Виктор Иванович Баныкин, Тугельбай Сыдыкбеков, Андрей Павлович Шманкевич, Вахтанг Степанович Ананян, Жан Грива, Оскар Адольфович Хавкин

Здоровые, смелые!

Виктор Иванович Баныкин

Мальчики

Боря вытер рукавом рубашки смуглое лицо, покрытое светлыми капельками пота, и посмотрел на небо. С утра, когда лучистое солнце висело над зеленовато-черным леском, небо дышало прохладой и было такое синее и чистое, словно ночью его старательно вымыли. Но час за часом солнце поднималось все выше, небо все тускнело и тускнело и вот теперь, в полдень, стало пепельным и знойным.

Мальчик провел рукой по лицу и взялся за грабли.

По всему просторному лугу с ровными порыжевшими рядками подсохшей травы двигались люди. Девушки и ребята сгребали сено, мужчины и парни смётывали стога.

— Ну и духота! — сказал, подходя к Боре, рослый паренек, весь в мелких душистых травинках.

— Сейчас искупаться бы, Сашок, верно? — спросил Боря.

Вдруг на бригадном стане, около стоявших на пригорке высоких кудлатых осокорей, кто-то замахал алой косынкой, и до луга донесся протяжный, приглушенный крик:

— Абе-ээда!..

— Мужи-ки, ба-абы, кон-чай!

— Обедать, обедать! — раздалось со всех сторон.

К Боре и Саше подлетел шустрый худенький мальчик. Голова у него была туго обтянута носовым платком.

— Пошли, ребята! — сказал мальчик, сверкая черными глазами.

Саша одернул прилипшую к телу майку и с удивлением воскликнул:

— А ты, Сергунька, и не вспотел совсем!

— Я люблю, когда солнышко! — засмеялся мальчик. — Мне жара хоть бы что!

Ребята побежали к осокорям, обгоняя своих сверстников и степенно шагавших мужчин и женщин. На стане они появились первыми.

— Идите-ка сюда, золотые работники! — приветливо сказала повариха, суетившаяся возле большого закоптелого котла с густым булькающим супом. — Проголодались, наверно, и животики подвело?

— А как же! — бойко проговорил шустрый Сережа. — Мы, тетя Клаша, по-стахановски работаем!

Получив по куску ноздреватого мягкого хлеба и большую миску горячего супа, ребята расположились в тени деревьев и принялись за еду.

Душно. Даже в тени не было прохлады. Трава теплая, вялая, словно ее ошпарили кипятком. Над неподвижной тарелочкой белой кашки медленно кружила оса. Мальчики ели молча, черпая полные ложки, отдувались и посапывали.

— Куда это вы, пострелы, торопитесь? — спросил старик в застегнутом на все пуговицы ватнике, опускаясь на траву.

— На Волгу, — ответил Боря, облизывая ложку. — Пойдемте с нами купаться, дедушка Никита!

Старик сощурился, почесал поясницу.

— Мне бы сейчас в баньку!.. — со вздохом протянул он.

Сережа надул заалевшие щеки, прикрыв ладонью рот, но не сдержался и захохотал.

— Какая же банька, когда жарища такая! — сказал он и опять засмеялся.

Саша заторопил приятелей:

— А ну, тронулись!

До Волги недалеко, всего с полкилометра, а идти одно удовольствие: через рощу. Но сегодня и в роще не было спасения от палящего солнца. Кругом тихо, воздух сухой и горячий. Деревья стояли поникшие, с потускневшей листвой. Лишь на березках трепетали упругие блестящие листочки.

Мальчики шли по тропинке и разговаривали.

— Завтра уборку закончим, — сказал Боря.

— Обязательно! — согласился Сережа, размахивая прутам. — Утром председатель приезжал. Дядя Осип, бригадир, вот что про нас сказал: «Пионеры, говорит, страсть какие молодцы! Старательно работают». А председатель: «Благодарность всему отряду от лица правления вынесем». Слышали?

За молодыми осокорями, стоявшими на крутом берегу, еще не было видно реки, но уже слышались натужное дыхание парохода и мелодичный бок склянок.

— Догоняйте, стригунки! — с задором прокричал Саша и, сорвавшись с места, понесся что есть мочи к берету.

Вслед за ним бросились Сережа и Боря. Невысокий, чуть ли не на голову ниже Саши, но плотный и плечистый, Боря летел, как на парусах, слегка откинув назад голову. Вот он оставил позади себя Сережу, вот поравнялся с Сашей.

Минуту мальчики бежали плечом к плечу; наконец Боря опередил запыхавшегося Сашу… Он первым подбежал к тополям. Еще несколько шагов по узкой тропинке — и Боря вылетел на высокий берег.

Волга уже вошла в берега, но по-прежнему была широкой и полноводной, и, казалось, нет конца и края этому сверкающему водному простору. Тяжело пыхтевший буксир с караваном нефтянок огибал зеленый кудрявый островок, и его не сразу можно было отыскать взглядом на голубоватой глади тихой, дремлющей реки. А вдоль того берега, мимо Жигулевских гор, стремительно неслась моторная лодка, похожая на крохотного паука-плавунца.

«Есть ли на белом свете еще такие горы, как наши?» — думал Боря, поглядывая на высокие громады Жигулей, разодетые в веселый, пестрый наряд.

К лиловым неприступным скалам колючим частоколом тянулись стройные сосны с темной хвоей, а пологие склоны и глубокие овраги были покрыты мягким, волнистым плющом густых лиственных лесов.

На много километров протянулись Жигули по берегу Волги. Гряда за грядой уходила вдаль. Яркозеленые, сиренево-синие, сизовато-дымчатые, а там, где светлая голубизна реки сливалась с выгоревшим небом, подернутым золотистой кисеей марева, последняя гряда гор казалась прозрачно-хрустальной, повисшей в воздухе.

Послышались шаги босых ног. Боря оглянулся. Из-за тополей показался Саша. Вслед за ним прибежал и Сережа, размахивая, как флагом, кумачовой рубашкой.

— Ой, уморился! — закричал Сережа и упал на колючую, выжженную солнцем траву.

— А я не устал, — сказал Борис. — Я еще могу пробежать столько.

Отдышавшись, ребята попрыгали с крутояра вниз. По гладкому ослепительно белому песку они побежали к реке, пугая гиканьем и свистом носившихся над берегом стрижей.

Саша на бегу разделся и первым кинулся в воду, поднимая сотни искристых брызг. За ним бултыхнулись Боря и Сережа. Купались до тех пор, пока на коже не проступили пупырышки и не посинели губы. А потом грелись, валяясь по песку.

Караван нефтянок только что скрылся за глинистым выступом берега, как далеко по реке разнесся протяжный басовитый гудок. А немного погодя, как бы в ответ на приветствие, проплыл в застывшем воздухе другой гудок — звучный, бархатистый.

— Встречный идет! — сказал Боря, кивая головой в сторону красноватого выступа, заросшего кустарником. — Какой, по-вашему?

— Почтовый, — уверенно ответил Сережа.

— Нет, скорый, — приподнявшись на локтях, проговорил Саша. — Слышите, как шумит? Так скорые ходят.

В это время из-за выступа показались два буксира, шедшие рядом, борт с бортом. Они вели плот. Ребята уже устали смотреть на кремовато-желтые лоснящиеся бревна, а конца им все не было.

— В Сталинград, наверно, плывут, — задумчиво протянул Сережа, не спуская зачарованного взгляда с громадного плота.

— А может, на Куйбышевскую ГЭС, — сказал Саша. — За сутки плотов этих по Волге проходит!.. Эх, теперь и работы везде!

— Строят! — солидно подтвердил Боря.

Внезапно Сережа закинул вверх голову и закричал:

— Смотрите!.. Коршун за голубкой гонится.

— Где? — встрепенулся Саша, схватив мальчика за коричневое от загара плечо.

— Вон, вон! — кричал Сережа, взмахивая рукой.

Над головами ребят плавно летела сизая голубка, а вслед за ней стрелой несся коршун. Все ниже и ниже опускалась над рекой голубка. У самой воды она неожиданно взмыла вверх и ускользнула от настигавшего ее хищника. Коршун пробороздил широко раскрытым крылом по застывшей поверхности воды и грузно и медленно начал подниматься к знойному небу. Голубка была высоко, но коршун снова стал приближаться к своей жертве. Мальчики стояли на берегу и, затаив дыхание, во все глаза следили за этой неравной борьбой, и каждый думал о том, чем бы помочь голубке.

— Ружьишко бы… Я бы его сейчас! — вздохнул Боря, хмуря мохнатые брови.

Сережа огляделся вокруг и, схватив из-под ног тяжелый голыш, размахнулся, метнул его в коршуна. Саша и Боря тоже бросились собирать камешки и голыши. Один за другим летели камешки со свистом в жаркое небо. Они взлетали так высоко, что совсем пропадали из виду, но в коршуна не попадали.

А хищник вот уже налетел на ослабевшую голубку и схватил ее цепкими когтями. У Саши опустились руки. В этот миг Сережа с разбегу ловко и сильно швырнул острый голыш и тоже замер, подняв к небу строгое лицо с упрямым подбородком.

Вдруг коршун качнулся, резко взмахнул крыльями и выпустил из когтей свою добычу.

Голубка камнем падала вниз, теряя белые, нежно блестевшие перышки.

— Утонет… утонет она теперь! — прошептал Боря, хватаясь руками за голову.

Но еще до того, как сизокрылая голубка упала далеко от берега в воду, Саша бултыхнулся в реку. Выбрасывая вперед крепкие, мускулистые руки, он легко поплыл, подхваченный быстрым течением.

— Правее, правее бери! Наперерез, Сашок! — кричали с берега мальчику его товарищи.

Саша плыл не оглядываясь, с каждым взмахом руки все дальше и дальше удаляясь от берега… Когда мальчик схватил пушистый сизый комок, тихо колыхавшийся на слабой волне, и повернул обратно, загребая одной рукой, Боря решительно полез в воду.

— Куда ты? — спросил Сережа.

— Сашок и так устал… Я голубку у него возьму, — сказал Боря и поплыл навстречу приятелю.

Они вышли на берег вместе, касаясь локтями друг друга, немного уставшие, но счастливые и радостные.

— Живая, а?.. Боря, живая? — допытывался Сережа.

— Живая! А как же! — весело улыбаясь, ответил Саша.

Серые смелые глаза его мягко светились. Бережно взяв из рук Бори голубку, смирную, доверчивую, мальчик протянул ее Сереже.

— Как это ты ловко, Сергунька, в коршуна попал! — восторженно сказал он и вдруг, что-то вспомнив, добавил: — А теперь живо собирайтесь! Пора… Как бы без нас не начали работу.

Тугельбай Сыдыкбеков

Надпись на камне (из романа «Дети гор»)

1

— Ученики старших классов завтра пойдут на экскурсию, — сказал Аскар.

Динар потребовала:

— Я тоже пойду с вами.

— Тебе нельзя. Пойдут только ученики старших классов.

Аскар произнес эти слова с такой гордостью, что окончательно вывел Динар из себя:

— Где пройдете вы, пройду и я! На гору будете подниматься — поднимусь и я!.. Если не возьмете, все равно пойду! Вот увидишь, пойду!

И девочка решила лечь спать не раздеваясь. Обиду она сорвала на сером коте — выгнала его в другую комнату. А на ухо бабушке трижды прошептала:

— Бабушка, я могу нечаянно проспать — обязательно разбудите меня на рассвете! Ладно, бабушка? Я должна выйти раньше Аскара.

Бабушка успокаивала:

— Хватит тебе твердить одно и то же! Ложись спать пораньше — и встанешь рано.

За окном собирались тучи. Стало темно, словно на землю набросили огромный черный войлок. С гор примчался ветер, по стеклам забарабанил дождь. Динар открыла глаза и спросила:

— Бабушка, дождь пошел?

— Да, дитя мое. Никто завтра и не подумает об экскурсии. Спи спокойно… Пусть завтра дождь идет целый день. Земля жаждет влаги. Пусть будет богатый урожай!

Динар подняла голову и посмотрела в окно. Там было темно, слышался шум ливня. Девочке чудилось, что вот-вот распахнутся окна и этот шум ворвется в дом. Она лежала, затаив дыхание, как испуганный птенец в гнезде, и думала:

«Теперь Аскар и сам не сможет пойти! Пусть льет дождь!..»

Шум ливня, смутные звуки за окном — чап-чуп, дын-дун, — казалось, постепенно куда-то удалялись. Динар представилось, что за окном, по грядкам бабушкиного огорода, потекли маленькие сверкающие ручейки, дождь напоил деревья, цветы, земля стала похожей на узорчатую шелковую шаль… И девочка тихо заснула.

— Недаром люди говорят: «Весенний день подобен ребенку». С вечера такой шел ливень, а к утру — ни одной тучки на небе.

Эти слова бабушки разбудили Динар, она открыла глаза. Яркие лучи солнца, ворвавшись в комнату, играли на подушке. Девочка быстро соскочила с кровати:

— Бабушка, ой, бабушка! Погода прояснилась!

Свет солнца после дождя бил в глаза — и бабушка надела свои очки. Когда она обернулась к Динар, очки сверкнули:

— Да, дитя мое, очень хорошая погода.

— А… Аскар?

— Он давно ушел…

— Куда? На экскурсию?

— Не знаю. Ушел…

Бабушке хотелось рассмеяться, но она сдерживалась, только глаза ее улыбались.

— «Не знаю, не знаю»! — повторяла Динар сердясь. — Просишь ее разбудить пораньше, а она не будит!

— Дождь ведь шел. Не обижайся, детка моя! — успокаивала бабушка свою упрямую внучку.

Динар недовольно отвернулась к окну. Потом, как бы говоря: «Можете не успокаивать меня», вышла, решительно хлопнув дверью.

2

Динар шла быстро, почти бежала, удаляясь от кыштака[1]. Дорога после ночного дождя была еще мокрая, босые ноги оставляли отчетливые следы. Колючие растения у дороги цеплялись за платье, царапали ноги, но Динар так торопилась, что не обращала на это внимания. Глаза девочки были полны слез. Но она видела далеко впереди группу пионеров, уходивших в горы. Один из них — в белой рубашке. «Это он… Аскар! Пошел, а меня оставил! Говорит: «Ты еще маленькая». Будто сам уже комсомолец! Он пионер, и я пионерка! Я тоже могу выполнить задание академика!»

Поводом для сегодняшней экскурсии учеников старших классов послужило письмо известного академика.

«…Дорогие дети, — писал ученый, — широкое знакомство с природой, с миром начните с местности, где расположен ваш колхоз. Какие у вас растения? Какие породы зверей и птиц? Изучайте породы камней в ваших горах, почву, составьте карту земель своего колхоза…»

Возглавляла экскурсию директор школы Сеитова. Молодая русская учительница Нина Леонтьевна тоже не хотела оставить своих учеников, к тому же ей интересно было осмотреть местность.

Группа поднималась вверх по ущелью. Впереди открылся новый мир: тенистые склоны, покрытые елями, глубокие впадины, поросшие таволожником[2], яркозеленые лощины, где нежная трава переливалась под легким ветерком, напоминая озерную гладь. Шум горной пенистой реки то раздавался как бы над самым ухом, то едва доносился.

— Ах, какая красота! — восхищалась Нина Леонтьевна; голубые глаза и все лицо ее сияли. — Вон те молодые ели стоят на склонах, как бойцы в строю. А свет на той скале такой ослепительный!

Сеитова протянула вперед руку и спросила:

— Ниночка, как думаешь, что это виднеется вон на том хребте?

Нина Леонтьевна смотрела, напрягая зрение:

— Это, по-моему, стоит чабан[3].

— Посмотри хорошенько!

— Только не двигается, а во всем остальном — как человек.

— Нет, это камень, — объяснила Сеитова. — Когда я увидела его впервые, тоже за чабана приняла. Если долго и пристально смотреть на него, то кажется, что он даже двигается. А на самом деле — это большой, в рост человека, красный камень. Откуда он взялся на гребне горы — неизвестно. Рассказывают много интересных случаев, связанных с ним. Вот была такая история. Трусишка Деркембай, из нашего кыштака, пришел однажды и сказал: «Я видел человека на гребне горы. Стоит, опершись на ружье. Уж не хочет ли он покуситься на наши табуны?» Тотчас же десять жигитов[4] сели на коней. Прискакали они сюда и караулили с вечера до утра, чтобы перерезать путь «злоумышленнику». Утром спросили у Деркембая: «Где ты видел человека с ружьем?» Деркембай указал: «А вон там, на гребне!» Ему ответили: «Чудак, это же камень! Ты заставил нас караулить всю ночь красный камень».

— Значит, это камень! — воскликнула Нина Леонтьевна, откинув светлые волосы, падавшие на белый, слегка выпуклый лоб. И с улыбкой добавила: — Я тоже приняла его за человека!

Молодая учительница шла легко, как лань; лицо ее ласкал прохладный ветерок.

Небо было чистое, лазурное. Только над вершиной самой высокой горы стояли облака, похожие на мягкий хлопок. Воздух в горах после дождя был особенно свежий. Радостные крики детей, срывавших цветы и гонявшихся за бабочками, птичками, сливались с гулом реки, и ущелье было полно шума.

Больше всех резвился Орусбек. Бросив в реку кусок дерна и вскочив на большой камень, он кричал:

— Э-эй, глядите, поросенка волны несут, поросенка! Сейчас волны перекатят его вон через тот камень!..

Аскар все время держался возле учительниц. Он только изредка с усмешкой посматривал на Орусбека и его товарищей. Не отходили от учительниц и несколько девочек, среди них была и Сырга. Они неодобрительно смотрели на резвящихся мальчиков, словно говоря про себя: «Эй, сумасшедшие, успокойтесь!»

— Да, — сказала Нина Леонтьевна, продолжая разговор, — еще много не раскрытых тайн в этих горах…

— Конечно, много, — ответила Сеитова. — Нашим дедам и отцам раскрыть эти тайны было не по силам. Они даже камни за злоумышленников принимали. Теперь ключи знания в руках у таких ребят, как Аскар и Сырта. Они пойдут далеко, обязательно раскроют вековые тайны гор…

Аскар понял эти слова по-своему и подумал: «Чем же полны недра гор? Может быть, в них таятся несметные сокровища?..»

Тут Аскар почему-то посмотрел на Сыргу, мечтавшую выучиться на доктора. Девочка сделала вид, что не заметила этого взгляда и шла спокойной, гордой походкой. Всем своим видом она как бы хотела сказать: «Ты, Аскар, не забывай, что я будущий доктор. Вот сегодня, если вдруг сорвешься со скалы, кто тебя лечить будет?»

3

Динар так спешила догнать ребят, что не заметила, как далеко позади остался кыштак. Вот пионеры скрылись в ущелье, и она почувствовала себя одинокой. Шум реки напоминал голос старика, рассказывающего страшную сказку. Девочка пугливо смотрела по сторонам. Густая высокая трава шевелилась под ветром, и Динар казалось, что в траве ползет змея или крадется какой-нибудь зверь. В ушах девочки шумело, сердце сильно билось. Ей хотелось крикнуть: «Аскар! Аскар!» Но она сдержалась, решив, что это будет трусостью.

Тут Динар увидела, что ее догнала собака. Пес бежал то по одной, то по другой стороне дороги. Девочка рассмеялась и принялась подзывать:

— Окжетпес! Окжетпес!

Собственный голос показался ей каким-то чужим. Она стала подзывать еще громче:

— Окжетпес! Ой, шайтан! Не отходи далеко от меня. Тебя может ужалить змея… Аскар не взял нас с собой! Ты это знаешь? Ничего, мы сейчас догоним его!

Динар успокаивала себя, вновь и вновь подзывая собаку, гонявшуюся за птичками.

Дорога становилась круче, и девочке все труднее было идти, сердце билось сильнее.

Дойдя до того места, где скрылись ребята, Динар увидела русло реки, в которое вдавался скалистый мыс. Как ни смотрела Динар, она не могла увидеть ребят: школьники свернули в большое ущелье. А от этого ущелья расходились в разные стороны четыре лощинки, по которым текли четыре ручья.

Динар не раз слышала от взрослых, что на склонах большого ущелья водятся волки. Девочка остановилась, прислушиваясь к шорохам. «По ущелью идти страшно, — подумала она, — а вот из этой маленькой лощины виден наш кыштак…»

И девочка свернула в лощину.

4

Миновав скалистый мыс, пионеры очутились на терскее[5]. Здесь все было другим. Солнце уже поднялось высоко, а здесь стояла прохлада, растения были яркозелеными.

На кюнгее[6] дети видели пожелтевшие заросли — кусты барбариса, жимолости и шиповника. Поближе к скалам — таволожник, татарник, чертополох, полынь, изредка — молочай. Там летали крупные бабочки, сверкая на солнце крылышками, гудели пчелы, носились стрекозы.

На терскее шумели вершинами ели, роняя шишки; цвела рябина, зеленели ивы; земля была влажной, кругом пахло лесной свежестью; трава, защищенная ветвями от знойных лучей солнца, стояла зеленая, высокая. Человек, пришедший сюда поздним летом, удивлялся обилию смородины и земляники. На терскее ребята видели сороку, которая трещала среди ив; дятла, который сидел на ели и стучал «донк-донк»; пустельгу, с чириканьем перелетавшую с ели на ель; тетерева, который, внезапно вспорхнув, пугает человека. Все это было своеобразной, неповторимой жизнью терскея.

Чтобы объяснить детям разницу между кюнгеем и терскеем, Сеитова остановилась возле большого камня и позвала:

— Ребята! Ко мне!

Орусбек, накрыв голову широким листом, по своей привычке сделал вид, что не слышит учительницу, и продолжал идти быстрым шагом.

Орусбек раскинул руки, как птица крылья перед полетом, и ответил:

— Сейчас… Сорву вон ту колючку и прилечу.

Ребята окружили учительницу. Кое-кто взобрался на большой белый камень.

Орусбек «прилетел» с большим колючим растением в руках, которое по-местному называлось «коко».

— Эту колючку тоже надо засушить в нашем гербарии, — сказал Орусбек. — Мой отец говорил: если сварить это растение и дать отвар больному лишаем — сразу вылечится.

— Ладно, Орусбек. Положи лист колючки в папку и не мешай беседе.

Слова учительницы Орусбек понял так: «Молодец ты, Орусбек, что сорвал такую большую колючку. Будь смелым, ничего не бойся, но только не слишком балуйся».

— Мы перешли реку, которая теперь осталась справа, — начала Сеитова. — Вот здесь терскей, там — кюнгей. Кто скажет, чем они разделены?

— Горой, — сказал Орусбек низким, не своим голосом: ему хотелось казаться взрослым.

— Ладно, скажем, что — горой, — спокойно продолжала Сеитова. — Расстояние между терскеем и кюнгеем очень небольшое. Однако растения кюнгея не растут на терскее, и наоборот. Ну-ка, пионеры, кто скажет, почему это так?

На этот раз Орусбек молчал, и никто не подавал голоса. Аскар поднял руку.

— Я скажу… Кюнгей обращен к солнцу, терскей — тенистая сторона… — Аскар замолчал, сомневаясь в правильности своих слов.

Сеитова не торопила его. Она ждала улыбаясь, как бы подбадривая: «Продолжай, Аскар. Мы же говорили об этом на уроках».

— Мы знаем, — продолжал Аскар, — что для жизни растений нужны солнце, вода и воздух. Если бы не было ничего этого, не было бы и жизни…

Сзади раздался чей-то голос:

— Неправда!

Все оглянулись. Это сказал Сатай. Он смутился, покраснел, но стал защищаться:

— Аскар неверно говорит. Солнце, вода и воздух потому существуют, что существует целый мир, вообще жизнь…

Многие ребята стали смеяться над горячностью Сатая и над тем, что он запутался.

Аскар спокойно сказал:

— Всему дают жизнь солнце, вода и воздух. Если бы сейчас не стало воздуха, ты бы, Сатай, задохнулся через пять минут.

— Что вы спорите, ребята?! — вмешалась Сырга, молчавшая до сих пор. — Возьмем вот этот цветок, который я держу в руках. Чтобы он рос и цвел, ему нужны условия…

— Ладно, — сказала Сеитова, когда ребята несколько успокоились. — То, что без солнца, воды и воздуха жить растения не могут, — это бесспорно. Не будем пока углубляться дальше. Вот перед нами кюнгей и терскей. Но жизнь на терскее богаче. Отчего же это так?

— Кюнгей выжжен солнцем, — не совсем уверенно ответил Орусбек.

Опять раздался смех. Это не понравилось Орусбеку. Он грозно посмотрел на ребят:

— Что вы смеетесь? Если вы так хорошо знаете, почему молчите? Солнце жжет кюнгей с тех пор, когда еще наших прапрадедов на свете не было. Земля там выжжена, сухая. Поэтому на кюнгее могут жить только те растения, которые любят сухую почву. А терскей ближе к северу…

Тут Орусбек вдруг запнулся.

Учительница пришла на помощь:

— Верно, терскей — северная, теневая сторона гор. Что же мы с вами выяснили сейчас? А вот что. Там, где солнце греет сверх меры, почва не имеет достаточной влаги, воздух сухой. Там живут только те растения, которые могут приспособиться к таким условиям. Если бы, например, вот здесь не было этой горы, на всем этом участке солнце грело бы одинаково. Тогда бы не было такой разницы, какую мы видим на кюнгее и терскее. Какой же отсюда вывод? А вот какой. Для каждого растения необходимы солнце, вода и воздух. Но солнце и воздух не везде одинаковы. И воды не всюду одинаковое количество. Вот растения и приспособляются к условиям, живут везде своей жизнью.

5

Динар, подбадривая себя, говорила: «Позади меня — кыштак, впереди — Аскар и ребята. Окжетпес со мной, волки побоятся его». Но чем дальше шла Динар, тем страшнее ей становилось. Временами ей казалось, что кто-то окликает ее. Она останавливалась, прислушивалась, оглядывалась, но никого не было видно. Овраги здесь были глубокие, ветер перестал шевелить траву.

Динар натужно кашлянула, в ответ раздалось эхо. Издалека донеслись еще какие-то непонятные звуки: «Ку-гук, ку-гук, ку-гук». Динар прибавила шагу. Она посмотрела в сторону елового леса, решила, что звуки слышатся оттуда. По небу над лесом плыли белые облака, и Динар показалось, что вместе с облаками движутся, уходят куда-то и вершины высоких елей. «Э, бабушка, куда это ели уходят?» — спросила она про себя. Облака очень скоро поредели, потом исчезли. Тогда вершины елей тоже остановились. В это время из-за высокой, сверкающей, как сабля, белой скалы взмыли в небо две большие птицы.

Динар поняла, что это грифы. Тут же она вспомнила, как бабушка говорила, что гриф в полете даже за семью горами видит падаль. Теперь Динар совсем растерялась: «Эй, эй! Грифы летят сюда! Наверно, они увидели падаль… Значит, здесь есть и волки». Она слышала, как билось сердце: «Дик-дик-дик». Правая нога за что-то зацепилась — и девочка споткнулась, но не упала. Как раз Окжетпес отбежал в сторону и скрылся в зарослях. На глаза Динар навернулись слезы.

— Окжетпес! О, проклятая собака! Не уходи далеко! Не бросай меня! Погоди, увидимся дома! — угрожала она. — Пусть съедят меня волки… узнаешь тогда!.. Вот я пропаду… Пусть ищут меня и не находят!.. Пусть плачет бабушка! Пусть! Она не разбудила меня…

Окжетпес залаял за кустом. Динар остановилась. Вероятно, она громко заплакала бы, но недалеко от себя увидела козлы, какие ставят пильщики, и решила, что здесь живут люди. Оказалось — жилья никакого нет, а на этих козлах в прошлом году пилили бревна. Окжетпес залаял сильнее. Девочка взобралась на бревно, лежавшее на козлах на высоте примерно двух метров.

«Хорошо! — думала она. — Теперь не только волки, но и барсы не доберутся до меня! Теперь я высоко от земли. Если не проймет голод, дней десять здесь просижу. Пусть ищут меня и мучаются… Ой, ой! Если десять дней просижу, что же с Окжетпесом будет?!»

Донесся какой-то шорох. Динар сразу забыла, что находится «в безопасности», и вскрикнула:

— Мама!

Девочка оглянулась, увидела несколько овец, выбежавших из кустов, и рассмеялась.

6

По пути к красному камню учительницы отдыхали трижды. А дети, поднимаясь по лесистому склону, шумели и резвились, как жеребята. Даже тихий Сатай шалил — набрал еловых шишек и бросал их, стараясь попасть в кисть зеленых ягодок на рябине. А сколько шишек собрали остальные дети!

В бросании шишек особенно отличился Ашым. Прилетела сорока, села на жимолость и принялась трещать. Ребята начали бросать в нее шишки. Сорока сорвалась с места, и в этот момент Ашым кинул шишку и попал в правое крыло птицы.

Ребята похвалили:

— О-о, глаз у Ашыма меткий!

— Его шишка летела, как пуля!

— Он чуть не убил сороку!

Метрах в тридцати от хребта, где возвышался красный камень, стояла высокая, ветвистая ель. Нине Леонтьевне хотелось дойти до ели и отдохнуть. Молодая учительница не привыкла ходить по горам, к тому же трудно было идти в туфлях, и она сняла их. И каждый раз, когда наступала босой нотой на что-нибудь твердое, ей становилось больно. Нина Леонтьевна старалась улыбаться, но это у нее плохо получалось.

Некоторые из ребят уже давно добрались до большой ели. Поднялся ветерок — и дерево, перед тем спокойное, зашумело. Раскидистые ветви его тянулись во все стороны, толстые корни уходили глубоко в землю, врезались в черную почву, как когти беркута.

Сеитова показала Нине Леонтьевне на большой корень ели, торчащий из земли:

— Вот и готовый стул. Садись. — Потом она подняла глаза к небу: — Ого, вот это ель!

Среди ветвей видны были ноги детей. Это Орусбек и еще несколько ребят забрались на дерево.

— Упадете! Слезайте! — крикнула Нина Леонтьевна.

Но Орусбек был уже почти на макушке ели. Твердо став ногами на толстую ветвь, он правой рукой обнял ствол. Голова Ашыма виднелась метра на четыре ниже.

— Эй, Ашым! — позвал Орусбек. — Поднимайся сюда! Будем кукушками с тобой!

— Боюсь! Когда смотрю вниз, голова кружится.

— А ты не смотри. Вот поднимешься сюда, увидишь наш кыштак!

— Не могу, боюсь!

В это время подошли отставшие Аскар и Сатай.

— Почему вы отстали? — спросила Сеитова.

— Мы нашли дикий ячмень, — ответил Сатай.

— Возможно, и так. Покажите.

Сатай протянул пучок овсюга.

— Правда, похоже на ячмень. — Сеитовой не хотелось огорчать ребят. — Надо проверить. Но это…

— Да, эжеке[7], это трава, похожая на ячмень, — подтвердил Аскар.

Эти слова удивили Сатая:

— Ты же сам говорил, что — дикий ячмень!

— Да, я принял ее за ячмень. А теперь присмотрелся и вижу — трава.

Сатаю было обидно, что он нес простую траву, и он стал спорить:

— Нет, это ячмень!

— Если ячмень, — вмешался в спор только что слезший с ели Орусбек, — почему же люди не замечали его до сих пор?

Сатай покраснел до ушей и от растерянности не знал, что сказать.

— А чего смеяться? — возразил Аскар. — Эта трава действительно очень похожа на ячмень.

Но Орусбек продолжал паясничать. Он присвистнул, поднял руку и торжественно произнес:

— Академик товарищ Аскар успешно закончил опыт с проверкой семян дикого ячменя! Теперь он будет на ели выращивать тыквы! Вы с ним не шутите…

Но на этот раз ребята не засмеялись: им не понравились такие выходки Орусбека в присутствии учительниц.

— Ты напрасно подшучиваешь над Аскаром, — сказала Сеитова. — Если он производит опыты по проверке семян, ищет траву, похожую на ячмень, — значит, стремится к знаниям. Каждый ученик должен как можно больше знать… А это, ребята, — указала она на растение, — называется арпакан[8]. Он растет и на равнине. Вы нашли горный арпакан. Это очень ценное растение. Если бы мы выращивали горный арпакан так же заботливо, как ячмень и пшеницу, наверно из него получился бы замечательный корм на зиму для скота. Стремиться к новому, находить новое и полезное — долг каждого советского человека, наш долг. — Она протянула руку по направлению к горам: — Смотрите, эти горы хранят в своих недрах множество тайн…

Вдруг послышался чей-то голос. Все оглянулись и увидели подъезжающего на серой лошади всадника. Это был седой человек с непокрытой головой. Видно было, что он спешит. Рядом с лошадью бежал похожий на волка пес с острыми ушами.

Привстав на стременах и приложив к глазам ладонь, всадник всматривался в ребят.

— Это ученики! Откуда вы, дети мои? — воскликнул он.

— Ой, оказывается, это наш пастух Келген-аке! — узнала всадника Сеитова и пошла навстречу ему. — Почему вы без шапки, аке?[9]

— Тут не до шапки… Вы, случайно, не видели овец?

— Нет. А чьи овцы?

— Нашего колхоза… Такого дождя, как прошлой ночью, я в жизни никогда не видел. А темнота была — хоть глаз выколи. Собакам ни минуты не было покоя. Мы всю ночь глаз не сомкнули. Под утро только перестал дождь, поднялся холодный ветер. Я сел у загона и вздремнул. Вдруг отара шарахнулась. Шум, гам, выстрелы, собачий лай… Овцы бросились в разные стороны. Мы с трудом собрали их. А утром, когда стали считать, не хватило пятидесяти голов. Тридцать овец нашли недалеко в ложбине. Двадцать никак не можем найти. Нигде никаких следов…

Лошадь под всадником тяжело дышала и была покрыта потом. Обступив чабана, учительницы и школьники слушали. Пастух с тревогой поглядывал на соседнее ущелье. Ему не терпелось ударить коня плеткой и ускакать.

— Аке, овцы сами шарахнулись или на них напали волки? — спросил Ашым.

— Э, разве без причины овцы шарахаются, сынок! Конечно, напали волки. Если бы не мой Алгыр, — Келген показал на пса, — плохо пришлось бы мне ночью. Наверно, он дрался с волком — на шее у него оказались кровь и следы зубов…

Пес, услышав свою кличку, поднял голову и посмотрел на ребят, словно хотел сказать: «Да, это я ночью дрался с волком».

Орусбек стал хвалить пса:

— С волком дерется только сильная и храбрая собака! Смотрите, ребята, какие у Алгыра ноги!

— О, молодец Алгыр! — восхищались пионеры.

А Келген поднял глаза к небу и, глядя из-под ладони, сказал:

— Грифы летают…

Все посмотрели и увидели, что над горой медленно парили два огромных грифа.

— Должно быть, погибли двадцать наших овец! — горевал Келген. — Сгорела моя борода[10]. Позор, позор!

7

Динар боялась спуститься на землю и, стоя на бревне, кричала:

— Чой, чой[11], овцы! Идите сюда! Волки не тронут вас.

За небольшой отарой показался не волк, а Окжетпес. Напуганные овцы фыркали и били копытцами о землю. Озорной Окжетпес, виляя хвостом, прыгал и лаял.

— Чой, чой, овцы! Где ваш чабан? О-о-оу-у, чабан! Где ты? Овцы твои зде-есь!

Динар прислушалась. Кругом стояла тишина. Овцы подошли ближе, скучились.

— Уходи, Окжетпес! Ой, паршивая собака! — Динар показала собаке кулак: — Не пугай овец! Знаешь, как это плохо — страх? Мама моя овцефермой заведует — если узнает, будет тебе! Перестань пугать овец, негодная собака!

Но пес продолжал прыгать и отрывисто лаять. Динар, забыв о своем страхе, слезла с бревна и отогнала Окжетпеса.

— Ты почему не слушаешься?.. Знаешь что? Мы теперь будем с тобой пасти и сторожить овец.

Вдруг Динар всплеснула руками и, озадаченно поднеся палец к губам, воскликнула:

— Ай-ай, кто это так укусил бедняжку?!

Она только сейчас заметила рану на курдюке молодого черного барана с лысиной на голове. Должно быть, баран был сильно напуган: он старался забраться в гущу овец. Когда он поворачивался, видна была рана: кусок курдюка словно кто-то ножом вырезал.

Динар охватил страх. А если бы ей пришло в голову, что барана поранил волк, она испугалась бы еще сильнее. Но о волке она не подумала — решила, что кусок курдюка откусил и съел Окжетпес. Девочка расстроилась: «Теперь мама скажет: «Как же это собака покалечила колхозного барана? Не доглядела ты!» И будет ругать меня».

Динар разозлилась на свою любимую собаку и даже стала искать камень, чтобы бросить в нее:

— Ой, глупая ты собака! Зачем укусила нашего барана? И зачем только я взяла тебя с собой!

От обиды на глазах у Динар показались слезы: ей очень жалко было пострадавшего барана.

— Не шарахайтесь, милые мои овечки! Я вас буду пасти и сторожить. Не бойтесь…

Динар погнала овец по направлению к кыштаку, той самой дорогой, какой пришла сюда. Подобрав длинный прут, она подгоняла овец:

— Чой, чой, овечки мои!

Стоило только Динар взять в руки прут, как Окжетпес перестал лаять и пугать овец. Динар повеселела; она гнала свое стадо, нараспев разговаривая сама с собой:

— Я буду пасти своих овец на зеленом склоне, напою их у реки внизу, а вечером пригоню в кыштак. Пусть все удивятся — и Аскар и бабушка. Чой, чой, овечки мои!

Овцы шли тихо, пощипывая траву. Динар было весело. Вдруг послышался шорох, стадо шарахнулось; раненый черный баран заметался.

— Бабушка! — в ужасе крикнула Динар: метрах в пяти от себя она увидела серого «волка».

Подняв хвост, «волк» перенюхивался с Окжетпесом. Девочка от страха лишилась речи.

— Не бойся, дитя! — раздался мужской голос. — Это не волк, это моя собака — Алгыр. Не бойся.

Чабан Келген подъехал к Динар:

— Не пугайся, дочка. Я колхозный чабан Келген-аке. Мы с Алгыром ищем пропавших овец.

— Овец? Пропавших?

— Ночью был сильный дождь, на отару напали волки, овцы разбежались.

Динар еще не пришла в себя и молчала.

— Откуда ты гонишь этих овец?

— С гор, — тихо сказала Динар. — Мы нашли их.

— А кто еще с тобой?

— Я одна, — ответила Динар; потом добавила: — А со мной Окжетпес.

— Чьи же это овцы?

— Наверно, колхозные, наши.

— А ну подожди, дочка… — сказал чабан и вплотную подъехал к овцам, которые, скучившись, стояли в отдалении.

— Действительно, это наши овцы. Что же, погоним их в кыштак.

8

С горы, куда поднялись экскурсанты, хорошо видны земли колхоза. Внизу раскинулся кыштак с зелеными садами. На гребне горы просторно, дышится легко. Прохладный ветерок бодрит. Не только детям — и взрослым хочется резвиться.

— Эх, милое детство! — воскликнула Сеитова. — Когда-то я бегала по гребням гор, и мне казалось, что под ногами у меня мягкий ковер. Врежется камешек в ногу или вонзится колючка — ничего, будто муха села.

Аскар прыгал, подражая косуле, и удивлялся, что здесь прыгать гораздо легче, чем на равнине. Словно какая-то сила несла его на крыльях.

«Ребята не догонят меня», — подумал Аскар и помчался к красному камню. Оглянулся и увидел Орусбека. Схватив Аскара за плечи, тот перепрыгнул через его голову и, смеясь, стал кататься по земле. Аскар, озадаченный, остановился, всем своим видом говоря: «Ой, сумасшедший Орусбек! Как же это ты сумел перепрыгнуть через мою голову?»

Издали красный камень казался человеком, а вблизи он напоминал юрту. Высота его не меньше двух метров; сторона, обращенная к горам, покрыта дерном и травой. Вокруг — множество небольших камней, словно кто-то посеял их и они растут, прорезав почву. Кажется, вот пройдет время, камни вырастут и станут подпирать своими вершинами небо. Некоторые из них блестят, точно брошенные под солнцем подносы. Другие покрыты морщинами, напоминающими какие-то древние, таинственные письмена.

Учительницы, любуясь камнем, говорили, что он напоминает памятник, созданный руками мастеров.

— Какой изумительный художник — природа! — восхищалась Нина Леонтьевна. — Эти слои на камне — будто страницы удивительной книги на непонятном нам языке.

— Да, это и в самом деле книга. Прочесть ее поможет наука, которой овладевают наши школьники.

Прислушиваясь к словам учительниц, Аскар думал: «Наука, наука!.. Собирать большие урожаи, выращивать всё новые сорта хлеба, раскрывать тайны камней и гор, находить ценные ископаемые… Кто сможет сделать все это? Кто в силах? Только очень много учившийся академик. Эй, товарищ Аскар, учись хоть сто лет, но обязательно стань академиком!»

— Ребята, — сказала Сеитова. (Шум и смех сразу утихли.) — Гора, на которой мы стоим, называется Орто-Кыр. А камень этот носит два названия: Борчук и Кароол-Таш. Борчук он потому, что окружен мелкими камнями, которые вы сами видите. А Кароол-Таш потому, что человек видит отсюда как на ладони всю окрестность. Когда пастухи ищут пропавший скот, они поднимаются сюда, к этому камню, смотрят во все стороны и находят свой скот.

Ашым слушал и все время удивлялся про себя: «Как же на этой горе очутился камень, похожий на человека?»

— Эжеке, а кто поставил здесь красный камень? — спросил он каким-то испуганным голосом.

— Его не люди поставили, — ответила учительница. — Это продолжение скалы, которая находится под землей. Об этом поговорим потом. А сейчас у нас другая цель: надо ознакомиться с землями нашего колхоза. Это и советовал нам академик Константин Владимирович. Теперь, Орусбек, брось шалить. И вы, ребята, прекратите игру. Считайте, что сейчас мы проводим урок. — Она протянула руку вдаль. — Вот перед нами пастбища, пшеничные поля — это всё земли нашего родного колхоза. Ну, кто из вас лучше составит карту земель своего колхоза? Эта карта будет выставлена в пионерской комнате.

Слова учительницы привлекли внимание всех учеников. Орусбек уже сидел, положив на колени большую черную папку, в которую перед этим собирал листья растений.

— Эй, ребята, вот у меня и стол готов! Сейчас будет карта!

Он положил на папку лист бумаги и задумался над тем, с чего начать.

Перед его глазами раскинулись коврами зеленые уступы и склоны, поросшие еловыми лесами, ущелья, покрытые ивами, вербой, жимолостью, смородиной; дальше белели скалы и снежные вершины. По ущельям, сверкая на солнце, вились горные ручьи, сливаясь в одно русло и образуя реку Кюрпюльдек. Река с шумом бежала мимо горы, на которую поднялись пионеры. Ветер приносил сюда речную прохладу.

Орусбек посмотрел вниз. Он увидел у реки колхозную мельницу. Вот от нее, поднимая пыль, мчится грузовая машина. Она, конечно, повезла муку для колхозников.

«Какое же расстояние между кыштаком и мельницей?» — подумал Орусбек. Он вытянул руку, в которой вертикально держал карандаш, прищурил левый глаз. На кончике карандаша он увидел окраину кыштака, раскинувшегося по берегу реки. Белые домики стояли ровными рядами, образуя три широкие улицы. На одной из них белел дом председателя колхоза Мергена, а чуть повыше — бригадира Мукана. А вон и школа. Стекла ее больших окон блестят, крыша высокая, во дворе — клумбы цветов, зеленые аллеи. Саженцы, посаженные школьниками и учителями, уже выросли, молодой школьный сад цветет. Заметны и узкие линии арыков, которые тянутся в сторону школьного сада. Должно быть, сейчас по крайнему арыку пустили воду: там что-то засверкало на солнце, точно брошенное в поле зеркало, и сразу же после этого показался человек, идущий вдоль арыка.

«Это, конечно, отец мой идет. Он стал сторожем школьного сада по собственному желанию, — думал Орусбек. — Отец уже стар. Мне надо хорошенько учиться, а потом взяться за работу. Иначе родителям моим будет тяжело. Буду изучать колхозную землю, чтобы трудиться на ней».

Мысли эти незаметно увлекли Орусбека, и он, словно поворачивая золотые ключи, медленно открывал сундук, наполненный поразительными сокровищами. Он то смотрел вдаль, на колхозные пастбища, то проверял на бумаге масштаб. Центром карты будет кыштак, на запад от него, на расстоянии, примерно, полутора километров, — сараи для овец, немного выше — зимние пастбища.

Орусбек ровными линиями нанес на бумагу три улицы кыштака, пастбища отметил извилистой чертой, сараи для овец — четырьмя кружками. Затем он окинул взглядом поля колхоза. Среди них тянулись арыки и проселочная дорога. Река Кюрпюльдек, которая дает воду арыкам, чем дальше течет, тем становится мельче, и берега ее там, за кыштаком, поросли камышом. Вдоль заросших берегов раскинулись темнозеленые поля озимой пшеницы — пятьдесят девять гектаров. Под ветерком пшеница колышется, напоминая широкое озеро.

— Эге, озимая начала колоситься! В конце лета придет сюда комбайн и начнет косить, — сказал Орусбек, нанеся на бумагу поля. Он отметил на своей карте комбайн темным значком, похожим на муравья, и добавил: — Хотя сейчас машины и не видно в поле, но она появится, как только созреет пшеница.

9

Аскар чувствовал себя так, словно какой-то хороший друг взял его под руку и прошептал на ухо: «Аскар, ты лучший ученик класса, ты уже большой парень. В скором времени подашь заявление в комсомол. Сейчас ты составляешь карту владений родного колхоза. Это очень важно! Посмотри на свою ровесницу Сыргу. Она такая серьезная, словно уже стала доктором. А ты на ее глазах гонялся за Орусбеком. Сейчас не балуйся. Стыдно будет, если карту сделаешь плохо!»

Он еще внимательнее, чем Орусбек, рассматривал окрестности. Всё — от горных вершин и скал, над которыми кружились грифы, от крутых зеленых склонов и глубоких ущелий до узких горных троп — он хотел нанести на карту.

«Вот эти высоты и склоны с зеленой, пышной травой — пастбища нашего колхоза!» — радовался Аскар. Он увидел на склоне стадо овец. «Ой, ой! Все они белые, словно кучи белых камней на горах». В это время поползла над землей какая-то тень. Аскар посмотрел на небо. Оно было ясное. «Откуда же эта густая тень?» Оказалось, что по высоте Донгуз-Сырт двигалось стадо черных овец в сопровождении чабана верхом на коне. И высота Донгуз-Сырт почернела, будто поползли по ней тучи и засыпали ее черными камнями. «Как красиво, когда зеленые высоты покрыты с одной стороны стадом черных овец, а с другой — белых!» — восхищался Аскар.

И он вспомнил, о чем на днях говорила его мать Сабира, вернувшись с работы:

«Стада колхозных овец на зеленых склонах, лошади-скакуны, что резвятся на берегах реки Кюрпюльдек, стада молочных коров, пасущихся по ущельям, — все это наше богатство. Поголовье скота растет с каждым годом. Вон там, у входа в ущелье, будут построены новые сараи для овец; маленькие яблони колхозного сада в этом году дадут пока совсем немного плодов, а через несколько лет принесут обильный урожай. Может быть, у подножия горы Орто-Кыр, которая пока упорно бережет свои богатства, в скором времени будут открыты рудники. Пройдут годы, и наш кыштак, где только три улицы, превратится в город. Это не пустые мечты, это правда нашего времени».

Слова матери звучали сейчас в ушах Аскара. И Аскару казалось, что кто-то продолжает шептать ему:

«Ты наноси на карту не только то, что видишь. Думай и о том, что будет!»

Энергично водя карандашом по бумаге, Аскар уже представлял себе завтрашнюю картину здешних мест.

«Эх! — думал он. — Между кыштаком и мельницей разрастется фруктовый сад… дальше будет пруд… потом электростанция… А если еще там, за дорогой, посадить гектарах на пяти урюк — как будет хорошо, как все расцветет кругом! Да, обязательно так будет!»

Аскар отметил кружочком будущий пруд, нарисовал маленькие деревца, потом электростанцию, довел провода до сараев для скота. Большой белый лист покрывался самыми разнообразными значками.

Труднее всего было нанести на карту гору Орто-Кыр, на которой находилась сейчас экскурсия. Аскар задумался. Он живо представил себе железную дорогу, идущую к Орто-Кыр, мчащийся по ней поезд. «Но чтобы провести сюда железную дорогу, — размышлял Аскар, — надо здесь нанести рудники». И он обрадовался так, словно сам открыл залежи дорогих металлов. Неожиданно для себя, рядом с красным камнем, похожим на человека, он нарисовал какую-то пирамиду.

«Здесь и будут найдены драгоценные металлы. Я их найду!» — решил Аскар.

— Кончили, ребята? — спросила Сеитова.

Со всех сторон раздались голоса:

— Кончили, эжеке!

— Готово!

— Тогда отправимся обратно в кыштак. Уже пора…

Ребята спрятали карандаши, бумагу. Все встали.

— Товарищи! — сказала вдруг Нина Леонтьевна, словно обращаясь к взрослым людям. — Мы сегодня провели замечательную экскурсию. Смотрите, какие чудесные горы! Земля нашего колхоза цветет. Она как бы говорит нам: «Трудитесь упорно, а я ничего для вас не пожалею. Жизнь станет еще краше, еще изобильнее». Слушайте! — Нина Леонтьевна положила руку на красный камень. — Вот этот камень так спокойно и гордо стоит на горе, словно сторожит землю нашего колхоза… Ну-ка, ребята, скажите: какую надпись оставить нам на этом камне в память о нашей экскурсии?

Учительницы, улыбаясь, смотрели на ребят. Аскар, Орусбек, Сырга, да и все другие улыбку эту и взгляд поняли так: «Ну-ка, покажите, кто из вас сообразительней!»

— Я скажу! — крикнула Сырга, подняв руку.

— Скажи, Сыргаджан.

— «Да здравствует мир!» Вот какую я предлагаю надпись!

— Правильно, очень хорошо. — Сеитова подумала: — Еще какие есть предложения?

— У меня есть! — вызвался Аскар. — Я хочу предложить так: «Пусть цветет колхозная земля!»

— Хорошие слова. Кто еще хочет?

Ашым стоял на камне и все время молчал. Теперь и он поднял руку:

— Мне можно, эжеке?

— Ну-ка, скажи, Ашымджан!

— Я хочу, чтобы мы оставили такую надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Правильно!

Ашым от похвалы покраснел до ушей. Набравшись смелости, он так объяснил свое предложение:

— Мы вот проводим экскурсию. Целый день рвали цветы, лазили на ели, кидали оттуда шишки. Орусбек подражал кукушке, я ловил бабочек, потом составлял карту земель своего колхоза. Признаюсь, я не сумел составить хорошую карту. Горы, пастбища, поля… я запутался, не хватило сил… А вот посмотрим на Индию. Там, говорят, даже растут молочные деревья. Но дети индийских крестьян не видят молока. Я читал об этом в книге. Пятилетние ребята работают там на табачных фабриках по двенадцати часов. Мне стало их очень жалко. Как пятилетний мальчик может работать? Не моту понять. А хозяева фабрик платят детям гроши за их работу. Я против такой несправедливости. Пусть дети индусов тоже досыта пьют молоко, свободно растут и живут на своей земле, пусть ходят на экскурсии! Вот на этом красном камне мы и оставим надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Слова Ашыма звучали взволнованно. Ребята переглядывались и ждали, что скажут учителя.

— Раньше и у трудящихся киргизов не было свободы, — сказала Сеитова. — Только советская власть дала нам эту свободу. В семье равных советских республик Киргизия расцвела и стала неузнаваемой. Великий Ленин открыл нам светлый путь. Сталин-отец ведет нас по этому пути к коммунизму. Наша страна — страна цветов. Пусть пролетарии всех стран смотрят на наши победы и собирают силы для борьбы за свое освобождение! Пусть все трудовые народы завоюют себе мир и свободу!

Аскар и Орусбек одновременно крикнули:

— Мы сделаем такую надпись!

— Пусть напишет сам Ашым, у него хороший почерк, — сказала Нина Леонтьевна.

Ашым поднялся на плечи Орусбека и начал спокойно, точно художник, знающий свое дело, выводить крупные ровные буквы на высоком камне.

Прошло несколько минут, и на большом камне, который гордо возвышался на горе Орто-Кыр, засверкала надпись:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Андрей Павлович Шманкевич

Два капитана

Сказать про Лешу, что у него не было силы воли, нельзя. Была у него сила воли, и он этим гордился. Только иногда она куда-то пропадала, и это огорчало Лешу.

Он мог просидеть и два и три часа над самой трудной задачей и добиться победы. Но если в это время под окном возникал дразнящий грохот консервной банки и истошные крики ребят «пас!», «аут!», у Леши сразу в голове поднимался такой туман, что за ним не разглядеть было не только цены на сукно, стулья или, там, ручки с перьями, но и самых этих предметов.

Сила воли в таких случаях таяла быстрее, чем конфета во рту, и Леша принимал решение: отложить задачу и пойти минут на десять проветриться во дворе. Пойти, постоять у двери, только посмотреть, как играют ребята, а самому клюшки даже в руки не брать. Но, удивительное дело, после такой передышки туман в голове не рассеивался, а становился еще гуще. Единственное, что способен был замечать капитан «дикой» команды, была истерзанная клюшками консервная банка…

Справедливости ради надо сказать: как только в руках у капитана появлялась клюшка, на самодельном дворовом катке сразу водворялся образцовый порядок. Начиналась игра по-настоящему. Никто больше не лупил по банке как попало, и она не летала больше, куда ей самой заблагорассудится. Прекращались крики и споры. Леша разрешал все недоразумения моментально, и никто с ним в пререкания не вступал.

Леша Чулков был родным братом Сергея Чулкова, знаменитого хоккеиста, капитана заводской команды. Сергеем Чулковым гордился весь поселок, и все ребята были твердо уверены, что не сегодня-завтра его пригласят играть в самую лучшую московскую команду. Но совсем не потому ребята признали Лешу Чулкова своим капитаном. Они верили и в самого Лешу.

— Дайте нашему Лешке настоящие коньки с ботинками, — говорили ребята, — настоящую клюшку да запишите его в настоящую команду, так он не хуже брата будет играть.

Но пока ничего этого «настоящего» не было. Были только настоящие огорчения: веревки на валенках лопались в самый неподходящий момент и коньки слетали с ног, клюшки ломались, а состязания кончались сердитым окриком брата, того самого, знаменитого:

— Алексей! Марш домой…

Чем выше поднимался Леша по лестнице, громыхая коньками, тем ниже падало у него настроение. Вместо получаса он «проветривался» целых три часа и так «отдохнул», что ноги еле двигались, дышалось тяжело, в голове гудело… Хотелось выпить стакан воды и лечь…

Но Леша знал — лечь не придется, пока все уроки не будут сделаны. И брат не позволит, и собственная сила воли, вдруг опять вернувшаяся к хозяину, усадит его за стол. В конце концов Леша выяснил, сколько стоят сукно, стулья и ручки с перьями, но каких усилий ему это стоило! С арифметикой дело обстояло сравнительно просто: не выяснил, сколько стоит, — значит, не решил. Все ясно. А вот с географией или с русским устным куда сложнее: кажется тебе, что все выучил, а спросит в классе учитель — и получается полный конфуз… И в табеле потом появляются такие мелкие цифры, что порой пять с плюсом еле-еле получается при сложении двух отметок.

* * *

Знаменитый брат Леши был не только знаменитым спортсменом, но и знатным токарем-скоростником. И он удивительно быстро умел разбираться в сложных делах меньшого брата.

— Где же твоя хваленая сила воли, товарищ брат? — спросил он однажды спокойно, просматривая табель. — Мама работает, я работаю… А ты, пользуясь тем, что за тобой некому присмотреть, гоняешь по двору банку до потери сознания?

— Как будто ты сам ее не гонял! — пробовал оправдаться Леша.

— Гонял… гонял… — согласился старший. — Точно так же вот, как и ты, гонял. Но теперь-то я старше стал, понимаю, что к чему. Могу поделиться опытом: я из-за этой банки два года в пятом классе просидел. Ясно? Вот чем это кончается, если меры не знать! А у тебя, по всем показателям, тоже к тому дело идет…

Младший понимал, что старший прав, и молчал. Он и сам об этом думал. Сколько раз он сам себе давал слово не брать даже в руки клюшку, да все получалось наоборот! После минутного раздумья Леша с мрачной решимостью дал обещание:

— Ладно, не буду больше играть…

— И это тоже неверно, — возразил старший. — Можно играть, но, повторяю, меру надо знать.

— А как ее узнаешь? — вздохнул Леша. — Забудешься, играешь да играешь… Потом посмотришь — уже темнеет…

Как-то раз Леша принес такую отметку по географии, что долго не решался показать табель ни матери, ни брату. Но сколько ни тяни, а показывать надо. На этот раз спокойный Сергей рассердился.

— Вот что… Ты знаешь, что такое дисквалификация? — спросил он.

— Не знаю… — буркнул Леша.

— Есть такое спортивное правило — провинившемуся спортсмену запрещают на определенный срок принимать участие в играх и состязаниях. Вот и я запрещаю тебе играть до тех пор, пока не прочту в этой книжечке, — Сергей показал на табель, — что ты стал самостоятельным человеком. Ясно?

Леша ничего не ответил, но старшему и так было понятно, что младшему все ясно.

— Я бы мог выбросить на помойку все твои клюшки, да заодно и коньки. Но я последний раз хочу проверить, есть ли у тебя хоть капелька сознательности или ты всю ее растерял.

Сергей встал на стул, вколотил в стену гвоздь и повесил на него Лешины коньки и проволочную клюшку.

Почему-то у Леши после такого приговора сразу посветлело на душе. После обеда он подсел к столу и принялся за уроки. Когда под окном раздался знакомый грохот банки, Леша лукаво подмигнул клюшке и конькам на стене и деловито принялся путешествовать указательным пальцем по географическому атласу. Покончив с уроками, он убрал в комнате. Это входило в его обязанности, но почти никогда им не выполнялось. Потом оделся и вышел во двор.

— Лешка! Где ты прогадаешь? — закричали ребята.

— Это не я, а вы пропадаете, — спокойно ответил Леша и вышел за ворота.

Было бы неправдой сказать, что Леше не хотелось играть или смотреть, как играют ребята. Его очень тянуло на каток. Но сила воли позволила ему только посмотреть на ребят через щелку в заборе. На этом и застал его брат.

— Болеешь? — спросил он сочувственно.

Леша отскочил от забора и смущенно передернул плечами:

— Посмотрел только…

— А почему же через забор? Пойдем поближе и посмотрим, какие там у вас игроки, — предложил Сергей.

Первое время никто из хоккеистов не замечал, что за ними наблюдает сам Сергей Чулков. Они с воплями носились за банкой и не столько играли, сколько мешали друг другу. Но вдруг кто-то заметил Сергея. Новость мигом облетела все поле. Через минуту всех ребят точно магнитом подтащило к братьям.

— Что, орлы, наигрались? — спросил Сергей.

— Наигрались… — ответил кто-то из ребят.

— Ой, не верится что-то! Ведь вы играли всего-то часа три…

Ребята поняли шутку и рассмеялись.

— А играете вы неплохо! — вдруг похвалил Сергей. — Немного позаниматься с вами — и хоть куда команда! Я с большим удовольствием согласился бы стать вашим тренером. Почему бы, например, не организовать настоящую поселковую команду? Чтобы в ней все было по правилам. И капитан, и все прочее… Такие команды есть.

Тут ребят словно прорвало — вопросы и предложения посыпались, как горох из мешка.

— А капитаном будет ваш Лешка, — предложил кто-то. — Он у нас лучший игрок.

У Леши дыхание перехватило и комок подступил к горлу. Он ожидал, что брат сейчас скажет ребятам о его дисквалификации. Но Чулков-старший посмотрел на младшего и спокойно сказал:

— Не возражаю.

«Как это — не возражаешь?» — хотел сказать Лешка, но брат опередил его:

— Только тренировки начнем не сразу. Я тут посмотрю в одну книжечку и дам капитану знак. Тогда и начнем. Но предупреждаю: дисциплина должна быть железная, а на тренировки все должны являться с табелями. Ясно? Все остальное вам объяснит капитан…

Сергей вытолкнул Лешу в середину круга, а сам ушел. Капитан обвел взглядом команду и повторил слова брата:

— С табелями… Ясно? Я думаю, что раньше как через месяц ничего не выйдет.

— Да, раньше не успеем, — согласились с ним многие.

А один из самых азартных честно сознался:

— Боюсь, что мне в этом сезоне придется быть только запасным…

* * *

Ровно через месяц капитан, придя из школы, увидел на гвозде новенькие коньки с ботинками и настоящую клюшку. А на столе лежала долгожданная резиновая шайба.

Но Леша не кинулся опрометью к ребятам. Сила воли теперь не покинула его. Он осторожно отодвинул шайбу и разложил на столе учебники и тетради.

Вахтанг Степанович Ананян

Ашот-охотник

1

В горной деревушке недалеко от Еревана живет мой старый приятель Арам, такой же, как я, страстный охотник.

Я часто навещаю Арама, и мы с ним бродим по окрестным ущельям и выслеживаем: я — коз, он — лисиц, которых в этих местах водится довольно много.

Арам — колхозник и на лисиц начинает охотиться поздней осенью, когда кончаются полевые работы. Мягкие золотистые лисьи шкурки скупает у него промысловая кооперация.

Недавно, когда я приехал к Араму, он мне горько пожаловался:

— Обида какая! Повадилась к нам в село лиса. Кур и уток таскает с колхозной фермы. Жена — она там птичницей — жалуется, стыдит меня: «Какой ты, говорит, охотник! Не можешь лису поймать, избавить нас от этой напасти». Второй ведь год пошел, как она тут безобразничает, эта лиса. Старая, хромая — мы по следам ее знаем, — а увертливая: ни яда, ни канканов не боится.

В разговор вмешался сын Арама — Ашот. Он в сельской средней школе учится, в четвертом классе. Мал еще, а звериные повадки не хуже отца знает. В школе лучшим юным натуралистом слывет.

— Эта лиса, — сказал Ашот, — теперь тут совсем близко от деревни живет. В барсучьей норе.

— Как в барсучьей? А где же барсук?

— Да она его выгнала, а сама живет.

— Ну как же это так? Как может лиса выгнать из норы барсука — он куда сильнее лисы.

— Сильнее-то сильнее, а все-таки уступил, ушел.

— Это очень просто, — пришел на помощь сыну Арам. — Лиса не силой берет, а хитростью. Лиса — неряха, пачкунья. Забралась, должно быть, в нору барсука, когда того дома не было, и развела там грязь. А барсук — чистоплотное животное, грязи не терпит… Не выдержал, ушел… Да откуда ты знаешь, Ашот, что лиса в норе у барсука?

— Эту нору я давно знаю. А вчера возле нее я нашел перья курицы — той, что третьего дня на ферме пропала. Барсук-то ведь кур не таскает?

— Нет, не таскает… А лисьи следы у норы были?

— То-то, что были! — вспыхнул Ашот. — Разве я не понимаю? У самого входа были. А барсук через заднюю дверь ушел и больше не возвращался.

— Хм… — задумчиво сказал Арам.

2

На другой день рано утром мы ушли на охоту. Вернулись к полудню.

Жену Арама — Сиран — застали дома. Она была чем-то очень расстроена.

— Что случилось, Сиран?

Сиран в досаде только рукой махнула: лиса породистого петушка с фермы уволокла.

— Наша лиса? — спросил у Ашота отец. — Ты ее проследил?

— Наша. И следов-то скрыть не пробует — к ее норе ведут.

— А ходы ты все осмотрел?

— Все! Все ходы-выходы камнями закидал — ей выйти некуда.

— Ну, пойдем.

3

Взяли мы лопаты, кирки, и Ашот повел нас к барсучьей норе. Пришли, проверили работу мальчика. И вправду: все ходы-выходы крепко камнями заделаны — не уйти хвостухе.

Разожгли костер у входа в нору и давай в нее дым пускать.

Дымили-дымили, наконец охотник Арам говорит:

— Ну, хватит! Поди, уже задохлась.

Взяли мы лопаты и начали рыть. Земля была рыхлая, поддавалась легко.

На глубине четырех метров напали на подземный ход. Барсук усыпал его чистеньким песочком. Стали рыть дальше. Докопались и до самой норы. Тут грязь была невозможная — кости накиданы, перья…

— Говорил я вам! — ухмыльнулся Арам. — Видите, что лиса наделала? Разве барсук может жить в такой грязи? Противно ему стало, ушел…

Но — нора была, а лисы в ней не было… Осмотрели жилье, построенное барсуком, внимательно. Из норы вело несколько подземных ходов, все в разные стороны.

— Зачем их столько? — спросил Ашот.

— А вот зачем, — ответил отец. — Два затем, чтобы по ним прийти и уйти можно было. Остальные — для чистого воздуха, для вентиляции. Ну, как же было лисе не воспользоваться такой удобной квартирой!.. Погоди-ка, сколько ты ходов заложил?

— Пять, не считая входа.

— Эх! — огорченно вздохнул Арам. — Старая чертовка и на этот раз из наших рук ушла. По шестому ходу ушла.

Мы вылезли из ямы и надели куртки, сброшенные во время работы.

— Где же она вылезла, какого ты выхода не доглядел, а, Ашот?

Ашот был очень смущен.

Мы исследовали все расщелины вокруг норы и нашли все выходы, заделанные Ашотом, — они лежали на расстоянии восьми, десяти и даже пятнадцати метров один от другого. Нашли и еще один, не замеченный Ашотом, выход, замаскированный кустом. От него по снегу были проложены четкие лисьи следы.

— Поглядите-ка, как удирала, негодная! — покачал головой Арам.

4

Лиса была старой плутовкой и, казалось, смеялась над всеми. Попрежнему приходила в село, заглядывала на ферму.

Но Ашот был упорен и настойчив. И он объявил лисе войну — только о том и думал, как бы ее изловить.

По следам лисы он изучил путь, по которому она приходила на ферму, и на этом пути — узенькой тропинке — поставил капкан.

Хорошо укрепил его, замаскировал, а поверх положил кусок сыра — немного протухшего, сильно пахнущего, самого любимого лисьего лакомства.

— Ну, — говорил Ашот в школе товарищам, — теперь она не вывернется, не уйдет! Разве от такого запаха у нее голова не закружится?

Утром Ашот поднялся раньше всех и тихонечко выскользнул из дому.

Вскоре он, однако, вернулся и печально сказал:

— Пришла, съела сыр и ушла…

— Эх, сынок, как же так? — удивился Арам. — Как она могла тронуть сыр и не попасть в капкан? Ведь лиса всегда к еде одну из передних лап протягивает. Ты, должно быть, плохо насторожил капкан…

— Да разве я не умею? — обиделся Ашот.

Мы с Арамом пошли, поглядели. Нет, все сделано мастерски. Капкан должен был схватить лису за лапу: прикоснись только она к нему. Ну и лиса! Надо же суметь вытащить кусок сыра прямо из капкана!

По совету отца Ашот вечером снова взял для приманки сыр. Но на этот раз он раскрошил его, набросал кусочки на капкан и раскидал вокруг.

Ночью лиса аккуратно подобрала весь сыр и ушла целехонькой…

5

Так и пошло день за днем. Ашот только и делал, что посыпал капкан новой порцией приманки — крошками пахучего тухлого сыра, творогом. И лиса попрежнему чистенько подбирала со стальных зубьев капкана и сыр и творог и уходила, как казалось Ашоту, посмеиваясь над ним…

Но Ашот не унывал.

Однажды вечером он надел мои валенки, теплый тулуп, папаху и пошел проверить капкан. Мы только что вернулись с охоты и очень устали. Поужинали и легли спать — не стали ждать Ашота. Не спала только Сиран. Она беспокоилась и то и дело будила мужа и упрашивала его пойти за сынишкой. Но Арам только что-то бормотал неразборчиво спросонья и засыпал снова.

В полночь нас разбудил сильный стук в двери. Сиран торопливо открыла их, и из сеней послышался ее полный тревоги голос:

— Где ты пропадал, сынок? У меня чуть сердце не разорвалось, пока тебя ожидала. Разве ночью такие, как ты, дети в горы уходят?.. А это что у тебя — не то собака, не то…

— Это враг твоей фермы — пришел в грехах своих каяться.

И Ашот, войдя в комнату, бросил на пол «старую чертовку» — лису-разбойницу. У нее были крепко связаны ноги.

Арам, подозвав Ашота, поцеловал его холодные щеки.

А лиса была жива и блестящими глазками поглядывала на нас — вероятно, раздумывая о возможных способах побега.

— Я открыл тайну, отец, — сказал Ашот. — Такое узнал, о чем никто никогда не слыхал, такое увидел, чего никто никогда не видал…

И Ашот рассказал нам, как он поймал лису.

6

Залег он за одним из кустов, недалеко от тропинки, по которой должна была пройти лиса, и терпеливо ждал. Ночь была морозная, холодная. Ярко светила луна, и, раздвинув ветки, Ашот хорошо видел и тропинку и небольшую на ней впадинку, где лежал капкан.

Часы бежали, а лисы все не было и не было. Ашот мерз, но желание узнать тайну лисы все пересиливало. Что это за фокусница такая? Как она ухитряется съедать сыр, лежащий на чувствительном — очень чувствительном: мизинцем только тронь! — капкане и уносить целыми ноги?

Но вот наконец лиса пришла. Принюхалась, подобрала все крошки сыра, рассыпанные на тропинке, обошла вокруг капкана и подошла к нему… Близко, совсем близко…

У Ашота сильно застучало сердце.

Ну, что-то дальше будет?

А лиса стоит и лапы к капкану не протягивает. Стоит, смотрит, вытянув вперед острую морду, и в свете луны шерсть на ней отливает золотом…

Постояла так лиса, постояла, а потом легла чуть в сторожке от капкана и… давай легохонько хвостом, словно мягкой, пышной метелкой, сметать с железных зубьев крошки сыра…

Ашот не выдержал. Вскочил, закричал:

— Ах ты, разбойница, хитрюга, плутовка! Вот ты как меня за нос водишь!

Лиса вздрогнула, вскочила, бросилась бежать, да нечаянно и попала ногой в капкан…

— Знатная шкурка! Золото, а не мех! — сказал Арам, рассматривая лису. — Мне за нее хорошо заплатят. Ну, Ашот, это твоя добыча. Что тебе на эти деньги купить, чего ты хочешь?

— Не надо продавать, не надо! — взволновался Ашот. — Отдадим скорняку, пусть выделает. Это мой подарок маме ко дню ее рождения…

И Ашот ласково обнял мать.

Жан Грива

Весна у Белой дюны

На окраине города возвышается Белая дюна. Вокруг нее расположились более мелкие песчаные холмы, поросшие редкими соснами и кустарником.

Если взобраться на дюну и поглядеть вдаль, то у самого горизонта можно увидеть еле заметную серовато-синюю черту — это море. Его близость чувствуется по горько-соленому запаху, который прилетает сюда вместе со свежим морским ветром. Если же повернуться в обратную сторону, то перед глазами встает широкая панорама города. Как по чистой и гладкой коре можно определить молодое деревцо, так и новые дома узнаются по чистым стенам и свежей штукатурке.

А какое множество новых строек вокруг!

В новые дома переселились из старых домишек рабочие многих заводов и фабрик города. В начале зимы сюда переехал пожилой рабочий Линум со своим сыном Зигурдом. По утрам отец и сын вставали вместе и вместе же выходили из дому: отец — на завод, сын — в школу.

В тот год весна подкатила к Белой дюне неожиданно рано. Уже в начале апреля прогремел гром, земля оросилась теплым грозовым дождем, и через несколько дней на солнцепеке зазеленела первая травка.

После долгой холодной зимы ребята отыскали мяч и начали играть во дворе в футбол. Дом, где они жили, был отстроен недавно, и во дворе еще валялись камни, битый кирпич, обрезки бревен, щепа. Это мешало игре.

Дворник дома Иост день-деньской суетился по двору с метлой в руке. Подметал дорожки, лестницу и коридоры. Но убрать строительные отходы ему было не под силу.

Отец Зигурда, возвращаясь однажды домой, остановился на минутку поглядеть на игру ребят. Футбольный мяч, ударившись о какую-то неровность, подскочил и полетел ему прямо в руки. Линум подошел к ребятам и сказал:

— Ну что за игра на таком поле! Ведь вы могли бы все сообща очистить двор.

Ребята оживленно стали обсуждать это предложение.

— Чего там долго рассуждать? Очистим! — решительно сказал Зигурд.

— Пусть чистит старый Иост, — ответил зазнайка Юля Розит, самый рослый и сильный из мальчиков.

— Это нечестно! — вскипел Зигурд. — Сказки его ты слушаешь разинув рот, а когда помочь — не наше дело!

— Я в его сказках совсем не нуждаюсь, — не унимался Юля.

Спор происходил возле сторожки. Старик слышал горячие голоса ребят, и чтобы помешать ссоре, он показался в дверях и как ни в чем не бывало спросил:

— Так что ж рассказать вам сегодня?

— Сказку! — раздалось со всех сторон.

— Ладно, тогда слушайте! — сказал он, усевшись на ступеньке лестницы. — Я расскажу вам сказ про чудесное дерево.

Ребята окружили старика и замолкли.

— Когда-то, давным-давно, на краю большого и красивого города жил-был бедняк. Его маленькая хижина стояла на голой скале. Только вольный ветер приносил сюда запах цветов из городских садов да птицы, пролетая над головой бедняка, пели ему грустные песни.

Однажды, когда бедняк сидел на пороге своей хижины, прилетел соловей. Увидев старика, соловей защелкал, засвистел, и вдруг… из его клюва вывалилось крошечное семечко. Оно медленно слетело вниз и упало прямо на ладонь бедняка. Старик хотел съесть семечко, но вдруг услышал тоненький голосок.

— Не ешь меня! — взмолилось семечко. — Какая тебе польза от такой пылинки? Лучше посей меня в землю.

— У меня нет земли, — ответил старик. — Всю плодородную землю захватили богатеи. Ты само видишь, что вокруг моей хижины только камни.

— Все равно не ешь! — молило семечко. — Возьми молот, раздроби камни, посей меня и полей. Заботливо ухаживай за мной, и я принесу тебе много добра.

И старик послушался. Он достал молот и стал дробить камни. Но руки старика скоро опустились от усталости.

— Да, один ты с ними не справишься, — сказало семечко. — Разве на свете мало таких людей, которые тоже живут в бедных хижинах на голых скалах! Позови их, и вместе вы раздробите твердые скалы.

Тогда старик собрал бедняков. И вот раздробили они скалу, превратили ее в плодоносную землю и посеяли семечко. После этого люди присели на порог хижины и сказали:

— Расти и не обмани нас, семечко! Не сомневайся, мы предохраним тебя от холодных ветров, от зноя, засухи и злых людей.

И вдруг на глазах бедняков стало подниматься из земли невиданное растение. Оно быстро тянулось кверху и вскоре раскинуло свои ветви над кровлей хижины. На концах ветвей стали расцветать алые, большие и душистые цветы. Растение отвесило глубокий поклон беднякам:

— Спасибо за вашу работу! Сегодня ко мне в гости прилетят пчелы и принесут вам много меду, а с моих ветвей вы сможете снять несметное число вкусных плодов.

Когда богачи узнали, что на голой скале расцвели алые чудо-цветы, они созвали свои войска и сказали им:

— Идите и превратите этих кудесников-садоводов в рабов, а чудесное дерево пересадите в наш сад!

Войска пришли и попытались вскарабкаться на скалу. Но мирные люди сбросили врагов к подножию скалы и стали счастливо жить и работать. А на неприступной скале вырос необъятный сад, над которым светит солнце…

Старый Иост умолк и выколотил пепел из потухшей трубки.

Ребята посмотрели вокруг, а затем задержали взгляд на площадке, где одиноко гонял мяч Юля Розит.

Иост, следивший за мальчиками, сказал:

— Нетрудно сообща сделать и наш двор таким же красивым, как всё вокруг: почистить, насадить цветов, деревьев.

Первым поднялся Зигурд. Мальчики разыскали лопаты и метлы, и работа закипела. Они трудились, пока солнце не закатилось за Белую дюну.

Вечером Зигурд рассказал обо всем отцу.

— Правильно, сын! — похвалил его отец. — Мы, старики, тоже решили навести порядок во всем поселке. Во дворе и на улицах посадим деревья и цветы, а возле Белой дюны построим стадион.

Через несколько дней в рабочем поселке состоялся большой воскресник.

Зигурд все время помогал отцу и старому Иосту: намечал колышками дорожки и места для посадки деревьев. Работали и другие мальчики. Только одного Юли не было видно.

Однажды утром, идя в школу, Зигурд схватил отца за руку:

— Взгляни! — На длинном зеленом стебле, как уголечек, тлел красный бутон с мерцающими росинками на краях лепестков. — Тюльпан!

В тот день после уроков на новой спортивной площадке должно было состояться футбольное состязание с командой ребят соседней улицы. Зигурда, как всегда, выбрали капитаном команды, а рослый и ловкий Юля был вратарем.

После уроков ребята спешили домой пообедать и приготовиться к игре. Войдя во двор, Зигурд увидел Иоста.

Старик, ссутулившись, сидел на скамье у цветочной грядки.

Зигурд взглянул на грядку и все понял: красный цветок исчез.

— Кто это сделал?

— Не знаю, сынок, — грустно ответил Иост.

Уже задолго до начала игры на спортивной площадке собралось много зрителей и, конечно, все игроки. Не было только Юли. Он появился перед самым началом игры и на виду у всех самоуверенно зашагал через поле. К его кепке был приколот увядший на солнце красный цветок.

Все узнали тюльпан Иоста.

Зигурд подошел к Юле и, сорвав с его головы кепку, сказал, обращаясь к своей команде:

— Вот, взгляните! Я думаю, что таких футболистов нам не надо. Вратарем встанет кто-нибудь из запасных.

Юля выхватил из рук Зигурда кепку и, потупясь, ушел с поля.

Первая половина игры сложилась очень неудачно для команды Зигурда — она пропустила мяч в свои ворота.

Но после перерыва ребята играли так дружно и напористо, что сумели забить два мяча.

На следующее утро, провожая отца на работу, Зигурд встал очень рано. Он повторил уроки и не спеша пошел в школу. Поравнявшись с палисадником Иоста, он остановился от неожиданности. Там, где вчера был сорван цветок, снова цвел красный тюльпан. Вокруг цветка земля была заботливо взрыхлена и полита.

Зигурд в недоумении посмотрел вокруг и заметил около сторожки Юлю, смущенного, с перепачканными землей руками. Мальчики долго молчали, не находя подходящих слов. Наконец Зигурд подошел к Юле и протянул руку:

— С добрым утром! Ты тоже в школу?

— Да.

— Пойдем вместе!

— Пойдем.

И они зашагали к воротам.

Мальчики поднялись на Белую дюну. Внизу лежала спортивная площадка. За ней начинались улицы и светлые дома, аллеи из молодых липок, зеленые площадки и цветочные грядки.

— Зигурд, — попросил Юля Розит, — не расскажешь ли мне сказку, которую в тот раз вы слышали от папаши Иоста?

Ребята присели, и Зигурд повторил своему другу сказ Иоста о чудесном дереве.

Оскар Адольфович Хавкин

У нас на Кайдаловке

Нет ничего удивительного в том, что Илюша Макареня, Витя Вологдин и Филя Епифанцев встретились и сдружились на Кайдаловке: для катанья на лыжах лучшего места, чем берег Кайдаловки, в нашем городе не найти.

Только, разумеется, не туда надо идти, где речку в бетонный канал упрятали, — не в сторону железнодорожного моста. Настоящая Кайдаловка выше, за желтым зданием окружного госпиталя, между обрывом Угданской улицы и крутыми склонами старого кладбища.

В зимний солнечно-морозный день сюда приходит детвора со всей Читы. И кто хоть раз на Кайдаловке побывал, не поленится прийти еще и еще.

Красиво и привольно здесь! Снег искрится под солнцем. На той стороне Кайдаловки — густой сосняк; поверх зеленых вершин стынет стеклянная сизая дымка. Город близко, в двух шагах, но этот уголок упрятан от него внезапным поворотом речки и склоном кладбищенской сопки.

Тишину здесь нарушают лишь ребячьи голоса. Любо ребятишкам скатываться вниз по солнечному снегу, перемахивать через ветвистые расщелины, взлетать с бугорка на бугорок! Смех, возня, суета…

Кайдаловку и малыши любят. Они больше на санках: кто на фабричных, с крашеными перекладинами, кто на дощатых, самодельных, обитых жестью. А у некоторых — особой конструкции: на трех коньках и передний конек служит рулем. Несутся такие санки с крутизны, лежит на них плашмя юный конструктор, зорко смотрит вперед и, знай, только поворачивает дощечку с коньком. Такие санки в магазине «Динамо» не купишь…

В это новогоднее утро, с которого начинается наш рассказ, трое друзей встретились на Кайдаловке в особом настроении: позади — вторая четверть; вчера они были на праздничной елке в своих школах; впереди — десять веселых, безмятежных дней…

Скатившись несколько раз вперегонки к Кайдаловке, мальчики собрались под одинокой сосной близ вершины сопки — здесь они обычно отдыхали.

Плотный, коренастый семиклассник Илюша Макареня, опираясь на палки, глядел вниз, на маленькие фигурки, сновавшие на кайдаловском льду.

— Эх, хорошо у нас на Кайдаловке! — сказал он, и видно было по его лицу, что ему в самом деле очень хорошо.

Витя Вологдин, стоивший по другую сторону дерева, открыл было рот, собираясь ответить, но ему помешал чей-то голос сверху:

— Хорошее местечко! Лучше даже, чем у нас, на Подгорной.

Мальчики разом обернулись. Филя, подправлявший крепление правой лыжи, даже привстал, чтобы разглядеть говорившего; при этом задел палки, воткнутые в снег, и они упали.

В пяти метрах от друзей, на бугорочке, выдвинув вперед лыжи, стоял паренек лет тринадцати. Стеганка на нем была распахнута, ушанка сидела боком, словно готовясь слететь; левый глаз припух от синяка с непроливашку величиной. А правый глаз смотрел задорно и насмешливо. У ног паренька вертелась черная кудлатая собака с злыми глазами навыкате.

— Местечко хорошее, — повторил паренек, — только ходить далеко.

— Далеко? — протянул словоохотливый Витя. — Уж не дальше моего. Я с Новых мест прихожу. А Илюша — из Кузнечных рядов. Одному Филе близко — он на Угданской живет…

— Еще адрес скажи! — фыркнул Филя, который все пыхтел над креплением. — Если далеко, то и идти не стоило. — Он не очень дружелюбно посмотрел на паренька.

— Надоело на своей улице кататься, — сказал тот. — Здесь буду.

— А палки где твои? Дорогой растерял? — ехидно спросил Филя. — А шишку тебе где набили — на Подгорной?

Паренек, словно примериваясь, посмотрел на маленького, щуплого Филю, сдвинул ушанку совсем на затылок и, пронзительно свистнув, съехал с бугорка. Он мчался, низко пригнувшись, ловко перескакивая через овражки, по пути свистел и гикал, и собака катилась за ним черным шаром, вовсю заливаясь звонким, оглушительным лаем. Малыши от них шарахались и еле успевали убирать салазки. В стремительном лёте паренек с Подгорной достиг берега Кайдаловки и с крутого спуска «нырнул» к реке.

— Наверно, лыжами небо чертит! — убежденно сказал Филя.

Руки его были заняты креплением, а смотрел он на Кайдаловку.

Через несколько мгновений ребята увидели смелого лыжника посреди реки. Он плавно развернулся и стал как вкопанный — лыжа к лыже.

Когда паренек, быстро и ловко переступая «лесенкой», взобрался обратно на сопку, Илюша сказал ему:

— Молодец! Как тебя зовут?

— Женька. Шестиперов, — не сразу ответил паренек.

— Ты в кружке занимаешься? В школе или в Доме пионеров?

— Вот еще — кружок! Я сам.

— Только зачем ты свистишь, как… как маневровый паровоз? — спросил Филя и опять занялся своими ремешками.

— Нравится, вот и свищу, — небрежно ответил Женя, глядя на Филины палки, лежащие на снегу.

— Ну и свисти! Тебе не запрещают! — рассмеялся Илюша. — А тебя, Филя, не дождешься. Давай, Витя, без него!

— Поехали!

Вблизи от Кайдаловки, съезжая с крутика, Илюша и Витя услышали крики своего товарища и исступленный, визгливый собачий лай.

Илюша на ходу завернул, с трудом удержав равновесие. Но берег мешал ему видеть происходившее наверху. Витя, пролетев мимо него до самой реки, теперь возвращался. Его круглое добродушное лицо выглядело испуганным.

— Дерутся, Илюша, дерутся! — крикнул он приблизившись.

Мальчики поспешили обратно.

Филя что-то кричал, барахтаясь в снегу и вцепившись в свои палки, которые Женька пытался вырвать у него из рук. Собака, припав на передние лапы, ожесточенно тявкала над Филиной головой. Лыжи у того и другого лежали вразброс.

Илюше и Вите пришлось изрядно повозиться с Женькой. Он был крепким, увертливым и отчаянно отбивался.

— Ты зачем… сюда пришел? — тяжело дыша, спросил Илюша распластанного на снегу противника. — Палки отнимать?

— Куси, Джулька, куси! — не сдавался Женя.

Витя отгонял палкой лохматого пса, самоотверженно кидавшегося на защиту хозяина.

— Ишь какой! — кричал Филя. Волосы его были взъерошены, телогрейка в снегу. — Мало ему на Подгорной попало! На Кайдаловке захотел получить!

— Ну и бейте, раз ваша взяла! — всхлипывающим от злости и боли голосом отвечал Женя.

— И побьем! И побьем! — воробьем скакал вокруг него Филя.

— Будешь еще драться? — допрашивал Илюша.

Женя молчал.

— Ну его! Отпусти его, Илюша! — сказал Витя.

Илюша послушался.

Женя поднялся и стал молча отряхиваться от снега.

— Ну, зачем палки-то отнимал? — примирительно спросил Витя.

— Вот еще — зачем! У него есть, а у меня нету.

— Мог бы и попросить, — возразил Витя. — Может, и дали бы.

— Вот еще — просить! А я не люблю просить.

— Уматывай-ка скорей отсюда! — снова разозлился Филя. — Ишь… какой герой с Подгорной! Опять крепление из-за тебя разладилось. И пуговицы одной нету.

— Ну уж, Филя, — примирительно сказал Витя, — насчет пуговицы верно, а крепление у тебя с утра такое.

— Ну и все равно — пусть уматывает! — не унимался Филя.

Женя снова тронул синий подтек под глазом.

— Эх вы, палки пожалели! А сами, — он пренебрежительно махнул рукой, — кататься не умеют, задавалы!

Это было уже оскорблением. Илюша вспыхнул:

— Не умеем? Получше твоего умеем! Тебе еще — ого! — сколько учиться надо!

— Мне? — Женя ткнул себя пальцем в грудь.

— А то кому же! — ответил Илюша уже не так резко. В глазах его мелькнуло лукавство, брови смешливо приподнялись. — Хочешь, дам палки, не пожалею!

Витя от неожиданности раскрыл рот, а Филя негодующе фыркнул. Женя же недоверчиво уставился здоровым глазом на Илюшу. И Джулька, будто чуя неладное, склонил набок голову и выдвинул вперед уши.

Илюша протянул руку в направлении длинного, глубокого, извилистого оврага, взрезавшего сопку от вершины до самой Кайдаловки:

— Спустишься? Не побоишься?

— Подумаешь!

— На́, бери!

Женька усмехнулся, примерил палки и, ни слова не сказав, пошел наискось к оврагу, постепенно ускоряя ход. Домчавшись до оврага, мальчик скользнул вдоль него, присмотрелся и рванулся вниз. Из глубины оврага донеслись свист, крик, собачий лай.

Через минуту Женька и Джулька вырвались из устья оврага на кайдаловский лед.

— Вот Кайдаловку переедет — и в лес! — сказал Филя ворчливо. — И прощайте палочки!

— Зачем же ему в лес? — ответил Илюша, не сводя глаз с мелькавшей меж кустами фигуры в сером ватнике. — Он ведь на Подгорной живет.

— Двухшажным пошел! — одобрительно заметил Витя. — Не хуже, чем ты, Илюша…

— Ну, уж и не лучше! — Илюшу задели Витины слова.

— Смотри, — возразил Витя, — и обратно хорошо идет!

— Давай на спор! — загорелся Филя. — Покажи ему, Илюша! Устроим соревнование? Ну, давай, Илюша!

Но Илюшу можно было не уговаривать.

Скоро вернулся Женя. Выслушав предложение мальчиков, он спросил:

— Докуда?

— До сосняка, за Кайдаловку, — ответил Илюша. — И обратно.

— Ну и что! Не испугаюсь… Только как же с палками?

Илюша взглянул на Филю, тот сердито засопел.

Витя, поколебавшись, протянул Жене свои палки:

— Возьми. Они тебе по росту. — А сам встал возле сосны и поднял руку: — Приготовиться!

Две фигурки, занявшие места по обе стороны дерева, словно застыли.

— Раз! Два! Три!

Лыжники, энергично оттолкнувшись палками, сорвались с места.

До Кайдаловки они мчались вровень. Затем белый свитер одного и серый ватник другого исчезли за крутым откосом берега. Снизу доносился лишь заливистый лай неутомимого Джульки.

— Покажет Илюша этому… Подгорному! — уже злорадствовал Филя.

Лыжники показались снова, уже на середине реки, но телогрейка опередила свитер на длину лыжной палки. У самого сосняка, когда скорость бега уменьшилась, Женя взмахнул палками, чуть присел, подпрыгнул и сделал в воздухе поворот.

— Ох! — вырвалось у Фили.

Илюша, разогнавшись, не сумел повторить хитрый маневр «противника» и хотя быстро и красиво развернулся, но потерял еще несколько секунд.

— Илюша, что же ты! — подгонял сверху Филя. — А ну его! — рассердился он и стал за сосну, чтобы не видеть поражения товарища.

— Филя, Филя! — услышал он вдруг радостный возглас Вити.

Филя выглянул из-за дерева. Илюша проворно, «полуелочкой», взбирался по откосу. Он уже был возле сосны, когда показался Женя. Лицо мальчика вспотело, губы были сжаты, он старался изо всех сил, но его лыжи то и дело проскальзывали назад, будто кто-то сильный цеплялся то за одну, то за другую.

— В воздухе вертеться — не штука! — ехидничал Филя. — По снегу надо уметь… Техника у тебя хромает. Подгорная у тебя техника, отсталая.

— «Техника»! — тяжело дыша, передразнил его Женя. — Тебе, воробей, до моей техники… семь верст до небес. — И, явно дразня Филю, он сказал: — Я вчера… на сеанс десять сорок… в кино «Забайкалец» проскочил. Вот это техника!

— Ох, Женька, — засмеялся Витя, — с такой «техникой» тебе, наверно, и уроки учить некогда!

— Не беспокойся! — вызывающе ответил Женя. — За четверть аккуратные троечки в табель выставлены. С меня и хватит.

— Трудно тебе, бедному? — будто сочувствуя, спросил Филя.

— Ничего не трудно. У меня способности выше среднего. Сам слышал, как учителя говорили… Да оставь ты мои лыжи!

Последние слова относились к Илюше, который внимательно рассматривал Женькины лыжи. Он поднялся с колен и покачал головой:

— Давно, видать, пропитку не делал?

— Как купил. С полгода, — ответил Женя. — А что?

— Мазь-то поэтому не держится. И мазь у тебя не та.

— Почему не та?

— Каким номером ты сегодня смазал?

— Не знаю, — честно признался Женя. — Я купил одну и все время ею смазываю.

— Так я и думал. Этой мазью лишь на оттепель смазывают. А на мороз, как сегодня, нужна горная мазь номер пятнадцать. И еще тонким слоем сверху — номер три. Тогда лыжи не будут проскальзывать.

— Ну, — упрямился Женя, — не в этом дело…

— Нет, как раз в этом. Чудак, ведь мазь для чего? Во-первых, чтобы лыжи дольше сохранить и чтобы сцепление со снегом было лучше. Ты в каком классе?

— В шестом.

— Так по физике вы это проходили. Ты должен знать. Из-за этого ты и проиграл. Лыжи назад сносило…

— Он по физике знает только, как палки отнимать! — вмешался Филя.

— Вот тебе и аккуратные троечки! — подхватил Витя, на этот раз поддержав Филю.

— Да ну вас!

И поражение, и замечания Илюши, и насмешки остальных снова разозлили Женю. Он махнул рукой, присвистнул и сорвался с места. Остальные тоже стали кататься.

Обратно Женя снова поднимался с трудом. Он проявлял и ловкость и уменье, но лыжи проскальзывали. И вдруг подвернулись ему на пути салазки. Малыш в круглой тарбаганьей шапке, пыхтя, волочил их на взлобок. Салазки — широкие, самодельные, тяжелые. Лицо мальчика разрумянилось, глаза весело блестели из-под круглой тарбаганьей опушки.

Женя мог объехать малыша, но вместо этого он резко толкнул лыжей салазки, малыш от неожиданности выпустил из рук веревку, и салазки, шурша и звенькая по сухому снегу, скатились обратно на кайдаловский лед. Пытаясь догнать салазки, малыш потерял шапку; он заплакал, пряча голову в воротничок пальто. А Женя, будто ничего не произошло, продолжал взбираться на сопку.

— За что ты его! — налетел на него Илюша. — Что он тебе сделал?

— А пусть не попадается по дороге!

— Достань сейчас же салазки и шапку! — наступал Илюша.

— Вот еще! — ответил побледневший Женя и выставил кулаки.

В это время мимо них промчался Витя. Перескочив через овражки, Витя минутой позже уже нахлобучивал малышу шапку и совал ему в руки веревку от салазок.

— Ты в своей школе тоже маленьких обижаешь? — возмущался Витя.

— Охота была! Там сразу к директору попадешь! Он у нас строгий, — не спуская глаз с Илюши, отвечал Женя.

— А здесь можно, раз директора нет? — спросил Илюша.

— А может быть, ты здесь вместо директора? — снова с вызовом сказал Женя.

— Эх, ты! — с досадой ответил Илюша. — Неужели за тобой директор или вожатый по пятам должен ходить? Ты — в кино, и директор в кино? Ты — на лыжах, и директор становись на лыжи? Ребеночек какой! Того понять не можешь, что мы тебя, дурака, за дело и то не побили, а ты маленьких ни за что обижаешь!

— Нет, Илюша, не верю! — пропищал, оказавшись тут же, Филя. — Не верю, что у него способности выше среднего. Это он себя спутал с кем-то.

— Вот что, Женя, — сердито сказал Илюша: — иди к себе на Подгорную и катайся там на здоровье!

— А мне здесь нравится! — дерзко ответил Женя.

Он отошел к овражку, невдалеке от сосны, и стал кататься в одиночку. Но ребята видели, что он нет-нет, да и поглядывает в их сторону. Особенно, когда они собирались вместе, или скатывались с горы шеренгой, ухватившись за палку, как за шест, или играли в пятнашки…

На другой день Женя снова пришел на Кайдаловку. И снова катался в одиночку. И на третий день… А на четвертый день он не пришел. Не пришел и на следующий.

— Свистун-то обиделся! — запретил Филя.

— На Подгорной своей катается, — откликнулся Витя. — Вообще-то он не вредный, только занозистый очень.

Илюша промолчал. Он о чем-то думал.

Так и не появлялся больше Женя на Кайдаловке до конца каникул.

В первое воскресенье после каникул друзья снова встретились под старой сосной. Витя, который пришел раньше остальных и уже стоял на лыжах, сообщил:

— Этот… Женька-то Шестиперов, опять приходил.

— Откуда ты взял? — оживленно спросил Илюша.

— Малыши говорили.

— Опять кого-нибудь обидел?

— Нет. Они сначала от него врассыпную, а он никакого внимания, так никого и не тронул…

Друзья покатались с полчаса. Илюша все о чем-то думал.

— Может, там, на Подгорной, лучше, чем на Кайдаловке? — сказал он наконец товарищам. — Интересно бы там покататься!

Ребята взяли лыжи в руки и пошли вниз по улице Столярова. Спустились с железнодорожной насыпи, вышли на Аянскую — древнюю улицу Читы, где свыше ста лет назад жили жены сосланных сюда декабристов.

По темному снегу накатанного спуска, через Подгорную к Читинке, на разных салазках, как и на Кайдаловке, каталась детвора.

— Ну что, попробуем эту катушку? — спросил Илюша.

Съехали разок, другой.

— Ты что все головой вертишь? — спросил Филя Илюшу.

— Так. Интересно, — ответил тот. — Я здесь первый раз…

Они снова собрались съехать, как вдруг увидели мальчика, который тащил навстречу им не то сани, не то кресло — из каких-то гнутых труб.

— Это что у тебя за водопровод? — засмеялся Илюша.

— Ох, ты, «водопровод»! — обиделся малыш. — Это у меня санки-легковушка. Женька Шестиперов изобрел.

— Женька! — Мальчики взглянули друг на друга.

— А где же… Женька твой? — спросил Илюша мальчика. — Чего же он не катается?

— Некогда ему, наверно. — Малыш деловито пристраивал свою «легковушку». — А потом, он теперь на Кайдаловку больше ходит. — Малыш стал сзади на концы труб.

— А где он живет? — спросил Витя. — Можешь показать?

— Почему же не могу, когда его дом угловой, а мы через дом живем… А ну, берегись! — И он помчался на своих трубах, которые скользили по накату легко и красиво.

— Ну что, проведаем, что ли, Женьку? — спросил Илюша.

— Раз уж пришли на Подгорную, так почему же не проведать, — ответил Филя.

Едва подошли они к угловому дому, как прямо из-под ворот на них выскочил Джулька. Сперва было с лаем, потом вдруг уши навострил и мохнатым хвостиком вильнул — неуверенно, неохотно.

Мальчики прошли в ограду, Джулька за ними. Чуть ворчит, но не трогает. Ребята смахнули у крыльца снег с катанок и постучались.

Дверь отворила низенькая женщина с полным и приветливым лицом.

— Скажите, пожалуйста, Женя дома? — спросил, смущаясь, Илюша.

— Жени нет. Он за хлебом пошел.

Ребята было попятились, но женщина широко и гостеприимно раскрыла дверь:

— Заходите, ребята! Он скоро придет… Лыжи можете здесь, в сенях, поставить.

Они прошли в кухню, Джулька проследовал за ними. Женщина присматривалась к ребятам:

— Вы, должно быть, из школы?

Витя с Илюшей и подумать не успели, что сказать, а Филя уже выпалил:

— Ага, из школы… А вы Женина мама?

— Да, — улыбнулась женщина. — Что-то я вас раньше не видела.

— А мы… — опять за всех ответил Филя, — мы только недавно сдружились.

Илюша сердито взглянул на товарища.

— Да вы, ребята, раздевайтесь, проходите в комнату. Подождите.

Ребята сели, переглядываясь друг с другом, а Джулька заметался от стула к стулу; то ногу у Илюши понюхает, то руку Вите лизнет, то на Филю глаза выпучит.

— Удивляюсь, — сказала Женина мама из кухни: — на всех Джулька бросается, а вас не трогает.

— А нас… собаки любят, — отвечал за всех Филя, пряча от Джульки ноги под стул.

Женина мать, вытирая полотенцем тарелку, вошла в комнату. Она ласково взглянула на Илюшин комсомольский значок, ярко выделявшийся на белом свитере.

— Вы уж меня не проведете, — добродушно сказала она. — Интересуетесь Женей? Ничего, мы сейчас с отцом довольны. Режим соблюдает, по дому помотает. Вчера тоже из школы приходили — не жаловались…

— Это, конечно! — солидно начал своим тоненьким голоском Филя. — А то — хвать за палки! Разве это приятно? Или — малыши. Зачем обижать? И Илюша ему говорил: смазывать надо… И вообще… — Он осекся, заметив знаки, которые ему подавал Илюша.

— Малышей? Смазывать? — с недоумением спросила Женина мать. — Что-то ты, малый, запутался! — рассмеялась она.

В это время открылась дверь, и, ничего не подозревая, в комнату вошел Женя Шестиперов. Он взглянул на гостей, и булки чуть не вывалились у него из рук. Филя заерзал на стуле. Он явно испугался, что Женя их выдаст.

Но мать его ничего не заметила.

— Вот видишь, Женя, — сказала она, — опять к тебе товарищи из школы пришли… Перестал на Кайдаловку ходить, с уличными ребятами знаться — и учиться лучше стал, и грубостей от тебя не слышим. И чтобы с кем подрался — тоже не замечаем…

Женя покраснел, и ребята покраснели, не зная, что делать. А мать продолжала:

— Пожалуйста, можешь теперь с товарищами и на лыжах покататься. А потом приходите все чай пить.

Женя молча взял лыжи; мальчики поспешно распростились с его мамой и вышли все вместе.

Только они оказались за воротами, Филя с обидой произнес:

— Такая мамаша у Жени славная — и такие вещи говорит: «уличные»! Разве мы уличные?

Витя его поддержал:

— Если мы в разных школах учимся или на разных улицах живем, значит мы «уличные»? Все-таки есть еще несознательные родители!

А Илюша прямо обратился к Жене:

— Что же ты на нас наговорил? Что мы тебе плохого сделали? Это не по-честному.

Женя остановился, и ребята тоже.

— Ребята! — сказал горячо Женя. — Честное слово, я на вас не наговаривал. Я и родителям скажу, чтобы они так не думали. Вы — хорошие товарищи, и я хочу с вами дружить… Вот вернемся чай пить, и я все скажу. Посмотрите!

— Я не вернусь, — сказал Филя, — я не хочу чаю!

— «Чаю не хочу»! — передразнил его Илюша. — Врать не надо было. В какое положение нас поставил!

— Особенно… когда стал малышей… смазывать… вместо лыж! — давясь смехом, сказал Витя.

Глядя на него, засмеялись остальные.

— Ну-ка, Женька, покажи лыжи, — сказал вдруг Илюша.

Он осматривал их долго, придирчиво, будто ребята шли на спортивное состязание.

— Сухую лыжу смазывал?

— Как же… конечно, сухую…

— А с физикой наладилось? — спросил не без подковырки Филя.

Женя молча растопырил все пальцы левой руки и поднес ее к Филиным глазам.

Мальчики незаметно поднялись по улице Столярова, пересекли заснеженный сквер Якутской площади… Еще через несколько минут, перевалив сопку, они стояли у старой сосны. Внизу лежала Кайдаловка. Все так же искрился снег, все так же стыла сизо-дымчатая пелена над вершинами сосен, все так же звенели ребячьи голоса и мчалась на лыжах и салазках детвора.

— Хорошо у нас на Кайдаловке! — сказал Илюша.

И я, ребята, так думаю: для катанья на лыжах лучшего места, чем берег Кайдаловки, в нашем городе не найти.

Примечания

1

Кыштак — селение.

2

Таволожник — кустарник, растущий в горах Киргизии.

3

Чабан — пастух.

4

Жигит — молодой человек.

5

Терскей — северная, теневая сторона гор.

6

Кюнгей — южная, солнечная сторона гор.

7

Почтительное обращение к старшей женщине.

8

Овсюг.

9

Почтительное обращение к старшему.

10

То-есть опозорился.

11

Так киргизы подзывают овец.

Content

Виктор Иванович Баныкин, Тугельбай Сыдыкбеков, Андрей Павлович Шманкевич, Вахтанг Степанович Ананян, Жан Грива, Оскар Адольфович Хавкин
Здоровые, смелые!

Виктор Иванович Баныкин Мальчики

Тугельбай Сыдыкбеков Надпись на камне (из романа «Дети гор»)

Андрей Павлович Шманкевич Два капитана

Вахтанг Степанович Ананян Ашот-охотник

Жан Грива Весна у Белой дюны

Оскар Адольфович Хавкин У нас на Кайдаловке

Примечания