастливой. — Он качнул головой. — Она мне часто снится, вы же знаете. Но я только недавно заметил — совсем недавно, — что она изменилась. Меняется. Сперва я решил, что сам ее забываю, и огорчился, но потом понял — нет, она и впрямь становится другой. Сны все такие же яркие, а Красавица выглядит иной.

— В чем? — спросила Грейс.

— Не знаю. А жаль. И жаль, что не пойму, откуда берутся эти сны. Можно ли им верить?

— Мне кажется, можно, — решила Хоуп. — Вполне можно. Они как розы — посланы в утешение.

— И мне хотелось бы так думать, — ответил с улыбкой отец.

— А когда Красавица придет домой? — раздался вдруг чистый, звонкий голосок Мерси.

От ее слов, будто от камня, брошенного в пруд, сквозь который я во сне смотрела на родных, пошли круги, и я успела заметить лишь изумление и легкий испуг на лицах, прежде чем сон слетел окончательно. Первое, что я подумала, проснувшись: «Вчера я надевала голубое платье на прогулку и махала рукой Чудищу на обратном пути к замку».

За окном бледнела ясная заря. За ночь распогодилось, я не увидела ни облачка на чистом голубом небе. Не выспавшись, я долго клевала носом над чашкой с чаем, а потом медленно спустилась по лестнице и вышла в сад.

— Доброе утро, Красавица! — раздался голос Чудища.

— Доброе утро, — зевнув, ответила я. — Прости. Из-за бури почти всю ночь не спала. А потом еще этот сон под конец… — ляпнула я, не подумав спросонья, и снова зевнула.

— Какой сон?

— Да нет, нет, ничего особенного, — замялась я.

Мы как раз подошли к конюшне, и я стала выводить Доброхота. Он перешагнул через порог, навострил уши при виде Чудища и отправился искать траву посвежее. Лужайки еще не просохли после ночного ливня. Ногам в башмаках было сухо, однако подол юбки скоро промок насквозь.

— Тебе приснились родные? — прервал мой спутник затянувшееся молчание.

Я уже открыла рот, чтобы его разубедить, но передумала и кивнула, опустив глаза и качнув носком ботинка подвернувшуюся маргаритку. Та рассыпала веером дождевые капли, которые заблестели радужным нимбом.

— Тебе обязательно читать мои мысли?

— Я не читаю, — отозвалось Чудище. — У тебя все на лице написано.

— Они часто мне снятся. Но в этот раз было по-другому. Я как будто перенеслась к ним туда, в кухню, только оставаясь невидимой. Я различала все сучки на столешнице — не по памяти, а глазами. У Жера большой палец был забинтован. У отца знакомая рубашка, но с новой латкой на плече. Я все видела.

— И слышала? — кивнуло Чудище.

— Да… Они говорили обо мне. И о розах. Отец сказал, что я ему приснилась скачущей к замку в голубом платье и вид у меня был счастливый. Он пожалел, что не знает, можно ли верить этим снам, а Хоуп его обнадежила, сказав, что наверняка можно и что розы и сны посланы нам в утешение.

— Она права.

— Откуда ты знаешь?

— Это ведь мои розы. И сны — тоже моя работа.

Я вытаращила глаза.

— Отец видит тебя во сне каждую ночь, а наутро пересказывает остальным. Их это утешает, по-моему. Я стараюсь, чтобы меня там не было видно.

— Откуда тебе известно? Ты можешь за ними подглядывать? — не сводя глаз с Чудища, спросила я.

Он отвел взгляд:

— Могу.

— А мне позволишь?

— Если ты так хочешь, я покажу, — печально глядя на меня, ответил он.

— Да, хочу! Пожалуйста!

Поставив Доброхота в конюшню, я пошла вслед за Чудищем в замок — лестницы, коридоры, снова лестницы, и вот мы уже в той самой комнате, где я впервые увидела Чудище. Он задернул портьеры, закрыл дверь, и в полумраке таинственно блеснул маленький столик, пристроившийся за креслом Чудища. Тот посмотрел на него пристальным взглядом, а потом, взяв с каминной полки стакан и пробормотав несколько слов, вылил содержимое на поверхность столика.

— Иди сюда, встань рядом, — позвал он меня, возвращая стакан обратно.

Столешница представляла собой толстое блюдо из бледно-зеленого, похожего на нефрит, камня. В нем клубилась серая дымка, напоминающая водовороты в гавани во время прилива. Постепенно она рассеялась.

Я увидела своих сестер в гостиной. Грейс сидела уткнувшись в ладони, а Хоуп обнимала ее спереди за плечи.

— Что с тобой, сестрица? Что случилось?

В окна лился утренний свет, из кузницы донесся едва слышный смех Жервена.

— Это из-за мистера Лори? Он только что от нас вышел, я видела.

Грейс медленно кивнула, не отрывая ладоней от лица.

— Он хочет на мне жениться.

Хоуп опустилась на колени и, отведя руки Грейс, посмотрела сестре в глаза.

— Он сделал тебе предложение?

— Не совсем, пока только намекает… Он ведь такой, ему надо, чтобы все честь по чести, понимаешь? Сейчас он сказал, что собирается «потолковать» с отцом. О чем другом, как не об этом?

— Пожалуй, — согласилась Хоуп. — Мы все лето подозревали, что дело к свадьбе. Отец обрадуется — он питает к мистеру Лори самые добрые чувства. Все будет хорошо. А священнику ты в самый раз в жены — с твоей-то кротостью и добротой.

Глаза Грейс наполнились слезами.

— Нет, — прошептала она, — я не могу.

Слезы заструились по щекам, и Хоуп погладила мокрую щеку сестры.

— Неужели ты до сих пор ждешь Робби? — спросила она тоже шепотом.

Грейс всхлипнула:

— Да. Ничего не могу с собой поделать. Мы ведь не знали. Я не люблю Пата Лори, а Робби люблю по-прежнему. Никого другого и в мыслях нет. Даже близко. Я очень плохо поступаю с мистером Лори?

— Нет, — с сомнением в голосе ответила Хоуп. — Ты не волнуйся. Но отец его обнадежит, и он начнет ухаживать за тобой всерьез. Ох. Тебе надо попытаться забыть Робби. Иначе так вся жизнь пройдет впустую. Шесть лет уже…

— Знаю, — откликнулась Грейс. — Каждый день из этих шести лет помню. Но ничего поделать не могу.

— А ты постарайся. Пожалуйста. Мистер Лори любит тебя, ты с ним отлично заживешь. Не обязательно питать к нему те же чувства, что к Робби. — Голос Хоуп дрогнул, и она тоже залилась слезами. — Будь с ним добра, а остальное сделают его любовь и время. Я уверена. Прошу тебя, Грейс.

Грейс посмотрела на нее, как потерявшийся ребенок.

— Так надо? Мне больше ничего не остается?

— Да. Поверь мне. Это для твоего же блага — я не сомневаюсь. И отец будет рад. Ты же знаешь, как он за тебя переживает.

— Хорошо. Будь по-твоему, — прошептала Грейс, покорно склоняя голову.

Перед глазами снова заклубился туман, и сестры пропали.

— Бедняжка Грейс, — пробормотала я. — Бедная, бедная Грейс. Знать бы, что все-таки случилось с Робби…

Туман тотчас рассеялся, будто унесенный порывом свежего ветра, и я увидела, как с корабля на причальные доски сходит моряк. По гавани — очень знакомой гавани — гулял бриз. Рядом с этой гаванью прошло мое детство. Вот склад, когда-то принадлежавший отцу, — только достроенный и перекрашенный. Судно, с которого сошел моряк, считалось двухмачтовым, но верхушка одной из мачт надломилась и от реи остался один огрызок. Корабль изрядно потрепало: в леерах зияли проломы, по бортам и на палубе виднелись наспех сделанные заплатки, а на останках разломанной носовой каюты возвышалась какая-то палатка из парусины. Команда была под стать кораблю — оборванная, осунувшаяся, однако в лицах и в осанке матросов, выстроившихся шеренгой, чувствовалась гордость. К сошедшему на причал моряку тотчас поспешили несколько человек. Рослые, сытые, богато одетые, они являли полную противоположность прибывшему — хоть и высокому, но бледному и изможденному, словно после долгой болезни, от которой он еще не вполне оправился. В темных волосах его серебрились седые пряди.

— Прошу простить, господа, но оба наших ялика смыло за борт во время бури. Я решил, что лучше мы встанем в доке, чем положимся на удачу и будем звать другой корабль из гавани. Видите ли, — пояснил он с усмешкой, — якорь мы тоже потеряли, и протекает наша посудина с такой страшной силой, что я спешил подогнать ее поближе к берегу, чтобы мои ребята смогли спастись в случае чего. Пловцы из нас сейчас никудышные.

Лишь теперь я узнала этого худого и оборванного незнакомца — по улыбке. Это был Робби.

— Но кто вы такой, сэр? — спросил один из подошедших к нему.

— Меня зовут Роберт Такер, а это — мой корабль, «Белый ворон», точнее, то, что от него осталось. Я работаю — то есть работал — на Родерика Хастона. Шесть лет назад я вышел в море еще с тремя судами — «Стойким», «Ветродуем» и «Везучим». Однако нам отчаянно не везло.

Лиц его собеседников я не видела. Один из них, юноша в костюме конторского служащего, кинулся в гавань сообщать новость, а Робби, помолчав, продолжил:

— Вы не знаете, что сталось с остальными тремя? Мы потеряли их из вида четыре года назад, после бури — нашей первой бури, — добавил он с горечью. — И где мне найти мистера Хастона? Я вижу, тут многое изменилось, пока нас не было. — Он кивнул на склад, который я заметила вначале. — Наверное, он давно списал нас со счетов. Но мы болтались в таких краях, откуда никак не послать весточки. Раз или два я пытался, но, видимо, они не дошли.

Картину вновь заволокло туманом, а когда он развеялся, передо мной оказалась зеркальная крышка столика в полутемной комнате заколдованного замка.

— Робби… — прошептала я. — Он вернулся. Живой! А Грейс и не знает… Чудище, то, что мы видим, происходит сейчас? Робби только сейчас пришвартовался? И Грейс с. Хоуп только сейчас разговаривали?

Он кивнул.

— Тогда еще не поздно! Боже мой… Если Робби отправится в Синюю Гору сегодня же, он прибудет лишь через два месяца, а ведь он не отправится… У него первым делом команда и корабль. Да и сам он очень плох — по нему видно. Хорошо, если догадается хоть весточку послать, но ведь у этих гордецов все не как у людей — начнет из ложной скромности откладывать зачем-то. Боже мой…

Я в волнении прошлась туда-сюда по комнате. Чудище, аккуратно вытерев столешницу тряпкой, устроилось в своем большом кресле, но мне сейчас было не до него.

Надо рассказать Грейс. Если она обручится с этим священником — даже если просто решит, что дала ему повод надеяться, — она пойдет до конца. Из чувства долга. Несмотря на всю любовь к Робби.

— А ты не мог бы послать ей подходящий сон? — придумала я.

Он шевельнулся в кресле:

— Мог бы, но сомневаюсь, что получится. И даже если получится, она не поверит сну.

— Почему? Ведь отец верит?

— Да. Потому что ему хочется верить. И он видит цветущие розы, подтверждающие действие волшебства. А Грейс часто снится, что Робби благополучно возвратился домой. Она понимает, что эти сны всего лишь порождение ее любви, и приучила себя не верить им. Поэтому и моему сну не поверит. И потом, твои сестры — барышни прагматичные, вряд ли мне удастся хоть что-то им внушить. Вот отец твой — другое дело. И Жер. И Мерси, кстати. Но ни отец, ни Жервен, сама понимаешь, не признаются, что им приснился Робби, — чтобы не растравлять раны Грейс. А Мерси еще слишком мала.

Я остановилась посреди комнаты:

— Ты хорошо знаешь мою семью.

— Я много за ними наблюдал, с тех пор как твой отец в одиночестве отправился домой. Они стали мне очень дороги — думаю, из-за тебя. Вот я и посматриваю, проверяя, все ли у них хорошо.

— Тогда отпусти меня домой — на день, на часок! — я только скажу Грейс, и все. Она не должна выходить за Лори, иначе она останется несчастной до конца дней своих, узнав, что сердце не обманывало ее насчет Робби. Заодно родные увидят, что со мной все отлично, что я счастлива и за меня можно не тревожиться. А потом я вернусь. И больше никогда не попрошу свободы. Пожалуйста, Чудище! — Я опустилась на пол перед креслом и положила руки Чудищу на колени. В комнате с задернутыми портьерами по-прежнему царил полумрак, выражения лица его я не видела, только глаза блестели в темноте. В наступившей тишине слышалось лишь мое собственное дыхание.

— Я не могу тебе отказать, — наконец проговорил он. — Особенно в том, чего ты желаешь всем сердцем. Даже если это будет стоить мне жизни. — Он вздохнул так глубоко, словно хотел вобрать весь воздух в комнате. — Езжай домой. Я отпускаю тебя на неделю. — Наклонившись он вынул из большой вазы, стоявшей рядом с креслом, пышную алую розу, похожую на ту, которую привез домой отец почти восемь месяцев назад. — Вот, возьми. — Я ухватила мокрый холодный стебель. — Неделю она простоит свежая и крепкая, как сейчас, но на восьмой день завянет и умрет. И тогда ты узнаешь, что твой преданный друг тоже при смерти. Потому что без тебя, Красавица, мне не жить.

Ахнув, я посмотрела на него в ужасе:

— Неужели ты не можешь отправить меня, как посылаешь сны? Так будет быстрее. И тогда ты сам вернешь меня обратно, прежде чем… прежде чем случится непоправимое?

— Я мог бы. Но ты должна взять с собой Доброхота, а его я так отправить не сумею — помнишь, я говорил? Он обезумеет.

— Тогда пусть останется здесь, с тобой.

— Нет. Он терпит меня лишь из любви к тебе. Забери его. Если отправишься сейчас, будешь дома к ужину.

Дома к ужину. Эти слова заполнили мои мысли до отказа, вытесняя все сомнения, мешающие мне покинуть несчастное Чудище. Вся тоска по родным, которую я старательно подавляла вот уже несколько месяцев, всколыхнулась и затопила меня до краев, не давая даже вздохнуть. Я встала, пытаясь разглядеть сквозь толстые стены замка крошечный домик на другом краю заколдованного леса.

— Не снимай кольцо, — попросило Чудище. — И вспоминай обо мне.

Я рассмеялась.

— Как же я забуду тебя? — звонким от нетерпения голосом воскликнула я, склоняясь к нему и целуя бессильно лежащую на коленях полураскрытую правую ладонь, а потом подняла голову и отыскала в полумраке его глаза. Они странно поблескивали, будто от слез, но, может, это мой взгляд затуманился. Отворачиваясь, я заметила краем глаза, как он медленно загибает пальцы правой руки, будто сжимая что-то в ладони.

Я побежала к себе в комнату, которая оказалась прямо по коридору и за углом, схватила шелковый платок, завернула в него несколько нужных вещей, потом в другой платок завязала буханку хлеба от завтрака и пару апельсинов, не успев даже удивиться, почему завтрак до сих пор не убрали. Набросив плащ, я помчалась вниз. Доброхот сразу почуял: что-то затевается. Розу я закрепила у него во лбу, как ту, первую, с которой ехала в замок. Теперь мне предстояло проделать тот же путь в обратном направлении. Уложив свою скромную поклажу в седельные сумки, я села в седло, и Доброхот пустился рысью, не дожидаясь, пока я устроюсь. Я едва успела подхватить поводья.

Серебряная калитка блеснула на горизонте, но мы домчались до нее в мгновение ока — я не успела, кажется, даже ногу в стремя вставить. Оглянувшись, я увидела далеко позади тающий в зеленой дымке лугов замок. Я на миг приостановила Доброхота — меня охватило странное беспокойство, но я сказала себе: «Глупости. Через неделю вернусь». Мы проскакали через калитку, и она плавно и бесшумно закрылась за нами.

Куда ехать, я не представляла, не догадалась спросить у Чудища, но Доброхот бодро трусил по широкой тропе, будто зная дорогу. По моим воспоминаниям, тропа терялась в нескольких милях от серебряных ворот, однако под копыта коня уже ложились длинные предвечерние тени, а светлая песчаная лента и не думала заканчиваться. Шестое чувство подсказывало, что там, дальше, в густой тени за темными стволами, тропа оборвется, но она упрямо бежала дальше, к следующим зарослям. Доброхот скакал без устали. Я понимала, что нам еще долго ехать и надо бы поберечь силы, но стоило мне отпустить вожжи, как он срывался в галоп. В светлой гриве, взлетающей и опадающей, как волна, сверкало солнце, и тропа серебрилась, разматываясь на глазах.

Потом мы все-таки устроили привал, я отпустила подпругу, накормила Доброхота хлебом и дольками апельсина, но нам обоим не терпелось отправиться дальше. Я пыталась заставить его идти шагом, но вскоре поняла, что он тратит больше сил на то, чтобы себя сдерживать, и пустила его вольным галопом.

Солнце село где-то за лесом, деревья окутал сумрак, сгущаясь над слабо поблескивающей тропой. И вдруг где-то впереди мелькнул, тотчас же пропав, золотистый огонек. Потом загорелся снова. Светящееся окно! Я подалась вперед, и Доброхот снова понесся галопом. Он скакал, не сбавляя шага, пока поводья не стали скользкими от пота, и, проскочив через опушку, вынес меня на лужайку за домом. В кухонном окне горел свет, золотя обрамляющие его розы и расстилая золотистый коврик между кухонным порогом и огородом. Доброхот остановился на полном скаку и, задрав голову, заржал, как перед боем. Повисла жуткая тишина, потом кухонная дверь распахнулась и Хоуп закричала:

— Это и впрямь Доброхот!

Я выскользнула из седла и кинулась к двери. Пока я добежала, все остальные высыпали на порог, и меня встретили радостный смех и крепкие объятия родных. Доброхот, не захотевший оставаться в стороне, тоже получил свою порцию ласки и поцелуев. Почти все (нет, кажется, все без исключения) плакали.

Близнецы, оставленные без присмотра, подобрались к двери и с любопытством поглядывали на суматоху за порогом. Мерси сползла по двум ступенькам на землю и неуверенно стояла, держась за столбик решетчатой ограды, оберегающей огород от мелких зверьков, которые не спешили наведаться к нам из леса.

— Мерси, — обратился к ней дедушка, когда поутихли первые ахи и охи. — Ты помнишь Красавицу?

— Нет, — ответила она, но, когда я подошла ближе, потянулась ко мне с улыбкой.

Я подхватила ее на руки, а Ричард, не такой бойкий, кинулся прятаться за материну юбку.

— Заходи же, не стой на пороге, — позвал отец. — Рассказывай!

— Подожди, надо сначала отвести Доброхота. Для него найдется место в конюшне?

— Устроим, — кивнул Жервен.

— Пойду поставлю еще тарелку, — сказала Грейс. — Мы как раз садимся ужинать.

Все разговаривали непривычно сдавленными голосами, мысли у меня путались. Грейс и Хоуп с Ричардом пошли обратно в дом, а остальные вместе со мной в конюшню.

— Может, Мерси хочет прокатиться? — спохватилась я, вспомнив, как сама с малых лет мечтала посидеть в седле.

— А ты попробуй, — предложил Жервен. — Они оба теперь неразлейвода с Одиссеем.

Мерси усадили в седло и, придерживая за ноги с обеих сторон, благополучно прокатили несколько шагов до конюшни. Жер зашел внутрь зажечь фонарь. «Большой», — уважительно отозвалась Мерси, когда ее спустили на землю. Кроме знакомой морды Одиссея с белой проточиной, чуть подальше, над дверцей бывшего стойла Доброхота, виднелась еще одна морда, гнедая.

— Это Сидр, — представил новенькую Жервен. — Пятилетка, славная кобылка. Надеюсь, они поладят. Доброхота можно привязать тут, в углу. Сена здесь вволю.

Я расседлала коня. В голове стоял звон.

— Поспеши, прошу тебя, — взмолился отец, держащий Мерси. — Я ни о чем не стану спрашивать, пока не вернемся в дом, к девочкам, но ждать нет никаких сил.

— Вы тут что, ночевать собираетесь? — полюбопытствовала Хоуп, просовываясь в дверь. — Сначала мы все умрем от любопытства, а потом ужин остынет.

Жер подхватил седельные сумки, я обняла одной рукой талию Хоуп, другой — отца, и мы пошли.

— Не верится, что я дома.

— Нам тоже, — подтвердила Хоуп, снова прижимая меня к себе.

Только дома, на свету, я наконец поняла, что показалось мне странным с самого начала.

— Ты уменьшилась! — воскликнула я, глядя на стоящую рядом Хоуп. Я действительно смотрела на нее сверху вниз, а ведь семь месяцев назад приходилось, наоборот, слегка задирать голову.

— Да нет же, родная, это ты выросла, — рассмеялась Хоуп. Грейс, самая высокая из нас, встала спина к спине со мной — я даже ее переросла пальца на два. — Вот! Мы всегда говорили, что ты еще вырастешь, а ты все не верила, — улыбнулась сестра.

— Семь дюймов за семь месяцев — неплохо, — отметил Жервен. — Главное — вовремя остановиться.

— Тебе лишь бы расхолаживать, — рассмеялась Хоуп. — А посмотри, какой румянец на щеках расцвел! Колдовские чары ей определенно на пользу. Никогда еще не выглядела краше.

— Брось, сестренка, это все равно что ничего не сказать, — улыбнулась я.

— Всё, дети, — с притворной суровостью вмешалась Грейс. — Хватит споров, садитесь за стол.

— Нам теперь до окончания ужина томиться в неведении? — огорчился отец. — Скажи хотя бы, ты вернулась навсегда?

— Нет, — ответила я как можно мягче. — Не навсегда. Просто погостить. — Радость от возвращения домой на время затмила и вытеснила подлинную причину моего приезда, и теперь, вспомнив о ней, я украдкой посмотрела на улыбающуюся Грейс. — Все объясню после ужина. Очень есть хочется. А вы пока расскажите, как жили тут без меня. Такое чувство, будто годы пролетели, — наверное, не удивилась бы, узнав, что и близнецы уже совсем выросли.

— Нет еще, — покачала головой Хоуп, спасая чашку, которую Мерси собиралась столкнуть на пол.

В общем и целом год выдался счастливый — если не считать разлуку с младшей дочерью — и весьма благополучный. Слава о мастерстве Жервена разошлась так далеко, что у него уже не хватало времени на все заказы.

— В общем, я худо-бедно справлялся — жаль давать людям от ворот поворот, особенно когда они приходят издалека, — пока месяц назад у меня не забрали Ферди. За эти полгода он вырос в незаменимого помощника, но тут случилась беда, его дядюшку в Гусиной Посадке покалечило упавшим бревном, и стало некому управляться по хозяйству и на пашне, остальные дети там еще слишком малы. Так что Ферди уехал, и, боюсь, больше мы его не увидим. Я тут взял в помощники старшего сына Мелинды — толковый парень, хоть и годами не вышел. Но ждать, пока он все, что нужно — что мне нужно, — освоит, долговато придется.

— Сильнее всех пока страдает пристройка, которую мы хотели сделать, — подхватил отец. — Собирались закончить к зиме, но, выходит, не судьба. — Он тоже дорос в своем плотницком деле до таких высот, что брал теперь только те заказы, которые можно выполнять в мастерской. — Староват я стал ползать по чужим крышам. А дома отлично работается. Кровати, сундуки, колыбельки, столы, стулья — повозки еще, бывает, или тележки. Случается и починить что-то приносят. А уж колес я сколько сделал — не сосчитать. Иногда что-то для души придумываю, завитки по столешнице выпиливаю или ножки резные.

— А у нас, кажется, новостей и нет особых. — Очередь перешла к Хоуп. — Я хлопочу над детьми, Грейс хлопочет надо мной. Зато сидр в этом году удался на славу — лучше, чем у Мелинды, веришь? После ужина угостимся.

— Теперь, наверное, догадываешься, в честь чего мы новую кобылку назвали? — спросил Жер. — Мы так гордились своим сидром, и тут как раз эта лошадка — у Дика Джонсона купили, помнишь его? — и масть прямо точь-в-точь.

— Не могли удержаться, — кивнула Хоуп.

— Да. А мне пришлось оправдываться, что я купил ее не только за масть, — пожаловался Жервен. Хоуп рассмеялась. — А еще ты вряд ли заметила, — продолжал Жер, — но у нас теперь и коровник имеется — пристроили к конюшне. Рози там не скучает, с ней еще куры и кролики. Одиссей почему-то коров невзлюбил, поэтому пришлось городить отдельный загон.

— Богато живете, — восхитилась я.

— Ты еще не видела новый ковер в гостиной, — добавила Грейс.

— Ну, до тебя нам далеко, — возразила Хоуп. — Одно платье чего стоит.

В спешке я так и не переоделась в прогулочную одежду, помчалась как была, в тяжелом нарядном платье, мало подходящем для поездок по лесу.

— Все, мы поели, — продолжала она. — Теперь можешь рассказывать. Как ты там живешь?

— Чудище держит слово, не обижает тебя? — забеспокоился отец.

— Да, папа. — Я замолчала. Перед глазами мелькали ухоженные сады, замковые покои, невероятная библиотека и сам хозяин замка. — Не знаю, с чего начать.

— Начинай с середины, а там как пойдет. Выбирай что поинтереснее, — посоветовала Хоуп.

— Хорошо.

И я поведала им про Лидию и Бесси, про канделябры, которые загораются сами, про мою комнату, которая всегда обнаруживается за ближайшим углом. Объяснила, какой этот замок немыслимо огромный, рассказала про длинный трапезный стол, за которым можно отведать чего душа пожелает, и про блюда, которые, отталкивая друг друга, спешили наполнить мою тарелку. Рассказала про пичуг, прилетающих к моей кормушке. И про огромную библиотеку, где от обилия книг разбегаются глаза.

— Я и не думала, что в мире может быть столько книг, — заметила Грейс.

Я лишь улыбнулась и пожала плечами — не могла же я ответить: «Понимаете, многие из них просто еще не написаны». И другие подробности я невольно опускала, избегая объяснений.

Сложнее всего было с самим Чудищем. Обойтись без него в рассказе — невозможно, а ввести его туда получалось с трудом, и каждый раз, упоминая хозяина замка, я ловила себя на том, что принимаюсь его защищать. Родные привыкли представлять Чудище жутким лесным зверем, напугавшим отца, и как ни рады были они узнать, что он добр ко мне, передать словами, насколько он добрый и чуткий в действительности, я не умела. Я мямлила что-то о том, как мы с ним подружились в последнее время и как он мне дорог, но ощущала себя в некотором роде предательницей. Ведь это он силой забрал меня из семьи, от родных — как могут они простить его, как могу я его простить? Как я могу его оправдывать? Как сказать им, что я люблю его? Меня словно громом поразило. Люблю?!

Замолчав, я уставилась на огонь, сжимая в ладонях чашку с подогретым пряным сидром. Действительно, отменный сидр. Странно было пользоваться посудой, которая оставалась там, где ее поставишь, и не мчалась к тебе наперегонки по малейшему знаку. Незамысловатая пища меня тоже не смущала — смущало другое, что я теперь чужая в этой теплой золотистой кухне.

«Ты ведь только-только вернулась, — убеждала я себя. — Разлука была долгой; разумеется, ты привыкла к той жизни. Как иначе? Не волнуйся».

— Надолго ты к нам? — спросила Хоуп. — Ты говорила, тебе придется возвращаться обратно?

Я кивнула. На меня будто повеяло холодом одиночества. Я обвела взглядом лица родных.

— Да. Я только на неделю.

— Неделю? — охнул отец. — Всего на неделю?

— Но ведь ты потом еще приедешь? — предположила Грейс.

Я чувствовала себя предательницей, которую безжалостно допрашивает милый сердцу враг. Стиснув руки на коленях, я отпила сидр, но он вдруг стал горчить.

— Н-нет. — Короткое слово пронзило тишину, словно кинжал. Почему я раньше не замечала, что у огня в камине кроваво-красная кайма? — Я обещала, что больше не попрошу отпустить меня. — Как я им растолкую? Он сказал: «Без тебя мне не жить». Они не поймут, почему я должна вернуться.

— Никогда? — У Хоуп не хватило голоса договорить.

— Зачем тогда он тебя вообще отпустил? — рассердился отец.

Я понимала, что сейчас не время объяснять настоящую причину.

— Просто чтобы вы убедились: со мной все в порядке, — промямлила я. — Чтобы вы больше за меня не беспокоились.

— Но мы тебя любим… Как же нам не беспокоиться, если мы больше никогда тебя не увидим?

— Эти сны, в которых я прихожу к тебе… — ответила я с запинкой, — они говорят правду. Тебе ведь от них легче?

— Откуда ты про них знаешь? — изумился отец.

— Их посылает Чудище. Он сам мне и сказал.

— Сны, значит, посылает — спасибо ему за доброту! А тебя не отпускает. Честный уговор… Хоть бы никогда мне не видеть этого проклятого замка и не поддаваться на коварное гостеприимство!

— Прошу тебя, отец, не сердись! Ты не понимаешь. Я тоскую по вам по всем, но теперь уже не так горько — то есть я, разумеется, предпочла бы жить тут, дома, но… — Я не договорила.

— Не понимаю? Чего не понимаю?

— Чудищу тоже одиноко, — в отчаянии воскликнула я.

Повисла жуткая тишина.

— Ты… Ты еще сочувствуешь этому чудовищу после всех его злодеяний? — наконец не выдержал папа.

Я печально кивнула, и все снова замолчали ошеломленно.

— Ну что же, — вмешался Жервен, изо всех сил пытавшийся, судя по голосу, рассуждать здраво. — Я не очень понимаю во всех этих делах, но мы знаем точно: здесь замешаны колдовские чары — все эти невидимые слуги и прочее, а кто из нас разбирается в колдовстве? Я думаю, Красавица хочет сказать, что Чудище, с которым знакома она, уже совсем не тот страшный лесной зверь, что когда-то напугал отца. Правильно?

— Да, пожалуй. — Я улыбнулась через силу. — И спасибо! — поблагодарила я искренне.

Ричард с Мерси заснули на своих стульчиках, и сестры понесли их в кровать.

— Надо же, — отводя локон со лба спящей дочки, проговорила Хоуп. — Сегодня утром, за завтраком, она впервые сказала длинную фразу: «Когда Красавица придет домой?» — По щеке Хоуп покатилась слеза.

Пока сестры укладывали малышей, мы переместились в гостиную. До возвращения Хоуп и Грейс с кувшином сидра и тарелкой пряников никто не произнес ни слова. Мы разлили сидр по кружкам, но молчание просочилось к нам из кухни и заполонило комнату, удушливое и непроницаемое, как дым. Хоуп, беспокойно поерзав, наклонилась ко мне со вздохом и ухватила двумя пальцами складку моей длинной юбки, щупая ткань.

— Королевское платье. У тебя там наверное, шкафы ломятся от нарядов?

Я смутилась, хотя в глазах Хоуп не было зависти, лишь легкое любопытство. Постепенно я начала сознавать, что все мои рассказы о замке и тамошней жизни не особенно соотносились у моих родных с действительностью. Они с интересом внимали тому, что я рассказывала — пыталась рассказать, — но интересовала их только я, а не повествование. Не знаю, моя в том вина, или их, или того, как по-разному сложились наши судьбы. Единственное, что понимали мои близкие, — я их скоро вновь покину и вернусь в свой колдовской мир, который, как я понемногу понимала, приводит их в ужас. Однако поделать с этим я ничего не смогу.

Я улыбнулась в ответ на умоляющий взгляд Хоуп:

— Многие из них для меня слишком роскошны, поэтому я их не ношу. Жаль, не догадалась прихватить парочку — вам обеим они бы пошли. — Я вспомнила серебристое кисейное облако, которое наотрез отказывалась надевать несколько недель назад.

От такого обыденного ответа в комнате будто прояснилось.

— А я было подумал, когда тащил твои седельные сумки, что ты ползамка с собой привезла, — пошутил Жер.

— Что? Где они?

Жервен показал на столик в углу. Нет, я точно их так не набивала. Под крышкой первой тускло блеснула золотистая парча, усыпанная крошечными рубинами. «Спасибо, Чудище!» — выдохнула я едва слышно, и тотчас мне представилось невольно, как он склоняется над зеркальным столиком в своей темной комнате. Ночь, в незашторенном окне сияют звезды. В отсветах каминного пламени каштановый бархат камзола кажется медным… Видение пропало. Опираясь обеими ладонями о столешницу, я потрясла головой, прогоняя морок.

— Что с тобой? — забеспокоился отец.

— Ничего, все хорошо.

Кажется, обыденный мир не спешил принять мои обострившиеся чувства. Но уже через миг передо мной, как ни в чем не бывало, поблескивала золотая парча. Я вытащила сверток из сумки. Бальное платье — со шнуровкой из атласных лент на корсаже, расшитое рубинами и жемчугами.

— Это явно тебе! — Я перекинула платье Грейс.

Она слишком поздно протянула руку, и водопады золотистой ткани заструились по ее плечам и коленям. К платью прилагались туфли, гребни для волос, усыпанные рубинами, и длинные нити рубинов на шею.

В глубине сумки лежало нефритово-зеленое платье, украшенное изумрудами, для Хоуп, а еще два длинных вышитых плаща с капюшонами и мягкие сафьяновые перчатки, отороченные белым мехом. Ниже обнаружились наряды для отца и Жервена, а на самом дне, в небольшом узелке, который я чуть не проглядела, — платьица и шапочки для малышей, крошечные шпильки с жемчугом и сапфирами и мягчайшие шерстяные одеяльца.

Гостиная сверкала, будто королевская сокровищница. Оставалось только диву даваться, как все это поместилось в одной седельной сумке, а ведь еще была вторая, тоже набитая битком, к которой я даже не успела притронуться. Хоуп, обмотав шею ниткой изумрудов и перекинув через руку зеленую шаль, шелковая бахрома которой ниспадала до самого пола, со вздохом подхватила со стола крошечное платьице.

— Сколько я мечтала принарядить близнецов, не получается — они ведь мигом из всего вырастают. А такая красота мне и не снилась. Не знаю, что мы со всем этим будем делать, но мне просто смотреть на это все — уже приятно. Спасибо тебе, Красавица, дорогая! — Хоуп поцеловала меня в щеку.

— Не возьму я подарков от Чудища! — заявил отец. — Откупиться решил? Пусть забирает свои сокровища и вернет нам нашу девочку.

— Отец, прошу тебя, считай, что их подарила я. Оставьте их на память обо мне.

Он опустил взгляд и неуверенно погладил меховой воротник подаренной куртки.

Жер вздохнул:

— Я все равно не понимаю. А не понимать я не люблю. Сразу чувствую себя несмышленышем, которого мать пугает страшными сказками. Но я сделаю как скажешь, если тебе так будет приятнее. — Он взял со стола берет и покрутил на пальце. — Наверное, Чудище души в тебе не чает, раз так щедро одаривает твоих родных. — (Отец хмыкнул, но ничего не сказал.) — Спасибо вам обоим, — поблагодарил Жервен и тоже поцеловал меня в щеку. — Всегда любопытно было, каково это — нарядиться знатным вельможей. Вот и случай представился. — Он надел берет задом наперед, низко надвинув на лоб, и кончик пера защекотал ему подбородок. — Да, совсем другим человеком себя чувствуешь, — сказал он, сдувая перо с губ.

— Выглядишь точно другим, — рассмеялась Хоуп.

— Представляете, какой фурор я произведу, когда заявлюсь в кузницу в этом берете и белых атласных лосинах? Эх, жаль, я не догадался заодно попросить новые мехи в кузницу. Тут, кажется, одно перо как раз в их стоимость выйдет.

Он перевернул берет как положено, а Хоуп набросила ему на плечи плащ и принялась застегивать золотые пряжки и цепочки. Жер стоял смирно, улыбаясь уголком губ. Наконец Хоуп закончила возиться и отошла. Мы все посмотрели на Жервена. Он был все тот же, родной и знакомый Жер, но в то же время какой-то другой. Такой Жер мог бы запросто командовать армией. Густые волосы спрятались под беретом, открывая высокий лоб и прямые гордые линии бровей и губ.

— По-дурацки я себя чувствую, — признался он. — Не смотрите на меня так.

Жер стянул берет и плащ, превращаясь обратно в мужа Хоуп и самого искусного кузнеца на ближайшие полдюжины городков.

— Ты выглядел как принц, — улыбнулась Хоуп.

— Вот любящая жена, — похвалил он, обнимая ее за талию.

Оставив парчовое платье струиться со спинки стула на сиденье блестящим каскадом, Грейс поднялась и стала зажигать свечи и лампы в дополнение к камину.

— Красоваться — так при ярком свете, — пояснила она и, проходя мимо, поцеловала меня и шепнула украдкой: — Спасибо, милая. Пусть мне некуда его надеть, я буду смотреть на него каждый вечер и вспоминать тебя. И даже твое ужасное Чудище постараюсь помянуть добрым словом.

Я улыбнулась. Отец встал и тоже улыбнулся, но улыбка его была печальной.

— Хорошо, милая моя, будь по-твоему — ты снова одержала верх, но к этому, впрочем, мы уже привыкли. Я, как и Жер, ничего не смыслю в чарах, но, раз мы в их власти, я сделаю, как ты скажешь, и удовольствуюсь тем, что есть — твоими рассказами. Но на эту неделю ты полностью наша.

— Я надеюсь, — кивнула я.

Вскоре после этого мы разошлись спать. Я спохватилась, что так и не сказала Грейс про Робби.

«Завтра, — решила я. — Сегодня и так слишком много всего сразу. Но дольше тянуть нельзя».

В моей чердачной каморке все осталось по-прежнему — разве что чуточку чище. Грейс наводила порядок куда лучше меня. Постель была не пыльной и отсыревшей за полгода, а чистой, свежей и аккуратно заправленной — я перед отъездом заправляла гораздо небрежнее. Усевшись на сундук под окном, я поглядела на темнеющий за лугом лес.

Мысли невольно возвращались к прошедшему вечеру, к нашей беседе у камина, когда я пыталась оправдать мое Чудище в глазах родных. Теперь я разобралась, что произошло, но не могла рассказать своим близким: только здесь, дома, я осознала истину, на которую благополучно закрывала глаза последние несколько недель в замке. Я полюбила Чудище. Родные не стали мне менее дороги, но дороже его для меня никого нет. Я вспомнила о непонятном колдовстве, о загадке, которую, по словам Лидии и Бесси, мне предстояло разгадать, но все это вдруг отступило на задний план, причем без особых усилий с моей стороны — я просто забыла об этом думать.

Я пробуду с родными целую неделю!

Дом затих, но тишина эта мало походила на ту, в которой я прожила последние полгода. Тени за окном двигались лишь в такт луне, и никаких посторонних отзвуков до моих ушей не доносилось, сколько я ни напрягала слух. Прокравшись вниз, я пошла в конюшню. Доброхот ненавязчиво заигрывал с новой кобылкой, и та не сказать чтобы отвергала его знаки внимания.

— Не припомню, чтобы к лету планировался жеребенок, — протянула я. Конь потерся об меня мордой. — Да ты все равно не слушаешь.

Я сняла уздечку с крюка, и Доброхот, вскинув голову, посмотрел на меня вопросительно, но я всего лишь вынула из оголовья красную розу, а потом накинула уздечку обратно. Конь успокоился.

— Спокойной ночи, малыш, — попрощалась я, похлопав его по обширному крупу, и неслышно пробралась обратно в дом.

Взяв на кухне глубокую плошку, я наполнила ее водой, потом на цыпочках поднялась к себе на чердак и поставила плошку с розой на подоконник. Только теперь я поняла, как сильно устала. Я разделась, легла в постель и заснула, едва коснувшись головой подушки.

ГЛАВА 5

Два дня пролетели на одном дыхании. На третий день Доброхота и Сидр обнаружили на лугу у заколдованного ручья, где они мирно паслись бок о бок, самостоятельно выбравшись из конюшни. Доброхот, ко всеобщему удивлению, вдруг заартачился, когда Жер пошел его отлавливать, и не подпустил его к кобыле, которая стояла смирно, навострив уши, и ждала, что будет дальше. Сперва я наблюдала за спектаклем с кухонного порога, рассеянно жуя бутерброд с черничным вареньем, сваренным Грейс, затем не выдержала и пошла на луг.

— Твоя болонка-переросток, оказывается, умеет показать норов, — пожаловался Жервен, улыбаясь.

— Давай я попробую. Иначе будем целый день за ними гоняться. Ну что ты, дурачина, — обратилась я к Доброхоту, который, заслонив собой кобылку, наблюдал за моим приближением. — Порезвиться ты уже порезвился — ночь напролет, как я погляжу. Так что теперь не балуй. Долг зовет. — Отступив на несколько шагов, я протянула ему на раскрытой ладони остатки бутерброда с вареньем. — А будешь плохо себя вести, отправлю в коровник.

На мгновение наши взгляды скрестились, и Доброхот, вздохнув, покорно опустил голову, подошел ко мне и ткнулся губами в ладонь.

— Тяжеловоз, — поддразнила я любя и накинула на шею коня припасенный недоуздок.

Доброхот только ухом дернул, когда Жер заарканил кроткую Сидр. Мы повели лошадей обратно в конюшню, при этом Доброхот всю дорогу обнюхивал мои карманы в поисках хлеба с вареньем.

— А жеребенок у них славный получится, — рассудил Жервен. — Хорошо бы в отца пошел…

— Может, она подхватит семейную традицию и родит двойню, — предположила я.

Отец двойни кинул на меня страдальческий взгляд, и мы пошли завтракать.

Я все еще не рассказала Грейс о Робби — боялась, зная, сколько душевных мук ей и без того пришлось вынести. И хотя волшебному зеркалу я верила безоговорочно, мне казалось, этого недостаточно, чтобы решиться нарушить хрупкое благополучие Грейс. К тому же, поскольку Чудище и без того оказалось в доме персоной нон грата, я с трудом представляла, как буду объяснять источник своих знаний. Родные, в отличие от меня, ему вряд ли поверят и увиденное в зеркале примут в штыки одновременно по нескольким причинам. Поэтому я все оттягивала и оттягивала объяснение, продолжая при этом бранить себя в глубине души за отсрочки.

В тот день, когда в гости наведался священник, мы с сестрами оказались в кухне втроем, и Грейс взглядом попросила нас с Хоуп остаться. С Патом Лори я встретилась после своего возвращения впервые и поймала себя на том, что смотрю на него холодным расчетливым взглядом, каким Жер смотрит на свежую партию чугунных чушек. Священник тем временем с улыбкой пожал мне руку, говоря, как я прекрасно выгляжу и как все рады меня видеть.

«Приятный человек, — подумала я, — но и только. Ни к чему Грейс выходить за него замуж, — мелькнула следующая тревожная мысль. — Неудивительно, что она до сих пор не может забыть Робби. Решено, сегодня скажу. Больше тянуть нельзя».

Сын Мелинды, Джон, тот самый, который теперь трудился в подмастерьях у Жервена, пустил слух о моем неожиданном приезде уже на следующий день, и с тех пор в дом нескончаемым потоком тянулись гости — от старых друзей, вроде Мелинды с ее обширным семейством, до любопытствующих шапочных знакомых. Всем не терпелось узнать, как там живется в городе, но я либо уклонялась от расспросов, либо скрепя сердце что-то выдумывала, если не получалось отвертеться. Больше всего удивления вызывало, что я объявилась так неожиданно, словно снег на голову или подменыш в колыбели.

Мелинда пришла в первый же день, когда Джон, вместо того чтобы пообедать с нами, убежал домой, торопясь сообщить новость. После обеда он вернулся с Мелиндой, которая принялась меня целовать и крутить в разные стороны, приговаривая, как я выросла и похорошела. От ее расспросов оказалось труднее всего отбиться — как это она проморгала меня накануне, когда я ехала через городок (все дороги в Синей Горе вели мимо «Грифона»), и чем думала моя тетушка, отпуская меня одну, и неужто я и впрямь приехала без предупреждения. Мелинда определенно решила, что тетушка держит меня в черном теле, и только воспитание не давало ей возмутиться вслух. Отговорка, что лишь на последних милях я оставила попутчиков и поехала одна, Мелинду не убедила. Еще больше она поразилась, узнав, что я пробуду дома всего неделю.

— Полгода с лишним в отъезде, потом полтора месяца в дороге — и всего на неделю домой? Да в своем ли твоя тетушка уме? А когда в следующий раз отпустит?

— Не знаю, — ответила я печально.

— Не знаешь? — начала Мелинда возмущенно, затем посмотрела на мое лицо и осеклась. — Ладно-ладно, молчу. Это ваше семейное дело, не буду лезть. Ты о чем-то умалчиваешь, но это и правильно, я ведь вам не родня. Я люблю тебя, милая, поэтому поспешу откланяться — хотела бы я побыть с тобой подольше, да не стану отнимать тебя у родных, раз ты так скоро уезжаешь.

При всей моей любви к Мелинде ее прямолинейные вопросы вызывали у меня замешательство, поэтому уход хозяйки «Грифона» я приняла с облегчением. Единственной отрадой было видеть ее вдвоем с отцом (они перекинулись парой слов в сторонке, когда Мелинда уже попрощалась с остальными). На лицах у обоих блуждали глуповатые улыбки, о которых ни отец, ни Мелинда, разумеется, не ведали. Я заметила, что Хоуп тоже пристально за ними наблюдает, и сестра, перехватив мой взгляд, улыбнулась мне одним уголком губ. Отвернувшись, мы обе проследовали на кухню к Грейс, с серьезным видом обсуждая окраску пряжи.

Впрочем, после того как Джон растрезвонил всем о замечательных кузнечных мехах — с латунными заклепками! — которые я привезла из города, Мелинда и остальные несколько потеплели к моей злокозненной тетушке. Жер обнаружил новые мехи, невесть откуда взявшиеся на месте прежних, на следующее утро после моего приезда и едва сумел придумать правдоподобную историю для Джона, который через считаные секунды возник на пороге. Джон клялся, что, хоть они и больше старых раза в два, управляться с ними во столько же раз легче.

Гладкая светлая тропа, приведшая меня через лес к родному порогу, исчезла. Как раз в то утро, когда Жеру перепал неожиданный подарок, я пошла прогуляться вдоль опушки. Отыскала отпечатки копыт Доброхота, там, где он перемахнул через неровные заросли тернистого кустарника у самой кромки, но дальше начинался глухой лес. Камни, листва, земля, усыпанная сосновыми иглами, — никакой тропы, никаких копыт, никаких признаков того, что вчера через эту поросль проламывался богатырский конь.

Так я и стояла, вглядываясь в следы копыт, словно в древние руны, пока не пришли первые на тот день заказчики к отцу и Жервену и не обнаружили, что заблудшая овца вернулась в стадо. Дом сразу наполнился гостями, они шли и на следующий день, и через день — я и думать не думала, что в Синей Горе живет столько народу. Всех взбудоражило мое таинственное появление из ниоткуда, к тому же многие помнили богатырскую силу Доброхота, поэтому приходили сказать нам доброе слово и заодно отведать нашего сидра.

На третий день перед самым уходом мистера Лори прибежала Молли, неся в качестве предлога большую банку обожаемых мной маринованных огурцов от Мелинды, а на самом деле, чтобы расспросить меня о городской жизни.

— Похоже, эта тетушка тебя на чердаке запирает. Ты вообще ничего не видела! — досадовала Молли.

— Понимаешь, я в основном сижу за книгами, — оправдалась я.

Молли недоверчиво покачала головой, но тут отец с Жервеном пригласили выпить чаю гостей, пришедших к ним за советом. Лишь после ужина, когда вымыли посуду и зажгли свечи, у нас с родными нашлось время спокойно сесть и поговорить без посторонних. Весь день, с того момента как ушел священник, у меня перед глазами стоял Робби — узкое лицо, озаренное беззаботной улыбкой. Таким я помнила его до отплытия, когда он только готовился уйти в море, чтобы заработать состояние и стать достойным руки Грейс.

Мы расселись вокруг камина с разной мелкой починкой, как встарь, до судьбоносного отцовского путешествия. Я взялась латать упряжь — вопреки горячим протестам родных, не желавших загружать гостью работой. Приятно было снова заняться уютным домашним делом, хотя руки уже успели отвыкнуть и пальцы двигались не так проворно, как раньше.

«Все как прежде, все по-старому», — успокаивала я себя, глядя на привычную обстановку.

Хотелось проникнуться уютом и покоем, чтобы забрать их побольше с собой.

Хоуп довела до конца шов на платье, оторвала меня от починки упряжи и, поставив вместо портновского манекена, принялась закалывать на мне зеленый хлопковый отрез.

— Ну зачем я тебе сдалась? — увещевала я, неуклюже задирая руки, пока Хоуп драпировала ткань по корсажу. — У меня и формы совсем не те.

Хоуп осторожно улыбнулась с полным ртом булавок.

— Еще как те. Всего-то и надо будет подол подшить. Там что, на весь твой громадный замок ни одного зеркала? Неужели ты сама ничего не замечаешь?

— Она еще девчонкой ничего вокруг не замечала, кроме книг и лошадей, — качнула золотистой головой Грейс, склоняясь над рубашкой, которую шила для Ричарда.

— Некрасивой девчонкой, — напомнила я.

— Опять за старое? И не крутись, глупышка, я ведь быстрее закончу, если ты постоишь смирно.

— Булавки колются.

— Стой спокойно, не будут колоться, — невозмутимо проговорила Хоуп. — И все-таки неужели ты не замечала, что вырастаешь из старых платьев и нужны новые?

— Нет. О гардеробе заботятся Лидия и Бесси, и как-то платья всегда сами собой оказываются впору.

— Ух ты! Жаль, одежда близнецов так не умеет.

— Угу, — промычала Грейс, откусывая нитку.

— Сама в себе не замечала никаких изменений… Не поверю! — заявила Хоуп, становясь на колени, чтобы подколоть подол юбки.

— Я посмотрела на седло Доброхота, когда приехала, — припомнила я в угоду сестре. — Ремни в стременах заменили на новые сразу же по прибытии в замок, и сейчас они отпущены на три дырки длиннее, чем тогда. Хотя я сама вроде пряжки не перестегивала.

— Что я говорила? — кивнула Грейс, начиная новый шов. — Кому еще, кроме нашей Красавицы, придет в голову измерять рост по длине стремян?

Все рассмеялись.

— Ох, боже, — ахнула Хоуп. — Потеряла булавку! Завтра ее найдет пятка Ричарда. Все, страдалица, можешь снимать.

— Как? — жалобно протянула я.

Освободившись с помощью Хоуп от платья, я уселась на каменную приступку камина, у ног Грейс, где стояла моя кружка с сидром. Как же не хотелось нарушать уютную тишину…

— Я… Я приехала — именно сейчас — не только чтобы повидаться.

Все оторвались от работы и посмотрели на меня. Тишина пошла трещинами. Я уткнулась взглядом в кружку:

— Никак не решалась вам сказать, откладывала, откладывала… Это касается Грейс.

Старшая сестра опустила недошитую рубашонку и, сложив руки на коленях, посмотрела на меня. Во взгляде мелькнула тревога.

— Что такое?

Не представляя, как подготовить почву, я выпалила на одном дыхании:

— Робби вернулся домой. Пришвартовался в городском доке утром, в день моего приезда сюда. Я прискакала сообщить тебе, чтобы ты не выходила за мистера Лори, пока не увидишь Робби.

Услышав имя Робби, Грейс ахнула и всплеснула руками, которые я поспешила взять в свои.

— Робби? Правда? Поверить не могу… Я так долго ждала… Красавица, это правда?

Я кивнула, глядя ей в глаза. Они медленно закатились, и Грейс без чувств рухнула мне на колени. Я бережно подняла ее и усадила на стуле. Остальные, всполошившись, сорвались с мест. Отец подсунул под голову Грейс подушку, а Хоуп принесла из кухни склянку с чем-то удушливо-едким.

Грейс шевельнулась и подняла голову, глядя на хлопочущих вокруг нее родных.

— Горе, если это окажется неправдой, — молвил отец сурово.

— Знаю, — вполголоса откликнулась я. — Но это правда.

Грейс медленно обвела комнату невидящим взглядом, который прояснился, лишь остановившись на мне.

— Откуда ты знаешь? Расскажи мне все как есть! Ты с ним виделась? Говоришь, он в городе… Прошу тебя!

— Я видела его так же, как видела и слышала ваш с Хоуп разговор в гостиной тем утром. — (Глаза Грейс расширились, а Хоуп ахнула.) — От «Белого ворона» осталось одно название, не представляю, как Робби удалось доплыть на нем до дома. Сам он тоже истощен и измучен. Но живой. И я не знаю, что он предпримет, когда узнает, какая судьба тебя — то есть нас всех — постигла.

— Живой… — прошептала Грейс и посмотрела на отца широко распахнутыми, блестящими, словно капли летнего дождя, глазами. — Надо пригласить его к нам как можно скорее. Здесь он отдохнет и наберется сил.

Отец встал, прошелся по комнате и, помедлив, вернулся к камину.

— Ты уверена? — спросил он меня, ожидая и одновременно побаиваясь заверений.

Я кивнула.

— Колдовство… — пробормотал Жер. — Что уж там.

Отец сделал еще круг по комнате — слишком маленькой для его стати и стремительного широкого шага — и снова замер.

— Я напишу ему тотчас же. И деловые вопросы кое-какие надо уладить. Наверное, лучше мне самому поехать. — Он застыл в нерешительности.

— Незачем, — возразил Жер. — Через несколько дней в город отправляется Каллауэй. Он как раз сегодня предлагал свою помощь — например, сопроводить Красавицу в обратный путь, раз тетушка не считает нужным о ней позаботиться. Ему можно доверить любое послание. Коли попросите привезти сюда Такера, он привезет, будьте спокойны, — к седлу привяжет, если понадобится.

— Да, Ник Каллауэй — малый надежный, — улыбнулся отец. — А я бы, конечно, предпочел второй раз этот путь не повторять. — Я почувствовала, что все отводят взгляды. Отец повернулся к Грейс. — Милая, за шесть лет много воды утекло. Может, лучше тебе пока выждать и посмотреть?

— Выждать? Я шесть лет ждала! Робби не мог меня забыть, как и я его. И потом, теперь мы на равных — у обоих нет ни гроша за душой. — Это она зря, по здешним меркам родные жили довольно богато. Грейс обвела нас лучезарным, счастливым взглядом, которого мы не видели у нее уже шесть лет. — Все будет хорошо. Но ждать я больше не могу.

Жервен с Хоуп обменялись взглядами и медленно расплылись в улыбке.

— Пусть к нему отправят гонца, папа! — распорядилась Грейс не терпящим отлагательств и возражений властным королевским тоном. — Пожалуйста! Я ему тоже напишу.

— Хорошо, — согласился отец.

Следующие три дня пролетели так же быстро и незаметно, как и первые три, — даже, наверное, быстрее, потому что теперь мы все были заняты лишь Робби и Грейс, которая, сбросив тяжкий гнет мучительного ожидания, летала, не чуя под собой ног.

Ее письмо вместе с отцовским доставили Нику Каллауэю, и тот, уверившись, что мне сопровождение не понадобится, решил отправляться в путь завтра же.

— Чего мне здесь зря время терять? Да и обратно хорошо бы вернуться до морозов — иначе, того и гляди, застрянем, время-то к зиме. Через полтора месяца, если повезет, буду в городе, через три, надеюсь, приедем с вашим другом обратно.

Мой отъезд вызывал у него явное недоумение, но после очередных моих заверений, что я в надежных руках, Каллауэй расспросы прекратил.

— Просто мы с попутчиками будем медленнее вас передвигаться, — пояснила я.

— Хорошо, барышня. Доброго вам пути, — пожелал он на прощание и уехал, оставив нас радоваться, что ему не пришло в голову полюбопытствовать, откуда вообще известно про таинственное возвращение капитана Такера.

На шестой день я предупредила, что завтра мне предстоит отправляться обратно, однако все наперебой стали уговаривать меня побыть еще денек. Я сидела на каминной решетке, понуро вертя на пальце перстень с грифоном. Хоуп и Грейс залились слезами. Я ничего не говорила, но, утихомирившись, все погрузились в скорбное, как у гроба, молчание. Отец, встав, положил мне руку на плечо.

— Еще денек. Ты ведь даже полной недели не прогостила.

Я пожевала губу, ощущая всю тяжесть любви родных в отцовской руке, давящей мне на плечо.

— Хорошо, — согласилась я скрепя сердце.

Спала я в ту ночь плохо. Сны мне всю эту неделю не снились, и по утрам я просыпалась со смутной досадой, которая тут же меркла перед радостью, что сейчас я спущусь и увижу за завтраком отца, сестер, зятя и племянников. Однако в эту последнюю ночь мне урывками снился замок, огромные пустынные залы, погруженные в зловещее безмолвие, так пугавшее меня в первые дни. Теперь было еще хуже, потому что шестое чувство наполняло этим безмолвием мои мысли и я ощущала себя полой раковиной, ледяной каменной пещерой, в которой гуляет лишь ветер. Непонятная, но согревающая его душа, которой я научилась доверять за последние месяцы, куда-то пропала, и замок вновь стал чужим и непостижимым, как в первую мою ночь там. Где же мое Чудище? Я искала его и не находила. Шестое чувство молчало.

Проснулась я на рассвете, невыспавшаяся и разбитая. Несколько минут, прежде чем вытащить себя из кровати, смотрела в скошенный потолок, а потом весь день ходила угрюмая и рассеянная, ничто меня не радовало. Пора уезжать, не здесь мое место. Я пыталась скрыть нетерпение, но родные смотрели грустно и непонимающе, поэтому под конец дня я просто избегала встречаться с ними взглядами.

Когда вечером я села, обхватив колени, у камина, не зная, куда деть не занятые работой руки, ко мне подошел отец.

— Завтра утром поедешь? — Голос его едва заметно дрогнул.

Я подняла глаза и обвела всех взглядом:

— Придется. Пойми меня, пожалуйста. Я дала слово.

Отец попытался изобразить улыбку:

— Подходящее мы тебе имя выбрали. Но хотя бы во сне ты будешь так же часто ко мне приходить?

Я кивнула.

— И на том спасибо, — сдавленно произнес он.

Не в силах больше говорить, я поднялась к себе. Сложив стопкой простую одежду, позаимствованную на время у Грейс и Хоуп, я расправила платье, в котором приехала. Сестры предлагали выстирать и выгладить его, я отказалась — незачем прибавлять им работы. В конце концов они уступили моему, как они любили повторять, своенравию, хоть и сетовали, больше меня разбираясь в этих вопросах, что погублю я свой чудесный наряд. Но я только головой помотала. Лидия и Бесси свое дело знают. Собирать мне было нечего, поэтому я улеглась в постель и попробовала заснуть. Однако эта ночь выдалась еще хуже предыдущей — я ворочалась, металась и комкала простыни. Наконец я все-таки уснула.

Сны мне снились тревожные. Я брела по замку в поисках Чудища и вновь, как и в прошлый раз, не могла его найти. «Если ты захочешь меня видеть, отыщешь без труда», — сказал он однажды. Но я проходила покои за покоями, зал за залом, а Чудища нигде не было, и присутствия его не ощущалось. В конце концов я добралась до той комнатушки, где встретила его впервые и где волшебное зеркало показало мне Робби. Хозяин замка сидел в большом кресле, словно так ни разу и не пошевелился за всю неделю разлуки. Обе руки лежали на коленях ладонями вверх — пальцы правой были загнуты.

— Чудище! — воскликнула я. — Думала, никогда тебя не отыщу. — Он не шелохнулся. — Чудище!.. — Я залилась слезами. — Он умер, погиб, и все по моей вине…

С этими словами я проснулась. За окном разливались бледно-серые утренние сумерки — предвестник золотисто-алой зари. Я нащупала свечку, зажгла и увидела при свете дрожащего огонька, что роза в плошке погибает. Она растеряла почти все свои лепестки, которые теперь плавали рядом, словно утлые лодочки, покинутые в поисках более надежного плавательного средства.

— Боже мой, — прошептала я. — Надо возвращаться немедля.

Одевшись, я поспешила вниз, ощупью пробираясь по дому, который уже не очень хорошо помнила. Больше не было слышно ни шороха. Набитую битком вторую седельную сумку я трогать не стала, взяла только опустевшую первую — для моих скромных пожитков хватит с лихвой. Обе сумки так и пролежали всю неделю на столике в углу гостиной. Прихватив из кухни краюху хлеба и немного вяленого мяса, я побежала в конюшню. Хорошо, что я додумалась сделать зарубку на дереве, рядом с которым нашла на утро после своего приезда отпечатки копыт, — теперь я вела встревоженного коня в поводу, выискивая взглядом белую отметину на коре. Отыскав, я взобралась в седло, на ходу поправляя уздечку, и через миг Доброхот уже ломился сквозь заросли.

Однако тропы нигде не было видно. Сперва меня это не насторожило, мы скакали то рысью, то галопом, пока утреннее солнце не осветило нам путь, раскидывая под ногами лоскутный коричнево-зелено-золотистый ковер.

«Надо всего лишь заблудиться в чащобе», — вспомнила я.

Опушка давно скрылась из виду. Я обернулась, проверяя на всякий случай, но за деревьями чернели только другие деревья, за ними — тени следующих, а за ними — тени теней. Я спешилась, ослабила подпругу, поела сама, накормила хлебом коня и пошла рядом, давая ему остыть. Потом нетерпение взяло верх, я забралась в седло, и мы снова понеслись.

Ветки хлестали меня по лицу, Доброхот по ухабистой земле скакал неровно, и чем дальше, тем становилось хуже. В предыдущие две поездки через этот лес ничего подобного не было. К полудню у нас обоих сдали силы, мы изрядно утомились, и Доброхот уже не порывался перейти на бег. А ведь в прошлый раз мы с отцом набрели на тропу всего через несколько часов неспешной езды. Спешившись вновь, я зашагала рядом с Доброхотом, роняющим с губ пену. В конце концов мы наткнулись на неглубокий ручей и, забравшись в воду, принялись пить, плеская водой на разгоряченные лица. Я заметила какой-то странный горьковатый привкус у воды, который потом еще долго держался на языке.

Напившись, мы пошли вдоль ручья — за неимением других ориентиров. По берегу идти было чуть легче, деревья и кусты здесь росли реже, мягкую пружинистую почву покрывала болотная трава и низкие раскидистые кусты. Ручей что-то бормотал себе под нос, не обращая на нас внимания, в горле першило от острого запаха трав, сминающихся под копытами коня. Солнце потихоньку клонилось к западу, а тропы по-прежнему не было видно. По солнечным бликам между деревьями я видела, что мы хотя бы не сбились с первоначального направления, но, возможно, в заколдованном лесу это не играло никакой роли. Я не сказала бы с уверенностью, что замок расположен точно в центре леса — и что мы движемся к центру. Мы просто брели куда глаза глядят. Постепенно нас окутали сумерки — теперь мы заблудились по-настоящему. Я никогда не училась ориентироваться в лесу. Не думала, что понадобится.

Доброхот упрямо шагал вперед. После двенадцатичасового пути даже его богатырская сила оказалась на исходе, ведь отдыхали мы мало, урывками. Не в силах больше оставаться в седле, я в очередной раз спешилась и пошла рядом с конем. Он начал спотыкаться — тем чаще, чем плотнее сгущались тени, а я брела, не замечая, спотыкаюсь или нет, но, когда останавливалась, чтобы взглянуть на небо, ноги в тонких туфлях тотчас начинали ныть и гореть.

Доброхот встал, понурив голову.

— Так будет легче, — сказала я, снимая седло с уздечкой и аккуратно вешая их на ближайший сук. — Может, вернемся еще за ними. — Из седельной сумки я вынула скудные остатки завтрака, а сумку повесила на седло, перекинув через луку. Потом, после недолгого раздумья, стянула тяжелую юбку и забросила к остальным вещам, а тонкие нижние юбки обмотала плащом, туго затянув его ленты на талии. — Ну, пойдем?

Доброхот встряхнулся, настороженно косясь на меня.

— Я тоже не знаю, что происходит. Пойдем.

Он послушно тронулся следом. Без юбки ногам сразу стало свободнее.

Вечер догорал, и серебристый ручей уже казался черным, когда я разглядела слева между деревьями какое-то бледное сияние. Протяжная мерцающая лента, слишком длинная и гладкая для ручья. Задохнувшись, я начала пробираться сквозь неожиданно густые заросли, слыша, как следом, посапывая и фыркая, продирается Доброхот. Дорога! Она уводила направо, а с другой стороны обрывалась в нескольких шагах, теряясь среди камней и песка, совсем не такая гладкая и ровная, как в прошлый раз. Впрочем, наверное, это у меня в глазах темнело и плыло от усталости. Стоило мне ступить на дорогу, как свет совсем померк и серебристая лента превратилась в едва различимую тень.

— Придется ждать, пока выйдет луна, — озабоченно сказала я.

Оглянувшись неуверенно по сторонам, я подошла к краю дороги и села под деревом. Доброхот, внимательно изучив меня, ушел на тропу, где вдоволь повалялся в песке, фыркая, отдуваясь и брыкая в воздухе ногами. Вернувшись, он осыпал меня песком, а я скормила ему остатки хлеба, который он зажевал парой листьев с дерева. Я сидела, обхватив колени руками, дожидаясь, пока луна заберется достаточно высоко, чтобы осветить путь. Казалось, я просидела там много часов, но это лишь казалось. Луна в чистом безоблачном небе взошла рано, и даже звездный свет пробивался через заросли без труда. Дорога бледнела в темноте широкой лентой, пропадающей в чаще. Вздохнув, я подошла к Доброхоту и похлопала его по плечу.

— Повезешь меня?

Я стряхнула краем плаща остатки песка с его спины и вскарабкалась, ухватившись за низкую ветку. Еще годовалым жеребенком он учился повиноваться моим коленям и голосу, задолго до того, как стал ходить в узде и под седлом, но сколько с тех пор воды утекло… Сперва я почувствовала себя неуверенно, оказавшись на этой широченной спине без седла, но, когда Доброхот шагнул на дорогу и пустился легкой, почти шаркающей рысцой, я вцепилась в гриву — и ничего, не упала. Постепенно я стала задремывать. Просыпалась я, лишь когда конь менял шаг, ненадолго переходя с рысцы на галоп, потом снова пускаясь неспешной рысцой. Он шел не опуская головы, навострив уши, а я старалась только не свалиться — и не думать о том, что ждет впереди. Сперва надо найти замок.

Сколько ночей мы так ехали — неведомо. Доброхот в очередной раз перешел с бега на шаг и вдруг встал как вкопанный. Я открыла глаза и сонно осмотрелась. Перед нами высились серебряные ворота; они не открылись даже после того, как Доброхот ткнулся в них носом. Развернув коня, я изловчилась и сама толкнула их рукой. Гладкое серебро леденило ладонь. По нему пробежала дрожь, словно по шкуре исполинского зверя, и робкое, будто самый первый на земле рассвет, теплое сияние озарило ворота. Медленно, с протяжным вздохом, они отворились. Не оставив мне времени на раздумья о том, что все это значит, Доброхот ринулся в галоп, едва дождавшись, пока створки приоткроются на ширину его мощной груди. Я вцепилась в него руками и ногами.

Замок мы увидели, только когда подъехали к нему вплотную. Он казался темнее самой темноты, даже лунный свет обходил его стороной. Фонари в саду едва горели, тускло поблескивая из-за деревьев, когда мы скакали через луг и фигурную рощу. Доброхот довез меня до конюшни и встал. Я съехала с его спины, ноги подкосились, стоило мне коснуться земли. Дверь конюшни не спешила открываться. Я приложила к ней обе ладони, и она дрогнула, как прежде серебряные ворота, однако все равно не подалась. Тогда я уперлась в нее и медленно, будто Сизиф, вкатывающий камень на гору, стала толкать створку. Внутри нехотя, вполнакала, зажглись два-три светильника. Отворив дверь в стойло, я впустила туда разгоряченного Доброхота, набросила на него попону и, похлопав благодарно по шее, вышла. О нем я позабочусь позже. Сперва надо найти Чудище.

К моему величайшему облегчению, огромные парадные двери стояли открытыми. Я вбежала внутрь. В темноте забрезжил дрожащий огонек — простой фонарь из чеканной меди со стеклянной колбой. Поправив оплывающий огарок, я подхватила фонарь и пошла по коридору. Из распахнутых дверей трапезной и каминного зала веяло безмолвием и холодом. Я стала подниматься наверх.

Явь оказалась ужаснее всех моих тревожных снов. Я брела, выбившаяся из сил, измученная, голодная и разбитая. Перепачканные юбки царапали кожу, а ноги с каждым шагом горели и ныли все сильнее. В гудящей от усталости голове билась лишь одна мысль: «Надо найти Чудище». А он все не отыскивался. Не хватало сил даже позвать его — да и откликнись он, я бы не услышала, оглохнув от изнеможения. Никогда еще замок не казался таким огромным. Я прошла сотни залов, тысячи покоев, но даже своей комнаты не обнаружила, и ни разу до меня не донесся шелест крахмальных юбок Лидии и Бесси. В замке царили запустение и промозглая сырость, словно здесь уже много лет никто не жил. По углам темнели странные тени — не иначе как пыль и паутина. Хорошо, что я догадалась прихватить фонарь; мало какие из свечей оживали передо мной, да и те, едва затеплившись, почти сразу гасли, словно истратив все силы. Рука с фонарем затекла и задрожала, а вместе с ней и пламя в колбе, но его тусклый свет не мог развеять темноту, в которой скрывалось Чудище. В тишине звучало лишь одинокое эхо моих спотыкающихся шагов.

Я шла и шла; потом, зацепившись о край какого-то ковра, растянулась на полу. Выпавший из руки фонарь погас. Я лежала ничком, не в силах шевельнуться. Сами собой полились слезы. Презирая собственную слабость, я заставила себя привстать и посмотрела безнадежным взглядом в дальний конец коридора. Во мраке блеснула крошечная лужица света. Свет! Поднявшись на ноги, я поплелась туда.

Это оказалась комната, в которой я впервые увидела Чудище и которая приснилась мне прошлой ночью. Свет от едва теплящегося камина проникал в коридор через приоткрытую дверь. Я толкнула ее, и она заскрипела. Хозяин замка сидел в своем кресле, правая ладонь с загнутыми пальцами все так же покоилась на коленях, будто он ни разу не шелохнулся, пока меня не было.

— Чудище! — вскричала я. Он не двигался. — Не умирай! Не умирай, прошу тебя! Вернись ко мне!

Зарыдав, я опустилась на колени, лихорадочно завертела головой и увидела, что ваза с розами по-прежнему стоит у его локтя, но цветы побурели, и пол усеян осыпавшимися лепестками. Вытащив у Чудища из кармана белоснежный платок, я окунула его в воду, а потом уложила Чудищу на лоб.

— Очнись, любовь моя.

Медленно, как сменяют друг друга столетия, он открыл глаза. Я не смела дышать. Он моргнул, и в погасших глазах мелькнул проблеск света.

— Красавица…

— Я здесь, милый.

— Я подумал, ты не сдержишь слово.

Он говорил без тени упрека, и я сперва не нашлась что сказать.

— Поздно выехала, — объяснила я. — А потом целую вечность блуждала по лесу.

— Да, — проговорил он с запинкой. — Прости. Я не мог помочь.

— Ничего. Главное, ты жив. Теперь ведь все будет хорошо? Я никогда больше тебя не покину.

— Все будет хорошо, — улыбнулся он. — Спасибо тебе, Красавица!

Я со вздохом начала подниматься, покачнулась от слабости и ухватилась за подлокотник. Комната завертелась, как черная вода в водовороте, я начала оседать, но Чудище выставило руку, и я опустилась ему на колени.

— Прости, — пробормотала я.

— Ты очень устала, тебе нужно отдохнуть. Все позади, ты уже дома.

Я покачала головой. Теперь, когда самая страшная опасность миновала, стали робко напоминать о себе и другие мысли.

— Рано. Сперва надо зайти к Доброхоту — если бы не он, я бы не выбралась из леса. Я спешила прежде всего отыскать тебя. И я должна еще кое-что тебе сказать.

— Позже.

— Нет, сейчас. — Я постояла, дожидаясь, пока все вокруг перестанет качаться и кружиться. Слышно было дыхание Чудища — не помню, чтобы он дышал, когда я вошла в комнату. — Смотри! Солнце всходит…

Заря простерла над лесом розовые персты, а в окно лился нерешительный утренний свет, и мы наконец увидели друг друга.

Я обратила внимание, что на Чудище уже не тот коричневый камзол, который был в день моего отъезда, а другой, золотистый.

— Теперь мне тем более не заснуть, — сказала я. — Утро на дворе. Лучше позавтракаю. — Я встала и подошла к окну. Вместе со светом крепли мои силы. Облокотившись на подоконник, я выглянула в сад. Никогда еще он не казался мне таким прекрасным. Чудище встало рядом. — Как приятно вернуться…

— Твои родные обрадовались новостям?

— Да, — кивнула я. — Грейс теперь себе места не найдет, пока не получит подробных известий о Робби. Но это ничего. Предполагаем, что он приедет с гонцом, который везет ему письма от Грейс и отца. Ты мне позволишь — хотя бы иногда — поглядывать в волшебное зеркало? — робко попросила я.

— Конечно. Хотя молодого священника мне, сказать по правде, жаль.

Я выглянула в окно и спросила, обведя рукой раскинувшийся внизу сад и луга:

— С тобой… с замком ничего не случилось непоправимого из-за моей… задержки?

— Нет, Красавица, не тревожься.

— А если бы я не вернулась? Что бы произошло?

— Произошло? Ничего. Совершенно ничего.

Я распахнула глаза в недоумении. Его слова словно застыли между нами в утреннем свете.

— Ничего? Но… — Я не хотела напоминать ни ему, ни себе о том мертвенном оцепенении, в котором я застала его, войдя в эту комнату.

— Я умирал? Да. Я бы умер, вы с Доброхотом вернулись бы к родным, замок зарос бы по самую маковку, к порогу подступил бы лес, и птицы вили бы гнезда в башнях. А еще через две сотни лет даже от преданий не осталось бы и следа. Одни камни.

— Тогда вот что я тебе должна сказать, — произнесла я с глубоким вздохом, однако, встретив вопросительный взгляд Чудища, снова потупилась и выпалила, обращаясь к серому каменному подоконнику: — Я люблю тебя и хочу стать твоей женой.

Наверное, я потеряла сознание, но как-то по-другому, не как в прошлый раз. Чудище исчезло, и все остальное вслед за ним, а может, одновременно. Комната озарилась ярчайшей вспышкой, словно лопнуло само солнце, а потом, нарастая, будто взрывная волна, послышался шум — звон огромных соборных колоколов, возгласы ликующей толпы, конское ржание, даже пушечная канонада. Втянув голову в плечи, я зажала уши руками, но это не помогло. Замок задрожал, будто сами камни в фундаменте принялись аплодировать, затем пол и вовсе ушел у меня из-под ног, и я воспарила в потоках света и звука.

Вдруг все затихло, так же внезапно, как началось. Я осторожно отняла ладони от ушей и приоткрыла глаза. Сад за окном ничуть не изменился, разве что посветлел, но это неудивительно, ведь всходило солнце. Я отвернулась от окна.

Чудище куда-то пропало. Рядом со мной стоял мужчина в золотистом бархатном камзоле с белоснежным кружевным жабо и манжетами. Глаза у него были карие, а в каштановых вьющихся волосах серебрилась проседь. Высокий, выше меня, хотя и не такой высокий, как Чудище, он улыбнулся — слегка неуверенно — в ответ на мой удивленный взгляд. В его красоте таилось что-то тревожное, и я заморгала, чувствуя себя глупо.

— Чудище… — проговорила я неожиданно пронзительным голосом. Перед этим сиятельным господином я казалась себе неказистой школьницей. — Где он? Я должна его найти.

Не сводя взгляда с незнакомца, я попятилась от окна.

— Подожди, Красавица.

— Ваш голос… — Я замерла. — У вас знакомый голос.

— Я и есть Чудище, — сказал он. — Волей заклятия я был обречен жить в облике ужасного страшилища, пока юная дева не полюбит меня вопреки всему и не согласится стать моей женой.

Я смотрела на него в замешательстве.

— Ваш голос… Знакомый, но какой-то не такой, — пролепетала я едва слышно. — Это действительно вы? Ты? — растерялась я. — Я всего-навсего… Так все сложно… — Не договорив, я ущипнула себя за подбородок, надеясь убедиться, что не сплю, и на руке звякнули скатывающиеся к локтю браслеты.

— Это действительно я, — мягко проговорил незнакомец. — Только голос мой звучит из гораздо менее обширной — человеческой — груди.

— Ты тот юноша с последнего портрета! — осенило меня.

— Да. Только уже далеко не юноша. Над годами даже чары не властны. Впрочем, я и не ощущаю себя молодым. — Он взглянул на свои руки. — Помню, первые лет десять ушло только на то, чтобы заново научиться ходить на двух ногах.

— Кто сотворил с тобой такое? — спросила я, вжимаясь спиной в надежный крепкий подоконник, как во время нашей первой встречи много месяцев назад вжималась в балюстраду.

Он нахмурился:

— Всему виной старинное фамильное проклятие. Мои пращуры отличались чрезмерным благочестием и чересчур ревностно доказывали свою праведность соседям. Через какое-то время колдуну, обитающему неподалеку, надоели эти старания быть святее всех святых, и он проклял мой род, однако проклятие долго не действовало, поскольку, к величайшему сожалению колдуна, доблесть моих предков подтверждалась не только на словах, но и на деле, превосходя все распространяемые о ней слухи. Колдун стал ждать, когда кто-нибудь из нас оступится. Родные только смеялись (чем приводили колдуна в еще большую ярость). В конце концов — к моему несчастью — оступиться угораздило именно меня. Ты, наверное, заметила барельеф на парадных дверях? — (Я кивнула.) — Он изображает меня два столетия назад. — Незнакомец натянуто улыбнулся. — Прости, что я так немолод. Подозреваю, что тут один год идет за десять. Я долго ждал, и теперь я тебя совершенно точно никуда не отпущу. Надеюсь, ты не против.

— Я не могу выйти за тебя! — выпалила я, и улыбка его тотчас померкла, будто ее стерли, а глаза потемнели и взгляд опечалился. — Такой, как ты, должен взять в жены королеву или по меньшей мере герцогиню, а не замухрышку без роду и племени. У меня ведь ничего нет — ни приданого, ни хотя бы титула.

— Красавица…

— И не нужно чувствовать себя обязанным мне за то, что я сняла заклятие, — затараторила я. — Ты и без того много сделал для моих родных и для меня. Я никогда не забуду время, проведенное в замке.

Лицо его обрело загадочное выражение.

— Давай пока не будем говорить о моем долге — и о том, кто кому обязан. Помнится, в самом начале нашего знакомства у нас уже была похожая беседа. Ты испытываешь некое весьма странное предубеждение против собственной внешности. — Он оглянулся через плечо. — Если мне не изменяет память, в галерее когда-то висело зеркало; теперь оно, вероятно, возникло там вновь. Пойдем.

Я неохотно взяла его протянутую руку и, снова услышав, как звякнули браслеты, посмотрела наконец на себя.

— Боже милостивый! Они опять за свое! Но как… — На мне красовалось то самое серебристое королевское платье с пышной юбкой, клубящейся мерцающим туманом. Как это я до сих пор не заметила, что и волосы мои расчесались, распутались и заплелись в замысловатую прическу? Похоже, пока устои замка ходили ходуном, меня успели окунуть в ванну, смыв вместе с дорожной пылью и грязью заодно и усталость. Я почувствовала на шее подвеску с грифоном, а на ногах — туфли с высокими каблуками.

Изумленная произошедшими переменами, я попыталась высвободить руку, но мой спутник только крепче сжал ее в своей и повторил: «Пойдем».

У меня не осталось выбора. Я безрадостно поплелась за ним в галерею, где, как он и предсказывал, висело зеркало в золоченой раме, такое большое, что мы поместились в нем оба. Я подняла глаза.

В зеркале отражалась не я. Совсем не я, хотя эту юную даму тоже держал за руку кавалер в золотистом бархатном камзоле. Она была высокой — что ж, напомнила я себе, за время жизни в замке и я немного подросла. Светлые волосы ее отливали медно-рыжим, а глаза, что самое невероятное, из мутно-ореховых стали прозрачно-янтарными, с зелеными крапинками. И платье очень ей шло, несмотря на пылающие от смущения щеки. Мои, кажется, тоже горели. Завороженная, я подалась вперед. Нет, похоже, это все-таки я — знакомый изгиб бровей, означающий, что глаза под этими темными неровными дугами не верят тому, что видят. Впрочем, наблюдала я это выражение тоже только в зеркале — значит, отражение не врет. Приглядевшись, я узнала свои высокие выразительные скулы, только лицо теперь округлилось и стало более миловидным, зато один уголок губ по-прежнему задирался чуть выше другого, и рядом с ним красовалась ямочка.

— Ну что, убедилась? — спросил кавалер в зеркале.

— Не может быть, — ответила юная дама. — Это все чары, они развеются. Так не бывает.

Тогда он взял меня за обнаженные плечи и развернул к себе.

— Должен предупредить тебя, дорогая, что у нас не так много времени. Вскоре замок начнет просыпаться, и все его обитатели, обнаружив, что снова вернулись к жизни, потянутся приветствовать меня и свою новую госпожу. Все чары, которые могли бы тебе повредить, уже развеялись, а оставшиеся никуда не исчезнут. Вскоре прибудут твои родные — вместе с Робби, а если священник вовремя проснется и вспомнит, куда задевал Библию, мы сможем сыграть свадьбу сегодня же. Если пожелаешь — двойную, вместе с твоей сестрой.

Перед глазами на миг предстали родные, подъезжающие через луг к замку. Я успела заметить, что увитая остролистом живая изгородь за их спинами пропала, а распахнутые створки серебряных ворот обрамляют широкую светлую дорогу, выходящую из парка, который раскинулся на месте бывшего заколдованного леса. Хоуп скакала на гнедой кобыле по имени Сидр, а Грейс восседала на светло-золотистой, под стать ее роскошным волосам, лошади. Под седлами Жервена и Робби красовались темно-гнедые, темноногие и темноухие скакуны, а отец ехал на Одиссее рядом с Мелиндой, которая с таким же сияющим лицом, как у сестер, сидела в розовой струящейся шелковой юбке на лошади соловой масти. Все облачились в наряды, найденные в моих седельных сумках: отец — в белый с переливающимся аквамарином, Жервен — в красный с серым и черным. Величавый, словно лорд, он ехал рядом с Хоуп, одетой в зеленое платье с изумрудами цвета морской волны. Следом Грейс в золотой парче с рубинами скакала рука об руку с Робби в алом и зеленом. Он снова был здоров, счастлив и полон сил. В его волосах по-прежнему белела проседь, но и она его только красила, придавая не по годам умудренный и благородный вид.

Вслед за родными шли пешком, ехали в каретах и скакали верхом сотни людей. Своей пышностью эта процессия напоминала коронационную, и хвост ее терялся далеко в парке, среди зеленой листвы, цветов и поющих птиц.

Картинка перед глазами померкла, и я услышала голос стоящего рядом со мной кавалера:

— Я люблю тебя, Красавица. Ты станешь моей женой?

— Да, — ответила я.

Он заключил меня в объятия и поцеловал. А потом мы отстранились — по-прежнему не разнимая рук — и с улыбкой посмотрели друг другу в глаза.

Он поднес мою руку к губам, задержав ее ненадолго.

— Пойдем вниз?

Я обернулась, прислушиваясь к хлопотливым шорохам в нижних покоях. До галереи с колоннами, где мы стояли вдвоем, докатывались лишь отголоски возни и суматохи, зарождающейся в глубинах замка, однако я, кажется, различила в общем гуле знакомый шелест.

— По-моему, я слышу Лидию.

Он тоже прислушался:

— Весьма вероятно. Впрочем, ты скоро убедишься, что таких Лидий в замке хоть отбавляй. Здесь раньше заправляла целая армия экономок и горничных, одна другой заботливее. А ты, выходит, знаешь про Лидию и Бесси? — уточнил он, помолчав.

Я кивнула:

— Я подслушиваю их разговоры — каждое слово ловила — уже несколько месяцев. С того самого вечера, как потеряла сознание, — пояснила я смущенно. — Ты ведь помнишь? Когда у меня открылись глаза.

Он улыбнулся.

— Да, помню. Значит, какое-то представление у тебя уже имеется, — добавил он поспешно. — У них добрая душа. Они могли уйти, когда подействовало заклятие, но они остались — ради меня, то есть ради того человеческого, что еще было во мне. Хотя, признаться, иногда их прагматический подход ко всему на свете, включая жизнь под воздействием чар, скорее раздражал, чем помогал. Впрочем, ты, наверное, и сама знаешь.

— О да, — ответила я, на мгновение отведя взгляд. — Я все ломала голову, какую загадку мне предстоит разгадать и о какой последней надежде им нельзя распространяться.

— Сейчас ты все знаешь. — Он приподнял пальцем мой подбородок. — Чтобы снять заклятие, ты должна была согласиться выйти замуж за Чудище. Бесси с Лидией, у которых в голове одна чистка серебра и выметание пыли из-под ковриков, такие тонкие материи не по зубам. Прости.

— Теперь понимаю, — улыбнулась я. — Но это уже не важно и извиняться не за что. И я благодарна им за заботу — пусть мы и не всегда сходились во взглядах на подходящие платья.

Он посмотрел на меня пристально, и в его глазах мелькнула лукавая искра.

— А не в этом ли платье ты отказывалась ко мне выйти?

Я кивнула с улыбкой, и мы оба рассмеялись. От нашего смеха шмыгнули из углов последние черные тени и, выпорхнув в окно стаей летучих мышей, пропали навсегда.

Он взял меня под руку. Снизу, с залитого солнцем парадного двора, донесся стук копыт, потом смех слезающей с коня Грейс. Я услышала, как Мелинда что-то спрашивает, а отец ей отвечает.

— Свадьбу играть будем тройную, — догадался мой кавалер.

«Раз Доброхот здесь, значит и Красавица где-то неподалеку», — послышался голос Жервена.

Я увидела своего коня. Он стоял, высокий, гордый и сияющий, будто вьюжное зимнее небо, и грива его реяла, словно грозовые тучи на горизонте. Алая с золотом попона покрывала его спину, и пышная роза алела во лбу. Рядом красовался вороной жеребец, как две капли воды похожий на Доброхота, под серебряным седлом поверх сапфирово-синей, ниспадающей до земли попоны. На его черном лбу сияла, будто луна, белоснежная роза. Двое придворных в зеленых с белым ливреях держали коней под уздцы, несколько подбежали помочь моим родным, и целая толпа с алыми и белыми розами в петлицах выходила из дверей конюшни, спеша встретить прибывающих на парадный двор гостей. Картина эта мелькнула перед глазами и тут же пропала.

Я повернулась к своему кавалеру:

— Ведь я даже имени твоего не знаю.

— Я и сам его позабыл. Придется тебе подобрать для меня другое. Пойдем, я должен познакомиться с твоими родными. Уже предвкушаю нашу встречу.

— Это я предвкушаю их знакомство с тобой.

Мы вышли из галереи, ведущей к комнате, где Красавица впервые встретила Чудище, и спустились рука об руку по лестнице. Приветствуя нас, в хрустальных люстрах вспыхнули тысячи свечей, затмевающих своим сиянием солнечный свет. Парадные двери распахнулись, и в привратный зал хлынула волна звуков, красок и ароматов, рассыпаясь брызгами у наших ног. В дверях стояли мои родные, и лица их были полны счастливым ожиданием. При виде нас в толпе поднялось ликование, Доброхот со своим братом заржали и забили копытами, а над нашими головами затрубили фанфары и поплыл колокольный перезвон.

Примечания

1

«Король былого и грядущего» — серия романов английского писателя Теренса Уайта (1906–1964), пересказывающая легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

Content

Робин Маккинли
КРАСАВИЦА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

Примечания