ВЫДАВАТЬ ТОЛЬКО ПО РЕЦЕПТУ

Перевод Е. Колодочкиной

I

Все началось в то 8 ноября, когда союзники высадились в Северной Африке.

Все произошло одновременно.

Два года не случалось ровным счетом ничего. И вдруг пошло событие за событием.

В начале недели я впервые переспал с Сюзанной, женой Жана Карриона, аптекаря. Теперь высадились союзники. Словно в деревне два цирка в один день раскинули свои шатры. Я не знал, в какую кассу завернуть. Я бы охотно взял билет на Сюзанну, но боялся пропустить войну; я боялся затмения, и это был дурной знак, но не смог бы сказать, кто — Сюзанна или война — затмит своей тенью другую.

На рассвете 8 ноября, когда Жорж объявил мне новость, с меня разом свалились два года.

Два года назад я прибыл в Мсаллах в мундире военврача. Отступление французской армии довело меня до Алжира. Сначала я намеревался добраться до Англии, но в больнице Мсаллаха было вакантное место интерна, и я остался в Мсаллахе.

Там я находился и теперь, и вот война сама пришла за мной.

В столовой интерната мы все собрались вокруг радиоприемника: Жорж, Рене и я, в полосатых пижамах каторжников, Люсетта и Эмма в длинных хитонах из трагедии. (Это Люсетта сшила нам пижамы из матрасного чехла; а ведь я говорил ей, что полосы должны идти вдоль, а не поперек.) Из трех каторжников самым натуральным был Жорж: толстый, лысый и бровастый. Что до Рене, тщедушного блондина с острым носом, то всем было ясно, что он, как и я, осужден по ошибке.

По радио объявляли о пунктах высадки, располагавшихся от Марокко до Алжира. С нашего места мы, взглянув в раскрытые окна, могли убедиться в том, что в Мсаллахе никакой высадки еще не состоялось. Домик интерната стоял над заливом, обрамленным рыжими горами. На большой портовой дамбе белели огромные буквы: ТРУД, СЕМЬЯ, РОДИНА. Вдали совершенно гладкое море было того же цвета, что и небо.

Жорж выключил приемник. Все заговорили одновременно; мы успели подготовиться.

— Я же вам говорил.

— Это было неизбежно.

— Этого следовало ожидать.

Послушать моих друзей, так все знали, что произойдет высадка союзников. Только я вот ничего не знал; могли бы и предупредить.

Конечно, о высадке было много разговоров, но то, что это случилось, стало неожиданностью. Я громко заявил, что поражен. В этот момент мне не на кого было опереться. Рене обнял Эмму за шею и засунул руку в вырез ее рубахи. Его волнение избрало точкой опоры плоть Эммы, плоть яркой блондинки, отражавшую свет.

Жорж посадил себе на колени Люсетту и говорил:

— Теперь я уверен, что немцы проиграют войну.

Черт побери! Я тоже был в этом уверен, но думал о том, что вот уже два года война идет без меня. От этого долгого мира у меня осталась тайная рана; я был инвалидом мира.

Два года! Интересно, на что же я потратил все это время? В памяти у меня остались только Жаклин, девушка, преподававшая гимнастику в муниципальном колледже, и Аннетт, удильщица, которая уходила с берега, бросив поплавок у дамбы, мелькая длинными белыми ногами и старой соломенной шляпой. Эти две женщины долгое время нравились мне, но я не торопил судьбу. Достаточно было того, чтобы кто-нибудь позвал меня с дороги, и я тотчас бросал Жаклин на пляже и шел за вновь прибывшим; а позднее, когда Аннетт кормила портовых рыбок, я насаживал червей на крючок ее удочки, и когда мне надоедало колоть себе пальцы, я садился на велосипед, не назначив следующего свидания. Стояла слишком хорошая, слишком жаркая погода.

С каждым днем я все больше цепенел, как арабы в городских садах, которые сбрасывают с себя вшей одну за другой, не убивая их. Тем временем война шла без меня, и именно тогда, когда она пришла за мной, я повстречал Сюзанну. Весьма некстати. Потерпев неудачу с миром, я мог упустить войну.

Жорж как раз говорил о том, чтобы идти добровольцами.

— Не будем торопиться, — сказал Рене. — Военкомат еще не открылся. Американцев здесь пока нет.

— Будут сегодня вечером, — отозвался Жорж.

Он был спокоен, с крепкими плечами, сидящий, как влитой, на своем стуле с Люсеттой на коленях. Она уже начинала таять. Словно тесто под руками булочника, она принимала форму под властными руками Жоржа. У нее было утреннее ненакрашенное лицо с припухлыми манящими губами — такое, какое мне нравилось больше всего.

— Как?! Ты хочешь меня покинуть?! — сказала она.

Чтобы сменить тему, я сделал вид, будто смотрю на часы, и объявил, что скоро в церкви начнется служба. Получилось.

— Да, правда, — сказала Люсетта. — Нужно идти одеваться, Эмма.

Когда девушки вышли, Рене сказал:

— Серьезные дела сегодня начинаются.

Затем, ни с того ни с сего, сбросил пижаму и голый встал передо мной.

— Как ты меня находишь? Эмма утверждает, что я слишком худой.

— Нормальный. Капризуля твоя Эмма.

Жорж, повернувшись к окну, глубоко вдыхал морской воздух.

— Ну, — сказал он, — война начинается хорошо. У нас будут славные денечки.

День высадки пришелся на воскресенье. Я был дежурным. Я пошел в больницу делать обход.

Если верить медсестрам, то все больные выздоровели.

— Как там шестой, после вчерашней операции?

— Хорошо. Что вы думаете о десанте, доктор?

Я думал, что из-за этого десанта шестому запросто дадут умереть.

В окно больницы тоже было видно море. Горизонт как горизонт, как во все солнечные воскресенья. Только надо привыкнуть к мысли о том, что за ним больше не лежит Франция. За ним лежали Америка, Англия, но не Франция.

В родильном отделении рожала туземная женщина. Я устроился у края кровати; смотрел, как рождается маленький арабчонок со смуглой кожей, носиком с горбинкой. Его волосенки начинали виться; мне он показался хорошеньким, я захотел сам перевязать пуповину. Я воспользовался этим, чтобы пощекотать его. В этот момент сирена, установленная на колокольне церкви, протрубила полдень, как обычно. В госпитале всплеснулась было паника.

— Тревога!

— Нет, полдень.

Полдень трубили, как тревогу. Я опаздывал. Я пригласил Сюзанну и Жана Карриона на обед.

Я вымыл руки. Медсестра держала полотенце. Это была новенькая, рыхлая блондинка робкого вида.

— Дайте мне, пожалуйста, несколько ампул морфия. Это для одной моей пациентки в городе.

Медсестра кинулась за ампулами; я сунул наркотик в карман и вернулся к интернату.

Люсетта и Эмма, в шелковых чулках, широкополых шляпах, возвращались из церкви. Каждая несла в руках небольшую коробку с пирожными.

Я осведомился о десанте:

— Есть новости? Кюре говорил об этом с кафедры?

Эмма, курносая, с ярким цветом лица, торжественным жестом сняла свою шляпу. Ее рыжие волосы взметнулись, как пламя.

— Кюре сказал, что все французы защищают общее дело.

Рене хмыкнул:

— Осторожный человек ваш кюре.

Люсетта разложила пирожные. Жеманно облизала язычком кончики пальцев и, изнуренная, рухнула на диван.

— Так что, обедать будем?

Вошла Сюзанна. Оглядела комнату. Это была ее манера здороваться. Она переводила с одного на другого свой веселый, глубокий взгляд, надежно укрытый за решеткой ресниц, взгляд-пленник, защищенный еще и узкой линией нескончаемых бровей. Она посылала вам свой взгляд с посольством, показывала свои мелкие зубки, высоко поднятый подбородок и волосы, свободно покрывающие плечи. И все. После этого рукопожатие ее мужа, казалось, не имело смысла.

Она подошла прямо ко мне. Ее платье в цветочек, свободного покроя, облегало ее тело лишь в некоторых местах, но отчетливо. Она попросила у меня что-нибудь выпить; я налил ей холодного белого вина, она выпила его залпом, встряхнула своими длинными волосами цвета красного дерева.

— Вы хотите пить?

— Да, с самого утра, я хочу отпраздновать высадку. Жан не давал мне пить; он увидел, что я счастлива, и лишил меня выпивки.

— Какой тиран.

В другом конце комнаты тиран разговаривал с Жоржем и Рене.

— В Оране стоит Иностранный легион; дело, кажется, серьезное.

— Он меня замучил совсем, — продолжала Сюзанна шепотом. — Представляете, теперь заставляет меня спать в ночной рубашке.

Сели за стол. Воскресный обед был изысканным. В столовой пахло одеколоном. На женщинах были браслеты с брелоками, время от времени цеплявшимися за скатерть, когда они орудовали вилкой. Мы не были встревожены, напротив, безразличны; близость войны нас раскрепостила. У нас не было никаких шансов избежать военных передряг; через окна, раскрытые на море, до нас доносились первые звуки войны.

Эмма накинулась на меня по поводу одной картины, которой я украсил стену в столовой. Это была фреска, выполненная в непристойных казарменных традициях; на ней изображалась Эмма, схватившаяся с похотливым ослом. Эмма не находила в картине никакого сходства с собой; она выговаривала мне за странно расположенные волосы в интимных местах. Рене встал на ее сторону.

— Уверяю тебя, нет у нее там волос.

Страсти разгорелись; с большим трудом Эмме помешали раздеться.

Когда пили кофе, над самой крышей пролетели два немецких самолета и ушли дальше вдоль берега.

Мы подбежали к окнам. Жан подошел ко мне, затянутый в свой белый пиджак, смуглый лицом и такой красивый, что я как будто почувствовал угрызения совести.

— Я завтра еду в Ифри за товаром для аптеки. Поедешь со мной?

Я не знал, что ответить: я спрашивал себя, поедет ли Сюзанна в Ифри. Если не поедет, то и я не поеду. Сюзанна заметила мое замешательство и объявила:

— Если поедешь в Ифри, то не забудь привезти мои перчатки, — сказала она мужу.

Меня просветили, я мог ответить. Я сослался на высадку союзников: «Я могу понадобиться в больнице; мне лучше сейчас не покидать Мсаллах».

Жан, казалось, был разочарован, но не настаивал и, поскольку Рене сел за пианино, пригласил Люсетту на танец. Жорж танцевал с Эммой.

— Ты думаешь, Жан ни о чем не подозревает? — спросил я Сюзанну.

— Нет. Если б подозревал, то поговорил бы об этом со мной. Он мне сказал однажды, когда рассердился: «Спи с кем хочешь, но только не с моими друзьями». — Сюзанна рассмеялась, от чего ее глаза удлинились и сощурились, затем добавила: — Можно подумать, будто я способна спать с кем угодно!

Я слегка коснулся пальцем ее гладкой руки:

— Потанцуем?

— Не сейчас; сейчас время сдержать твое обещание.

— Хорошо, — сказал я. — Пошли.

Сюзанна вышла из комнаты. Я вскоре пришел к ней в ванную комнату. Шприц был уже спрятан под ванной. Я сделал Сюзанне укол, быстро поцеловал ее в бедро и подтолкнул в коридор.

Если бы я не сделал Сюзанне укол, она сделала бы его себе сама; так я себя успокаивал.

Я был один. В окно ванной комнаты сквозь некрашеные занавески просачивался белесый свет, отражавшийся от стен с трогательной мягкостью. Ветер за окном был солнечным, одним из тех счастливых ветров, которые бороздят море, надувают паруса. Мои губы хранили воспоминание о теплой коже, гладкой, как галька на залитом солнцем пляже. У меня закружилась голова; руки и ноги налились тяжестью, в животе вдруг зародилась острая, нестерпимая радость.

Я снова наполнил шприц. Такой необычный день оправдывал необычное поведение. Я и себе сделал укол — первый.

* * *

С Сюзанной я познакомился как-то на крестинах.

Наша общая знакомая де Сезэн, чей муж владел большим сельскохозяйственным угодьем под Мсаллахом, ни с того ни с сего обратилась. Она окрестила троих своих детей в один день. За обедом после тройного крещения я оказался за столом напротив Сюзанны. Она мало говорила и много улыбалась; но ее сдержанность, в которой угадывалось крайнее внимание, выражала сосредоточенный и тонкий выбор. Я долго разглядывал молчаливую Сюзанну с треугольным, немного жестоким лицом. Иногда между ее губками бегло высовывался кончик языка. Тогда она напоминала мне лисичку. Без всякого сомнения, она выбирала; она спрашивала себя, кого она слопает. И она собиралась выбрать меня, я был в этом уверен. Эта лисичка цвета красного дерева подстерегала меня. Кстати, непонятые женщины всегда выбирали меня. У меня, наверное, лицо человека, которого повстречали слишком поздно.

Однако в первые две недели после высадки не произошло ровным счетом никаких изменений. В Мсаллахе ждали союзников. Они запаздывали. На перекрестках улиц установили пулеметы. Легион бойцов[1] — каждый боец был экипирован длинноствольным ружьем и одеялом — подкреплял собой регулярные войска. Правительство утверждало, будто воюет с американцами. Но никто не хотел этому верить.

С возвышенности, на которой находился интернат, у маяка над портом, я ждал, пока все то, что длилось два года, начнет разлаживаться.

Каждый день после обеда Сюзанна приходила ко мне в комнату. Она шла по лесистому склону, у края которого стоял интернат, и входила с балкона. Никто ее не подозревал. Я вешал на дверь комнаты табличку: «Меня нет». Эту табличку я мог бы с таким же успехом повесить себе на спину. Меня не было вообще. Как в антракте, пока меняют декорации, люди выходят, положив плащ на свое место, я вышел, пока война не превратится во что-то отчетливое. С самого 8 ноября от меня оставался только плащ.

На самом деле я был только для Сюзанны. Я восхищался тем, как быстро обновляется мое желание, когда она рядом. Если я отвлекался хоть на минуту, то в следующую минуту рядом со мной была уже нетронутая Сюзанна, которая словно воспользовалась моим отсутствием, чтобы восстановить свою девственность. Меня снова очаровывали все ее знакомые черты: более смуглый оттенок кожи на бедрах, изгиб грудей, бесстыжие уши, вечно прикрытые волосами.

Я иногда говорил ей:

— А ты думала о том, что из-за этой войны мне вскоре придется уйти от тебя?

На это она всегда отвечала уклончиво; она не давала увлечь себя; она сражалась только на своей территории. Она запрещала себе говорить о любви. О любви она могла только кричать. Она была как те прорицательницы, которые говорят только по вдохновению и которых надо предварительно разогреть над огнем.

Я порой удивлялся ее безупречному здоровью, которому словно не вредило хроническое злоупотребление наркотиками. Я спрашивал себя, не ошибается ли Сюзанна относительно собственных пристрастий, не выдумала ли она себе порок, ей не свойственный.

Однажды я спросил у нее, каким образом она подхватила эту привычку. Она просто ответила:

— От одного врача, которого звали Мишель, как тебя.

Я возмутился. Мне показалось гнусным, что этого подлеца звали так же, как меня.

— А твой муж знает?

— Мне кажется, он о чем-то подозревает. Он всегда тщательно запирает шкафчик с токсинами. Мне ни разу не удавалось застать его врасплох.

Глядя на тело Сюзанны, такое крепкое, так ладно сбитое, я успокоился. «Вообще-то не так уж страшно все это, как кажется», — подумал я.

Я снисходительно ввел Сюзанне наркотик, о котором она меня просила; затем, чтобы не остаться в одиночестве, уделил и себе небольшую дозу, как дают детям сироп, чтобы сидели спокойно, пока родители пьют аперитив.

После укола, через какое-то время, невидимая рука сжимала мне затылок; другая железная ладонь стискивала мои челюсти. На мгновение я весь съеживался, голова моя гудела; затем, постепенно, державшие меня руки разжимались, выпускали меня, как пальцы выпускают перо; я тихо падал сам в себя, но более вялый, размякший, чем ранее. Словно все узлы, обеспечивавшие мое единство, узлы моих суставов, но также и моей мысли, моего внимания, памяти, вдруг развязались. Мои заботы сваливались к моим ногам. Сюзанна у меня под боком плакала. Морфий наводил на нее грусть, но грусть приятную. Кожа ее становилась воскового цвета, на тонко вылепленном лице с круглыми и полными щеками обострялись скулы. На этом обезоруженном лице скулы казались двумя шишками.

Она говорила мне о своем воображаемом ребенке. Всегда одно и то же.

— Почему ты плачешь?

— Я думаю о вещах, которые бередят мне душу; я говорю себе, что, может быть, с тобой бы я могла иметь ребенка.

— Может быть. Но это не слишком прилично. Если бы я сделал тебе ребенка, значит, я сделал бы его и Жану.

— Так ему и надо. Раз он один его сделать не может.

Я не испытывал беспокойства. Мир заканчивался строго у контуров моего тела.

Однако по ночам, когда мне не спалось, я иногда испытывал краткие уколы тоски. Я кричал себе: «Стоп! На этом и остановись!» Но тут меня брал за душу запах Сюзанны; его всегда хранила моя подушка. Здесь лежала голова Сюзанны, судорожно перекатываясь справа налево, все больше зарываясь в кипу волос. Это воспоминание о Сюзанне успокаивало меня, как успокаивало меня ее присутствие.

Однако мне случалось забегать к ней сразу поутру. Мне приходилось проходить через аптеку. Она располагалась на углу двух улиц, напротив маленького густого скверика, огороженного решеткой.

Жан был в своей лаборатории, в белом халате, застегнутом сбоку у шеи, на манер парикмахера. Когда я однажды обратил на это внимание, он ответил мне:

— Надо нравиться. Женщины предпочитают аптекарю парикмахера.

Женщины последовательно накладывали на Жана отпечаток своих вкусов. Одна побудила его носить тонкие усики, другая — ботинки с высовывающимся язычком. Он возвышался над этими аксессуарами, бесстрастный и чистый, как статуи святых, которые наряжают на праздники.

Жан оказывал мне дружеский прием, но я был настороже. Обычно я сразу начинал обсуждать новости. Каждый день они становились все серьезнее. Сначала союзники, которых ждали с моря, прибыли посуху. На улицах видели их грузовики и танки. В конечном счете в Мсаллахе не раздалось ни единого выстрела.

— Защитников города направили не в ту сторону, — говорил Жан. — Они вернулись в свои казармы, но скоро снова оттуда выйдут. В конце концов решатся воевать с немцами.

— Когда мы выступаем?

— Скоро. Уже начали призывать некоторых запасников.

— Тем лучше. Мы поедем в Тунис.

Затем я осторожно осведомлялся о Сюзанне.

— Она у себя в комнате. Собирается.

Мои визиты к Жану, хоть и дружеские, оставались официальными; мои визиты к Сюзанне, хоть и официальные, оставались тайными. Так было, наверное, потому, что аптека выходила на улицу, тогда как квартира, где жила Сюзанна, не выходила никуда.

Квартиру в конце длинного коридора, загроможденного бутылями и пустыми ящиками, отделяли от жизни аптечные запахи. Глубже уходящая в дом, чем рабочая комната Жана, она освещалась маленькими окошечками под потолком.

Спальня без окон выходила в ванную комнату. Сюзанна жаловалась, что никогда не знает, какая погода на улице.

— Какая погода? Где Жан?

— Погода хорошая. Жан в аптеке.

За дверью ванной комнаты находилась ванна на когтистых лапах, волочащая пузо по полу, как такса.

— Единственное животное в доме, — говорила Сюзанна.

— Ты здесь моешься?

— Я здесь скучаю. Когда мне уж очень скучно, я моюсь; тру себя пемзой. Посмотри, какие у меня гладкие локти. Я часто скучаю.

— Я тоже.

Я целовал Сюзанну. Мы возвращались в аптеку.

— Ну вот, мы готовы.

Жан снимал халат. Мы уходили в Азру, маленький рыболовный порт рядом с предместьем Мсаллаха: поселковая площадь, загроможденная сетями и лодками, и поселок, включая колокольню, поднимавшийся по горному склону. Гора там отвесно уходила в море.

После купания мы часто обедали под деревьями, в баре финикиян. Ветром вздувало скатерть; под столом бродили куры. К моему колену прикасалось колено Сюзанны. Еще стояло лето.

Однажды вечером заведующий почтой в больнице вручил мне три письма, по письму для каждого из интернов. Я раскрыл то, что было адресовано мне. Это был приказ о призыве на военную службу: «немедленно явиться в управление военно-медицинской службы в Ифри». Мне пришлось перечитать письмо несколько раз. Давно ожидаемое событие так поразило меня, что глаза мои словно затуманило.

Моя любовь к Сюзанне сжалась во мне в комочек, и я, словно потеряв чувство глубины, не смог бы сказать, была ли то большая любовь, если взглянуть на нее издалека, или жалкая любовишка, если взглянуть на нее вблизи. Я почувствовал, что сильно краснею, и когда схлынула волна стыда, решил, что я спасен.

* * *

Я во второй раз уходил на войну.

Накануне отъезда в интернате был роскошный ночной праздник. Жорж пригласил всех наших друзей.

На рассвете в столовой остались только я и Рене. Рене уже несколько часов играл на пианино. Эмма спала на диване, подложив белые руки под рыжую голову.

Я принялся собирать посуду; вся мебель была уставлена ею. Я все убрал на место. Эмма на диване была не на своем месте.

— Может быть, уложить твою Эмму в постель?

— Нет, ей и так хорошо; налей мне выпить, — сказал Рене.

Он пил, продолжая играть левой рукой. Я стал подметать коридор. У меня было печальное настроение уборщицы. Жан и Сюзанна спали, обнявшись, в комнате, которую им уступили на одну ночь. У Жана была огромная борода цвета красного дерева из волос Сюзанны. Я потушил свет, закрыл дверь. Жорж в своей комнате спал с Люсеттой, но не на кровати, а на ковре. Я закрыл дверь. Чужой сон наводил на меня грусть. В этом доме я засыпал всегда последним. Я не жил в интернате, я его посещал. Приливами и отливами обитателей меня сносило в сторону, как хромые стулья, пианино и бар (буфет Анриде, треснувший посередине).

В этот час я сел на мель; я думал о Сюзанне, уснувшей в объятиях своего мужа.

Раздался шум далеких взрывов. Рене взял меня за руку:

— Гляди: конвой!

Над морем было еще темно; на горизонте виднелись вспышки.

С рассветом первый союзнический конвой вошел в порт, встреченный немецкими самолетами. Прошла короткая, очень сухая бомбардировка, словно летняя гроза, которая успевает только взволновать вам кровь.

Спящие в интернате и ухом не повели.

Я привел в порядок свою одежду. Сложил в ящик разноцветные рубашки, пляжные брюки. Заполнил пустоты старыми газетами, газетами времен разгрома, сообщающими о войне на второй странице. Я бросил свою одежду побежденного. Я снова чувствовал себя решительным, оптимистичным. Двухлетнее поражение, молчаливое поражение, наряженное в яркие цвета, придавало мне уверенности. Первый отъезд, в 1939-м, был ложным отъездом; поражение — ложным поражением. Во Франции есть национальный обычай: побеждать в два приема. В иезуитском колледже, где я учился, один монах так объяснял «чудо на Марне»[2]: в небе явилась огромных размеров пресвятая дева и напугала немцев. Эти американцы, чьи великолепные грузовики уже несколько дней проезжали по предместьям Мсаллаха в восточном направлении, похоже, серьезные люди. Наконец-то мы будем воевать с серьезными людьми.

В одном из ящиков моего шкафа я нашел портрет Сюзанны. Своим ломким почерком Сюзанна написала под фотографией: «Моему дорогому мужу».

— Я подарила этот портрет Жану, — сказала она мне, — но он никогда не смотрел на него; тогда я забрала его обратно.

И портрет пригодился мне. Он отслужил два срока. Я положил его в карман.

После полудня мебель была отодвинута к стенам, а женщины сидели небольшим табором на чемоданах посреди столовой. Чтобы не нести самые громоздкие шляпы в руках, они надели их на головы и похвалялись ими.

— Последний раз я надевала ее на свадьбу Луизы, — говорила Люсетта.

Мы, мужчины, поправляли перед зеркалом черные офицерские галстуки.

Я в последний раз присел к бару Анриде. От портупеи у меня стесняло дыхание, красное кепи давило на лоб. Я испытывал от этого ощущение неудобства, острое чувство беспорядка. Каждая распахнутая дверь в доме кровоточила вешалками и пустыми бутылками. Мне хотелось собраться, возвыситься над своим отъездом, чтобы охватить одним взглядом то, что я покидал. Но нет! Разрыв происходил маленькими толчками. Я цеплялся за скромные и неменяющиеся предметы: бар, настенный календарь, оливковую ветвь, заглядывающую в окно. Мне хотелось схватить все, но, как во время пожара люди убегают, сунув под мышку стенные часы и оставив деньги в ящике, драгоценности на камине, я в панике уносил лишь второстепенное. Главное я наверняка забыл.

Сидевший рядом Жан Каррион проходил со мной мою роль:

— Немцев ждет разгром.

— Да, их ждет разгром.

— Победа близка.

— Да, это так, мы ее уже празднуем. Я надел черный галстук, девушки — парадные шляпы.

— Тебе повезло, что ты уезжаешь. Я вот остаюсь; неблагодарная роль.

— Ты — суфлер, друг бойца; это полезная роль. Но вообще-то странно, что ты не едешь.

— Они, наверное, забыли внести меня в список; но это лишь отсрочка. Придет и мой черед.

Жан протянул мне коробку:

— Вот, ампулы, о которых ты просил.

Я положил коробку в карман вместе с фотографией Сюзанны.

Больничный грузовичок стоял у дверей. Мы запихали в него наш багаж. Начальник больницы обеспокоился прибытием; он сказал несколько подобающих случаю слов. Затем мы все пешком пошли на вокзал.

Я шел рядом с Сюзанной; Жан — впереди нас, болтая руками.

— Подумать только, что его могли бы мобилизовать прежде тебя, — прошептала Сюзанна.

— Чего ты хочешь! Я должен был подать пример. В конце концов я всего лишь гость; мне нужно было уйти первым.

Я говорил сухо, стесненным голосом. Отъезд меня высушил. Однако я замедлил шаг, чтобы остальная компания оторвалась от нас. Я бегом вернулся в интернат, таща за собой Сюзанну; я поцеловал ее на кухне, в единственном помещении в доме, на котором не отразился отъезд. Там жила бессмертная кухонная утварь, ничейные вещи, которые всегда найдут себе хозяина. Я мечтал об идеальном поцелуе, но меня била дрожь. Наши зубы стучали друг о друга; поцелуй вышел костлявым. Я был не взволнован, но возбужден; мои волнения умчались далеко вперед меня; я не поспевал за ними. Сюзанна тоже дрожала; лицо у нее стало еще меньше, волосы еще длиннее.

Мне было нечего сказать. Я достал из кармана коробку с ампулами:

— Положи себе в сумочку, это тебе.

— А ты, ты разве себе не оставишь?

Я пожал плечами. Я-то уходил на войну.

— Надо спешить, нас будут искать.

Я прошел через город под руку с Сюзанной. Несколько раз я чувствовал, что краснею. «Это мне от мундира неловко, — подумал я, — я от него отвык». Я отдал честь какому-то капитану и воспользовался этим, чтобы высвободить свою руку у Сюзанны. Мне было неприятно показываться на люди с хорошенькой женщиной, зато я без всякой неловкости прогулялся бы с бесформенным волосатым чудовищем; зависти я боялся больше жалости.

Друзья ждали нас на привокзальном дворе, разбившись на парочки, уже настолько отдалившись друг от друга, что их нельзя было охватить всех одним взглядом: Жоржа и Люсетту, Рене и Эмму. Жан был один; рядом с ним пустовало место Сюзанны. Я почувствовал, что надо с ним заговорить, сказать ему что угодно, чтобы усыпить его подозрения.

— Я забыл одну вещь, — сказал я. — Я так и не дорассказал свою жизнь твоей Сюзанне, осталось совсем немножко, нам не хватило одного дня. Сюзанна — мое доверенное лицо.

— Неужели?

— Да, я ей полностью доверяюсь.

— Это ты зря, у нее ветер в голове.

Жан взял под руку жену, но тотчас и меня тоже, что меня успокоило. Можно было подумать, что мы вот так, под ручку, отправимся сейчас в дальний путь. «Интересно, петь будем? — подумал я. — Мы тут выстроились, как паломники, как бойскауты». Эта мысль заставила меня задуматься о моей славе. Мне вдруг захотелось, чтобы отъезд удался, чтобы потом могли сказать: «А вообще-то Мишель был хороший парень». Я делал вид, будто уезжаю на край света, говорил тоном путешественника, который, перебоявшись сам, теперь старается лишь успокоить своих близких. Но мысленно я прикидывал, чем пронять каждого из остающихся, чтобы окончательно оставить по себе неизгладимое воспоминание. В мыслях я, перебежав пути, крепко целовал каждого, кто оставался.

Отъезд застал меня врасплох. Я оказался спаянным с уезжающими. Уезжающие, уцепившись за двери вагонов, образовали единую стену, уже спрессованную скоростью. Остальные, на перроне, только раскрывали слабые объятия, махали руками. Чувствовалось, что остающиеся, став чужими друг другу после нашего отъезда, еще дойдут вместе до первого перекрестка, до первого предлога к расставанию. А потом город покажется им слишком маленьким, чтобы можно было не пересекаться.

Вокзал переходил в длинный туннель. В темноте туннеля меня вдруг озарила вспышка памяти. Ах! Я знал, что забыл главное: Сюзанну.

* * *

Вершины гор, окружавших Ифри, терялись в облаках. Сегодня первый дождливый день в сезоне. Ифри был построен на высоком наклонном плато; по улицам текла желтая вода. По переулкам старого перенаселенного города шлепали босыми ногами арабы.

Управление военно-медицинской службы находилось в старом городе, в конце тупика. Нас провели в кабинет полковника медслужбы, очень строгий и холодный. У меня был насморк. У Жоржа и Рене покраснели глаза. Все мы были плохо выбриты, плохо спали в приемном пункте; жались от холода.

Полковник за столом старинной работы делал вид, будто пишет; он словно не замечал нас. Потом он еще притворился, будто ищет на столе какую-то бумагу, и наконец решился поднять голову, показать вытянутую изогнутую линию профиля и выпуклый глаз. Он держал голову набок, как птицы.

— Запасники, — сказал он. — Сразу видно. Как зовут? Откуда?

Секретарь, молодой человек в пыльнике, сидевший за столом в сторонке, вписал наши фамилии в журнал.

— Один из вас останется здесь, в военном госпитале в Ифри, — сказал полковник. — Это… Рене Бюрже. Мишель Лувьо отправится в 28-й полк спаги[3], очень хороший полк, стоящий в Тунисе…

В этот момент полковника прервал звонок телефона; он снял трубку.

Мы, все трое, стояли по стойке «смирно». Я заметил, что стою несколько позади и подравнялся по своим товарищам. Пока полковник говорил по телефону, у меня в голове проносились короткие мысли, словно фразы из букваря: «Я — спаги. У полковника пять нашивок». Мое будущее меня больше не заботило. В руках своего начальника я чувствовал себя таким же бессильным, как под машинкой парикмахера, брившего мне затылок.

Полковник повесил трубку, снова обратил к нам свой профиль.

— Начнем сначала, — сказал он. — Рене Бюрже приписан к военному госпиталю в Ифри, Жорж Паре — к 28-му полку спаги. Все.

— А Мишель Лувьо? — спросил секретарь. — Куда вы направите Мишеля Лувьо, господин полковник?

— Я его отпускаю. Он возвращается в Мсаллах. Меня попросили из префектуры оставить одного интерна в больнице в Мсаллахе, по крайней мере на время. Мы призовем Лувьо позднее.

Кабинет полковника выходил на мавританский дворик, обрамленный арками с разноцветной мозаикой. Дождь отвесно падал на двор. Мы некоторое время нерешительно стояли под арками, словно у выхода из кино, когда идет дождь.

— Получается, что уезжаю я один, — сказал Жорж.

— Да, ты теперь спаги, — ответил я. — Я тоже им был, но только одну минуту. Будет чем похвастаться, вернувшись в Мсаллах. Будет чем народ посмешить.

— Не каждый, кто хочет, может воевать, — сказал Рене. — Не так уж просто пробиться на войну. Ты вернешься в Мсаллах, снова откроешь интернат, по крайней мере мы будем знать, куда ехать в отпуск.

— Может быть, ты сможешь взять к себе Люсетту и Эмму? — обратился ко мне Жорж. — Сохранишь их для нас.

— Ну уж нет! Нет! Это невозможно.

— Почему? Они тебе не помешают. У тебя нет любовницы.

— А если будет? Тогда ваши подружки станут меня стеснять. Это невозможно.

Я был не в настроении позволить стеснять себя кому бы то ни было. Сюзанна прежде всего; только Сюзанна! Судьба вновь бросала меня в объятия Сюзанны, ну так что ж! К черту совестливость! На войне я не нужен, ну и плевать! А Сюзанне я еще нужен.

У меня было такое же состояние духа, как у нервного человека, который, по неловкости порвав шнурок на одном ботинке, нарочно рвет и второй, принужденно смеясь. Как люди, которым не принесли успеха заказанные мессы, начинают молиться дьяволу, лишь бы только досадить доброму боженьке, я решился погубить себя дурным настроением и дурными намерениями. Я вульгарно решил, что уж попользуюсь я Сюзанной!

В конце концов я все-таки успокоился. Днем на какое-то время мне удалось побыть одному. Я сидел в большом кафе целиком из стекла, этаком аквариуме на краю тротуара. Рядом со старым городом начинался новый, с пустынными улицами бетонных домов. В этом квартале дождь казался мокрее, прохожие пользовались зонтиками. Я подозвал официанта, попросил принести мне расписание поездов.

Уже завтра я поеду обратно в Мсаллах. Ничего в этом ужасного нет. Судьба возвращает мне Сюзанну; в общем, это не столь уж неприятно. Война переносится на потом; ну что ж, подожду рядом с Сюзанной, пока за мной снова не придут. Богу богово, черту чертово, Марсу марсово.

Отныне я буду остерегаться сам себя. Я начну жить по-другому: я буду работать, читать, тратить на Сюзанну два часа в день, не более.

Сквозь стекло я увидел Жоржа и Рене, пересекавших улицу, направляясь прямо ко мне. Возможно, они не заметили, что нас разделяет стекло. Я знаками дал им понять, что вход в кафе с другой стороны.

— Все улажено, — сказал Жорж. — 28-й полк спаги — на тунисской границе. Завтра я уезжаю.

— Ну и навьючился же ты. Что ты берешь с собой?

— Я купил рюкзак, мы будем сражаться в горном районе.

Рене приуныл; Ифри ему не нравился; он хотел бы уехать в Тунис. Я попытался его утешить: «А я разве туда еду?»

Мы заказали грог погорячее и пили его маленькими глоточками. Жорж издал удивленное восклицание.

— В чем дело?

— Та девица на улице, в белом платье.

— Это дурочка, — сказал Рене. — Гуляет под дождем в летнем платье.

— Красивая девушка, — сказал Жорж.

Он поднялся. Его всегда подбрасывало, когда в зоне досягаемости проходила женщина; он тогда шел за ней, как лунатик, выставив руки вперед. Мы поспешно вышли из кафе. Девушка остановилась перед магазином. Повернувшись спиной к витрине, она внимательно вглядывалась в прохожих, словно хотела их узнать. Прохожие смотрели на нее. У нее были голые руки и ноги. На темной улице она сияла, как вывеска; она изображала лето, но на ней не было никакой надписи, никакой рекламы; на груди не висело рекламного щита.

— Какая хорошенькая! — сказал Жорж.

Я заметил, что она высокая; я был выше своих друзей.

Дождь полил с удвоенной силой. Чтобы укрыться от него, нам пришлось пробежать пятьдесят метров до магазина. Жорж спрятался под крышу рядом с девушкой. Та не выглядела расстроенной, была хорошо причесана, стояла прямо, прижимая сумочку к груди.

Она взглянула на нас — сначала внимательно, потом безразлично. Наверное, она не нас ждала. Я не решался с ней заговорить. Я ограничился тем, что пару раз пихнул Жоржа, как ворошат щипцами уголья, чтобы разгорелся огонь. Рене рассматривал вещи в витрине — пуговицы и позументы.

Когда Жорж заговорил с девушкой, я не узнал его голоса. Это был наисладчайший голос, которого мы от него не слышали. «Она даст ему пощечину, — подумал я, — мы все опростоволосимся». Но нет, никакого насилия. Она сказала, что ее зовут Генриеттой; она никого не ждет; она гуляет; она согласна погулять с нами, но надо переждать дождь.

— Нам как раз нужен зонт, — сказал Жорж. — Пойдемте с нами, вы поможете нам выбрать.

Мы вошли в специализированный магазин. Генриетта попросила показать дешевые зонты.

— Нет, нам нужен красивый.

Она остановила свой выбор на зонте с ручкой из красной кожи. Продавщица утверждала, что вещь прочная, и это окончательно нас убедило. Я хотел заплатить, но Жорж и слышать об этом не хотел. Рене даже не достал бумажника, чувствовалось, что он нас не одобряет. Однако немного позднее, в кино, он купил для Генриетты карамельки. Он сидел с краю; карамельки Генриетте передал Жорж, так что получилось, будто это Жорж ей их презентовал. Когда начался фильм, Генриетта надела очки, которые украдкой вынула из сумочки. Я следил за руками Жоржа; по счастью, действие фильма разворачивалось высоко в горах и отсветы снега освещали зал.

Мы поужинали в казино. Генриетта не говорила о том, что ей надо домой. Никто из нас не намекал на будущее. Можно было подумать, что вся наша жизнь заключалась в этом вечере, что у нас не было ни прошлого, ни будущего, настолько расплывчаты были наши слова. Но каждый, кроме себя, думал и о будущем.

После ужина оркестр заиграл легкую музыку. В толпе было несколько американских офицеров в плотном окружении; они встали и спели «Марсельезу», на что публика, не зная американского гимна, ответила: «Боже, храни короля». Наконец, в полночь несколько раз погас и зажегся свет, швейцар с галунами похлопал в ладоши, выпроваживая публику. Жорж вызвал гардеробщика; зонтик появился одновременно с нашими плащами. Возник вопрос, кто из нас троих предложит свой плащ Генриетте. Она приняла плащ Рене; Жорж аж побледнел.

Мне стало тоскливо. Улица была последней границей тишины. Это была улица без света; едва угадывались деревья и скамейки по краям тротуаров. Жорж спросил: «Куда идем?» Он обращался к Генриетте.

— Куда хотите, — ответила она таким спокойным голосом, что я вздрогнул.

Весь день она говорила о ничего не значащих вещах с таким спокойствием, что казалось невозможным задать ей вопрос. Теперь было еще хуже. После ее ответа второй вопрос был немыслимым.

Жорж толкнул меня кулаком. Рене в темноте пожал мне руку. Я чувствовал «связь» со всех сторон, так невидимый в ночи корабль получает сигналы с земли.

— Пожалуйста, подождите нас, мы на секундочку, — сказал Жорж.

Он утащил в сторонку меня и Рене. Генриетта осталась одна; мы не боялись ее потерять. Ее белое платье светлым пятном маячило в темноте.

Посовещавшись, мы вернулись к ней. Впервые у нее был смущенный вид. Она запахнула на груди плащ Рене и молчала до самой гостиницы. Я хотел, чтобы все было как полагается; мы выбрали отель «Амбассадор», лучший в городе. Жорж потребовал номер с ванной, ему вручили ключ, который он вручил Генриетте. Мы сняли наши красные фуражки в знак прощания, и этот непривычный для нас жест достойно увенчал наше изысканное поведение. Генриетта спала в гостинице одна.

А мы провели ночь в приемном пункте, как накануне. По дороге туда Жорж говорил о том, как бы отложить на день его отъезд в Тунис.

— В конце концов спаги меня подождут; один день ничего не решает.

Рене запротестовал:

— Я был уверен, что все это добром не кончится. Тебя объявят дезертиром, засадят за решетку. Хорошенькое дело!

— Рене прав, — сказал я. — Ты должен ехать. Я займусь Генриеттой. У меня идея. Я увезу ее в Мсаллах, сделаю из нее медсестру. У нее наверняка есть способности, она сказала, что любит животных.

— Думаешь, она согласится?

— Конечно. Она делает все, что хочешь, надо только говорить погромче.

У Рене был озабоченный вид.

— Это все очень серьезно, — сказал он.

Я вернулся в Мсаллах. Генриетта приехала со мной. Мы прибыли ночью. На вокзале нас никто не встречал. Накануне сильная бомбежка искарежила привокзальный квартал. Фасады домов поизносились в мое отсутствие; с них свисали ставни. Железные жалюзи на магазинах вздулись. Мне показалось, будто мое отсутствие было долгим; я не смог бы сказать, сколько оно продолжалось; вокзальные часы потеряли стрелки.

Именно в этом месте я в последний раз видел Сюзанну. Возможно, она постарела, как фасады домов, возможно, уехала отсюда. Я уже грустил над воспоминаниями двухдневной давности.

— Справа море, — сказал я Генриетте. — Когда будет хорошая погода, искупаемся.

Она улыбнулась изнутри, не шевельнув ни единым мускулом. От радости лицо у нее просияло. Она несла чемодан старинной цилиндрической формы и свой зонт с красной рукояткой.

— Не наступите в лужу, — сказала она мне. — В шоссе выбоина. — Затем добавила: — Тепло здесь.

— Да, морской климат. Дождь мягкий. От него апельсины хорошо растут.

Мы поднимались в темноте по нескончаемым лестницам между оградами домов, которые вели от центра к больнице.

Консьержка не удивилась, увидев меня, ее толстое бледное лицо было неспособно к выражению удивления. Волоча ноги с набухшими венами, она принесла в интернат простыни и одеяла.

— Вот мой дом, — сказал я очень громко.

Мой голос эхом пролетел по комнатам; на смену шуму путешествия пришла гулкая тишина прибытия. Я наступил на осколки стекла:

— Надо же, окна разлетелись.

Генриетта захотела тотчас лечь спать; она устала. Оставшись один, я подсел к бару на свое привычное место.

— Ну вот, — произнес я вслух.

Изо рта у меня вырвалось облачко пара. Скоро я замерз. Я принялся ходить по дому, открывая одну за другой все двери, кроме комнаты Генриетты. Я провел перекличку отсутствующих: Жоржа и Люсетты, Рене и Эммы, себя и Сюзанны. Вот кухня (в раковине затычка) и ванная (я заглянул под ванну). Коридор казался слишком ярко освещенным для такой тишины. Словно пустынный коридор на корабле, когда ты просыпаешься ночью и идешь на палубу посмотреть, какая погода. Погода была плохая. Плавание обещало быть опасным.

Я подошел к двери Генриетты и прислушался. Она спала, не подозревая об опасности, не зная, что мы потерпим кораблекрушение. Я чуть было не разбудил ее, но урезонил себя, загнал свой страх поглубже внутрь. У меня на попечении была живая душа. До сего дня я подбирал только кошек, собак и ни разу живую душу. Я не стал будить Генриетту, вернулся в столовую, открыл чемодан, чтобы достать пижаму. Под бельем металлически блеснула коробка для шприца. Я вдруг испугался. Я огляделся в этой большой пустой комнате с непристойными картинами, окнами, выставленными войной. Я вдруг перестал понимать, что я здесь делаю, посреди войны, что означают этот шприц, эти мерзкие картины, а в соседней комнате — эта девушка, которой я не знаю.

Я вошел к себе в комнату, хотел закрыть дверь на ключ; ключ исчез. Прежде чем лечь в постель, я придвинул к двери шкаф.

* * *

Сюзанна не постарела и не уехала. Как и раньше, она каждый день приходила ко мне в комнату. Прячась от Генриетты, она, как и раньше, приходила через рощицу, по большому склону под интернатом.

Из-за непрекращающихся бомбежек Жан снял для жены небольшой домик в трех километрах от города. Он не хотел, чтобы его жену убили, считал нелепым положение вдовца.

— Я всегда отказывался носить обручальное кольцо, — сказал он мне как-то раз, — и мне было бы еще неприятнее прицеплять черный бант на отворот пиджака.

Так что Сюзанна жила за городом. Каждый день она приходила в город якобы за покупками. Каждый вечер, уходя от меня, она уносила корзинку с провизией, которую я поручал утром купить для нее интернатской прислуге по списку, оставленному Сюзанной накануне.

Мой отъезд был ложным; вскоре мне уже казалось, будто я и не уезжал. Только Генриетта напоминала о моем непродолжительном путешествии. Я мог бы написать у нее на лбу: «На память об Ифри, 28-й полк спаги». Генриетта была моей памяткой о войне; я так и объяснил Сюзанне.

— А ты иногда целуешь ее, эту твою памятку о войне?

— Никогда, даже руки ее не касаюсь.

— Обещай мне, что ты к ней не притронешься.

— Обещаю.

Генриетта приступила к обязанностям санитарки в больнице. Она жила в интернате, и, чтобы попасть на работу, ей надо было лишь пройти через сад.

Она редко говорила о себе. Только однажды намекнула на свое прошлое. Я узнал, что она ушла из дома, спасаясь от отчима, которого она ненавидела.

— Когда моя мать куда-нибудь выходила, — сказала Генриетта, — отчим приходил ко мне в комнату. Начинал перебирать всякие вещи поодаль от меня — вазы, книги. Понемногу приближался ко мне, говорил, что я красивее, чем моя мать. Однажды он сделал мне очень больно.

Мне захотелось утешить Генриетту, создать ей дом по ее образу. Бар в столовой снова стал буфетом; непристойные картины скрылись под обоями и старинными фаянсовыми тарелками с изображением времен года. Генриетте нравилась тарелка с изображением зимы: три трубочиста на фоне снега. Она всегда смотрела на эту тарелку перед тем, как сесть за стол. Словно изучая показания барометра, она вглядывалась в снег на заднем плане, грела руки у печки, потом садилась напротив меня.

Теперь, взглянув в окно, я видел большие американские грузовые суда, из которых в порту выгружали танки, автомобили и боеприпасы. Я снова отворачивался к обновленной столовой. Я сохранил мебель; в ералаше войны я создал очаг в сельском стиле; у моего очага была подруга; я оградил себя от одиночества.

Прошло около месяца, как я вернулся в Мсаллах, и тут пришла очередь уезжать Жану Карриону. Он позвонил мне однажды вечером: «Меня призывают, ты не мог бы прийти ко мне прямо сейчас?»

— Когда же это кончится! — воскликнул я. — Даже на друзей уже нельзя рассчитывать!

Я был разочарован и удивлен, как если бы во время партии в шахматы рука шулера переставила короля, тогда как я следил за ферзем. Жан участвовал в моей игре, он был мужем моей королевы. Я устроил свою жизнь, исходя из его присутствия; теперь мне придется считаться с его отсутствием. Жизнь мухлевала.

Ставни аптеки были закрыты: соблюдалась светомаскировка из-за самолетов.

Жан провел меня в лабораторию, освещенную только жидким светом рефлектора микроскопа. Вид у Жана был серьезный. Половина его лица находилась в тени, а другая на свету: наполовину черное — наполовину белое лицо, как на некоторых рекламах косметики. Я нашел, что лицо у него двойственное, как у человека, держащего за спиной подарок на день рождения.

Я пригласил тебя, чтобы попросить позаботиться о Сюзанне в мое отсутствие.

Честное слово, у них у всех просто какая-то мания доверять мне своих женщин. Сначала Жорж и Рене, теперь Жан. Все они сдавали мне женщин на хранение и уходили, сбросив груз со своих плеч, даже не попросив квитанции. Для них — война, для меня — женщины. Я был служащим из камеры хранения, стражем семейных очагов.

Меня тревожил вопрос о средствах существования Сюзанны.

— Все в порядке. Аптека не закрывается, провизор каждую неделю будет передавать моей жене часть прибыли.

— А я? Какова моя роль?

— Ты попытаешься развлечь Сюзанну, будешь водить ее в кино или на пляж в солнечные дни.

— Ты не боишься того, что я могу в нее влюбиться? Сюзанна красивая, она очень хорошенькая девушка.

Жан встал и безразлично махнул рукой. Конечно! Он уезжает, и то, что он оставляет позади, уже не важно. Отныне мне придется хранить ненужный секрет, обманывать безразличного человека.

— Разве ты не любишь Сюзанну? — спросил я.

Он покачал головой с надменной улыбкой:

— Люблю. Но я не переношу ее голоса; когда она поет, мне хочется ее задушить. И мне не нравится смотреть, как она ест и спит; спит она вульгарно, а ест, ворочая подбородком. И еще у нее невыносимая манера заниматься любовью, откидываясь назад, отпихивая тебя, сохраняя от тебя только удовольствие. Она плачет, потому что у нее нет ребенка; будто можно иметь детей, занимаясь любовью так эгоистически.

— Может, тебе с ней развестись? — рискнул я.

Он снова улыбнулся, еще надменнее, чем в первый раз:

— Тебе этого не понять. Когда-нибудь я наверняка разведусь. Это произойдет как бы не по моей воле, я этого и жду. Если бы я захотел развестись сегодня, у меня не хватило бы мужества, но война, возможно, даст мне повод. Когда я познакомился с Сюзанной, она была девчонкой шестнадцати лет. Мы уже восемь лет вместе. В первые два года нашего брака я был еще студентом, кормил Сюзанну одним кофе с молоком. Такие вещи легко не забываются.

Наступило молчание, которое я поторопился нарушить.

— В общем, ты ждешь, что война откроет тебе новое будущее.

— Я надеюсь.

— Не один надеешься. Война многое перепишет. Жорж, например, если б остался в Мсаллахе, в конце концов женился бы на Люсетте. А теперь он уже не знает, на ком женится, и очень этим доволен.

— Ты видел Люсетту?

— Нет. Я больше не вижусь ни с Люсеттой, ни с Эммой. Я подозреваю, что они злятся на меня за мое возвращение, говорят, наверное, что я сумел отсидеться. Мне теперь надо остерегаться женщин. Одна как-то поклялась, что собственноручно пришибет трех отсидевшихся, если ее мужа вдруг убьют.

— Это опасно.

— Пока еще нет. Ее муж — капрал службы снабжения в Алжире. Это было бы действительно большим невезением.

Жан сел перед микроскопом, изучал препараты. У него был вид не уезжающего, а человека, который, если уедет, то уже не вернется.

Два дня спустя он пришел в интернат попрощаться. Я собирался проводить его на вокзал, но он ехал не поездом, а на грузовике.

— Если я поеду на поезде, — сказал он, — Сюзанна каждый день в определенный час будет думать: «В этот час уходит поезд, на котором уехал Жан». Я не хочу оставить ей эту возможность сожалеть обо мне.

Он был прав. Я вот уехал на поезде, который ходит по параллельным путям. По дороге туда, высунувшись в окно по правую сторону, я видел пути, идущие вниз, путь возвращения. Наверное, поэтому я и вернулся.

— Я напишу тебе, — сказал Жан. — Что до Сюзанны, ее надо держать на коротком поводке. Будь осторожен.

Я смотрел, как он спускается по ступенькам в город, в зеленой фуражке, с вещмешком на плече — тем самым мешком, в который он когда-то клал свой купальный костюм. С таким небольшим багажом он пойдет далеко.

В тот день, сразу после полудня, пошел сильный дождь. К трем часам Генриетта надела передник. От халата и белого передника, как и от верхних юбок, у нее раздавались бедра. Она подвернула передник, чтобы добраться до потайного кармана.

— Это вы взяли мой карандаш?

Это я.

— Работайте хорошенько, — сказал я.

Она повязала косынку, собираясь идти через сад.

Я думал о том, придет ли Сюзанна в такой ливень. Я встал у окна своей комнаты. Трава в рощице отяжелела от дождя.

Сюзанна пришла, еще более мокрая, чем трава, с волосами, завившимися в крутые колечки. Я помог ей перебраться через подоконник, поцеловал ее сверкающие щеки, похожие на золотистые яблоки. Она разделась; я растер ее полотенцем, так что ее кожа стала матовой и гладкой на ощупь.

— Ну что, он уехал?

— Да, теперь мне остался только ты.

— Тебе его жаль?

— Немного. Он так меня ненавидел, что это наполняло мою жизнь.

Она уснула в моих объятиях. Ночь заглянула в холодную комнату. Я боролся со сном; я слышал шум талей на причале, звон цепей, поднимаемых порожняком, и рокот заводимого мотора, едва приглушенный дождем.

Я не смотрел на Сюзанну. Моя рука лежала на ее груди, и я чувствовал, как моя рука медленно приподнимается и быстро опускается. Ничего не поделаешь, мне было скучно. Движение, порожденное жизнью Сюзанны, не могло меня развлечь. Чтобы ей жить, ее грудь должна была подниматься и опускаться; я не находил ее сон вульгарным, но привлекательным это зрелище не было. Я чувствовал себя потерянным в своей комнате, незамечаемым, как гвоздь в стене.

Я посмотрел на гвозди; там были те, о которых я и не подозревал, ранее прикрытые картинами.

Сюзанна проснулась. Она вдруг застонала, словно ей приснился дурной сон. Я стал трясти ее.

— Проснись! Да проснись же!

— Зажги свет, — попросила она.

Я зажег лампу в изголовье; веселее от этого не стало; в окно еще проникал слабый свет.

— Меня этот чертов свет напугал. Непонятно, вечер сейчас или утро, где я сейчас; я вспомнила, что Жан уехал; я подумала, что я здесь делаю, я не у себя дома, не с мужем, я не понимала, где я.

Мне тоже в этот час было невесело, но я не жаловался. В этот час я разглядывал гвозди в стене моей комнаты, умилялся над их несчастной жизнью бесполезных гвоздей и не испытывал никакой нежности к жизни Сюзанны, да и к своей собственной.

Сюзанна продолжала плакаться:

— Мне так одиноко. Никогда у меня не было такого плохого пробуждения. Я чувствую себя чужой и тебе и себе. Я словно душа без тела, словно мятущаяся душа.

Я поднялся, дрожа:

— Да, да, знаю; я встаю. Сейчас прокипячу шприц и верну тело твоей душе.

Комната была холодной, плохо освещенной настольной лампой; за окном был ложный день, похожий на ложную ночь.

— Ну ладно! Где мои тапочки?

Плиточный пол холодил ноги; мои тапочки, как всегда, закатились под кровать. Сюзанна героически умолкла; она легла посередине кровати, как тяжелобольная; ей требовалось больше места для страданий.

Я вернулся с дымящейся кастрюлькой. На дне ее позвякивал шприц, словно ложка в чашке с отваром. Сюзанна открыла потускневшее лицо с раскосыми глазками, хлопающими веками. Она побледнела, но цвет ее волос с рыжим отливом не изменился.

— Ну, вот и отвар.

Это я хотел пошутить; я хотел улыбнуться, но улыбка вышла кривая.

— Есть чем заполнить наше одиночество, — сказал я. — Но в следующий раз, когда тебе станет одиноко, не говори об этом.

Я злился на Сюзанну. Я мирился с собственной слабостью, она была моим надежным убежищем, крепостью, в которой я жил без свидетелей. Но слабость Сюзанны напоминала мне о ней. Мы становились столь похожи, что я не смог бы сказать, кто, я или моя подружка, больше походил на другого, кто из нас кому подражал. Но я уже подражал не Сюзанне, а самому себе.

Моя злоба развеялась в эйфории, последовавшей за уколом. Я лег рядом с Сюзанной, снова почувствовал ее тепло. У нас обоих на бедре была маленькая красная точка, ранка от укола, словно знак нашего союза, брачного ритуала. Сюзанна почесала бедро.

— Свербит.

Она сказала это смешно, тоненьким голоском, словно пискнула мышь. Свет лампы стал ярче. В ночнике отпала необходимость. Больше не было больного на своем одре. Сюзанна выпростала руку, круглое плечо, грудь с очень темным кончиком. Она обволокла меня своим теплом, своим запахом.

— Теперь, когда Жан уехал, я больше не уйду от тебя. Я больше не хочу возвращаться в загородный дом. Мне там страшно. Я там одна. Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Хочу. А Генриетта? Что она подумает?

— Она ни о чем не догадается. Мы будем осторожны.

Я принялся мечтать. Дружба, любовь — все с доставкой на дом. Я чувствовал себя богатым, как те богачи, которые устраивают спектакли в своих салонах. Здесь будет сцена, там занавес; здесь дружба, там — любовь.

После ужина Генриетта скатывала салфетку и вдевала ее в деревянное кольцо. Как у хороших моряков, у нее на борту был полный порядок. Все, что торчало, она превращала в косу или жгут. Свои черные волосы она свернула жгутом на затылке. Она носила желтый пуловер, плотно облегавший ее шею и плечи.

— Хотите еще вина?

— Нет, спасибо.

Она взяла пробку со скатерти и воткнула ее обратно в бутылку.

У меня пылали уши. Голова горела, как после зимней прогулки. Я сел возле печки; Генриетта подошла ко мне с толстой книгой в руках.

— У меня экзамен в начале февраля. Как вы думаете, я успею подготовиться?

— Конечно, но вам нужно продолжать работать каждый день.

— А когда я сдам экзамен, что я буду делать?

— Вы пойдете в армию, будете санинструктором, постараетесь выйти замуж за военврача.

Генриетта ответила, что у нее нет желания выходить замуж.

— Желание вовсе не обязательно. Для молодой девушки вроде вас это единственный выход.

Когда я был с Генриеттой, я становился серьезным и солидным. Ей было всего двадцать два года, шестью годами меньше, чем мне. Но она выглядела моложе своих лет, из-за чего я казался старше своего возраста.

Она раскрыла книгу, потом закрыла:

— Вы не могли бы поспрашивать меня?

— О чем?

— О крови.

— Из чего состоит кровь?

— Из жидкости, которая называется плазмой, и клеток, которые называются шариками.

Я задал ей ряд вопросов, потом она стала расспрашивать меня в свою очередь. У меня на все был готов ответ, я восхищался собственными познаниями.

— Мне все это очень интересно, — сказала она.

— А мне нет. Кровь меня не интересует. Мне интересен ваш интерес.

Она плотно сжала колени и одернула подол платья, и этот жест вызвал у меня улыбку. Она встала, но встала слишком рано, еще не зная, что она будет делать. Она пошатнулась и, ища точку опоры, положила руку мне на голову. Я взял ее руку, очень осторожно, словно снимая с головы птичку или знакомую кошку. Чтобы не улетела или не оцарапала.

— Жан Каррион уехал, — сказал я. — Его жена, вы ее знаете, осталась одна; она переедет жить к нам. Как вы на это смотрите?

— Это хорошо. Сюзанна будет мне подругой.

Я взял Генриетту за руку, слегка пожал возле локтя.

— Пора спать, — сказала она.

— Да, пора. Я буду спать здесь, в моей комнате слишком холодно.

На самом деле я боялся, что в моей комнате меня встретит остывший аромат Сюзанны. Недавно меня напутал страх Сюзанны. Наступит день, когда страх уже не оставит меня; как Сюзанна, я с тоской буду ждать укола, избавления. Если бы я сейчас вернулся в свою комнату, я напутал бы себя, я бы заглянул под кровать, за обои.

— Вы будете спать на этом стуле? — спросила Генриетта.

— Почему бы и нет? Когда захочу спать — усну.

Я надеялся, что Генриетта станет возражать. Но нет, она ничего не сказала. Она оставит меня спать на стуле. Мне вспомнился один белый конь, которого я видел на лугу — он спал, стоя на четырех ногах, как каменная лошадь, закрыв глаза с длинными белыми ресницами. Это воспоминание взволновало меня, потому что восходило к одной очень давней ночи, когда я уложил на траву служанку моих дедушки с бабушкой, живших в деревне.

Когда я очнулся от воспоминаний, Генриетты уже не было. Она высвободила свою руку и ушла. Я позабыл ее удержать, выпустил из руки синицу ради журавля.

Жесткая спинка стула толкала меня вперед; я мог держаться на нем, только обхватив голову руками. Действительно, мне было слишком плохо на этом стуле, я не мог даже страдать в свое удовольствие. Я вернулся к себе в комнату.

* * *

Накануне Рождества я отправился за Сюзанной, чтобы перевезти ее в интернат.

Я толкнул решетку. Туземные дети играли в некоем подобии сельского дворика, засаженного, как огород, капустой на высоких стеблях. Сюзанна жила в одноэтажном домике в глубине двора. Она была в трусах и рубашке и гладила себе платье электрическим утюгом.

— Видишь — у меня гость.

У железной печки грелся арабчонок в крошечном бурнусике; он был не выше печки. Сюзанна дала ему кусок сахару, который она взяла из коробки на камине:

— Иди поиграй в сад.

Она надела халат. Я поцеловал ее.

— Мы сейчас уходим. Соседи видели, как ты вошел.

— Пошли! Чемодан собрала?

— Да, все готово.

Она побросала в чемодан какие-то коробочки с кремом, колоду карт, трусики и лифчик из черных кружев.

— Тебе надо сегодня вечером надеть красивое платье.

— Зачем?

— А затем, что отныне ты больше не будешь приходить ко мне через балкон, ты больше не рискуешь разорвать одежду; а еще потому, что сегодня праздник — Рождество.

Она надела очень веселенькое черное платье с красным поясом. Я поцеловал ее в волосы и в шею; захотел снять с нее платье.

— Тебе не нравится?

— Напротив, именно потому, что оно мне нравится.

В глубине комнаты, в которую я вошел, была дверь в маленькую комнату, целиком заполненную диваном. Было ясно, что это спальня: там можно было только лежать. Войдешь, натыкаешься на диван и валишься; это была валильня. Я увлек Сюзанну в свое падение.

— Хороший у тебя домик. Лучше, чем твоя городская квартира. Там была одна ванна, а здесь — одна постель.

— Да, но мне жаль ванны. В воде мне лучше всего о тебе думалось.

— Почему же?

— Потому что я была совсем голая, а когда я видела себя голой, я думала о тебе. Я ласкала себя, тайно себя изучала, старалась вообразить себе твое наслаждение.

— Странно. Я, когда купаюсь, ни о чем не думаю. Просто моюсь.

— А я думала у себя в ванне. О тебе и о смерти, чтобы развлечься. Например, я часто думала о римлянах, которые вскрывали себе вены в ванне.

— Какая гадость.

— Мне тоже было противно, но о какой еще смерти я могла думать? О том, как я выброшусь из окна? Там были только маленькие окошечки под самым потолком.

— Здесь ты тоже не можешь выброситься из окна, — сказал я. — Ты на первом этаже.

— Здесь я думаю о газе, об угаре от печки. С ванной, конечно, не сравнить, но вообще-то если думать только о смерти, то ничто не сравнится с окнами.

— Это точно, — согласился я. — Мысленно выброситься из окна — это освобождает. Это вопль лыжника, срывающегося с трамплина.

Я не надеялся, что Сюзанна будет счастливее в светлой и просторной квартире, где хватит места мысли о смерти. Однако я сказал ей:

— Теперь ты будешь счастлива.

— О да! Конечно!

Мы лежали на диване; мы могли говорить о счастье; о нем всегда лучше говорится лежа, чем стоя.

Сюзанна спрыгнула на пол, открыла шкаф, вытащила из-под стопки простыней сверток, обернутый в полотенце:

— Посмотри, как я хорошо работаю.

Она разложила на постели детские одежки. Этот воображаемый ребенок будет весь в голубом; у него будут голубые ленты на носочках и распашонках.

— Видишь, моему ребеночку не будет холодно.

Для Сюзанны мысль о холоде призывала мысль о любви. Она призналась, что полюбила меня, потому что однажды вечером я облек свое большое тело в свитер, показав таким образом, что моя сила уязвима, что мои мускулы бессильны перед воспалением легких.

Малыш Сюзанны тоже был хрупким; он был всего лишь хрупкой и хилой надеждой. Поскольку любовь его матери оказалась преждевременной, ему требовалось много пеленок.

Сюзанна убрала одежки в шкаф. Выключила счетчик газа и электричества. Я взял чемодан.

Спускалась ночь. В конце дороги в небе маячили серебристые аэростаты, воздушное заграждение, защищавшее порт от авианалетов. Дорога шла вниз, а мы по ней, большими радостными шагами.

Генриетта ждала нас у двери интерната. Я был счастлив. Я собирал свой народец; я надеялся наполнить одну за другой все комнаты в доме, найти замену для каждого из отсутствующих. Я строил будущее по планам прошлого.

Нужно было, чтобы первый вечер совместной жизни удался. По счастью, было Рождество. Сюзанна явилась в Рождество, словно манна небесная. Генриетта подарила ей цветы; они поцеловались. Начало хорошее.

За ужином я не участвовал в разговоре, но был готов вмешаться, как в цирке человек в сапогах, стоящий возле клетки и вооруженный большим пистолетом. Моей тактикой было производить шум, если установится тишина, подчеркивать важные моменты, удачные пассажи, встревать между устами и ушами, чтобы усилить чувства.

Генриетта поддерживала меня. Она явно хотела понравиться Сюзанне; никогда еще она столько не говорила. Но она слишком долго молчала прежде; а молча узнаешь только печальные истории. Она сказала, что у нее был брат, умерший от тифа. Все огорчились, и я позволил грусти слегка продлиться. В конце концов неплохо с самого начала составить фонд печальных историй для печальных моментов. Когда у нас будут истории на все случаи жизни, дружить станет легко.

Рождественская ночь начиналась действительно хорошо. В начале ужина мы пытались всеми средствами раздуть огонек беседы. После ликеров самые толстые поленья стали заниматься. Сюзанна рассказала анекдот. Она умела насмешить, не выглядя смешной, как это умеют только по-настоящему печальные женщины. Генриетта мило смеялась, показывая белые зубки. Сюзанне захотелось снова вызвать этот смех, и она рассказала еще анекдот, про хромоножку. Она хромала, приподнимая подол платья, вывертывая внутрь свои красивые ноги, неловкая и трогательная, как утенок. Генриетта захлопала в ладоши.

Потом я захотел петь. Я предложил хор на три голоса. Надо было так тесно сблизить голоса, чтобы каждый, забыв собственный мотив, пел на голос другого. Это прошло с блеском, просто непонятно, как же мы могли петь раньше, до нашего знакомства.

— Хорошей музыки в одиночку не добьешься. Это очевидно. Послушайте колокола; от одного колокола музыки никогда не получается.

— Нам бы надо сходить на рождественскую мессу, — сказала Генриетта.

Я восторженно подхватил. Надо было что-то делать, все равно что. По крайней мере если мы вдруг заскучаем, то сможем списать всю скуку на мессу, дав понять, что без мессы мы бы здорово повеселились.

Мои подружки начали собираться с большим возбуждением, изображавшим радость.

— Где мои перчатки?

— А мой шарф?

Они обменялись шарфами.

— Возьмите мой. Голубой больше подходит к вашему пальто.

Это смешение красок очаровало меня.

— Они уже начинают линять. Хороший признак.

Я увлек своих подружек на темную улицу.

— Мы встанем в боковом приделе. Будем держаться вместе и ни с кем не разговаривать.

У меня было по девушке с каждого бока. Темнота пугала их, и они жались ко мне. Это была моя последняя радость за вечер.

Мы не смогли войти в церковь, столько в ней было народу. Внезапно удача отвернулась от нас. Даже на паперти мы оказались в последнем ряду. Все стояли к нам спиной.

— Пошли отсюда, — сказала Сюзанна. — Ничего не видно.

Я был готов на любые уступки, но Генриетта, которой хотелось остаться, обронила некстати:

— Нечего смотреть. Господь незрим.

Это было слишком верно. Я ясно почувствовал, что такая правда не устроит мои дела, что сейчас не тот момент, чтобы использовать неопровержимые аргументы. В самом деле, Сюзанна не нашлась, что ответить, подняла воротник пальто, глубоко засунула руки в карманы. Не было сомнений, что она простудится. Генриетта это заметила, предложила уйти, но было поздно.

— Я уже простудилась, — сказала Сюзанна. — Лучше уж остаться до конца.

Я расстроился. Я еще никогда не видел Сюзанну в плохом настроении. Я видел ее только усталой или сокрушенной. Я боялся, что ее плохое настроение выставит ее в смешном виде; я заранее этому ужасался. Она уже покусывала край перчаток и казалась готовой заплакать.

Очень кстати прихожане запели хором.

— Вот это наше дело, — сказал я. — Три-четыре.

Я не любил петь на людях, но что мне оставалось делать, чтобы вернуть хорошее настроение. Мы пропели несколько нот. Какая-то старуха рядом с нами принялась петь фальшиво и не в такт. Ну что мы ей сделали? Почему она спутала нашу музыку своим старым голосом? Нам пришлось отказаться от пения. К тому же все эти рты, открывающиеся одновременно, выглядели весьма неизящно; это было даже гротесково, если взглянуть поближе. Я почувствовал гротеск и в себе, а также способность к проявлению смешной нелепости во всех формах. Я злился за это на Генриетту и Сюзанну, а пуще на себя самого, так неосторожно угодившего в эту метафизическую ловушку. Я бы охотно отхлестал себя по щекам.

На обратном пути, прижимая к себе девушек, я немного успокоился. Я многого ждал от возвращения домой. Я делал ставку на поэзию этого дня; я приготовил скромные подарки: карандаш со вставным грифелем для Генриетты, пудреницу для Сюзанны. Но я зря заговорил о Дедушке Морозе. Сюзанна в него больше не верила. Она в самом деле простудилась. Она проклинала священников и Деда Мороза, который тоже был им в своем роде. Положить этому конец было нельзя. Сюзанна заявила, что священники вовсе не целомудренны. Она сказала это будто бы в шутку, но явно старалась через священников уязвить Генриетту. Она не могла простить ей замечание о незримости Бога.

— В конце концов нам-то с вами что за дело, если священники нецеломудренны? — сказал я. — Я тоже нецеломудрен. И вы тоже, вы ведь замужем. Здесь только Генриетта целомудренна.

Это была попытка ввести в разговор некоторую игривость, которая отвратила бы нас от религиозных вопросов. Генриетта в самом деле приняла эту похвалу своей добродетели с такой ясной простотой, что атмосфера от этого вроде бы разрядилась. У Генриетты была славная, почти величественная манера говорить светлым голосом и с просветленным лицом, вскинув голову: «Моя девственность». Сюзанна была этим тронута; она снова заулыбалась, но как бы издалека, предупредительной улыбкой, похожей на прощание. Она принялась ерошить волосы обеими руками, открывать и закрывать крышку пианино. Она отпускала нас.

Я предпринял последнее усилие; подал шампанское в одном кубке. По традиции, когда люди пьют из одного кубка, они обмениваются своими мыслями.

Генриетта выпила после Сюзанны.

— Вы думаете о вашем муже? — сказала она.

— Вовсе нет, я об этом не думала.

Я, в свою очередь, поискал на краю кубка следы губ своих подружек. Губы Сюзанны пахли амброй, губы Генриетты — жимолостью и мелиссой; а в остальном приходилось признать, что наши мысли не передавались, что дружба втроем не состоялась.

* * *

Я боялся стычек, ссор; ничего такого не было. Сюзанна и Генриетта жили по-соседски. Они жили на одной площадке, ели за общим столом. Они наблюдали друг за другом с удивлением, они были не одного теста.

По утрам они обменивались ничего не значащими словами, делали пробу своим голосам за завтраком. Голос Генриетты сразу же звучал громко, голос Сюзанны, долгое время глухой, медленно набирал силу. День Генриетты разворачивался по нисходящей линии, день Сюзанны — по восходящей. Сам я начинал ползком, раздавленный хмурой, угрюмой усталостью, которая рассеивалась только к середине дня.

Генриетта живо готовила кофе спортивными жестами; узел ее черных волос так и мелькал перед глазами, иногда в этом круговом движении молнией сверкал четкий профиль безукоризненной красоты.

— Она когда-нибудь сломает кофеварку, — говорила Сюзанна.

Мне хотелось молить о пощаде к себе, к Сюзанне, еще совсем запотевшей, запутанной в своих слишком длинных волосах. По утрам Генриетта была с нами жестока.

Когда мы уже были причесаны, одеты, различия становились еще более ощутимыми. Генриетта одевалась для работы, Сюзанна — для безделья. По утрам я шел с Генриеттой в больницу; но после обеда она возвращалась туда одна. Она никогда не оборачивалась; она была из тех людей, которых легко ударить кинжалом, которые не чувствуют спиной.

Как только она показывала спину, мы с Сюзанной принимались убивать время. Мы принимались за это тайно, как колдуны, втыкающие длинную иголку в изображение своего врага.

После новогодних праздников и Крещения — совершенно незначительного праздника, печенья, которое размачивают в чае, — Сюзанна заскучала.

Каждое утро она караулила почтальона; она ждала письма. Иногда почтальон объявлял о себе двумя звонками в дверь; но он звонил не всегда, так что полной определенности не было. Сюзанна несколько раз на дню наведывалась к почтовому ящику: вдруг почтальон положил письмо, не позвонив. В конце концов она убедила себя в том, что ждет известий от Жана, что она по нему скучает.

Она поставила на тумбочку портрет своего мужа, и его лицо, повернутое к кровати, не давало нам творить зло без угрызений совести. Из-за портрета совесть у нашей любви была неспокойна. Генриетта не представляла в наших глазах серьезной опасности; даже если бы она обнаружила, что Сюзанна моя любовница, это было бы не страшно. Но вот портрет у нашего изголовья был настоящей угрозой, оком в могиле Каина.

Письмо все не приходило, Сюзанна беспрестанно раскладывала на него пасьянс; она гадала себе даже в постели. Как только я разнимал объятия, она садилась.

— Подай мне подушку.

Она раскладывала карты на одеяле. Места не хватало, пасьянс перемещался на меня.

— Не шевелись.

Я был осужден лежать без движения. Я не умел раскладывать пасьянс, но я смотрел на карты, пытаясь понять, говорится в них обо мне или нет. Когда речь заходила обо мне, Сюзанна бросала на меня беглые взгляды, прикасалась ко мне через одеяло, словно чтобы удостовериться в моем присутствии. Я чувствовал, что ради колдовства у меня украли часть меня самого. Когда обо мне речи не было, Сюзанна хранила непроницаемое выражение лица. Тогда я оборачивал пасьянс на себя, загадывал небольшие желания, вопрошал судьбу о себе самом.

— Получилось?

— Нет.

— Ну что ж, опять мне не повезло.

Я поворачивался к тумбочке и вопрошал портрет Жана. Портрет старался, как мог, но обмануться было невозможно: никого нельзя было обмануть, некого было обманывать, кроме самого себя. Я шел кипятить шприц; это было последнее колдовство, последний тычок иглой в изображение времени.

Когда вечером Генриетта возвращалась из больницы, ей устраивали радостную встречу. В этот час мы с Сюзанной, на вершине кривой, были исполнены энтузиазма и напускной веселости. Мы часами ползли, чтобы добраться до этой вершины. В порыве напускной веселости я подходил к Генриетте, щекотал ей шею, чтобы вызвать улыбку, называл ее «нашей» Генриеттой.

— Хорошо поработала наша Генриетта?

Она бросала на меня встревоженный взгляд, но меня это не заботило. Я чувствовал, что на моем лице ничего нельзя прочитать. Как маскам на карнавале, мне нравилось тревожить прохожих.

Затем с каждым часом я грустнел. После ужина Генриетта снова бралась за свои учебники. Я видел, что Сюзанна грустнеет, зажигает сигарету, вкус которой не шел ни в какое сравнение с утренней. Мы больше ничего не ждали от этого дня; мы убили время; оно взаправду умерло. Может быть, часам к одиннадцати или к полуночи будет тревога, погаснут огни. Я цеплялся за эту надежду, мне не терпелось испугаться.

Если объявляли тревогу, мы сидели в темноте, и, когда падали бомбы, каждый из нас троих был сгусточком страха во мраке. Если дело принимало опасный оборот, мы шли укрыться в сад, где мне вырыли щель. Я помогал девушкам спуститься в яму, с мгновение смотрел на их головы у самой земли, затем спускался, в свою очередь.

Однажды утром Сюзанна не стала вставать. Вернувшись в полдень из больницы, я не нашел ее на обычном месте у окна.

Она лежала в постели, подремывала. Я положил руку ей на лоб; жара не было. Я взял ее за волосы, как утопленницу, приблизил к себе вялое лицо, зажмуренные веки, отвергавшие свет.

— Ты больна?

— Нет.

— Не хочешь вставать?

— Нет, попозже.

Атмосфера в комнате была угнетающей. Я чувствовал, как у меня слабнут колени. Мне хотелось сесть или встать на колени, погрузиться в тяжелый воздух комнаты. Я был голоден — именно в полдень болезни кажутся наиболее заразными, — я слышал, как в другом конце дома гремят тарелками; сейчас я тоже заболею.

— Есть не хочешь?

— Попозже.

Я погладил щеку Сюзанны. Напряг колени, разом вынырнул на поверхность комнаты.

— Сюзанна больна? — спросила у меня Генриетта.

— Ничего страшного, она не будет обедать с нами.

После полудня в городе были беспорядки. Стрелки-сенегальцы из городского гарнизона из-за женщин перебили посетителей одного арабского кафе. Ко мне поступили многочисленные раненые, некоторые из них лишились ушей; я зашил многочисленные раны — те раны с ровными краями, которые наносят хорошо заточенными лезвиями.

С Сюзанной я увиделся только вечером. Она по-прежнему была в постели.

— Тебе ничего не нужно?

— Нет.

Я удивился, но не стал нарушать ее одиночества. Генриетта в свой черед зашла в комнату Сюзанны. Она взбила подушки, подоткнула хорошо натянутые простыни.

— Позовите меня ночью, если вам нездоровится.

Ночь прошла спокойно. Поутру Сюзанна позвала меня.

— Я больше не могу. Я решила выздороветь, разом соскочить с иглы. Но это слишком тяжело. Я сдаюсь.

— Ты поэтому не вставала?

— Да, я хотела покончить с этим. Но это невозможно. Я продержалась весь вчерашний день, но сегодня утром стало хуже. Голова у меня пустая и тяжелая, ноги сводит. И потом ото всех этих утренних шумов у меня скрипит на зубах; у меня такое впечатление, будто я грызу редиску или сырой артишок; мне кажется, будто я сосу ржавый нож. Это ужасно.

Она заплакала. Я попытался ее успокоить. Я принес ей обжигающий кофе, намазал ей маслом хлебцы, разрезав на дольки, чтобы ей было удобнее макать их в чашку.

— Самое трудное позади, — сказал я. — Ты приняла хорошее решение. Надо стоять на своем. Если ты сможешь продержаться еще сегодня, после будет легче.

— Я попытаюсь. Не покидай меня. Только чтобы не было шума. Надо отцепить звонок в передней и сказать Саиду, чтобы не включал пылесос, надо закрыть окна.

Я сделал все, что она сказала. Но я не мог помешать ветру завывать под окном. Это было ветреное утро, резкое и ясное, когда с миром нельзя свыкнуться из-за его отчетливости. Чтобы пережить такое утро, надо иметь превосходное здоровье. Мысль о том, что такое утро можно пережить без наркотика, приводила меня в ужас.

Однако я провел небольшое мысленное испытание. С минуту я старался думать, что и я тоже решился выздороветь. Минуту я развивал эту жестокую мысль. Подумать только, что я мог бы принять такое решение!

Я резко откинулся назад, пришел в себя. К счастью, я ничего не решил, я только притворился. Какая радость! Счастливо я отделался!

Итак, Сюзанна хотела излечиться. Она вела меня за руку, приобщила к своему пороку, передала мне свою болезнь, а теперь она выздоровеет. Это казалось мне несправедливым. Настал момент принять бесповоротное решение. Во второй раз я наклонился над пропастью. Прыгну ли я? Нет. Да. Я прыгнул, но предварительно натянул сетку; я вдруг решил, что не желаю выздоравливать. Я решил держаться молодцом. Как ребенок, которого хитростью завлекли к зубному врачу и который сидит один в кресле зубоврачебного кабинета, я решил молодечески смириться со своей слабостью. Моя сила в моей слабости; я не стану выздоравливать. Пусть Сюзанна выздоровеет! Тем лучше! Добродетель пристала женщинам. А порок пусть остается в удел мужчинам. Я решил, что настал момент как следует взяться за Сюзанну. «Отныне я буду суров с ней, до сих пор я был уж слишком снисходителен».

Мне было так страшно, что я ни на миг не задумался о том, почему Сюзанна хотела выздороветь.

Болезнь продолжалась неделю. Генриетта тревожилась.

— Так что же вы думаете насчет Сюзанны?

— У нее печень не в порядке. Печень болит. Обычное кровоизлияние.

Генриетта присаживалась на край постели больной. Она злоупотребляла положением, аккуратно вела график температуры.

— Это совершенно не нужно. У меня нет температуры.

— Как знать. Иногда думаешь, что у тебя нет температуры, а на самом деле есть.

Да нет! У Сюзанны не было температуры. Ей было лучше; она выздоравливала. Она уже садилась в постели. Я заметил, что она по утрам заводит часы, когда я приходил к ней по ее пробуждении. Чувствовалось, что этот бесполезный жест вписывается в распорядок ее дня, придает ему постоянную ценность. Часы снова были созданы для того, чтобы их заводили. Сюзанна вновь обретала вкус к жизни. Я был восхищен.

Но вечера, сумерки по-прежнему проходили тяжело. В так называемый предзакатный час на Сюзанну накатывало раскаяние. Она говорила мне, что мысли о счастье связаны у нее только с прежними временами, прежними местами, что счастье удаляется от нее и во времени, и в пространстве, что она не может себе представить места, мрачнее своей комнаты, минуты, тяжелее нынешней. Если действие романов, которые она читала, происходило в давние времена, она переполнялась ностальгией. Она предавалась в моем присутствии каким-то особенным подсчетам:

— Это было за тридцать восемь лет до моего рождения и за двенадцать до рождения моей матери.

Мысли о грядущих рождениях, о рождении ее матери и ее собственном умиляли ее.

Каждый вечер она пыталась таким образом определиться во времени. Чтобы избежать вечерней тоски, она заставляла меня задернуть занавески еще задолго до наступления ночи. Таким образом она избегала игры угасающего света. Никаких антрактов между действием дня и действием ночи; ночь шла на авансцене, за закрытым занавесом.

Я внимательно слушал рассказ об этих томлениях. «К счастью, — думал я, — мой черед еще не настал. У меня еще есть время. Торопиться некуда».

Я смотрел, как ноги Сюзанны егозят под одеялом, словно два кролика в мешке. Мне хотелось взять за одну ногу и сильно дернуть, чтобы подтянуть все тело к своему лицу. Но я не смел. Новая душа придавала телу Сюзанны новизну, смущавшую меня. Я боялся, как бы эта новизна не поблекла из-за прежних жестов. Потребовалось, чтобы однажды вечером Сюзанна сама распахнула передо мной свою постель, как куколка, превратившаяся в прекрасную бабочку, сбрасывает с себя кокон.

— Мне кажется, ты мной пренебрегаешь, — сказала она.

И распахнула передо мной свою постель.

А на следующий день она встала и вышла в халате, в тапочках выздоравливающих — непомерно больших для нее шлепанцах. Генриетта поддерживала ее за талию. По такому случаю Генриетта не сняла формы медсестры; ее косынка касалась щеки больной. Она повторяла: «Вот молодец! Вот хорошо!»

Сюзанна отвечала усталой улыбкой, грустной улыбкой выздоравливающей. Я подложил ей подушку под ноги и еще одну за спину.

Когда я остался с ней наедине, я сказал:

— Я тебя не узнаю. Вернее, я узнаю только часть тебя.

— Которую?

— Лучшую, нежную, хрупкую. Ты похудела.

Она посмотрела на свои руки, сняла и снова надела свои кольца, свободно проворачивавшиеся на пальцах. Она встала, нерешительным шагом подошла и обняла меня. Это как-то связало меня по рукам и ногам. Ее радость была хрупка и тяжела. Я оглянулся кругом, куда бы положить эту радость. Самый ближний стул находился в нескольких шагах. Однако ноша в моих руках с каждой секундой становилась все более тяжелой и хрупкой.

Не успела Сюзанна слова сказать, как я все понял. Это было словно откровение, очевидность. Я понял, почему Сюзанна захотела выздороветь: у нее будет ребенок.

— Ты уверена? — сказал я.

— Да.

— Ты правда уверена?

— Да, я выжидала несколько дней, прежде чем сказать тебе.

Не выпуская Сюзанны, я принялся подсчитывать на пальцах, перебирая ими по спине Сюзанны: пять и четыре — девять. По счастью, Жан уехал только три недели назад.

— Муж твой будет счастлив, — сказал я.

— А ты? Ты разве не счастлив?

— Мне-то с чего?

— Это твой ребенок.

Раз Сюзанна так говорила, приходилось ей верить, но мне это не доставило никакой радости. Счастье, которое на меня свалилось, принадлежало другим. Я был посыльный счастья, ниспосылающий ребенка. Для меня было только полрадости сделать ребенка чужой жене. Сюзанне это все равно; ее материнство неоспоримо. Но мое семя прорастет в семье соседа, и это меня неприятно поразило.

Потом, поразмыслив, я пожелал, чтобы ребенок был похож на меня. Это все, чего я мог от него ожидать. Я представлял себе Сюзанну с ребенком на руках. Это пойдет ей лучше, чем меховой воротник или шаль. Хорошо подобранный ребенок будет светлолицым, со светлыми волосами. Надо избегать одинаковых тонов, стремиться к эффекту контраста. Нужен ребенок моего цвета.

* * *

Посреди зимы вдруг наступила солнечная неделя. Эти прекрасные февральские дни имели такие ясные очертания, что словно были созданы для того, чтобы остановить время. От зимы вам оставался только насморк, заложенный нос и уши. У этих прекрасных тихих дней не было запаха.

Для меня же настали дни, которые психиатры называют «медовым месяцем» наркотика. Я мало ел, спал еще меньше. Я жил в состоянии постоянного физического подъема. Я похудел, стал сухим, как осенний лист. Мне нравилось проводить ладонями по бокам, ощущая под ними легкий и твердый скелет, словно металлическую арматуру. Мне казалось, что я приобрел здоровую легкость предметов, долгое время подставленных солнцу, понемногу лишившихся своей бренной оболочки, медленно минерализовавшихся: скелета птицы на пляже, кости каракатицы, дерева, затвердевшего на солнечном огне. Я был подвижен, весел. Я не знал никаких забот.

Сюзанна носила моего ребенка. Этот странный факт меня вовсе не удивлял; напротив, он восхищал меня. Будущее представлялось мне простым и ясным.

Дома торжествовала партия счастья, партия Генриетты. Так же, как она навела порядок в болезни Сюзанны и распорядилась о выздоровлении, Генриетта организовала дружбу. Отныне обе женщины беспрестанно обнимались. Я видел только шеи, обвитые руками, руки, обнимающие плечи, плечи с тремя руками. Я присутствовал на сеансах шитья и вязания, весьма скучных. Настроение было радостным. Но смеялись негромко, словно в монастырской рукодельне. Я не был допущен к столь чистому смеху. Бесполезно пытаться строить из себя грубияна; перед этим смехом я оказывался таким же безоружным, как львы в Колизее перед святыми великомученицами. На территории чистоты я чувствовал себя слабым; я боялся, как бы союз женщин не обернулся против меня. Поэтому я однажды спросил у Сюзанны, не доверилась ли она Генриетте.

— Нет, я ни о чем не говорила, — успокоила меня Сюзанна. — Но в конце концов Генриетта бы не удивилась, если бы я ей сказала, что жду ребенка; я ведь замужем.

— Разумеется. Но лучше пока не говорить ей об этом. Ребенка как такового еще нет.

— Но скоро будет, — воскликнула Сюзанна. — Он существует; я уже его чувствую.

Я пожал плечами. С медицинской точки зрения рождение ребенка вероятно; вот и все, что можно было сказать. Однако Сюзанна доводила до крайности моральные симптомы беременности. Она сдерживала шаги, замыкалась в своем теле, словно прислушивалась к внутренним голосам. Она уже не распускала волосы по плечам, но перевязывала их лентой. Это уж было слишком. Я уже предвидел момент, когда в этом интернате начнут вышивать салфетки и играть на пианино в четыре руки. А я на кого буду похож? Если так будет продолжаться, моя безнравственность станет очевидной. Время от времени я посмеивался в сторонку; я говорил себе, смеясь, что я порядочный негодяй. Моя безнравственность была веселой и открытой, а это лучший способ закоснеть во грехе. Я переживал эйфорию раскаяния. Время от времени я бил себя в грудь, плача сладкими слезами, что меня ни к чему не обязывало.

Наконец я привел себя в равновесие. Путем долгих тренировок я укрепил свою бессовестность. Я удобно устроился в своем грехе. В конце концов я победил свой страх.

Однажды утром, проснувшись, я обнаружил на своем столе письмо, написанное моей рукой. На незапечатанном конверте был надписан адрес полевой почты Жана Карриона. Накануне я написал Жану и совершенно забыл об этом за ночь. Я не слишком этому удивился; с некоторых пор у меня случались провалы в памяти.

Я взял письмо, чтобы перечитать его. После первой страницы меня охватило такое отвращение, что мне пришлось остановиться. Признание в моей связи с Сюзанной любезно развернулось на четыре страницы. Это было написано моей рукой, это было чудовищно. От чтения меня прошиб холодный пот.

Положение мое было скандальным. На самом деле я об этом знал, и уже давно. Не это меня пугало. Во мне кричало острое чувство несогласия с собой. Я вдруг оказался не в ладу сам с собой. Между тем моментом, когда я написал письмо, и тем, когда я его прочел, пролегло мертвое пространство, которое ничто не могло заполнить, пространство одной ночи, в которую на этот раз я спал, в которую за время сна последняя капля морфия покинула мою кровь. И вот теперь, натощак, без наркотика, это письмо внушало мне только удивление и отвращение. Оно представлялось мне шифрованным посланием, написанным особыми чернилами, проявителя к которым у меня не было. Это письмо, написанное под наркотиком, можно было читать только под наркотиком.

Я разорвал его и сжег. Но не испытал от этого никакого облегчения.

То утро я провел в больнице, в операционной. Как обычно, я должен был ассистировать хирургу, высокому костлявому старику с узким ртом и живым взглядом. Несмотря на свой возраст, доктор Риго оперировал хорошо, но с претенциозной выспренностью, придавая каждому своему движению невероятное значение. Оперируя, он говорил, описывал свои действия или шутил о чем-нибудь, чтобы доказать, что даже без полной сосредоточенности он по-прежнему действует превосходно.

В то утро, поскольку я был рассеян, он засыпал меня любезными шутками на предмет моей половой активности, которой он приписывал мою усталость. В то же время он поворачивался к Генриетте в белом халате и резиновых перчатках, которая раскладывала на подносы нужные инструменты; подмигивал ей поверх маски. Генриетта смеялась, совершенно прямая в своей белой одежде, восхитительная со своими туго стянутыми волосами под шапочкой и руками с длинными пальцами в резиновых перчатках, которые она держала высоко и прямо перед собой. Дорогая Генриетта, как я любил, когда она смеялась! Но в это утро я не смеялся. Я думал о своем разорванном, сожженном, но не уничтоженном письме, потому что мало взять свои слова обратно, чтобы снова обрести свободу. Одновременно я вязал узлы из кетгута, узлы за узлами, километры узлов, как мне казалось.

На операционном столе спал мужчина. Он спал, ему не было больно, он не подозревал, что ему отрезают ногу. А вот мне в этот час было больно. Кончилось действие анестезии. Я написал Жану под прикрытием наркотика, а когда оно перестало действовать, мое письмо причинило мне боль. Я разорвал письмо, но это ни к чему не привело. Было ни к чему отрицать очевидное. Скоро я распадусь на две части, как отстоявшаяся жидкость. По утрам, до первого укола, я буду встревоженным и щепетильным; по вечерам, после последнего, — восторженным и смущенным.

Чтобы сохранить свою целостность, мне надо было выбрать между двумя своими лицами: утренним и вечерним. Мне надо было выздороветь или, напротив, еще больше отравиться. Я выздоровею.

Операция длилась долго. В полдень, возвращаясь в интернат, я шатался под солнцем, идя по извилистой тропинке между пальмами во дворе. Я чувствовал себя подавленным. Я собирался выздоравливать без воодушевления.

В столовой Сюзанна скребла спицей стол.

— Ты бросила вязанье?

— Да.

— Что ты делаешь?

— Ничего. Стол скоблю.

Она отложила вязанье. Клубок шерсти скатился на пол.

— Что с тобой?

Она не сводила глаз с острия спицы. Она терзала стол с рассеянным старанием.

— Ничего. Кровь пошла.

Я подумал, что сейчас из стола тоже пойдет кровь. Меня чуть не вырвало с тоски. Я подобрал клубок, стал теребить его, разрывать его пальцами во всех направлениях.

— Вот так, — сказала Сюзанна. — Мы ошибались. Я не была беременна.

Ответить на это было нечего. Я стоял молча, продолжая путать шерсть. Я с горечью отметил, что я тоже рассчитывал на этого ребенка.

— Боже мой, шерсть! — воскликнула Сюзанна.

Я отдал клубок, но в это время увидел глаза Сюзанны.

— Посмотри на меня.

Я приподнял ее подбородок и увидел большие глаза без зрачков, в которых отражались окна.

— Так, — сказал я, — ты времени не теряла, от отчаяния у тебя руки не опустились. Ты открыла мой шкаф?

Она, смеясь, кивнула головой.

«Я сейчас дам ей пощечину, — подумал я. — Нам надо встряхнуться, пришло время оплеух».

Но я почувствовал себя размякшим от печали, ослабшим, как животное без позвоночника.

Я подошел к окну, чтобы подготовить свою оплеуху, чтобы вложить в один-единственный жест все свои побуждения к гневу: ребенка, наркотик, открытый без позволения шкаф.

Мой гнев взметнулся, затрепетал, затем поник. Он колыхался, словно знамя; он был лишь символом, знаменем гнева; он шевелился, словно одежда на вешалке, не облекающая тела. Я собирался дать Сюзанне пощечину с печалью, а печаль — не взрывное чувство. Я привык к мысли о Сюзанне-матери, добродетельной Сюзанне, меня опечалила необходимость смахнуть одним движением руки свои привычки. Однако, из чувства долга, я подошел к ней, смерил расстояние.

Сюзанна говорила. Она говорила о своем разочаровании. Она восстанавливала словами страдание, которое она в себе заглушила; она выстраивала его снова, но вне себя. При помощи слов она делала из своего страдания произведение искусства, даровую нервную встряску. Для нее, как и для меня, это и было морфием: с одной стороны, жизнь, страдание; а с другой стороны — мы, притворяющиеся, будто страдаем и живем, вооруженные тем более сильными чувствами, что мы их не испытывали.

Я вот собирался изобразить резкость, гнев, как недавно притворялся, будто хочу выздороветь.

Я ослеп и оглох. Я не расслышал последних слов Сюзанны. Звук пощечины звонко разнесся в удивленной тишине. Сюзанна потерла щеку:

— Больно же, урод.

Я не смог удержаться от смеха. Я ожидал чего-нибудь посильнее, более взрывного. Я закрыл глаза перед выстрелом; но ружье дало осечку: запал намок. Я дал осечку. Мне оставалось только сдать назад. Я поцеловал ушибленную щеку, чтобы стереть оплеуху, стереть поступок, который был не в счет. Мне это удалось.

Я вдруг понял, что ничто не в счет: ни пощечина, ни поцелуй; ничто из того, что могли сделать мы с Сюзанной, отныне не имело значения.

Пощечина не в счет, и поцелуй, и щека Сюзанны, и Сюзанна, и моя любовь к Сюзанне. Да и я сам не в счет, с того самого дня 8 ноября, когда я впервые сделал себе укол. Я убил себя под наркозом. А теперь я на мгновение проснулся, чтобы понять, что я уже не в счет, как вскоре проснется больной без ноги, которую ему ампутировали сегодня утром.

Я заключил Сюзанну в объятия, прижал ее к груди. Она была похожа на живого человека, произносила те же слова, что и живые.

— Теперь ты бьешь меня, — говорила она. — Это уж слишком!

Все, что она могла сказать, не имело значения.

Вошла Генриетта:

— Я припозднилась. Мне надо было простерилизовать инструменты.

Никто ей не ответил. Никто и не мог ей ответить: никого не было.

* * *

Сюзанна вернулась к своим привычкам, своему беспорядку, своей скуке. Она была второй гранью моего собственного смятения. Когда я целовал ее, она подставляла мне щеку или губы, но только ту часть, которая мне была нужна. Она отдавалась теперь только отдельными частями. За ней волочились, словно кусочки ее тела, книги, которые она не дочитала, вязанье с недоконченным рукавом. Генриетта, одержимая манией порядка, без конца прибирала обломки Сюзанны. Сюзанна скучала.

Чтобы развлечь ее, я воспользовался одним погожим воскресеньем и предложил прогуляться на пляж.

Мы доехали в коляске до Азру. Я сел рядом с возчиком; две мои подружки занимали большое сиденье. Время от времени я оборачивался и кричал: «Эй, там, позади, все в порядке?»

Все было в порядке. Начинались улыбки без причины, потому что светило солнце, потому что коляска покачивалась, а лошади крутили хвостами невпопад, как начальник отряда барабанщиков, вскидывающий свою тросточку.

— Вам пришла в голову хорошая мысль, — прокричала мне Генриетта.

И я возгордился оттого, что мне пришла в голову хорошая мысль. Мне еще могли приходить в голову хорошие мысли; я еще совершал такие поступки, как все. Я жил фальшиво, но так, как фальшивит скрипач. Фальшивая нота совсем близко от верной. Я жил на полтона ниже реальности. Я не совершал экстравагантных поступков. Мне даже случалось высказывать хорошие мысли.

Мы были единственными купальщиками на пляже, так как считалось, что зимнее купание вызывает приступы малярии. Однако вода была прозрачнее, чем в разгар лета. Сюзанна ныряла за камешками. Мгновение ее ноги колотили по воздуху и исчезали; затем неподалеку выныривала ее голова, покрытая волосами, словно водорослями, и, наконец, камешек, зажатый в загорелой руке.

Я лежал на песке рядом с Генриеттой. Я заметил, что Сюзанна тоже похудела, как и я. Загару не удавалось скрыть легкую лихорадку, от которой блестели ее глаза и выступали скулы. Рядом со мной Генриетта, длинная и белая, в белом купальнике, с волосами, раскинутыми по полотенцу, лежала навзничь, лицом к солнцу. Когда ветром на нее надувало песок, она тщательно стряхивала его рукой.

Неподалеку от нас появились два американских офицера и стали раздеваться. Один из них был просто великан, с волчьими зубами и волчьими же острыми ушами. Другой, белокурый и жирный, сохранил неопределившиеся детские черты; нельзя было пока сказать, на какого зверя он станет походить. Оба надели черные трусы, чересчур широкие книзу, так что их бедра словно были прикрыты юбочкой. Они вошли в воду, приблизились к Сюзанне и стали брызгать на нее водой, чтобы раздразнить. Она захотела нырнуть, чтобы показать себя во всем блеске, но неудачно. Верхняя часть ее тела скрылась под водой, но нижняя упорно отказывалась последовать за нею, так что какое-то время Сюзанна проторчала вниз головой, тщетно дрыгая ногами. Американцы совсем развеселились, они принялись бороться и кувыркаться в море. Когда Сюзанна снова встала на ноги, великан захотел показать ей, как надо нырять; но для него не хватало воды; чтобы провести эту демонстрацию, ему пришлось зайти слегка поглубже.

— Сюзанна нашла себе друзей, — сказала Генриетта.

— Да, вид у этих ребят очень здоровый.

Я не ревновал; я не возражал против того, чтобы Сюзанна забавлялась со здоровыми ребятами. К тому же она подбежала к нам.

— Я познакомилась с двумя американскими офицерами. Они сегодня вечером свободны. Можно пригласить их на ужин?

— Да, да. Конечно.

Я был рад за Сюзанну этой возможности развлечься. Ей уже словно стало лучше; она выглядела более оживленной, чем в предыдущие дни, более блестящей. Ее волосы свивались в колечки от морской воды; выходя на берег, она всегда казалась более мокрой, чем прочие купальщицы.

Генриетта тотчас же определила меню.

— Надо найти лангуста. Это обязательно.

Что бы мы делали без Генриетты? Она входила во все дела.

За час до ужина благодаря Генриетте лангуст был сварен, майонез взбит. Со своей стороны, я украсил столовую интерната американскими флажками, найденными на чердаке больницы.

Американские офицеры были одеты в оливковые мундиры с серебряной шпалой на каждом плече. Когда я был военным, у меня была золоченая нашивка; я носил ее на рукаве.

Великаном был Нельсон Джеймс. Его волчьи уши торчали по бокам фуражки. У Говарда были незабудковые глаза и попеременно то густой, то тонкий голос; он говорил на два голоса.

Я не знал ни слова по-английски. Из-за этого мне приходилось беспрестанно улыбаться. Все улыбались. Как только ты прекращал улыбаться, у тебя был такой вид, будто ты дуешься. Только Генриетте удавалось сохранить идеальное выражение лица: внутреннюю улыбку, не трогавшую губы. У нее, должно быть, тоже был полон рот французских слов, которые ей с трудом удавалось удержать.

Сюзанна, знавшая немного по-английски, собственно и вела беседу. Ей приходилось вертеть головой, то направо, то налево, как подвижной антенне, в зависимости от того, надо ли было принимать или передавать. Она даже про еду забыла за этим занятием.

— Что он говорит?

— Говорит, что вино хорошее.

— А теперь?

— Говорит, что ему нравится Франция.

Я наполнял стаканы.

— Они пьют, как губки. А вот Генриетта совсем не пьет.

— Нет-нет, я пью.

Гости, похоже, были довольны. В начале ужина они держались скованно, тщательно затянув узел галстука. Потом сняли свои кители, засучили рукава гимнастерок. Я снял пиджак, чтобы они чувствовали себя вольготнее, но слишком поздно. Они уже снимали галстуки. Они, казалось, вовсе не испытывали смущения. В конце ужина они уже даже не отвечали Сюзанне, когда она с ними заговаривала, довольствуясь жестом; они резко махали рукой, словно отгоняя осу от своего носа, а затем продолжали свой шумный разговор, прерываемый взрывами смеха.

— Что они говорят?

— Не могу понять. Очень быстро.

Решительно, были помехи; Америка больше не отвечала.

— Ну их, — сказал я. — Будем говорить по-французски.

Я обиделся. До сих пор все шло хорошо; нам удавалось поддерживать контакт. Теперь началась череда неудач. Как свертывающийся соус разбивается на комки, так и хорошее настроение распалось. У Генриетты был грустный и отсутствующий вид; она отсутствовала в тот самый момент, когда была больше всего нужна. Конечно, нельзя сказать и того, чтобы мы всеми силами старались избежать катастрофы. Гости, исчерпав промеж себя весь запас слов своего языка, словно уже и не знали, что сказать. Они теперь молча пили.

Нельсон встал, подошел ко мне и сказал на ухо несколько слов по-английски.

— Он что, думает, я глухой?

Непонятый Нельсон безнадежно махнул рукой и вышел в сад.

Когда он вернулся, у него началась икота. Он выпил большой стакан вина, зажав себе нос.

— Надо его напугать, — сказала Сюзанна.

Это нас рассмешило. Лучше попытаться напугать утес, гору.

Человек-гора принялся ходить по комнате со стаканом в руке. Случайно он приподнял драпировку на стене и удивленно присвистнул. Он обнаружил фрески прежнего интерната, которые я прикрыл из-за Генриетты. Мне стало досадно.

— Боюсь, он не поймет, — сказал я Сюзанне. — Надо ему объяснить, что в интернате подобная живопись — это традиция, дешевая похабщина.

— Я попытаюсь. А как будет традиция?

— Понятия не имею. Но надо же что-то сказать.

Говард тоже встал и помогал Нельсону обнажать стены. Появилась Эмма, ее рыжая голова, белое, как стена, тело; она была между ногами осла, лягавшегося от нетерпения. Возрождался старый интернат; под новым интернатом покоился прежний, под новым городом — мертвый. Я чувствовал, что наши гости сейчас совершат ошибку; надо было объясниться.

Сюзанна пошла за словарем. Я взял на себя составление фразы; Сюзанна искала слова, Генриетта писала. Можно было подумать, будто мы разгадываем кроссворд.

— Все! Надеюсь, они поймут.

Я протянул листок Говарду. Он рассеянно пробежал его глазами, хлопнул меня по спине.

— Инцидент исчерпан, — сказал я. — Вернемся к нашей беседе; мы остановились на коньяке.

Мы возобновили обмен улыбками, как в начале вечера. Но душа к этому уже не лежала, да и доверия большого не было. Мы улыбались, но так, как улыбаются соседу во время бомбежки, между двумя взрывами. Я вдруг понял, что американцы пьяны. С каждой минутой они все мрачнели. Они уткнулись носами в стаканы, но их глаза поверх стаканов не отрывались от девушек. Генриетта смотрела на дно своего стакана. Сюзанна время от времени делала гримаску поверх своего. Это было нестерпимо.

— Да что это с ними? Чего они на вас так смотрят?

— Мы им нравимся, — сказала Сюзанна.

— Возможно, но вид у них недовольный.

Так и было на самом деле. Это стало очевидно, когда Говард, пошатываясь, подошел ко мне и сунул мне под нос кулак.

— Чего он? Хочет меня побить?

Сюзанна расхохоталась:

— Он говорит, что у тебя две женщины для тебя одного. Это слишком много.

— Так, он мне надоел! Эти люди начинают мне надоедать.

Я решил, что беседа приобретает тревожный оборот. Наступила та затяжная тишина, которая в барах Дикого Запада предшествует драке. Я видел такое в кино. В жизни это было не так занимательно. Я еще ни разу в жизни не дрался.

Я встал, принялся ходить по комнате. Я держался в стороне от опасной зоны; но тревога меня не покидала. Говард ходил за мной по пятам. Он набычился. Он подталкивал меня вперед, задирал. Не понять этого было невозможно. Я хотел остановиться и получил пинок, вынудивший меня сделать еще шаг.

Я больше не мог отступать без позора для себя; я оказался в углу комнаты; меня прижали к стенке. У меня не было никакого желания драться, но раз уж так надо, стена послужит мне честью, а гнев — доблестью. Оставалось только поддаться той дрожи, от которой меня уже трясло. Удары, которые я мысленно наносил, доходили до поверхности моего тела и вызывали дрожь. От сдерживаемых движений меня трясло, и все сильнее, все сильнее.

Вдруг я распахнул люк, выпустил на волю свору ударов, принялся лупить наудачу.

Я не умел боксировать. Я плохо защищался. Говард два раза заехал мне в лицо. Тогда, как все плохие боксеры, я вцепился в противника. Я обхватил Говарда за шею, словно чтобы обнять его, и в этот момент гнев мой утих.

Я не испытывал больше ни ненависти, ни гнева. Мое оружие выпало у меня из рук; я оказался в руках врага, безоружный, лишенный ненависти. Хуже всего было бороться без оружия и убеждения. На всякий случай я попытался провести подножку, и мне это удалось. Но на полу я оказался под своим противником. В довершение несчастья упавшая со стола вилка попала мне между лопатками и ранила меня.

Я поискал вокруг какое-нибудь оружие. Посмотрел под стол. Увидел только ноги Генриетты; Нельсон и Сюзанна исчезли. Затем я услышал крик Сюзанны в коридоре.

Мне удалось высвободить колени. Ногами и коленями я молотил по животу противника, пока наконец не почувствовал, что я свободен.

Я встал, убежал в коридор, увлекая в своем бегстве Генриетту. Я захлопнул за нами дверь. По счастью, ключ оказался в замке со стороны коридора. Я взглянул на Генриетту. Она побледнела, но прическа ее не пострадала. Ветер был над ней не властен, никакой буре никогда не удалось бы ее растрепать.

А запертый Говард тем временем грозился выломать дверь.

— Помогите мне. Надо подпереть дверь.

Плечо к плечу, мы с Генриеттой навалились всем нашим весом на дверную панель. От каждого удара нас подбрасывало.

Затем я услышал стук в другую дверь, в комнате Сюзанны.

— Это Сюзанна, — сказала Генриетта. — Нельсон заперся вместе с ней.

Теперь стучали в две двери; Говард в столовой наносил гулкие удары; Сюзанна в своей комнате выбивала дробь маленькими кулачками. Это был там-там на два голоса, барабан войны.

Мне приходилось спасать слишком много народу. Все находились в опасности. Мне предстояло решить неразрешимую проблему, дурацкую загадку, как та, про перевозчика, которому надо перевезти через реку волка, козу и капусту, чтобы ни козу, ни капусту не съели.

— Ступайте к себе в комнату, — сказал я Генриетте. — Запритесь. Мне надо спасать Сюзанну.

Удержав одну дверь, мне требовалось выломать другую; эта нелепость была моим долгом. Я принялся за это изо всех сил. Толкая плечом, я думал о том, что меня ждет в комнате Сюзанны, если мне удастся туда проникнуть. Я мог бороться с Говардом. Но с Нельсоном! У меня не было никаких шансов; я получу страшные удары.

По счастью, узкий коридор не позволял мне взять достаточный разбег. По счастью, мои усилия были тщетными. Я остановился, только совсем обессилев. Когда я остановился, в доме снова настала тишина. Никто уже не стучал. Только я один и шумел. Я оказался в глупом положении, как ребенок, который слишком хорошо спрятался и вдруг понял, что его больше не ищут, а его друзья начали другую игру.

Двери не поддавались на шум; теперь они устояли перед тишиной. Было неизвестно, какая новая ужасная игра за ними скрывается.

Тяжело дыша, я позвал Генриетту.

Теперь я звал на помощь. Меня услышали, меня втаскивали на борт; я почувствовал руку в своей руке.

Я оказался в объятиях Генриетты; она целовала меня, я отвечал на ее поцелуи. Я совершал любовные жесты, но не думая об этом. Мое желание не поспевало за моими действиями, и, как только что в руках Говарда, я оказался безоружным в руках Генриетты, лишенный чувства, которое могло бы оправдать мои поступки, и эти поцелуи, эти неурочные ласки казались мне ни к чему не годными. Я не мог извлечь из них радости, когда мне так хотелось страдать.

Генриетта говорила шепотом, словно боялась разбудить уснувшее чудовище — насилие, внушавшее ей ужас.

— Вы ранены. У вас из спины идет кровь.

— Это пустяки. Я упал на вилку.

Да, такова и была моя смехотворная драма, драма моего масштаба, где раны наносятся вилкой, ложная драма для ложно живущего. При такой ране и речи не может быть о том, чтобы страдать.

Комната Генриетты была голой, как больничная палата. Желтый теплый свет, падавший с потолка, не давал тени. И мышь не смогла бы схорониться в этой комнате, настолько ярким и голым был свет.

Я лег на низкую кровать, рядом с Генриеттой. В доме царила нечистая, шепчущаяся тишина. Она говорила о том, что все, даже — увы! — Сюзанна устроились в своем несчастье как можно молчаливее и удобнее.

Я провел рукой по лицу, пожалел о том, что не обнаружил на нем никакой зияющей раны. Я не выбыл из борьбы; я еще мог бы сражаться. Речь шла не о том, чтобы победить, но о том, чтобы быть полностью побежденным. Долг навязывал поражение. Я встал.

— Куда вы?

— Я обругаю Нельсона через дверь. Он выйдет и прикончит меня одним ударом.

— Это безумие. Во-первых, он не выйдет; он не понимает по-французски.

— Это верно. Но надо же что-то делать. Я пойду позову на помощь.

— Это невозможно. Вы устроите скандал; весь город узнает, что случилось с Сюзанной.

— Это верно. Сделать ничего нельзя.

Я вернулся к Генриетте. Лег щекой на желтый пуловер моей подруги, на мягкую шерсть, пахнущую лимоном. Генриетта крепче прижала меня к груди.

Ее губы никогда не задерживались, не расплющивались. Они оставались напряженными и влажными. Мне захотелось до них дотронуться; я прикоснулся к ним пальцем. Губами. Понемногу желание догоняло мои движения, облекалось ими, растекалось по ним.

Однако я не поддался ему. Я боялся страданий. Я боялся того, что, если я зайду далеко, мне придется исследовать болезненную область, где будут сравниваться тела Сюзанны и Генриетты, желание, которое они внушали, наслаждение, которое они доставляли. Я не мог проявить интерес к телу Генриетты без того, чтобы по аналогии или противопоставлению не возник болезненный образ обнаженной Сюзанны, лежащей, словно на склоне горы, прижавшись к огромному американцу.

Положив голову на желто-лимонный пуловер, я не слишком страдал.

Позже, ночью, услышав шаги в коридоре, я не пошевелился. Поскольку Генриетта ничего не сказала, я притворился, будто сплю.

* * *

Так я потерял Сюзанну.

Поутру ее комната оказалась пустой. Она сняла простыни с постели, свернула и положила на стул; она сдала простыни, как служанка сдает фартук. Простыни были готовы для стирки.

Меня не удивил ее уход. Сюзанна звала меня, стучала в дверь, она сделала все, что могла. А я ничего не сделал. Изменила мне Сюзанна или нет, она теперь могла только презирать меня, ей оставалось только уйти.

Я принялся ходить по дому, словно делал обход. Я не мог ни присесть, ни отдохнуть. Я расставлял часовых вокруг своего несчастья. Но мое несчастье не было официальным; мне приходилось останавливаться, когда на меня смотрела Генриетта. Тогда я заводил веселый разговор, говорил о происшедшем в ироническом тоне. Надо было сбить с толку Генриетту, показать ей, будто я не придаю никакого значения уходу Сюзанны. Те моменты, когда Генриетта взглядывала на меня, были лучшими из всех. Но когда я оставался один, я не мог сидеть неподвижно.

Я вошел в комнату трагедии, в комнату жертвы. На столе я нашел серебряный браслет. Я взял его, завернул в платок, как делают сыщики. Мне нужны были не памятки, а вещественные доказательства. Я хотел обрести уверенность в том, что Сюзанна действительно существовала. Ее отсутствие уже ставило под сомнение этот факт. Сюзанна побывала здесь; Сюзанна унесла Сюзанну.

Я не стал бы пытаться вернуть ее. Нельзя вернуть женщину, которая вас презирает. Мне было бы достаточно знать, но только наверняка, что Сюзанна меня когда-то любила.

Я искал повсюду прощальное письмо и не находил. Я открыл ящик собственного письменного стола. Письма там не было, но я заметил, что в моих бумагах рылись. Пачка рецептов на мое имя — «Доктор Лувьо, интерн больницы Мсаллаха» — исчезла. Сомнений быть не может! Сюзанна станет подделывать мою подпись. Эта мысль ужаснула меня. Сидя за столом, я воображал себе такую картину: комиссар полиции вызывает меня в участок. Я украдкой взглянул в зеркало над камином, чтобы посмотреть, какая физиономия будет у меня-заключенного.

Я вспомнил, что перед этим самым зеркалом поцеловал Сюзанну в первый раз. В тот вечер у нас в интернате было много гостей. Я ненадолго ушел к себе в комнату. Сюзанна позвала меня из коридора:

— Мишель, где вы?

— У себя в комнате.

Она вошла, поправила прическу перед зеркалом, жеманно изогнув кисть, затем, повернувшись ко мне, подставила губы. Это было четыре месяца назад.

Меня снова звали.

— Мишель!

— Да, я в моей комнате.

Но теперь вошла Генриетта. После бессонной ночи у нее были синяки под глазами. Она прижалась своей щекой к моей. Сначала я слегка отстранился.

«Ах да, верно: я поцеловал ее вчера вечером».

Раз уж я поцеловал ее однажды, оставалось только продолжать. Она восхитительно вкусно пахла. Она пахла поджаренным хлебом и лимоном.

Я снова начал ходить по дому. Мне казалось, что я уже не смогу остановиться. Ходьба заменяла мне слезы. В конце концов я вышел вон. Я дошел пешком до Азру и, чтобы удлинить свой путь, сворачивал на все короткие дорожки через горы. В Азру мы с Сюзанной часто купались прошлым летом. Я нашел там в избытке доказательств существования Сюзанны: начальная школа, окна которой выходили на пляж; бакалейная лавка, где между двумя чашами весов вырисовывалась красная феска Бекуш Амара. Все это не было игрой воображения.

На обратном пути я задержался на горных тропинках, проходящих над морем Там скрывались зенитные батареи. Люди в касках, в радионаушниках смотрели на море в бинокль. Их, казалось, могли интересовать только сильно удаленные предметы. Они обостряли свое зрение и слух при помощи приборов.

«А вот я смотрю себе под ноги, — подумал я. — У меня нет бинокля. Когда мне захочется посмотреть вдаль, мне придется идти».

У себя под ногами я видел море, дно морского шельфа, где вокруг скал суетились рыбы.

— Сегодня днем я прогулялся довольно далеко, — сказал я Генриетте. — Мне это очень помогло. Когда Сюзанна жила здесь, она постоянно сидела дома. И мне приходилось составлять ей компанию.

Мне хотелось говорить о Сюзанне.

— Кстати о Сюзанне, что же я скажу Жану Карриону? Он доверил мне свою жену, а я ее потерял.

— Вовсе не обязательно ему об этом говорить, — сказала Генриетта. — В общем-то это дело вас не касается.

— Вы правы. Не стану об этом говорить.

Я еще раз поцеловал Генриетту, чтобы получше ее запутать. Затем отгородился от нее столом и книгой.

В тот вечер мы возобновили уроки медицины, которые забросили в последние дни. Я снова начал задавать вопросы. Но уже не слушал ответов. Слушал я едва заметный звук между словами от движения губ Генриетты.

Мы добрались до функций воспроизводства. Из скромности я выбирал примеры из физиологии птиц. Генриетта заметила, что птичьи пары хранят друг другу абсолютную верность.

— Вы думаете? — спросил я. — Мне кажется, что напротив, птицы-самцы сильно интересуются случайными встречными. Но возможно, я ошибаюсь.

На этом месте своей речи я снова задумался о том, изменила ли мне Сюзанна. Правду установить было нельзя. На это у меня была ночь, и эта ночь прошла.

— Меня очень интересует одна вещь, — сказала мне Генриетта.

Ей пришлось сделать усилие, чтобы продолжать; она сглотнула слюну:

— Что это за чувство, которое называют обладанием?

— Это не чувство, это ощущение. Этого нельзя объяснить.

Я встал бы в тупик, пытаясь объяснить это. Я говорил себе, что сам я никем не обладал. Даже Сюзанной. От Сюзанны мне ничего не осталось, разве что тайна, еще придававшая очарование ее уходу: наслаждение, полученное ею в объятиях американца. Чтобы обладать Сюзанной, мне всегда будет не доставать наслаждения, которое она отныне будет получать с другими.

— Обладать можно бесконечно, — сказал я. — Пока еще что-то не взято, ты ничем не обладаешь.

Генриетта не решилась продолжать расспросы.

«Пока еще что-то не взято». Оставалось взять Генриетту. Достаточно было об этом подумать. Я упорно думал об этом всю ночь. Поутру зло свершилось.

Даже закрыв глаза, я видел подпрыгивающую, грубоватую походку Генриетты. Когда Генриетта шла, ее тело натягивало поводок, металось в разные стороны, всегда делало на шаг больше, чем ей хотелось. Ее тело жило собственной жизнью. Я удивился, что не замечал этого раньше. Я подумал об этом без всякого удовольствия; но как только я об этом подумал, с каждым мгновением мое смущение стало расти.

Поутру я пошел в ванную за щеткой для волос. Я вошел без стука. Генриетта, стоя в ванне, подставляла свои груди под душ. Я поспешно закрыл дверь.

— Вы что-то хотели? — крикнула Генриетта.

— Нет, ничего. То есть да, щетку.

— Я вам сейчас передам. Я уже надеваю халат. Входите. Не смотрите на меня.

Я снова вошел, закрыв одной рукой глаза, а другую, как слепой, протянув к Генриетте. Странный вид для игры в жмурки!.. Когда я почувствовал в своей руке щетку, то вздрогнул. Это действительно была щетка. Что ж, ладно!..

Немного позднее, когда мы пили кофе, сидя друг против друга за маленьким столиком на колесиках, я заметил, что в стол у самого пола вделана другая доска, покрытая зеркалом. Что с того, что Генриетта, закутавшись в свою одежду, надела пуловер с глухим воротом. Словно зонтик, Генриетта раскрывалась снизу. Из-за зеркала нам теперь придется пить кофе за другим столом. Однако я сказал про себя: «Какая она красивая. В ее членах как раз столько слабости, чтобы ее можно было взять, и как раз столько силы, чтобы можно было быть захваченным ею. Ах! Когда же наконец я обрету покой?»

Как и накануне, я провел весь день ходя взад-вперед. Внезапно я решил написать Сюзанне. Мне показалось, что все еще не кончено, что мне еще есть что сказать, если не сделать. Если Сюзанна меня презирает, она мне не ответит. Ее презрение и ее молчание сольются в одно.

Я подписал свое письмо «Мишель» и вдруг вспомнил слова Сюзанны: «Это был врач, которого звали Мишель, как тебя».

Ах! Тот Мишель был порядочный негодяй. Это наверняка он превратил Сюзанну в наркоманку. Все беды происходили от этого наркотика, который, через Сюзанну, отравил и меня — меня, второго Мишеля. Не будь морфия, у меня достало бы сил удержать Сюзанну. Но отрава уже подточила меня. Я больше не мог ничего ухватить. Я разносился; звенья моей цепи растачались; отныне все протекало сквозь меня, как вода сквозь рыбацкую сеть. Я всюду протекал, из меня отовсюду лилась вода. Я потерял всякую действительность. Вместо поступков, которые я должен бы совершить, чувств, которые я должен бы испытать, я подставлял другие поступки и другие чувства. Я заполнял с каждым днем все ширившуюся пустоту. Постоянно что-то одно заменяло во мне что-то другое. Я обрастал долгами самому себе. Беднея с каждым днем, я был похож на финансистов, которые латают прорехи с одной стороны, выкраивая из другой. Я скрывался от кредиторов.

Теперь я мог сколько угодно желать Генриетту; я обладал бы ей не больше, чем Сюзанной. Генриетта стала бы лишь еще одним свидетелем моего несуществования, моей неспособности ничего удержать.

Вдруг меня охватила паника. Я встал, открыл шкаф. Взял коробку с красной этикеткой, в которой я хранил отраву, бросил ее на пол, растоптал ампулы.

Я был спасен; я раздавил зло.

Какое-то время я постоял, дрожа, покрывшись мурашками от натянувшихся нервов, как дрожат, избавившись от паука или незнакомого зверя.

Я облокотился на камин, чтобы насладиться зрелищем. Я прихрамывал: одна ампула прилипла под каблуком. Это напомнило мне статую святого Михаила, стоявшего одной ногой на шее дракона. И я перестал воспринимать себя всерьез.

Пошутили, хватит!.. Шутка затянулась. Горе сильно било меня два дня. Нечего усугублять.

Все, что у меня оставалось от радости и благоденствия, валялось на полу. Я наклонился, подобрал несколько ампул, избежавших казни. У меня были слезы на глазах, словно у матери, берущей на руки раненого ребенка; я взял на руки сам себя; я был полон умиления.

Среди осколков стекла яд разлился по полу грязной лужей, словно кошачья моча. Я осторожно втянул жидкость шприцем. Может пригодиться. Я не знал, что готовит мне грядущее. Грядущее начиналось плохо. Например, я начинал страшно желать Генриетту. Мне потребуется мужество, чтобы столкнуться со своим желанием.

Я тут же вкатил себе тройную дозу. Это по крайней мере даст мне преимущество, обезоружив мое желание. После хорошей дозы желание теряло свою остроту, переходило в нежность; от него оставалось только волнующее воспоминание. Поэтому с Сюзанной я приберегал на конец дня это наслаждение, убивавшее то, другое. Когда мы насыщались любовью, мы гасили ее, как гасят свет, переходя из одной комнаты в другую.

Погасив все огни, я положил в карман письмо, которое написал Сюзанне. Я отправлю его сегодня же вечером. Понемногу ко мне возвращалась надежда. Я принялся насвистывать веселенький мотивчик, потер руки, чтобы доказать себе, что все идет хорошо, все уладилось. Письмо уйдет, Сюзанна вернется. И потом, господи, если Сюзанна заставит себя ждать, я возьму Генриетту, поскольку мне этого хочется. Я был в настроении ни в чем себе не отказывать.

Взять Генриетту — это дело нескольких вечеров, нескольких уроков по медицине соответствующей направленности. Все-таки хороший предлог эти курсы медсестер. Мне не терпелось начать. Я поторопил ужин, чтобы выиграть время.

— Когда вы сдаете экзамен?

— Через две недели.

— Уже!..

Нельзя было терять времени. Речь шла о будущем Генриетты. Надо было придать содержание этому будущему, чтобы оно вернулось ко мне. Я, учитель, буду парировать удары, я брошу будущее Генриетты, как бумеранг, и оно вернется ко мне.

Как накануне, я перевел разговор на вопрос о любви. Мне казалось, я играл хорошо. Я сам себя слушал; лихо закручивал свои фразы; аплодировал своим выходам. Я даже позабыл о Генриетте.

«Что мешает при соблазнении? — думал я. — Желание, которое подгоняет вас, толкает на ложную дорогу. Хотя вообще-то желание нужно лишь чтобы завершить дело.

Я словчил; я анестезировал свое желание; я перевел спор в чисто теоретическую плоскость. Я поставил перед собой ложную Генриетту, чье тело смущает меня не больше, чем статуя. Я работаю над картой, как генерал, готовящий сражение в своей палатке.

Когда наступит нужный момент, я отойду от плана, я овладею натурщицей».

За столом, напротив меня, статуя Генриетты слушала урок, старательно извлекая из него пользу, она ждала, когда в нее вдохнут жизнь.

Я долго говорил; после чего подумал, что неплохо бы провести рекогносцировку. Надо было изучить местность.

— Хватит на сегодня, — сказал я. — Мы уже много проговорили.

Я обогнул стол, поцеловал Генриетту в губы, усадил ее рядом с собой на диван. Она положила голову мне на грудь, изогнув шею, как кошка.

Один жест повлек за собой другой. Я просунул руку за спину Генриетты, наткнулся на ее маленькую сбрую, узенькие шелковистые лямочки, пуговицы которых похожи на зернышки в мякоти какого-нибудь фрукта. Я вынул зернышки.

«Чем я рискую? Это всего лишь пробный маневр».

Я поцеловал плечи и груди Генриетты, удивился тому, что мне совсем не сопротивляются. Такое непротивление смутило меня. Под одеждой Генриетты, наверное, скрывалась какая-то ловушка. С девушками всегда так: вытянешь руку ничтоже сумняшеся — и цоп! попадаешь в ловушку. Я удвоил предосторожности, ощупал сквозь ткань это неподвижное тело, как разряжают капкан — издалека, при помощи палки. Но мне не удалось вызвать никакой реакции, никакой попытки защититься. Генриетта раскрывалась разом, как местность простого рисунка, на которой стратегия даже и не нужна.

Я зашел слишком далеко; я хотел знать, что скрывает Генриетта. Теперь я продвинулся достаточно. Обнаженная Генриетта не скрывала ничего. Она отдавалась без промедления, в тот самый момент, когда я не мог ее взять.

Я застыл, изо всех сил сосредоточился в поисках аргумента, решительного поступка, оружия, чтобы взять Генриетту или же убить ее или себя. Но ничего не нашел. Вот где была ловушка; нечем было заменить желание.

Я отнял руки. Генриетта упала на диван, вздрогнув ресницами, и осталась лежать, опираясь головой на узел своих черных волос. Она ждала меня. Я погиб.

Я встал, сунув руку в карман.

— Поздно.

Я вышел из комнаты как мог медленнее; но я сдерживал шаги; будь моя воля, я бы побежал. Дом не мог меня удержать. Я пробежал через сад, толкнул калитку. Спустился по ступенькам в город, оказался на пустынной главной улице, продуваемой влажным ветром. Фонари раскачивались на подвесках, и тени метались под арками.

На площади Военных моряков, возле музыкального киоска, ощетинившегося носами кораблей, я обернулся, ища глазами над городом, над деревьями, голубой свет интерната.

«Невозможно, — говорил я себе. — Это невозможно».

У меня в голове крутилось одно это слово, и я повторял его беспрестанно. Невозможно снова увидеть Генриетту, невозможно вернуться назад, невозможно жить. Столько невозможного облегчало мне выбор, направляло мои шаги в единственном направлении. Я обогнул порт, залитое светом пространство у подножия города. Словно гусеницы на конце нити, автомобили с двадцатью колесами спускались вдоль брони кораблей и карабкались на причал.

Я шел у самых решеток, словно желая раздразнить американских охранников, чьи автоматы торчали между прутьями. На меня направили прожектор, и мне стало неловко, словно я был голый. Луч прожектора ушел в стороны, моя тень обернулась вокруг меня, словно большая стрелка на циферблате.

Я пришел на пляж, тщетно поискал какой-нибудь обрыв, откуда бы броситься в море. В этом месте не было ни самого что ни на есть маленького причала или вышки, ни малейшего утеса, с которого можно было бы прыгнуть в воду. Придется мне умереть обыденно, раздеться, словно перед купанием. Я разделся, вошел в воду неуверенными шагами. Море показалось мне теплым; оно было теплее ветра. Я поплыл в темноте, затем нырнул. Под водой царила жестокая, нечеловеческая тьма. Я быстро вынырнул на поверхность.

На пляже — две тени, два бродяги в бурнусах. Без всякого сомнения, эти люди подкарауливают меня. Они преградят мне путь, отнимут мою одежду, бросят меня обратно в эту черную воду, привязав мне камень на шею. Такая смерть недопустима.

Я поспешно вышел на берег, оделся. Бродяги смотрели на меня, в некотором удалении. Нельзя терять времени; я закончил одеваться на бегу.

Они шли за мной. Я побежал к городу. Я снова увидел голубой свет моего дома, куда я не мог вернуться. Теперь ветер был мне в спину, я повернулся спиной к морю. Я пробежал через город так быстро, что далеко обогнал свой страх.

Я замедлил бег только за городом, недалеко от дома Сюзанны, в котором не горел ни один огонек.

Я постучал в дверь, потом в ставни. Из соседнего окна какая-то женщина обругала меня по-арабски. Я вернулся на дорогу. Смотрел, как проезжают тележки зеленщиков, запряженные ослами.

Позже проехали большие американские грузовики, сначала с зажженными фарами, потом, когда рассвело, с потушенными огнями, только красный отсвет солнца отражался в стеклах.

Каждый грузовик пыхтел, проезжая мимо меня, и походя отвешивал мне хорошую оплеуху. Негры-шоферы в круглых зеленых шапочках, перегибаясь через дверцу, сплевывали жвачку.

Сидя на откосе, я получал презрение людей и машин. Но грузовиков было слишком много. Как преступник у позорного столба, я сначала принимал все близко к сердцу, затем привык к оскорблениям. Под конец я уже отвечал, строя рожи. Я вновь обретал уверенность. Понемногу отчаяние покидало меня. Нет, я еще не созрел для страдания. Мне не хотелось умереть. Я пробредил целую ночь, а совершил только несколько смехотворных самопокушений.

Украдкой я измерил смерть; она была намного выше меня.

Я посмотрел на небо. Ветер стих. Сегодня должен быть погожий день. Я вышел в поле; сделал несколько шагов по апельсиновой роще, торжественно-официальному саду с выкрашенными известью стволами деревьев. Эти деревья в белых гетрах маршировали только по прямым аллеям, тщательно обработанным граблями. Я огляделся вокруг, чтобы удостовериться в том, что мне не угрожает какое-нибудь ружье; выбрал один апельсин, налитый соком, с цветочным запахом, потом еще один.

Сквозь ветви я увидел Сюзанну на велосипеде, ее голубая юбка надулась, как парашют. Мое отчаяние взыграло с новой силой. Я цеплялся за последнюю надежду. Сюзанна, подъехав к дому, толкнула калитку, не сходя на землю. Согнувшись над рамой велосипеда, она вспрыгнула на две ступеньки крыльца.

Я побежал за ней, встал в дверной проем. Я явился ей, уцепившись за дверные стойки, ссутулив спину и подволакивая ноги, как являются те, кого уже считали мертвыми, а они, смертельно раненные, доползают до порога своего дома.

После ночи поисков я наконец нашел, где мне умереть, где произнести последние слова. Я долго прижимал рукой открытую рану. Теперь я мог истечь кровью.

Сюзанна обернулась. Это была не Сюзанна, а молодая белокурая женщина, которой я не знал.

— Я хотел бы видеть мадам Каррион.

— Она здесь больше не живет, месье. Она вчера уехала.

Я вернулся на дорогу; посмотрел на часы. Скоро время моего обхода в больнице. Я пошел к городу. Меня клонило в сон. (Ах! Лучше бы я выспался.) Я хотел есть. (Я не успею прийти к завтраку.)

С каждым шагом росли голод и плохое настроение. Я шел на негнущихся ногах; я весь напрягся, как лошадь, которую стегают кнутом.

Хуже всего будет, если после такой ночи я еще и не смогу позавтракать.

Я принял твердое решение позавтракать, несмотря ни на что.

Никто на свете — ни Генриетта, ни больные, ни директор больницы — не сможет помешать мне позавтракать, если мне этого хочется. Генриетта пусть помолчит. Она, наверное, думает, что я занимаюсь любовью по заказу. Она ошибается. Я сначала позавтракаю, а уж потом займусь любовью, тогда, когда сам того пожелаю.

Я шел быстро. Я пришел в интернат весь в мыле. Бросился на кухню; кофе стоял на огне; каким-то чудом он еще не выкипел.

Генриетта ушла. На столе в столовой лежала утренняя газета. Я пробежал заголовки: «Американцы заперли ворота Средиземноморья» и далее: «Танковые бои в Кассерине».

Под газетой я нашел письмо и рассмотрел штемпель: «Управление военно-медицинской службы».

На этот раз отъезд был настоящим.

II

И на этот раз я не уехал далеко. Я был словно горная речка, которая течет через одно озеро, лишь чтобы впасть в другое.

Я снова увиделся с полковником медицинской службы, главой Управления.

— Мне нужен врач для гарнизонной санчасти, — сказал он мне. — Я назначаю вас.

Так я остался в Ифри, впал в его стоячие воды Я встретился с Рене. Он работал в госпитале, а я в санчасти, размещенной в соседнем доме.

Ифри — это город посреди неба, на краю плато. Санчасть и военный госпиталь держались за руки, стоя на краю города, словно люди, охваченные головокружением.

Вместе с Рене мы сняли квартиру; мы подыскали ее как можно дальше от военного квартала, в наименее обрывистой части города, там, где плато соединяется с полем пологим склоном.

Балкон нашего дома выходил на городской сад и двор школы, которую занимал английский полк. Утром меня будил английский горнист, низенький горнист, трубивший отрывистые звуки. Затем ко мне в комнату приходил Рене; он приходил бриться ко мне в комнату, потому что по утрам его тянуло разговаривать.

Каждое утро одно и то же.

— Ты скучаешь, ты не умеешь жить один. Женись.

— На ком?

— На ком хочешь. А эта Генриетта, которую ты увез в Мсаллах, что с ней теперь?

— Она в Тунисе, в полевом госпитале.

— Женись на ней. Да вставай же; опоздаем.

Я смотрю, как Рене бреется, перекашивая рот, приподнимая кончик носа двумя пальцами. Я замечаю, что лицо его покраснело, светлые волосы поредели на макушке. Просто удивительно, как можно постареть на войне.

Я слышу перекличку английских солдат на школьном дворе: «Смит, Джонсон, Прайс…» Мне не хочется вставать, мне не хочется жениться на Генриетте, да и на любой другой женщине.

Когда я наконец встаю, мне трудно держаться на ногах. Плитки в моей комнате отстают от пола; они приподнимаются у меня под ногами и снова падают, издавая звуки цимбал. На кухне я снимаю пижаму, забираюсь на раковину, протискиваюсь между раковиной и краном. Вода лупит по моей спине, как по мрамору. Я какое-то время сижу скрючившись под душем, раскрыв рот, как рыба на берегу.

Рене застегивает ремень, щелкая пряжкой.

— Как я тебе нравлюсь?

— Ты совершенство.

Мы выходим, пересекаем площадь, на которой скрещиваются горные ветра. Это верхняя точка города.

— Застегни китель, — говорит Рене. — Вон придурок.

Придурок — это тот, кто заставляет как следует застегивать кители. По утрам он чрезвычайно активен; он кружит по площади в мундире капитана и мягких сапогах мушкетера. За ним, волоча ноги, следуют три неумытых зуава с большими ружьями.

На площади нам попадаются американские летчики. На их кожаных куртках красуется яркий портрет Микки Мауса или Греты Гарбо.

Мы входим в столовую французских офицеров. Управляющий, весь в черном, подходит ко мне.

— Вчера вы оставили хлеб на столе. Я был вынужден заявить о вас коменданту.

Эта новость меня обескураживает. Рене возмущен:

— Да что ж такое? Может быть, нас станут расстреливать за то, что мы не сложили за собой салфетки?

Кампания Ифри обещает быть суровой.

В санчасти лечили мелкие болезни, недостойные госпиталя. В основном заболевания ступней. Я занимался педикюром.

В окно санчасти я видел долину; все деревья скучивались вокруг ручья, а подальше — серые горы В двери санчасти я видел двор нашего квартала, который пересекали, в ритм медленной поступи мулов, фургоны с хлебом, сеном, обувью, все время те же фургоны, над которыми возвышалась красная феска.

Казарма была домом зуавов. Каждый день зуавы являлись показать мне свои натоптыши, мозоли, волдыри. Я записывал результаты своих осмотров в большую книгу. Выдавал освобождения от службы или, когда мне надоедало видеть все те же ноги, записывал в книге: «Визит необоснован». Иногда больной протестовал:

— Но лейтенант, я пришел впервые.

Я смотрел на него: «В самом деле. Этого я еще ни разу не видел; мне показалось, что я узнал его ноги». Тем хуже для него! Я не хотел отступаться от своих слов, это вопрос престижа. Все-таки неделя гауптвахты.

Пять часов. Я заканчиваю прием.

— Сколько там еще?

— Человек десять, — отвечает старший санитар.

— Хорошо. Дайте всем бюллетень на неделю.

В добрый час. Я смываю свои дневные несправедливости всеобщим избавлением. Я снимаю халат, мою руки, бегу в город. Не дыша прохожу мимо поста охранника. Лучше проскользнуть побыстрее; кто знает, чего ждать от этих людей.

Только на улице я перевожу дух. Захожу в первое бистро под названием «Восточный бородач»; окончательно прихожу в себя за стаканом розового вина. В кафе свободные люди играют на бильярде или в белот. У одних шляпа надета набекрень, другие без галстука. Подумать только, они целый день играли в белот. Скоро они вернутся домой, неторопливыми шагами, уже под вечер, подолгу задерживаясь у каждого общественного писсуара, останавливаясь на каждом углу, чтобы поболтать о пустяках, обменяться незначительными волнующими соображениями о погоде и снабжении.

А я, несвободный, до самой ночи буду бродить по сложному маршруту, обозначенному вывесками аптек. Есть аптеки, в которые я заходил слишком часто и теперь предпочитаю обойти. Есть чаши стыда, уже испитые мною, и те, которые предстоит испить, аптеки, которых надлежит избегать, и те, еще многочисленные, куда я могу войти. Аптека Солнца, Луны, Прогресса, Красного креста и Зеленого креста — я знаю их все; у меня в кармане лежит их список вместе с планом города. Они бывают двух разных видов: либо сияющие и новенькие, поблескивающие никелем, как американские бары, либо зеленые и мрачные, с аккуратно расставленными баночками с латинскими надписями. Первые более приветливы; там продают очки и косметику; там все продают; там не капризничают: достаточно простого белого листка с датой и подписью. Во вторых надо играть по правилам: предъявить удостоверение, сослаться на срочную необходимость, хладнокровно предоставить приемлемые объяснения; это старые добропорядочные заведения, в которые можно обращаться в последнюю очередь.

Во всех случаях надо уметь различать через витрину благоприятные обстоятельства. Надо избегать аптекарш — они недоверчивы; избегать аптекарей в ермолках — они дотошны. Строгих витрин, на которых выставлены только две большие бутыли, красная и синяя, следует избегать. Напротив, присутствие на витрине корсетов и резиновых изделий — признак возможного успеха.

Это трудная, тяжелая игра. На нее уходит все время, все внимание, вся жизнь. Когда играешь в нее, ничего другого делать не можешь, ни о чем другом думать не в состоянии.

Конечно, я мог бы потихоньку отовариваться в санчасти или в госпитале. Но тайное быстро становится явным; пределов безопасности достигаешь быстро, слишком быстро; доверие тех, кто может вам услужить, быстро исчерпывается.

День за днем — просто с ума можно сойти, сколько начинаешь потреблять. Чтобы поддерживать такой темп, надо быть не врачом, а ветеринаром. Из одной лошадиной дозы можно сделать несколько человеческих.

Но я не ветеринар, и мне каждый вечер надо совершать обход аптек.

Я прохожу перед витриной в первый раз, не задерживаясь; достаточно одного взгляда уголком глаза. Если впечатление хорошее, я дохожу до ближайшего кафе, где я наберусь мужества, где созреет моя решимость. Прежде чем расплатиться, я окидываю себя взглядом, поправляю галстук; растираю щеки, чтобы иметь румяный вид. (Ничто так не вредит исполнению замысла, как бледное изможденное лицо.)

Я готов. Я выхожу из кафе, иду прямо в аптеку, словно человек, которого поджимает время. Я держусь прямо, но мысленно опускаю голову, как перед прыжком в воду. Я открываю дверь. От запаха эвкалипта и креозота у меня начинает ныть в животе; мне хочется убежать, но уже поздно.

Всегда находится клиент, которого обслуживают передо мной. Мне надо ждать, не подавая никаких признаков нетерпения или напряжения. Напротив, мне надо расслабиться, глубоко дышать, расслабиться в этом густом воздухе. Это самый трудный момент. Клиент платит, касса звенькает. Я жду, пока аптекарь поднимет на меня глаза; тогда наступит моя очередь.

Моя очередь. Твердым голосом я роняю свою просьбу. Твердым взглядом отражаю взгляд продавца; отталкиваю его взгляд своим. Я должен производить впечатление железного человека, идущего прямо к цели. В этом залог успеха.

Победа! Аптекарь опустил голову; он идет к потайным ящичкам, к тайным коробочкам.

Я не спеша отвинчиваю колпачок ручки, устраиваюсь на углу стойки, чтобы выписать рецепт. Рука дрожит от бешеной радости. Ну и что ж такого; всем известно, что у врачей скверный почерк. Мне подают драгоценную коробку; я беру ее осторожно. Плачу. Пытаюсь улыбнуться, получаю улыбку в ответ. Полный успех! Я сюда вернусь.

Выхожу. Где кафе? Оно было направо, а я, выйдя, повернул налево. Это не важно, некуда спешить. Того, что у меня в кармане, хватит, чтобы прожить целый вечер; у меня впереди целый вечер. Лучше выбрать хорошее кафе. «Националь»? Невозможно; свет в туалете не работает. Тогда «Казино»? Это подальше; но зато по высшему разряду: белые стены, как в операционной, и даже столик есть, чтобы положить инструменты.

Я вхожу в казино; спускаюсь по лестнице в подвал, словно за мной гоняются; чуть позже поднимаюсь по ней, словно принц, дав служащей в туалете царские чаевые. Вернувшись из подвала, я вхожу в зал казино, как актер на сцену. Меня встречает музыка и сотни лиц, сотни взглядов, которым я подставляюсь без малейшей робости. Я вхожу в переполненный мир; сажусь, ставлю перед собой стакан, и я так счастлив, что мир закрывается, стыдливо отворачивается от моего счастья.

Сюзанна. Я остаюсь один на один с воспоминанием о Сюзанне, как актер остается один на сцене со своим персонажем. У меня только один персонаж; я играю Сюзанну, я живу Сюзанной, и все это часами.

Когда мои грезы рассеиваются, я ненадолго спускаюсь в подвал и возвращаюсь с новыми силами; я снова обретаю Сюзанну.

Потом я замечаю, что уже поздно, что я пропустил ужин. Рене ждал меня в ресторане. Я не голоден. Напротив, у меня морская болезнь. Я слишком много курил, пил, кололся.

Я выхожу на улицу, на воздух. Стоит мирная пора. Аптеки закрыты; со спущенными железными шторами они похожи на все прочие магазины. А я похож на всех прочих прохожих, на всех питухов, наполняющих бистро, куда я захожу ненадолго. В зеркале за стойкой я уже не могу отличить свое лицо от соседских. Впрочем, повсюду приглушают свет. У меня падает давление, перед глазами у меня темно, словно воздух утратил прозрачность.

Последний спуск по винтовой лестнице в туалетную комнату низшего пошиба. Здесь нет ни белых стен, ни полочки в стене. Плохо закрывающаяся дверь и две цементные подошвы, куда вставать ногами. Здесь все идет плохо; в иглу попала табачная крошка, и она закупорилась; я долгое время пытаюсь ее откупорить; я теряю терпение; пинаю ногами стены. Наконец получилось, заработало. Но ампула выскальзывает из рук, исчезает в унитазе. В довершение несчастья в дверь стучат: нетерпеливый посетитель. А! Подождет! Для его-то дел!..

В последний раз я поднимаюсь на поверхность; всхожу по лестнице. Я выныриваю между ножками круглых столиков и стульев. Я поднимаюсь. Вот я уже на уровне лиц. Здесь восхождение заканчивается. Выше мне сегодня вечером не подняться. Я сравниваю свою радость с весельем прохожих. Они выглядят не более и не менее счастливыми, чем я.

Все кончено. Теперь ни один наркотик не сможет помешать мне страдать. Я переборщил, перекололся, до тошноты. Я не смогу быть ни счастливее, ни несчастнее. Делать больше нечего, только если умереть, только если уснуть.

Я иду назад домой. Мой квартал, моя улица, мои соседи, моя дверь. Только бы Рене вернулся; только бы не быть одному!..

Он вернулся. Я нахожу его в кухне, сидящим перед стаканом молока, в которое он разбил яйцо. Он называет это куриным молоком; он утверждает, что оно придает его лицу свежий цвет. Когда ты дошел до высшей степени счастья и несчастья, хорошо встретить друга со свежим цветом лица, пьющего куриное молоко.

Он сопит, уткнувшись носом в стакан. Его голос отдается в стакане, как в громкоговорителе.

— Если б ты увидел свою рожу, — говорит он, — ты б перепугался.

И эти слова, этот упрек наполняют меня нежностью. Пусть оскорбляет меня, пусть бьет, таскает за волосы, лишь бы занимался мной, лишь бы говорил со мной.

Я не слушаю; я повернулся спиной. Я слышу, как он сопит носом, как глотает молоко и при этом говорит со мной. Я слышу слова: безумство, страсть, чертов, идиотство, смысл… Я открываю окно. Воздух пронзительно мягок. Я слышу доносящиеся с улицы спокойные голоса, пронзительно мимолетные голоса, и пронзительную музыку радио.

Весь пронзенный, я сожалею о жизни, я с сожалением внимаю звукам мира, словно я умираю, словно, умерев, я вернулся в те места, где жил. Высунувшись в окно, словно призрак себя самого, я смотрю на жизнь и слушаю ее, не имея возможности слиться с ней. Я навязал себе положение призрака: я вижу, я слышу; но жить значит действовать. У меня больше нет органов для того, чтобы действовать; я разрушил свои двигательные центры. Я претерпеваю. Словно заживо погребенный, я бессильно присутствую на своих похоронах, не в силах закричать, шевельнуть ресницами.

Высунувшись из окна, я тянусь изо всей слабости к настоящей минуте. Но настоящего больше нет. Я живу в прошлом. Я вспоминаю о том, что я жил.

Рене говорит, и пока он говорит, я вспоминаю о том, что он говорит. Он идет ко мне, и пока он идет, я вспоминаю, что он идет ко мне, берет меня за плечи. Я обнимаю его; от него пахнет молоком. Я глажу его светлые поредевшие волосы.

— Иди спать, — говорит он.

Я повинуюсь, но цепляюсь за него. Я тащу Рене к себе в комнату, где отстающие плитки звенят под нашими ногами. Я раздеваюсь. Требую рассказать историю на сон грядущий. Если бы я смел, я попросил бы спеть колыбельную.

— Расскажи мне какую-нибудь историю. Да вот, расскажи мне о твоей подружке, Полетте, которая приходит сюда ночевать каждую пятницу. Ты ее любишь?

Рене смеется.

— Таких девушек не любят, — говорит он. — Нечего о ней рассказывать. Это еженедельная девица. Приходит по пятницам, в банный день. Вот и все.

— Невеселая у тебя история.

— Твоя не лучше. Знаешь, что тебе надо сделать?

— Знаю, жениться.

* * *

Весна наступила как-то сразу. Однажды утром меня разбудил щебет сотен птиц. В Ифри деревья — редкость; в городском парке под моим окном жили все птицы в городе.

Однажды утром все солдаты английского гарнизона вышли на улицу в шортах. Город от этого вдруг помолодел.

По дороге в госпиталь Рене попросил меня сделать крюк.

— Мне надо зайти в книжный магазин, я заказал там одну книгу.

Мы вошли в большую темную лавку. Пока Рене обслуживали, я листал книги, технические труды. «Трактат о походной кухне»: «Погрузите филейную часть в жир…»

Когда мы вышли из магазина, Рене мне сказал:

— Как она тебе понравилась?

— Кто?

— Продавщица.

— Какая продавщица?

— Которая меня обслуживала. Ты ее не заметил? Жаль, потому что она тебя заметила. Пока она перевязывала мой сверток, она с тебя глаз не сводила. Ты наверняка ее заинтересовал.

Я пожал плечами; однако мне было приятно думать о том, что с меня не сводили глаз. В этот день слова Рене несколько раз приходили мне на ум. Тайные знаки уважения продавщицы спасли мой день. Я следил за собой, осматривал больных с большим вниманием. Я старался жить так, как если бы девушка из книжного магазина беспрестанно смотрела на меня, как если бы она стала моей совестью; я стал жить для нее. Я был от этого ни счастливее, ни чище, но мой персонаж со стороны показался мне более героическим, героически отмеченным роковой судьбой. Я придавал содержательности своему отчаянию, изысканности своему пороку. В тот день я страдал изысканно.

Вечером, возвращаясь из санчасти, я чуть было не зашел в книжную лавку. Мне нужна была писчая бумага. Мне вдруг захотелось написать Генриетте. Мысль об одной женщине вывела из забвения другую. В моей жизни все женщины держались за руки. Но потом, уже собравшись войти в магазин, я был охвачен сомнениями: «В конце концов она мне ничего не сделала». Я свернул направо, к белой аптеке, в которую еще ни разу не заходил.

На следующее утро я позабыл о продавщице. Рене несколько раз на нее намекал; но чары больше не действовали. День был ужасный. Я снова съеживался, втягивал голову в плечи. Сидя на стуле в санчасти перед журналом с записями о больных ногах, с каждым проходившим часом я все больше сжимался в комочек, оседал к нижним частям своего тела.

Часть ночи я провел, сидя на скамейке в розарии, за казино. Цветы источали сладкий запах, от которого меня мутило. Я сидел среди цветов, как больное животное.

Однако я вписал книжную лавку в свой вечерний маршрут. Я проходил мимо ее витрины каждый вечер, словно это была аптека нового рода, где продавался новый наркотик, отпускавшийся мне только по рецепту. Я больше не виделся с продавщицей и не предпринял ничего, чтобы ее повидать; но теперь она стояла у меня на пути. А я, словно заяц, возвращался в нору, только обежав по следу весь свой путь.

Как заяц натыкается на своем пути на дуло ружья, однажды вечером я обнаружил девушку на пороге. Она всадила в меня заряд обоих глаз. Я был сражен. Я вдруг очутился перед продавщицей. Она разложила на прилавке писчую бумагу всех форматов и всех оттенков, и я долго выбирал. Так долго, что дверь за мной закрылась, железная штора опустилась. Когда наконец я пожелал уйти, то оказался запертым в магазине с продавщицей.

— Мы закрываемся, — сказала она. — Вам надо выйти через другую дверь. Я вас провожу; я тоже ухожу.

Она взяла сумочку и беретку. Мы вышли вместе, через служебный вход, словно магазин был наш, словно мы выходили из дома. Я спросил, хорошо ли заперта касса. Затем мы спустились по городскому склону, не торопясь. По дороге я смотрел на Клэр. Она была очаровательна, непримечательна. Я подумал, была ли ее непримечательность скромным выражением большого очарования, или это ее очарование происходило от ее непримечательности. Она была маленькая, веселая, болтливая. Разговаривая со мной, она поднимала к моему плечу темно-карие глаза и маленький, очень белый носик.

Спускаясь через город, мы подошли к красно-белому шлагбауму, за которым проходил поезд. У шлагбаума стояли велосипедисты в фесках и грузовики, перевозившие бочки.

— Там я и живу, — сказала Клэр.

По ту сторону железной дороги на фоне фиолетового неба поднимался сосновый лес с домиками по краям.

На дороге было еще светло; но в лесу царил почти ночной мрак. Мы сели под деревьями; я взял обеими руками белое лицо Клэр и поцеловал ее в губы. Затем я ненадолго удалился под деревья и впрыснул себе как раз столько смелости, чтобы встретить это новое счастье.

Вернувшись к Клэр, я сказал ей, что люблю ее. Она тоже меня любила; все было к лучшему.

— Вот видишь, — сказал мне Рене в тот же вечер, когда я ему все рассказал, — я же говорил тебе, что ты ей нравишься. Сделай мне приятное, женись на этой девушке.

Я женился бы на ней, чтобы сделать приятное Рене, но ведь торопиться некуда. Я пока женихался. Теперь у меня была девушка, которую можно целовать каждый вечер. Это занимало час, иногда два.

Каждый вечер я ждал Клэр у выхода из магазина. Мы спускались по городу до шлагбаума, затем, с разгона, поднимались по противоположному склону, покрытому лесом. Мы ложились на сосновую хвою. Я занимался Клэр; я занимал ее день за днем, последовательно продвигаясь руками. Она занималась сопротивлением; она отбивалась рывками, как пойманный зверек, который то смиряется, то вырывается. Я делал свое мужское дело, она — свое девичье, в тишине, прерываемой резкими вздрагиваниями.

По воскресеньям у нас был целый день на наши сражения. Но я сражался безучастно, с тем же безразличием, с каким работал, одевался, ел. Какими бесконечными были эти воскресные дни.

Против Клэр я вел чисто формальное сражение, отвлекающий маневр. Во мне самом развертывались другие битвы, в которые я посылал основные силы. У Клэр я порой завоевывал какую-нибудь высоту; а себе всегда уступал.

Мне удавалось несколько часов сопротивляться искушению. Но на закате дня поднималась буря паники, довершавшая мой разгром. Как Иисус Навин[4], я хотел бы остановить солнце. Как только я видел, что приближается ночь, я сходил с ума; мне хотелось завыть от ужаса. Мое сражение завершалось бегством, я стремился к своей погибели, я бежал к тому, чего хотел избежать.

Как отогнать навязчивую картину, когда ею тотчас же наполняется воображение? Наваждение становилось тем сильнее, чем дольше с ним боролись. Все отказы за день, все те «нет», которые я говорил себе шепотом, превращались в огромное «да», освобождавшее меня и заставлявшее вдруг плакать от радости.

Конец сражения, под конец дня, был амнистией, прощением, заставившим себя ждать. Я прощал Клэр, что она мне сопротивлялась; я предоставлял ей свободно копошиться. Я пользовался этим, чтобы простить самому себе; я прощал себе, что я сказал себе «да»; я прощал себе то, что я прощал. Я ненадолго удалялся под деревья. Наконец-то покой. Я возвращался к Клэр.

Та, освободившись от моего желания, тихо увивалась вокруг меня. Она возвращалась к играм своего возраста; ей было семнадцать лет. Она говорила мне о своем братишке, полугодовалом младенце.

— Приходите к нам домой, на него посмотрите.

— Да, я приду; я хочу на него посмотреть. У него уже прорезались зубки?

— Еще нет. Но скоро прорежутся; ему уже больно.

— Я приду, когда-нибудь.

Когда-нибудь, когда я уж очень устану, я женюсь на Клэр. Я буду жить с ее родителями, с ее братишкой.

— Какой у вас дом?

— Довольно большой, с садом.

Я воображал себе дом Клэр, дом покоя. Я воображал нелепые вещи. Например, раз у Клэр есть сад, почему бы не посадить там мак?

Я сам буду делать себе опиум; я буду делить время между возделыванием Papaver somniferum[5] и воспитанием братишки.

Хватит долгих хождений по городу, тоски ожидания у конторок аптекарей, спускания по винтовым лестницам в подвалы кафе. Скоро я буду отдыхать среди родных, в саду, засаженном опиумом.

* * *

Однажды в воскресенье, в конце апреля, мы долго гуляли; мы ушли за овраг.

Я отвел Клэр на утес, стоявший напротив городского утеса. Напротив нас, по ту сторону оврага, возвышались неприступные тюремные стены санчасти и госпиталя с решетками на окнах.

Уже какое-то время я чувствовал себя так, будто меня преследуют, словно я сбежал через окно из санчасти, словно меня ищут с собаками на дне оврага. Я не смел пошевелиться. Стояла предгрозовая жара. Вокруг меня кружила муха толщиной в палец; я никак не мог ее отогнать. Клэр напевала бессмысленную песенку про ангела-хранителя. Она просила своего ангела защитить ее.

Уже какое-то время я спрашивал себя, что я делаю здесь, в этом краю, который мне не родной, с этой девушкой, которая мне не принадлежит, которая внушает мне чувства, мне не свойственные.

Я пытался не видеть окон госпиталя, пытался отогнать муху, не слышать песни Клэр, тусклой, как пейзаж, выводившей меня из себя. Клэр сидела впереди, спиной ко мне. Она пела проникновенным голосом, но с невыразительной спиной. Если бы она обернулась, я не смог бы ее ненавидеть. Но она подставляла мне свою дурную сторону, и на эту сторону я мог свалить всю свою ненависть. Мне хотелось выкрикивать оскорбления, делать непристойные жесты, петь казарменную песню.

Внезапно я встал. Клэр взглянула на меня через плечо. Я почувствовал, что я сейчас сделаю что-то ужасное; но было слишком поздно. Когда Клэр обернулась, я уже был на ногах, я уже начал действовать. Никакие силы в мире не могли бы мне помешать сказать то, что я собирался сказать. Я предусмотрел вопросы; я подготовил ответы.

Клэр спросит меня, куда я иду; я ей отвечу, что я возвращаюсь домой. Она спросит, почему, и я скажу, что мне с ней скучно и что я не люблю ее. Она попытается приблизиться ко мне, и я оттолкну ее с видом раздраженной нежности, я скажу ей, что больше не хочу ее видеть.

Я подготовил все это за спиной у Клэр; я не подумал о том, что придется сказать все это ей в лицо. Однако я ответил свой урок до конца; я не избавил себя ни от единого слова.

Потом, скатываясь вниз по склону, я слышал, как Клэр скулила, словно щенок. Она шла вслед за мной вдалеке, словно не сознавая этого, вся поглощенная своим горем.

Я перешел через овраг по большому мосту и оглянулся. Клэр еще шла за мной, но все замедляя шаги. Она плакала не так громко. Между нами вклинивались прохожие. Я уже не знал, что мне делать. Я разрывался между несколькими силами; я был словно точка на схеме, из которой расходятся стрелки. Одна стрелка тянула меня назад, к Клэр, которую я начинал любить; другая — вперед, удаляя меня от нее; наконец, третья, черная и кривая, огибала парапет моста и устремлялась ко дну оврага, словно ласточка.

Я остановился. Силы уравновесили друг друга. Я мог бы вернуться к Клэр, чтобы целовать ее или бросать в нее камнями, так мне хотелось страдать, так радостно мне было страдать. Мне больше не было скучно; я вцепился в свою скуку обеими руками, как в перила моста, и сотрясал ее. Я начинал любить Клэр; я сделал ей больно, только чтобы полюбить ее.

Нельзя было останавливаться на такой хорошей дороге. Я продолжил путь, пересек почти пустынный город; редкие прохожие на улицах попадались словно с единственной целью дать лучше ощутить их пустынность, как фотографируют людские фигурки у подножия пирамид, чтобы подчеркнуть их нечеловеческие размеры.

Я вошел в темень своей квартиры, там было свежо. Я уже заранее слышал звяканье плиток под моими шлепанцами. Я разулся, чтобы лучше волочить ноги из комнаты в комнату, словно я не ждал ничего и никого.

Я подошел к закрытым ставням, в лицо мне пахнуло жаром с улицы. Потом услышал дребезжание входного колокольчика, дрожь замерзшего звонка. Я открыл дверь. Вошла Клэр с поблекшими глазами, распухшими губами.

Не говоря ни слова, я раздел ее, отнес к себе на постель. Она упорно не раскрывала глаз. Пока я ее раздевал, она ничем не удержала меня, ничем не помогла.

Наступила ночь.

— Уже поздно. Не хочешь вернуться домой?

Она отрицательно покачала головой.

Я вспомнил, что сейчас вернется Рене. Я встал. На столе в гостиной оставил Рене записку, в которой просил его исчезнуть на одну ночь, переночевать в гостинице. Затем вернулся к своим делам. Зажег в комнате яркий свет, словно перед балом. Я хотел, чтобы ничто не осталось в тени, чтобы всякая радость обреталась жестко, на свету.

Клэр, бледная, с блестящими от пота висками, храбро сражалась, но уже не со мной, а с собой. Я покрывал ее своим потом. Маленький золотой крестик, который она носила между грудей, я впечатал ей в плоть.

Поутру в комнату пробивается немного свежести. Клэр испускает долгий измученный вздох… Я слышу, как у меня в ушах, словно свежий ручеек, шумит усталость. Я подставляю себя струям этой свежести, этой нежности наслаждения Клэр.

Позднее я слышу горниста англичан, затем самих англичан, проводящих перекличку в школьном дворе. Затем я вижу в окно круглый холм, на его вершине — три дерева, между которыми зарождается день и пробивается пронзительная радость, еще более пронзительная и резкая, чем горн.

В то утро, когда Клэр проснулась, в комнате началась суматоха, радостная возня, предродовая суета.

Мы без конца сбрасывали одеяла, смеялись и валили друг друга на постель. Я отнес Клэр в кухню и мыл ее в раковине, пока кухня не превратилась в бассейн, пока вода не потекла в коридор.

Потом начались объяснения, вопросы, все эти «а почему ты». Можно подумать, разговор Красной Шапочки с ее бабушкой.

— Почему ты показал мне свои большие зубы?

— Это чтобы лучше любить тебя, дитя мое.

Она и не подозревала, моя Клэр, что однажды я на самом деле съем ее.

* * *

Послушать Клэр, так мы были гонимыми влюбленными; нас окружали шпионы. Всегда находились люди, которые нас видели, и те, которые об этом доложили.

К счастью, у Клэр было много подруг, и она ночевала то у одной, то у другой, так что часто мы проводили ночь вместе. Но случались и сигналы тревоги: одна подруга повстречала мать Клэр, и тогда Клэр пришлось сказать, что она ночевала не у этой подруги, как она сообщила сначала, а у другой, которую мать Клэр еще не встречала.

Меня, конечно, все это не беспокоило; в конце концов ночевали-то всегда у меня. Я понял только гораздо позже, насколько я усложнил жизнь моей подруги, ведь каждое наше свидание было еще одним звеном в сложном нагромождении лжи, лишь одна сторона которой была обращена ко мне, тогда как мать Клэр видела сторону прямо противоположную.

Чаще всего Клэр рассказывала мне о своих тревогах в первые четверть часа после прихода ко мне. Она возвращалась с работы; после того как она восемь часов продавала поваренные книги и конверты, у нее был потухший взгляд и потускневшие волосы девочки, которой целый день запрещали играть. Затем, через какое-то время, она снимала беретку, встряхивала головой, как пони на манеже цирка, и дело шло на поправку. К ее волосам возвращался красивый русый цвет, а глазам — золотистый оттенок.

Она казалась счастливой. Как только я взглядывал на нее, она улыбалась. Она жаловалась, что я мало улыбаюсь.

— Ты не счастлив?

— Нет. Но ты тут ни при чем.

— А в чем дело?

— Тебе не понять. Это врачебные дела, связанные с лекарствами.

Если Клэр чего-нибудь во мне не понимала, она объясняла это тем, что я врач. Это звание ее впечатляло. Она едва рассталась с детством; она припоминала, что, когда она была больна и к ней приходил врач, ему бегом приносили кресло, доставали из шкафа сразу три полотенца и кусок совсем нового мыла.

Однажды она сказала мне:

— Послушай меня.

— Зачем?

— Так. Хочу посмотреть, как ты это делаешь.

— Что за глупости, ты же не больна.

— Как знать.

Я обнажил ее грудь, прижался ухом к ее маленьким грудкам.

— Ты не накладываешь полотенце?

— С тобой это не обязательно.

Я послушал, как бьется сердце Клэр. Оно не казалось больным; оно билось довольно спокойно. Оно еще только начинало свой бег; пожалуй, пробьется еще полвека. Клэр, слегка волнуясь, задерживала дыхание, отворачивая голову, чтобы не дышать на доктора.

Мне пришла мысль о том, что Клэр меня любит, а я ее нет; эта мысль огорчила меня.

— Ты думаешь, у меня все в порядке?

— Да.

Я встал, пошел на кухню. В тот вечер я всадил себе огромную дозу.

Клэр не могла исцелить меня. Я не знал, как распорядиться счастьем, которое она мне приносила.

Впрочем, уже давно на все чувства я реагировал одинаково: кололся. У меня оставалась только одна функция. Я был похож на те отсеченные органы, которые показывают в лабораториях и у которых только один ответ на различные возбуждения: отчлененная лапка лягушки может только сжиматься, прикасаются к ней или электризуют, нагревают или охлаждают. А я мог только колоться. Я это делал и когда был счастлив, и когда был несчастлив. И счастье даже приводило меня в большее замешательство, чем горе. Когда тебе грустно, в запасе всегда есть слезы; когда ты счастлив, кто его знает, что надо делать.

Тем не менее, теснее прижимаясь к Клэр, я возвращал себе кое-какое здоровье.

Несколько дней я пересиливал себя, пытался постепенно уменьшать дозу. Я снова начинал ощущать свое тело. Мне было нужно мое тело, чтобы любить Клэр. Благодаря Клэр я снова погружался в мир живых. Как по сходе снегов однажды обнаруживается, что к земле вернулся ее аромат, я снова открывал живой мир, напоенный запахами, желаниями и буйством.

Теперь несколько раз на дню наступали моменты, когда я спускался на землю. Но действительность казалась мне суровой. Я слишком долго оберегал себя от этой шершавой земли, ощетинившейся острыми колючками.

Иногда по вечерам, лежа на спине рядом с Клэр, я ощущал усталость своих членов. Я отвык от ощущения усталости и поэтому не мог думать о другом. Это ощущение было невыносимо. Я вновь обретал мое тело, и мне вдруг оказывалось там не по себе. Оно повсюду жало, как новое платье, как новые туфли. Однако оно не было новым. Оно стесняло меня, как старая одежда, которую надевают вновь после долгого перерыва и которая по этой причине становится такой же неудобной и непривычной, как новая.

«Должно быть, рождаться — это ужасно болезненно, — думал я. — Наверное, требуется много времени, чтобы привыкнуть жить. Надо думать, что, не сознавая того, мы постоянно испытываем боль в каком-нибудь уголке своего тела. То в горле пересохло, то щиплет в носу, но спина устала, то глаза жжет; тяжесть в затылке или в зубе стреляет. Несмотря на это, мы живем, забываем и в конце концов уже ничего не чувствуем. Существует нормальная эйфория, которая есть привычка к боли. А вот я утратил эту привычку; я заменил эту нормальную эйфорию искусственной, и когда мне ее не хватает, всякие боли пронизывают меня, словно старика».

Однако теперь мне случалось перетерпливать свою болезнь. Клэр была рядом со мной. Я поворачивался к ней. Если она находила, что у меня серьезный вид, она пыталась вызвать у меня улыбку, щекоча мои ладони. Иногда это удавалось. Я перетерпливал свою болезнь. Я говорил себе: «Подожду еще час. Хотя бы это выиграю». Клэр помогала мне выиграть час. Она отталкивала мою болезнь.

Но порой она, напротив, подталкивала меня к ней.

Например, она укладывалась в постель только после того, как тщательно сложит одежду. Для этого она брала стул и заботливо его одевала: каждая туфля со своей стороны, рукава платья сложены на спинке.

Это напоминало мне о Генриетте, всегда такой аккуратной, и воспоминание о Генриетте, болезненное воспоминание, побуждало меня уколоться. Когда я думал о Генриетте, мне было очень трудно устоять перед искушением.

Но порой, глядя, как раздевается Клэр, я думал о Сюзанне. Я видел Сюзанну, как она швыряет свою рубашку через комнату (рубашка падала где придется; однажды она зацепилась за люстру; ах, как же мы смеялись). Когда я думал о Сюзанне, меня охватывала паника. Я немедленно вставал и бежал за шприцем. Бесполезно пытаться противиться такому воспоминанию. Мысль о Сюзанне уничтожала меня.

Впрочем, мои мысли вообще причиняли мне боль. Когда на меня больше не действовал наркотик, в мыслях мне было так же неуютно, как и в теле, я страдал морально от того же явления дезадаптации, которое причиняло такую боль моему телу.

Нормальный человек приспосабливается к своим моральным страданиям и тревогам так же, как и к физическим. Он наслаждается нормальной эйфорией, которая есть надежда. А я заменил надежду искусственной эйфорией, делавшей меня невосприимчивым ко всякой тревоге. С прекращением этой эйфории мне приходилось вновь учиться надеяться, если я хотел выздороветь, мне надо было вновь проделать весь тот путь, который сознание проходит за целую жизнь.

После нескольких часов воздержания меня охватывала первородная тоска, метафизический страх, тот, который, казалось мне, мог испытывать первый человек на земле. Я не смог бы сказать, что пугало меня больше во мне самом или во внешнем мире. Какое-то время я не узнавал никого и ничего, ни в себе самом, ни вне себя Все казалось мне чужим и словно погруженным в светотень кошмарного сна. В то же время я слышал, как стонет во мне испуганный, одинокий голос, голос отчаяния.

Теперь, когда пришла моя очередь, я понял, что так пугало Сюзанну, когда она просыпалась тогда посреди дня и умоляла меня сделать ей укол.

Наверное, ужасно было бы рождаться, если бы предстояло явиться на свет с уже сформировавшимся разумом. Мы бы разом постигли все отчаяние мира. К счастью, сознание развивается только параллельно с надеждой. Мне, чтобы выздороветь, понадобится заново родиться, но в полном сознании, пересечь (только за сколько дней?) эту зону отчаяния.

Я не выздоровею окончательно. Слишком трудно снова учиться жить.

Когда меня охватывали подобные страхи, я сжимал руку Клэр, смотрел на нее так пристально, что она тревожилась:

— Что с тобой?

— Ничего. Просто страх накатил.

— Как это досадно, — говорила она. — Бывают моменты, когда ты говоришь непонятно о чем. Все врачи такие?

— Надеюсь, что нет.

* * *

Тем не менее мне было лучше. Я вновь обретал уверенность. В некоторые вечера я принимал только очень слабую дозу. Бывали дни, когда я с подъемом работал в санчасти. Наваждение накатывало только десяток раз за день, и я почти тотчас от него избавлялся.

Я заметил, что с наваждением не следует бороться. Оно было из тех быков, которых не надо брать за рога. Спасение заключалось в уклонении, бегстве в сторону. Вместо того чтобы говорить себе «нет», я говорил «да-да, конечно, посмотрим», но уклончиво, не решая проблемы. Таким образом я выигрывал время и доживал до конца дня. Я добирался до Клэр. Она помогала мне выиграть еще час или два.

Но бывали вечера, когда Клэр не приходила ко мне. В эти вечера я ждал ее у выхода из магазина. Но прежде я заходил к себе в квартиру. Умывался, причесывался и перед самым уходом вводил себе совсем маленькую дозу, будто машинально, словно это входило в мой туалет. И это еще было слишком, так как иногда, на улице, меня поражало счастье. От удовольствия у меня подкашивались ноги. Тогда, если я намеревался купить Клэр маленький букетик, я покупал большой. И тут же жалел об этом. Этот большой нескромный букет доказывал, без всякого сомнения, что я не в нормальном состоянии. Затем я утешал себя. Я снова был рад своему букету; он не противоречил моему состоянию души. «Маленькие букеты надо покупать по утрам, — думал я, — когда душа моя сожмется».

В те вечера, когда Клэр не приходила ко мне домой, она уводила меня в лес, как можно ближе к своему дому. Таким образом, когда она покидала меня, она в два счета оказывалась дома. В лесу, на верху холма, было старое еврейское кладбище, которое уже никто не посещал. Мы сидели там на могилах. Поскольку Клэр не могла принести мои цветы домой, она оставляла их мертвым. Это всех устраивало. Клэр утверждала, что мертвые этим довольны.

Вот там-то однажды вечером, после непривычно затянувшегося молчания, она попросила меня зайти к ней.

— Ты думаешь, без этого нельзя обойтись?

— Да. Прошу тебя. Мне это очень нужно. Мои родители прознали, что я встречаюсь с тобой. Они хотят с тобой познакомиться.

— Пожалуйста, но что я им скажу?

— Ничего. Тебе ничего не надо говорить. Достаточно показаться.

— А если я не приду?

— Это будет ужасно. Ты не знаешь, какая у меня сложная жизнь. Я вынуждена беспрестанно врать. Когда мои родители тебя увидят, они позволят мне встречаться с тобой, и все станет проще.

Действительно, проще. Если я повидаюсь с ее родителями, меня быстро оженят. После чего видеться нам будет совершенно несложно. Мысль о том, чтобы жениться на Клэр, не пугала меня. Нет, это мне было просто безразлично. Но я говорил себе, что Клэр выйдет замуж очень неудачно.

— Если ты считаешь, что это необходимо, — сказал я, — я зайду к тебе. Но не сегодня, в другой день.

«Когда выздоровею, — думал я, — женюсь на Клэр». Теперь я надеялся выздороветь. От выздоровления меня отделял пустяк, крошечная ампула, но мне не удавалось перескочить через нее. Каждый раз, когда я на это решался, что-нибудь мне мешало: либо я думал о Сюзанне, что лишало меня всякой энергии; либо в одно прекрасное утро я просыпался с невыносимым насморком, и поскольку неудобно лечить две болезни одновременно, я начинал с насморка.

День за днем я откладывал визит к родителям Клэр.

В одно воскресное утро Клэр вошла ко мне очень нарядная, в костюме из белого пике и с черным платком на плечах, которым женщины покрывают голову, когда без шляпы идут в церковь.

— Какая ты красивая. Ты была в церкви?

— Да, и на обратном пути я подумала, что тебе, может быть, захочется пообедать у меня дома.

— Теперь? Прямо сейчас?

— Да, теперь, через час. Но если ты не хочешь, отложим до следующего раза.

Я не ожидал, что меня оженят так быстро. Весть об обеде-помолвке, да еще с утра, с бухты-барахты, взбудоражила меня. Я бы хотел к этому подготовиться. Нет, решительно я был не готов. Лучше отложить церемонию.

— А твои родители меня ждут?

— Нет. Я им сказала, что ты, может быть, придешь сегодня, а может быть — в другой день.

— Тогда лучше в другой.

— Как хочешь.

Мой ответ ее едва ли разочаровал. Она подошла к моей кровати, взяла из-под подушки ночную рубашку, уготованную для наших ночей, белую рубашку, застегивавшуюся на вороте и на запястьях.

— Завтра надену новую, — сказала Клэр.

Чувствовалось, что в ее семье всегда меняют белье по воскресеньям. Клэр завернула рубашку в газету.

Когда я остался один, передо мной протянулось воскресенье, словно декорации с ложной перспективой. Я постучался в дверь Рене. Он работал, сидя за столом. Он бросил на меня рассеянный взгляд. Ну и воскресенье же нам предстоит!..

Я бросился на улицу вдогонку за Клэр. Я заметил ее уже недалеко от шлагбаума, окликнул издали. Она обернулась, раскрыла мне объятия:

— Как ты мил!.. Я так и знала, что ты придешь.

Дорога круто шла вверх.

— Тащи меня, — сказала мне Клэр.

Я взял ее за пояс и потащил по дороге. Она притворялась, будто она тяжелая, но все же поднималась. Она была моя. Я был совершенно счастлив, что тащу Клэр; ко мне вернулись силы.

— Ну вот мы и пришли. Здесь я родилась.

Нельзя было бы догадаться, что Клэр родилась в этом доме, дом как дом, с садом, похожим на соседние. Единственным отличием от соседних домов был номер над калиткой. Клэр родилась в номере «пять», а не где-нибудь в другом месте.

Я хорошо сделал, что пришел. Меня явно ждали. Мне был поставлен прибор, в конце стола стояли цветы, а с каждой из четырех сторон — четыре блюда с разными закусками.

Братишка уже сидел за столом, устроившись на своем стульчике с дыркой. Он решил, что гость припозднился, и уже начал есть свою салфетку. Он находил ее очень сочной и вращал огромными глазищами. Я приветствовал его, окруженный всей семьей. Затем сели за стол. Тарелки стали переходить из рук в руки, как при игре в веревочку[6]. Целью было избавиться от сардин. Поскольку все были против меня, я всегда проигрывал. У меня вечно оказывалось по тарелке в каждой руке. Меня называли «доктор», но прежде, чем сказать «доктор», вытирали себе рот. Отец вытирал свои длинные седые усы.

— Кушайте, доктор, кушайте.

Я не мог кушать, я был слишком занят отпихиванием тарелок, поступавших ко мне со всех сторон. Я сваливал их Клэр, сидевшей слева от меня. Клэр тоже не ела. Она вертелась на своем стуле, как черт в кропильнице.

— Не вертись, — сказал ей отец, — сидишь, словно тебе шило в зад воткнули.

От этой неловкой фразы мы покраснели.

Мать сновала из кухни в столовую, пир был горой. Она была похожа на Клэр. Мне достаточно было посмотреть на нее, чтобы узнать, какой станет Клэр к пятидесяти годам. Она станет печальной и доброй; у нее будет длинное лицо грустного кролика.

Посреди обеда послышался шум самолетов, звук невероятно громкий, который усиливался каждый миг. Отец с заткнутой за пристяжной воротник салфеткой бросился к окну, издал возглас удивления. Все поднялись вслед за ним. У окна я обнял Клэр за плечи. Отец считал самолеты.

— Сорок, пятьдесят, сто, триста. И не сосчитаешь, все небо в самолетах.

— Это на Сицилию, — сказала мать. — Вчера уже бомбили Палермо. Но что они возьмут в этот раз!

От гудения моторов дрожал дом; нас возбуждала мысль о смертоносном дожде, который прольется на других, а не на нас. Отец взглянул на часы:

— Половина первого. В Палермо еще сидят за столом.

— Это им будет на десерт, — сказала мать, и от этого замечания мы все расхохотались, согнувшись пополам.

Мы вот на правой стороне; эти самолеты, наши самолеты, покажут людям из Палермо, что не стоит шутить с людьми из Ифри.

— У нас тоже будет бомба, — сказала мать, — но из мороженого.

Мы вернулись за стол с обновленным аппетитом. Отец наполнил мой стакан.

— Все-таки страшная вещь эта война, — сказал он.

Эта мысль вызвала глубокое молчание, которого не могло заполнить позвякивание вилок.

— В конце концов это ведь такие же мужчины и женщины, как мы.

Доброта отца воссияла в наших сердцах. Под столом Клэр положила руку мне на колено.

После обеда мне представили ученого голубя, которого звали Простак, и собаку, умевшую давать лапу. Затем Клэр провела меня по дому.

Она показала мне свои книги, свою кровать, свой шкаф; представила мне всю мебель в своей комнате. Под конец я поцеловал ее долгим поцелуем, не сводя одного глаза с приоткрытой двери. Но никто нам не помешал; нас оставили в покое за плохо прикрытой дверью, в таком покое, что, вернувшись в гостиную к остальной семье, мы оказались помолвленными. Ни о чем таком не говорилось, но было условлено, что мы с Клэр любим друг друга.

В гостиной Клэр вложила свою руку в мою. Я хотел отнять свою руку из скромности. Отец этому воспротивился.

— Какая застенчивая эта молодежь, — сказал он. — Поцелуйтесь.

Клэр проводила меня до самого города.

— Ты им очень понравился. Правда, папа очень милый?

Она висела у меня на руке. Чувствовалось, что она осуществила свою мечту. Она собрала вместе всех, кого любила. До самого шлагбаума она молчала. Говорить должен был я. От меня ждали бесповоротной фразы. Я уронил ее, сам не зная, чем она закончится, подбросил в воздух, как бросают монетку при игре в орлянку.

Выиграла Клэр.

— Скажи своему отцу, что завтра я приду поговорить с ним.

* * *

Клэр ушла. Я повернулся к городу, к домам, лепившимся друг к другу, грязно-белой пирамиде на серой скале. Чувствовалось, что город, под прикрытием самых высоких и самых дальних домов, готовился к ночи: большие кафе, красивые девушки, широкие улицы.

Я не зайду так высоко. Я жил на середине склона, между верхней частью города и пригородом. Темная лестница моего дома была связующим звеном между этими двумя мирами. После шума летне-вечерней улицы я поднимался в потемках на шесть этажей, у каждого из которых был свой запах. На шестом я останавливался перед собственным запахом. В темноте открывал свою дверь. Тут мне навстречу ударял свет из коридора; квартира, насквозь пронизываемая светом, выходила на пригородные поля.

Но в тот вечер квартира выходила в прошлое.

На столе в гостиной я увидел раскрытый чемодан. Когда я открыл дверь, голубое платье, повешенное на шпингалет окна, вздулось от сквозняка. Я застыл с ключом в руке, парализованный такой надеждой, что, если бы меня ждало разочарование, я не смог бы больше жить, не смог бы перейти от этой минуты к следующей.

Сюзанна здесь!.. Я позвал ее с порога. Нет, ее здесь не было. Никого не было. Но она приходила, но она еще вернется. Это голубое платье — ее платье, и чемодан тоже. Сюзанна оставила мне залог; она в моих руках. Эта уверенность принесла мне такую радость, что мне показалось, будто время остановилось. На какую-то долю секунды я подумал о Клэр. Но лишь для того, чтобы оттолкнуть ее, вычеркнуть из жизни. В этот момент я снова выстроил свое будущее, перевел свою жизнь на время Сюзанны, словно никогда не переставал ее ждать, словно досрочно пришел на свидание.

Затем время снова пошло, спокойно, как реанимированное сердце. Я начал осматриваться, пересчитывать доказательства моего счастья: платье, чемодан; длинные шелковые чулки, сохнущие на балконе. В доме вывесили флаги Сюзанны, надушили его ароматом Сюзанны, ароматом амбры, от чего квартира стала просторнее, воздушнее.

Когда я все осмотрел, все обнюхал, я начал ждать. Я поцеловал платье для порядка, но это не доставило мне удовольствия. Я снова был один, я ждал.

Все терпение, все старание, с которыми я жил две недели, оказались бесполезными. Слишком долго я себя принуждал, ограничивал. Наконец-то!.. Я смогу предаваться излишествам. Теперь о выздоровлении и речи быть не может. Внезапный прилив чувств смыл мою осторожность. Я был взбудоражен, уничтожен. Бесполезно ждать дольше. В моей аптечке нет ничего, с чем можно было бы выстоять против такой радости. Я знал, какая аптека дежурная в это воскресенье. Я знал это так же точно, как муха в пустыне знает, что в ста километрах, там, откуда дует ветер, на песке лежит труп. Наконец-то! Я пойду против ветра; я пойду к аптеке, и мой безрассудный поступок всколыхнет во мне огромные волны, как если бы я шел вверх по течению. Потом, на обратном пути, счастливый и расслабленный, я поплыву по течению улицы, я спущусь по тихой улице, которая, беря начало в аптеке, понесет свои ровные волны к моему дому.

Я взял со стола фуражку и уже собирался уходить, когда у входной двери позвонили.

— Ты видел Сюзанну? — спросил Рене.

Он был красивого малинового оттенка; ему было жарко, от чего его волосы приняли цвет увядшего сена.

— Я не видел Сюзанну. Я ее жду.

— Не слишком-то на нее рассчитывай. Она ужинает в городе и вернется поздно. Я дал ей свой ключ.

Он нагнулся, выволок диван на середину комнаты.

— Возьми белье в шкафу. Сюзанна хочет, чтобы ей постелили в гостиной.

— Зачем?

— Наверное, чтобы я думал, что она не станет спать с тобой.

Я пошел за бельем:

— Ты думаешь, ей захочется спать со мной?

— Возможно. Но на твоем месте я заперся бы у себя в комнате и не выходил бы оттуда ни под каким предлогом.

— Сразу видно, что ты не на моем месте. И потом, чем я рискую?

— Крупно рискуешь. Сюзанна уезжает завтра утром. Она здесь только проездом.

— Завтра? Так скоро?

Честно говоря, я не был так уж удивлен. Вновь обретя Сюзанну, я согласился снова ее потерять, я был согласен на будущее без будущего. Странно все-таки, подумал я, что с любимыми женщинами никогда нельзя постоять на месте. Их можно украдкой обнять в каком-нибудь кафе, на перроне вокзала. Раз или два, в один благословенный день, их удается на несколько часов удержать в стенах спальни; а потом снова начинается гонка с такси, чемоданами, часами в общественных местах, и все это происходит в немыслимое время, во время обеда или среди ночи, все это обходится слишком дорого, потому что у тебя никогда нет достаточно денег, чтобы удержать любимую женщину. А я любил Сюзанну. Впрочем, она скоро уедет.

— Она поступила в санитарный корпус, — сказал Рене. — Она едет в Оран в военное училище на трехмесячную стажировку.

— Странная мысль. Она тебе говорила о чем-нибудь еще? Обо мне говорила?

— Да. Расспрашивала о тебе с большим интересом.

Он отпихнул диван обратно к стене и уставился на меня своими слишком светлыми голубыми глазами. Я понял, что он не отстанет от меня во весь вечер.

В ресторане, куда он повел меня ужинать, он говорил мне только о Клэр.

— Ну так что, ты теперь ее жених?

— Почти. Завтра стану им окончательно.

— Чем занимается ее отец?

— Кажется, он бухгалтер.

— Отлично!..

После ужина он захотел пойти в кино.

— Еще чего, — сказал я. — Ты забыл, что я надеюсь провести целую ночь с Сюзанной.

— Тогда пошли походим.

Он потащил меня на прогулку. В этот час гулял весь город. На проспекте пересекались два потока прогуливающихся семей, один сверху, другой снизу. Мальчишки перебегали из одного в другой, толкая девочек. Рене задержался у площадки для игры в шары. В свете прожекторов игроки бросали шары, мягко и метко, а порой резко, рывком, заставлявшим их пробегать несколько шагов по площадке, вскинув руку к небу. Как счастливы те, кому не грозит никакое счастье! Рене взял меня под руку, он шел медленно, а я, стреноженный ожиданием, делал еще более мелкие шаги.

— Умоляю тебя, вернемся.

По дороге нас обогнала красная пожарная машина. Черт возьми, этого-то я и ждал. Дома пожар. Достойный финал, фейерверк невезучести. Но нет, это не у нас. Я даже удивился.

Сюзанна еще не вернулась. Рене заперся у себя в комнате. Я оставил свою дверь приоткрытой и лег. Раскрыл книгу. Потом закрыл. Попозже встал и пошире открыл дверь. Сел за стол и стал каменеть. Ожидание парализовало меня. Я мог бы сидеть часами не шевелясь. Человек в ожидании либо не может усидеть на месте, либо впадает в летаргию с угрюмым лицом и дремотным телом, но с истерзанной душой, покореженной от нетерпения.

Неподвижно сидя на стуле, я чувствовал, что превращаюсь в стул, в стол, но внутри меня все кипело. Я был мебелью, скрывающей беспорядок, чуланом, рабочей корзиной. Я зачерпывал из этого беспорядка то отчаяния, то радости, но, по мере того как шло время, все больше отчаяния.

В какой-то момент я услышал шум на улице; вышел на балкон. У решетки городского сада целовали девушку. Вероятно, мужчине, сжимавшему ее, этого было недостаточно, так как он говорил вялым и смущенным голосом, ощупывающим голосом, прижимавшим женщину к решетке, залезавшим к ней под платье. В конце концов мужчина умолк, и оба, мужчина и женщина, остались стоять между прутьями, словно крысы, попавшие в ловушку.

Я уже давно пропустил время укола. Мне начинало нездоровиться, но я не решался уколоться до прихода Сюзанны, потому что не доверял своему телу. Я поддерживал равновесие между двумя видами бессилия, тем, радикальным, которое вызывал укол, и другим, относительным, но гораздо более болезненным, которое следовало за слишком долгим воздержанием от наркотика. Сюзанна может прийти слишком поздно. Я уже чувствовал судороги в ногах и пощипывание в горле и в носу, словно заболел гриппом.

Я снова сел за стол. Поставил перед собой портрет Сюзанны, с которым никогда не расставался, хотя больше не смотрел на него с тех пор, как он стал напоминать мне о прошлом. Теперь он призывал будущее, бесцветное и расплывчатое, как портрет, но с очертаниями Сюзанны: длинные изогнутые линии волос с пробелами на месте рыжих отсветов и лицо, стянутое около глаз, раскрывшееся на уровне рта, словно плод на солнце. Жесткий блеск глаз, тонкие лакированные брови, противостоящие помадке рта, растворяющейся в белых просторах щек.

Перед этим изображением я надеялся источить свое нетерпение, без препон проскользнуть из прошлого в будущее, от посулов к действительности. Я плохо рассчитал. Портрет Сюзанны говорил не о надежде, а о бесполезном ожидании и отсутствии. Как все портреты, он был лишь дубликатом; применительно к Сюзанне — дубликатом отсутствия. Он напоминал мне о том, о чем я до сих пор старался забыть: об этом ужасном завтра (которое уже наступило, так как было за полночь), когда, снова потеряв Сюзанну, я пойду просить руки Клэр. Мне тогда придется призвать на помощь всю свою беспечность, чтобы довести до конца нелепую роль, которую я согласился играть.

При мысли о завтрашнем дне я покрывался испариной. Решительно мне нездоровилось. На меня накатывали волны жара, вдруг начиналась дрожь в руках. А я-то думал, что выздоравливаю!.. Раз я отказался от роскошных доз, я думал, что выздоравливаю. В этот час полного воздержания я осознал, как жизненно необходима мне та минимальная доза, без которой я сходил с ума.

Я попытался походить, чтобы успокоиться. Вошел в гостиную. Раскрытый чемодан Сюзанны стоял на столе. На поверхности лежали лишенные таинственности предметы, которые в поездке должны быть под рукой: зеркало, туалетные принадлежности, тапочки. Сюзанна, наверное, много путешествовала во время своего отсутствия. Там было много нового: красивые флаконы, отделанные кожей и никелем (старые, надо думать, скончались в дороге, и их заменили). Под ними виднелись краешки белья в цветочек, тонкие ленточки бретелек. А под ними начиналась тайна. Возможно, набравшись смелости, я смогу найти на дне чемодана то, о чем думал. Ибо я не переставал думать об этом. Словно случайно, мой взгляд уперся в чемодан. Но на самом деле я ничего не отдавал на волю случая. Та же навязчивая идея, что направляла мой взгляд, руководила бы и моими руками.

Я резко повернулся спиной к чемодану. Прислонился к столу, сложив руки за спиной, потому что было бы действительно ужасно рыться в чемодане Сюзанны. Но мои руки знать не знали таких тонкостей. У меня были руки таможенника; они разом проникали сквозь шелковистую толщу, обследовали углы, где скрывается все самое потаенное, и середину, еще более тайную, потому что первая мысль приходит об углах.

Связка писем, не то. Шоколад, сигареты; это неинтересно. Коробка, вот оно, то самое.

Быстренько запустил руку, походя удивился (как она все это раздобыла?) и вернул на место: ну вот, я и застраховал себя от завтра. Я спрятал свою добычу в тумбочке. Я дрожал. Но какая тихая ночь!

Я вернулся к чемодану; стащил еще несколько ампул, у Сюзанны их столько! Ах! Она женщина; она пользуется своими чарами; а сейчас и я ими пользуюсь.

От того только, что я держал в руке эти несколько ампул, на меня напал столбняк. У любого человека текут слюнки при виде лакомого блюда, а я, по реакции того же рода, но противоположного действия, чувствовал, всего лишь глядя на эти ампулы, как у меня пересыхает во рту, словно после укола, а руки повисают в истоме. Я изнемогал от желания. Только бы Сюзанна пришла!..

Теперь у меня рябило в глазах, я видел прыгающее изображение, как на первых кадрах фильма. Изображение прерывалось темными провалами, словно я смотрел диапозитивы. Я видел, как подрагивает свет от лампы. Мои руки тоже дрожали, но по-настоящему. В моей комнате, вдруг раздавшейся вширь и вглубь, под мебелью притаилась тоска. Мне становится страшно. Я не смогу ждать.

Раньше, когда я готовился к экзаменам, у меня была склонность слишком много курить за работой. Тогда я клал на стол сигарету и говорил себе: «Когда выучу десять страниц, выкурю ее». Теперь я положил перед собой ампулу; если через час Сюзанна все еще не придет, я ее впрысну.

Я прождал час, жуткий час. Снова лег. Сердце колотилось у меня в горле, в висках и в запястьях; оно стучало так громко, что я боялся, как бы оно вдруг не остановилось. Рот наполнялся слюной, которую я никак не мог сглотнуть. Я дремал. В метре над моей головой, словно тяжелый газ, плавало теплое и удушливое оцепенение. Со своего места я видел в окно деревья городского сада, похожие на гигантских рыб в подсвеченном аквариуме. Скоро рассветет.

На улице снова разговаривали; но на этот раз я узнал голос Сюзанны. Наверное, она прислонилась к решетке сада, с мужчиной у своей груди. Я иначе представлял себе ее возвращение. Но в конце концов я снова ее увижу. Только ее присутствие незаменимо.

Я услышал ее шаги на лестнице, потом в коридоре. Эта поступь не похожа ни на какую другую, она опиралась лишь на кончики пальцев. Она никого бы не разбудила, даже меня, вовсе не спавшего. Можно было подумать, что Сюзанна сбилась с пути. Она зажигала и гасила свет; сновала из кухни в гостиную. Затем диван в гостиной скрипнул. Она укладывалась. Не повидавшись со мной. Она не придет ко мне. Я хотел было встать и пойти к ней, но не чувствовал в себе на это сил; я боялся упасть по дороге, если у меня вдруг подкосятся ноги, подогнутся колени.

Но Сюзанна снова принялась ходить, влажно шлепая босыми ногами. Сейчас моя дверь откроется и снова закроется. Моя постель распахнется, продавится под весом Сюзанны. Мои руки сомкнутся вокруг ее свежести. Мои руки, так долго сжимавшие Клэр, сначала удивятся, но потом найдут свое место на этом теле, одновременно тяжелом и легком, более длинном и плотном, чем у Клэр.

Но ничего не произошло. Ясно — она не придет. Все кончено. Я подождал еще несколько минут. Утро заглядывало в тихий дом, отбрасывало глубокие и теплые, ужасно печальные тени. Я протянул руку к тумбочке. Я перестал ждать. Никогда я не кололся в такой ранний час. Я чувствовал, как тает тяжесть на веках и на лбу. Один за другим просыпались все уголки моего тела: сначала глаза, проницающие полусвет, голова, освободившаяся наконец от костяного шлема, потом легкие ноги, а поверх ног — все мое тело, словно воздушный шарик, от малейшего толчка взмывающий к потолку. Я встал.

Я проснулся. Мне приснилось, будто я укололся. Со мной такое иногда бывало. Укол еще предстояло сделать: я задыхался. Сюзанна все еще шлепала босыми ногами. Я ее подожду.

Дверь моей комнаты медленно открылась. Появилась Сюзанна, прижав палец к губам, с красными щеками, болтающейся головой и волосами, с развеселым видом, как у куклы.

— Я увидела свет у тебя под дверью и подумала, что ты не спишь.

В вечернем платье, длинном и цветистом, босая, она показалась мне огромной, гораздо красивее, чем в моих воспоминаниях. Ей было неловко своих ног, такие они были голые и обыденные.

— Помоги мне, пожалуйста, снять платье.

Она для этого и пришла. Это тесное в талии платье можно было снять только в четыре руки. Я снял его, словно шкурку с кролика, вывернув наизнанку. Под ним Сюзанна оказалась вся золотистая, словно долгое время провела на пляже. Она закончила выворачивать платье, опустив голову. Затем встала и, словно охваченная головокружением, оперлась о стену, расставив пальцы.

— Ты больна?

— Смотри.

Она показала мне бедро, усеянное точками уколов и вздутое от огромного нарыва. Я хотел положить руку ей на бедро. Сюзанна закричала.

Я проснулся. Сюзанна все еще ходила в соседней комнате. Я попытался подняться, но нахлынувшая тоска опрокинула меня на бок.

Еще два или три раза все повторялось по кругу: мне снилось, что я делаю себе укол, потом в мой сон входила Сюзанна, потом я просыпался, но только наполовину. В липкой полудреме я не мог пошевелиться. Несколько раз протягивал руку к тумбочке. Наконец мне удалось дотянуться до шприца. Клейкая масса сна растворилась. Голова стала ясная, свежая (ибо вопреки расхожему мнению морфий — худший враг сна). Я стал здоровым, не порхающим и словно лишенным веса, как только что во сне, а просто нормальным. Только что мне снился сон. На самом деле наркотик уже давно не являлся для меня экстазом, приложением к жизни. В разумных дозах он был лишь необходимым лекарством, благодаря которому я мог побороть свою тоску, вернуть силу и жизнь телу, которое повиновалось только его бичу.

Вот я на ногах и здоров. Я дохожу до самой двери, и то, что я вижу в гостиной, в зеленом рассветном свете, обладает выпуклостью, кремневой остротой, которая не обманет. Я уже не сплю.

Сюзанна здесь, стоит у окна, повернувшись ко мне спиной. Она собирается уезжать. Поставив у ног закрытый чемодан, она завершает свой макияж. Должно быть, она увидела меня в зеркало пудреницы.

— Ты уже встал? — спросила она.

Она не обернулась. В ее голосе звенит жесткость реальности. Голубое платье, которое я видел накануне висевшим на окне, теперь надето на Сюзанне. Все готово к отъезду. Кроме меня.

— Ты не уедешь, — сказал я. — Не сейчас: это невозможно.

Она поворачивает ко мне лицо, еще более бледное, чем во сне, цвета слоновой кости, с двумя неуловимыми морщинками в углах рта.

— У меня нет выбора, — отвечает она.

Она подносит к свету свое тонкое запястье, чтобы взглянуть на часы.

— Меньше чем через час автобус заедет за мной и другими девушками, поступившими на службу, как я. Рене, наверное, сказал тебе, что я теперь на службе. Я больше не свободна.

Меньше чем через час. Мне остается меньше часа на то, чтобы удержать Сюзанну. На всякий случай я обнимаю ее.

— Сюзанна, я прождал тебя целую ночь.

Она отстраняется, идет на балкон за своими длинными чулками, которые сохли там ночью, спокойно кладет их в сумку.

— Если хочешь проводить меня до автобуса, то иди одевайся.

Это приказ. Я повинуюсь. Я пускаюсь в путь к себе в комнату.

Завтра наступило. Сюзанна уезжает. Она действительно уезжает. До сих пор я не верил в этот отъезд; я воображал его. Теперь его надо пережить. Никакой наркотик не сможет помешать мне пережить его. У меня нет достаточно большой дозы, чтобы превратить отсутствие Сюзанны в присутствие, чтобы заполнить пустоту, которая останется после ее отъезда. Во время ее первого отъезда, в Мсаллахе, я записал ее в пропавшие без вести; отныне она будет в списках погибших. Потребовалось ее возвращение, чтобы состоялся настоящий отъезд.

Я надеваю брюки, рубашку. Возвращаюсь к Сюзанне. Она села, поджидая меня. Точит пилочкой ногти.

— Ты не хочешь побыть несколько дней со мной?

— Нет.

Я возвращаюсь к себе в комнату. Надеваю туфлю, только одну. Иду обратно.

— Сюзанна, почему ты пришла сюда?

— А куда мне было идти? В гостинице не было мест.

Она не подняла головы. Волосы спадают ей на лицо, как уши у пуделя.

Я неторопливо заканчиваю одеваться. Теперь спешить некуда. Сюзанна не уедет. Она думает, что уедет. Она закончила обрабатывать ногти; она проявляет нетерпение.

— Я опоздаю на автобус. Поторопись.

Она не подозревает о том, что против нее затевается. Она не знает, что ее ждет. Еще немного, и мне станет ее жаль.

— Ну все, все, я готов.

Словно перед уходом, я беру чемодан. Ключ в замке; я на два оборота запираю оба замка чемодана и кладу ключ себе в карман. Ловушка расставлена. У меня есть один шанс из двух, что она захлопнется.

Я поставил на пол закрытый чемодан. Глядя в упор на Сюзанну, я произношу слова, которые захлопнут капкан:

— Ты не можешь уехать. У тебя не осталось ни одной ампулы морфия. Вчера вечером я выпотрошил коробку.

Она попалась. Я вижу, как тает гордость у нее на лице. В первый раз она улыбнулась, но словно испуганно, с порозовевшими щеками.

— Ты не сделал этого, — говорит она. — Ты не злой. Ты прекрасно знаешь, что я не доеду до Орана без наркотиков. Ты знаешь, что я должна ехать, что я не свободна.

Я не отвечаю. Захожу к себе в комнату, растягиваюсь на постели. Сюзанна зашла вслед за мной:

— Ключ. Куда ты дел ключ от моего чемодана?

Я не отвечаю.

— Дай мне ключ.

Я не отвечаю.

— Если бы ты взял то, о чем говоришь, зачем бы тогда ты запер чемодан на ключ? Ты ничего не взял.

Я приподнимаюсь.

— Если ты в этом уверена, — говорю я, — пошли.

Я снова беру чемодан. Иду к коридору.

— Мишель, дай мне ключ.

— Я его потерял. Пошли; ты опоздаешь.

— Ключ. Я хочу посмотреть, солгал ли ты.

— Я не солгал. Пошли.

— Верни мне ключ.

Я ставлю чемодан. Возвращаюсь к себе в комнату, Сюзанна идет за мной по пятам. Она идет со мной в ногу. Значит, ноги ее уже плохо держат.

Я ложусь на кровать. Она снова пытается улыбнуться. Она права; улыбка у нее очаровательная; она открывает два очень белых зуба. Но жалость сталкивается во мне с радостью дикаря, разбивается о нее, и вот я упрям, испорчен, словно дикарь, злорадно наблюдающий за тем, как на лице Сюзанны все отчетливее проступает страх.

Она по очереди проводит обеими руками по щекам, осунувшимся от страха. Она размышляет. Кусает губы. Ее голова покачивается направо и налево. Она ищет выход и не находит. Несколько раз она взглядывает на меня пристально, пытаясь понять, какую ложь или какую правду я скрываю. Но я непроницаем, как чемодан.

— Отдай мне ключ.

Никакого ответа. Ловушка, как и чемодан, плотно захлопнулась. Ах! Если бы Сюзанна хорошенько подумала, она бы поняла, что я не брал коробки; ведь если бы я ее взял, мне незачем было бы запирать чемодан. Но она не раздумывает, она замкнулась в своем страхе. Я ее не удерживаю. Суть ловушки в том, что она не может рассуждать, она не хочет подвергаться риску, каким бы малым он ни был, риску уехать без наркотика. Она, конечно, попытается уехать, но вернется.

— Не хочешь дать мне ключ? Ну так я ухожу, он мне не нужен.

Жалкая хитрость; она воображает, будто я стану ее удерживать. Она дошла до двери и передумала. Возвращается в гостиную, пытается вскрыть чемодан. Я слышу, как она пыхтит, ломает ногти о замки. Замки не поддаются. Я тоже не поддамся. После чемодана она попытается вскрыть меня.

Вот и она, слегка запыхавшаяся, но спокойная, принуждающая себя к спокойствию. Она называет меня по имени.

— Ну же, Мишель; верни мне ключ.

Она сказала это мягким голосом, в котором едва сквозит нетерпение. У нее может получиться получше.

— Мишель, солнышко, верни мне ключ. Мне надо ехать.

Уже лучше. Лучше, но бесполезно. Все равно, что увещевать чемодан. Мне жутко хочется отдать этот ключ. Но я не могу. Рука в кармане, сжимающая ключ, не может раскрыться.

— Это подло!

Она прокричала эти слова очень громко. Я этого ожидал, но все же разволновался. От крика я всегда робею. Я говорю себе, что я подлец, и то, что я говорю это себе, делает меня еще в десять, в двадцать раз подлее. Я дошел до той точки, когда отступать невозможно. После насилия убийство подразумевается само собой.

Мы пока на стадии насилия. Я ждал этого. Сюзанна подходит ко мне, царапает, бьет по лицу. Недолго. Нет ничего более обезоруживающего, чем безоружное лицо, о которое можно вытереть — туда-обратно — ладонь и ее тыльную сторону. Все равно, что бить самого себя.

Все, больше ничего. Я-то думал, что она сильнее, злее. Она меня разочаровывает. Теперь я вижу, как лицо Сюзанны одновременно старится и молодеет, старится там, где лоб и нахмуренные брови, молодеет там, где рот с уже дрожащей пухлой губой.

Она села на край кровати, чтобы лучше плакать. Недолго. Плакать значит терять время, это ничего не решает. Ей нужен ключ; ей нужно приобрести уверенность, без которой она не может жить. Ее жизнь в моих руках. Чего она только не сделает, чтобы заполучить ее обратно! Она думает об этом. Ее слезы всего лишь передышка, предлог для того, чтобы поразмыслить, затишье перед тем, как испытать новое оружие.

— Чего ты от меня хочешь?

Я не отвечаю. Я ничего не хочу. Недавно я хотел удержать Сюзанну; теперь уже не знаю. Я жду, не зная, чего именно.

Она ложится на меня, покрывает мое лицо колкими поцелуями. Ее волосы, словно полог палатки, опускаются над нашими лицами, укрывая боль, ее и мою.

— Отдай мне то, что ты взял.

Я отпустил руки.

— Ты меня хочешь?

Я не отвечаю.

— Ты меня еще хочешь?

Раскинув руки, раскрыв ладони, я лежу на кровати мертвым грузом. Всем своим молчанием я давлю на Сюзанну. Никакие слова, никакие объятия не раскроют мне Сюзанну с большей надежностью, большей полнотой, чем молчание и неподвижность, которыми я подавляю ее.

Как ей, наверное, одиноко!.. Чтобы заставить меня говорить, она прикладывается ухом к моему рту. Затем приподнимает мои безжизненные руки, кладет их на свое тело, направляет их, ласкает себя ими. Но ничего не берет, не сжимает, не удерживает ее. Тогда она отстраняется, срывает, расстегивает, рвет свою одежду, словно та жжет ее. Но это не из любви. Я не в счет. Я для нее ничто. Она думает о своем морфии. Она переспала бы с целым светом, чтобы получить ключ от своего чемодана. Она тянется ко мне. Она направляет на меня свое тело, свое последнее оружие.

Я не этого ждал. Я изнемогал от отвращения и печали. Я спрыгнул с кровати:

— Вот твой ключ. Я ничего не взял.

Не протянув руки за ключом, она снова упала на постель. Теперь она плакала, но настоящими слезами. Я подошел к ней, вложил ключ ей в руку. Она отказалась взять его. Тогда я подбежал к чемодану, открыл его, взял коробку. Словно погремушкой перед ребенком, я слегка потряс над ухом Сюзанны коробкой, в которой звякали ампулы.

— Вот видишь, я солгал.

Она не ответила.

Я подошел к окну, раскрыл обе створки. Верхняя часть улицы четко выделялась на фоне неба темно-синей полосой.

— Посмотри, какой чудесный день! Почему ты плачешь?

Я повернул Сюзанну к свету, встряхнул ее за плечи, словно чтобы разбудить. Она плакала, закрыв лицо руками. Я просунул руки ей под шею и под колени. Положил ее голую на плиточный пол посреди комнаты.

— Ну же, проснись! Опоздаешь на автобус.

Теперь уже я торопил ее уехать; но она не слышала меня. Я впервые заметил, как она похудела, стала еще более тоненькой и хрупкой, чем раньше, золото ее кожи пожелтело и поблекло. Она плакала беззвучно. Казалось, ничто ее не утешит.

Наверное, она не чувствовала так ясно, в какую зависимость от своего порока она попала. Только я, открывший ей это, только я мог бы заставить ее об этом забыть. Я снова взял ее на руки, снова положил на кровать, затем закрыл ставни. Она не уедет. Мы проспим до самого вечера. Вечером я схожу за едой в забегаловку напротив, накормлю Сюзанну, потом причешу ее волосы, буду расчесывать их так долго, как она захочет. Ночью я вытащу матрас на балкон, и мы будем спать на свежем воздухе прямо над улицей.

Она больше не плакала. На мгновение я прижал к себе это длинное неподвижное тело, такое пустое, такое безжизненное с тех пор, как Сюзанна больше не любила меня; потом почувствовал себя одиноко. Ни насилие, ни нежность отныне не могли вернуть мне Сюзанну. Я действительно потерял ее. Когда немного спустя она встала, я не попытался ее удержать. Она молча оделась. Спустилась по лестнице, я шел сзади и нес чемодан.

Однако на улице она взяла меня под руку:

— Не будем торопиться; у меня нет сил.

На площади, на вершине города, поливальщики перекидывали через тротуары снопы светлой воды, искрящейся, как горные вершины вокруг города. Мы шли медленно. Нас обогнал босоногий мальчишка с пачкой газет под мышкой. Обернувшись на бегу, он с улыбкой бросил нам новость, которую в это утро 7 мая будет выкрикивать на всех перекрестках:

— Тунис и Бизерт взяты!..

Сюзанна сжала мою руку:

— Ты слышал?

— Да, это здорово.

На мгновение я закрыл глаза. Я представил себе это сражение, победу, в которой я был ни при чем, и снова очутился на краю тротуара, почти на том же самом месте. Война обогнала меня, она шла слишком быстро. Смогу ли я когда-нибудь угнаться за ней? Я волочил ноги между Сюзанной и чемоданом и шел так медленно, как только мог. И то еще было слишком быстро. Я надеялся, что автобус уже уехал; но нет, он еще стоял там, на маленькой площади перед церковью.

Я пробыл там до отъезда Сюзанны. Посмотрел на остальных девушек, ее спутниц. Они были всех ростов и всех цветов. Хорошо я сделал, что выбрал Сюзанну. Я ее любил, вон ту, с длинными рыжеватыми волосами, которая улыбалась мне через стекло автобуса, ту, которую я потерял и которую стану оплакивать.

Вскоре я остался на площади один. Когда зазвонили к утренней службе, появились только старые женщины. Все молодые уехали.

* * *

Никогда я не женюсь на Клэр. Я так и не пошел к ее отцу.

Целую неделю я прятался в маленьком кафе на краю арабского квартала, мрачном сводчатом помещении, где я мог вдоволь думать о Сюзанне, бесконечно рассказывать себе нашу историю. К потолку на веревке была подвешена клетка с канарейкой, ее поскрипывание укачивало меня, как щелкание ножниц парикмахера, работавшего в углу.

Я покидал свое убежище, только чтобы сходить в санчасть, куда я проникал обходным путем через конюшни при казарме. Возвращаясь обратно, я шел той же дорогой. Я боялся повстречать Клэр, поэтому по вечерам задерживался в городе как мог долго.

Но, возвращаясь домой, я иногда заставал Рене. Мы почти не разговаривали со времени моей неудавшейся женитьбы. Рене смотрел на меня долгим, странным взглядом, так что мне становилось неловко. Всегда казалось, будто он что-то хочет мне сказать, но не говорит. Поворачиваясь к нему спиной, я знал, что он по-прежнему смотрит на меня. В такие моменты я чувствовал себя неизлечимым, потерянным безвозвратно.

Я шел к себе в комнату, я был там у себя дома. Садился на кровать, потом за стол. Закрыв дверь, я вдруг становился спокойнее. Я сочинял для себя небольшие ободряющие речи. Говорил себе, что все хорошо, что практически ничто не мешает моему счастью. Если бы я захотел, Клэр была бы моей, как раньше. У меня могли бы быть жена, дом, родственники, друзья. Такие мысли сначала успокаивали меня, но потом, по мере того как я думал о счастье, я начинал бешено желать его, таким желанием, которое не могли бы удовлетворить ни Клэр, ни даже Сюзанна. У счастья был только один вид. Оно впрыскивалось под кожу шприцем. Такое счастье нельзя разделить. Даже с Сюзанной я не разделял его. Объединиться в пороке ничего не значит. Но Сюзанна была моим свидетелем. Воспоминание о ней, связанное с наслаждением от наркотика, было частицей моего счастья. Сюзанна, превратившаяся в образ, человеческую форму моего порока, — я не мог ее забыть. Те несколько ампул, которые я стащил у нее накануне отъезда, продлили ее присутствие. Меня вдвойне умиляла радость, которой я был обязан Сюзанне.

Иногда, когда Рене не слышал, как я вернулся, он два раза стучал в мою дверь, слегка, вопрошающе, словно в дверь больного. В наступившей за этим тишине я сходил с ума. Я хотел бы немедленно открыть, чтобы оттолкнуть от себя болезнь. Но я был не из тех, кто может открыть дверь без предосторожностей. Мне всегда было что прятать.

Однажды вечером, когда я открыл, Рене сказал: «К тебе гости». Он втолкнул ко мне в комнату Клэр и закрыл дверь. В этот момент я обнаружил, что шприц остался на столе. Клэр стояла посреди комнаты и смотрела на меня. Не сводя с нее глаз, я попятился к столу, прикрыл шприц платком. Клэр опустила голову, словно застыдившись. Я подумал, что она заметила мои манипуляции.

— Давай не будем больше говорить о свадьбе, — сказала она. — Это была глупость. Ты больше не хочешь меня видеть?

Она выговорила все это одним духом и ждала моего ответа. Нет, она ничего не видела; она просто боялась. Я подошел к ней, обнял.

В эту ночь я плакал. Клэр приложила ладони к моему лицу; она не пошевелилась до самого утра, хотя и не спала.

Но на заре она встала, и позже я слышал, как она разговаривает с Рене в гостиной. Оба говорили шепотом. Я почувствовал ужасную тоску. Черт возьми, они ведь обо мне говорят; обо мне, больном, ненормальном, чудовище. Теперь обо мне станут заботиться, опекать. Они объединились ради моего блага. Я больше никогда не останусь один; я больше не смогу забыть, что я болен. Я подошел к двери, услышал, что говорят о ключе. Я решил, что меня хотят запереть; я подумал об окне. Потом понял, что Клэр собирается заказать себе ключ от моей квартиры. Теперь она будет приходить в любое время. Она не всегда сможет меня застать.

В тот же вечер я припозднился в кафе. Дал официанту монету и спал на лавке. Проснулся разбитый, но довольный. Теперь они знают, что нечего на меня рассчитывать. Теперь я стану приходить домой поздно, иногда даже не буду возвращаться вообще.

Я, ненавидевший ходьбу, теперь подолгу гулял, с единственной целью не возвращаться домой. Мне доводилось, выйдя из санчасти, полностью обходить весь город. В городе я предпочитал окраины, расплывчатые границы, которыми он был связан с пригородом. В том же духе я в конце концов стал предпочитать присутствию Клэр воспоминания о ней. Мне случалось совершать что-то вроде паломничества по местам, где я когда-то был с ней.

Однажды вечером я даже бродил вокруг ее дома, подошел к освещенным окнам на первом этаже. Услышал голос отца; мать гремела кастрюлями на кухне. Я ушел.

Возвратившись домой, устав от долгих походов, я заглядывал к себе в комнату посмотреть, не приходила ли Клэр. Иногда она оставляла мне записку на столе или на кровати. Но я и без этого знал, что она приходила, обнаружив ненормальный порядок в комнате. Я был счастлив, что она приходила, и еще более рад тому, что она ушла. Когда я сильно уставал, мне нравилось приходить в пустой дом, но после того, как там побывала Клэр.

Порой, к семи часам вечера, я затаивался в скверике в конце моей улицы. Оттуда мне была видна дверь моего дома. Я знал, что Клэр у меня. Я ждал ее ухода. Она проходила мимо, не видя меня; она торопилась; она опаздывала; отец спросит у нее, где она была. Я видел сквозь решетку скверика энергичные ноги Клэр, немного полноватые, плохо оформившиеся, как у ребенка. Я пытался прочитать в ее походке разочарование или грусть. Если она останавливалась на краю тротуара, спускалась с него, потом снова поднималась, я знал, что она страдает. Тогда я шел к себе в пустую квартиру; разувался, снимал китель, вытаскивал кресло на балкон и сидел там до темной ночи.

У меня было только две темы для размышлений, и то они соприкасались: я мечтал о Сюзанне или о способах, которыми можно раздобыть наркотики. Скоро мои запасы кончатся. У меня оставалось только несколько ампул. Тревога о будущем терзала меня.

Одну за другой я использовал все аптеки в городе, причем несколько раз. В большинстве их я погорел. Во время своих прогулок я наведывался и в пригород. Я не без опасений думал о рецептах, которые раздавал направо и налево, о внушительной пачке, которую они составят, если вдруг, по несчастью, окажутся в одних руках. Я определял их огромное количество по тому обстоятельству, что все чаще во время прогулок встречал на улице знакомые лица и не мог припомнить, где видел их в первый раз. Потом, по неприятному впечатлению, которое они на меня производили, я их в конце концов узнавал. Это были аптечные лица, лица провизоров или фармацевтов или даже клиентов, которых я мельком видел во время своих поисков. Все эти лица обвиняли меня; их числом измерялась величина моей вины, оно меня тревожило.

Чтобы поберечь запас ампул, днем я глотал пилюли с опиумом, которых в санчасти было предостаточно. Мои карманы всегда были ими полны. Днем, осматривая больных, я время от времени совал руку в карман. На моем столе стоял стакан с водой. После каждых трех пациентов я проглатывал пилюлю, запивая ее водой. Такой я установил себе темп. Поначалу это вызывало у меня жажду, но если не останавливаться, жажда проходила, и через несколько пилюль я чувствовал раскрепощенность. Однако к вечеру у меня кружилась голова. Я вдруг покрывался испариной, был близок к обмороку. Свет зеленел, голоса отдалялись. Мне приходилось прерывать прием. Я выходил подышать во двор казармы, потом возвращался к работе, но чаще всего с ужасным жжением в желудке, которое прекращалось только после укола.

Время от времени, из экономии, я брал необходимую мне ампулу в шкафчике санчасти. До сих пор я этого избегал, поскольку мне надо было содержать в порядке квитанционную книжку на использование наркотических средств, запас которых был чрезвычайно скуден.

День за днем я опустошил две коробки морфия из шкафчика. Я поклялся себе не прикасаться к третьей, но, вскрыв однажды опечатывавшую ленту, опустошил ее одним разом.

По мере того как я совершал свои кражи, я заполнял книжку вымышленными именами. Поверить мне, так на гарнизон обрушились самые мучительные болезни. Когда закончилась эта фиктивная эпидемия, я остался с заполненной книжкой и пустыми коробками. Такое положение не могло долго продолжаться. Я не мог оставить санчасть беззащитной. Это было дело совести. Однажды утром я отправил квитанционную книжку в центральную армейскую аптеку и срочно потребовал новых запасов. Мне их тотчас же прислали.

Мою книжку приняли без вопросов. Теперь у меня было прикрытие. Три новые коробки лежали на полке шкафа.

Они не задержались там долго. На стройке во дворе квартала произошел обвал. Мне пришлось оказывать первую помощь тридцати пострадавшим рабочим. На это ушла половина новых запасов. За неделю я прикончил остальное.

Новое требование в армейскую аптеку было немыслимо. Я снова принялся за личные запасы. Это не завело бы меня далеко. Требовалось найти что-то еще. Я по опыту знал, что если начну искать, то найду новый выход. Когда я думал, что уже все перепробовал, все использовал, новая хитрость, еще большая дерзость выручала меня из беды. Но ненадолго. Я никогда не мог останавливаться на достигнутом, постоянно требовались новые усилия. Однако я мечтал о неисчерпаемом источнике, о беспредельном наркотическом будущем.

Порой в кафе, где я проводил вечера, ко мне подходил араб, предлагал мне туфли, ручки, очки, но никогда морфий. Но ведь можно же его как-то достать. Я заметил, что большинство товаров, подпольно продававшихся в кафе, были американского происхождения. Я знал, что армейские склады разграбляются, что целые торговые вагоны пропадают на запасных путях. Почему же среди стольких вещей я не смогу найти того, что мне так нужно?

Наверху моей улицы, в нескольких шагах от дома, я знал небольшое кафе, которое держали сицилийцы, куда частенько заходили выпить негры-шоферы с американских грузовиков. Я сидел там почти безвылазно. Девушка из кафе, чернявая, горбатая, по имени Виола, любезно меня принимала. Я часто заставал ее сидящей за круглым столиком в зале и штопающей салфетки. Она поверяла мне свои тревоги относительно здоровья. С красными щеками, спутанными бровями и волосами, она говорила мне, когда мы оставались одни, о своем анальном отверстии, которое, по ее словам, сильно воспалялось, потом, в благодарность за консультацию, подносила мне стаканчик рома, который сама пила большими глотками, прячась за стойкой.

Через посредство Виолы я предпринял ряд покупок с целью расположения к себе продавцов. Я получил кожаную куртку и американские часы. Позднее, оказав медицинскую помощь бабушке Виолы, старой сердечнице, не встававшей с постели, я стал посмелее. Я потребовал американские хирургические инструменты. На их поиски ушло несколько дней, но их нашли. Однажды вечером меня провели по улочкам арабского квартала до подпольного склада, большого сводчатого зала со стенами, выкрашенными в светло-голубой цвет. В ящиках, нагроможденных друг на друга до самого потолка, я нашел зажимы, ножницы, аптечки, даже фетровые шляпы и щетки, но никаких лекарств. Однако позднее я получил перевязочные материалы, йодовую настойку. Я приближался к своей цели; словно в детской игре, уже было «горячо».. Но я допустил просчет, положившись на случай. Как охотник, отправившийся за перепелами и подстреливший кролика, я надеялся напасть с йода на хинин, с хинина на морфий. Лучше было сразу сказать, что мне нужно. Я не смел. В конце концов я получил только то, о чем просил. Я не продвинулся дальше хинина.

Тем временем надо было жить. Поскольку с городскими аптеками было покончено, я обегал соседние деревушки. Я отправлялся туда автобусом или ранним поездом. Клэр жаловалась на это, когда делила мою постель.

— Почему ты встаешь так рано?

— У меня работа.

— Поцелуй меня хотя бы.

Вечно она требовала поцелуев. В конце концов я когда-нибудь опоздаю из-за нее на поезд.

Я не доставлял Клэр никакой радости, но она никогда не жаловалась. Ее семейные трудности возрастали, но она держалась, все чаще отлучалась из дому, чтобы провести ночь со мной. Со мной, не видевшим ее в упор. У меня были дела поважнее, чем заниматься счастьем Клэр. Надо было жить.

Я целовал свою подругу в лоб, бежал на вокзал, посещал деревенскую аптеку, которая, возможно, подарит мне два дня покоя, и возвращался в Ифри первым подвернувшимся поездом.

Иногда, когда у меня было время, когда цель моего путешествия не лежала слишком далеко, я шел пешком. Я мог бы остановить на дороге военный грузовик — их много проезжало. Я предпочитал страдать. Я надеялся умилостивить судьбу своим жертвоприношением. Идя пешком, я обретал достоинства. Я говорил себе, что после такого трудного пути найду какую-нибудь гостеприимную открытую аптеку. Если бы все зависело только от жертвы, я бы охотно дополз туда на коленях. Но зачастую мои усилия оказывались тщетными. Словно коммивояжер, я уже не считал свои прогулки бесполезными. Я знавал хорошие времена, когда мои поиски приносили плоды, и плохие.

К началу июля разразился ужасный кризис. Это было начало сезона отпусков; многие аптеки закрылись. Те, которые еще работали, были вверены заботам провизора или заместителя, не желавших себя компрометировать. Возможно и то, что сверху были спущены суровые директивы. Раз за разом я терпел многочисленные фиаско. Однажды, в маленькой деревушке, мне не только отказались продать наркотик, но даже, поскольку я настаивал, потребовали документы, чтобы записать мое имя и, вероятно, сообщить куда следует.

Запасы мои таяли. Мне случалось вставать ночью, чтобы проверить их количество, потому что мне казалось, будто я допустил ошибку в мысленных подсчетах. Но нет! Ошибкой было поверить, будто я мог ошибиться. Я знал наизусть, сколько мне оставалось. Я вел счет не на ампулы, а на дни.

Если быть благоразумным, мне хватит на восемь дней, ну, может быть, на шесть. Но как тут будешь благоразумным? Разве можно колебаться между навалившимся несчастьем и несчастьем грядущим?

Я не колебался между постоянным искушением, не оставлявшим меня ни на минуту, и боязнью вскоре оказаться совершенно безоружным. Я откладывал несчастье на потом и даже, чтобы не думать о нем, увеличивал дозу, я приближал несчастье на день, но по крайней мере переставал думать о нем на час.

Не больше шести, пяти дней отсрочки. Чтобы избежать лишних трат, я до тошноты наедался опиумными пилюлями.

Однажды вечером у меня осталось только две ампулы. В тот вечер я был один. Я лег рано, чтобы пораньше встать. Я решил с завтрашнего дня пойти ва-банк. Раз надо, я доберусь до Мсаллаха. В таком важном городе, где я знаю столько людей, провал невозможен. У меня было только одно опасение: опоздать на поезд. Поэтому я завел будильник, заранее умылся и побрился, чтобы выиграть время, и разложил одежду у изголовья в том порядке, в каком ее следует надевать.

В ту ночь было жарко. Лето наступило, а я даже не заметил. Улица под моими окнами звенела от криков и музыки, как на ярмарке. Позже, когда прекратился этот тарарам, я услышал, как трескается мебель от жары. Я еще не спал, когда позвонили у входной двери.

Это была Виола, девушка из соседнего кафе. Она предстала передо мной в ночном одеянии, закутанная в платки, завернутая в шерсть с головы до ног, несмотря на жару.

— Скорее, доктор! Бабушка упала. Идите скорее.

Я надел халат поверх пижамы, взял чемоданчик и пошел по улице за Виолой.

В комнате, выходившей прямо в зал кафе (днем ее дверь оставляли приоткрытой, чтобы бабушке были слышны разговоры), старуха, еще более одинокая, чем обычно, лежала на коврике у постели. Я взял ее на руки. Она была вялая; мне было не ухватить это жидкое тело. Виола плакала, отвернувшись к стене.

— Да помогите же мне!..

Она обернулась. С ее помощью мне удалось перелить бабушку на постель. Она тяжело дышала, на губах засохла розовая пена. Я быстро ее осмотрел: хрипы в груди, неровно бьющееся сердце, розоватая мокрота — все указывало на сердечную недостаточность с отеком легкого. Я взял чемоданчик, пустил ей кровь, ввел ампулу строфантина. Мне казалось, что рекомендуется немного морфия, но, по правде говоря, это не столь уж необходимо. Я подождал несколько минут. Больной было уже лучше, она дышала свободнее. Такого я даже не ожидал. Я был так доволен, что взял в чемоданчике одну из двух последних ампул морфия; вколол ее бабушке. Лучше уж делать все по правилам. Хуже всего было бы сначала спасти больную, а потом все испортить из эгоизма.

Ушел я только на рассвете. Виола сидела на низком стульчике, обхватив голову руками.

— Ну-ну, — сказал я ей, — думаю, опасности пока нет. Я зайду еще утром.

На улице теплый туман облепил за ночь крыши домов и деревья, но понемногу таял под солнцем, и день обещал быть тяжелым, жарким.

Я опоздал на поезд. У меня оставалась только одна ампула. Эту последнюю ампулу я вколол себе в полдень, у себя комнате. Я помню, что в этот момент на лестнице дома звенели голоса двух скандаливших женщин, а в окно я видел английского солдата, игравшего с детьми на солнцепеке. Я был так взвинчен, что сначала погнул иглу о свою кожу, не сумев ее воткнуть. Тогда я постарался не спешить. Я заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. Затем надел на шприц новую иглу, сделал себе укол медленно, чтобы не вытекло ни одной капли, промыл шприц и ампулу дистиллированной водой и ввел себе еще и это.

Теперь оставалось ждать. Через два, самое позднее через три часа потребность в наркотике снова заявит о себе, и на сей раз я не смогу ее удовлетворить. Эта мысль показалась мне недопустимой. Я перерыл шкаф и все чемоданы в надежде, что какая-нибудь ампула могла выскользнуть, случайно завалиться в стопку белья. По правде говоря, мной руководила не столько надежда, сколько потребность каким-нибудь движением отогнать надвигающееся отчаяние. Но я находил только пустые ампулы, сотни ампул, которые я принялся давить до тех пор, пока они не превращались в стеклянную пыль. Я выбросил ее в туалет. Оставались пустые коробки. Я сжег их в камине. Заодно я сжег письма и портрет Сюзанны и записочки Клэр, маленькие листочки, вырванные из записной книжки: «Вернусь в 8 часов. Целую, Клэр». «Зайду завтра утром. Обнимаю. Клэр».

Я готовился, не зная, к чему именно. Я совершенно не знал, что мне делать. На всякий случай я готовился, наводил порядок. Мне оставалось еще зайти к Виоле. Я вышел.

На железных жалюзи кафе висела табличка «Закрыто». Виола ждала меня у двери.

— Как она?

— Плохо. Не приходила в сознание.

Я придвинул к кровати стул. Бледная старуха неровно выталкивала воздух изо рта: он то надувал ее щеки, то задерживался у кончиков губ. Она умирала, и я ничего не мог поделать. А я еще счел себя героем, потому что пожертвовал половину своего наркотика. Я отдал ни за что три часа своей жизни, те три часа благополучия, которые позволили бы мне дотянуть до вечера.

— Надо бы сделать анализ на мочевину, — сказал я. — Я возьму у нее кровь и отправлю в лабораторию.

Я следовал правилам игры, но без всякой веры. Как я могу сохранить чью-то жизнь, когда моя собственная ускользает от меня, когда, прислушиваясь к себе, я уже подстерегаю первые симптомы жажды?

Я взял кровь на анализ. Бабушка тихо бредила итальянскими словами, лившимися ручьем, непонятными словами, которые долгое время висели между нами, а я повторял их себе шепотом.

— Мне отнести пробирку в лабораторию? — спросила Виола.

— Нет, я отнесу сам, в госпиталь.

Но я все сидел, держа в руке пробирку с кровью.

Я пойду в госпиталь, потом в санчасть, как обычно. Как обычно, буду осматривать больных, глотать пилюли с опиумом. А потом стану страдать — мне этого не избежать. Пусть я сто раз скажу себе, что ситуация безвыходная, я все равно буду продолжать искать выход, мучиться и метаться, как зверь, недавно заключенный в клетку, который неустанно ходит от правой решетки к левой. Я не мог явиться в городскую аптеку. Я это знал.

Я резко поднялся:

— До вечера. Я вернусь до темноты.

Я бросился на улицу. Вошел в первую попавшуюся аптеку, потом во вторую, потом в третью. Труден был только первый провал, первый отказ. Потом уже никакое унижение и никакой стыд больше не задевали меня. Я теперь был уверен, совершенно уверен, что добьюсь своей цели. Я просто откровенно намеревался играть на законе большого количества. Буду заходить во все подряд, пока мою просьбу наконец не удовлетворят.

Я обежал одну улицу, другую. Я был весь в поту, наверное, бледен, небрит, неумыт, подергивался от нервного тика. Я, вероятно, выглядел типичным морфинистом, этаким неутомимым чокнутым, надоедливым, как муха, которого выставляют за дверь аптеки без объяснений и над которым смеются, как только он поворачивается спиной. Но это было уже не важно. Надо было победить, выиграть день или два. Освободившись от насущных забот, я обеспечу себе будущее, когда у меня появится надежда его обеспечить, что в принципе одно и то же.

Я обежал один квартал, другой. Слыша неизменные «нет», я уже к ним привык. Одним «нет» больше, одним меньше — это не подрывало моих шансов. Напротив! После стольких отказов мне в конце концов скажут «да».

Пока же мне говорили «нет». Самые любезные говорили: «У нас нет». Прочие коротко обрывали: «Ни за что». Некоторые слегка иронизировали: «Поищите в другом месте, кто знает».

Поначалу я не спорил. Под конец я изменил тактику. Я цеплялся.

— Но послушайте, это срочно.

Те пожимали плечами. Тогда я вынимал из кармана пробирку, совал под нос аптекарю бабушкину кровь.

— А об этом что скажете?

Он пятился в отвращении, но не уступал. Они словно сговорились. Они как будто оповестили друг друга обо мне через свой профсоюз. Я отрезвился. Снова очутился на улице. Узнал город с домами, притиснутыми друг к другу на краю оврага, а вместе с ними — все отказы, которыми он встретил меня, все тщетно исхоженные дороги, которые теперь сходились и расходились во всех направлениях.

Я снова пошел в госпиталь. Было поздно. У санчасти меня ждали многочисленные пациенты, сидя у подножия стены. Я узнавал их по тому, что они держали обувь в руках. Они ждали меня — меня, педикюра. Своими башмаками они обозначили место, куда я всегда в конце концов приду: мой стол с графином с водой и стаканом, между зарешеченными окнами и аптечным шкафчиком с пустыми, вечно пустыми коробками.

Я пересек двор, направился к зданию госпиталя, к его бесчисленным залам, шкафам, набитым морфием, и людям в белых халатах, сновавшим от шкафа к шкафу. Как колдун видит воду сквозь землю, так и я сквозь стены и темные чуланы шкафов видел полные коробки, которые опустошат без меня. Мое сердце, словно детектор наркотика, уже зашкаливало. Снова надежда нашептывала мне на ухо все хитрости, все уловки, через которые я одолею свою боль. Надежда пугала меня, такой она требовала отваги. По сравнению с этим даже отречение казалось мне покоем. Я боялся действовать и в то же время боялся не посметь.

Я поднялся по большой лестнице в лабораторию. По ней спускались санитары, нагруженные корзинами, согнувшиеся под тяжестью наркотиков. Я вошел в высокую дверь с надписью красными буквами: «Лаборатория и центральная армейская аптека». Дворец наркотиков.

Тщедушный аптекарь с белокурыми усами подошел ко мне, пожал руку.

— Надо сделать анализ на мочевину, — сказал я. — Частная просьба. Можешь завести карту на мое имя.

Я протянул ему пробирку и, пока он писал, огляделся кругом. У стены были сложены вскрытые ящики. Мысленно я настроился на них: детектор не сработал. Тогда я проверил этажерки в другом конце комнаты: ни там, ни на столах.

Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, на конторке лежали длинные плоские коробки с красными этикетками. Сердце мое забилось.

Аптекарь кончил писать:

— Зайди вечером за результатом.

Я отвернулся. Сейчас я уйду, пошагаю прямиком к страданию. Я сделал шаг к двери, затем остановился перед этажеркой. Мне потребовалось сделать над собой большое усилие, чтобы совладать со своим голосом.

— А у тебя случайно нет морфия?

Я выронил это слово, мне показалось, что оно прозвучало как-то ненормально. Это слово, такое скромное, такое интимное в его грустном звучании, — я швырнул его об стену. Теперь оно все отскакивало рикошетом. Мне бы хотелось остановить его, забрать обратно. Невозможно! Как сигнализация банковского сейфа, оно неизбежно будет звенеть до самого прибытия полиции. К тому же я задал нелепый вопрос, такой же нелепый, как если бы спросил у цветочницы, торгует ли она цветами.

Аптекарь улыбался.

— Морфий, — сказал он. — Конечно, у меня его хватает.

В его устах это слово обладало иным смыслом, нежели в моих, оно расставляло все по местам. Словно выключили сигнализацию. Я перестал бояться; подошел к конторке. Мой приятель взял одну из плоских коробок:

— Американская новинка: морфий в таблетках. В одной-единственной коробке две тысячи доз. Того, что лежит на этом столе, хватит, чтобы отравить целый город.

Он жиденько рассмеялся, хлопая красными веками альбиноса. Приподнял крышку, показал крошечные таблетки, прижатые друг к другу в тонких трубочках.

— Достаточно растворить одну из этих таблеток в небольшом количестве воды, чтобы получить раствор морфия.

Я удивился:

— Это удобно?

— Очень. Если хочешь испытать на твоих пациентах, я дам тебе несколько доз, но надо будет написать расписку.

Он отвернулся, скрылся под конторкой:

— Я тебе сейчас еще кое-что покажу.

Видеть меня он не мог. В одно мгновение моя рука рванулась вперед. Я взял одну коробку с конторки, сунул ее за пазуху кителя. Аптекарь снова появился с флаконом в руке.

— Это сухая плазма, — сказал он.

Я его больше не слушал. Я уцепился за конторку, чтобы не убежать. Две тысячи доз! Есть на что прожить триста дней, или убить сто человек. На год вперед!

* * *

Год!.. Кажется, что конца этому не будет; особенно в первый день, когда запасы еще не тронуты. Ты выделяешь из своего сокровища две части: одну огромную, остающуюся про запас, и маленькую частичку, довесок, которую можно использовать тотчас же, без задней мысли, без угрозы будущему.

Истощение запасов начнется только завтра. Пока же ты наслаждаешься лучшим плодом, тринадцатым в дюжине, тем, который скользнул к тебе в карман, минуя чашу весов.

Я наслаждался своей отсрочкой. А для запасов я нашел надежный тайник. Я вынул отставшие плитки из пола. Каминными щипцами поскреб между перекрытиями; вырыл плоское углубление и засунул туда свои трубочки с наркотиками, затем заложил все это ватой.

Я работал с воодушевлением. Мне оставалось только радоваться. Подул сквознячок разочарования. Я подумал о Клэр. Ничто больше не препятствует нашему браку. У меня снова есть будущее. Как счастлива будет Клэр! Я был счастлив. Я стрелой долетел до книжного магазина. Клэр в черном фартуке расставляла книги по полкам.

— Тебе не следовало сюда приходить.

Не слушая ее, я потащил ее за порог. Сделал предложение с лету, на краю тротуара. Надо было дать дорогу прохожим, так что мы то поднимались, то спускались с единственной ступеньки перед витриной. Клэр слушала меня серьезно, на лоб ей свисала прядь волос, которую она не решалась откинуть, потому что руки ее были в пыли.

Я закончил.

— Ты для этого пришел?

— Разве это не важно?

— Важно. Но мы могли бы поговорить об этом вечером.

Я ждал радостных криков, смеха, даже слез, но явно не этой немного печальной и словно снисходительной, незнакомой мне улыбки.

— Спешить некуда, — говорила Клэр. — Мы видимся каждый день.

— А твоя семья, твой отец — он уже не грозится тебя запереть?

— Он этого не сделает. Я чувствую, что он устал.

— Так ты не хочешь выйти за меня замуж?

— Хочу. Но позднее; мы поговорим об этом позже.

— Так ты не хочешь?

— Странный ты. Дай мне помыть руки, снять фартук.

— Нет. Я хочу, чтобы ты ответила мне прямо сейчас.

Она рассмеялась:

— Ты отнимаешь у меня время. До вечера.

Она вернулась в магазин.

А я пропустил стаканчик в казино; потом спустился по аллеям сада, вдоль теннисных кортов. У меня не было никакого желания идти в санчасть; на улице было так хорошо, так тепло. Если бы я не накачался наркотиками, я был бы весь в поту. К счастью, морфий не дает потеть. С сухим телом и легкой, как воздух, душой я совершил очаровательную прогулку. Под конец я несколько помрачнел, но, вернувшись к себе в комнату, потопал по плиткам: все на месте, все идет хорошо, Клэр выйдет за меня замуж, у нее воспаление самолюбия, вот и все. И потом, две тысячи доз морфия — это много.

Это слишком много. Кража не останется незамеченной. Я это знал. Я не удивился, когда на третий день за мной в санчасть зашел дневальный. Меня не застали врасплох. Я два дня готовился к следствию.

В кабинете начальника военно-медицинской службы меня обыскали. В кармане кителя у меня была плитка шоколада и рогалик. Выложив свой завтрак на стол полковника, я почувствовал, что заработал одно очко. Мне велели снять китель; я снял еще и брюки, так что меня стали просить надеть их обратно. Игра была рискованная, но я выиграл. Таким образом я избежал осмотра своих бедер с татуировкой от многочисленных уколов. Впрочем, я подстраховался и на этот случай. Помимо завтрака и ключа от квартиры, у меня в карманах нашли две ампулы безобидного укрепляющего.

У меня забрали ключ на этот день.

— Сожалею, — сказал полковник, — о необходимости осмотра вашей квартиры. Но я предпочитаю не вмешивать в наши дела полицию. Это останется между нами.

Он будто бы нервничал. Обычно он смотрел на вас искоса, повернувшись к вам правой стороной лица. Впервые он повернулся ко мне другой стороной. Ужасный шрам от ожога уродовал его левую щеку, оттягивая вниз слепой глаз, белый, запавший в глазницу.

Вид этой раны заставил меня понизить тон. До сих пор я с яростью защищался; теперь мне вдруг захотелось признаться.

В приемной, куда меня проводили, я снова собрался с силами. Там собрались прочие подозреваемые: два санитара, медсестра, врач, которого я не знал, и аптекарь. Им будет совсем нетрудно доказать свою невиновность. У меня, понимавшего, что к чему, не было никаких сомнений относительно того, что изо всех задержанных единственным подозреваемым был я.

В самом деле, их по очереди приглашали в кабинет полковника, и они оттуда не возвращались. Я прождал до самого вечера. Наверное, они надеялись, что после шести часов ожидания я сникну из-за нехватки наркотика и пойду на признания. Это я тоже предусмотрел. Три дня я держал наготове крупную дозу. Я вколол ее себе в раздевалке санчасти, когда за мной пришли.

Я спокойно просидел в приемной, перелистывая журналы. Было уже темно, когда меня снова провели в кабинет. Я оказался наедине со своим судьей. Тишина в соседних комнатах, опустевших к этому часу, ясно указывала на то, что ни полковник, ни я не ужинали.

— Вам нечего мне сказать? Вы уверены?

Неяркий свет лампы с зеленым абажуром, стоявшей на столе, приглашал к покою откровений. Но ставни забыли закрыть. За высокими окнами открывалась теплая ночь. Я чувствовал близкую свободу. Я не сдавался.

Полковник вернул мне ключ:

— Можете идти. Никаких доказательств не найдено. Но мое мнение от этого не изменилось. Вор — вы.

Я не ответил, поднялся, словно с сожалением. Полковник задержал меня на пороге:

— Я хотел не погубить вас, а помочь. Один вы с этим не справитесь.

Он снял свою фуражку с вешалки, вышел вслед за мной. Но я шел быстрее его. Я был свободен.

Клэр ждала меня в моей комнате.

— Как ты поздно!

Я взял ее за руку, увлек к тому самому месту, где спрятал под плитками наркотики:

— Я хочу поцеловать тебя здесь.

— Что это с тобой?

— Ничего. Я хочу поцеловать тебя здесь, потому что «там, где мое сокровище, пребудет и мое сердце», гласит Евангелие.

Я смеялся. Клэр смотрела на меня удивленно.

— Пошли, — сказал я ей. — Сегодня вечером будем ужинать в городе.

До сих пор мой недуг держал меня за горло, он принуждал меня хитрить, подличать. Теперь я мог идти посередине улицы. Я был свободен. Еще немного, и я бы загордился.

Пусть другие выписывают подложные рецепты, совершают мелкие смехотворные кражи, врут о мнимой срочности, пускаются на тысячу и одну уловку морфиниста.

Я человек, «у которого было», — было чем колоться, разумеется.

Несколько дней я притворялся, будто верю, что травлю себя из снобизма, от праздности, что принимать наркотики — это хороший тон, если только соблюдать манеры. Я манерничал, напускал на себя тон выскочки. Иногда я кололся, брюзжа: «Ну вот! Опять укол! Как надоело».

Я ничем не рисковал в этой игре. Удовольствие было мне гарантировано. Оно продлится еще многие дни. Так я подменял правду, пугавшую меня своей карикатурой.

В то же время я снова стал общительным, даже обходительным и скорым на восторги. Мы с Клэр встречались каждый вечер. Мы шли в казино или в дорогие рестораны, чаще всего в один, этакую таверну в погребке, где ужинали при свечах. Мне нравилось это место.

Клэр сидит напротив меня. Между нами маленькие огоньки свечей. Я чувствовал себя счастливым.

Как для того, чтобы укрыть святые мощи толщиной в палец, строят собор с тремя нефами и двумя колокольнями, так и мне, чтобы приютить свою радость, требовалась комфортная обстановка. Клэр, свечи на столе, белая скатерть, — все это было вторично. Главным, запрятанным в тайники моей крови, было маленькое пламя удовольствия, поддерживаемое наркотиком. Я оберегал его, беспрестанно его подпитывал.

Клэр напротив меня сидела молча.

— Так ты не хочешь выйти за меня?

— Пока нет. Время еще не пришло.

Этот отказ Клэр, непонятный отказ, порой меня тревожил. Он задувал мою радость. А вдруг я больше не буду счастлив! Мне казалось, что моя радость гаснет. Я прислушивался к своему телу; проверял уровень наркотика; пополнял его; снова выплывал на ровную поверхность.

Такое дорогостоящее счастье заслуживало моего безраздельного внимания. Из страха принуждения я предупреждал все свои капризы. Я не мог ни секунды посидеть на одном месте. Клэр удивлялась, брала меня за руку.

— Как ты взвинчен! Тебя словно лихорадит.

Она направляла на меня свой спокойный взгляд.

— Тебе надо отдохнуть, больше спать.

Ах! Какой там отдых! Словно в самые прекрасные дни медового месяца, я не чувствовал усталости. Я стал неуязвимым.

Это продолжалось недели две.

Однажды утром, пока Клэр, оставшаяся на ночь у меня, варила кофе на кухне, я захотел взять шприц для первого укола. Капля, оставшаяся в нем со вчерашнего вечера, пенясь, вытекла из иглы. Я почувствовал такое сильное отвращение, что меня вырвало.

Я снова лег, внезапно лишившись сил. Полгода бегания за наркотиками давили на сердце, душили меня. Ко мне вернулись воспоминания о бесполезных вылазках, бесконечных бдениях, причем как-то сразу, словно все шаги, которые я сделал за полгода, соединились и вытянулись по одной дороге, конца-краю которой не было видно.

Я закрыл глаза, заткнул уши. Я больше не хотел ни видеть, ни слышать. Мое тело стонало, просило пощады.

Вошла Клэр с кофе на подносе. Я хотел отвернуться; на меня снова накатила тошнота; я даже не успел встать, как меня вырвало.

Клэр положила руку мне на лоб; она вытирала мне лицо полотенцем, пахнувшим мокрой собакой — запахом моей тоски. Я захотел встать, задыхаясь от отвращения; Клэр удержала меня. Я захотел вырваться; она силой уложила меня на постель. Полотенце снова вернулось ко мне, с этим ужасным запахом, словно в бреду. Пора было с этим кончать; мне надо сделать три шага, чтобы взять лекарство. Нужно принять его побыстрее. Клэр держала меня. Я закричал:

— Да отстань же от меня наконец!

Она выпрямилась, удивленная, но еще готовая к жалости, со своим тошнотным полотенцем в руке.

— Выйди, я хочу побыть один.

— Но почему? Ты болен.

— Да, я болен. Оставь меня. Выйди.

Она шагнула ко мне. Сейчас заплачет. Я взял ее за руку, вытолкал за дверь, повернул ключ в замке.

Я пошел за шприцем. Эта жидкость, светлая, как родниковая вода, внушала мне непреодолимый ужас. До сих пор она казалась мне без запаха. Теперь, с закрытыми глазами, я узнавал ее растительный запах, сладковатый аромат раздавленных листьев. И вот этот ужас мне надо было принять. Это была болезнь, но и лекарство, лекарство с запахом болезни. Если бы еще мне предстояло только выпить его. Хуже было ввести его себе, смешать со своей кровью.

Я сделал себе укол, вздрагивая от икоты. Полежал несколько минут, опрокинувшись на кровать. Я слышал, как Клэр вздыхает за дверью. Она следила за мной. Я чувствовал, что она прижалась к двери, приникнув к ней ухом или, еще того хуже, глядя в замочную скважину. Если я сейчас не открою, она пойдет за Рене, вызовет пожарных и полицию. Ее нескромная любовь внушала мне отвращение.

Потом моя ненависть улетучилась вместе с недомоганием. Я открыл дверь. Клэр вошла. Наверное, она ожидала обнаружить мой труп. Я позволил ей целовать меня вволю. «Как ты меня напугал!» — приговаривала она. Она поласкала меня, потом напомнила, что мы ели накануне, чтобы понять, из-за чего мне стало плохо. Я перебирал вместе с ней. Это не могли быть ни яйца, ни рыба, ни даже соус из каперсов. Нет, решительно ничего не подходит. Мы решили, что я съел «что-то такое», из-за чего мне стало плохо. Какое-то время я пытался в это верить. Но я утратил веру в свое непогрешимое здоровье. В первый раз мое тело взбунтовалось. Оно не принимало наркотик. Это отвращение, охватившее меня при пробуждении, было его криком тревоги, последней попыткой защититься.

Отныне мне придется действовать против моего тела, заглушать его крики перед тем, как прикончить. У меня больше не будет извинения в несознаваемости происходящего. Мне придется, без всякого желания умереть, несколько раз на дню совершать это самоубийство.

— Ты не хочешь кофе?

Я повернулся к Клэр. Она села напротив меня, положив руки на колени, обтянутые юбкой. Как она проста и уверена. Я соскользнул к ней на колени, улегся на них, как на земле.

— Я много думал о тебе в последние дни, — сказал я ей.

Я лгал. Никогда я не был столь далек от Клэр, столь далек от действительности, как в последнее время. Но чтобы придать вес тому, что я собирался сказать, надо было отнести эту отдаленность на счет раздумий. Я надеялся, что в этот момент все переменится, что мой страх будет сметен грядущими потрясениями.

— Ты знаешь, почему я болен?

Она прикрыла мне рот рукой, грустно улыбнулась:

— Знаю. Рене мне объяснил. Я не хочу, чтобы ты об этом говорил.

Она встала, а я, надеявшийся напугать ее, спрятать свой страх за ее собственным, остался стоять на коленях перед пустым стулом.

— Ты поэтому отказываешься стать моей женой?

Она не ответила.

— Какова же другая причина?

— Ты меня не любишь.

Я хотел возразить, но не нашелся, что сказать. Я чувствовал, что мы с Клэр дошли до той точки, когда слова теряют свой обычный смысл. Они прикрывали бы чувства, им не соответствующие. Не стоило разговаривать. Надо было ждать. У меня впереди год. Однажды Клэр скажет «да», моя жизнь снова станет легкой, я откажусь от наркотика. Я ничем не рисковал, давая себе такое обещание, потому что выполнять его надо было не сегодня. Главное, чтобы Клэр оказалась рядом в день отречения, в тот на самом-то деле далекий день.

Эта мысль владела мною несколько часов, но тревога, хоть и тщательно замаскированная, от этого не исчезла.

Отныне я стану пленником своей тревоги, как был рабом своей потребности во времена, когда искал наркотик. Моя подневольность только изменила форму. Пускай я твердил себе, что защищен от нужды на несколько месяцев, напоминал себе недалекое время, когда я жил одним днем, это не приносило мне никакого удовлетворения. К чему эта отсрочка на несколько месяцев, если мне надо будет просыпаться каждое утро таким же печально больным, так же верно приговоренным к смерти, как сегодня.

Я призывал на помощь свое наслаждение; оно не могло покинуть меня; еще накануне я жил восторженно. Мне пришлось склониться перед очевидностью: даже мое наслаждение пошло прахом. Словно человек, который, исчерпав радость от владения новым автомобилем, возрождает ее, покупая чехлы и колпаки на колеса, я цеплялся за бутафорию. Я приобрел новый шприц улучшенного образца (еще немного, и я заказал бы выгравировать на нем свои инициалы), затем полный набор тонких игл и миленький футляр, чтобы все это хранить. Настоящий арсенал наркомана.

Я ждал следующего утра, чтобы посмотреть, как я проснусь. В это утро меня не рвало. Ко мне вернулась вера. У меня впереди еще будут хорошие дни: дни без рвоты.

Сегодня был прекрасный день. Я из каприза зашел в аптеку. Выбрал самую скупную, самую неприветливую. Я вошел в нее уверенным шагом и, поскольку меня заставляли ждать, несколько раз кашлянул, чтобы выразить свое нетерпение, чтобы аптекарское «Чем могу служить, месье?» стало более агрессивным и подозрительным. Тогда, с напускным благодушным видом пассажира, которого контролер просит предъявить билет, а билет у него как раз есть, я сказал: «Тюбик зубной пасты». Это был миг торжества. Я мог заходить в аптеки, как все люди. Да, в этом было острое наслаждение. Однако оно меня утомило. Я даже испытал суеверный страх при мысли о том, что подобные ребяческие шалости могут накликать на меня беду.

Я не ошибся. На следующее утро меня вырвало. По счастью, я был один. Я вылечил себя тем же способом, что и в первый раз. Но усталость прошла очень медленно. Без всякого сомнения, я был болен. Я решил не выходить из дому. Для начала не стал бриться. Я не из тех людей, которые прихорашиваются перед тем, как взойти на костер. Раз все погибло, зачем одеваться? Подожду смерти в тапочках.

Но к вечеру мне снова потребовалась надежда. Я отправился к ювелиру; купил для Клэр кольцо, настоящее обручальное кольцо в форме розочки, с глазком бриллианта в центре. Потом, с кольцом в кармане, я почувствовал себя смешным. Я представил, как раскрываю на глазах у Клэр коробочку с пружинкой, скромно потупясь, пока она меня благодарит. Решительно я не любил дарить драгоценности. К тому же я и самих драгоценностей не любил. Я любил обнаженные руки, голые пальцы. Кольцо пролежало у меня в кармане целый день, целую неделю.

Еще два, три дня я был болен, я слышал при пробуждении сигнал тревоги. Настал день, когда я не захотел больше его слышать.

Раз болезнь проявляется при пробуждении, раз достаточно одного укола, чтобы ее одолеть, почему бы не заняться профилактикой. Я сдвинул вперед время первого укола. Я взял в привычку делать последний укол в полночь, а первый — в четыре часа. Практически я больше не спал. Я устраивал так, чтобы лечь в постель как можно позже.

Клэр выбивалась из сил, пытаясь угнаться за мной. Время от времени по вечерам я давал ей отдохнуть. Я уходил один. Путь мой лежал недалеко; я поднимался по своей улице до кафе Виолы. С тех пор как умерла бабушка, Виола взяла к себе племянницу, девочку двенадцати лет с длинными тонкими ногами и длинными косами. Я устраивался с ней в уголке кафе, помогал ей делать уроки, затем к нам подсаживалась Виола с бутылкой рома и коробкой домино, и мы играли длинные партии, пока девочка не засыпала на стуле.

Вечера, когда Клэр сопровождала меня, были еще длиннее. После ресторана и кино я хотел идти танцевать и пить в казино. От танцев Клэр быстро уставала.

— Пойдем сядем.

Я провожал ее до стула, тихонько удалялся в туалет, откуда возвращался, полный воодушевления. Вечер снова оживлялся. Я входил, выходил, провожал Клэр до стула. С каждым возвращением я находил свою подругу все более утомленной и поблекшей, втянувшей голову в плечи и сидевшей на стуле, как птица на жердочке. Мне казалось, что она состарилась.

— Может, пойдем домой?

Я умолял: «Еще минутку».

Я оглядывался кругом. В зале всегда находились две-три шумные девицы, которые мне нравились. Почему бы не взять себе одну, которой никогда не хотелось бы спать, которая не одевалась бы скромно в белые блузки и плиссированные юбки, как Клэр? Когда мне в голову приходили подобные мысли, я внутренне улыбался. Я возражал сам себе шуточками, дружескими упреками, которые делают смирившиеся жены своим преждевременно состарившимся мужьям: «Любовница! Скажешь тоже. Тебе нужна компаньонка».

Теперь я больше не испытывал никакого желания. Я даже больше не пытался овладеть Клэр. Сначала я хотел. Я плакал. Потом отказался от этого. Но в виде компенсации и чтобы унизить мою подругу до степени собственного унижения, я делал на ее счет намеки, которые могли бы ее встревожить. Так, я давал понять, что в любви существует наслаждение, сильно отличающееся от того, какое она могла бы мне подарить, и когда меня упрашивали объясниться, изображал то смущение, какое являют инвалидам, когда, не подумав, намекают на их увечье. По молчанию, которое наступало между нами, я чувствовал, что удар попал в цель.

Я больше не говорил о свадьбе. Время от времени, оставшись один, я смотрел на кольцо. Нажимал на пружинку в футлярчике, заставлял переливаться для себя одного это обещание счастья. Оно на мгновение прогоняло мои страхи.

Однако в эти летние ночи, когда я лежал рядом с Клэр, на меня вдруг накатывал ужас. Я брал руку подруги, живую, земную руку с короткими пальцами с короткими ногтями. Чтобы забыть о будущем, я принимался разговаривать вслух в темноте комнаты. Я строил планы отдыха. В августе я попрошусь в отпуск. Мы с Клэр поедем на один пляж под Алжиром, у нас будет комната с видом на море, мы будем купаться.

— Ты сможешь поехать?

Она гладила меня по волосам.

— Да, я поеду, найду какой-нибудь предлог. И потом, даже если не найду, все равно поеду. Обещаю тебе.

В августе я внезапно получил приказ прибыть на юг Алжира. Врач из санчасти в Дайе свалился от приступа аппендицита. Тот же санитарный самолет, который должен был забрать больного, доставит меня к месту назначения. Мне дали час на сборы. Это произошло днем. Я не успел повидаться с Клэр.

* * *

Еще одна деревушка. На высокогорных плато они попадались десятками, такие одинокие, между такими голыми дорогами, что казалось, будто те никуда не ведут; а за плато — еще более одинокие деревушки. Там дороги были настолько голыми, что терялись в песке, растворялись во всем остальном, что уже не было дорогой.

Дайя с самолета выглядела россыпью блестящих точек на песке вокруг зеленого пятна — пальмовой рощи. На земле это оказались дома из засохшей грязи вокруг больших, словно ярмарочных, площадей с одной-двумя палатками кочевников и стреноженным ослом посередине.

Бывал один утренний час, когда, прогуливаясь вдоль пальмовой рощи под кружевной тенью, ты мог подумать, будто находишься в курортном городе по окончании сезона. Но вечером на самой большой площади, перед фортом, разгоралась ярмарка. Местные жители собирались вокруг бензоколонки и бакалейной лавки, чтобы поиграть на барабане, выпить и рассказать истории, которые они выдумывали под солнцем, между послеобеденным отдыхом и поливкой садов, — невообразимые истории края, где внешне не происходило ровным счетом ничего.

Во всяком случае, в форте ничего не происходило. Утром поднимали флаг; вечером его опускали. Это производилось в тишине перед тремя спаги, стоящими по стойке «смирно». Утром к небу воздевали национальные цвета; вечером их спускали вниз, без барабана и фанфар. Выписали одного трубача из Алжира, но он все не ехал.

Между этими двумя церемониями лежал целый жаркий день, за которым следовал темный и обжигающий вечер. Тут начинался комендантский ужин в саду при офицерской столовой.

В полдень мы чаще всего обедали в подобии столовой, обрамленной колоннами, словно монастырь. Но вечером выходили на воздух. Сад освещался фонарями, словно для представлений на открытой площадке. Далеко не по своей воле я играл роль церемониймейстера. Воздав краткую хвалу кавалерии, я должен был читать вслух меню. Нас за столом было четверо. Во главе сидел комендант. Я — напротив. Два лейтенанта-кавалериста занимали места по обе длинные стороны. Они так походили друг на друга по стилю и манерам, что казалось, будто один из двоих находится здесь лишь для того, чтобы составить пару другому. Мы ели сдержанно, держа перчатки под рукой, готовые натянуть их при малейшей тревоге.

Комендант был из цветных, креол. Хотя никто и не думал ставить ему это в вину, цвет кожи побуждал его проявлять суровость и примерную благовоспитанность. Он строго одернул меня в первый же день. Не помню уже, в какой связи, я сказал «де Голль» вместо «генерал де Голль». В свое оправдание я заметил, что обычно говорят «Декарт», «Пастер». Мое замечание не пришлось по вкусу.

В столовой вопреки повсеместной практике говорили о делах службы. «А когда еще об этом говорить, — пояснял комендант, — я вас никогда не вижу», — и начинал со своими лейтенантами профессиональный разговор, в котором речь шла только о меринах и лошадиных мордах, удилах и подуздниках. Я ничего не понимал в этих конских вопросах. Хватало с меня и того, что я каждое утро ездил верхом, как того требовал комендант.

Каждое утро, на заре, я заставал у двери санчасти двух лошадей и одного спаги. Сначала все шло хорошо; спаги трусил позади меня до последней рощи в оазисе, где мы должны были присоединиться к остальным. Затем мы пускались в карьер до самых дюн. Я оставался в хвосте. Если бы я упал, никто бы этого не заметил, такая подымалась пыль. Я болтался на спине лошади, но не падал. Лошадь шла, куда ей вздумается; по счастью, у нее на уме было только следовать за прочими лошадьми.

В дюнах, согнувшись вдвое от колотья в боку, я спешивался. Спаги начинали стрелять по мишеням. В это время мне стоило большого труда удержать мою лошадь. Она вставала на дыбы, наступала мне на ноги. Однажды она вырвалась, промчалась через стрельбище. Чудом ее не убило. В тот вечер комендант объявил мне с улыбкой, что отправляет меня на двое суток под арест.

Это не доставило мне никаких неудобств. Два дня я ел в своей комнате, пристроенной к санчасти. Обедал я в кальсонах, но не снимал перчаток из-за плохого настроения. Во Франции у меня был друг, который, посещая бордель, не снимал ботинок, если женщина ему не нравилась.

А мне не нравился комендант. Рядом с ним я чувствовал себя вульгарным. Его главным эстетическим принципом была асимметрия, неравенство. Он ездил на лошади с тремя белыми ногами и одной черной. «Три чулка — для царя-седока», — говаривал он. Согласно тому же правилу, он носил монокль и еще портупею, ремень наискось, не имевший себе пары с правой стороны. Его награды теснились с левой стороны, и он всегда надевал только одну перчатку зараз. Если бы он смел, то надел бы одну белую перчатку, а другую рыжую, как его конь.

А у меня были солнечные очки, с двумя стеклами, и две похожие руки. «Два чулка — конь босяка». В сильную жару мне было хорошо только голому. Ничто не могло избавить меня от вульгарности. Я попробовал носить под мышкой легкий стек, как лейтенанты. Но несколько раз его терял. Я плюнул на это.

Я даже начинал себя презирать. Самым презренным во мне я считал эту неспособность носить тросточку. Все остальное касалось только меня.

Все остальное было делом между мной и стенами моей комнаты, голыми белыми стенами, отражавшими свет. В те двое суток ареста я был узником в своей комнате, между двумя открытыми дверями, одна из которых выходила на двор, а другая — на санчасть. Я мог бы закрыть двери. Я держал их открытыми, чтобы был сквозняк, а еще чтобы сильнее ощущался моральный аспект моего наказания. Но каждые два часа я запирался на минуту. Это был мой ритм. Он стал таким точным, что мне не требовались часы. Я мог бы определять время по состоянию своей души.

«В конце концов, — думал я, — есть еще более тяжкие и более поглощающие недуги: астма, недержание мочи. А диабетики, которым грозит смерть, если под рукой не окажется инсулина!»

Одна минута частной жизни, чтобы вытерпеть два часа жизни общественной! Мне не пристало жаловаться.

На самом деле моя дверь могла бы и постоянно оставаться открытой. Те, кто проходил по двору вдоль самых стен, чтобы укрыться от солнца, могли видеть, как я почти голый лежу на постели. Они могли бы ставить меня в пример. Никогда арест не соблюдался с такой строгостью.

На второй день моего наказания комендант зашел ко мне в комнату. Я поспешно встал и натянул купальный халат. Он какое-то время молча стоял на пороге, разглядывая меня с головы до ног. Потом, с внезапной решимостью, бросил свою фуражку на мою кровать.

— Я пришел к доктору.

Я предложил ему стул. Он сел на него, как на биде, наверное, чтобы я чувствовал себя свободнее, чтобы дать понять, что временно разница в чине между нами сократилась; что в исключительных обстоятельствах можно наладить разговор между кителем и купальным халатом. Но это не сработало. На меня по-прежнему давила приниженность моего положения, и вольность моего начальника даже смутила меня, словно непристойность.

— Я получил интересную докладную записку, касающуюся вас. Меня просят держать вас в ежовых рукавицах. Похоже, что вы колетесь.

Я решил, что это вопрос, и хотел ответить. Комендант оборвал меня.

— Старина, — сказал он, и это фамильярное обращение показалось мне неуместным, — старина, это ваше дело. Колитесь, сколько угодно.

Я раскрыл было рот, но он поднял руку, руку без перчатки, и остановил меня.

— Я хочу только, чтобы вы ходили прямо и не давали вашей лошади бегать под огнем.

При этом намеке на мою оплошность я пошло улыбнулся. Я чувствовал, что меня простили, что о наркотиках больше разговора не будет, что, поскольку прощение последовало сразу за упреком, мне осталось от него лишь унижение. Комендант придвинул свой стул.

— Я хотел спросить у вас совета, точнее, проконсультироваться.

Шепотом он изложил мне свои опасения: у него была жена, моложе его на двадцать лет, проводившая в Алжире жаркую пору. Он боялся, как бы эта разлука не оказалась счастливой. Он хотел знать, может ли какое-нибудь лекарство заменить его жене; одним словом, существует ли успокаивающее для влюбленных женщин.

Конечно существует! Еще не оправившись от своего стыда, я секунду колебался. Затем взял ручку. Тут же составил предательскую микстуру, настоящий любовный напиток. «Вот увидите, — сказал я, передавая рецепт, — ваша жена останется довольна».

Скука сделала меня коварным. Моя плохая шутка озарила мой вечер. Я воображал себе жену коменданта, сладострастно отдающуюся, с щеками, горящими от желания. Она, должно быть, блондинка. Она бы мне понравилась. От таких мыслей я в конце концов опечалился. Говорить себе, что у тебя нет никаких шансов обладать той или иной женщиной, значит еще надеяться. Но у меня не было никакой надежды. Ни жена коменданта, ни любая другая женщина никогда больше не будет моей.

На столе с утра валялось первое письмо Клэр. Я не распечатывал его. Я его взял, написал поперек «адресат неизвестен». Я мог бы с тем же успехом написать «бессилен», «безрассуден», «бесполезен». Мне подходило любое прилагательное, начинавшееся с отрицательной приставки. Я ни на что не гожусь. По счастью, в Дайе мне нечего делать. Санчасть стояла пустой.

Отбыв наказание, я вернулся к конным играм, к церемониям с флагом и комендантским ужинам.

— Итак, господа, — говорил комендант, — ничего нового? Прибыл наконец трубач? А как у вас, доктор? Есть больные?

На этих словах он снимал одну перчатку, а я надевал.

— Больных нет, господин комендант.

Обычай побуждал кратко отвечать на прямо поставленные вопросы. Конечно, беседы никто не запрещал, но она должна была подчиняться таинственным правилам, бесконечно более сложным, чем гражданский этикет, ибо, беседуя просто-напросто человеческим тоном, мы сильно рисковали выйти за военные рамки. Поэтому я в конце концов стал молчать, если только ко мне не обращались.

В этом одиночестве мне было не по себе. Вечером в особенности эти военные, четкие, звучные голоса словно создавали шумовой фон для моей тоски, тревожили меня, отбрасывали в тень сада. Уткнувшись носом в тарелку, я считал бесполезные дни, которые мне еще остается прожить. Порой я возвращался в узкий круг света, разглядывал своих товарищей по столу. Меня удивляло, что я не нахожу их лиц ужасными. Между ними и мной все казалось нормальным. Не из чего было делать трагедию.

«Это ваше дело», — сказал комендант. Он был совершенно прав; трагедия была для меня одного. Я даже не мог растушевать свои опасения губкой сна. По ночам ко мне каждые два часа возвращалась моя единственная забота.

Было жарко. Иногда, на рассвете, пальмы качались. Я подходил к окну, пролому в стене моей комнаты, окну без окна, простому прямоугольному отверстию с решетками.

Я ошибся. Это не ветер. Настоящий ветер лишь пролетает; он проносится сквозь. Ложный ветер, раскачивавший пальмы, останавливался подле меня, прилипал к моей коже, засовывал два пальца мне в рот, вызывая тошноту. Однако, закрывая глаза, слушая шорох пальм, я ощущал иллюзию ветра. Это был шум не листьев, а мертвого дерева, сухих стеблей, тонких сталкивающихся панцирей. Я вздрогнул, несмотря на жару.

Во дворе красные и глубокие тени принесли мне привкус солнца. Я слышал, как топчутся лошади. Менее чем через час все будет готово для учений.

Занимаясь верховой ездой, я в конце концов упал. Однажды утром, во время скачки к дюнам, меня сбросила лошадь. Я очутился на песке. Коленом я наткнулся на круглый камень, бог знает откуда сюда попавший; наверное, с неба; можно было пройти многие километры и не найти ничего подобного. Сквозь порванные брюки я увидел на колене небольшую ранку. Лошадь моя исчезла. Я один вернулся в форт, прихрамывая ради приличия.

В последующие дни я стал хромать уже серьезно. Рана не желала заживать. Напротив, она постоянно расширялась, углублялась. В то же время нога стала распухать. Вскоре я уже не мог натянуть сапоги. Меня освободили от учений. Сначала я этому обрадовался. Потом совершенно перестал ходить. Мне не было больно, но нога, словно слишком сильно накачанная шина, не сгибалась. Мне приходилось сидеть у себя в комнате.

Я было думал, что жизнь моя от этого практически не изменится, поскольку и до своего падения проводил взаперти большую часть дня. Я ошибался. Лишенный всяческих физических упражнений, всех неприятных развлечений, я заметил, как же мне жарко. Я стал думать о жаре.

Я начинал поджидать ее с самого утра. Следил за ее развитием на стенах моей комнаты. Пока я чистил зубы, стены окрашивались сначала в розовый цвет, потом в ярко-белый. Я начинал бороться со светом; ослеплял все отверстия. Как бы мало ни проникало света, ему тотчас попадался какой-нибудь белый предмет — полотенце, лист бумаги, — служивший ему трамплином, с которого он мог воссиять, став ослепительным. Я вел охоту на белые предметы. Прежде чем напасть на врага, я уничтожал его тылы. Затем закрывал окна одеялами, так что в конце концов становилось не видно ни зги. Либо слепые потемки, либо слепящий свет: никакого простого решения этой задачи не подворачивалось. Тогда я пытался фильтровать свет; я устанавливал экраны из картона, отражающие ловушки для лучей. Свежее от этого не становилось. Затыкая отверстия, я лишал себя движения воздуха. Пускай я говорил себе, что снаружи воздух такой же горячий, как внутри, никакое рассуждение не могло совладать с элементарным понятием освежающего сквозняка. Одновременно я досконально изучал физику одежды. Поначалу я жил голышом; позднее сказал себе, что, если я стану жить одетым, у меня по крайней мере останется в запасе возможность раздеться. Я стал с самого утра кутаться в шерстяные одежки, которые снимал потом одну за другой, как чемпион по теннису во время игры.

Эта стратегия занимала мое время. Когда она утомляла меня, я лечился для развлечения. Я каждый раз пользовал свою рану разными снадобьями. Ничто не помогало; она беспрестанно увеличивалась; она нашла благодатную почву. Она обнажила мое колено, перешла на ногу. Я стал худеть. Чем больше распухала моя больная нога, тем сильнее худела вторая. Можно было подумать, будто все мое существо сконцентрировалось в одном члене, что я теперь жил лишь для того, чтобы питать эту затекшую, крестьянскую ногу с толстыми связками.

На эту ногу у меня уже была аллергия; но в то же время я испытывал некоторое удовлетворение от того, что могу сознательно ненавидеть часть своего тела. В конце концов это Моя нога! У меня такая нога, какой я заслуживаю. Чтобы лучше ее видеть, я укладывал ее на подушки, когда лежал.

Над кроватью я повесил на веревочках терракотовые пористые сосуды, мои запасы питьевой воды. Кувшины раскачивались в воздухе; они были покрыты испариной; на лицо мне шлепалась капля. Я думал о зимних дождях в Мсаллахе, дождях, которые встретили Генриетту прошлой зимой. Я вспоминал море, осенние дожди, вечно мокрую рощицу, через которую Сюзанна шла ко мне в комнату. Когда ко мне приходили подобные мысли, я корчился на постели. Раскаяние хватало меня за самое нутро, с такой силой, что я стонал, как роженица. Сюзанна, Генриетта, Клэр — сестры-близнецы. Я обеими руками держался за живот. Воспоминания не проходили. Моя память, сведенная судорогой на воспоминаниях, удерживала их. Я обращался к шприцу. Меня отпускало на час. В течение часа мои мысли свободно текли, настоящее текло к настоящему. Иногда это продолжалось меньше часа.

Я беспрестанно увеличивал дозы.

Однажды я их удвоил.

Тогда я начал постоянно дремать. Желание спать тянуло меня назад за волосы и за плечи. По правде говоря, я никогда не спал глубоко. Хотя я и предавался сну, я уносил в свою легкую дрему те же заботы, что заполняли мое бодрствование. Проснувшись, я оставлял при себе суть своих снов. Так что разница между состоянием сна и состоянием бодрствования была для меня мало заметна. Я перетекал из одного в другое. Так что я никогда не знал покоя.

Я приказал принести к себе в комнату большой чан с водой и садился в него несколько раз в день, покрыв голову мокрым полотенцем. Я дремал в своем чане; мне снилось, что я тону, или же снилось, что Генриетта садится в чан напротив меня и мы под водой вкалываем себе морфий.

Ах! Если бы у меня была Генриетта!

Одно время моя тоска вертелась вокруг нее. Мне была нужна именно Генриетта. Как же я не понимал этого раньше! Месяцами я упорно выбирал дороги, ведущие в тупик. Только Генриетта могла бы меня спасти. Как неизлечимый больной, отвергая официальную медицину, возлагает все свои надежды на знахарей, так и я несколько дней цеплялся за мысль о Генриетте. Я даже стал мнительным: вовсе не случай, а судьба вызвала из глубин памяти воспоминание о Генриетте. Я провел один вечер, сочиняя ей письмо. Она была где-то под Ораном, где формировался экспедиционный корпус в Италию.

Неделю я ждал ответа. Он не пришел. Я устал. Написал Сюзанне, но без надежды, просто из системы. Сюзанна тоже не ответила. Решительно ни одна женщина не хотела меня спасать. Мне приходилось спасаться самому, и радости я от этого не испытывал.

На моем столе два письма Клэр, на которые я не ответил. Клэр не могла меня спасти. Она любила меня. У нас были разные вкусы. Я себя не любил. Я не распечатал письма Клэр. Я не любил Клэр. Иногда я думал, что люблю Сюзанну, а иногда — что Генриетту. Но я никого не любил. Я мечтал об искуплении любовью; как мнимые верующие, забывающие о Боге ради святых, я молился то Генриетте, то Сюзанне, но веры у меня не было.

Больше месяца я не выходил из комнаты. Иногда я открывал ту дверь, которая выходила на санчасть. Десять коек в большой палате были пусты, хорошо заправлены, покрыты белым. Солнце выделяло между ними большие пустые пространства. Я был единственным больным. Для перемены обстановки я ложился на больничную койку. В очередной раз разматывал бинт на колене. Ну и рана!

В сентябре ночи слегка посвежели. В октябре небо стало бледно-голубого цвета, словно пыль голубоватого оттенка.

Я собирался начать выходить. Моя рана стабилизировалась. Конечно, она не заживала. Но в конце концов и не увеличивалась. Я надел на ноги простые подошвы на ремешке. Дотащился до столовой. Комендант выразил удивление: «Нашему больному лучше?»

Я показал ему свою раздутую ногу. Он живо отвернулся, прижав к губам платок. Я понял, что поступил нетактично.

Еще я понял, что говорили, должно быть, обо мне, и говорили много, поскольку теперь, когда я, хромая, явился в столовую, разговор прекратился.

Я поздоровался. Сел на краю стола. Тихонько подтащил к своему краю хлеб и графин. Не сводя с меня глаз, комендант смаковал вермут из личных запасов. Затем стал хлестать по столу своим стеком.

— Ну, доктор, как ваша хворь?

Эта фраза звучала каждый день, став таким же ритуалом, как чтение меню, в котором меня подменил один из лейтенантов. Только по воскресеньям наступало некоторое разнообразие. В этот день мы получали право на вермут. Необычное количество наград на груди коменданта объявляло о воскресенье. Наряженный по-воскресному, он наливал в наши стаканы на палец вермута и провозглашал тост за меня.

— За кавалерию, — говорил он, — и за выздоровление доктора.

Потом, однажды в воскресенье, мне не досталось вермута. Эта честь коснулась только стаканов лейтенантов. Мой остался пуст. Я понял, что злоупотребил доверием, что больше не стоит рассчитывать на снисхождение. Наверное, все удивлялись тому, что я не смог вылечить свою рану. Думали, что у меня плохая болезнь, а я — слишком плохой врач, чтобы ее излечить. Во всяком случае, не пристало числиться одновременно врачом и больным. Не сегодня-завтра мне велят выбирать одно из двух.

Самому мне выбрать было трудно.

Иногда в дверь ко мне стучал туземец и просил хинина или вырвать себе зуб. Тогда я становился врачом. Я раздевал этого человека, тщательно его осматривал, набивал ему карманы лекарствами. Но как только он уходил, я снова заболевал. Я снова разматывал повязку. Восторгался, покачивая головой: «Ну и ну, вот так рана!»

Рана сосредоточила в себе все мои опасения. Она олицетворяла собой Зло. Она создавала вокруг меня пустоту. Не придется ли мне однажды входить в столовую, помахивая трещоткой, как прокаженному?

Отныне я мог целыми днями бродить между деревней и фортом и вокруг деревни, не встретив ни одной живой души. Иногда я выходил утром. Шел по главной дороге. Деревня вдруг заканчивалась. За ней не было больше ничего. Я прихрамывал, скрипел песком под подошвами. Когда я останавливался, то не слышал больше ничего, только легкий свист у самой земли, когда был ветер, а когда ветра не было — стук собственного сердца в ушах. Какое-то время я пересыпал песок. Потом возвращался в обход. Я шел навестить штрафников на гауптвахте. Там всегда было три-четыре человека, сидящих прямо на солнце, в голом дворе, обозначенном веревками. Часовой, в тени под стеной форта, позволял мне подойти. Арестанты смеялись, выглядели счастливыми. Характерным жестом согнутой в локте руки они давали мне поручения, носившие одновременно сексуальный характер и оскорбительные по отношению к коменданту. Смеясь, я обещал их исполнить. Но, как только поворачивался спиной, испытывал угрызения совести. Снова я пренебрег служебным долгом. Мне бы надо было возражать, возмущаться. А я смеялся; и вспоминая это, я все еще смеялся: «Комендант! Нет, в самом деле, как смешно!» Затем я возвращался в форт, к новому флагу на новом небе, стенам в виде зубьев пилы, запаху конских яблок и кожи. Я входил в санчасть под флагом с красным крестом. Десять коек были пусты. Я оставался единственным больным.

Однако появился и второй. Мне принесли его одним октябрьским вечером на подобии носилок из пальмовых листьев. Он поступил из деревни, расположенной в пятидесяти километрах к югу. Носильщики-туземцы (братья больного) легли спать перед дверью санчасти. Они провели там целую неделю, в течение которой я дежурил у постели больного день и ночь. Я больше не был один. Ночью я оставлял свою дверь приоткрытой. Я слышал, как стонет мой товарищ. Каждые два часа, вставая ради себя, я вставал и для него. Он был рад меня видеть, я тоже.

Он лежал, скорчившись под белыми простынями, сухой и коричневый, словно личинка. Он получил заряд дроби прямо в живот. Я оперировал его в первый же день. Несмотря на это, он стал худеть, съеживаться, так что под конец уже касался коленями бороды, которую носил под подбородком на берберский лад. Но я же не хирург в конце концов! Я уже не знал, что и делать. В последнюю ночь я взял его за руку, длинную черную руку с выпуклыми ногтями. Это словно успокоило его; но поутру он стал плевать в меня, порывался меня исцарапать. Я попятился. Наверное, он хотел умереть один. Я ждал, пока это кончится. Потом вышел. Зашагал к деревне. На этот раз ветер дул с севера. Погода была хорошая. Я вошел в бакалейную лавку выпить стакан лимонада. Там я задержался. Я увидел, как мимо двери прошли братья умершего; они возвращались в свою деревню, один из них нес на плече носилки.

Вдруг я почувствовал себя отпускником, освободившимся от наваждения. Я жил. Я принял сторону живых. На плечах мертвеца я примирился с жизнью.

Как проста жизнь: пить, есть, спать, заниматься любовью.

Я вспомнил о проститутке-туземке, которую часто видел, когда она кипятила чай перед дверью своего дома.

Я пойду к ней, возьму ее и буду спасен. С ней я снова глотну жизни из источника.

Она не ждала меня. Я застал ее занятой стиркой. Она вытерла руки передником, выгнала детей на улицу, зашла со мной за занавеску, делившую комнату пополам.

На матрасе она принялась щекотать меня, чтобы рассмешить. Это мне не понравилось.

Откинувшись назад, она легла затылком на ноги, как женщина без ног, женщина-ствол. Этот необычный жест смутил меня.

Мое воодушевление спало.

Идеи у меня были величественные. Я создал себе теоретическую радость. Жизнь оказалась гораздо сложнее, чем я думал.

Я понял это еще лучше, когда, вернувшись в полдень в форт, вошел в столовую. Я застал там каменные физиономии.

Комендант встал при виде меня:

— Мне надо сообщить вам плохую новость. Ваш больной умер.

— Да, я знаю, увы, — сказал я, но перехватил на лицах лейтенантов выражение такого презрения, что тут же понял их ошибку и решил не оправдываться.

Меня видели, когда я входил к той девице. Глупо решили, что я покинул своего больного, что тот умер в мое отсутствие. Я почувствовал, что краснею.

Но к чему спорить, восстанавливать порядок событий, как на следствии.

Скажи я им, что смерть произошла до моего ухода — мне бы не поверили. А если бы поверили? Обвинили бы меня в неуважении памяти покойного подобным поступком. Все знали, что я колюсь. Этого было достаточно, чтобы взвалить на меня все прегрешения на свете. Отныне, что бы ни случилось, я буду виноват.

Я уже краснел, чувствовал себя виноватым.

Однако я сел на свое место, отрезал себе большой ломоть хлеба и принялся есть, положив локти на стол, грубо, как конюх, как грузчик, как наркоман.

— Вы здесь больше не останетесь, — сказал комендант. — Я направил в Ифри просьбу о вашем переводе.

Я взял блюдо, стоявшее передо мной, положил себе жаркого, и вдруг все вокруг меня завертелось. Я почувствовал, что меня словно затягивает, высасывает вихрь ярости такой силы, что я, казалось, мог бы мир перевернуть.

Но я всего лишь разбил тарелку и с плачем рухнул на стол.

Три дня я сидел под арестом, потом пришла моя повестка. Меня вызывали обратно в Ифри. Машина доставила меня до железной дороги.

* * *

Я вернулся в Ифри в конце ноября. В Сахаре еще было лето. В Ифри я нагнал осень. На рассвете я увидел капли первого дождя на стеклах вагона.

Я собирался увидеться с Клэр. Я телеграфировал ей о своем возвращении. Если бы я этого не сделал, то к кому бы я вернулся?

Она придет меня встретить. Я был в этом уверен. Поезд подошел к перрону, и в этот миг меня охватило столь неожиданное волнение, что я бросился назад в свое купе, не решаясь сойти. Три месяца я прожил без свидетелей. Теперь все, что я силился удерживать в тени, я прочитаю на лице Клэр.

Я спрячусь в толпе приезжих, постараюсь лавировать, чтобы подойти к Клэр, не будучи замеченным. Я трону ее за плечо. Она обернется. Затем опустит глаза, быстро, слишком быстро.

— Я изменился?

— Нет, только немного похудел, вот и все.

— Там было так жарко. Лето это бесконечное.

Она возьмет меня под руку. Так, бок о бок, мы не сможем глядеть друг другу в лицо. Я больше не увижу себя.

Я взял чемодан. Очутился на перроне, будучи выше толпы на целую голову, Клэр меня не встречала. Я был разочарован. Ну что я ей сделал? Ведь я же телеграфировал ей, что возвращаюсь. Она должна была прийти.

Я оставил самый тяжелый багаж в камере хранения. Я не мог идти быстро с больной ногой. На привокзальной улице ливень заставил меня укрыться у одного дома, потом у другого. Так, от двери к двери, я добрался до своего подъезда.

Консьержка вышла из своей каморки, чтобы взглянуть на меня:

— Ну, вот вы и вернулись.

Мне пришлось объяснить, почему я хромаю. Потом я встревоженно спросил о Рене.

— Вы его не застанете. У него увольнительная на несколько дней.

Это была хорошая новость. Если бы Рене был дома, мне бы пришлось показать ему свою ногу. Он бы не понял, что я отдал ногу болезни: пусть оставит себе. Для того, что мне оставалось сделать, мне хватит и одной ноги.

На здоровой ноге я медленно поднялся на пятый этаж. Мое возвращение мне не нравилось. То, что я оставил за спиной, в мое отсутствие наполнилось тревожной тайной. На листке настенного календаря стояла дата, предшествующая дню моего отъезда, 12 августа. В тот вечер Клэр спала рядом со мной.

Я раскрыл окна. Новый ливень вынудил меня их закрыть. Тишина тоже замкнулась, так плотно, что я не мог ее вынести. Я сделал себе укол. Мое будущее прояснилось. Конечно, ненадолго. Но от укола к уколу удавалось провести время.

Наступала ночь. Под дверь проникал запах жареного. Из квартир, где занимались готовкой, мне посылали клубы сожалений.

Я захотел разжечь огонь. Взял старые газеты, зажег их. Пока они горели, я мельком читал обрывки статей. «Война в Италии». Война была далеко. Она снова ушла за море. Словно волна, она нахлынула и схлынула, оставив меня на песчаном берегу.

«Ифри. Молодая женщина спрыгнула с моста в овраг». Она выбрала хороший трамплин для смерти. Я знал этот навесной мост над расщелиной, соединявший две части города. Я часто проходил по нему, когда провожал Клэр домой. Он был перекинут через такое узкое и глубокое ущелье, что, следя глазами за нырками птиц, которые там жили, чувствовалось, как часть тебя самого, самая легкая, улетает вслед за ними, в то время как другая часть, тяжелая и земная как никогда, расширяется книзу, стремится к земле, чтобы вцепиться в нее когтями. Я представил себе прыжок незнакомой женщины, которая сначала раскинула бы руки, потом снова свела их вместе, как ныряльщица. Я представил, как она кувыркается, юбки облегают ее тело, как волоски в оперении стрелы, затем, словно опомнившись, размахивает бессильными руками. Вот она стала совсем маленькой, исчезла.

Я оказался на ногах, прижавшись лицом к оконному стеклу. Дождь стекал по нему тонкими струйками. Я снова взял газету. «Неизвестная женщина тридцати лет». Нет, это была не Клэр.

Клэр жила. Она, наверное, ждала меня. Ей недолго осталось меня ждать; я ведь никогда не прекращал рассчитывать на нее. Она не могла лишить меня себя. Вдали от нее, в последние три месяца, я жил без воспоминаний от укола до укола, с такой же пустой от мыслей головой, как канатоходец над манежем, пытающийся забыть о платформе, ждущей его в конце пути. Чтобы не потерять равновесия, я забыл о Клэр. Теперь я снова увижу ее, паду в ее объятия, всем своим телом обопрусь на нее. К счастью, я знал, где ее найти.

Незадолго до 6 часов я занял свое место на углу улицы, где так часто ждал свою подругу. Кто-то закрывал ставни книжного магазина. Я прождал четверть часа. Прошли несколько девушек, издалека похожих на Клэр. Вблизи они оказывались дурнушками. Я даже пожалел, что Клэр не дурнушка. Если бы она была такою, возможно, она пришла бы скорее. Наконец, показалась последняя девушка, которая издалека не была похожа на Клэр. Это была она. Она выросла, постройнела. Я и забыл, что она так красива. Это не сулило мне ничего хорошего.

Я преградил ей дорогу. Она вскрикнула, но быстро оправилась от испуга. Как и консьержка, она сказала мне: «Ну, ты вернулся?»

Даже звук ее голоса показался мне чужим. Раз я так быстро забыл его, значит, был в ней уверен. Я отвел ей в своей жизни скромное, но полезное место; я предназначил ее на каждый день. И вот она явилась мне, разодетая, словно на праздник, такая свежая и нарядная, что я восторгался тому, что она моя.

Я сразу взял ее под руку, мы машинально стали спускаться по улице. Клэр не смотрела на меня. Она спросила, почему я хромаю. Я ответил, что поранил ногу. Она больше не расспрашивала. Она едва замедлила шаг, чтобы я мог за ней угнаться.

В конце улицы я уже не был совершенно уверен, что Клэр моя. Под дождевиком, прозрачным, как мушиное крыло, на ней было незнакомое мне платье. Сквозь капюшон я видел ее затылок, открытый новой прической, казавшийся мне манерным, словно дорогая конфета в целлофановой упаковке. Внезапно я совсем потерял уверенность в том, что Клэр все еще принадлежит мне, что ее прозрачные одежды могут быть сняты для меня.

В конце улицы она остановилась. Я понял, что нам в разные стороны. Я прислонился спиной к стене. Торопливо заговорил о своей ноге, о южной жаре, о том, как это далеко. Затем остановился в полном унынии.

— Я был болен, — сказал я, — и поэтому не писал тебе.

Клэр смотрела далеко вперед. Она застегивала перчатки.

Я сунул руку в карман. Наркотик был там. Эта монета не теряла своей стоимости, она имела хождение во всех моих чувствах. Мне оставалось лишь плыть по течению. Я столько раз покидал Клэр! Разом больше, разом меньше; стоит только ничего не говорить, чтобы между нами установилось молчание. Она закончила застегивать перчатки. Сейчас она уйдет. У нее было непроницаемое лицо разлюбившей женщины, скупое лицо, замкнутое лицо и тело, застегнутое на все пуговицы. Она походила на Сюзанну, на всех тех, о ком недостаточно думать, что они принадлежали тебе. Та, кто тебя покидает, никогда не принадлежала тебе.

Мне казалось, что мне больше нечего терять. Я ошибался. Вспоминая о другом образе Клэр, о том, как она склонялась надо мной, когда меня любила, я почувствовал себя обездоленным, таким одиноким, каким не был тогда, когда жил вдали от нее.

К моему чувству примешивалась даже доля ужаса при виде того, как в одном и том же лице смешиваются знакомое и незнакомое, при узнавании в Клэр того незнакомого, которое никогда не видно в обладании и которое открывается только в минуту разрыва.

Теперь я понимал, насколько я верил Клэр. Я думал, что я исключение в жизни моей подруги, что если бы Клэр не познакомилась со мной, она никогда бы не завела любовника, что она была целомудренной девушкой, сделавшей исключение только для меня.

Теперь Клэр, манерная, незнакомая, разряженная для новой любви, покидала меня на углу улицы. Она протянула мне руку свысока, со всей своей высоты, на которую она вытянулась в мое отсутствие: с высоты каблуков ее новых туфель.

— Как ты изменилась, — сказал я.

Мое замечание как будто удивило ее.

— Ты тоже изменился, и больше моего. У тебя нездоровый вид.

Она заметила, какой у меня вид, подумал я, ничто еще не потеряно.

— Я был болен. Но я рассчитывал на тебя во время болезни. Я надеялся, что ты-то не изменишься. Я опирался на тебя.

— Слишком сильно опирался. Ты тяжелый. Если бы ты знал, как я устала. Я даже желала, чтобы ты не вернулся.

Она сказала это словно нехотя, словно, снова устав, она еще должна была выбирать между желанием моего отсутствия и навязанного ей мною присутствием. Я снова обрел доверие. Как я ошибался в своих опасениях! Клэр, такая же слабая, как раньше, колебалась. Она не долго будет водить меня за нос. Она уже торговалась о своей сдаче.

— Если бы ты захотел выздороветь, — говорила она, — как бы я помогала тебе! Тебе и нужно-то набраться мужества на несколько дней. Я обо всем разузнала, пока тебя не было. Ты излечим.

Я не ответил сразу же. Я взял Клэр за руку, увлек ее на улицу потемнее.

«Набраться мужества на несколько дней», — сказала она. И я мысленно повторял себе эти слова: «Несколько дней, набраться мужества на несколько дней».

Клэр любила меня, это ясно. Она просто пыталась ставить условия. Она хотела, чтобы мое решение выздороветь было твердым и чтобы мы начали лечение в тот же вечер.

Я попытался получить отсрочку. Момент казался мне неподходящим; но я попрошу отпуск; я воспользуюсь этим для лечения, чтобы избавиться от отравы навсегда.

Клэр отказала.

Тогда я попросил один день, всего только день на то, чтобы привести в порядок свои дела. Она отказала.

— Тебе нужно решиться сегодня вечером или никогда.

Я медлил с ответом. Я был в мертвой полосе между двумя уколами. Где взять волю захотеть? Если бы я мог сейчас же сделать себе укол, на какой-то момент у меня возникла бы иллюзия воли. В эйфории, сообщенной мне уколом, я смог бы согласиться с тем, чтобы он стал последним. Этим рычагом я мог бы поднять огромный груз выздоровления, использовать этот полуфабрикат воли, эту иллюзию двойного действия, начать с самоотравления, чтобы иметь возможность думать, будто я хочу выздороветь.

Я взял Клэр за руку: «Ну хоть час или два ты мне дашь?»

Она улыбнулась мне:

— Решено? Возвращайся домой, я приду к тебе через час.

Я вернулся. Сделал себе укол. Выздоровление начиналось хорошо. Пришла Клэр.

— Ну, мы готовы!

Квартира преобразилась. В одно мгновение исчезла пыль с мебели. Мы накрыли на стол, затем приготовили постель, мое больничное ложе. Я помогал расстилать простыни.

— Вот хорошая квартира, где хорошо выздоравливать. Как ты мила, Клэр.

Я поцеловал ее. Мы сели за стол. Откупорили бутылку с высоким горлышком, дорогое вино, которое Клэр стащила у отца.

— Пить хочется.

— Да, но ты не голоден. Ты совсем не ешь.

Я бы проголодался, если бы мог сделать себе укол. Всего один. Уже час прошел со времени предыдущего. Как летит время.

Сунув обе руки под стол, я стал наполнять шприц. Но при этом наклонился к Клэр, чтобы отвлечь ее внимание. Я говорил ей о юге, о своих прогулках верхом, о коменданте-мулате.

Мои руки трудились под столом. Клэр тоже наклонилась ко мне:

— Ты ничего не ешь.

Она прислонилась своим лбом к моему.

— Я не забыла тебя, — говорила она, — я хотела тебя забыть, но не могла.

«Ах! — думал я. — Что ж она сейчас обо мне не забудет».

Под столом все шло наперекосяк. Клэр прижалась ко мне щекой. У меня же не получится сделать укол. Я не мог понять, полон шприц или нет. А Клэр терлась своей щекой о мою. Она что, ничего не понимает? Какая дура! Она наклонилась еще ближе. Ее фужер покатился по столу, упал на пол и разбился; я раздраженно встал:

— Может, хватит колотить посуду?

Она молча опустилась на колени и стала собирать осколки в тарелку. Я стоял со шприцем в руке. Неторопливо, сквозь брюки, я сделал себе укол.

Клэр собиралась выйти. Я удержал ее за плечо:

— Ты кое-что забыла.

В тарелку, которую она держала в руке, я бросил шприц, затем ампулы, которые были у меня в карманах, все таблетки, все наркотики, которые были при мне.

— Унеси куда хочешь. Спрячь хорошенько.

Я раскрыл перед ней дверь. Она побежала на кухню. Я услышал шум воды в раковине.

Выздоровление начиналось.

Я один отправлюсь в это путешествие. Клэр помогала мне уехать. Она раскрыла мой шкаф. Осмотрела все ящики, все утолки, куда я мог бы запрятать наркотики.

— Ты уверен, что больше ничего нет?

На верхней полке была старая фетровая шляпа. Я натянул ее по самые уши:

— Посмотри, какой я урод!

Она рассмеялась, но повторила вопрос:

— Ты уверен, что больше ничего нет?

Еще кое-что было. Я спрятал больше всего упаковок в чемодане, который оставил на вокзале.

Я взглянул на себя в зеркало. Уродство очень шло ко мне. Болезнь мне шла. К чему выздоравливать?

Нехотя я вынул из бумажника квитанцию на чемодан в камеру хранения. Протянул ее Клэр:

— Можешь забрать его завтра, пока я буду болен.

На этот раз действительно все было кончено.

Как в больничной палате накануне операции нащупывают звонок и выключатель, я разложил у изголовья вещи, которые мне потребуются на пути к выздоровлению: графин с водой и сигареты, книгу, чтобы была под рукой.

Я лег. Попозже Клэр легла рядом со мной.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Очень хорошо.

У меня еще были силы лгать. Уже какое-то время я чувствовал тревогу, нехорошую тревогу.

Клэр уснула. Вообще-то ничего еще не решено. Если бы я захотел, я мог бы разбудить Клэр, отправить ее на вокзал за чемоданом. Не выздоравливать. Ничего не решать. Ждать. Если ничего не решать, я в конце концов, может быть, засну. Если я просплю достаточно долго, я проснусь здоровым.

Но я проснулся слишком рано. Клэр исчезла. Свет, пробивавшийся сквозь ставни, был точно таким же, как в первый день болезни. Операция не начиналась. Стоял еще только тот утренний час, когда в клинике ждут прибытия хирурга, час, когда будущего пациента, тайком уложившего чемодан, перехватывает на пороге дневная сиделка.

Охваченный паникой, я стал одеваться. Руки мои тряслись. Вошла Клэр:

— Что ты делаешь?

— Ничего. Одеваюсь.

— Зачем?

— Как зачем? Пора одеваться, разве нет?

Я надеялся, что, притворившись, будто забыл о нашем вчерашнем решении, я заставлю запамятовать об этом и Клэр.

— Если ты сейчас же снова не ляжешь, — сказала она, — ты больше никогда меня не увидишь.

Весь дрожа, я укрылся одеялом. Какое-то время я лежал спокойно. Я попытался определить, где у меня болит. Где мне больно?

Я еще не страдал. Сколько времени придется ждать? Наверное, боль придет крадучись. Она найдет во мне почву, подготовленную ожиданием. С момента пробуждения, под толчками страха, я чувствовал, как моя слабая воля рассеивается. Несчастье приближалось неслышными шагами. Реальное, но невидимое, в ужасающей тишине, оно одного за другим закалывало моих часовых.

Иногда, чтобы подстегнуть мою панику, оно подавало мне знак. Один раз стиснуло больную ногу, так сильно, что я чуть не закричал. Я позвал Клэр.

— Мы забыли о главном. Мне не дали отпуска. Я должен явиться сегодня вечером в управление.

— Все улажено, — сказала Клэр. — Я сообщила, что ты болен. Сюда пришлют врача, чтобы он тебя осмотрел. Вы коллеги, вы друг друга поймете.

Я поостерегся настаивать. Пришло время хитрить, усыпить недоверчивость Клэр. Она накинула свой плащ. Скоро она уйдет, оставив меня одного.

Я стал следить за всеми ее движениями. Она открывала и закрывала шкафы. С каждым закрытым шкафом моя надежда становилась все более шаткой. Клэр пришла за моей одеждой:

— Она тебе не нужна, раз ты не выходишь из дома.

Я подавил возражения. Однако почувствовал унижение. Меня принуждают жить в ночной рубашке, как слабоумных стариков в домах престарелых, чьи выходки пресекают, забирая у них брюки.

Свежая, в своем утреннем туалете, собрав волосы на затылке, Клэр была символом молодости и здоровья, символом мира тех, кто свободен пойти куда угодно в повседневной одежде.

— Я вернусь через час.

Я услышал, как ключ повернулся в замке входной двери. Я был заперт; но один; но свободен.

Бесполезно терять время на поиски своей одежды. Я пошел прямо в комнату Рене. В своем шкафу он хранил гражданский костюм из серой фланели, рубашку, летние туфли. «В военное время, — говорил Рене, — надо иметь под рукой гражданскую одежду». Как он был прав!

Слишком тесный пиджак сдавил мне грудь, брюки доходили до щиколоток. Но я худо-бедно был одет. Больше пришлось повозиться с туфлями, особенно с правым. Я распорол его кухонным ножом и все-таки надел.

Теперь ключ. Найти ключ. Один за другим я перепробовал на входной двери все ключи в квартире, и слишком большие, которые не пролезали в скважину, и до смешного маленькие, проворачивавшиеся в замке во все стороны. Замок крепился к двери тремя шурупами. Я вывинтил их кончиком ножа. Я оставил дверь приоткрытой. Я отойду недалеко. Выбор у меня небольшой. Я выбираю самое простое решение. Во-первых, не выздоравливать; обеспечить себя наркотиком на день. А до вечера я найду способ получить обратно свой чемодан.

По ту сторону городского сада, на одном из балконов на углу улицы написаны золотыми буквами слова: «Врач, доктор медицины».

Я вошел без звонка, как советовала табличка на двери. Я был один в приемной. Несколько кресел с выпирающими пружинами под потертой обивкой окружали бамбуковый стол, заваленный журналами. Я сел лицом к двойной двери, обитой кожей, в которую мне скоро надо будет войти.

В комнате у меня над головой кто-то ходил. Затем послышался шум передвигаемой мебели, что-то упало. Плакал ребенок. Тихий голос что-то напевал. Наверное, никто не слышал, как я вошел. Я кашлянул. Затем стал ходить по приемной. В окно я видел городской сад и, сквозь деревья, подъезд моего дома. Начинался дождь. Люди на улице ускоряли шаг. Вдруг я увидел Клэр. Она несла продуктовую сумку. Она огибала площадь. Через минуту она будет дома, увидит, что меня нет, и между нами все будет кончено.

Все уже было кончено. Мне оставалось только отказаться от Клэр. Если мне это не удастся теперь же, мой трудный шаг станет невозможным.

Дверь передо мной раскрылась. Теперь я думал только о цели своего посещения. Если я и потерял Клэр, то это лишний стимул добиться успеха. Мне надо объясниться, привлечь на свою сторону сурового старика, сидящего напротив меня.

Доктор слушал меня, не перебивая, сложив руки под подбородком, полузакрыв глаза. Я не готовился заранее. Однако я говорил очень хорошо. Я сказал, что живу у подруги. У нее поутру был приступ печеночных колик. У меня в аптечке никакого успокоительного. Аптекарь меня не знает, отказывается мне его продать.

— Я увидел табличку у вас на двери, подумал, что, может быть, вы мне поможете.

Я замолчал. Старый врач не говорил ни слова. Он шумно дышал, опустив подбородок, так что складки его шеи упирались в галстук.

— Одной-двух ампул морфия будет достаточно, чтобы унять у нее боль, — добавил я.

Может быть, старик уснул? Он направил на меня влажный взгляд покрасневших глаз.

— Вас заставили ждать, — сказал он мягким голосом. — Прошу меня извинить. Обычно я не заставляю ждать своих коллег. Вам следовало позвонить.

Он поднялся, постоял перед столом, достаточно долго, чтобы мне пришлось встать, в свою очередь.

Он направился к двери:

— Мне очень жаль, что вам пришлось ждать.

Он открыл передо мной дверь, прошел за мной в приемную, подтолкнул меня в коридор, положил руку мне на плечо:

— Я ничего не могу для вас сделать. Прощайте, коллега, мужайтесь.

Свет на улице был слишком ярким. Я покачнулся на краю тротуара, ноги у меня были как ватные. К горлу подступала тошнота. На мгновение у меня промелькнула мысль сделать еще попытку, еще усилие. Но я слишком устал.

Я обогнул площадь, как Клэр несколько минут тому назад. Я заметил, что дождь перестал. Я медленно поднялся по лестнице.

Клэр была в столовой. Она заканчивала выкладывать на стол содержимое своей сумки: хлеб, вино, цветную капусту, печенье. Я прошел мимо нее, не останавливаясь. Вошел к себе в комнату, бросился на постель.

Делать и говорить больше было нечего. Клэр ходила в соседней комнате, но без спешки. Она пару раз кашлянула печальным голоском, от которого у меня сжалось сердце. Потом я услышал, как она ушла. Дверь без замка несколько раз стукнула после ее ухода.

Я заплакал. На меня нахлынула внезапная волна жалости. Мне было жаль Клэр, жаль самого себя. Затем наступил приступ страха, иссушавший мою душу. Я больше не испытывал жалости. Мне было страшно, но я не смог бы сказать, чего именно. Я чувствовал себя чрезвычайно слабым, или же это мое тело стало таким тяжелым. Я ощущал по очереди вес моих членов, частей моих членов, соединенных друг с другом тяжелыми суставами. Я, такой хилый, оказался заперт в бронзовом теле. Однако эта тяжесть была моей; моя броня причиняла мне боль. Усталость залегла в локтях, в коленях, в пояснице.

Я попытался не шевелиться. Мне это удалось, страдания прекратились. Но движение моих мыслей пришло на смену движениям моего тела. Мои возможные жесты причиняли мне страдания, а над этим движением я был не властен.

Я попытался забыть о своем теле. Я устремил вперед свое воображение. А нужно ли это было? Ужасная реальность, немыслимая действительность — нет больше наркотиков — доводила меня до исступления.

Боль, да, именно, и ничто иное: я больше не мог, не умел жить без наркотика. Если бы у меня были на это силы, я бы спустился на улицу, всполошил прохожих, кричал бы до тех пор, пока бы мне не принесли наркотик.

Я не искал потерянного рая. Я просто требовал тот минимум надежды, без которого нельзя жить и который во мне поддерживал только морфий. Ломка — это без всякой причины и в буквальном смысле слова отчаяние.

Оно овладевало мною приступами. Несколько минут я бесился, колотил в стены своей тюрьмы. «Найти морфий, найти его, любой ценой». Я вставал, ощущал свою неподъемную усталость, снова падал на кровать.

Бесполезно продолжать поиски. Если бы существовал какой-нибудь способ заполучить мой наркотик, такая мысль пришла бы ко мне уже давно. Мое воображение, разогнавшись, неслось ложными тропами, подсказывая мне решения, заранее обреченные на провал. А потом, было слишком поздно. Мне бы недостало сил довести до конца какое бы то ни было предприятие.

Шло время, оно расслабляло мои ноги и голову, делало меня неспособным к действию.

По тишине на улице, по сгустившемуся шуму в доме я понял, что теперь полдень. Весь дом суетился вокруг тарелок. Затем он разразился разговорами, проходившими сквозь перегородки, утих в отзвуках мотивчиков по радио, уснул после обеда.

Улица снова оживилась.

Наступил вечер.

С гудящей головой я ощупью добрался до кухни. Оторвал корку хлеба и съел. Жадно выпил вина прямо из бутылки. Оно было приятно терпким, и я снова ощутил подобие крепости в своих ногах. Я хлебнул еще. Голове стало легче, и все же, несмотря на опьянение, дурнота не отпускала меня. Я был все еще слаб, так слаб, что мне надо было спать, там, где был, сидя за кухонным столом, положив голову на скрещенные руки.

Я спал, но ни один из шумов в доме не ускользал от меня. Эти звуки откликались во мне эхом с бесконечными перекатами.

Кто-то поднимался ко мне по лестнице, тяжелыми шагами. Этот звук имел ко мне отношение; я был в этом совершенно уверен. Я напряг слух; меня охватил страх. Ни одно живое существо еще не поднималось по лестнице таким шагом. Каждая ступенька под ним стонала. Ко мне поднималась огромная Сила, которая не могла заключаться в человеческой оболочке. Она, кажется, остановилась этажом ниже; продолжила подъем. От каждого шага дрожали стены. Если бы Сила того захотела, она добралась бы до меня в один миг, взломав стены и перегородки. Еще три ступени, Сила дошла до площадки. Она постояла какое-то время молча за дверью, готовая ворваться сквозь обломки двери.

Она была там, не издавая ни звука. Затем слегка стукнула три раза детскими пальчиками, три обычных, лицемерных стука, заставивших меня похолодеть от ужаса. Столько хитрости в такой Силе, можно завопить от страха.

Я завопил. Снова постучали.

— Доктор, ваш чемодан.

Я узнал голос консьержки.

— Ваш чемодан, доктор.

За дверью посовещались. Чемодан плюхнулся на площадку, затем голоса удалились.

— Чемодан. Клэр прислала мне чемодан.

Я сидел в темноте, в кухне, на стуле, покрывшись испариной от страха, пытаясь расшифровать, что бы это значило: чемодан. Мне принесли чемодан.

Значит, Клэр от меня отступилась. Так ли велика была моя вина? Клэр больше не прощала. Этот тяжелый ящик на площадке был приговором Клэр. Она объявляла меня виновным, она осуждала меня без права подачи апелляции. Чемодан, содержащий морфий, объявлял о том, что Клэр отказывалась исцелить меня. Это был отказ в оказании помощи, чудовищное равнодушие прохожего, который, увидев, как вы перелезли через перила моста, продолжил бы свой путь.

Но хорошо ли я понял ее послание? Не пропустил ли строчку?

Надо было перечитать, рассмотреть его со всех сторон.

Я почувствовал, что мое сердце забилось сильнее. Кровь прилила к ногам, сметя с пути усталость. Я бросился на площадку, потащил чемодан через темноту, через коридор, прямо к себе в комнату.

Слабого света с улицы мне было достаточно. Ключи были прикреплены к ручке. Я открыл крышку, засунул руку в кипу одежды. Какое-то время сидел неподвижно, сжимая в руке свое сокровище. Я заметил, что плачу.

Тогда я стал повторять шепотом имя Клэр, чтобы солгать себе, чтобы дать своим слезам достойное оправдание. Ибо я плакал от радости, сидя на чемодане, в луче света, лившегося с улицы.

Я никогда не выздоровею. Я повторил эти слова несколько раз, как только что повторял имя Клэр. Я попытался прийти от этого в ужас; притворно вздрогнул.

Но нет, эти страхи были не в счет. Они имели не больше значения, чем потерянная любовь Клэр. Я не вырвусь из круга. Я вспомнил слова полковника медслужбы: «Вы не справитесь с этим один».

Мой шприц уже наготове. Я еще успел сделать себе укол. Затем дверь внезапно открылась. Зажглась люстра. Передо мной стояли три санитара.

Клэр меня выдала.

Они увезли меня в карете «Скорой помощи». Мы пересекли весь город. Приехали в незнакомую мне больницу за городом, похожую на монастырь.

Кто-то сказал: «Надо сходить за директором».

Меня ввели в маленькую приемную, стены которой, окрашенные в яркие цвета, образовывали свод. Вся мебель состояла из двух низких стульев. Я сел. Начал продумывать то, что я скажу.

Я скажу: «Я не виноват. Я сделал себе первый укол почти год назад, просто так, из интереса. А теперь…»

Директор все не шел. Я стал ходить по комнате, готовя свою защитную речь.

В глубине была низкая дверь. Я открыл ее.

Маленькая красная лампа плохо освещала часовню, алтарь, бронзовые подсвечники. Но мне не требовалось больше света.

Оробев, я остановился на пороге. И подумал: «А не этого ли я искал?»

ОТЕЙ

Перевод Е. Семиной

На этот раз она появилась вовремя. Она шла по лесной аллее. Я направился к ней. Взял ее под руку, чтобы проводить к машине, которую припарковал у тротуара. Она высвободила руку.

— Нет, у меня только пять минут. Меня ждет муж.

— Ну и что будем делать?

— Давайте пройдемся.

Она быстрым шагом пошла по улице Помп, словно ей хотелось поскорее отойти от перекрестка.

— Мне нужно зайти к часовщику, взять часы.

Я повторил машинально: «Ах да, часовщик. Ты идешь к часовщику». Мысленно я спрашивал себя, почему Ирэн хочется отойти от перекрестка.

— Я потеряла часы. У меня были еще одни, старые, и я отдала их починить; теперь нужно их получить.

Тут я понял. Мне вспомнились аккуратные движения рук Ирэн, снимающей часы, чтобы положить их на столик рядом с кроватью, когда мы ложились в постель. Потом я увидел эти же часы на незнакомом мне ночном столике, в незнакомой комнате. Мужчина, лица которого я не видел, подошел к столу и взял их. Я видел только его спину, но знал, что он смотрит на лежащие у него на ладони маленькие часики и нежно улыбается.

В то же мгновение я покрылся потом. Ирэн шла все быстрее и быстрее, словно охваченная паникой. Она стремительно неслась вперед, увлекая меня к другому концу улицы Помп.

— Здесь мы с вами расстанемся.

— А как же ты вернешься домой?

— На метро.

— А часы?

— Мастерскую мы давно прошли.

— Давай вернемся.

— Нет, теперь уже поздно.

— Когда мы увидимся?

— Завтра. Я вам позвоню. До завтра.

На мгновение я застыл. Что же в самом деле произошло? Ирэн спешила. Она потеряла свои часы. И больше ничего. Ведь с Ирэн никогда и ничего не происходило.

Я пошел назад. На этой улице был только один магазин часов. Фирма, основанная в 1760 году. На витрине — изречения о времени, королевский указ о корпорации часовщиков. Ирэн нравится такой тип торговцев. На этой улице нет других часовщиков, но Ирэн, бывает, обращается к ремесленникам, работающим на дому в самых невероятных местах. Разве не покупает она пуговицы на шестом этаже дома по улице Анжу?

Я вошел в табачную лавку. Купил сигареты, попросил жетон для телефона.

— В глубине направо, — сказала кассирша.

Все эти телефоны в кафе, зажатые между стойкой и туалетами, которые забиты метлами и половыми тряпками; эти их тонкие и жадные губы, их копилки-животы.

«Услышав голос вашего абонента, нажмите кнопку». Вот он, триумф анонимной телефонной связи. Если слышишь голос не того, кого хочешь, кнопку не нажимаешь.

Голос мужской, не нажимаю. Этот голос мне хорошо знаком. Все три года он говорил мне только одно слово: «Алло», но не одну сотню раз и со всевозможными интонациями. Всегда, когда я его слышу, мне становится не по себе. Я готов просить у него прощения и ощущаю себя униженным от того, что не могу этого сделать.

Он, муж, которого я никогда не видел, узнал мое молчание. Я улавливаю, как он вслушивается в мой голос на другом конце провода — внимательно и слегка настороженно. Сначала он дразнит меня как приманкой словом «алло». Короткими рывками он пытается сломить мое молчание. Я сопротивляюсь, весь напрягшись. Я — безвольная добыча на его удочке. Он осторожен. Боится в качестве грубой шутки вытянуть старый башмак. Теперь он уже ничего не говорит. Он слушает. Его внимание точно ощупывает меня. Это самый мучительный момент. Я чувствую, что меня обнаружили. Погружаюсь в пучину молчания. Я — неподвижная подводная лодка, застывшая на стометровой глубине. Надо мной миноносец ловит эхо своего гидролокатора. Затянувшаяся тишина. Потом он в бешенстве выпаливает целый залп взрывных «алло». Вешает трубку. Я подбит. Всплываю на поверхность.

В общем, он был с ней. Он следил за Ирэн лучше, чем это мог бы сделать я.

Словно выходя из беспокойного сна, одного из тех послеобеденных снов, от которых у вас стучит в висках и которые надолго выбивают из колеи, я оказался на улице.

Визиты к больным закончены. Я поужинал в закусочной. Наступила ночь. На улице, несмотря на яркие огни кафе, наверное, оттого, что стояла весна, небо было какого-то неповторимого цвета. Вот уже несколько дней оно было равнодушно к городу, оно смотрело куда-то ввысь. Весной небо смотрит само на себя. Я поднялся по лестнице к Карлу. Дверь была приоткрыта. Я вошел без звонка. Вешалки в вестибюле были завалены одеждой. Из гостиной доносился смутный шум голосов. Мне захотелось уйти. В конце коридора возник Карл.

— Я рад, что ты пришел. Он пожал мне руку:

— Как дела у Ирэн?

— Хорошо, очень хорошо.

Он поднес руки ко лбу, словно хотел закрепить на шее свою слишком массивную для нее голову.

— Мы заглянем ненадолго в гостиную, а потом поболтаем наедине. Я тебя не отпущу.

Он подтолкнул меня вперед. Несколько незнакомых лиц, два-три квартальных врача, их жены, девушки. Держа меня под руку, Карл увлек меня в угол гостиной. Разговаривая, он подергивал своей большой круглой головой. «Для меня самое интересное — выявить новые симптомы. В целом, quid quid later[7] святого Августина. Обнаружить скрытое — это наша, врачей, задача. Вот увидишь, через несколько лет мы уже не сможем обходиться в работе без тестирования».

Он ввел меня в небольшую комнату, смежную с гостиной:

— Сейчас я проведу на тебе опыт.

— Ты полагаешь, что сейчас для этого самый подходящий момент? Боюсь, я не в форме.

— Это неважно. Ведь речь идет не о конкурсе.

Он усадил меня за стол. Через открытую дверь я видел Алину, которая с тарелкой в руках сновала среди гостей, Карл сел напротив меня:

— Сначала проверим реакцию.

Он держал вертикально длинную палку, градуированную наподобие термометра.

— Держи открытую ладонь рядом с палкой и будь готов ее схватить. Я отпускаю без предупреждения. Ты должен не дать ей упасть.

В дверном проеме появилась светловолосая девушка в школьном платье с белым воротничком. Она наблюдала за игрой. Внимание мое встрепенулось, взмахнуло крыльями и угодило в воздушную яму. Палка оказалась тяжелой. Она выскользнула из моей руки. Я поднял ее с пола.

— Начнем сначала, — сказал Карл.

Вошла Алина, она была высокого роста, с рыжими волосами. Поставила стаканы на наш стол. Я едва успел поймать палку на нулевой отметке. Никогда бы не подумал, что для того, чтобы сжать руку, нужно так много времени. Я видел, как палка падает, и говорил руке: «Держи ее, ну держи же». А та не понимала. Прямо не рука, а клешня какая-то. Она напоминала мне тех неповоротливых крабов, над которыми я смеялся в детстве на пляже.

— Ниже среднего, — сказал Карл. — Может, с построением фигуры у тебя будет получше?

Он показал мне какое-то геометрическое тело из черного дерева, которое выглядело как пирамида, но на самом деле пирамидой не являлось.

— Видел этот предмет? Видел? А вот он же, только разделенный на кусочки. Карл выложил передо мной пригоршню небольших кусочков из черного дерева.

— Ты должен по памяти воссоздать предмет, который я тебе только что показал.

Он включил хронометр.

— Давай, не теряй времени.

Я наугад поставил один кусок на другой. Попытался найти третий, который подошел бы к первым двум. Блондинка все еще не ушла. У нее был пухлый детский рот, короткие волосы, низко спадавшие на лоб. Я, как мог, вертел деревянные кусочки. Перепробовал множество комбинаций. Если мне удастся собрать, то Ирэн позвонит мне завтра, как и обещала. Карл ерзал на стуле.

— Ты потратил четверть часа. Да, неважно.

Мне было жарко. Я расстегнул воротничок рубашки.

— Посмотрим, есть ли у тебя чувство систематичности.

На печатном листе он попросил меня зачеркнуть карандашом буквы. На одной строчке нужно было зачеркнуть все А, а на другой — все Б. Глазами Карл следил за стрелкой хронометра.

— Неважно, неважно.

Он достал из коробки несколько дощечек со странными черно-белыми и цветными рисунками. Черноватые каракули, что-то вроде чернильной кляксы, имели весьма непристойный вид.

— Что это тебе напоминает, а? Что?

К нам приблизилась Алина с тарелкой пирожных в руке. Я резко встал:

— Мне надоело. Это совсем не смешно.

Мой стул упал на ковер. Я поднял его. Алина заговорила, у нее был сиплый голос: «Он всем надоедает со своими тестами. У Карла нет чувства меры. Когда у него появляется новая головоломка, он тут же начинает мучить людей».

Карл, положив обе руки на стол, молчал. Его голова безжизненно свесилась набок, подобно голове, отрубленной гильотиной и надетой на конец пики. Он встал. Пожав плечами, вновь вернул голову на место.

— Ну, если примешивать сюда самолюбие, тогда, конечно…

Он обогнул стол.

— Ты не обижаешься на меня?

Обнял меня и потащил к двери. По пути взял за талию светловолосую девушку.

— Даниэль, племянница Алины.

Девушка смеялась, радуясь, что на нее обратили внимание. На мгновение я задержался возле нее. Она сказала, что живет недалеко от Амьена.

— Но до летних каникул я должна оставаться у тети.

— А вам нравится Париж?

— Очень.

Она говорила медленно, четко, важным голосом старательного ребенка. Я подумал об Ирэн, столь совершенной, Ирэн, которая знала, из чего сделан мужчина, что ему нравится и какой галстук ему идет.

Я вернулся в гостиную. Взглядом поискал Алину. Она была из тех женщин, которые, кажется, даже в полной темноте держат в руках светильник. Рядом с ней я чувствовал себя спокойно.

— Вы давно не видели Оливье, — сказала она мне. — Пойдемте, я покажу его вам.

Она повела меня в свою комнату в конце длинного коридора.

— Я не буду его будить.

Ребенок спал со сжатыми кулачками; на беззащитном лице его читалась доверчивость, он казался воплощением всего человеческого рода. Алина присела на край постели. Я смотрел на нее. С ней я мог бы оставаться часами и ничего не говорить.

Позже, по дороге домой, я слышал звук своих шагов, отраженный стенами домов. Этот проспект с исчезающими вдали фонарями и скамейками между деревьев находил во мне особый отклик. Ведь точно такой же проспект существовал и во мне; каждую ночь он, освободившись от лиц, переполнявших его в течение дня, готовился к необыкновенному визиту. Во мне были точно такие же фонари и скамейки, на которых я ждал Ирэн.

Я жил в двух меблированных комнатах, расположенных почти напротив моего врачебного кабинета. После смерти доктора Нюри, унаследовав его клиентуру, я согласился оставить вдове квартиру. «Хорошее дело, — сказал мне Карл, уже много лет практиковавший в этом квартале. — Ты будешь выплачивать этой даме ренту, а она станет работать у тебя медсестрой, принимать вызовы больных. С одной стороны, у тебя будет устроена личная жизнь, с другой — работа; ты почувствуешь себя более свободным».

Ирэн не злоупотребляла этой столь благоприятной для наших отношений ситуацией. Ночью, поднявшись пешком к себе на четвертый этаж, пройдя по лестничному ковру, столь ценному, что его держали под чехлом, я был совершенно свободен.

Я открыл дверь. Мои соседи по лестничной клетке ссорились. Их голоса доносились сквозь стену. Сначала я попытался заснуть, не прибегая ко всяким приемам, положившись на то, что, попав в постель, люди обычно сразу засыпают. Потом начал представлять себе различные картинки, которые иногда помогали мне уснуть, — мысленно рассматривал маленьких футболистов, бегающих по полю, или черный мех с длинным ворсом, вместо сварливых голосов соседей представлял себе голоса детей, играющих в деревне. В голосе женщины было что-то от детских криков. Позже я перепробовал всевозможные приемы, посылал, например, к голове огромный волевой заряд, электрический ток, способный усыпить быка…

Около пяти утра позвонила вдова и направила меня к больному на набережной Пасси. У маленького ребенка подскочила температура. Его мать суетилась вокруг меня. По-видимому, ничего серьезного, скорее всего, обыкновенный бронхит. У детей температура может подняться из-за любого пустяка.

— Сколько я вам должна, доктор?

— Тысячу франков.

Я спустился вниз. Потрогал деньги, которые перед тем быстро сунул в карман. Тысяча франков — мне это показалось дорого. Хотя эту цену моя клиентка наверняка сочла вполне приемлемой — ведь врач пришел к ней среди ночи. Я не ощущал времени. Я, не переставая, ждал прихода Ирэн. Как мог, я старался уйти от ожидания. И все же в пять часов утра, выйдя на улицу, я вновь ощутил себя лишь ревнующим любовником Ирэн. Вот и все.

Мусороуборочные тележки катились по набережной. Начинался день, ясный, шуршащий первыми листьями на деревьях, росших вдоль Сены. Я укутался в воротник куртки и поднял стекла машины. Мне и хотелось, и не хотелось спать. Я бы не отказался от чашечки кофе, но через полупрозрачные окна закрытых кафе были видны пока только нагромождения соломенных стульев, на рассвете казавшихся пыльными и тронутыми червоточиной. А еще мне хотелось бы прикоснуться обеими руками к Ирэн, дотронуться до ее груди, положить небритую щеку ей на живот. Ах, вот где я так сладко бы уснул! Но на улицах, еще не пришедших в себя после бессонной ночи, жаждущих черного кофе и ванны с душем, я совершенно проснулся. Я был охвачен желанием, характерным для пяти часов утра, желанием смутным, одним из тех, что труднее всего утолить; для этого понадобились бы перины, уютные двойные шторы и еще Бог знает что.

Тем временем я свернул на проспект Нейи. По нему, громыхая кузовами, катились грузовики, но, очутившись в квартале Ирэн, расположенном на краю Булонского леса, я будто оказался за городом. Свистели дрозды. Я вспомнил, как был очарован в тот день, когда обнаружил, что Ирэн может отличить дрозда от воробья. Какая другая женщина сумела бы совместить тонкую изысканность с любовью к природе и знанием ее?

Я остановился на аллее, напротив их виллы. Прятаться было ни к чему. Все спали. В одной кровати с Ирэн спал ее муж. А я под ее окнами сидел в машине. Пять часов — плохое время для того, чтобы тебя разбудили. Это или слишком рано, или слишком поздно. У меня впереди было много времени. В смотровом стекле мое плохо выбритое лицо начинало блекнуть. Я с удивлением увидел в нем другое лицо, более молодое. Затем безжалостный утренний свет высветил все, что происходило со мной. Я спросил себя, что означает это ожидание. В моих чувствах к Ирэн я, казалось, в слегка измененном виде узнавал чувства, испытанные раньше к другим женщинам. Мне было знакомо ожидание не только под окнами Ирэн. Вспомнилась квартира на набережной Бурбон, где я караулил четыре-пять лет назад. Тогда это была не Ирэн, а другая — молодая брюнетка, чем-то (на мой взгляд) на нее похожая. Ее звали Мартиной. Я поменял район и партнершу, но опять проделывал почти тот же самый трюк — с большим самообладанием, но в то же время менее пластично.

Кто рано встает, тому Бог дает. Кто рано встает, тот получает новый день, как гонорар, из рук в руки. Гонорар, который получал я под окнами Ирэн, заставил меня подвести некоторые итоги. Я спросил себя, как изменило меня время. Со стороны могло показаться, что я поступал так же. Однако за время, прошедшее между Мартиной и Ирэн, я, должно быть, изменился. Между этими ситуациями, разделенными столь большим интервалом, вероятно, было такое же различие, как между двумя пейзажами на одной и той же трассе. Прежнее желание привело меня с набережной Бурбон на проспект Нейи. В пять утра, которое я встретил на одной из аллей Булонского леса, мною владело все то же желание — желание не осуществившееся. Это осталось без изменений. Но тот во мне, кто не переставал меняться, с иронией наблюдал за цепочкой почти тех же действий, накладывавшихся друг на друга, подобно фигуркам матрешки. В этом было что-то новое. Я выполнял те же действия, но теперь в них не верил.

Я на одно мгновение задержался, чтобы еще раз посмотреть на комфортабельную виллу, газоны, шланги, кресла-качалки, вынесенные из дома на теплое время года. В постели Ирэн спал муж-богач; его я никогда не видел, но представлял себе огромным, тяжелым, продавливающим своим весом матрац и пружины кровати. Никогда Ирэн не выберется из этой ямы.

Я приехал домой, внезапно почувствовав себя спокойно и беззаботно. Поднялся к себе на четвертый этаж. Умылся, побрился. Всем телом ощутил прелесть горячей воды. Вернулся в свою комнату. Мой взгляд остановился на телефоне. Он здесь, гладкий и черный, как жаба. Я ждал. Я все еще ждал. В ожидании была основа моей привязанности к Ирэн. Я ждал даже тогда, когда был рядом с ней, даже когда был в ней, забывая об удовольствии, потому что боялся момента, когда буду вне ее.

_____

Она позвонила мне к концу приема. Она находилась в районе Оперы и направлялась к Брюну, в чайную на улице Пирамид.

Я приехал туда раньше нее. Сел к окну. Она запаздывала. Она не спешила и медленно спускалась вниз по улице. Остановилась у какой-то витрины. Вуалетка приподнята, подбородок вздернут, тонкий сложенный зонтик под мышкой, как шпага чести, — она бросала витринам вызов. Пересекла улицу. Подошла ко мне.

— По дороге я видела очень красивые тарелки.

Я поздоровался с ней. Она засмеялась. На ее лице постоянно, одно за другим таились два выражения: надменное — в ее манере держать голову, в развороте плеч и задушевное — в овальной форме рта, в зеленых глазах. В зависимости от того, смеялись глаза или нет, преобладало одно из них, и потому она всегда выглядела так, как ей хотелось.

Она села рядом со мной. Выпила свой чай. Достала из сумки список покупок, которые ей предстояло сделать.

— В восемь часов я должна вернуться.

— Мы не поедем ко мне?

— Нам не хватит времени.

— Тогда в отель?

— Как хотите.

Отель — место, которое мы посещали в самом крайнем случае, — был открыт в любое время. Когда один из нас спешил — чаще это была Ирэн, — мы спали в том квартале, где с ней оказывались. Так стоило ли задерживаться по дороге, чтобы из-за этого попадать в подобную ситуацию?

— Ты выпила чай? Больше не хочешь есть? Тогда пойдем.

Я взял ее под руку, вывел на улицу. Моя игра состояла в том, чтобы ускорять покупки, быстро принимать решения при выборе туфель, тканей. Никаких колебаний. Тактика у меня была незамысловатая — я советовал покупать самое дорогое: что бы там ни говорили, оно-то как раз и оказывается самым лучшим. И я платил. Ирэн покупала, я платил, разрушая тем самым установленный ею план экономии: она хотела платить, но не так дорого. Я ускорял темп, сбивая с толку мою покупательницу. Я знал, что в конце концов, придя в отчаяние от того, что я истратил столько денег, она на три четверти сократит количество покупок.

Ирэн попросила выложить на прилавок несколько шарфов. Посмотрела на меня горящим взглядом. Она терпеть не могла расточительства. Но я решил быть безжалостным. Я сказал: «Зеленый. Он самый лучший». И заплатил. Я любил платить. У меня был этот порок, распространенный гораздо больше, чем принято думать, и заключающийся в том, чтобы покупать женщину, которой уже обладаешь. На теле Ирэн мои деньги обретали видимые очертания. Под видом шарфа они оставляли зеленое пятно в туалете моей подруги, ничтожное пятнышко среди денег мужа, водоросль на море.

Перчатки, шарф, чулки. Три или четыре покупки, сделанные на всех парах; с этим было покончено. Ирэн не любила ни расточительства, ни спешки. Не любила также, чтобы за нее платили больше того, во что она сама себя оценивала. Я почувствовал, что она начала испытывать отвращение к сделанным покупкам. И потом, видя мое нетерпение, заразилась им сама. В мою манеру покупать я привносил нечто нескромное, давая понять, что если мы еще не в отеле, то скоро там будем. Проходя вдоль прилавков магазинов, мы в какой-то момент коснулись друг друга плечом. «Я устала», — сказала Ирэн. Это был хороший признак. Вскоре мы должны были оказаться в отеле. Меня пленял вульгарный привкус этого этапа, я приходил в восторг от того, что он резко контрастировал со светской натурой моей любовницы. Отель был подобен пикнику любви. Начавшись у входа, он придавал реальные очертания тем обещаниям, о которых в добропорядочной среде говорить не принято.

У дверей отеля я вынул из бардачка машины пластмассовую коробочку с мылом. Помахал ею перед Ирэн. Она улыбнулась. В отель мы по крайней мере знали, зачем пришли. Эта приятная уверенность подтолкнула меня взять в лифте мою спутницу за руку. Она улыбалась спокойно, столь же непринужденно, как и в лифтах больших магазинов: «3-й этаж. Мебель, шторы, обои». Она вошла в спальню. Мимоходом нажала кулаком на кровать, чтобы проверить ее мягкость. Пошла в ванную и сунула палец под кран с горячей водой. После этого вновь надела перчатки, чтобы приступить к раздеванию в нужном порядке: шляпа, затем — костюм, потом — панталоны, чулки, и в самом конце — перчатки, так как чулки были очень тонкими и снять их можно было только облаченными в замшу пальцами.

Я уже давно был в постели. Она присоединилась ко мне. Откинула простыни, подоткнула себе под голову подушку.

— Ради Бога, не помните мне прическу.

— А губную помаду ты не сотрешь?

— Зачем? Разве у нас нет дел поважнее, кроме как целоваться?

Она лежала на кровати, словно большая уютная подушка. Она была составной частью кровати, своей пассивной волей стремясь стать подушкой, валиком.

Конечно же она не была безразлична к удовольствию. Но даже ее интерес, казалось, превращался только в способ мне понравиться. Скорее всего, она просто хотела выглядеть услужливой. Ее спокойное бесстыдство, слегка надменное и великодушное, было вне досягаемости. Ее великодушие, в чем-то трогательное, — и я утешал себя этим — сводило любые наши разногласия к минимуму. Мне бы хотелось, чтобы она была более непосредственной. Но Ирэн не поддавалась тонкостям любовных игр. В конечном счете, когда мы вновь оказались лицом к лицу, ничто в нас не изменилось. Лишь ее глаза стали чуть светлее. Я, несмотря ни на что, был в прекрасном настроении. Мне хотелось смеяться. Переправа на борт Ирэн, трансатлантический лайнер в буржуазном круизе, прошла без непредвиденных осложнений.

Она улизнула. На цыпочках прошла в ванную. Крикнула: «Хотите, я приготовлю для вас ванну?» Вернулась. Одним полотенцем она обмотала бедра. Другое стянуло ей грудь.

— Все готово. Хотите, чтобы я потерла вам спину? Сквозь дрему в теплой воде я смотрел на белые успокаивавшие меня ступни Ирэн. Ее благородство сказывалось в тонких лодыжках, в легком движении мышц под кожей. Она терла меня с чрезмерным усердием. Я почувствовал: она что-то живо обдумывает и сейчас заговорит — и опасался неприятного известия.

— Какой сегодня день?

— Вторник.

— Может быть, мы могли бы поужинать вместе? Я забыла, что муж поехал к матери.

Так чего же я боялся все эти три года? Был вторник, и мы собирались вместе поужинать. Ирэн сама предложила это. Как же с ней все было просто.

— Где ты хочешь поужинать?

— У Мартина, на улице Мюэтт.

Ирэн всегда знала, чего хочет. Она пошла прямо к выбранному ею ресторану. Направилась к понравившемуся ей столику. Остановившись, сделала знак, чтобы стол отодвинули. Села, взяла меню. Прочла его всего один раз, от начала до конца. Затем сделала заказ приглушенным голосом, но так, что любая ошибка казалась невозможной.

Мы сидели напротив друг друга. Я охотно расположился бы рядом с ней на диване, но тогда мне бы захотелось дотронуться до ее руки или плеча. На людях это было недопустимо.

— Помнишь, как мимоходом ты зашла ко мне в вечернем платье всего на четверть часа?

Она усмехнулась и спросила, почему я задал этот вопрос.

— Ты настолько сдержанна, что мне всегда кажется, будто ты ханжа. И тогда, чтобы восстановить истину, я припоминаю случаи, когда ты не слишком дорожила своим целомудрием.

Она и глазом не моргнула. Она улыбалась. Она прекрасно знала, что, подчеркивая таким образом особенно острые моменты в наших отношениях, я пытался утвердиться в обладании, которое время постоянно ставило под сомнение. И даже если бы я сжал протянутую ею руку, то имело ли бы это для нее хоть какое-нибудь значение? Я бы сжал горсть песка. Коли меня это забавляло, я мог сколько угодно развертывать перед ее взором картины наших ласк, подобно тому как раскладывают серию порнографических открыток. С невозмутимым видом она продолжала улыбаться. И все же разные оттенки ее реакции ограничивали мое красноречие. Существовали темы, которые я не мог затрагивать. Так, мне было запрещено говорить о своей готовности все бросить и уехать с ней в какую-нибудь далекую страну. Я мог мечтать только о дозволенном, о том, что основано на реальных возможностях, и лишь в тех рамках, какие отводила нам жизнь.

Она заговорила о предстоящем отдыхе.

— Жак хочет, чтобы мы поехали в Канны в августе. Если бы вы проводили свой отпуск вблизи от нас, иногда я могла бы присоединяться к вам на пляже.

— Ты бы приходила каждый день?

— Нет, не каждый. Это означало бы приобретать дурные привычки.

— Дурные для кого?

— Для меня. Вы, вы же мужчина. Ну представьте себе, что я вдруг оказалась бы не в состоянии обходиться без вас.

— Подумаешь! Со мной ты ничем не рискуешь.

— Возможно. Но один раз в своей жизни я уже была неосторожна, больше со мной этого не произойдет.

Не в первый раз Ирэн намекала на разочарование, причинившее ей страдание. Я расспрашивал ее об этом, но не смог добиться ничего конкретного. На пути, по которому она следовала, висела табличка «Внимание, несчастная любовь», и она громко читала ее, предупреждая своего пассажира о необходимости нажать на тормоза. Из этого я давно сделал вывод, что у меня не было никаких шансов приручить мою подругу до такой степени, чтобы она отбросила в сторону свою сдержанность. Некоторое время я еще думал, что она оставит мужа и будет жить со мной. Теперь я на это не рассчитывал.

Я смотрел на Ирэн, пока она говорила об отдыхе. Сейчас на ее лице было доверчивое выражение. Я спрашивал себя, как закончится этот вечер. Я бы охотно вернулся в постель. Однако опасался, что этот план может показаться ей жалким. На всякий случай я заговорил о кино.

— Нет, мне уже пора возвращаться.

На улице я почувствовал, что она колеблется. Она взяла меня за руку — это было необычно. Потом отпустила руку и вновь взяла ее. Все светящиеся уличные часы квартала показывали десять.

— Послезавтра, в это же время, — сказала она, — я буду в Милане.

Эту фразу она пыталась вставить в течение всего вечера, ее-то я и боялся. Я не ответил. Ирэн остановилась на краю тротуара, около ресторана. Глаза ее были устремлены в бесконечность, она медленно повернула голову от одного края горизонта к другому, будто следила за падающими звездами.

— Мы уезжаем завтра вечером.

Я не возражал. Так было в течение трех лет. С первых теплых дней она сопровождала мужа в его заграничных путешествиях.

— Тебя долго не будет?

— Недели три, месяц.

Она опять пошла. Твердым шагом направилась к бульвару. Я предложил зайти в кафе.

— Я не хочу пить.

Она сделала вместе со мной еще несколько шагов. Остановилась. Мы дошли до бульвара.

— Ты не хочешь, чтобы я тебя подвез?

— У вас есть дела поважнее. Счастливо.

Я посмотрел ей вслед. В этом году, как и в предыдущие, теплые дни станут для меня мертвым сезоном. Я сел в машину. На ключе зажигания висел помеченный моими инициалами брелок, который дала мне Ирэн. Наверно, и у ее мужа на ключе от машины такой же. Кто знает, может быть, мы с ним носили одинаковые изящные рубашки с поперечными полосами, которые Ирэн покупала нам по полдюжине на распродажах больших магазинов. Что касается одеколона, так это точно, Ирэн явно снабжала нас одним и тем же, чтобы запах не выдал ее. Скольких мужчин она вот так же под мужа одаривала духами?

Я разозлился. Затем остыл. Мысль об Ирэн преследовала меня. «Недели три, месяц» — это и не много, и не мало; такое отсутствие позволяло лишь ждать. Она разметила мою жизнь чередой своих появлений. Она не оставляла мне времени излечиться.

_____

— Мой муж не был злым, — говорила Марина, — но он пил. Тогда становился грубым.

Через окно смотрового кабинета я заметил, что на противоположной стороне проспекта, на балконе моей спальни висит коврик, обычно лежащий около кровати; на ярком апрельском солнце, благодаря своему красно-синему орнаменту, он казался понтонным мостом в восточном стиле, высадкой на который каждое утро заканчивался мой сон.

— Человек, который пьет, сказала Марина, — это уже не человек, это — животное. Правда, доктор?

Коротковолновый прибор гудел. Неровный звук ленточного конвейера заглушал слова. Марина исповедовалась громко, с раздражающим меня простодушием. А потом она ко всему прочему зацепилась чулком за смотровой стол.

— Правый. Кажется, он попал в шпонку.

— Вы должны были снять чулки, прежде чем ложиться на стол. Нет, не двигайтесь.

Я просунул два пальца между чулком и кожей.

— Поднимите ногу. Теперь другую.

Я положил чулки на стул. Обогнул стол. Подошел к изголовью, выпуклому лбу Марины, к ее волосам, стянутым в крысиный хвостик, как обычно это делают девушки.

— Грудь у меня сейчас тяжелая и болит.

А у меня тяжелой была голова. Я снова вернулся к окну. Отсутствие Ирэн скрадывалось этой холодной весной, залитой солнцем и грозовыми дождями.

Ощущение ее отсутствия никогда до конца не покидало меня. Разве что по утрам, в первые минуты после пробуждения. Тогда на меня накатывал приступ безразличия. Открывая глаза, я пытался определить степень моей любви к Ирэн. И не мог ее найти. Правда, самого себя я тоже не находил. Просыпаясь, я был существом растительного происхождения, которое пытается осознать свои корни прежде, чем начать раскрывать листья. Это состояние сопровождалось легкой эйфорией, исчезновение которой, пока я приводил себя в порядок, становилось первым досадным событием дня. Почистив зубы, я вновь принимался за поиски растительных радостей, но больше их не находил. Я уже был не растением, а двуногим существом, вынужденным передвигаться по улицам и площадям, как всегда подверженным внезапным впечатлениям и не способным предугадать, какие перемены в настроении они ему принесут.

По утрам я ждал писем. Я караулил шаги консьержки. Та, или не останавливаясь, проходила мимо моей двери, или же если и замедляла шаг на лестничной площадке четвертого этажа, то около двери моих соседей Лакостов. Во время путешествий Ирэн не писала.

Я выходил на проспект, где липы уже отбрасывали на мостовую ряд закругленных теней. Покупал какую-нибудь газету. Пробегал глазами список жертв железнодорожных и авиапроисшествий. Фамилия Ирэн в них не значилась. К облегчению от того, что нет известий о катастрофе, в которой могла бы погибнуть моя подруга, примешивалась некоторая доля разочарования. Разумеется, ничтожная доля, но все же — разочарования.

Это был лишь оптический обман: в искажающей все системе желание получить новости от Ирэн накладывалось на беспокойство, в которое меня повергало ее отсутствие. Но с досады мне хотелось думать, что речь идет о настоящем разочаровании, и если бы пришлось выбирать, то я предпочел бы боль от известия о ее смерти тревоге о ней живой.

Я поймал себя с поличным на эгоизме. Перестав думать о чувствах, которые Ирэн испытывала ко мне, я погрузился в анализ тех, что питал к ней сам. «На протяжении всего времени, пока я с ней, ее жизнь остается для меня тайной за семью печатями. Разумеется, если бы Ирэн умерла, ревность иссякла бы и у меня сохранились бы о ней одни только нежные воспоминания. Что же касается чувств, то они принадлежат мне и не будут похоронены вместе с ней; они еще мне послужат».

Мои чувства действительно неплохо мне послужили как в случае с Ирэн, так и с другими. Но они несколько поизносились. Я, подобно экономной матери семейства, одевал младшую дочь в одежду, оставшуюся от старшей.

Держа газету в руке, я переходил проспект и направлялся к вдове Нюри, чтобы взять у нее список больных, которых нужно посетить. Я заставлял себя поднять выше голову, мысленно произносил пылкие тирады, словно самому себе хотел привить отвращение к любви. У меня был ключ от квартиры. Я открыл дверь. Пожилая дама ждала меня в кабинете. Пока она передавала мне поручения, я искал письмо от Ирэн среди медицинских газет, рекламок фармацевтических препаратов. Я мог получать почту по двум адресам. Каждое утро у меня было сразу две возможности настраивать себя против Ирэн.

— Доктор, прибор издает какой-то странный звук. Я обернулся к Марине. Проверил контакты, амперметр.

— Да нет же, все в порядке.

Иногда, глядя на эту хорошенькую девушку, лежащую на смотровом столе почти в раздетом виде, я с удивлением внезапно осознавал всю ненормальность положения, в которое ставила меня моя профессия.

Я улыбнулся Марине. Прошелся по комнате. Вновь вернулся к своему посту у окна, словно кого-то ждал.

Я сердился на Ирэн за ее отсутствие. После ее отъезда я уже не раз начинал подсчитывать свои к ней претензии: ее холодность, ее молчание, ее непреклонность — все то, чем она ограничивала мою свободу, и не исключено, что преднамеренно. «Кто знает, вдруг она методично применяет ко мне систему, жертвой которой когда-то оказалась сама? Мужчина делает большую ошибку, если начинает встречаться с женщиной, не зная, за какую старую рану у нее есть повод отомстить!»

Ирэн, неосознанно провоцирующая мои подозрения, чтобы свести со мной счеты, — такая гипотеза мне подходила. Она успокаивала мою ревность. И вместе с тем оправдывала состояние бунта, которое я уже давно незаметно поддерживал в тайниках своей души, в своем черном ящике. Я любил Ирэн, но недоверие загнало в подполье часть моих сил. Иногда я усиливал это сопротивление, иногда — уменьшал.

Я играл своими настроениями, как другие люди играют волей. Прислонившись лбом к стеклу, я ждал возвращения Ирэн или любого другого события, способного освободить меня от этого ожидания. Марина болтала у меня за спиной. «В Сен-Лу вечером, после девяти часов, улицы пусты. Когда возвращаешься из кино, становится страшно». Я отвечал рассеянно, повторяя: «Да», «Конечно», «Неужели?» Я спрашивал себя, какого рода освобождение могла мне дать Марина. Я обернулся, увидел ее, лежавшую на смотровом столе, словно неодушевленный предмет. Сущность ее внутреннего мира была обнажена — ни полутеней, ни второго плана. И, точно находясь в нейтральной обстановке, я стал представлять себе, какое удовольствие можно получить от ее тела. Но воспротивился этому импульсу по профессиональной привычке. Еще и потому, что, привыкнув с Ирэн не придавать значения собственному удовольствию ради того, чтобы доставить удовольствие ей, я не решался совершить поступок, не подкрепленный чувством.

— Уже пора. Одевайтесь. Она живо соскочила на пол. Она была не очень крупной. Веселой и отлично сложенной.

Она подставила свою обнаженную руку солнечному лучу, пересекавшему комнату.

— Столько солнца, а все потеряно, как жаль! Нужно работать. А как хорошо было за городом.

— Ну, бывают еще воскресенья. Хотите, как-нибудь в воскресенье мы с вами поедем за город?

Она засмеялась. Подумала, что я шучу. Для нее я был только доктором, и ничем больше, кем-то вроде наемного рабочего, чьи инстинкты подавляют, платя гонорары. Ее деньги, очевидно, должны были не только оплачивать мои услуги, но и выхолащивать желания. Но что воображала себе эта девочка с широким выпуклым лбом и жалкими предрассудками? Поводя плечами и бедрами, она у меня на глазах надевала платье. Она, должно быть, говорила себе: «Врач не мужчина. Что вы! Он уже столько насмотрелся; ему от этого ни жарко ни холодно!»

Она ошибалась. Мне было жарко, когда она находилась тут, менее жарко, когда уходила. К вечеру я обычно замерзал. Дни становились длиннее; магазины в нашем квартале освещали свои витрины нехотя и слабо. Тогда, не строя никаких иллюзий относительно моих шансов покончить с одиночеством раз и навсегда, я подумал, что меня приободрил бы вид, на котором я обещал себе задержать взгляд; опершись на ладони, я смотрел, как Марина на краю кушетки поправляет свою тоненькую косичку.

Однажды воскресным утром — почти через две недели после отъезда Ирэн — я, собираясь нанести три-четыре визита особенно серьезным больным, не спеша шагал при свете восходящего солнца. Внезапно я почувствовал себя плохо, меня лихорадило. Я проглотил слюну. Горло воспалилось и болело.

Я наблюдал, как окружавший меня воскресный Отей, степенно, в туфлях на высоком каблуке, возвращается с мессы. Я представил себе послеполуденное время: свою спальню, приоткрытые окна, гул толпы, направляющейся к спортивным площадкам, и позднее возвращающейся со стадиона; неравномерный шум, внезапное затухание которого делает небо пустым, а город мертвым. Как я ложусь в постель, поддаюсь болезни, даю лихорадке овладеть мной. Нет, лучше сопротивляться. Я подумал о Марине.

Против собственных желаний я не применял силовых приемов. Я не выставлял против них армию и полицию. Я противопоставлял им застойную бюрократию, которая охлаждала их пыл. Слишком долго простояв с документами в руках в очереди у моей двери, они ложились на тротуар и умирали от истощения. Если бы мое желание к Марине встало в один ряд с остальными, оно бы умерло. Случай в облике ангины обернулся для него удачей.

Я взял из гаража машину. Весь в ознобе направился к Сен-Клу. По дороге волнение от моего необычного поступка помогло мне преодолеть барьер между холодной лихорадкой, той, что бросает в озноб, и теплой, обезболивающей, уютной.

Марина часто рассказывала мне о своем доме. Он достался ей от родителей. В течение нескольких месяцев она жила там безо всякого удовольствия, с мужем пьяницей, который пачкал пол, ломал мебель и в конце концов убрался, захватив с собой все семейные деньги. Это был крошечный особнячок, последний справа, в глубине тупика.

Голова моя гудела. Она была наполнена особым жаром, заглушавшим действительность. Марина открыла мне дверь, держа в руке наполовину съеденное яблоко. От удивления она чуть вздрогнула.

— Входите, доктор. Я думала, что это молочница. Я вошел в небольшую, довольно темную прихожую.

— Вы застали меня врасплох. Здесь такой беспорядок.

В волнении она открывала передо мной одни двери и закрывала другие.

— Мне надо было осмотреть одного больного в вашем квартале. Я подумал о вас. И пришел.

Я присел в плетеное кресло. В столовой было светло, окна выходили в сад, пахло воском.

— Вы легко нашли мою улицу?

— Да, сразу же.

Я улыбался. Я был в доме. Я осматривал все вокруг. Вычурная мебель не была красивой, но ее можно было назвать симпатичной. Видно, это были любимые вещи. Со мной на самом краешке стула сидела Марина, хорошенькая, как никогда; на ней были узкие брюки в черно-белую клетку. Смущенная, она сидела, опершись обеими руками о край стула, расставив ноги и играя коленкой, как часто делают девушки, одетые по-мужски.

— Не согласитесь ли вы пообедать со мной?

Она покраснела, поправила косичку и принялась рассматривать кончики своих сандалий. Я подошел к окну, чтобы взглянуть на сад.

— У вас очень мило.

На подоконнике Марина оставила яблоко, которое не успела доесть. Она положила его надкусанной стороной вверх, чтобы потом, после моего ухода, взять снова. Эта деталь, напомнившая мне детство, вызвала у меня резкое желание, которому я внутренне поддался в надежде, что оно окажется заразительным.

— Почему бы нам не пообедать вместе? Потому что я ваш врач?

— О нет.

— Тогда почему?

С веселым видом, который ей придавали брючки в клетку, она встала, внезапно решившись.

— Ну что же, пойдемте пообедаем, если это доставит вам удовольствие.

Я взял ее за руку и привлек к себе. Погладил руку. Ощутил шероховатость кожи, и эта девушка, чье тело я хорошо знал, часто видя его раздетым у себя в смотровом кабинете, под моими пальцами вновь обрела таинственность. До сих пор мне не были знакомы ни ее мягкость, ни внутренняя пульсация, ни запах. И самое главное, я не мог проникнуть в то, во что не может найти путь никакая ласка, — в сознание другого человека, чужой личности, в сознание, внешне доступное, открытое, но в конечном счете неуловимое, создающее в пространстве и времени свой мир движущихся образов; проникнуть в то, что даже удовольствие, возобновляй я его хоть сотни раз, всегда оставляло бы за пределами моего собственного сознания.

Я обнял Марину. Она не сопротивлялась. Не спеша, словно дегустируя вино и раздумывая между глотками, я следил за тем, как спадает во мне жар; левой рукой, как ловят ногой стакан, ловил шелковые кисточки ее волос, пробовал на вкус слегка солоноватые юные губы. Она смотрела на меня с любопытством, у нее расширились зрачки. Она доверяла мне. Для нее я все еще был врачом. Она как-то со стороны наблюдала за нами, пока мы целовались, потом, когда я от нее отстранился, стала смотреть на меня. Она была слегка взволнована, ее интересовало мое отношение к происходящему; ее вид словно бы говорил: «Ну и что вы об этом думаете?» А поскольку я молчал, она через некоторое время сказала:

— Нехорошо это — то, что мы делаем.

— Почему же?

— Потому что вы меня не любите. В этом нет никакого смысла, и Бог знает, как плохо это может кончиться.

— Но я полюблю вас, и вы тоже меня полюбите.

Пока мы еще не обладаем желанной для нас женщиной, мы храним светлую веру в будущее. Все предполагаемые нами чувства могут постепенно воплотиться в реальность. Чтобы это случилось, достаточно просто заговорить о них.

Как далеко от меня была Ирэн в ту минуту! Мы бываем поражены, когда обнаруживаем, в какую глубь забвения можно отбросить женщину, с которой жили годами в постоянной заботе о единении душ, ради того, чтобы доставить себе удовольствие, изначально для нее недоступное.

Я прижал Марину к своей груди, ее голова склонилась на мое плечо, моя рука лежала на ее щеке; со стороны могло бы показаться, что мы питаем друг к другу необыкновенную нежность. Я отстранился.

— Ну поехали.

Она бегом поднялась по лестнице, вернулась с курткой в руке, остановилась перед зеркалом, чтобы закрепить в волосах заколку. Потом заперла дверь и положила ключ в карман.

В переулке было пусто, но на улице, где я остановил машину, полно людей, разглядывавших нас — незнакомцев. Внезапно я вспомнил, что однажды уже приезжал сюда, в квартал Сен-Клу, приезжал с Ирэн. При этом воспоминании у меня кровь прилила к лицу. Я вдруг ощутил лихорадку, которую какое-то время использовало мое желание к Марине и которая, оказавшись вновь свободной, превращалась в настоящую болезнь. Я узнавал этот квартал. Мы крутились здесь с Ирэн больше часа в поисках плетельщика стульев, которого моя подруга считала единственным во всем парижском округе действительно знающим свое дело. И адрес которого она потеряла. Это воспоминание спряталось в засаде на углу улицы и было готово в любой момент вцепиться мне в горло. Я распахнул перед Мариной дверцу машины: — Ну поехали.

Мне не терпелось поскорее уехать из Сен-Клу. Я мог почувствовать себя спокойно лишь в том месте, где мы с Ирэн никогда не были. Впрочем, бежать меня заставляли не угрызения совести, а страх — не страх встретить Ирэн, так как в конце концов было маловероятным, чтобы моя подруга специально вернулась из Италии в воскресное утро ради того, чтобы съездить к плетельщику стульев в Сен-Клу. В таком случае страх чего? Я задался этим вопросом. И пока я заводил машину и потом быстро ехал по направлению к Сене, мне казалось, что Ирэн повсюду, где мы бывали с ней вместе, оставила полный набор чувств, которые ее присутствие могло у меня вызвать. Подобно тому как масло- и бензозаправочные фирмы расставляют при выезде из городов и на дорогах свои станции обслуживания, Ирэн оставила во всех местах, которые мы посещали вместе, не только частичку моей любви к себе — любви, которую нейтрализовало присутствие Марины, — но и частичку моего страха ее потерять. И именно этим страхом, побочным продуктом любви, заправил меня филиал фирмы Ирэн в Сен-Клу, пока я уезжал оттуда с Мариной в том смятении духа, которое возникает порой от уверенности в очень скоро предстоящем удовольствии. Я мог успокоиться лишь в переулках, по которым надеялся добраться до дороги на Фонтенбло. В конце концов я сбавил скорость. Я прижал Марину к себе. Стояла хорошая погода. У земли воздух был неподвижен, и только легкие порывы ветерка шевелили верхушки деревьев.

Мы пообедали в каком-то трактире, на опушке леса. Температура у меня спала, я чувствовал себя хорошо. Между тем я, не показывая вида, наблюдал за Мариной. Я следил за каждым ее движением. Что-то не клеилось.

На такого рода обедах, когда все идет хорошо, присутствуют четверо: двое, которые решили пообедать с глазу на глаз, и двое других, которые, опережая события, пунктиром принимают участие в беседе, чтобы вставить в нее свои ничтожные замечания: «Надо было мне надеть мой черный пояс с подвязками… сначала я закрою ставни… я скажу ему…» Рядом с Мариной я чувствовал, что нас всего трое. Эти немые вставки шли только от меня. «Какой странный этот отрешенный взгляд, которым она недавно, когда я ее целовал, смотрела на меня». Я обронил это немое замечание и затем громко заговорил с Мариной о ее бывшем муже.

— Так он много пил?

— Жутко много. Он только этим и занимался с утра до вечера. Вечером он возвращался и опрокидывал меня на кухонный стол, как скотину.

На этом слове она опустила голову и принялась с повышенным вниманием разрезать куриное крылышко. Слово «скотина» повисло в воздухе. Я зацепился за него. Оно мне не понравилось. Казалось, оно было частью другого текста, не того, в котором прозвучало. Я посмотрел на мою спутницу. Она сидела, опустив длинные черные ресницы, наклонив свой широкий выпуклый лоб. Она подняла голову, улыбнулась мне, в уголках ее губ была успокаивающая нежность.

Тем не менее я все еще волновался. В слове «скотина», в том, как его произнесла Марина, была определенная связь с физическим образом тела молодой женщины. Оно свидетельствовало не только о нравственной оценке образа, но и о физическом отвращении к нему.

Мужчины часто бывают скотами, — сказал я.

— В самом деле так. Судя по признаниям моих подруг, кажется, что почти все мужчины одинаковы.

Она улыбнулась.

— Это я не о вас говорю. Я прекрасно знаю, что вы не такой, как другие.

— А какие они, другие?

— О! Вы отлично знаете. Они думают только об одном, всегда об одном и том же, о том, что на самом-то деле не очень интересно.

Ну вот! Нам больше ничего не оставалось, как вернуться в Париж. Я постарался проглотить свое разочарование. У меня заболело горло. Такая красивая девушка. Какая досада. Впрочем, я мог бы догадаться. Да я в глубине души и догадывался. С самого начала. Я отодвинул свою тарелку.

— Да нет же, возьмите десерт. Я уже сыта.

Она была голодна. Мне не было неприятно наблюдать, как она ест. Напротив. У нее был аппетит, свойственный двадцатилетним. В общем, примитивная чувственность. И кто знает, я ведь мог оказаться не более искусным, чем ее муж.

Она кончила есть. Я предложил прогуляться по лесу. Мы сделали несколько шагов под деревьями. Мест, куда мы могли бы спрятаться, хватало, но поверхность земли была неровной, усеянной камнями. Я поцеловал Марину. Ее губы, еще недавно прелестные, показались мне неловкими, неподвижными. Иногда она высвобождалась, терлась носом о мой пиджак. Ей не было нужно ничего, кроме какой-то неопределенной нежности. Все, что я мог бы сделать, было бы в ее глазах лишено смысла; все, что привязало бы ее ко мне, меня бы только оттолкнуло. Меня охватило что-то вроде бешенства. Я чувствовал себя как человек, который, будучи застигнутым рантьершей в момент воровства, убивает свою жертву, разрезает ее на куски и запихивает в чемодан. Если со мной подобное происшествие когда-нибудь случится, оно не застанет меня врасплох. Я теперь знал, что это такое — пусть в уменьшенном масштабе. Я сказал Марине:

— Мы могли бы заняться любовью?

— Как? Сейчас? Прямо здесь?

— А зачем ждать?

— Это для меня неожиданно. Я и не предполагала, что вы так захотите меня, что не сможете больше ждать.

— А зачем откладывать? Мы поедем в отель в Фонтенбло. Все свои просьбы вы выскажете по дороге.

Да, тоскливый вид был у этой девушки. До дверей отеля она не произнесла ни слова, но в тот момент, когда я выходил из машины, чтобы проложить ей дорогу в спальню, она робко попыталась меня переубедить:

— Почему бы не заняться этим завтра?

— Мы займемся этим и завтра, если пожелаете. В спальне она возобновила свои просьбы:

— Я знаю, что произойдет. Сейчас вы меня хотите, а потом не пожелаете больше видеть.

— Хорошо. Не будем больше об этом говорить.

— Но ведь вы сердитесь.

— Немного.

— Боже мой, что же делать?

— Раздеваться, вот и все.

Она начала расстегивать свои брючки в клетку. Сделала мне целую кучу наставлений. Можно было подумать, что я собирался вырезать аппендицит.

Страдать ей пришлось недолго. Довольно скоро я вновь оказался на ногах, у изголовья прооперированной.

— Ну что? Еще не проснулась?

Она должна была понять, что мне надо заняться и другими визитами, но теперь она не спешила. Операция была закончена, и она с удовольствием растянула бы свое выздоровление, полное мелких забот и нежных знаков внимания. Она кокетничала со своим хирургом. Я завязал галстук: — Ну же, смелей. Подъем!

Я вернулся в Париж. Меня лихорадило. Голова Марины лежала на моей правой руке, вскоре затекшей. Я думал об Ирэн, которая никогда не опиралась на мою руку, когда я вел машину, никогда не просила, чтобы ее поцеловали, умела — и с каким достоинством! — в любых обстоятельствах не опускаться ниже своего ранга.

Я оставил Марину в Сен-Клу. Ее щеки были прохладными и нежными. Попроси она меня об этом час назад, я, чтобы поскорее от нее отделаться, позволил бы ей вернуться поездом. Но час истек. Мое желание вновь обрело силы, я ничего не мог с ним поделать. Оно вливало в мои вены свой сладкий яд, свои свежие гормоны. Оно вызывало во мне прилив дешевой нежности, исступление пьяницы, который, перевозбудившись, пристает с разговорами к прохожим. Я выпалил: — Мне нужно вернуться. Меня ждут. До встречи. Улицы были пусты. Голова гудела от лихорадки. Разочарование и вновь поднявшееся желание так перемешались друг с другом, что у меня заболел желудок. Я уже не вполне понимал, где нахожусь. Я обманул Ирэн, но из-за какой-то странной путаницы именно я чувствовал себя брошенным. Ирэн не узнает, что я ее обманул. Но любовь, которую, как мне казалось, я к ней испытывал и которой я был увлечен даже больше, чем самой Ирэн, была обманута и знала об этом. Она горевала невесть в каком темном тайнике моей совести, и ее голос, подобно голосу воющей на луну собаки, напоминал скорее о страшном предательстве, жертвой которого я мог быть, чем о том незначительном, автором которого я являлся. Эти жалобы, понятые мною как дурное предзнаменование, связывали воедино судьбу моей любовницы и мою собственную и заставляли меня смутно предвидеть неверность Ирэн как результат моей собственной неверности. И поскольку, в сущности, я не испытывал настоящего угрызения совести, моя вина казалась мне легкой и я думал, что так же к ней, вероятно, отнеслась бы и Ирэн. С какой же легкостью отныне она сможет меня обманывать!

Через стены я слышал звуки радио, включенного у Лакостов: «Погода хорошая, к вечеру — немного облачно».

Я прочистил горло, оно больше не болело. Небо, разукрашенное круглыми облаками, казалось веселым. Я засмеялся один в своей спальне. Бедная милая Марина! Я вновь увидел, как она раздевается в отеле Фонтенбло с разочарованным видом девочки, ложащейся рано спать, потому что мать запретила ей пойти в кино. Милая Марина, с тонкими блестящими бровями и превосходной грудью, кончики которой бывают видны, только если ей становится холодно (и тогда она смотрит на них, словно спрашивая, что же такое происходит). Несмотря ни на что, мне не терпелось увидеть ее вновь.

Я поехал к ней в конце дня. Она только что вернулась с работы. Она велела подняться к ней в спальню и принесла мне туда кофе.

— Один кусочек сахара или два?

— Только один. Знаешь, о чем я подумал сегодня утром?

Она встала и исчезла в ванной комнате.

— Я тебя слушаю. И о чем же ты подумал? Я заговорил громче.

— Я сказал себе, как грустно видеть, что такая красивая девушка, как ты, безразлична к наслаждениям любви.

Она вернулась, в руке у нее была махровая рукавица, на лице — следы мыла.

— К чему безразлична?

— К любви.

— Продолжай, я тебя слушаю.

— Я подумал, что при соответствующем лечении — с каплями и уколами — дела могли бы пойти на лад.

Она исчезла. Чуть погодя вернулась, ее щеки были розовыми и блестели.

— Так что ты говорил? Капли, уколы…

Она скользнула в рукава свежей блузки, должно быть приятно пахнущей утюгом.

— Это очень важно — то, что я тебе сейчас говорю.

Она села перед зеркалом шкафа, зажала свою заколку между зубами и легкими движениями пальцев переплела косу. Потом заставила меня растянуться на кровати и легла на меня сверху; она сказала, что счастлива.

— А ты?

— Я тоже. Но нужно что-то решить с этим лечением.

— А это правда полезно?

Вопрос меня обескуражил. Как ей объяснить, что мы с ней живем в двух разных мирах и что у нас нет ни малейшего шанса соединиться, пока она фригидна. С таким же успехом я мог бы разъяснять слепому от рождения, что такое закат солнца на море. Она меня слушала, следя за логической нитью, связующей одну фразу с другой. Но главный смысл моих слов от нее ускользал, и ее неспособность представить себе удовольствие — поскольку если бы она могла его представить, то могла бы и испытать — отделяла реальность от той цели, что я перед ней ставил. И я тем лучше понимал ее непонимание, что сам был не способен объяснить словами инстинкт, который вне личного опыта остается чистой абстракцией.

Она дотронулась губами до моей шеи. Потом подняла колени. И вся полностью уместилась между моей рукой и грудью. Я прижал ее сильнее, и это, как мне показалось, ее взволновало. Моя рука скользнула к ней под юбку. Она не удивилась, и, похоже, это ей польстило. Она принимала почести, хотя и считала их излишними. Затем прошептала: «Опять?! Но мы ведь занимались этим вчера».

Через ее плечо я взглянул на свои часы:

— Мне пора идти. Надо осмотреть еще двух больных.

— Ты вернешься?

— Ну да. Завтра.

— А сегодня вечером? Сегодня ты не придешь?

Я вскочил с кровати. Она встала, подошла ко мне. Я сделал шаг назад. Она обхватила меня руками, просунув их под пиджак.

— Ты не хочешь со мной спать?

— Не сегодня вечером.

— Тогда завтра?

— Может быть, завтра.

— Поцелуй меня.

Ее рот был мягким, как у девушки, которая с радостью отдается. Она положила руку мне на затылок, задержала мои губы в своих, словно ожидала иного удовольствия. Я-то знал, что она ничего не ждет, но тело мое этого не знало. Оно рвалось вперед, а я его сдерживал; оно перестало что-либо понимать, напряглось, сделалось неподвижным и упрямым, как осел под палкой.

— Отпусти меня. Уже поздно.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Тебе станет скучно. Придется ждать довольно долго.

— Ну и пусть. Я подожду.

— Тогда пошли.

В туфлях без каблуков она проворно отошла назад. Поправила юбку, отчего та закружилась вокруг нее, и я уже не понимал, где в этой внезапно надувшейся юбке, пустой и объемной одновременно, начинался объем и где заканчивалась пустота. Моя бычья голова закружилась; Марина стояла передо мной как приманка, за которой скрывалась неуловимая реальность. Она исчезла, затем вернулась и потянулась ко мне приоткрытым ртом. Повесила на плечо ремешок сумки. Бегом спустилась по лестнице, потом исчезла в тупике, вернулась.

— Захлопни дверь.

На улицах Парижа стало свежо, они мигали красными и зелеными огоньками. Я глубоко дышал с надеждой обрести свободу в вышине домов, там, где улицы расступились в разные стороны. Здесь дышалось хорошо. С тех пор как мы с Мариной оказались на улице, наша ссора под взглядами прохожих утихла, мы превратились в пару, похожую на другие, а Марина — в хорошенькую, веселую и простую девушку, с которой приятно спать. И Марина казалась очень влюбленной. Она говорила: «Я куплю четверть килограмма креветок, сэндвичи с сыром и ветчиной, белого сыра. Я приготовлю тебе хороший ужин. Вина ты хочешь белого или красного?» С тех пор как мы оказались на улице и речь больше не шла о том, чтобы заняться любовью, голос моей новой подруги звучал умиротворенно, как голос Ирэн после того, как мы любовью позанимались.

Я остановился у дома моего первого пациента.

— Иди. Жду тебя, — сказала Марина. — Я схожу к бакалейщику за покупками. Особенно не торопись.

Я поднялся по лестнице, по длинной красной ковровой дорожке.

В прихожей было тепло, какая-то необыкновенно уютная лампа стояла у изголовья больного вместе с пузырьками с лекарствами, столпившимися в узком луче света. Я чувствовал, что рука моя тверда, а ум ясен. На улице меня ждала Марина. Обещания, которыми обменялись ее тело и мой инстинкт, не вызывали сомнений. Инстинкту неведомы сомнения. В комнате больного горел неяркий свет, лежали ковры с толстым ворсом. Здесь болезнь, благодаря заботе вышколенных слуг, несомненно, найдет путь к выздоровлению. Тихая лестница внизу выходила на весеннюю улицу, где меня ждала Марина.

Она сидела в машине. Все покупки были сделаны. В руке она держала кошелек — обтрепанный, разбухший от монет и жетонов на метро. Я обнял ее за талию. От нее приятно пахло. В ее духах таились две темы: одна — с легким запахом вербены — как бы вела в освещенную переднюю, другая — в смутную, тревожащую глубину за ней. Туда проникаешь словно с повязкой на глазах, на ощупь, вытянув руки вперед. Я провел по талии Марины, там, где ткань под кожаным поясом собиралась в складки. Я снова задыхался. Я опустил стекла машины и верх.

Мы поужинали в столовой за круглым столом. Марина потянулась ко мне своим большим лбом, тонкой шеей.

— Я и не надеялась, что ты сегодня вернешься, — сказала она. — Вчера вечером, после твоего ухода, я плакала.

Она начала убирать со стола. Я поднялся по деревянной лестнице. Открыл в спальне окна. Это был пригород с холодными и далекими огнями. Марина подошла ко мне. Она вся была какая-то неустойчивая: подпрыгивала, переступала на цыпочках с ноги на ногу и то накидывала на меня руки, словно лассо, то отскакивала, когда я хотел ее поймать.

— Да можешь ты хоть секунду постоять спокойно! Она бросила на меня тревожный взгляд, опустила голову:

— Но ведь это же ты сам нервничаешь.

Я оставил окно приоткрытым. С улицы проникало немного света. Ветер играл кисейными занавесками, распространяя вокруг меня запах Марины, ее ясно-смутных духов. Она лежала поперек кровати. Голова ее свесилась и болталась из стороны в сторону. Она металась, остановив дыхание, без единого вздоха. В одном порыве она делала над собой усилие, не позволяя себе расслабиться. Она мучилась, напрягая большой лоб, точно девочка, которая должна решить задачу, не поняв ее условия. Ее свесившиеся растрепанные волосы — полудлинные, подстриженные на манер индейцев — падали вниз гладкими прядями. Она подняла одну руку, потом другую. Когда обе руки оказались над кроватью, она зашевелилась и, переплетя пальцы, сомкнула их у себя над головой; ее лоб покрылся потом. Она искала, всеми силами искала то, чего не могла испытать, — высочайшее наслаждение. Всем телом падая с кровати, она металась все сильнее и сильнее, теребя грудь. Вопреки собственному желанию, она старалась превзойти саму себя в этом изнуряющем усилии.

Я заговорил с ней. Она не ответила. У нее был отсутствующий взгляд, как у тех примитивных танцовщиц, которые ищут экстаз в нервном припадке, но в конечном счете не находят ничего, кроме нервного припадка и полнейшего истощения. Дальше этого она пойти не могла. Все кончилось. Она растратила свои силы впустую. Ее нервы были до предела натянуты. Она лежала на краю беговой дорожки, как спортсмен, упавший замертво со сведенными судорогой мышцами.

Я схватил ее за волосы. Положил обратно на кровать. Вытер ей лоб кончиком простыни. Она спала. Я ушел от нее еще ночью.

Не надо было больше с ней встречаться.

Вечером в моей спальне я засиделся допоздна, раскладывая по местам книги и бумаги. Когда я бываю взволнован, я часто вот так замыкаюсь в предметах, ища у них безопасности. Бумаги, книги, все неодушевленные предметы обладают успокаивающими свойствами. В целом они не участвуют в движении к будущему. Они остаются на месте, подобно веткам, торчащим из речной тины.

Я навел порядок в своей спальне и понял, что мне ничего не остается, как отправиться к Марине. Она ждала меня. Я был одинок.

И уж если я пожалел не себя, значит, ее. Я поехал в Сен-Клу.

— Твоя добросовестность в работе заходит слишком далеко, — сказал мне Карл при встрече у постели одного больного. — Прошу тебя, оставь ты этих фригидных женщин в покое. Твоя история с Мариной изрядно затянулась.

Мы немного посидели на террасе кафе. Карл надел черную шляпу с закругленными полями, ту же самую, что так удивила меня еще тогда, когда я посещал его лекции для студентов-практикантов.

— А что Ирэн? Когда она возвращается?

— Понятия не имею. Она нечасто пишет.

— Если тебя беспокоит именно это, то ты не прав дважды. Во-первых, поцелуи в письме ни о чем не говорят. А во-вторых, насколько я понимаю эту женщину, ей бы хотелось, чтобы ты не делал драму из ее отъездов.

Рассуждения Карла обычно состояли из двух пунктов. Три года назад, когда я впервые рассказал ему об Ирэн, он следующим образом изложил свои взгляды на обольщение: «Во-первых, никогда не пытайся снять с дамы трусы, не сняв прежде туфель. Во-вторых — и в эту ловушку трудно не угодить, — начав снимать трусы, не останавливайся на полпути, снимай до конца». Я охотно бы поверил, что эти несколько устаревшие советы, в которых сказывалась моя восьмилетняя разница в возрасте с Карлом, несмотря ни на что, могли бы мне помочь. Однако у Ирэн была привычка самой снимать свои туфли. И к тому же со временем я убедился, что она и сама не знала толком, почему мне отдалась. Наверно, просто не находила в тот момент подходящих доводов для отказа. К несчастью, на следующий же день они у нее появились; в этом-то и заключалась причина моей тревоги. Чувствуя, что Ирэн вот-вот ускользнет от меня, я счел для себя абсолютно необходимым противопоставить ей связь, которой она не желала и которую не предвидел даже я сам. Своего я добился, но мною овладел страх; эта боязнь не покидала меня, несмотря на то, что она давно уже, казалось, была лишена оснований.

Карл вместе со мной пошел вниз по улице. Я спросил его о тестировании. Он поморщился.

— В сущности, я задаю себе вопрос, сильно ли люди отличаются от того, чем кажутся, чтобы узнать их, не существует иного способа, кроме наблюдения за ними и буквального понимания того, что они произносят. Когда наш коллега Симон мне говорит: «Но, дорогой мой, вы же ничего не смыслите», он сопровождает свою фразу подмигиванием, которое, казалось бы, ей противоречит и ставит мой интеллект выше всякого сомнения. В действительности же эту поправку не нужно принимать во внимание. Симон считает меня дураком и старается дать мне это понять безнаказанно.

Мы подошли к моей двери. Карл тронул меня за плечо.

— Так же ты должен понять и Ирэн. За три года, что вы знакомы, она уезжала очень часто. И всегда возвращалась.

Карл, очевидно, был прав. В тот же вечер, когда я уже собирался выйти из дома и направиться в Сен-Клу, Ирэн мне позвонила.

Она была на Лионском вокзале. Она возьмет такси и будет у меня через четверть часа.

_____

Она сняла шляпку. Достала из чемодана небольшую шляпную подставку.

— Я оставила мужа в Турине. У меня есть три свободных дня.

Она разложила свои вещи, повесила их одну за другой в мой гардероб. Все это — абсолютно спокойно, без тени небрежности, но и малейшей радости, свойственной женщинам, когда они крутятся возле шкафов.

Я не сводил с нее глаз. Она держалась прямо, ее талия была туго затянута, но выше и ниже талии платье свободно облегало тело. Ее рот казался приклеенным к лицу. Все в ней было крепко склеено, завершено, устойчиво. Она подошла ко мне. Мимоходом скользнула своей щекой по моей.

— Вы сегодня вечером неразговорчивы.

Пустой чемодан встал на свое место между камином и гардеробом. Легкое комнатное платье повисло на стуле. Ирэн легла на мою кровать и из-за чрезмерной осторожности, которую ее красота делала излишней, сняла бюстгальтер только тогда, когда растянулась во всю длину. Она улыбнулась мне и застыла, раздвинув ноги, голая, со счастливым видом. Она сказала «уф», выражая тем самым удовольствие по поводу того, что все вещи наконец-то заняли свои места.

Жизнь входила в нормальное русло. Начиная забывать свои мысли об Ирэн, возникавшие у меня в период ее отсутствия, я обретал ее вновь. Я вновь узнавал ее бесстыжую неподвижность, которую в самые худшие моменты бывало называл холодностью. Ее целомудрие держало в строгом запрете любые слова и жесты, поскольку они могли излишне раскрыть ее чувства и мысли.

Она просто ждала меня, оставаясь неподвижной, голой, раздвинув ноги. Я уже успел отвыкнуть от ее простоты и логичности. Со свойственным ей благоразумием она соизмеряла с обстоятельствами не только свою манеру поведения, но и само желание. Поскольку вся самая неприятная работа на этот день была сделана и Ирэн была уверена в запасе времени и в уютной безопасности, она готовилась вкусить изысканного и естественного удовольствия, которое не пыталась превратить в нечто сверхъестественное. А почему бы и нет? Удовольствие было для нее лишь удовольствием. В этом сказывались ее воспитание и исключительная выдержка. Она смаковала любовь без излишних возгласов и жестов, подобно тому как ела пирожное у кондитера — подняв мизинец и сомкнув губы; она никогда не покупала сразу два пирожных, поскольку считала, что наиболее разумно не перебарщивать ни в чем.

Она лежала на моей кровати голой, во что, глядя на нее, трудно было поверить: она, в сущности, оставалась одетой так же целомудренно, как и дама с единорогом на знаменитой шпалере, дама, которая гладит свое чудесное животное с таким видом, будто до него не дотрагивается, ест так, словно и не ест вовсе, а между тем как ни в чем ни бывало наслаждается своими ощущениями.

Я смотрел на нее. Она позволяла на себя смотреть. Она мило мне улыбнулась. Я направился к ней, уже успев позабыть ее глубокую, столь реальную теплоту, таящуюся за молчанием и неподвижностью. Она вводила меня в тихую гавань, где вскоре мы должны были остаться одни, слитые воедино. Наслаждение в этих спокойных водах не было падением. Здесь не было до и после. Ни падения, ни горечи. Когда она повернулась ко мне спиной, чтобы уснуть, то это случилось ни до, ни после: так было всегда. Она заснула, прижав мою руку к своей груди.

Она проснулась раньше меня. Я услышал треск кофемолки. Я был в постели один. Под шум кофемолки Ирэн насвистывала. Она, наверно, думала, что я еще не проснулся, или забыла обо мне и отдалась радости звучащей в ней музыки, отрывки которой, без начала и конца, слетали с ее губ. Она подошла ко мне, держа на подносе самые лучшие чашки, которые только смогла отыскать в шкафу, не те, что первыми попались под руку, а другие, редкие, о существовании которых я уже забыл; они вновь увидели свет, чтобы принять участие в литургии в честь домашнего гения Ирэн.

— Вы не забудете предупредить вашу домработницу, чтобы она не беспокоилась? — сказала она мне.

Я пообещал выполнить ее поручение.

Что же ты будешь делать все эти дни, пока я буду на работе?

— Читать и спать. Займусь хозяйством.

— А как твой отъезд?

— Все готово. Я оставила большие чемоданы в камере хранения, билет у меня, место зарезервировано.

Домой я возвращался по двадцать раз на день. Я проворно взбегал по лестнице. Открывал дверь. Она была там. Она часто спала, просыпаясь и засыпая всегда с одним и тем же настроением. В этой праздности она сберегала в себе отдых, предвидя грядущие треволнения. Но ленивой она не была. Если бы понадобилось, она не спала бы целыми сутками и не жаловалась бы. Она напоминала мне крепких переселенок времен золотой лихорадки, более выносливых и тверже опиравшихся на инстинкт, чем мужчины, переселенок, прибывающих в Калифорнию вдовами, похоронившими мужей во время перехода через пустыню. И, случись подобное с Ирэн, она пересекла бы пустыню, не жалуясь. Никогда я не видел ее больной или уставшей, а если такое и было, этого не замечал никто.

Когда я возвращался домой, чтобы перекусить, то обнаруживал в вазе цветы, а на столе — изящно сервированный прибор, но только один, так как Ирэн чаще всего ела на кухне стоя. Мне приходилось настаивать, чтобы она села со мной за стол. Она говорила, что, за исключением торжеств, тридцатилетняя женщина, желающая сохранить стройную фигуру, не может позволить себе есть сидя. Поэтому во время моих трапез она держалась в стороне. Обслуживала меня и просила о ней не беспокоиться. Иногда, чтобы отвлечь мое внимание, она протягивала мне газету, а пока я читал, передвигалась по комнате: одну тарелку приносила, на секунду остановившись, убирала другую и удалялась. Позже я спрашивал себя, не лелеяла ли она втайне желание подвергнуться унижению, желание, которое по своей натуре я не склонен был бы удовлетворить. У женщины подобное желание вполне может уживаться с гордостью. Но тогда я об этом не думал. Присутствие Ирэн никогда на меня не давило, но я ощущал его, даже если мы молчали, даже если находились в разных комнатах.

Так продолжалось три дня. Я был спокоен, расслаблен. Но когда я представлял себе Ирэн в том облике, который она обретала для меня после своего отъезда, все счастье, коим я упивался, начинало казаться мне бесполезной отсрочкой. Ни одна из проблем не была решена. Кроме тех кратких мгновений удовольствия, когда веки Ирэн сужались от нежной гримаски, ни одно чувство не отражалось на ее лице.

Непроницаемым его назвать было бы трудно; мысленно я сравнивал его с лицом условной возлюбленной, чей портрет много лет назад я создал для себя раз и навсегда. Ирэн не была похожа на этот портрет. В ее фразах, всегда кратких, состоящих из конкретных слов, я не видел общепринятого выражения любви, и это меня тревожило. Но если ни слова ее, ни лицо мне ничего не говорили, то хотя бы поступки ее надо было попытаться понять. Ее забота о моем счастье должна была бы меня успокоить. Вообще-то, пока Ирэн была со мной, я ничего не боялся. Но когда те, о ком мы думаем, отсутствуют, мы начинаем истолковывать их поступки в зависимости от нашего настроения. Тогда нам хочется воскресить в памяти какую-нибудь фразу, хотя бы одну, но тем более успокаивающую, что всплывает она вне контекста, или вновь увидеть выражение лица, застывшее, как штамп, в вечном обещании.

Ирэн обращала ко мне спокойное, чуть высокомерное лицо, на котором все чувства были словно подернуты дымкой. Даже голой она оставалась под вуалью. Что-то похожее на вежливость заменяло ей любое выражение лица, тем самым делая его менее выразительным. Чтобы почувствовать себя любимым, я был вынужден учитывать отклонения от курса в тех случаях, на которые я, наверное, рассчитывал в самом начале. Я тщетно пытался заставить ее сказать, что она меня любит. Она, шутя, изворачивалась:

— Разве я этого не доказала?

— Но мне хочется это услышать. Она колебалась:

— Я не могу. Это вышло бы ненатурально. Точно так я никак не мог от нее добиться, что бы хоть на минуту она перестала обращаться ко мне на «вы».

— Слишком поздно. Я уже привыкла говорить «вы». Я не смогу говорить иначе.

Может быть, слова не обладали для нее смыслом? Может быть, она не находила в них соответствия тому, что чувствовала? Мы имеем обыкновение просить у других именно то, чего они дать не в силах. Я бы с радостью пожертвовал одной ночью с Ирэн, лишь бы услышать от нее, что она меня любит. Возможно, я остался бы в дураках, но мне надо было отдать дань своим предрассудкам о необходимости любовного признания.

Внезапно вернувшись домой на второй день пребывания у меня Ирэн, я застал мою подругу в слезах. Сидя в кресле, она держала на коленях раскрытую книгу.

— Что с тобой?

Она улыбнулась мне и вытерла щеки кончиками пальцев:

— Да так, ничего. Я оказалась столь глупа, что позволила этой книге себя увлечь. Она такая грустная.

Я наклонился к ее плечу. Никогда я не смогу уличить Ирэн во лжи. Она плакала над действительно грустной книгой, в самом печальном месте. Я вспомнил, что она уже плакала в моем присутствии однажды вечером, когда мы ходили в кино. Меня это изумило. Ирэн, которая никогда в жизни не тратила времени на бесполезные жалобы, дала волю своим слезам ради вымысла. Так она ничем, по существу, за это не расплачиваясь, развивала свои чувства, словно желая избежать функционального паралича, подобно одному бюрократу, который, прежде чем на целый день засесть за стол, спортивным шагом обходил Булонский лес.

Застав ее в слезах, я было решил, что она расстроилась из-за нашей близкой разлуки. Когда же она призналась в истинной причине слез, надежда моя не сдавалась или, точнее, пытаясь изменить разочаровывающую меня реальность, я продолжал вести себя так, будто Ирэн плакала из-за предстоящего ей отъезда. Чтобы утешить мою равнодушную красавицу в ее воображаемой грусти, я обнял ее. Поцеловал, приласкал. Она была в моих объятиях, но в ее присутствии не было завтра; всем своим будущим, посвященным заботе о другом мужчине, она отсутствовала. И поскольку, в сущности, любая грусть выглядит одинаково, я, не боясь ошибиться, мог продолжать думать, что Ирэн плачет именно над нашей грустью, вернее, над нашей радостью, ставшей грустной с тех пор, как завтрашний день перестал быть для нее опорой, и она умерла, как повешенный в тот момент, когда стул опрокинулся под его ногами.

И будто время отъезда уже наступило, я начал спрашивать у Ирэн:

— Ты хоть мне напишешь?

— Постараюсь. Я не люблю писать.

— Но ты это сделаешь?

— Постараюсь.

В первый раз после долгого перерыва я вспомнил о нашем намерении пожениться, которое, благодаря размолвке Ирэн с мужем в конце первого года нашей связи, в течение нескольких месяцев казалось нам возможным. Это намерение умерло, и уже трудно было вспомнить, как и почему. Мы перестали о нем говорить. Я больше в него не верил, Ирэн — тоже. Оно попало под запрет цензуры. Мы никогда о нем не упоминали, боясь пожалеть о несбывшемся, боясь признаться в том, что нам не хватило мужества. В течение уже долгого времени мы с Ирэн шли в будущее бесцельно, без какого бы то ни было намерения им управлять. Однако в тот самый вечер, держа Ирэн в своих объятиях и видя ее еще влажные зеленые глаза, я попытался мысленно проникнуть в эту жизнь, за которую когда-то хотел взять на себя ответственность и которую скрывала от меня моя собственная жизнь, мои порой ничтожные поступки, отбрасывавшие, однако, на Ирэн гигантские тени.

— Ты никогда не говоришь о своем муже, — сказал я. — Как вы сейчас друг с другом ладите?

— Все по-прежнему. Как только рядом с ним оказывается любая, хоть немного смазливая девица, я для него перестаю существовать. А какой у него при этом вид! А какая самоуверенность! Да, он ни одной не пропустит.

Она говорила очень оживленно, и в этом читалось неизменное восхищение мужем, его талантом соблазнителя, который ей льстил, несмотря на то что оттачивался на других женщинах.

— А тебя это не ранит?

О нет, совершенно. Я просто не обращаю внимания.

Она лгала, в этом я был уверен. За холодностью Ирэн скрывалась глубокая рана.

Впереди у нас оставалась только одна ночь и один день. Часть ночи я пролежал, не решаясь разбудить Ирэн. Она спала глубоким сном, должно быть, так же, как в детстве. Когда я захотел ее разбудить, она задержалась на полпути между пробуждением и детством. Она съежилась, немного злобно, точно потревоженное животное. Потом вернулась ко мне, но плаксиво, как маленькая девочка, затем выросла и обрела свой настоящий возраст. Но свое задетое самолюбие она, несомненно, оставила в прошлом, так как в эту ночь смиренным голосом было произнесено все то, что от нее требовали.

Наступило утро, день отъезда, день, потерянный заранее. Ирэн начала собирать чемодан в порядке, прямо противоположном тому, которым она руководствовалась по приезде. Домашнее платье исчезло в последнюю очередь, как в прокрученном назад фильме, когда снаряд и дым возвращаются в пушку. Крышка чемодана захлопнулась, и от счастья осталась лишь тревога, лишь мысль о том, повторится ли оно когда-нибудь вновь, и уже его ожидание и нетерпение.

Я проводил ее на вокзал. Входя в вагон, она протянула мне на прощанье руку. Поезд быстро уходил вдаль. Задний фонарь, вильнув вдалеке справа налево, исчез за холмом.

Чтобы темные поля, сквозь которые ехала Ирэн, могли бы соединиться с городом, в это мне трудно было поверить. Ночной поезд катит по голубоватой вселенной, в четвертом измерении, простирающемся рядом с отсутствием. Вестибюль вокзала с валяющимися повсюду свертками, с унылой толпой принадлежал реальному миру, в нем остался и я. Какая-то девушка в брюках задела меня плечом. Я подумал о Марине, о нашем приключении, незначительном и бессмысленном. Ирэн уехала пять минут назад, не больше, и этого оказалось достаточно, чтобы обнаружить во мне уязвимое место, называвшееся Мариной. И тогда, вспомнив одну фразу, которую иногда произносила Ирэн, когда спешила вернуться домой, а я пытался удержать ее возле себя, — «но ведь у нас впереди целая жизнь, чтобы заниматься любовью», — я спросил себя, а не воспринимали ли мы, она и я, этот акт совершенно по-разному. Ирэн своими чувствами управляла, я же своим подчинялся. Кто знает, не мечтал ли я когда-нибудь совершить с ней окончательный акт любви, способный навсегда ее пленить, меня же сделать навсегда свободным.

_____

От Ирэн — ни одного письма. Я даже не знаю, где она. Она говорит, что не умеет писать, что орфографические ошибки наводят на нее страх.

Как будто я способен замечать в ее письмах орфографические ошибки. Надо отметить, что по мере нашего сближения стыдливость такого рода, вместо того чтобы уменьшиться, только возросла. В самом начале, когда надо было отменить свидание, она, не задумываясь, посылала мне письмо по пневмопочте. Потом стала отдавать предпочтение телефону. Не действовала ли она в том же духе, отказавшись в один прекрасный день от некоторых ласк, прежде считавшихся допустимыми? Не знаю, кого она тем самым хотела пощадить. Себя или меня?

Надо не забыть в следующий раз процитировать ей одно высказывание Монтеня: «Невестка Пифагора говорила, что женщине, ложащейся с мужчиной в одну постель, следует заодно с юбкой отбросить стыд и обрести его вновь, надев юбку».

* * *

Писем все нет. Когда от Ирэн нет никаких известий, я успокаиваю себя мыслями о том, что она — со своим мужем. Мне трудно представить, что когда-то эта ситуация могла вызывать во мне ревность; Ирэн никогда не скрывала от меня, что муж пользуется всеми своими правами на нее. Одно время она рассказывала мне на эту тему даже больше, чем требовалось. Например, если я спрашивал: «А не мог бы твой муж отправиться в поездку без тебя?», она отвечала: «К сожалению, нет! Он просто физически не может спать один». Подобная реплика из уст человека, обычно очень сдержанного, — это уж слишком, это чересчур. Стараясь сконцентрировать всю мою ревность исключительно на личности мужа, не хотела ли она отвлечь мое внимание от каких-то более тревожных фактов? В тот самый день, когда мне в голову пришла эта мысль, я потерял какой бы то ни было интерес к мужу, выставленному в качестве громоотвода в небесный свод моей ревности. Что от меня пытались утаить? Я стал вынюхивать. Ничего не обнаружил, но к мужу ревновать перестал. Более того, я превратил его в сторожа Ирэн, в человека, обязанного следить за ней и утолять голод ее тела, тем самым делая слежку более надежной. В моем воображении он стал неким подобием некастрированного суперъевнуха, уполномоченного удовлетворять физиологические потребности дамы, томящейся в ожидании несравненного наслаждения на королевском ложе.

Чудесное приспособление к сложившимся обстоятельствам. Замечу, что я не только победил в себе ревность к мужу, но еще и — вывернув мораль наизнанку — превратил адюльтер в нечто само по себе притягательное. Я провозгласил себя королем Ирэн. А из мужа сделал инструмент, некую совершенную машину, которой Ирэн может пользоваться в свое удовольствие, когда ей только заблагорассудится. Нельзя же ревновать к машине. Правда, кто знает, обо мне ли думает Ирэн во время работы этой машины?

К сожалению, — и вот тут-то моя теория наслаждения оборачивается против меня самого — я не в состоянии низвести до уровня механизма любого другого мужчину, которого Ирэн могла бы сделать своим любовником. Между мужем и предполагаемым любовником мое воображение установило одно принципиальное различие: у первого, как и подобает машине, есть четкие, внушающие доверие очертания. Но вот другой, неизвестный любовник, намеревающийся свергнуть меня с трона, — это не просто человек, это мифический персонаж: Супермен, Фантомас, Папай, подкрепившийся шпинатом.

* * *

Открытка из Рима: «С тех пор как я приехала в Италию, Жак ни на минуту не оставляет меня одну. Писать вам не могу. Как у вас дела? Ирэн»

Один и тот же текст, с разницей в несколько слов, всегда заканчивающийся вопросом, на который я не могу ответить. У меня в ящике стола — уже несколько открыток, написанных в таком стиле. Отличаются они в основном фотографиями: то Рим, то Барселона. Вариации же текста — самые незначительные, например, о погоде: «сейчас жарко» или о муже: «Жак сейчас просто невыносим».

В моем ящике я храню и несколько писем: они ни длиннее, ни красноречивее открыток. Я их перечитываю, они не оставляют в уме ни малейшего следа. Тогда, отказавшись от чтения, я начинаю следить взглядом за движением этого высокого угловатого почерка — абстракционистский рисунок любви Ирэн.

* * *

До знакомства с Ирэн я никогда не читал гороскопы в вечерних газетах, теперь я регулярно заглядываю в эту рубрику. Мое мнение об астрологии не изменилось: астрология — это Бог знает что. И все же я заглядываю в гороскоп. Сначала я читаю о Козероге, то, что касается меня, затем перехожу к Тельцу — Ирэн и сопоставляю полученные сведения. Если выходит, что Козерог и Телец сегодня вместе обретут счастье, то я облегченно вздыхаю, ни на секунду не пытаясь в этом усомниться. Но поскольку газету печатают не для меня одного, неизбежно наступают дни, когда я обнаруживаю, что вытеснен из сердца Ирэн какими-нибудь Весами или, что еще хуже, Близнецами, чья сдвоенность создает образ пугающей меня коалиции. И тогда я бываю недоволен. Мне приходится делать усилие, чтобы убедить себя в легковесности этого прогноза. А когда он вновь оказывается благоприятным и я вновь обретаю частичку свободы, для которой звезды начали было представлять угрозу, то тут же замечаю, что лишь сменил тюрьму. Моей участью распоряжается Ирэн, а не планеты. Ирэн руководит моей судьбой, а не гороскоп. В обоих случаях — не я.

* * *

За неделю — никаких новостей. Бессонница.

* * *

От Ирэн писем нет. Я все так же плохо сплю. Сегодня утром, после дурно проведенной ночи, разговор с моей домработницей.

Я: Я каждую ночь слышу, как эти Лакосты ссорятся, кто они такие?

Домработница: Муж — человек серьезный, работает в страховых компаниях, значит, человек способный. Жена — манекенщица в ателье. Не больно-то важная птица.

Я: Но она, по крайней мере, не гулящая?

Домработница: Может быть, но ведет себя не лучше проститутки. Днем и ночью в бегах. Каждую ночь ее привозят на разных машинах. Правда, с ней можно столковаться и без машины: хватит и велосипеда. Подмастерье булочника один раз спал с ней и заплатил за это, как за стакан аперитива.

Я: Да, в самом деле, очень дешево.

Домработница (вытирая со лба пот той же тряпкой, которой вытирала пыль): А вот парню показалось дорого. Он все время опасался, что что-то подхватил от нее. Эта женщина — такая неопрятная.

Уточнять подробности я не стал. Однако подумал, что если бы я расспросил домработницу Ирэн, то, наверно, узнал бы о моей любовнице сплетни, аналогичные тем, что ходят о моей соседке. Не буду я никого расспрашивать. Должно быть, эти сокрушительные факты и в самом деле существуют, но они остаются не выясненными, повисшими в воздухе между небом и землей. Знать наверняка я не желаю. И правда не всплывет наружу. Она, как надвигающаяся гроза, висит в воздухе, нагнетая атмосферу.

* * *

По-прежнему нет никаких известий. Я проезжал мимо дома Ирэн как раз в тот момент, когда вечерний почтальон звонил в дверь ограды. Пожилая женщина, кухарка, должно быть, уже его ожидала. Забрав целый пакет писем, она пошла обратно к дому, перебирая по дороге конверты. Я обогнул виллу. Проехал по улочке Платанов, где прошлой зимой так часто поджидал Ирэн. Заставив меня прождать слишком долго и предвосхищая мое дурное настроение, она направлялась ко мне со словами: «Как, вы еще меня ждете? Давно надо было уйти. Вам что, больше нечего делать, как ждать меня? Я в конце концов перестану назначать вам свидания».

Видя ее недовольство, можно было подумать, что она пришла на свидание вовремя или что сам я явился раньше. И в определенной степени так оно и было.

Я переводил стрелки своих часов назад. Сначала, чтобы Ирэн подумала, будто я вовсе ее не ждал, а потом — из страха, как бы ее опоздание, в случае если оно очень затянется, не отложило до следующего дня те ласки, о которых я мог вволю мечтать, ожидая ее. Каждые четверть часа, пока я ждал, я отводил стрелки часов назад, причем с большим запасом, учитывая одновременно и то, насколько она уже опоздала, и то, насколько она еще должна опоздать. Если Ирэн появлялась внезапно, сразу же после этой манипуляции, она заставала меня на улице Платанов в совершенно немыслимое время. Хотя у меня было целых две причины, по которым я должен был бы находиться где-нибудь в другом месте, но я по-прежнему находился там и позже, и вместе с тем раньше назначенного времени. Мое алиби ничего не стоило.

* * *

Писем по-прежнему нет. Мне вспоминается кризис чувств, который постиг Ирэн этой зимой. Конечно, он случился не впервые, но ему предшествовал очень счастливый период; контраст показался мне разительным. Целый месяц я не мог к ней притронуться. Не сказал бы, что она держалась со мной агрессивно. Она все так же вежливо улыбалась, когда я разговаривал с ней, но была далеко, где-то там, в облаках. Если я предлагал ей поехать в отель или ко мне, она в ответ только отрицательно качала головой или же говорила: «Не сегодня. Мне сегодня совершенно не хочется». И после того как я два или три раза спросил ее о том, что происходит, и никакого ответа так и не добился, мне оставалось лишь замолчать.

В течение всего этого периода лицо ее было не то чтобы грустным, а словно бы заснувшим. Однажды я оскорбил ее прямо на улице. Я был взвинчен до предела и сам не знал, что говорил, перейдя в оскорблениях все границы. Она улыбалась, она была слегка удивлена, но, в сущности, не рассердилась. Когда я остановился, чтобы перевести дух, она сказала мне: «Продолжайте, если вам от этого легче». В ее тоне не было провокационных ноток, иронии и той почти не было. А потом, когда наши взаимоотношения вошли в прежнее русло, она сделала вид, что никогда не слышала тех гадких слов, которые я бросил ей прямо в лицо. Да и сам я совершенно забыл о том инциденте, если бы не сегодняшний вечер. У себя в комнате, когда я открыл ящик стола и стал искать одну необходимую мне выписку, мне пришлось переложить письма Ирэн. Эти письма мешали мне, без конца попадаясь под руку. Тогда я внезапно взял и швырнул их через комнату. Мне хотелось разразиться оскорблениями.

* * *

С утренней почтой пришло письмо от Марины или, точнее, два конверта, один в другом; во внутреннем — переадресованная Мариной справка из социального страхования, которую я должен был подписать. И ни слова. Только этот бланк и легкий запах духов на внешнем конверте. Окончательный разрыв или, наоборот, приглашение?

Я подписал справку о болезни и переслал ее без каких бы то ни было комментариев. Но оставил у себя конверт, запах которого напомнил мне тело Марины, ее волнение, ее исступленную нервозность. Ее тело я мог представить себе только в движении: Марина виснет на моей руке, отпускает ее, прислоняется к стене, встает на цыпочки, крутится. И все это — с очаровательным и бесполезным изяществом. Движения ее тела, как аллеи сквера, приглашающие к полной неожиданностей прогулке, в конце которой всегда оказываешься у прутьев ограды.

* * *

Утром, после нашей последней ночи, Марина повернулась ко мне спиной. Я поцеловал ее за ушком. От нее шел какой-то уютный запах, он напомнил мне запах кофе с молоком, возможно, просто потому, что я был голоден. Не будя ее, я развлекался тем, что заплетал ей косичку из двух прядей; когда же я отпускал эту ненастоящую косичку, она, крутясь, расплеталась. Спала Марина точно так же, как спала бы и нефригидная девушка. Я приоткрытым ртом прислонился к ее шее; ее кожа пахла так же горячо, как пахнет кожа у девушки, которая, возможно, всю ночь с радостью занималась любовью. Фригидная она или нет, какая разница в такой час?

_____

Я больше не видел Марину. Однако возможность ее увидеть, столь доступная в любой момент, заставляла меня еще сильнее ощущать отсутствие Ирэн.

Прошло около трех недель, как Ирэн уехала во второй раз. Чем более расплывчатым становился ее образ, тем легче он поддавался воздействию инстинкта. И тот, заимствуя что-то у тела Марины, а что-то у тела Ирэн, крупными мазками рисовал картину моего вожделения, как бы изображенного художником-авангардистом, с губами на женской груди и с бедрами, центрированными по этим губам. Стоило мне хоть на мгновение перестать сопротивляться сладкой химере, как она тут же толкала меня во власть невообразимых импульсов. Так, я, бывало, направлялся в Нейи исключительно ради удовольствия проехать мимо дома Ирэн, но по дороге внезапное помешательство рассудка резко обрывало мой порыв. Поступок, в котором я искал нечто равноценное обладанию Ирэн, оставался незавершенным. Я останавливался. Я находил в самом себе все ту же неизрасходованную силу. И растрачивал ее на свои пустяковые капризы. Я покупал какую-нибудь книгу, галстук, в глубине души надеясь, что галстук понравится Ирэн и что книгу я дам ей, когда она вернется. Но эта дорога никуда не вела. Все тот же импульс возвращался ко мне, однако на этот раз вооруженный неким подобием рациональности. Он толкал меня к Марине, чье тело чисто логически представляло собой наилучшую замену Ирэн. Я сопротивлялся, зная по опыту, насколько бесполезным окажется такой поступок.

К тому же мне казалось нетактичным разрушать жизнь одной женщины под тем предлогом, что я люблю в ней другую.

Эти жалкие внутренние споры пролезали во все щели между моими мыслями, были со мной каждую минуту, свободную от работы. Они были как бы упаковкой для всей моей жизни. Они душили меня. Я с нетерпением ожидал прихода ночи и того мгновения, когда, закрыв за собой дверь спальни, я ощущал себя счастливым пленником непоколебимых привычек: укладываться в кровать и засыпать. Однако, прежде, чем достичь этого, мне приходилось проживать вечерние часы, упоительные предвестники весенних ночей, когда небо над городом долго не угасает, увлекая на запад молчаливые толпы гуляющих. В начале лета, около девяти часов вечера, люди охотно идут на запад. Я тоже шел в ту сторону в ожидании чуда или катастрофы, некоего знака с небес. Затем, с приходом ночи, вновь погружался в каждодневную обыденность, поворачиваясь спиной к умершему дню; я доверял сну охрану моих робких придуманных надежд.

После отъезда Ирэн какое-то время я жил очень уединенно. Я переживал ее отсутствие, как переживают болезнь. И не хотел свидетелей.

Однажды вечером, находясь в спокойном расположении духа, я поехал к Карлу. Дверь открыла маленькая племянница Алины.

— Дядя у себя в кабинете.

В вестибюле она обогнала меня, постучала пальчиком в дверь кабинета и с тихой улыбкой удалилась. Сидя за столом, Карл рассматривал тоненькие иголки, которых я прежде никогда не видел.

— Иглы для акупунктуры?

Он заметил мою ироническую усмешку:

— А почему бы и нет? Акупунктура, радиоизлучение, магнетические волны — да все, что угодно, лишь бы облегчить людям страдания.

С рассеянным видом он проверял пальцем остроту своих бесценных иголок.

— Ты что-то пропал в последнее время.

Он собирался заговорить об Ирэн. Я опередил его.

— Ирэн вернулась и опять уехала. Ее все еще нет. Мне это, естественно, не нравится.

— Довольно странно, — ответил Карл, — что за три года ты так и не нашел способ по-настоящему успокоить самого себя. Теперь тебе остается только ревновать по инерции. Но это уже дело привычки, просто рефлекс.

— Возможно, но то, что болит, вообще-то не обсуждают.

Наоборот, как раз это и надо обсуждать. На смену чувствам приходит привычка, и мы продолжаем играть, но уже чисто механически, как актер, чья игра постепенно тускнеет, если пьеса держится на сцене слишком долго. Чтобы понять свои настоящие чувства, следует учитывать такого рода смещение.

Вошла Алина, принесла кофе. Она была бледна. Я спросил о ее здоровье.

— Жаловаться не приходится. Иногда бывает тяжело дышать. Но в целом все в порядке.

Со времени своей последней беременности она страдала болезнью сердца, но даже если бы она была в добром здравии, я все равно не преминул бы потревожиться по этому поводу. Так было всегда с тех пор, как мы познакомились. Если бы заболела Ирэн, я воспринял бы это с хладнокровием. Мои волнения были сфокусированы на ее верности; на ее здоровье их просто не хватало. Моя же привязанность к Алине, напротив, была основана на страхе увидеть ее, именно ее, мертвой, точно она была существом уникальным, незаменимым. Это беспокойство, охватывавшее меня подчас при самых непредвиденных обстоятельствах, придавало особый оттенок нашей дружбе.

Алина наполнила чашки. Карл, откинувшись в кресле, в полный голос продолжал развивать свою мысль.

— Мы почти всегда недооцениваем наши привычки, — говорил он. — По меньшей мере два их вида представляются мне чрезвычайно опасными. Первый поддерживает в нас те чувства, которых мы больше не испытываем. Другой — много хуже — состоит в том, что заставляет нас тратить любые деньги и прибегать к любым хитростям, чтобы, не считаясь с реальностью, воссоздавать ситуации, в которых мы хотели бы себя видеть. Возьмем, к примеру, Симона. Десять лет он провел в Африке в какой-то глуши, где из женщин были одни негритянки. Приехав в Париж, он поспешил взять себе в любовницы китаянку.

— А почему не негритянку? — спросила Алина.

— В этом-то и состоит хитрость. Симон, видимо, решил, что в Париже черная женщина будет слишком заметна. Поэтому и предпочел желтую, но я уверен, что в китаянке он видит негритянку. Этот промежуточный цвет мог бы навести на мысль о компромиссе. Но это было бы глубоким заблуждением. Желтый цвет здесь является черным, который просто не осмеливается назвать себя. И если однажды у Симона возникнут проблемы с этой женщиной, случится это из-за того, что он поведет себя «по-черному» в «желтой» ситуации. Или скажете, я не прав?

Карл обращался ко мне. Я ответил: «Разумеется, ты прав», но больше уже его не слушал. Я смотрел на Даниэль: ее белокурые волосы показались из-за приоткрытой двери.

— Можешь зайти, — сказала Алина.

Девушка вошла. Присела на низкий стул, оправила на коленях платье из джерси. Она изменилась, с тех пор как я увидел ее впервые. Короткие, низко падающие на лоб волосы придавали ей вид человека скрытного. Ее взгляд блуждал по низу, вдоль паркета и стен. И на всякий случай сопровождался улыбкой. Мое внимание привлекла не столько перемена сама по себе, сколько отраженный в ней бег времени. Точно такой же была бы моя реакция, если бы я увидел на деревьях порыжевшие листья. С тех пор как я в первый раз увидел Даниэль, прошло уже больше месяца. За это время Ирэн успела отправиться в путешествие, вернуться и опять уехать. Мысль об Ирэн не покидала меня, и, как только что-то привлекало мое внимание, тотчас же у меня возникала потребность определить, какое место это занимает по отношению к той единственной мысли. Все, что бы ни происходило вокруг меня, я точно фиксировал, подобно ночному сторожу, скрупулезно отмечавшему время своего прихода и ухода. Но моя вахта приходится на время, отведенное Ирэн. То, что Даниэль вышла из детского возраста, говорило о том, что отсутствие Ирэн было долгим. И оно все еще длилось. Было начало мая. До отпуска было далеко.

Я вернулся к Карлу. Я входил в новый цикл привычек. В гостиной часто бывало много народу. Тогда я делал круг, переходя от одного гостя к другому. Подходил к Алине; она удалялась, чтобы встретить новых приглашенных. Я шел к Даниэль, чья молодость меня притягивала. Мне нравился ее большой детский рот. Я наблюдал, как она говорит. Затем возвращался к Карлу. Он помешался на психоанализе и убеждал меня заняться его изучением.

— Вот что повысило бы значимость твоей работы. Клиентов у тебя пока еще не так уж и много. И вечерами ты свободен.

Он тащил меня в библиотеку, давал почитать свои книги.

Вечером у себя в спальне, поборов ежедневный порыв, толкавший меня отправиться к Марине (иногда я даже одевался, доходил до двери гаража, возвращался и ложился в постель), я листал страницы «Психоанализа сновидения». Этот расшифровыватель грез напоминал мне тех ясновидящих, к которым я как-то ходил в начале моей связи с Ирэн, когда дела совсем не ладились. Сперва я направился в приемную одного детектива возле вокзала Сен-Лазар. Его одинокий глаз время от времени появлялся в рекламных разделах вечерних газет. В конце концов я ушел, так ничего не попросив. У этого одноглазого был пронзающий насквозь взгляд. Лучше уж ясновидящие. Они по крайней мере закрывают глаза. Эти дамы — я сразу посетил двух — чрезвычайно мне помогли, заверив меня в том, что я любим Ирэн. «Какая удача, — сказала мне одна. — Любовь, богатство и все, что только пожелаете. Но упаси вас Боже, никогда не летайте самолетом». Ушел я успокоенным. Во всех этих предсказаниях было одно — то, что, очевидно, не могло не сбыться: больше никаких воздушных путешествий.

Не читая, я пролистал страницы «Психоанализа сновидений», затем потушил лампу. Но мне сны не снились. Я закрывал глаза. Пытался представить себе Италию, по которой путешествует Ирэн, но мне удавалось воссоздать лишь страну почтовых открыток. И тогда, чтобы оживить картину, я позволял своей памяти воспроизвести отрывки моих разговоров с Ирэн об ее предыдущих путешествиях. Эти фразы почти всегда были такого рода, что не могли меня не беспокоить: «Корреспондент моего мужа в Турине — прямо красавчик… в отеле моим соседом по номеру был тот американский киноактер… лифтер дотронулся в лифте до моей руки…»

Я засыпал. Но сны мне не снились. А просыпаясь, я бесстрастно смаковал отсутствие Ирэн. Я в который раз выбрал ожидание. Только надежда на возвращение Ирэн придавала мне немного сил.

_____

Однажды вечером Карл представил меня маленькому брюнету, застегнутому на все пуговицы и взгромоздившемуся на странные ботинки с высокими каблуками.

— Наш коллега Дормуа, психоаналитик. Я рассказал ему, что ты интересуешься его специализацией. Надеюсь, вы найдете общий язык.

Психолог затащил меня в угол гостиной. У него было одеревеневшее, резко очерченное лицо, на котором через определенные промежутки времени появлялась механическая улыбка, словно приставленная к зубному аппарату усовершенствованной модели.

— Изучать аналитическую психологию, — сказал он, — похвальное желание. Но что за ним стоит? Задавали ли вы себе этот вопрос?

Я расплывчато ответил, что хотел бы извлечь какую-то пользу из долгих вечеров.

— Вы, вероятно, — продолжал Дормуа, сверкнув улыбкой, точно машина фарой, — желали бы более полно реализовать свои законные устремления? А не окажется ли ваша свобода ограниченной каким-нибудь поводом для беспокойства?

— У кого же его нет? — ответил я.

— Да, действительно, у кого его нет? Мне бы хотелось вами заняться, но придется вначале подвергнуть вас анализу. Это займет много времени. Приходите ко мне во вторник, после ужина.

Я записал его адрес.

В назначенный день я отправился к нему. Он жил около парка Монсо, в глубине старого здания, в холодной квартире, все окна которой были из цветного стекла. Табличка на двери гласила: «Доктор Дормуа, дает советы по психологии».

— Прежде всего, — заявил мой коллега, — мы восстановим самые главные события вашей жизни.

И, взяв из стоящего на его столе шкафчика специальный бланк, принялся заполнять страницы нескончаемого перечня вопросов, касающихся моей карьеры, любимых развлечений, любовниц, пристрастий, семьи.

Так мы дошли до Ирэн.

— Это имя, — сказал Дормуа, — еще не раз будет произнесено в этой комнате.

И в самом деле, в последующие дни речь об Ирэн заходила часто.

Три раза в неделю, после ужина, я отправлялся к своему психиатру. И рассказывал. Говорил я один, он слушал. Я думал вслух часами. Думал об Ирэн. Может быть, я и пришел-то на сеанс психоанализа ради одного удовольствия вволю наговориться об Ирэн, для того, чтобы высказать все, что я о ней думаю, все, что знаю, надеясь время от времени получать объяснение поведения моей любовницы в том или ином случае, поведения, до сих пор мне непонятного. Я говорил, а Дормуа молчал. Точно так же я мог предаваться этому занятию у себя дома и в полном одиночестве. Правда, иногда я ловил мимолетную улыбку, возникавшую на лице молчаливого доктора и говорившую о том, насколько я, сам того совершенно не подозревая, был игрушкой оккультных сил. Подталкиваемый этой тревожившей меня улыбкой, я беспорядочно, как мне и рекомендовали, продолжал свой монолог.

— Нужно расчистить почву, — сказал Дормуа. — Мы должны освободиться от всяких историй, от воспоминаний, которые уже превратились в целые рассказы. Когда полностью выговоритесь, тогда все это приобретет интерес.

И я говорил. Пока что слишком логично, слишком резонерски. Я расчищал, как только мог. Я говорил обо всем, что приходило мне в голову, об Ирэн и не об Ирэн, но чаще всего после небольшого отступления предметом разговора вновь становилась Ирэн. Она вновь вспоминалась в постели со всеми своими позами и вздохами, и то, как она занималась любовью, и то, как это нравилось делать мне.

— Слишком логично, слишком логично, — говорил Дормуа, — слишком повествовательно. Попробуем одно упражнение. В течение какого-то времени вы будете мыслить образами и описывать мне цепочку следующих друг за другом видений, которые придут вам в голову. Возьмем, к примеру, вот эту лампу на моем столе. Скажите, на какие мысли она вас наводит, и свободно переходите от одного образа к другому.

Я начал:

— Лампа у изголовья моей кровати. Затылок Ирэн на моей подушке. Волосы Ирэн. Парикмахер Ирэн на улице Галилея. Булочная рядом с парикмахерской. Печь булочной, в нее ставят двухфунтовый хлеб. Ирэн в моей постели, открытая, словно печь. Легкий стон Ирэн. Стоны моей соседки по лестничной площадке, когда ее бьет муж. Лицо мужа, мельком увиденное на улице. Мое собственное лицо, когда я бреюсь по утрам…

— Хорошо, — сказал Дормуа, — остановимся на этом. Это нужно для того, чтобы вы привыкли свободно ассоциировать свои мысли, чтобы вы не позволяли мнимой логике донимать вас.

Пренебрежение моего психиатра к какому бы то ни было логическому объяснению меня раздражало. Я был разочарован в психоанализе. И сказал об этом Карлу.

Это же только начало, — ответил он мне. — Польза от науки не может проявиться моментально. В сущности, что ты ставишь Дормуа в упрек?

— Эти детские упражнения, эти излияния, остающиеся без ответа. Молчание, которое он хранит, молчание, которое следует считать говорящим само за себя, поскольку, хотя Дормуа ни разу и не произнес ни единого слова об Ирэн, я знаю, что она ему не нравится и что он задался целью разрушить мои чувства к ней.

— Это работает твое воображение, — сказал мне Карл. — Ведь говоришь ты один. Только ты задаешь вопросы и на них же отвечаешь.

Я не стал настаивать, но пообещал себе быть бдительным и защищаться от вторжения Дормуа в сферу моих чувств.

Каждый второй вечер, покончив с визитами, я наспех ужинал и отправлялся к Дормуа. Служанка, старушка в платочке на голове, открывала мне дверь. И поскольку в этой квартире никогда не было слышно ни малейшего шума, у меня возникал вопрос, живет ли Дормуа здесь один или он женат и есть ли у него дети. Теперь он уже многое узнал обо мне, а я о нем не знал ничего. Служанка стучала в дверь его кабинета. Он как-то сухо кричал: «Войдите». Приподнимал голову, переводил на меня световой луч своей улыбки, приглашал меня сесть в кожаное кресло.

— Итак, — говорил он, — снились ли вам сегодня ночью сны?

— Еще нет.

— Жалко.

Сны мне не снились. Мой не слишком красноречивый сон, казалось, лишал наши занятия самого главного.

И все же примерно к пятому сеансу я прибыл к Дормуа со сном в кармане. Сон незначительный, скорее набросок сна, так что я попросил извинить меня. Речь шла о картинке, возникшей как раз в тот момент, когда я засыпал, и которую мое сознание, встревоженное нашими подготовительными упражнениями, поймало на лету, отодвигая сон на более позднее время.

— Это было, — сказал я Дормуа, — как бы видение. Какая-то вдова, по всей видимости. Молодая вдова с красивыми ногами. Она была покрыта черным крепом, так что я видел лишь ее ноги, но знал, что она красивая. Я интуитивно ощущал ее очарование.

— Очень хорошо. Отличный сон. Не может быть ничего более красноречивого. Старайтесь, пожалуйста, рассмотреть, что это за женщина? Давайте говорите.

Вопрос показался мне подозрительным. Какого ответа ждал Дормуа? Я подумал об Ирэн. Это предположение мне не понравилось.

— Вообще-то, — сказал я, — я знаком фактически только с одной вдовой — Нюри, это моя медсестра.

Дормуа молчал.

— Правда, — добавил я, — дама эта ни молода, ни красива.

Мой голос скатился в полную тишину, настоящую пустыню. Но разве мне не рекомендовали отдаться на волю случая, говорить все, что только придет в голову? Я назвал по очереди Алину, потом мою соседку Лакост. Дормуа не шевельнулся.

— Ну ладно, — сказал я ему, — раз уж вы не хотите мне помочь, буду выпутываться сам. Вдова это женщина, у которой умер муж. За словом «вдова» стоит слово «муж». Значит, вдовой была бы Ирэн, освободившись от мешающего нам мужа. Таким образом, я, вероятно, воспользовался своим сном, чтобы пожелать смерти ее мужу. Вы это хотите сказать?

— Я ничего не сказал. Я слушаю вас.

Снова воцарилась тишина. Дормуа постукивал карандашом по столу.

— Ну и? Что дальше? О чем вы теперь думаете? Я поднялся.

— Я устал, — сказал я. — Я скоро приду еще. Мы поговорим об этом позже.

Толкование моего сна, каким бы банальным оно ни было, меня разволновало. По дороге домой я спросил себя, не следует ли прервать мой психоанализ. Разумеется, я был далек от того, чтобы воспринимать этот метод всерьез. Речь шла только об игре, о времяпрепровождении. Однако эта вдова, возникшая на краю сна, как призрак на опушке леса, мне не нравилась. Мне не нравились тайны, и уж тем более мне не нравилась тайна, которая выбрала мою душу в качестве своего местопребывания.

Мне пришло на ум одно детское воспоминание. Однажды вечером (в то время мне было лет пять или шесть), ближе к концу обеда, няня, убирая со стола, обратила внимание моей матери на то, что у меня нет аппетита. Моя мать, в которой были сильны старинные крестьянские поверья, ответила: «Это все из-за луны». Я завопил от ужаса при мысли, что луна способна оказывать на меня какое-то воздействие. Я не хотел иметь ничего общего с этим грустным шаром, чей бесполезный свет ясно говорит о том, насколько он, окутанный отталкивающим пространством без воздуха и огня, чужд земле.

Если я слишком долго смотрел сон, возбудивший мое любопытство, он вызвал во мне точно такое же желание отпрянуть назад. И все же это был «мой» сон, и Дормуа он показался красноречивым.

Потом я успокоился. В конце концов, если сумасшедшему, занявшему мое место во сне, захотелось надеть на Ирэн черную вуаль вдовы, какое мне до этого дело. Это не помешает мне спать. Ирэн была моим удовольствием, иногда моим бешенством, моей ревностью. Однако никакие узы, кроме тех, что я сам сознательно выбрал, нас не объединяли. Я был волен любить ее или ненавидеть. Никакого тайного воздействия, исходящего от Ирэн или от луны, на меня не оказывалось. Все создавалось моим сознанием, моими снами не создавалось ничего.

_____

Домой я вернулся в мятежном состоянии духа, провозглашая про себя свою независимость.

В последующие дни я вновь превратился в пленника отсутствия Ирэн. Я ждал возвращения моей подруги. Ее отсутствие заключило меня в строгие рамки времяпрепровождения, которое я вряд ли выбрал бы при более благоприятных обстоятельствах.

Три раза в неделю я отправлялся к Дормуа, чтобы поговорить об Ирэн. В другие вечера я шел к моим друзьям Карлам. В лице Алины я пытался найти некий отблеск того, что соблазняло меня в Ирэн. Можно было подумать, что моя любовница доверила другим представлять ее во время отсутствия, например Алине, похожей на нее в главном, в том, что было в ней прочного и безукоризненно завершенного, или Дормуа, которому я рассказывал все, что только знал об Ирэн, и даже воссоздавал перед ним ее образ — закрыв глаза и устроившись в большом кресле, куда меня усаживал аналитик.

Вместо Ирэн бесчисленное количество представлявших ее знаков ежесекундно будоражили мое внимание: почтальон, привратница, телефон, перчатки, забытые у меня моей подругой, которые, просыпаясь, я каждое утро видел на камине в спальне. Этот мир предметов — поскольку люди фигурировали в этом контексте также только в роли предметов — ограничивали мои поступки и приглядывали за мной гораздо более надежно, чем это могла бы делать Ирэн.

Отныне я избегал думать о Марине, потому что по-прежнему испытывал к ней довольно сильное желание. Опасаясь встречи с ней, я старался не бывать в том районе, где находилась ее контора. А в те вечера, когда я бывал у Карлов и когда Даниэль, провожая меня до двери, вместе со мной в темноте лестничной площадки искала на ощупь кнопку выключателя, касаясь меня плечом, я противился желанию, которое испытывал к этой молоденькой девушке.

С тех пор как моя опытность потерпела фиаско в истории с Мариной, положение мое еще более ухудшилось. Я не только не был свободен. Я еще выстроил себе мораль в соответствии с моей любовью к Ирэн. Если бы я был верующим, то, возможно, каждый вечер молился бы Богу и просил его защищать адюльтер. Люди быстро научились перетягивать Бога на свою сторону.

С того времени, как Ирэн уехала во второй раз, прошел месяц. Стоял июнь. Вечером у Карлов окна гостиной были широко распахнуты и с улицы доносились звуки и запахи лета.

— Ну так что, — сказал мне мой друг, — как у тебя дела с психоанализом? На каком вы сейчас этапе?

От психоанализа я устал. Ничего интересного больше не выходило. Снов нет. Никаких открытий насчет Ирэн тоже. Просто монотонное пережевывание прошлого, где все перемешано: Ирэн, женщины, бывшие в моей жизни до нее, мои детские игры, мои товарищи по лицею. Все смешалось как попало. Да еще эти беглые улыбочки Дормуа — невыносимый подтекст, проскальзывающий между моими фразами и коверкающий их смысл. Когда я говорил о моих чувствах к Ирэн, даже если я не видел лица Дормуа, я чувствовал, что он улыбается. И даже если я видел его лицо и отмечал, что он не улыбается, я все равно знал, что он улыбается там, под деревянной маской своего лица. Тогда я воздвигал между нами крепостную стену неприязни: укрывшись за ней, я мог свободно любить Ирэн.

Однако существовали и другие обстоятельства, вызывавшие ту же скептическую улыбку. Однажды вечером, в тот момент, когда я говорил о своем приключении с Мариной, я уловил в собственном голосе нотки тщеславия, гордости, присущие человеку, который сам, по собственной воле строит свою жизнь, руководствуясь только своими желаниями.

Для меня этот тон был необычен. Я кончил рассказывать, и молчание Дормуа заулыбалось.

Так и не было произнесено ни слова, но передо мной возникло мнение моего психолога, подобное обоюдоострому лезвию. С одной стороны, я не любил Ирэн. С другой — не мог от нее оторваться. Вот что думал Дормуа. Ну почему мне никак не удавалось спровоцировать его и заставить расстаться со своей сдержанностью, чтобы подвести его к откровенному высказыванию!

В конце каждого сеанса я предлагал ему сигарету, стараясь вовлечь его в дружескую беседу. Но он уходил от нее, говорил о дожде, о хорошей погоде и, наконец, вставал, чтобы со мной попрощаться. Я выходил на улицу с мнением Дормуа, точно с ярмом на шее. Все то, что Дормуа думал обо мне и не высказывал вслух, душило меня. А тут еще и Ирэн не писала мне и не возвращалась из путешествия.

Я ждал Ирэн. Я устроился в моем ожидании как можно более комфортно: между моими друзьями Карлами, работой и психиатром.

— От Ирэн нет новостей? — спросил у меня Карл.

— Никаких, вот уже две недели.

— А! Значит, она скоро вернется.

И как бы невзначай мой друг трогал меня за плечо, словно тем самым хотел выразить мне сочувствие в тот момент, когда — как ему наверняка казалось — я находился в незавидном положении: был подавлен ожиданием и в скором времени грозящим мне разочарованием.

Стоял июнь. Но в дом Дормуа через цветные стекла его кабинета не проникало ни капельки лета.

Однажды вечером после скучного сеанса, на котором я подробно изложил обстоятельства, вызывающие во мне ревность к мужу Ирэн, я высказал Дормуа сожаление, что не женат.

— Не уверен, — ответил он мне, — что женитьба станет для вас выходом из положения, по крайней мере, сейчас. У вас настолько неверное представление о любви, что для вас все это добром не кончится.

— Почему же?

— Потому что женитьба — это ситуация стабильности. Вы рискуете быстро этим пресытиться. Вам нравится то, что вас терзает.

— Вы имеете в виду Ирэн?

— Да, Ирэн. А также я имею в виду ее мужа, которого в своих снах вы без колебаний сбрасываете со счетов, но который на самом деле является препятствием, неотъемлемым от вашего желания, тем самым сладким шипом у вашего изголовья. Я засмеялся.

— Так, значит, я питаю слабость к несчастью! Но, значит, мне повезло с Ирэн; случай сослужил мне чертовски отличную службу.

— Я не знаю, о каком случае вы говорите, — ответил Дормуа. — Вы ничего не оставляете на волю случая. Вы все делаете как следует. Вы оставляете в запечатанном конверте свои решения, которые не выдержали бы критики, и, как капитан корабля, ожидаете выхода в открытое море, чтобы ознакомиться с приказами адмиралтейства. Но, дорогой мой, ведь вы и есть адмиралтейство.

Говоря, он чуть-чуть разволновался. Через минуту он уже пожалеет, что был столь разговорчив.

— Вернемся к женитьбе, — сказал я ему. — Так чем же мои чувства могут оказаться хуже, чем у других?

— Тем, — ответил Дормуа, — что вы запрягаете быков позади плуга. Вы начинаете с плотского желания и превращаете его в чувство.

— А разве не так все происходит самым естественным образом?

— Абсолютно не так. Любовь приходит оттого, что мы бываем очарованы умом молодой женщины, ее дарованиями и вкусом. Потом это приводит к тому, что мы начинаем желать ее физически.

Я нагло расхохотался.

— Если я вас правильно понял, мы желаем женщину оттого, что она умеет поддержать разговор и играет на пианино. Это, по меньшей мере, нелогично. Заниматься любовью с хорошей пианисткой — просто расточительство. Лучше уж слушать, как она играет. В крайнем случае я допускаю, что если она красива, то ее талант может дополнить ее очарование. Но в противном случае я не вижу никакой связи между развлекательными искусствами и постелью.

— Вы высмеиваете мою мысль, — сказал Дормуа. — И тем не менее любовью должно называться явление именно такого рода.

Я вышел от Дормуа ужасно раздраженным. Я очередной раз задал себе вопрос, какой бес толкнул меня начать это странное исследование, предметом которого был я сам и которое к тому же больше меня совершенно не забавляло. Я утратил всякое доверие к психоанализу. А через день, словно желая довести меня до предела, Дормуа заявил мне, что переходит к другой методике.

Я узнал, что моя натура, поглощенная одними ощущениями, остро нуждается в терапии, которая способствовала бы ее нравственному возвышению. Подобно тому как у некоторых людей бывает опущение желудка, так у меня наблюдалось опущение души. Речь шла, конечно, не о том, чтобы заставить меня носить бандаж: мой случай был осложнен тем, что, не видя снов, я не имел возможности с их помощью воспарить над действительностью, в которой, признаться, так хорошо себя чувствовал. Мы тотчас же предприняли любопытное упражнение под названием «сон наяву», после которого я вообще перестал воспринимать моего психиатра всерьез.

Чтобы заставить меня подняться в высшие слои, откуда я был изгнан, он попросил меня представить себе, что я поднимаюсь на небо, что небо зовет меня, тянет к себе. По мере того как я буду подниматься, я должен был вслух описывать все, что увижу.

В этой безлюдной вселенной я не очень-то много увидел. Поднимался я с трудом.

— Это говорит о том, — промолвил Дормуа, — насколько вам необходимо упражняться.

Сначала я вообще ничего в небе не видел, потом напал на жилу, которую и использовал до полного истощения. Я описал одну за другой гравюры из моей «Священной истории», о которых у меня сохранились воспоминания и которые, как мне казалось, были тут уместными. Затем небо опять опустело, а восхождение стало утомительным.

— Не получается, — сказал Дормуа. — Не желаете ли спутника? Ангела, например?

— А почему бы и нет? Такое не часто случается.

— Каким вы его видите, этого ангела?

— В образе красивой девушки в ночной рубашке, с крыльями.

— Надеюсь, — сказал Дормуа, — вы будете вести себя как джентльмен.

И мы с ангелом тут же, держась за руки, бросились на штурм. Я посмотрел на мою спутницу. Большие крылья на спине ничего не добавляли к ее очарованию. Я их отрезал. После этого мы решили сделать привал, уже не обращая внимания на Дормуа. Как сразу все стало легко. Мое воображение, выхолощенное бескрайним пространством, легко воссоздало скромный пейзаж: пригород, напоенный свежестью, какая-то лужайка. Я вынул из своего рукава наполненную до краев корзину с провизией. Мы с ангелом намеревались устроить пикник.

— Что вы видите? Ну же, говорите. Я вас слушаю.

— Еще ничего не видно. Мы поднимаемся.

Ах! Как хорошо, что мы не взяли с собой этого зануду Дормуа. Он наверняка испортил бы нам всю прогулку.

Когда я вышел от Дормуа, мне было безумно весело. На улице я расхохотался. Эта прогулка в облаках вернула мне свободу. А ведь я чуть было не принял психоанализ всерьез!

Было только одиннадцать часов. Я побежал к Карлу. Мои друзья только что проводили до дверей последнего гостя. Я снова потащил всех троих — Карла, Алину и Даниэль — в гостиную. На одном дыхании рассказал им историю с моим сном наяву. Даже Карл, столь любивший психологические науки, смеялся. Алина держала в руке платочек. Даниэль повисла у меня на руке — так ей было удобней смеяться, а я своей свободной рукой изображал ангела, хлопал крылом, как будто у меня никак не получалось взлететь.

Сегодня же вечером напишу Дормуа, что отказываюсь от его колдовства.

— Да ладно, на тебя я не в обиде, — сказал я Карлу. — Мы с твоим психиатром отлично повеселились.

Даниэль проводила меня до двери. Ей все еще было смешно. В руке она держала пакетик с конфетами. Она засунула горсть конфет мне в карман. Моя рука опустилась ей на плечи. Я повлек ее к лестничной площадке.

— Ой, нет, — сказала она, — не надо.

Ее пухлые губы были сладкими и горячими. Она хотела было сделать шаг назад. Но в темноте уперлась в стену. Сначала она было решила отбиваться, потом передумала, и я почувствовал, как моего лица осторожно и порывисто коснулась рука в одно мгновение повзрослевшей девочки.

Я включил свет, спустился вниз на две-три ступени, оглянулся. Наверху все еще неподвижно, чуть неуклюже стояла Даниэль, ее руки повисли вдоль тела; она и сама не знала, смеяться ей или плакать. Я узнал ее платье, старое платье Алины, которое спереди стало коротким, а сзади вытянулось.

Я сбежал вниз по лестнице. Ночные улицы, их нескончаемые мостовые — то во мраке ночи, то в ярком освещении — были прекрасны.

_____

На следующий день началось настоящее лето, жуткое пекло.

Я вновь вижу то утро: темный коридор квартиры, привратница уже разнесла почту, и я знаю, что для меня ничего нет. На улице ярко светит солнце. Передо мной по тротуару идет моя соседка Лакост: высокая, можно даже сказать, слишком, ее длинные светлые волосы стянуты в пучок, открывая уши. Во дворе у гаражей играют дети.

И вдруг в моих воспоминаниях всплыл один вечер. Я пошел к Карлу посоветоваться по поводу моего больного. Мы долго обсуждали этот случай, заглядывая в книги. Даниэль прислонилась спиной к камину гостиной. Я вновь вижу перед собой ее профиль, как у пекинеса, надутую нижнюю губку. Глаза напряженно впились в открытое окно, где виднелись крыши стоящих поблизости зданий.

Я надеялся, что поцелую Даниэль на лестничной площадке. Но Карл захотел немного пройтись со мной по улице. Он проводил меня до дверей моего дома. У себя в комнате я вспомнил, что должен написать Дормуа.

Непомерная занятость вынуждает меня изменить планы — вот и все. Я запечатал конверт. «Вы оставляете в запечатанном конверте свои решения, которые не выдержали бы критики». Я рассмеялся при мысли об этом человечке, взгромоздившемся на высокие каблуки, моем судие, которого возвышают его же собственные ботинки, об этом волшебнике, исследователе града небесного. «Вы и есть адмиралтейство». Я много раз повторил про себя эту фразу. В соседней квартире кто-то ходил, затевая ночную стирку. Было слышно, как открывают и закрывают в ванной кран. Я разделся. Отказавшееся от психоанализа адмиралтейство намеревалось лечь в постель. Кто же, интересно, не оставляет часть своих желаний в запечатанном конверте? Кто не полагается на случай, собираясь извлечь последствия из своих собственных поступков? Человек ложится спать, выключает свет с надеждой, что проснется. Закрывать глаза — значит надеяться.

Я совершил этот акт веры и, без снов, без загадочной вдовы у моего изголовья, дожил до утра, такого же солнечного, как и предыдущее.

Однако то было утро, от предыдущего в корне отличное. Отмеченное новым знаком. Свет, проникавший через ставни, казалось, объявлял мне о возвращении Ирэн. Ее возвращение витало в воздухе, но было, разумеется, почти невидимым. И все же оно здесь и должно повлиять на мой день. Прежде всего мне захотелось получить подтверждение моему предчувствию. Я набрал номер телефона Ирэн. Линия оказалась занятой. Кто-то еще позвонил Ирэн. Она вернулась. В этот день я много раз звонил в Нейи 43–45. Каждый раз я натыкался на один и тот же сигнал, но за звуком этой заезженной пластинки, за обезумевшим, потерявшимся в тумане гудком слышал какие-то голоса — нечленораздельные, безликие, лишенные живой интонации. Различимым был только пол: это всегда был мужской голос и отвечавший ему женский. Их диалог продолжался целый день. Мне казалось, что я издалека наблюдаю за кораблекрушением, драмой на море.

Вечером я вышел из дома и направился к Карлу. Прошел половину пути. Вернулся обратно. Ирэн могла позвонить в мое отсутствие. В сущности, об этой никогда не писавшей женщине я знал только то, что могли сообщить мне улицы, дома, толпа, город. Город, перегретый внезапно наступившим летом, говорил о том, что Ирэн вернулась в Париж без предупреждения.

В течение одного или двух дней я почти никуда не выходил. В воскресенье без дела слонялся около дома Ирэн. Бересклет, росший за оградой сада, стал более густым и сделал фасад невидимым. С тротуара, шедшего вдоль ограды, можно было увидеть Эйфелеву башню. Я ушел. Я шагал по горячим улицам, представавшим передо мной, в зависимости от квартала, то пустынными, то — подобно ярмарочной площади — заполненными множеством людей. Под предлогом того, что мне хочется подышать свежим воздухом, я поднялся на Эйфелеву башню.

На смотровой площадке я побродил немного вокруг подзорных труб. Все они были направлены на север. Я протянул прокатчику билет.

— Мне бы хотелось увидеть запад. Тот недоверчиво покосился на меня.

— Сдачу можете оставить себе.

Он положил деньги в карман, переставил, правда, неохотно, одну из маленьких подзорных труб.

Сквозь листву Булонского леса я надеялся разглядеть окна Ирэн. Мне это не удалось. Я увидел бесчисленное количество похожих друг на друга окон. Я затерялся в лабиринте зданий, которые сотнями проносились мимо при малейшем движении моего бинокля. Любовь — миниатюрная страна, и семимильные сапоги-скороходы — не самая удобная для нее вещь. Смешавшись с толпой иностранцев, привлеченных в Париж хорошей погодой, я добрался до Марсова поля.

Утро понедельника не принесло мне никаких новостей. Около полудня я проезжал мимо лицея, где училась Даниэль. Я остановился. Три или четыре полицейских охраняли выход учениц. Они меня смущали. Я попытался убедить себя, что я — отец маленькой девочки и жду моего ребенка у выхода из лицея. Возле меня девочки переходили улицу, болтали, кружились на каблуках, за одну минуту сто выражений сменялись на их лицах: гнев, радость, грусть, кокетство, злость. Каждый раз, когда одна из таких стаек проходила мимо меня, я краснел. Я не был отцом и сидел в своей машине, как некий похититель детей. Я уехал.

Мне, к сожалению, не хватало смелости. Я вспомнил руку Даниэль на моей щеке. Даниэль могла бы стать противоядием против этого слишком затянувшегося отсутствия, грозившего переменами в моем характере.

По утрам, проснувшись, я смотрел, как поднимается к потолку дым моей первой сигареты. Я наблюдал за собой со стороны. И видел себя растянувшимся на кровати, навсегда погрязшим в поражениях. Да и чем, собственно, я мог бы быть удовлетворен? Положение скромное, клиентура немногочисленная, живу в меблированных комнатах. Ни любовницы, ни успеха. И так, вероятно, будет всегда.

Бреясь, я смотрел на себя в зеркало. В какой-то складке лица, где-то около подбородка, явственно проступало мое поражение. Как раз в том месте, которое я всегда ранил бритвой и откуда вместе с нескончаемой струйкой крови из меня вытекало что-то вроде злобы на себя самого, внутренний гнев, доставлявшие мне одновременно и наслаждение, и страдания.

Думая о том, что меня не любят, я считал себя недостойным любви, но сама эта недостойность, с которой мне трудно было смириться, в какой-то степени доставляла удовольствие. Если бы между двумя враждебными друг другу чувствами разразилась война, то третьему это было бы выгодно. Тому самому, чья тактика сводилась к ничегонеделанию и ожиданию. Во мне жила нейтральная страна, которая извлекала выгоду из потерь своих соседей и снабжала обоих боеприпасами и перевязочными материалами.

Я кончил бриться. Наступило перемирие. Вмешался Красный Крест. Мне на подбородок был наклеен кусочек лейкопластыря. Стороны смотрели друг на друга в зеркало без малейшего снисхождения.

Битва возобновится позднее. Я оделся. Ощупал повязку. Она была свидетельством того беспокойного состояния, которое обязательно помешает мне в работе. Действительно, иногда в общении с больными со мной случались приступы раздражительности, длившиеся до тех пор, пока какой-нибудь непроизвольный жест одного из них не смягчал меня. Например, когда человек с осторожностью затягивает галстук на раздувшейся от опасной опухоли шее. Это один из тех жестов, что вылечивают врача.

Таким образом, спускаясь по лестнице от больного, позвавшего меня на помощь, я уже примирился сам с собой. Я смотрел на деревья вдоль проспекта. В городе о земле напоминают только деревья. Я смотрел на них. Я вновь оказался в этом внушающем спокойствие мире, где люди умирают от рака гортани, не переставая носить галстук.

Однако, живя один, я лишь пересекал зону безопасности. Возможно, какая-нибудь женщина разрешила бы мне в ней закрепиться. Но я был один. Вот уже восемь дней телефон Ирэн отвечал мне «занято».

Я начинал признавать правоту Дормуа: в самом деле, я поворачивался спиной к жизни, к Даниэль, к женитьбе, в которую она могла меня вовлечь. «У вас неверное представление о любви… Вам нравится то, что вас терзает». Мой плохой врач снабдил меня теми симптомами, которые якобы открыл во мне, и я начал приспосабливаться к ним.

Я докажу ему, что он ошибается. Я женюсь на Даниэль. Сделаю ей ребенка. Сохраню Ирэн в качестве любовницы, потому что люблю ее, и всех буду держать в ежовых рукавицах. Ирэн, раздосадованная неожиданным соперничеством, окажется в моей власти. Она целыми днями будет твердить мне о любви, а я в свою очередь буду разыгрывать холодность.

В тот же день я отправился к дверям лицея на поиски моей невесты. Завидев меня издалека, она тут же сдернула берет. Подошла ко мне на своих напряженных длинных ножках, которым хотелось бежать вприпрыжку мне навстречу.

— Мы пройдемся по лесу, и я провожу вас до дому.

Она, казалось, была в восторге. Меня привлекали и ее веснушки на носу, и два больших белых зуба, видневшиеся из-под верхней губы, и сильные запястья, крепкие ногти, настоящие ногти, не бусинки.

Семнадцатилетняя девушка, хорошо сложенная, выряженная в свое шотландское платье, с широкими бедрами (что, наверно, вызывает у нее досаду, когда по вечерам она смотрит на себя в зеркало), созданными для того, чтобы рожать детей. Она была идеальной невестой — всегда в хорошем настроении, с легким характером.

Она рассказала мне, что после занятий в лицее обычно играет со своими приятельницами в белот в одном баре, на углу улицы. Но она предпочитает поехать на машине в лес. Ей хотелось также, чтобы мы остановились в одной из аллей и поцеловались. У нее был хороший ротик, пухлый и не накрашенный, она предлагала его очень естественно, продолжая улыбаться одними глазами. Между двумя заходами она проводила языком по губам и вытиралась тыльной стороной руки.

Мы сразу решили говорить друг с другом на «ты». В моем представлении это обращение должно было быть припасено для интимных моментов. Но в тот же самый вечер в доме у своего дяди она при всех стала обращаться ко мне на «ты», что, как мне показалось, никого, кроме меня, не удивило. Такая нескромность меня шокировала. Ложь давно вошла у меня в привычку. Карл, судя по всему, не увидел в этом ничего необычного. Я же увидел здесь сообщничество, и это мне не понравилось. Я почувствовал, что мне будет трудновато продолжать играть роль жениха в присутствии моего товарища. И напротив, мне было приятно, что в данной ситуации Алине придется взять на себя роль матери. Я предчувствовал, с каким пылом я поцелую ее в день свадьбы.

Однако до этого было еще далеко. Пока я был просто другом дома, тайно связанным с девушкой одним из тех прожектов, которые долго вызревают в лоне семьи. Нас не тащили за руки. Алина собиралась уехать в Бретань со своими детьми и Даниэль. Как и в предыдущие годы, она сказала мне, что одна из комнат на снятой ею вилле — в моем распоряжении.

Я отправился на поиски Даниэль в лицей только один раз. В дальнейшем я избегал встречаться с ней вне дома моих друзей. Каждый день наша близость длилась всего несколько минут. Когда я уходил, мы задерживались с ней на лестничной площадке. Убедившись в том, что никто нас не побеспокоит, мы делали все, что хотели. Однако эти проведенные в темноте минуты, после того как их очарование рассеивалось и я вновь оказывался на улице, помогали мне оценивать важность семейного единства и подчеркивали моральное обязательство, которое я брал на себя не без некоторого опасения. И тогда мои мысли в одно мгновение пересекали Париж и звонили в дверь Ирэн. Скоро ли она вернется?

В кармане пиджака моя рука нащупала трусики Даниэль с лопнувшей резинкой. Она сказала мне: «Возьми их. Не могу же я вернуться в гостиную с трусами в руке». Сей трофей, каким бы приятным и для моей сентиментальности ценным он ни был, ничего не прибавлял к моей славе. Он был кубком в коллекции игрока в теннис или гольф, кубком, привезенным в его родной город после победы над второстепенными соперниками. Из-за этих незаслуженно попавших ко мне трусиков совесть моя была не чиста и будущее представало в неясном свете. Однажды, несомненно, наступит день, когда в моем собственном шкафу соберется полная коллекция нижнего белья Даниэль, но я никогда даже не посмотрю на нее.

Я трогал шелковую материю в моем кармане. Ничего непоправимого еще не случилось. До тех пор пока мы будем оставаться на ступеньках лестницы, каждый раз вскакивая при звуке лифта, маловероятно, что какое-нибудь роковое обязательство возникнет между мной и Даниэль. Женитьба была для меня желанна, но я хотел выиграть время, подождать до августа. Когда Ирэн вернется, я смогу более свободно разобраться в ситуации, которую ее отсутствие делало двусмысленной. Но вот Алина, не вела ли она учет всех тех моментов, когда ее племянница оставалась со мною с глазу на глаз? Я опасался объяснения, которое припрет меня к стенке и до времени заставит сделать свой выбор.

В последнее воскресенье июня Даниэль собиралась поехать кататься на яхте по Сене с одной из своих подруг. Алина попросила меня сопровождать ее.

— С вами мне будет спокойнее, — сказала она.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Нет, у нее не было никакой задней мысли. Она в самом деле боялась происшествия на воде и полагала, что я способен его предотвратить.

С утра пораньше я отправился за девушками. Подружку звали Нелли. Она оказалась живой загорелой девушкой. И тоже могла бы стать очаровательной невестой. Я был с ней приветлив. Она в ответ стала что-то щебетать, но Даниэль сразу поставила ее на место, прижавшись ко мне так, что все возможные недоразумения устранялись сами собой. Как только мы отъехали, она начала есть бутерброд только ради удовольствия заставить меня откусить после нее. Она запустила руку ко мне в карман, сделала несколько затяжек от моей сигареты, вытерла мне лоб своим платочком. Эта чрезмерная предупредительность вывела меня из себя. Я чувствовал себя одураченным. Меня кормили, со мной нянчились, меня заперли в этой машине, как лошадь в стойле. Мне показалось, что смысл слова «жених» окрасился новым светом. Я крепче сжал руль. Нелли, изгнанная из нашего интимного кружка, не произносила ни слова.

Мы ехали в Шуази под палящим солнцем; под его лучами в пригородных садиках словно из земли вырастали мужчины неопределенного возраста в подтяжках со шлангами и лейками в руках. Воскресный пейзаж оживлял в нашей памяти еще более знойную жару воскресений импрессионистов. Правда, от канотье мы, кажется, были избавлены.

Около морского клуба, пока я брал напрокат наш кораблик, девчушки в машине натянули купальники. В этой одежде, скорее всего оттого, что она им очень шла, они стали смеяться и страшно оживились. Со мной происходило обратное. Раздевшись, я вел себя более чопорно, однако, вытянувшись на палубе яхты, почувствовал себя свободнее. Даниэль одной рукой обняла меня за талию. Другой взялась за штурвал. Позади меня Нелли, успевшая где-то хорошо загореть, растянулась у основания мачты и оперлась на нее своими округлыми ногами. Запрокинув голову, она приоткрыла ротик и лежала с тем выражением невинного восторга, какое обычно бывает у девушек, позирующих для журналов мод. На нее было приятно смотреть.

— Ты получишь солнечный удар, — сказала мне Даниэль.

Она накрыла мне голову газетой.

Штиль. Парус стал дряблым и повис. Нас несло по течению. Я дремал. Даниэль гладила меня по груди. Время от времени, ради приличия, она окликала свою приятельницу, держа руку возле рта, как если бы та была от нас на расстоянии нескольких миль.

— Я вас слышу, — отвечала та. — Я не сплю. У меня все в порядке.

В треугольное отверстие газеты я видел тонкую талию Даниэль, изгиб ее живота, ту линию, начиная с которой тело оживает, ищет равновесия между двумя направлениями, верхним и нижним (и взгляд не знает, по которому из них ему лучше следовать). Моя рука дотронулась до ее обжигающей кожи, слегка прикрыла бедро и осталась там, на границе двустороннего движения, на условной, неуловимой линии, где тело девушки словно бы колеблется между «да» и «нет», между пассивностью и активностью, между «ты» и «я». Поясница Даниэль дрогнула. Ее тело говорило «да». Я почувствовал, как покачнулась двойная масса, талия свернулась под моей рукой, точно под веревкой гигантского бильбоке.

На время обеда мы причалили в камышах к крутому берегу, заросшему деревьями. Нелли разложила еду. Раскрыв рот, она ползала по скатерти на четвереньках. Она больше не стремилась понравиться.

Она обслуживала нас с ностальгическим взглядом подружки невесты. У нас с Даниэль был отдельный стол, наши колени были накрыты одной салфеткой. И когда дело дошло до холодной курицы, имевшей только два крылышка, Нелли сказала:

— Это вам. Я возьму ножку.

На время послеобеденного отдыха она осталась одна. С другой стороны живой изгороди была спальня на двоих. Грудь Даниэль, упругая, налитая светом, точно спелые финики, привлекала муравьев. Я ловил насекомых языком.

— Видишь, как хорошо я тебя защищаю. Всякий, кто к тебе приблизится, обретет смерть.

Это слово, кажется, ее взволновало. Ее талия изогнулась у меня под рукой. Наступил опасный момент. Я старался думать о чем-нибудь другом, заставляя на бешеной скорости проноситься в моей голове какие-то слова и фразы. Я насильно вызывал в себе состояние рассеянности. Этот прием я применял и с Ирэн, правда, при несколько других обстоятельствах: когда я, как продажный жокей, вонзал уздечку в морду собственному коню и, не слыша нарастающего позади меня хрипа, давал лошади Ирэн обогнать меня на финише. Мое внимание застыло на этой картинке. Я как бы услышал звук галопа за изгородью, почувствовал, как бешено колотится сердце Ирэн. На фоне знойных волос Даниэль возникло лицо Ирэн, грустное, смотрящее с упреком. Мое желание сразу угасло. Оно сменилось унылым безразличием. Пейзаж, слишком насыщенный светом, уносил меня во времена минувшие. Настоящего больше не было. Только отсутствие.

Нелли звала нас тоненьким, отраженным рекой голоском. Мы, должно быть, заснули. Горячее солнце висело низко над нами. Нужно было спуститься назад по крутому тинистому склону, где нога скользит и в итоге натыкается на нечто, вызывающее чувство тревоги, — корни, булыжники и другие непонятные предметы, столь отталкивающего вида тела, лежащие у берегов рек.

Мы подплыли к понтону. Близился вечер. До дороги было далеко: шум машин сюда не доносился.

— Настоящая деревня, — сказала Даниэль.

Ее медлительный голос плыл по воздуху на тяжелых неслышных крыльях. Мы оделись. Париж возвращался к нам, километр за километром, вместе со своими притомившимися семьями на велосипедах, со своими вышедшими на прогулку жителями, метущими по дороге прутиками. Даниэль выглядела уставшей. В Нелли прибавилось живости. С посветлевшими глазами, выставив вперед губки, она громко говорила: «Прекрасный день… Чудесно развлеклась… Не провожайте меня, не стоит…»

Я оставил ее на пересечении двух улиц. Взглянул на часы. До девяти часов Алина не стала бы волноваться из-за нашего отсутствия. Даниэль повернулась ко мне:

— У меня вся кожа горит.

Я представил себе ее взгляд, если бы она сейчас вдруг оказалась у меня дома и стояла бы, раздетая, в моей ванной; ее мокрое лицо с гримаской, похожей на улыбку, напоминало бы своей важностью то, каким оно могло бы быть во время занятий любовью. Я бы взвешивал в своих белых от пены руках ее груди, отчего их кончики брызгали бы по воде, точно маленькие косточки.

Я обнял ее. Я больше не видел ее лица. Вес ее тела сводил весь внешний мир к нескольким сухим и легким линиям. Между плечом и шеей Даниэль я видел мужчин, которые, вытирая лоб, выходили из кафе на углу. Какая-то женщина на краю тротуара отвесила оплеуху своему мальчугану. Дальше другая женщина в светлом платье спускалась по ступенькам в метро. Она исчезла. Так быстро, что не оставила никакого следа в моей памяти. Я не смог бы сказать, ни как она была одета, ни по каким приметам я ее узнал. Она прошла мимо меня, и после нее не осталось ничего, кроме светлого пятна, ничего, кроме факта самого по себе, но столь важного, что все детали, оттесненные на периферию моего смятенного сознания, стали неуловимыми.

Я выпрямился. Даниэль доверчиво смотрела на меня.

— Ты уже недалеко. Выйдешь из машины и пойдешь домой.

Она не возражала. Она продолжала улыбаться. Эта отдаляющая приключение свобода разочаровала ее, но вместе с тем принесла облегчение. Она подставила мне щеку, вышла на тротуар, обернулась, чтобы помахать на прощанье рукой. Я еще нашел в себе силы ответить; но потом волнение, которое я сдерживал в ее присутствии, охватило мои конечности: руки и ноги стали тяжелыми и неуклюжими. Я был раскручен на центрифуге и выброшен вне себя. Во мне ничего больше не осталось. Я был обезумевшее нечто, вокруг которого вращается реальность. Я искал вокруг себя какую-нибудь устойчивую точку, какой-нибудь ориентир, но не находил ничего стабильного. Я теперь даже не знал, в каком направлении находился Нейи. На какое-то мгновение мне показалось, что я никогда не смогу отыскать Нейи. Сейчас я заблужусь и не смогу доехать до Ирэн. Наконец-то мне удалось найти проспект, который двигался в одном направлении со мной. Именно его-то я и искал. Он на всех парах мчался к лесу. Проспект-экспресс. Он несся мимо остановок. Ну что ж, придется выскакивать на ходу. Меня выбросило на тротуар в ста метрах от Ирэн. С разбега я сделал несколько шагов. Уже почти наступила ночь. Внезапно зажглись фонари. Все сразу. Я вздрогнул. Вернулся обратно на перекресток, на широкий проспект.

Далеко впереди, около газетного киоска, Ирэн готовилась пересечь улицу. Маленький силуэт, грациозный и вселяющий уверенность, занял все поле моего зрения. Она приближалась. Ее долгое отсутствие шагало рядом с ней. Время, в течение которого мы были разлучены, вырастало одновременно с ее силуэтом и пугало меня. Я сделал несколько шагов к ней навстречу, но словно ступил в какую-то пропасть на неровную поверхность, которая показалась мне глубокой, но только на горизонтальной плоскости. Ирэн подняла голову, узнала меня.

— Не стойте здесь, нас могут увидеть. Я взял ее руку:

— Почему же ты не сообщила мне, что вернулась?

— Я вернулась только вчера. Вам нельзя здесь оставаться.

Она взволнованно следила за перекрестком. Я взял ее под руку:

— Садись в машину.

— Не могу. Уезжайте, умоляю вас.

— На одну минуту. Ты не можешь побыть со мной одну минуту?

— Уезжайте. Сейчас придет муж. Он остановился, чтобы купить газеты. Через секунду он будет здесь.

— Но когда же мы увидимся?

— Я вам позвоню. Она обернулась:

— Ну вот и он. Нет, не уезжайте. Теперь стойте на месте. Он вас видел. Я что-нибудь придумаю.

Поверх плеча Ирэн я увидел, как к нам идет незнакомец, который уже три года занимает так много места в моей жизни. Он сложил газету, которую начал было читать на ходу. Он приближался к нам. У него было безмятежное, улыбающееся лицо, точно такое, каким оно должно было быть, если бы я не являлся любовником его жены или, точнее, если бы он не был мужем Ирэн. На первый взгляд я не обнаружил в нем ничего примечательного; я мог бы сто раз встретиться с ним на улице и так и не догадаться, кто он такой.

— Я как-то раз обращалась к доктору из-за какой-то ерунды, о которой даже не стоило вам говорить, — сказала Ирэн.

Она повернулась ко мне так, словно мы беседовали об этом не далее как вчера, а между тем это было так давно, что я уже позабыл о той консультации.

— Мое недомогание полностью прошло. Поэтому я к вам больше не приходила.

— Пойдемте с нами, — сказал муж Ирэн. — Мы живем в двух шагах отсюда. Может быть, вы хотите пить? Сегодня было так жарко.

Он посторонился, пропуская меня в калитку. Ирэн шла впереди меня. С большой осторожностью я ступал по гравию садовых дорожек, словно хотел заставить его поскорее забыть о моем присутствии, так, как если бы я проник сюда тайно и боялся, что сработает сигнализация.

Меня ввели в маленькую гостиную. Ирэн исчезла. Муж был здесь, он сидел рядом со мной. Он приобрел человеческие очертания. Я узнавал его по словесному портрету, который набросала мне его жена: большой и сильный, вздернутый нос, нежный взгляд. Так вот он, наш охотник за девочками. Секрет его успеха объяснялся этим контрастом: детское лицо и мужественное тело. Мы сидели лицом к лицу. Я говорил, чтобы скрыть свое смущение, и в то же время боялся, как бы не вырвалась наружу правда, о которой я не переставал думать. Я следил за каждым своим словом и одновременно пытался сохранить естественность речи, хотя ее темп никак не поддавался контролю. Я вымотался смертельно, как рабочий на перегруженном конвейере. Я бросался в погоню за своими словами, после того как они срывались с языка, мне приходилось составлять из них фразы, которые я через мужа адресовал Ирэн. Я ждал ее появления с нетерпением и тревогой.

— Мы вчера вернулись из Италии. А во вторник снова уезжаем.

— Вы много путешествуете?

— Да, особенно в это время года. Зимой я остаюсь в Париже. Отпуск беру в августе и сентябре.

Я подумал о зиме, о том времени, когда мы с Ирэн могли видеться почти ежедневно и когда взаимопонимание между нами возрастало. Я подумал о снеге, о покрытой льдом дороге. Здесь, напротив мужа, я был посреди лета. Я вспотел под рубашкой. Я видел, как блестят капельки пота у меня на ладонях. Я боялся не мужа, я боялся Ирэн. Никогда еще она не казалась мне такой далекой. Я чувствовал, как с каждой минутой увеличивается дистанция между нами. В сравнении с этим Италия была пустяком. Существовали поезда, самолеты. Но здесь, в доме ее мужа, ни один коридор, ни одна лестница не вела к Ирэн. В отсутствии больше не было ступенек.

Вошла Ирэн. Она появилась в дверном проеме. Но казалось, что она вышла из зеркала. Здесь она появлялась и исчезала через бесплотные стены. Ни на шаг она не могла ни приблизиться ко мне, ни отдалиться от меня. Она втолкнула столик на колесиках между мужем и мной. Сухо и равнодушно взглянула на меня:

— Немного сельтерской? Да? Нет?

Я чуть было не обернулся, чтобы посмотреть, с кем это она говорит. В комнату вошло еще одно действующее лицо: голос Ирэн превратил меня в незнакомца, но не в непрошеного гостя, а скорее в некое существо, которому вежливо улыбаются.

— Все жалуются на жару, — сказала она. — А лично мне Париж кажется прелестным в это время года.

Я взял свой стакан. Осушил его залпом. Нужно было уходить. Лучше уж одиночество, чем эта внешняя оболочка Ирэн, внезапно возникшая между мужем и мной. Муж мстил за себя. Когда-то я хотел превратить его в предмет, в автомат. Теперь он обрел человеческий облик, а Ирэн стала бесплотной. У меня на глазах она играла с бутылками и стаканами, ее движения были одновременно точными и неуклюжими, как у дамочек в мультфильмах.

Я собрался встать и уйти, но тут же представил себе этот вечер в поисках Ирэн, ставшей неуловимой. И ужаснулся. Мне захотелось поговорить. Собственный голос показался мне чужим. Говорил не я, говорил другой, тот незнакомец, которого породила холодность Ирэн. Я испытывал нечто вроде паники, чувствуя, что далек от себя самого и что очарован воображаемой женщиной. В этой гостиной от меня настоящего уже ничего не осталось.

— Сегодня воскресенье, — сказал муж, — и вы, наверное, не так заняты. Позвоните вашей медсестре. Поужинаем вместе. Мы просто перекусим вот за этим столом, а потом поедем к друзьям, там, кстати, будет ваш коллега, Груссар. Вы должны познакомиться с Груссаром, он может быть вам полезен.

Я ерзал в кресле, улыбаясь своими холодными улыбочками, глупыми улыбочками, говорящими и «да» и «нет». Не надо было оставаться. Я не должен был оставаться. Это было запрещено. Это запретила Ирэн.

— Да нет же, — сказала она, — оставайтесь. Кому повиноваться? Которой Ирэн? Настоящей или поддельной? И чью волю ей противопоставить? Мою собственную или того, другого, незнакомца, приглашаемого на ужин?

Я наклонился, чтобы поставить стакан на стол. Мое запястье коснулось кисти Ирэн. Я узнал ее тело. И свое тоже. Я вновь обрел желание, а вместе с ним и самого себя, и Ирэн, чьи движения опять стали, теснясь, сменять друг друга; одно движение порождало следующее, а от рук к плечам и глазам заструилось пламя. Я желал ее. Жизнь была в ней похожа на хорька, который появляется то тут, то там, открывая подземные глубины; я всегда хотел в них затеряться вместе с Ирэн, но до конца мне это так никогда и не удавалось.

Весь вечер я не сводил с нее глаз. Желание пробудило во мне дурное настроение, глухой гнев, в котором я узнавал себя. Я смотрел на Ирэн, больше не заботясь о муже. Почему бы мне не быть чувствительным к ее красоте? В том не было ничего дурного. Если мы с Ирэн и были в чем-то виноваты, то наша ошибка, казалось, стерлась. От нее ничего не осталось. Наша совесть могла быть чиста. С какого-то времени у нас не осталось даже воспоминания о том зле, что мы, может быть, когда-то сотворили вместе. Теперь мы творили добро, творили холодно, с сухостью в душе. Перейдя границы целомудрия, мы двигались к гарантированному нам искуплению, держа в руке бутерброд из гусиной печенки и натуральное шампанское.

В тот вечер напоминало о естестве только шампанское. Мы встретились с друзьями. Груссар оказался высоким блондином в золотых очках. За ним семенил жирный коротышка и две чертовски красивые дамы. Шампанское вновь возникло на столике ночного клуба под приглушенный звук оркестра, чьи взрывы обрушивались на набивные стены и, словно мокрые блины, падали вниз.

Я пригласил Ирэн танцевать. Это был единственный способ обнять ее. Через мое плечо она смотрела куда-то вдаль, в глубину оркестра. Я сказал, что люблю ее. Эта фраза вырвалась у меня, покатилась на пол и тут же была раздавлена танцующими.

— Я никогда вам не прощу того, что вы сделали сегодня вечером, — сказала Ирэн.

Эта фраза задела меня за живое. Она еще долго звучала в моей голове, вихрем разрушая все на своем пути: надежды, чувства, воспоминания. После этого осталась одна лишь правда, но зато очевидная. Возле моего лица была ее кожа, запах которой я так любил. Глазами я наметил место, куда хотел бы ее укусить, — между плечом и шеей. Этот участок загорелой кожи был единственной правдой в мире.

— Я прошу вас после этого танца больше меня не приглашать, — сказала Ирэн.

Я проводил ее к нашему столику. Она ушла танцевать с другими. Муж рассказывал мне о Милане, о Флоренции, об итальянских художниках. Ирэн танцевала с мужчиной в золотых очках. С ним ей было хорошо, она смеялась. И с тем, который говорил мне о Микеланджело, тоже. Я встал на середине фразы.

— Я только что вспомнил, что мне нужно зайти к одному больному. Чуть было не забыл.

— С ним что-то серьезное?

— Боюсь, что да.

— Тогда бегите. И ни о чем не беспокойтесь. Снаружи было почти так же жарко. Правда, небо было настоящим, хотя и не таким уж красивым, — наполовину запачканное облаками, наполовину — чистое. Никто меня не ждал. Я медленно спустился к Нейи. Мне в последний раз захотелось увидеть ставни комнаты, где спала Ирэн. Любимая мною женщина спала на этой тихой вилле, за которой наблюдал прожектор Эйфелевой башни, мигающий над деревьями.

Мне не оставалось ничего другого, как все забыть или отдаться во власть давно уже сдерживаемой горечи. А я ведь смог поверить в то, что Ирэн «настоящая» женщина; я говорил об этом всем подряд. «Настоящая женщина. У нее чувства и разум находятся в равновесии». Я вспомнил эту фразу, сформулированную мной однажды в порыве энтузиазма много месяцев назад. За эту фразу мне хотелось надавать себе пощечин. Я уехал. Вернулся в центр. Отправился побродить по бульварам. Везде, на каждом углу, были «настоящие женщины». Для них этот час был последним шансом. Казалось, они уже были готовы отдаться со скидкой. Они обещали золотые горы глупым и невинным тоном, удивившим меня. Та, за которой я пошел, похоже, думала, что мы займемся чем-то отвратительным, и пыталась меня в этом убедить. Она наверняка считала себя грешницей высокой марки. Для пущей важности она стала заранее знакомить меня с предстоящей программой с помощью смешных жестов, которые, по-моему, вряд ли могли заинтересовать ее клиентов.

Если она рассчитывала на грех, то ошибалась. Смертельными во всем этом были лишь тоска и бесконечные истории с деньгами. Я был клиентом и для Ирэн. Только она могла разбудить мое воображение. Она умела разговаривать, умела вести себя. У меня в ушах все еще звучало щелканье замка ее сумки, когда, по случаю именин или дня рождения, я пытался заставить ее принять от меня немного наличных денег. Она отказывалась. Я настаивал. В конце концов нас примиряла крокодиловая пасть ее сумки. Она раскрывалась и в одну секунду проглатывала деньги…

То был мой последний приступ раздражения за этот вечер. Я выпалил в воздух последнее ругательство в адрес Ирэн. Как и предыдущие, оно обрушилось мне же на голову. Я испробовал все, что мог, чтобы почувствовать отвращение к Ирэн, все, что только было простого и не требующего никакого усилия воли. Мне удалось почувствовать отвращение только к самому себе. Но и это было полезно. Мои слабые попытки, мои скрытые усилия освободиться от Ирэн привели к своеобразному разрыву. Смелое решение пришло извне, но совершенно случайно.

_____

Сначала у меня еще сохранялась какая-то надежда. Ирэн уезжала в путешествие только через два дня. Она могла передумать, подать мне знак. Я ждал этого. Ее образ прочно обосновался во мне, но в окружении того печального беспорядка, что обычно предшествует переезду. У себя в спальне я нашел маленькую шпильку для волос, которая застряла — сколько месяцев тому назад? — между камином и зеркалом. Шпилька тех времен, когда Ирэн еще любила меня. Я недолго подержал ее на ладони. Если бы счастливые дни, пережитые мною с Ирэн, больше не зависели от счастья в будущем, то мне могло показаться, что их было бесконечно много. Они сделали бы отказ от нее невыносимым.

Два дня я надеялся. Ничего не произошло. Произошло то, чего я так боялся в течение трех лет, — Ирэн больше не желала меня видеть.

Ближе к вечеру я пошел к Карлу. Алина собирала чемоданы.

— Мы боялись, что уедем, не увидевшись с вами, — сказала она мне.

Она повела меня в свою комнату:

— Садитесь сюда. Я как раз считала простыни. Буду продолжать, как будто вас здесь нет.

Я сел на край кровати, как будто меня здесь не было. Меня и в самом деле здесь почти не было. С того момента, когда я понял, что нужно отказаться от Ирэн, малейшее расхождение между моими поступками и чувствами выводило меня из равновесия. Я все еще любил Ирэн, а вести себя должен был так, словно больше ее не люблю. Моя жизнь, как дублированный фильм, шла в двух плоскостях, которые никогда не накладывались друг на друга полностью. На языке оригинала она больше не демонстрировалась.

Я посмотрел на Алину. Она подняла руки, пытаясь дотянуться до высокой клетки с белыми домашними птицами, которая стояла на шкафу. Встав на цыпочки, она прогнула спину, как бывало это делала Ирэн; тогда, подойдя к ней сзади, я брал ее за бедра, а она, положив свой затылок на мое плечо, обращала ко мне запрокинутое лицо — такое по-новому волнующее — и неуловимый рот.

— Две дюжины с одной стороны и три — с другой, — сказала Алина. — Нет ли у вас чего-нибудь, чем можно записать?

Я протянул ей ручку. Сделал несколько шагов по комнате:

— А Даниэль дома?

— Она у себя в комнате. Собирает свой чемодан. Я прошелся по квартире. В Даниэль тоже вселилась болезнь отъезда. Стоя в пижаме, она наводила в комнате порядок. Я увидел ее слезящиеся от пыли глаза, распущенные волосы и испачканные руки.

— А! Вот и ты. Тебя так долго не было. А мы завтра уезжаем.

Голос у нее охрип. На постели как попало были накиданы ее платья вместе с книжками, словарями и туфлями. Обеими руками она пригладила свою белокурую гриву. Она была красива, как совершенно новенькая тетрадь для черновиков. Я поцеловал ее.

— Ты можешь передавать мне платья? Нет, сначала красное. Потом шотландское.

Я снова обнял ее. Через пиджак я ощущал ее грудь.

— Надеюсь, ты скоро к нам присоединишься, — сказала Даниэль.

Она показала мне стопку бумаги для писем зеленого цвета, марки Нил, которые купила специально для того, чтобы писать мне.

— Я буду писать тебе через день.

Свое слово она сдержала. Каждые два дня консьержка передавала мне зеленый конверт.

— А больше ничего?

— Если бы что-то было, я бы вам отдала.

Я получил щелчок по носу, но ничего не ответил. Завтра я постараюсь не подставить себя. Но назавтра консьержки на месте не было, и я, как вор, пробрался к ней в комнату. Заглянул в ящики других жильцов, желая убедиться, что письмо Ирэн не попало туда по ошибке.

Привычки делали мою жизнь тяжелой. Видя, что чувство, которому они долго служили, находится в смертельной опасности, они организовали регентский совет. Будучи весьма консервативными, они старались удержать меня в прежнем русле. Они боялись смены династии. Они заставляли меня искать письмо Ирэн там, где его быть не могло. Своими действиями они пытались продлить чувство, которое я хотел побороть. Мне не всегда удавалось им противостоять. Но я старался. Иногда я ничего не спрашивал у консьержки. Иногда я даже, не бросив в ее сторону ни единого взгляда, на полной скорости проносился мимо и мчался к выходу, унося под мышкой надежду, которая вырывалась и вопила так, что могла переполошить весь квартал. Надежда трех лет давала о себе знать.

Я попытался выработать контрпривычки. Я заранее думал о письмах Даниэль. Я симулировал нетерпеливое ожидание: «Если она внезапно перестанет мне писать, какое это будет разочарование!» Консьержка звонила в мою дверь. Я шел открывать. Может быть, это газовщик? Но нет, это была консьержка с зеленым письмом в руке.

Находящаяся в отсутствии Даниэль была для меня всего лишь несколькими строчками на зеленом листе бумаги. Сила же Ирэн действовала даже в отсутствие Ирэн в виде моих постоянных комментариев. В период последнего кризиса, более серьезного, чем предыдущие, эта сила все еще давала о себе знать, но питала ее хрупкая надежда, которую в конце концов надо было вырвать с корнем.

Подчас мне казалось, что разрыв уже произошел. И тогда я чувствовал себя свободным, точнее, совершенно равнодушным. Передо мной было чистое поле, но я продвигался по нему, как охотник на рассвете. Я шел вперед, и пейзаж развертывался передо мной как на ладони. Лучше уж эта нагота, чем бесконечное и примитивное коварство леса. В течение нескольких часов все шло хорошо. Затем эта неподвижность стала меня утомлять. Нет ничего более утомительного, чем поставлять миру события.

Вечером, когда я возвращался домой, мне было достаточно заметить на затененном балконе четвертого этажа моего соседа Лакоста, поджидающего возвращения своей жены, чтобы вновь оказаться в засаде смятенного и восхитительного чувства ожидания. Вот уже несколько часов, как я перестал страдать от скрытой ревности, так долго поддерживаемой отсутствием Ирэн. Я искал в себе привычную муку. И не находил ее. Я испугался. Выйдя из круга моих привычек, пусть и причинявших мне страдания, я растерялся: земля уходила у меня из-под ног. Еще бы чуть-чуть, и я позавидовал бы несчастьям моего соседа. Заметив Лакоста на балконе, я на мгновенье закрыл глаза, чтобы испытать вместе с ним взлеты и падения надежды. Три, четыре прохожих — а среди них был и я — одним лишь цоканьем своих каблуков по тротуару заставляли сердце Лакоста биться быстрее. Четырежды за одну минуту менялось настроение моего соседа, переходя от ярости к нежности, он и сам уже не знал, хочет ли он скорого возвращения жены или ее длительного, из ряда вон выходящего опоздания. Его жена возвращалась поздно. Ее возвращение означало начало ссор, которые я слышал сквозь стены спальни. Лакост, по крайней мере, хоть ждал кого-то.

Я поднялся к себе. Вышел на балкон и послушал, с расстояния в несколько месяцев, последние отголоски ожидания, моего ожидания в тот или иной вечер, когда Ирэн обещала прийти и заняться со мной любовью. Я вновь увидел ее силуэт, появившийся из-за угла. Она шла быстро, прижимая к груди сумку. Она запыхалась. И сказала мне: «Ты знаешь, еще бы чуть-чуть, и мне не удалось бы прийти». И мы вместе порадовались, что этого «чуть-чуть» удалось избежать.

Я стоял на балконе, на этой испачканной уличной пылью сторожевой вышке, и мне открывался вид на несбывшиеся надежды. В один из первых июльских вечеров, проведя довольно много времени в воспоминаниях об Ирэн, я вновь поехал в Сен-Клу. Это неизбежно должно было случиться. Я больше не мог ссылаться на верность Ирэн в качестве оправдания. Внезапно возникающая мысль о возможности безотлагательно получить удовольствие вызывает удивление. Удовольствие одновременно новое и старое, новое и проверенное. От удовольствия, к которому я направлялся, мне все же было немного не по себе. Это был еще один довод в пользу того, чтобы его удовлетворить. Я был разочарован. Какая же другая женщина в такой ситуации могла подойти мне лучше, чем Марина? Фригидная женщина — вот что отодвигало мои амбиции на задний план, туда, где их желала видеть моя горечь. Это притворное смирение имело и другой мотив, столь же лживый: Марина была струйкой дыма над крышей. Я изображал возвращение блудного сына. По мере моего приближения к цели сквозь эти две лжи начинала проступать правда. Мое приближение, так же как и двухмесячное добровольное отсутствие, усиливало сохранившееся во мне желание к Марине. Я перестал понимать, что побудило меня к отсутствию.

Какое-то время я покрутился между домами квартала. Последний флигель справа в глубине аллеи или последний слева? Я не знал, какой прием меня ожидает. Наконец я узнал дверь, провинциальную дверку, снабженную дверным молотком в форме маленькой качающейся руки, держащей стальной шар. Я коснулся этой холодной и подвижной руки. Она показалась мне дружелюбной. Словно Марина уже простила мне долгое отсутствие.

Я постучал, и то, на что надеялся, пришло ко мне. Без удивления я увидел, как приоткрылись створки маленького окошка над дверью. Услышал голос Марины:

— А! Это вы. Сейчас открою.

Она появилась за дверью в ночной рубашке в цветочек, в хлопчатобумажной ночной рубашке, сохранявшей еще тепло постели. Она подставила мне свое горячее помятое сном лицо и наивное тело под рубашкой, которое, казалось, очутилось здесь просто потому, что не могло находиться где-то в другом месте, но это было тело свободное, не догадывающееся о собственной прелести, открытое для любого желающего.

Марина не будет ни о чем спрашивать. Она не станет выпытывать, почему я так долго отсутствовал. Я поцеловал ее у двери, а мои руки, скользнув в вырез рубашки, сжали ее плечи, мои губы искали ее жаркий рот. Я захлопнул дверь за своей спиной. Она отстранилась.

— Иди сюда. Разувайся. Хочешь чаю, бульона?

Я снял туфли. Я уже и забыл, что здесь нужно надевать фетровые тапочки, чтобы не испачкать паркет. У меня был подарок для Марины, флакончик духов, купленный — увы! — для Ирэн, который мне так и не представилась возможность ей вручить. В тапочках и с подарком в руке я был похож на королевского посла у султана Константинополя. Мы с Мариной были представителями важных персон, не более того. Я был послом того, кто любил Ирэн, а Марина получала для Ирэн подарки.

Она поблагодарила меня. Как она красива, нежна, тонка. Как прелестно она благодарила. Она поднималась по лестнице передо мной. Я шел за ней, мое желание вцепилось ей в бедра. За нами никого не было. Поднимаясь по лестнице, я себя не видел. В тот момент моя личность пыталась сконцентрироваться. Мои душа и тело слились воедино. Когда речь идет об удовольствии, звать никого не приходится: все уже здесь.

Взрыв наслаждения разбросал меня в разные стороны. Я находился в постели Марины, которая, пользуясь моим безоружным состоянием, обращалась со мной, как с плюшевым медведем. Я ласкал ее грудь, но в то же время обводил комнату глазами, расшифровывал названия книг на полках и морщил нос, глядя на гравюры в рамках. Другая же часть меня — надменная и к тому же торопившаяся уйти — потихоньку, на цыпочках спустилась с лестницы и надевала туфли. А самая передовая — уже вернулась домой. К ней я скоро и собирался присоединиться.

— Ты уходишь?

— Поздно.

— Ты вернешься?

— Ну конечно вернусь.

Я возвратился в Париж. Проехал по тем кварталам, где прежде часто бывал с Ирэн. Я узнавал перекрестки, на которых мы прощались друг с другом до следующего вечера, и эти воспоминания о временных расставаниях усугубляли ощущение непоправимого отсутствия. Следовало бы, вопреки правилу, прощаться всегда в одном и том же месте, тем самым ограничивая арену расставаний. Однако человек редко по-настоящему задумывается о будущем.

Мне хотелось возвращаться к Марине каждый вечер просто потому, что за сегодняшним днем наступает завтрашний и изо дня в день иллюзия возрождается. И еще потому, что, несмотря ни на что, радости, которые мы не испытывали вместе, нас объединяли. Один давал, другой получал. Марина, будучи безучастной в моменты близости, воспринимала наслаждение через меня и любила его так, что я видел в ее лице — наверное, более чистом, чем когда-либо, — то отображение самого себя, которое мужчина обычно пытается найти в лицах женщин.

Марина жила одна, изо дня в день рассчитывая только на собственные силы. Она любила свой дом, подобно тому как осажденный отряд любит свою крепость. Живя одна, она должна была укрыться, спрятаться в нем. Она, разумеется, защищалась от одиночества, развешивая тут и там гравюры, расставляя на камине в кухне разные горшочки: соль, перец, пряности, купленные ею в магазине Призюник. По утрам, если я оказывался рядом, то видел, как она, встав пораньше и надев на голову платок, то и дело смахивает перьевой метелочкой невидимую пыль. Затем она прерывала работу, оборачивалась ко мне. Метелка падала на пол и оставалась лежать — такая смешная, с рукояткой, как у плетки, и разукрашенная, словно индейский вождь. Марина расслаблялась рядом со мной. Она выпускала из рук все, что прежде прижимала к себе, ища защиты. Мебель, вышитые скатерти, гравюры переставали быть броней и вновь становились предметами комфорта или удовольствия. Марина отдавала их мне, как, впрочем, и свое тело.

— Как тебе кажется, будет лучше поставить буфет точно в середине панно или чуть правее, а рядом — стул?

На подобный вопрос мне нельзя было отвечать неопределенно. Мое мнение, должно быть, имело силу закона. Именно этого ожидала Марина. Я поддерживал эту игру больше с показной, чем с истинной убежденностью. И все же в некоторые вечера мне начинало казаться, что здесь я у себя дома и что я окружен предметами, спокойно стоящими на тех местах, что указал им я. Я ездил в Сен-Клу почти каждый вечер.

Было 14 июля. Я повез Марину показать ей салют с Монмартра. Она вцепилась в мою руку. «Как это красиво, дорогой мой, — говорила она мне. — Как я с тобой счастлива!»

А на следующий день, словно в продолжение праздника, по залитым солнцем пустынным улицам разъезжали автобусы с двумя флажками над ветровым стеклом, похожие на толстых пьяных новобранцев. Город, понемногу становившийся безлюдным, обретал сходство с деревней. Он суетился около вокзалов, чтобы заставить поверить, что уезжает. В мечтах он уезжал на отдых.

Иногда я спал у Марины. А в те вечера, когда у нее не оставался, шел к Карлу. Он намеревался присоединиться к своему семейству в Бретани. Мы, разумеется, собирались ехать вместе. Хотя я и поддерживал этот план, но не очень-то в него верил. Мне было необходимо оставить все пути открытыми. Главное — не выбирать. Поезда люкс, в которых путешествовала Ирэн, больше не шли в мою сторону. Я превратился в сортировочную станцию: вагоны медленно катились в обе стороны, мягко выполняя свою призрачную работу; время от времени слышался удар наковальни над пустынным пейзажем, а поезд, несмотря ни на что, готовился к отправлению.

Я отвечал на письма Даниэль. Я говорил Карлу, что поеду в отпуск вместе с ним. И чувствовал, что он мне не верит. Он смущался, начиная рассказывать о недавно изученных им растениях. Теперь он стал предписывать своим больным только травяные настои.

Я возвращался к себе. В этот час воспоминания об Ирэн были особенно мучительными. Из гаража домой я шел пешком. И часто встречал Лакоста. Он рыскал возле станции метро. Поняв, что его узнали, он пришвартовывал свое ожидание к какой-нибудь еще освещенной витрине. Свет превращал его в холодного красавца, делая щеки впалыми, глаза неподвижными. Я обходил его сзади, притворяясь, что не заметил. Его взволнованное лицо представлялось мне иллюстрацией той горечи, что я чувствовал в самом себе. Я думал об Ирэн, о всех несостоявшихся свиданиях, о тех наивных предлогах, что она мне сообщала, о всей той лжи, на которую я в спешке ставил официальную печать, боясь, как бы она не передумала и не бросила мне в лицо правду, еще более тягостную, чем ложь. Я принимал ее оправдания, но в темной комнатенке души моей работал частный детектив, менее доверчивый, чем официальная полиция. Он сравнивал ложные оправдания с истинными. Ему не всегда удавалось найти для меня те доказательства, которые я от него требовал, но одного его присутствия уже было довольно для того, чтобы осудить Ирэн. Он словно бы говорил: «Верьте мне. Я здесь неспроста. В такого рода делах сомнение — лишь первая предпосылка уверенности».

События подтвердили его подозрения. Отныне я больше ничего не ждал. Оставив Лакоста на улице, я вошел к себе. Включил свет. У меня слегка щемило сердце при виде телефона на одноногом круглом столике. Я вышел на балкон. Аромат липы наполнял улицу узнаваемым мною ароматом, долетавшим, казалось, из далекой поры моего отрочества; его тайна так и не поддалась моим любовным переживаниям — большим и малым, — с помощью которых я намеревался ее раскрыть.

_____

Я задержался у Марины допоздна. И недавно вернулся. Ко мне в дверь постучал сосед. Он был в халате. Растрепанные светлые волосы делали его еще бледнее.

— Пожалуйста, пойдемте скорее к нам. Моя жена поранилась.

Я вошел вслед за ним в квартиру, хорошо обставленную, но выглядевшую так, словно из нее в скором времени собирались переезжать. Вдоль стен были выставлены коробки с посудой. Ковры свернуты. Кресла стояли валетом, одно на другом.

— Вот здесь, доктор. Мы с ней поспорили. Я ее толкнул, она ударилась о камин.

На ковре, вытянувшись во всю длину, лежала стройная девушка. Кровь стекала в таз. Опершись на локоть, она свободной рукой придерживала на весу свои длинные густые волосы. Страшного ничего не произошло, рана оказалась поверхностной; я наложил на нее шов.

— Мне пришлось сделать вам больно… Но теперь все в порядке.

Она вытерла слезы. Поверх ночной рубашки надела кимоно. Муж настоял на том, чтобы я выпил чашку шоколада.

— В любом случае я каждый вечер готовлю его для Эммы.

Он успокоился. Он улыбался, но ему не удавалось растопить свою холодность, столь меня оттолкнувшую. Он поднял телефон, лежавший на полу вместе с проводом. Диск у него отвалился.

— Моя жена иногда бывает слишком резкой. Приложив ладони к вискам, она села на край постели.

— Как вы думаете, я смогу завтра работать?

— Лучше бы вам отдохнуть денек-другой.

Лакост принес в кувшинчике дымящийся шоколад.

— Мы с женой собираемся развестись.

Он сказал это так, будто хотел тем самым извиниться. Он давал мне понять, что в скором времени ему больше не придется беспокоить меня среди ночи, чтобы я починил голову его жене. Я быстро выпил свою чашку шоколада:

— Ну ладно! Ничего страшного. Через три дня я сниму шов.

Я пересек лестничную клетку, вернулся к себе. Спать больше не хотелось. Я достал из шкафа чемоданы, вытер с них пыль. Нужно было подумать об отдыхе. Карл уезжал на следующий день. Я обещал присоединиться к нему через неделю. Даниэль ждала меня.

По ночам я часто думал о Даниэль. Я представлял ее на песке голой, сильно загоревшей, нижняя часть тела освещена солнцем; я садился верхом ей на спину. Мое путешествие в Бретань свелось бы, вероятно, к нескольким эротическим картинкам, которые ненадолго задержались бы в моей памяти. В сущности, эпидемия отъезда, поглотившая весь город, меня пощадила. Все новые и новые дома на моей улице к утру не пробуждались; железные занавесы магазинов оставались опущенными. В моей работе теперь была прелесть опустошенных корью школьных классов, в которых учитель перед двумя-тремя вакцинированными учениками рассказывает охотничьи истории. Мне хотелось послоняться без дела. Я бы охотно остался в Париже. Марина вскоре должна была взять отпуск. Я всерьез подумывал о том, чтобы на месяц переехать к ней. При доме был садик величиной в четыре квадратных метра, в котором росло персиковое дерево со стволом толщиной в палец и кустик дикого винограда. Здесь мы ужинали почти каждый вечер на раздвижном столике, который сначала надо было просунуть через окно. Марина, в восторге от этой придавшей ей значительность церемонии, то и дело появлялась на единственной ступеньке — «перроне», как она ее называла, — то с супницей, то с котлетами в руках. Она надевала свежие блузки, оставлявшие руки голыми, на бедра повязывала белый фартук. Ее руки тоже были пропитаны свежестью. За ужином она то и дело целовала меня. Выпив стакан вина, громко комментировала нашу трапезу. «Дыня просто восхитительна. Я купила ее у Кассара. Больше никогда не пойду к Дюбуа, он просто вор. Хочешь еще ломтик? Пить не хочешь? Тебе не жарко?»

Еще она говорила: «Давай вычищай свой котелок. Бог напитал, никто не видал. Твое здоровье».

Ее речь являла собой смесь рабочего жаргона, доставшегося ей от отца, в прошлом железнодорожного служащего, и мещанского языка матери, белошвейки на дому, пережившей своего мужа на несколько лет. От матери у Марины остались лежавшие в ящичках вышитые скатерти, белые фартуки, и она была счастлива воспользоваться ими в мою честь. Изящные ручки, накрахмаленные воротнички — все, что в ней было от мещанки, сочеталось с внутренней серьезностью и насмешливым тоном рабочей. Когда она получала какой-нибудь рекламный проспект не очень пристойного, по ее мнению, содержания, она, покачивая головой, возмущалась. Потом смеялась. И говорила: «В конце концов, эти люди не из Армии спасения».

Она больше не испытывала отвращения к любви. Она победила свой страх. И в постели оказывалась такой же болтливой, как и за столом. Ее монолог, насыщенный тревожными вопросами и не очень отличающийся от того, что предшествовал ему за ужином, свидетельствовал о возрастающем интересе к интимным отношениям. Я радовался этому началу, которое в скором времени должно было, вне всякого сомнения, привести к полному перевоплощению. Но оно же меня и беспокоило. Снисходительность Марины во всем, что касалось меня, была безгранична. Я опасался, что ее привязанность возрастет, а я не смогу на нее ответить.

— Я скоро поеду в Страсбург к моему дяде, — сказала она, — но мне хочется побыть с тобой до последнего момента. Ты когда уезжаешь?

Мысль о том, что она могла бы отправиться на отдых вместе со мной, не приходила ей в голову. Радость, которую доставил бы ей этот план, выскажи я его, искушала меня это сделать. Однако такой поступок мог бы придать нашей связи большее значение, чем это соответствовало моим реальным чувствам. И потом, я ведь уже что-то пообещал Даниэль. Я хотел Даниэль. Лучше было ни о чем не говорить и не принимать никакого решения. Тем не менее я начал предупреждать моих больных о предстоящем отъезде, давать им адрес моего коллеги, который должен был заменить меня на это время.

Я отмечал свои визиты к больным в карманном ежедневнике.

«В 13 часов, Дельма, проспект Иена. В 14 часов, Лакост». Мой взгляд упал на календарь в начале ежедневника. В первые месяцы года я ставил маленькие крестики напротив имен святых; они напоминали о счастливых днях с Ирэн. Подобно тому как женщины аккуратно помечают в календаре дни своих недомоганий, я вел счет дням радостным. В январе крестики стояли везде, кроме тех нескольких дней, которые, очевидно, были помечены крестиками в календаре Ирэн. Мы с ней чествовали разных святых. В феврале и марте урожай удовольствий был скромным, в апреле же стал совсем ничтожным. Начиная с июня в моем дневнике не было больше ни одного крестика.

Я пожал плечами. Пересек лестничную площадку. Позвонил соседям. Дверь мне открыла Эмма. В полумраке прихожей я узнал ее по запаху духов, по светлому пятну голых рук. Я сделал шаг вперед. Внезапно оробев, остановился. Голос кашлявшего мужчины заставил меня пойти дальше. Я шел на свет. Лакост встретил меня в пустой комнате, где нашим голосам вторило эхо. Он снял два кресла и поставил их на ножки.

— Присаживайтесь.

Он развалился в кресле. Пока я занимался его женой, он не двигался. Я снимал шов. Эмма сидела, я стоял у нее за спиной. Внимание мужа было приковано к моим движениям. Я не мог поднять глаз, не встретившись при этом с ним взглядом. С его лица не сходила неподвижная улыбка, от которой уголки губ становились толще.

— Вот и все, я закончил.

— Спасибо, — сказала Эмма. — Ну, я пошла. У меня встреча в три часа. Я должна позировать для серии фотографий.

Она взяла с камина свою сумочку и перчатки.

— Если вы едете в центр, могу вас подвезти, — сказал я.

Лакост направился ко мне, словно желая протянуть руку. Но передумал и сунул руку в карман.

— Я выйду с вами. Мне нужно кое-что купить.

Я спустился по лестнице первым. Супруги спорили за моей спиной. Я не понимал, о чем они говорили. Поведение Лакоста меня раздражало. Я был охвачен порывом, увлекавшим меня к выходу. Мое ухо улавливало слова: «Остаться… Не выходить… Елисейские Поля…» Но я, опережая события, чувствовал себя на улице. Я уже открыл для Эммы переднюю дверцу машины.

Лакост уселся сзади, хотя его никто не приглашал. Мы тронулись с места. Он сразу же наклонился ко мне, всунул голову между моим плечом и плечом жены.

— Вы не волнуетесь за Эмму?

— Нисколько.

— А не будет ли каких-нибудь последствий от ее падения?

— Никаких.

— Некоторые говорят, что столбняк…

— Да нет, что вы.

Он умолк так внезапно, что я даже забеспокоился и посмотрел на него в зеркальце. У него был такой вид, словно в мыслях он остался где-то далеко отсюда. Правда, и ехал я быстро.

Около Трокадеро он попросил меня остановиться. Поблагодарил. Наклонился к жене:

— Сегодня вечером не возвращайся слишком поздно.

Держа шляпу в руке, он неуверенно пошел по направлению к площади. Эмма вздохнула. Я увидел, как тень от ресниц упала на ее щеку. Машина, внезапно став шире, покатилась бесшумно, с хозяйской вальяжностью.

— У меня ревнивый муж, — сказала Эмма.

— Неужели?

— Да, я-то его хорошо знаю. Он не осмелился открыто выразить недоверие, но не смог удержаться и не прокатиться с нами.

Я поднял правую руку и, улыбаясь, снова опустил ее на руль. Я почувствовал себя ужасно снисходительным.

— Ну вот я и приехала, — сказала Эмма.

Она протянула мне руку. И пошла в тени каштанов по роскошному проспекту, где витал дух модельеров и креп-жоржетта, по проспекту, оживлявшему серые фасады своих зданий полосатыми навесами из бело-зеленой и бело-вишневой ткани. Я посмотрел вслед моей соседке и почувствовал, что мне нечем заняться. Я как будто выполнил все, что мне предстояло сделать: посетить больных, несколько раз спуститься и подняться по лестницам, сесть в машину, уехать. Эти действия не могли заполнить день, так и оставшийся пустым. Воображение внезапно оказалось выключенным, мои действия, как шатуны перегруженного мотора, стали вращаться быстрее, но они уже ничего не могли привести в движение.

С тех пор как уехала Ирэн, сколько у меня было таких поломок в течение месяца! Мой отказ от нее выливался в непрерывные кризисы. Когда я начинал было подумывать, что освободился от воспоминаний об Ирэн, я тут же вновь начинал терзаться ими. И вот такой момент наступил снова. Кризис заявлял о себе ощущением пустоты, в которую сначала хлынули воспоминания, оставшиеся об Ирэн: ее формы, ее голос, ее запах; потом — еще быстрее — воспоминания, которых у меня не было, но которые могли бы быть, если бы Ирэн меня не бросила, воспоминания чудесные, несравненные. В ответ на эти последние воспоминания во мне шевельнулось странное ощущение: отрицая реальность, я оставался перед нею беззащитным и растерянным. Я был вполне способен отправиться в ожидании Ирэн на то место, где когда-то ее ждал. Конечно, в моем ожидании не будет надежды. Но, по крайней мере, из всех событий прошлого я постарался бы извлечь именно то, чьим хозяином я являлся, в котором присутствовало бы мое не желавшее меняться «я».

Моя соседка исчезла в воротах. Я уехал. Я сумею не поддаться своему порыву. Я знал, как это сделать. Как можно глубже погрузиться в реальность. Спрятаться в обыденности. Я принялся за мои визиты. Улица Сент-Люк, острый нефрит; улица Перроне, паренек со скарлатиной.

Работа закончилась поздно. Я должен был поехать на ужин к Марине. Но было уже слишком поздно. Я поужинал один в ресторане. Вернулся домой. В доме было тихо. Многие жильцы разъехались на отдых. Я сел за стол, стоявший между двумя окнами. Мне захотелось написать Даниэль. Вверху листа я написал ее имя: «Даниэль». Ничего не приходило мне в голову. Я нарисовал парусник. Смял листок. Вышел на балкон. Между деревьями я увидел освещенный переход метро, продавца газет, который складывал вещи.

_____

Следующий день я был занят посещением бесплатных больных в диспансере, последний раз в этом сезоне. Сон рассеял мои заботы. Стояла прекрасная погода. Лето, казалось, навсегда утвердилось в небе. Консультация находилась недалеко от моего медицинского кабинета, на маленькой улочке, где перед каждым магазином были выставлены овощные лотки. Здание легко узнавалось издалека благодаря печной трубе, проложенной между квадратами окон и за многие зимы окрасившей фасад в черный цвет. Однако стояла хорошая погода, и все окна были открыты: нижний этаж ничем не отличался от всех прочих — прохладный и темный, из него можно было увидеть просвет неба над улицей. Он был как бы пристанищем хорошего настроения. Встретившиеся мне люди подтверждали это своими улыбками и рвением в работе, которое, несомненно, присуще чистилищу.

Медсестра в ожидании моего прихода уже отделила зерна от плевел: разделила по группам молодых матерей с грудными детьми, мужчин, девушек. Она прошла за мной в кабинет:

— Кто-то только что звонил вам. Вам просили передать, что сегодня вечером вас ждут.

Она протянула мне листок, где был записан адрес Марины. Она вышла, затем вернулась, пропуская вперед себя щуплую девочку с большой грудью.

Сегодня же вечером я объявлю Марине, что мы едем отдыхать вместе. Этот долго сдерживаемый проект был готов сорваться у меня с языка. Он сделал то утро восхитительным. Прием показался мне непродолжительным. Я вернулся в свой кабинет около полудня. Вдова Нюри передала мне список предстоящих визитов.

— Вы быстро с этим справитесь. Большинство больных я переадресовала вашему заместителю. Я подумала, что вам еще нужно собрать вещи.

Она сняла очки, протерла их. Глаза у нее были сиреневато-голубого цвета, какой часто встречается у пожилых людей.

Как только решение было принято, мне безумно захотелось поскорее уехать. Две недели с Мариной и две недели с Даниэль. Это было справедливо. Сам я предпочел бы остаться в Париже, но речь шла не о моем удовольствии. Главным было счастье Марины. Я заранее наслаждался ее удивлением.

Я освободился раньше шести часов. Вернулся домой. Начал раскладывать одежду по чемоданам. Мне понадобился крем для ботинок. Я спустился за ним в москательную лавку. Поднялся на свой этаж, на лестничной площадке я встретил мою соседку. Она стояла перед своей дверью и рылась в сумочке. Она улыбнулась мне:

— Не могу попасть домой. Забыла ключи.

— Попробуем открыть моим. Нет. Не подходит. Я отодвинул половичок. Посмотрел под дверью, нельзя ли открыть вторую створку.

— Ваш муж должен скоро вернуться. Подождите его у меня. Я сейчас как раз собираю чемодан.

— Уезжаете отдыхать?

— Да, завтра. А вы? Остаетесь в Париже?

— Пока да. Нужно представлять осеннюю коллекцию.

Она прошла за мной в спальню. Я протянул ей иллюстрированный журнал.

— Присаживайтесь. Я продолжу свои сборы. Как ваша голова?

— Иногда бывает мигрень.

— А шрам? Покажите. Подойдите поближе.

Я повел ее к окну. Отодвинул прядь волос. Мои пальцы совсем легко коснулись ее волос. Я взял ее голову в обе ладони, в мои свинцовые ладони, которые затем упали сзади, на плечи Эммы, увлекая за собой отяжелевшие руки и все мое тело, потерявшее опору под тяжестью внутреннего веса. Мой вес сместился, и я пошел ко дну. Я оглох, Эмма падала в темноту вместе со мной, ее рот был прижат к моему. На секунду я всплыл на поверхность. Эмма говорила «Нет, нет…» все более слабым голосом. Волна уложила нас на кровать, как на плот. Накатила следующая. Нужно было все расчистить, убрать паруса, и мы суетились, каждый со своей стороны, играя локтями и изгибаясь, чтобы раздеться. И все это — не теряя лица, с достоинством, которое даже в случае кораблекрушения не позволяет мужчине находиться в рубашке и в ботинках с голыми ногами. Что же касается иронии, то она затрагивала мысль, оставляя лицо невозмутимым; вскоре вновь полностью вернулась к нам вместе с разбросанной одеждой, выпавшей из карманов мелочью и всем тем бесполезным хламом, что мы привыкли носить с собой.

Осталась одна нагота. Безукоризненная нагота Эммы была ей очень к лицу. Эмма яростно сражалась, желая отделаться от этого совершенства. Мне с трудом удавалось удерживать ее тело рядом со своим. Свое сознание я оставил где-то далеко позади. Ему хотелось вернуться. Оно запрыгивало мне на спину, как кошка, которую возбуждает наслаждение хозяев. Оно возвращалось каждую секунду, а я его снова и снова отталкивал. И вот в конце концов оно вонзило мне в спину свои когти.

Мы долго лежали молча. Эмма не спала. Я ощущал легкий жар ее дыхания на своем плече. Ее ресницы порхали у меня на шее. Я подложил ладонь ей под голову, ее волосы оказались у меня в руке.

Я услышал звук шагов на лестничной площадке. Где-то в замочной скважине шевельнулся ключ, дверь открылась. Эмма повернула голову. Она приподнялась и прислушалась. И хотя не было произнесено ни слова, завязался диалог.

— Это твой муж?

— Да, но это неважно.

— В самом деле. Он ведь не знает, что ты здесь.

— Как он мог бы об этом узнать?

— В самом деле. Так что можно о нем забыть.

— Ну да. Мы же не причиняем ему никакого зла.

— Совершенно никакого. Лишь только тот, кто обманут, беспокоится о том, что его обманывают.

— Конечно, и он сам себя обманывает. Мы просто о нем забыли.

— Давай забудем о нем еще разок.

Дверь закрылась. Мы сбросили простыни. Эмма была чересчур активной, она нарушала мою игру; мне бы хотелось получить от нее более полное отречение. Но она была ужасно нетерпелива в наслаждении и переигрывала. Мне приходилось все время обрывать ее. Наш собственный стиль мы стали искать где-то посередине между жаром Эммы и моим желанием доминировать в игре, сделать ее более ясной. Время от времени я возвращался к глазам Эммы. Они мимоходом посылали мне нежный и лукавый привет.

Потом в комнате наступила полная темнота. Мы так долго молчали, что мне пришлось даже откашляться, чтобы прочистить горло.

— Ты хочешь сегодня спать у меня? Мужа не боишься?

— Я остаюсь. Мне хорошо.

Она заснула, положив голову мне на плечо. Я пошевелил пальцами; они еще могли слабо двигаться. Потом мне это надоело. Я отвлекся от своей руки. Заснул, но среди ночи проснулся. Присутствие Эммы не давало мне покоя. Оно преследовало меня даже во сне. Даже проснувшись, я продолжал от него страдать, как от неизлечимой болезни. Я вспомнил о маленьком, круглом, как монета в десять су, следе от ожога на внутренней стороне бедра Эммы. И эта деталь тоже превратилась в наваждение. Я никогда не смогу от нее освободиться. На ощупь я нашел этот маленький, круглый и незаметный след. Я накрыл его ладонью и неподвижно пролежал так до наступления утра.

Лакост ушел из дома довольно поздно. Эмма, уже давно одетая, поджидала его выхода. Она подошла к чемоданам, в которые я побросал свою одежду. Опустошила их и вновь так ловко сложила каждую вещь, что чемоданы вскоре стали слишком большими для своего содержимого.

— Здесь хватило бы места и для вашей одежды, — сказал я. — Вас это не соблазняет?

Она обняла меня за талию:

— Куда бы мы отправились?

— Куда пожелаете.

— Неплохой план, — сказала она. — Жаль, что нужно представлять эту коллекцию. Это продлится неделю, но вы уже уедете.

Я не ответил. Я бросил ей это предложение, не подумав. И удивился тому, что оно было воспринято всерьез. Эмма держала меня за талию, я обнял ее за плечи. С задумчивым видом она обвела взглядом комнату.

— Вам не хотелось бы иметь свою собственную квартиру с такой мебелью, которую вы сами бы себе выбрали?

— Я уже думал об этом. Но пришлось бы искать, печатать объявления в газетах…

Она подняла руку, чтобы прервать меня. Лакост хлопнул дверью. Я посмотрел в окно. Точно, он. Эмма взяла с постели сумочку и перчатки:

— Боже мой, как я опаздываю!

Я проводил ее до площадки. Поцеловал ее. Она сделала два шага вперед, вернулась ко мне, погладила меня по голове:

— Счастливо отдохнуть!

Она исчезла на лестнице. Я вернулся к себе. Вышел на балкон. Эмма шла вверх по проспекту. Она торопилась. Этот образ наложился на все предыдущие, которые я сохранил о моей соседке. Как и раньше, она шла быстро и свернула на первую же пересекавшую проспект улицу, и при виде того, как быстро она скрылась, можно было с уверенностью сказать, что вернется она только поздно ночью, путаясь в ложных оправданиях. Впервые я сблизил в своей памяти эту, которую я познал очень близко, и другую замужнюю женщину, словно пропитанную запахом свободы, которую я видел делающей покупки по субботам и воскресеньям в брюках, свитере и с продуктовой сеткой в руке. Из этих наложенных друг на друга образов возник неожиданный портрет.

У нас с ней было общее прошлое. Я был готов с ходу придумать его: «И в тот вечер, когда она пришла… И в тот вечер, когда я пошел…» Я вспоминал Эмму в недавнем прошлом такой, какой я множество раз видел ее в очередях у входов в магазины квартала. Она на голову была выше других женщин; не смущаясь, демонстрировала всем свое ненакрашенное лицо с большим ртом, с сильным и прямым носом. Остальные женщины завидовали этой красоте, состоящей из искусных несовершенств. Чего только не говорили о ней в нашем квартале! Увы, но до меня также доходили эти слухи. Лакост не может ни слова сказать в упрек жене, чтобы она не бросилась на него и не покусала… В прошлом году она четыре раза делала аборт… Какой-то араб, служащий газовой компании, боясь быть изнасилованным, снимал показания счетчика только тогда, когда муж бывал дома…

Эти разговоры, вызывающие у меня смех, тем не менее оставили во мне след. Я видел, как Эмма скрылась на углу улицы. И хоть я считал себя лишенным предрассудков, но, вспоминая, как просто оказалось добиться ее расположения, понимал, что женщина, отдающаяся легко, это радость, приобретаемая в кредит. Рано или поздно ревность предъявит счет.

Вот и первый срок платежа! Он же будет последним. Я уеду из Парижа сегодня же вечером вместе с Мариной, единственной женщиной, которой я обладаю по-настоящему. Я закрыл балконную дверь. Повернулся лицом к моей комнате, комнате меблированной и убогой. Заметил свои чемоданы, еще вчера полные, а сегодня наполовину пустые благодаря тому, что к ним прикоснулась Эмма. С таким багажом нельзя путешествовать. Невозможно. Я выбежал из квартиры и пулей спустился с четвертого этажа. Если мне чуть-чуть повезет, я смогу догнать Эмму на автобусной остановке. Но как раз в тот момент, когда я выходил из дома, вошла Ирэн.

— Как хорошо, я успела вовремя. Я пошла к вам в кабинет. Мне сказали, что я, может быть, смогу застать вас здесь.

Я отступил, пропуская ее в коридор. Я узнал ее высокомерный вид, нисходящую свысока улыбку. Но все мои мысли рвались вдогонку за Эммой. Эта встреча застала меня врасплох. Я нашел Ирэн перед своей дверью, готовую подняться ко мне; и это не было чудом. Я взял ее протянутую мне руку. Этот жест остановил мой бег. Удивление, которое я не испытал вначале, зарождалось теперь. Я понимал, как оно созревает где-то далеко в прошлом, в моих воспоминаниях, в моем прежнем удивлении, в чувстве, в течение многих лет делавшим Ирэн личностью особенной, существом высшего порядка. Я как бы отошел подальше, чтобы получше рассмотреть нас, стоящих и держащихся за руки. И я вновь начал поддаваться очарованию. Мои чувства, подобно чудесной крови Неаполя, которая вновь становится жидкой на праздник святого Януария, оттаивали капля за каплей. С небольшим опозданием она вновь превратилась в святую Ирэн.

— Ты давно в Париже?

— Мы вернулись вчера. С путешествиями покончено. Мы собираемся провести лето в Каннах. Сегодня вечером муж должен мне сказать, когда мы уезжаем.

Мы стояли в подъезде дома. Если Ирэн захочет подняться ко мне, она быстро обнаружит, что там побывала другая женщина. На мгновение я запаниковал. Это волнение вновь напомнило мне об опасении, которое мне всегда внушала Ирэн. Вместе с ним вернулась и прежняя атмосфера тревоги, та неспокойная обстановка, тот беспокойный мир, в котором я любил Ирэн. Я взял свою подругу под руку:

— Пойдем. Ведь тебе наверняка нужно что-то купить?

— Всего одну вещь. А потом я буду свободна. Она улыбнулась мне. У нее было грустное лицо, веселые глаза.

— Мне нужно поехать в Сент-Оноре, чтобы купить купальник. Вас это не слишком затруднит? Это не очень далеко?

— Да нет. У меня целый день впереди. Никогда еще я так полно не ощущал, что отдыхаю.

Этот «день впереди» напоминал маленький пассажирский поезд из мультфильма, который, проезжая по деревне, делает бесчисленные повороты. По ходу движения можно выйти, нарвать цветов и опять влезть обратно. Возникало желание подтянуться и повиснуть обеими руками на ветках.

— Вы поможете мне выбрать, — сказала Ирэн.

Я вошел в магазин следом за ней. Мы стояли, как раньше, рядом, соприкасаясь плечами. Купальник перешел из рук Ирэн ко мне в руки.

— Я хочу померить вот этот.

Она пошла за продавщицей в примерочную кабинку. Я остался в магазине один. С улицы доносились приглушенные шумы; им не удавалось встревожить эти невозмутимые голоса, долетавшие из задней части магазина, голоса, от которых отдает тканью и которые звучат в Париже отголоском далекой провинции.

Продавщица вернулась ко мне:

— Мадам хочет узнать ваше мнение.

Неслышными шагами я прошел отрешенно в спокойную заднюю часть магазина, зону полной интимности, вызывающую резкую тошноту, где женщины комбинируют резину с кружевами среди изящного, но тронутого некой тайной ортопедией, тайной гигиеной, беспорядка. Я отодвинул штору. Ирэн, стоя перед трельяжем, как в рекламе масла для загара на задней обложке журнала, позировала с самым серьезным видом. Она опиралась то на одно бедро, то на другое. Выставляла ногу вперед, назад.

— Что вы об этом думаете?

— Хорошо.

Мой взгляд остановился на том месте, где купальник облегал ногу. Что-то там мне не понравилось. Это была, конечно, не складка на коже и даже не признак ее увядания. А все же нога плохо сопротивлялась сжимавшей ее ткани. Там была некая зона, лишенная надменности, где тело Ирэн, казалось, теряло уверенность в своих силах. Я поднял голову. Поймал взгляд Ирэн в зеркале.

— Покупать мне этот купальник?

— Думаю, да, он вам к лицу.

Я вернулся в магазин. Заплатил. Ирэн догнала меня на улице, около витрины. Ее шляпку украшало забавное перо, придававшее лицу ребячливый вид.

— Где ты хочешь пообедать?

— Где вы пожелаете.

Контраст между моим «ты» и «вы» в ее ответе поразил меня, но совершенно не так, как раньше, когда он наводил меня на столь горькие размышления. Это «вы» было даже чем-то похоже на саму Ирэн. Произнесенное тихим голосом, оно казалось продолжением ее дыхания. Оно звучало естественно. А в моем «ты» я ощущал усилие, постоянное упрямство, с которым оно было навязано. В самом начале я искусственно ввел его в свою речь и удержал в ней насильно; я словно вставил ногу в щель приоткрытой двери, чтобы помешать ей закрыться. Я заслал его к Ирэн, как шпиона во вражеский стан. Это был агент, нанятый мною. Правда, с течением времени он перенял нравы той страны, в которой жил. Он стал для нее своим и полюбил ее. Однако, приглядевшись внимательнее, нетрудно было распознать его происхождение. Он использовался как средство давления. С самого начала я пытался завладеть Ирэн, не столько пробуждая в ней желание отдавать — я уважал в ее жизни то, что не могло мне принадлежать, — сколько, наоборот, то пытаясь ее купить, то заставляя отдать награбленное с помощью целого ряда приемов, которые под внешней покорностью таили в себе гораздо больше тирании, чем любви.

Мы шли рядом по освещенному солнцем тротуару. Я подумал о нашем последнем проведенном вместе вечере — в присутствии мужа.

— Твой муж больше не говорил с тобой обо мне?

— Говорил. Вы ему понравились.

— А ты, ты не сердилась на меня за то, что я пришел некстати?

— Сердилась. Но все в прошлом, забудем об этом. Я толкнул перед ней дверь ресторана. Она сделала несколько шагов по залу, потом обернулась и улыбнулась мне. Она не изменилась. Сколько я ее знал, она оставалась прежней. Разве что в течение этих трех лет, по мере того как мягче становились черты ее лица, я наблюдал, как ее гордость, сосредоточенная вначале только на ней самой, незаметно распространялась на принадлежавшие ей блага: на мужа, на дом, может быть, на положение мужа и даже на меня, любовника. Все то, чем владеет женщина, лишает ее самой себя. На том же основании, что и ее муж, я являлся частью благосостояния Ирэн. Этим утром, воспользовавшись своим свободным днем, она пустилась в путь с целью вновь завладеть мною.

О чем еще я мог мечтать? Мы опять сидели лицом к лицу. Ирэн смотрела на меня. Через секунду она сделает отличный заказ, который будет соответствовать ее аппетиту, ее цвету лица и будет свидетельствовать о ее скромности. Порция ракушек, ломтик ростбифа и бокал бордо.

Ее спокойная уверенность тронула меня. Я взял ее руку под скатертью:

— Мы с тобой знакомы уже так давно.

— Да, это правда. Так давно, что мне кажется, будто я никого до вас не любила.

В наступившей тишине эта фраза не сумела затеряться. Прошли годы, прежде чем Ирэн впервые произнесла фразу подобной важности. Я взял со стола свой бокал и осушил его залпом. Фраза Ирэн пробуждала какие-то темные мысли, которые лучше было не освещать, и в целом все обернулось к лучшему. Я наполнил свой бокал. Как все-таки богата жизнь! Вот так человек сражается с призраками, но в итоге все образуется. Вот он я — с бокалом в руке, весельчак, бойкий малый, любитель девочек. Да ведь и я тоже кое-чем обзавелся. И словно затем, чтобы оправдать устроенную мною неразбериху, с бокалом красного вина в руке я обозрел свои владения: Ирэн, которую я любил сердцем; моя забавная соседка, которую ничто не мешало мне вновь увидеть; Марина, которую я любил за нее саму и которая была в любви самим милосердием; Даниэль, которая когда-нибудь, возможно, станет приятной супругой.

Ирэн, по своему обыкновению молчаливая, тоже о чем-то думала. Время от времени она поднимала крышечку кофейного ситечка, чтобы посмотреть, хорошо ли сцеживается кофе. Послеполуденное время тоже текло капля за каплей. После столь долгой разлуки мы непременно отправимся в отель.

— А почему не к вам? — спросила Ирэн. — Нам там будет удобнее.

— Я достал свои чемоданы. И все разбросал посреди комнаты. Лучше в отель.

Снаружи солнце казалось спелым фруктом.

— Август, уже осень, — сказала Ирэн.

В самом деле, от мостовых и с неба исходила такая истома, что отнимались руки и ноги. Мы пересекли скверик.

— Не хочешь ли присесть на минутку на скамейку? Мне кажется, здесь очень мило.

Она смахнула пыль с лавочки своими перчатками. Села и поставила сумочку между нами. Достала пудреницу и поправила свой макияж. Голуби бегали как заводные по краю тротуара. Туристы с фотоаппаратами на шее щелкали собор Святой Мадлен со всех сторон. Ирэн кончила пудриться, навела порядок в своей сумочке: ручка, письмо, платок.

— Ну пойдемте, — сказала она.

В этом районе мы знали много отелей. В первом, куда я вошел, не было свободных мест. Второй изменил профиль: в нем больше не сдавали комнаты случайным прохожим. Прямо напротив находилось специальное, ставшее почти подпольным заведение старинный дом, обнесенный оградой. Я опасался, что подобное заведение может Ирэн не понравиться.

— Не имеет значения, — сказала она, — зайдем сюда.

Холл был обит красным бархатом. Верхняя часть дверей украшена картинами с известными эротическими сюжетами — со стрелами и ангелочками. Предложенная нам кровать была сделана в форме античной галеры. Она плыла по комнате, в которой все стены вплоть до потолка были зеркальными. Мы превратились в добрую сотню разоблачающихся пар.

— Здесь неприятно находиться, — сказал я. — Я выключу свет.

— Не надо ничего делать. Я ужасно боюсь темноты.

— Но ведь мы будем видеть себя повсюду.

— Подумаешь! Если вам это не нравится, то сделайте, как я, закройте глаза.

Она разделась. Голой прошлась по комнате, чтобы расправить складку на своем лежащем на столе платье. Я закрыл глаза, вновь открыл. Я видел приближающуюся ко мне наготу Ирэн, разумноженную стократно. Она легла на меня. Я опять закрыл глаза. Напрасное старание. Мои руки вспоминали более хрупкое и раскрепощенное тело моей соседки. Эмма тоже находилась в этой кровати. Лучше открыть глаза и войти в этот эротический кошмар: Ирэн, которую я больше не хотел, открыто выражала страстное желание, бесконечно приумноженное игрой зеркал в спальне. Весь потолок колыхался, как океан белой плоти, в которой мне предстояло утонуть. Я нажал на кнопку, выключавшую свет. В темноте Ирэн тихо стонала. Она успокоилась. Наши голоса звучали, как прежде. Я вновь почувствовал уверенность. Я обнял свою подругу. Но мне хотелось солнца, воздуха. Может быть, мы окажемся когда-нибудь вне этого мира, который мы так давно разделяли друг с другом.

До вечера я ходил рядом с ней по набережным. Мне редко приходилось видеть ее такой веселой. Я купил ей книгу, гравюру. Она казалась счастливой и доверчивой. Она спокойно смотрела на меня своими зелеными глазами, а потом наклоняла забавное перо своей шляпки, запрокидывая голову к небу. Заговорила об отдыхе:

— Когда вы ко мне присоединитесь?

Я поддержал игру. Я мечтал вслух вместе с ней. Поинтересовался расценками в пансионах.

— В отеле Рош, думаю, вам будет хорошо. Это спокойное место.

— Когда ты уезжаешь?

— Самое позднее — через три дня. Сегодня вечером муж должен мне сказать.

Она попрощалась со мной на набережной, как раз напротив купола Института.

— Не беспокойтесь обо мне. Мне нужно еще сделать кое-какие скучные покупки, зубную щетку, нитки. Я с вами прощаюсь. До завтра.

Она пошла, но в это мгновение мимо проезжал автобус, и моя рука, пытаясь ее задержать, скользнула по ее руке. Она перешла дорогу, заглянула в антикварную лавку, обернулась ко мне. Потом ее постепенно поглотило уличное движение, поток безразлично идущих людей, которые, приподнимаясь и опускаясь, тем самым создают волны: в нем по мере удаления со временем исчезает все. Между чьими-то двумя головами я еще раз заметил перо ее шляпы. Немного дальше — ее светлое платье, похожее на световой сигнал в серой массе толпы. Затем абсурдное безразличие мира окончательно поглотило Ирэн. И как бы сквозь нее я устремился вдогонку своей собственной истории: как только Ирэн исчезла, я вновь вспомнил о тех мыслях, что тревожили меня в это утро, до нашей встречи. Мысли о моих склонностях, так долго воплощавшихся в Ирэн, продолжали свой путь вдали от нее, в полном одиночестве, ведущем к Эмме.

Я вынул из кармана свою записную книжку. Поставил маленький крестик напротив имени Эммы. А чуть ниже написал: «Купальник для Эммы, у Коринны, 436, Сент-Оноре».

ИЗАБЕЛЬ

Перевод Л. Чечет

Часть первая

«Ну как, скажите на милость, отыскать ее здесь? Настоящее столпотворение вокруг! И это они называют отдыхом? Недавно я слышал от одного знакомого парня, наводившего чистоту на местном пляже, что за летний сезон он подбирал сотни использованных презервативов. Ну, с меня довольно! И слышать больше не хочу о Лазурном береге! Если, проезжая по верхней дороге, вам нечаянно откроется вид на живописную пустынную бухту и вас охватит неудержимое желание искупаться, не спешите нырять в воду, ибо вы рискуете напороться на старую автомобильную покрышку, расколотый ночной горшок, битое стекло, ржавое ведро — словом, на все то, что делает побережье похожим на мусорную свалку. И среди всего этого хлама плавают крошечные рыбешки с настолько блеклой чешуей, что ни один ихтиолог не определит, к какому виду они относятся. В прибрежных ресторанчиках вам подадут блюдо из рыбы, которая была выловлена отнюдь не в здешних водах, а в Атлантическом океане. И благодарите судьбу, что в этих краях почти полностью изведена рыба, поскольку стоило бы вам отведать приготовленное из нее заливное, как вы подхватили бы брюшной тиф, дизентерию, а может быть, и того хуже — сифилис. Да за примером далеко ходить не надо! Как-то Рикарди, улыбчивый врач-отоларинголог из Сен-Трофима, разоткровенничался передо мною: „Какое счастье, что на Средиземном море нет приливов и отливов. Побережье чудовищно загрязнено. Люди купаются, а потом бегут ко мне на прием с воспалением уха“. Каков, а? Ему уже давно следовало бы заседать в муниципальном совете. И тогда одна из улиц Сент-Трофима когда-нибудь носила бы его имя.

И как в этом скопище людей найти мою красотку? Ведь издалека все юные девицы кажутся на одно лицо. Я едва удержался от смеха, когда Соня Лупуческу, расхваливая передо мной на все лады Изабель, заявила: „Разве ты не заметил, — где бы ни появилась наша дочь, она всегда краше всех?“ Черт бы побрал эту сумасбродную славянку! Я, должно быть, лишился рассудка, когда вздумал жениться на ней, а возможно, еще раньше, когда сделал ей ребенка. В моих ушах до сих пор звучат слова Сони, которые она произнесла, укладывая вещи нашей дочери: „Я положила в ночные тапочки иконку, — подарок Стефании. Надеюсь, ты не будешь против, если у нее появится желание помолиться? Поклянись!“ Вместо ответа я лишь пожал плечами. Прожив какое-то время с женщиной, которая, прежде чем лечь в постель, заглядывает во все углы в поисках нечистой силы, перестаешь обращать внимание на подобные мелочи. Теперь же меня раздражает лишь то, что она так и не научилась правильно выговаривать слова. Не могу представить, что много лет назад я имел глупость влюбиться в Соню именно за этот акцент, придававший ей — как мне тогда казалось — неповторимое очарование. Оглядываясь на прожитую жизнь, мы видим, что совершили немало глупых поступков. Казалось бы, люди с годами должны набраться ума. Не знаю почему, но этого никогда не происходит».

— Что ты тут делаешь?

Вздрогнув от неожиданности, Поль увидел дочь, стоявшую перед ним на большом валуне, куда он забрался, чтобы оглядеть сверху пляж. Она и в самом деле была хороша собой, но он понимал, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы предаваться отцовским чувствам. С некоторым раздражением он заметил, что дочь красит ресницы, а ее длинные распущенные волосы настолько выгорели на солнце, что казались обесцвеченными перекисью; и этого было достаточно, чтобы его настроение испортилось. «Посмотрим, что ты запоешь сегодня вечером, моя птичка!» — подумал он. И когда она подставила ему щеку для поцелуя, спросил:

— Где же твои вещи?

— Какие вещи?

— Не пришла же ты сюда в купальнике?

Она небрежно махнула рукой, тронутой золотистым загаром, в сторону пляжа.

— Вон там мои джинсы и майка.

— Так сходи же за ними.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но тут же, словно смирившись, покорно побрела назад.

— И поторопись! — добавил он для пущей важности.

— Но стоило девушке спуститься с валуна и подойти к лестнице, ведущей на пляж, как он едва не рассмеялся: «Похоже, она взяла надо мной власть. Я теряюсь в ее присутствии. Ничего удивительного — ведь мы так редко видимся! Какую-то неделю за весь год, да и то летом. К тому же и в эти дни я провожу с ней всего лишь несколько послеобеденных часов, и то в присутствии Сони. Дочь едва ли прислушивается к бесконечным жалобам матери на ее проделки, произнесенные ворчливым, но снисходительным тоном, в котором звучит скрытая гордость. Бедняжка Изабель! Бедняжка Соня!» Полю ничего не было известно об их парижской жизни или, точнее, почти ничего. Однако стоило ему задаться этим вопросом, как перед его мысленным взором возникла давно забытая картина: Соня, лежа на узком диване, поздней ночью читает один и тот же роман Петреску, время от времени поглядывая на часы и прислушиваясь к шуму лифта за стеной.

Поддавшись минутной слабости, Поль подумал, что в бедах жены отчасти повинен и он. Но тут же отогнал от себя эту вредную мысль, ибо не испытывал ни малейших угрызений совести.

И вот маленькая мерзавка возвращалась, ступая босиком по песку в узких, обтягивавших бедра джинсах. Ветер трепал ее длинные волосы. Она то и дело поправляла спадавшие на лоб непослушные белесые пряди то правой, то левой ладонью, перекладывая транзисторный приемник из одной руки в другую. И в этом жесте было столько продуманного кокетства, что Поля охватил внезапный гнев на жену, прилагавшую немало усилий, чтобы привить дочери изысканные манеры. Он еще терпел, пока дочь посещала уроки танцев и сценического мастерства. Но когда Соня устроила Изабель в школу, где девочек учили ходить, сидеть, краситься и даже принимать гостей, он возмутился, уверенный в том, что в подобном учебном заведении могли готовить только профессиональных шлюх. И все же Изабель ходила в эту школу еще прошлой зимой до той поры, пока ей не исполнилось семнадцать лет. И вот две недели назад, решив угостить Поля пивом по случаю приезда в Сент-Трофим, Соня обратилась к дочери со словами: «Дорогая, обслужи отца». Изабель поднялась и неторопливо направилась к холодильнику. И когда дочь, покачивая бедрами, соизволила наконец подойти к нему, Поль увидел в ее руках ликерную рюмочку, наполненную пивом. Тут его терпению пришел конец.

— И этому тебя учили в школе хороших манер?

— Будь снисходительным, — сказала Соня, — ведь она посещала ее всего каких-то полгода.

— Допустим, но ты не находишь, что девчонка отстает в умственном развитии? Неужели она ни разу в жизни не видела пивного бокала?

Изабель неожиданно рассмеялась.

— Так ты пошутила?

— Нет, я не заметила разницы.

Поль обратился к Соне:

— Ты уверена, что у нее все в порядке со зрением?

— Конечно. Дорогая, ведь ты хорошо видишь, не правда ли?

Это произошло в середине августа в воскресенье после обеда. Впоследствии он не раз заметит за дочерью и другие странности. Сейчас он спешил отвести Изабель к своей машине, припаркованной на центральном городском бульваре.

— Куда мы едем?

— В Тарде.

— В Тарде! А мама знает?

— Ну да, твой чемодан в багажнике.

Он понял, что девушка немного струхнула, но не подала виду.

— Это похоже на похищение.

— Прекрасно, ты можешь позвать полицейского. Вот, кстати, и постовой. Мои документы в полном порядке, впрочем, как и твои; они лежат в моем кармане.

Он вдруг почувствовал, что у него немного кружится голова. И пока Изабель открывала правую дверцу автомобиля, а затем с большой неохотой усаживалась рядом с ним на переднее сиденье, он на какое-то мгновение ощутил себя хозяином положения. И тут же его охватило какое-то смутное беспокойство.

— Надолго ли мы уезжаем?

— На несколько месяцев.

Он уже повернул ключ зажигания, когда Изабель положила свою левую ладонь на его руку:

— Но это невозможно.

— Еще как возможно! Едем, и прошу тебя, обойдемся без слез!

Их путь лежал через весь город. Они были вынуждены продвигаться вперед настолько медленно, что на забитых людьми тротуарах Поль мог разглядеть удивленные лица прохожих, оглядывавшихся на заплаканную девушку, сидевшую рядом с ним на переднем сиденье. Какое им до нее дело! Вот мерзавцы! А он-то думал, что Изабель не любила выставлять напоказ свои чувства! К тому же она ревела едва ли не во весь голос точно так же, как десять лет назад, когда он проживал какое-то время с ее матерью под одной крышей. Однажды он дал дочери затрещину, чтобы та не мешала ему работать. И добился обратного результата: не прошло и секунды, как Соня устроила ему такой шумный скандал, каких свет не видел. В конце концов, чтобы прекратить свару, ему пришлось закатить оплеуху и мамаше. И тогда они забились вдвоем в угол и подняли рев на весь дом. С той поры он не мог вспомнить, чтобы Изабель когда-нибудь еще плакала в его присутствии. Она всхлипывала так же, как и ее мать. Однако воспоминания Поля были весьма скудными, чтобы восполнить пробел длиной в целые десять лет. Ему вдруг показалось, что рядом с ним плачет навзрыд вовсе не его дочь, а посторонняя женщина. И это обстоятельство смущало и сбивало Поля с толку.

Между тем, по мере приближения к шоссе, Изабель постепенно успокоилась. Наконец, вынув из кармана бумажный носовой платок и маленькое круглое зеркальце, она стерла со щек следы размытой туши. Ей наскучила дорога, серпантином петлявшая в горах, и она включила транзисторный приемник, с которым, похоже, не расставалась ни днем, ни ночью. И, услышав голос своего любимого ведущего, сообщавшего скороговоркой на американский лад последние новости о том, какое место заняла та или иная песня в хит-параде, она расцветала на глазах. Ему вдруг показалось, что он является свидетелем воскрешения из мертвых. Лицо девушки раскраснелось, глаза заблестели, волосы развевались на ветру во все стороны. В такт музыке она покачивала головой и поводила плечами, и это движение невольно передавалось всему ее телу вплоть до кончиков пальцев длинных необутых ног, упиравшихся в дно машины. И так продолжалось на протяжении целого часа. По мере того как автомобиль взбирался в гору, воздух становился все чище и свежее. Изабель подняла на три четверти ветровое стекло со своей стороны. Поль потянулся рукой к ее коленкам, зажимавшим транзистор, и выключил музыку. Ему захотелось поговорить с дочерью, не важно о чем — лишь бы расположить к себе. Но она предупредила вопрос отца:

— Итак, что же я натворила в этот раз?

— Мы еще поговорим. Но не сейчас.

— Ты решил увезти меня из-за того, что произошло со мной на прошлой неделе?

— Не будь столь наивной. Этот случай не имеет к нашей поездке никакого отношения. Или же почти никакого. Но раз ты сама затронула эту тему, хочу сказать, что ты проявила большую бестактность. Воспользовавшись отсутствием матери, ты привела в дом молодого человека… Пожалуйста, не перебивай… И это я еще могу понять. Вы занимались любовью. Прекрасно. Но зачем предаваться плотским утехам в материнской постели, когда у тебя есть своя кровать? Насколько я знаю Соню, ее постель не может быть более широкой, чем твоя. Похоже, вы ошиблись адресом потому, что крепко выпили.

— Вовсе нет.

— Дай мне договорить. Одному из вас стало плохо, и кого-то — тебя или твоего парня — стошнило прямо на простыни. Я допускаю и такое. Но с одним не могу согласиться: вы встали и спокойно ушли куда-то шататься, не потрудившись даже убрать за собою. Вот именно это я и назвал бестактностью. Ты согласна?

— Ладно, это был несчастный случай, только и всего. Я попытаюсь объяснить.

Пока она говорила, ему не раз хотелось заглянуть ей в лицо, но узкая петляющая дорога поглощала все внимание Поля. Он слушал неторопливый рассказ дочери о неком Клоде, который плохо переносил спиртное, а также о том, что они были на вечеринке, устроенной Маривонной, где один парень классно умел смешивать коктейли. Короче говоря, это был рассказ о банальной попойке, безобразной и в то же время восхитительной. Полю хватило воображения представить, какое удовольствие может доставить алкоголь, помноженный на молодость и отличную погоду, а по голосу Изабель он догадывался, что вечеринка удалась на славу.

— Тебе не кажется, что ты слишком Много пьешь?

— Да нет! Это случается со мной очень редко!

Он знал, что дочь говорит правду. За те редкие минуты, проведенные с ней за обеденным столом, он не замечал, чтобы она пила что-то крепче минеральной воды. И кроме того, она следила за своей внешностью. Ему достаточно было один раз увидеть, с каким вниманием она разглядывала себя в зеркале, чтобы понять, что Изабель необычайно дорожила столь бесценным даром, каким является красота. Все дело в молодежных компаниях. Полю казалось, что для молодых людей, которых он видел на пляже, потребление спиртных напитков превратилось в некий эротический ритуал. Они напивались исключительно ради того, чтобы возбудиться. Невольно вспомнив свои молодые годы, он с досадой подумал, что поступал примерно так же, как и они, но преследовал совсем другую цель: он пил, чтобы притупить желание, и это сыграло с ним злую шутку; отсутствие полового удовлетворения стало причиной разочарования в жизни.

Слушая откровения дочери, он вдруг поймал себя на мысли, что рядом с ним сидит не его родное дитя, а умудренная жизненным опытом незнакомая женщина. И все же когда перед перевалом Луберон он остановился, чтобы немного передохнуть и размять ноги, то с изумлением стал свидетелем того, как на его глазах она вновь превратилась в малого ребенка. Беззаботная и веселая, Изабель поспешила в кусты, позабыв о том, что так тревожило ее два часа назад. Она вернулась, придерживая рукой длинные волосы, чтобы не разлетались по ветру. Улыбнувшись, она подошла к отцу с намерением поцеловать, уверенная в том, что он больше не сердится на нее. Было похоже, что они согласились пойти на мировую и перенести неприятный разговор на более подходящее время.

Теперь они походили на провинциалов, возвращавшихся домой после проведенных на море выходных дней. Когда речь зашла о Соне, он сказал, что она хорошая и даже слишком хорошая мать в полном соответствии с христианской моралью. Изабель не стала спорить с ним, чтобы не подвергать сомнению добродетели самого близкого ей человека, о чем он догадался по ее молчанию, которое было красноречивее слов. И в то же время он чувствовал, что дочь проводила мысленную параллель между Соней и им. И когда он вдруг заявил, что придерживается самых широких взглядов, Изабель едва слышно прошептала:

— О! Скажешь только!

И тут он понял, что дочь хотела, чтобы и за ним водились грешки. И чем больше, тем лучше. Еще немного, и она потребует, чтобы он ходил в церковь и исповедовался. И тогда она с легким сердцем запишет его в число отсталых предков. Похоже, что реальному отцу приходится куда труднее, чем абстрактному папаше. Изабель по любому поводу готова затеять с ним спор. И кто знает? Возможно, в детстве ей как раз и не хватало общения с ним. Тогда бы у них не возникло бы сегодняшних проблем, и дочь самоутверждалась бы в споре с ним, а не в экстравагантных поступках.

Наконец они добрались до вершины перевала. Перед ними открылся захватывавший дух вид на отливавшие синевой горные вершины и просторную долину, над которой легко проплывали гонимые ветром облака, ибо погода переменилась и небо затягивали тучи. Устраиваясь поудобнее на переднем сиденье, Изабель поджала под себя ноги. Между короткой майкой и джинсами мелькнула полоска загорелого тела.

— Тебе не холодно? Мы ненадолго остановимся в Апе. Мне нужно кое-что купить. А ты тем временем обуйся. Босоножки в чемодане.

Она, словно обрадовавшись, кивнула головой. По-видимому, Изабель решила подурачиться или вызвать расположение отца. Она просунула руки за спинку сиденья и соединила в замок пальцы. Теперь ее можно было принять за связанного по рукам и ногам человека. И кто знает? Может, она еще захочет изъясняться жестами, словно у нее во рту был кляп.

Не прошло и десяти минут, как они спустились в долину. Поль припарковал машину на одной из узких улочек Апа, рядом с опустевшим к этому времени рынком.

— Ты обулась бы и надела свитер. Я скоро вернусь.

В этой части городка, куда он частенько наведывался за покупками, с ним здоровался почти каждый встречный. В магазине «Монопри» Поль купил печенья, кофе и бутылку виски. Теперь следовало бы заглянуть в лавчонку к Персону за гвоздями, которые он обещал привезти Роберу. Проезжая утром, он сделал заказ, а теперь его уже ждал перевязанный прочной веревкой тяжелый сверток с гвоздями. На пороге он столкнулся лицом к лицу с Соллером, местным мясником.

— Эй, Поль! Не часто тебя встретишь в городе в такое время. Пойдем, пропустим по стаканчику.

— Ладно, только я тороплюсь.

— Так нет и шести вечера. До темноты еще далеко.

Кафе было именно таким, какие Полю были по душе: бамбуковая занавеска, три столика, покрытая жестью стойка бара и ничего лишнего, кроме рекламы анисовой водки, приклепленной к стене за кассой. Выпив рюмку аперитива, Поль повторил заказ. Соллер поинтересовался, понравилась ли ему баранья нога, купленная у него три дня назад.

— Она была великолепной. И все же мне надо бежать.

— Что с тобой? Ты спешишь на авиньонский поезд?

— Нет, я хочу еще засветло попасть в Тарде. Меня ждет работа, которая должна быть готова к завтрашнему утру. Привет!

И он торопливо вышел из кафе, нагруженный пакетами. Напрасно он не связал девчонку. Поль вдруг подумал, что Изабель могла воспользоваться его отсутствием и уехать на автобусе — в этот час автобусы как раз разъезжались из городка. Прибавив шаг, он прошел еще сотню метров, и вот, наконец, заветный поворот. Ух! Девушка сидела в машине и слушала музыку. Когда он увидел дочь, у него словно все запело внутри. И он сделал вид, что стремился поскорее освободиться от пакетов, перекладывая их в машину.

— Проклятые гвозди: весят целую тонну.

Тем не менее, усевшись за руль, он не смог удержаться, чтобы на секунду не прикоснуться щекой к щеке Изабель. Под воздействием только что выпитого на ходу вина он неожиданно для себя немного продлил эту невинную ласку.

— Я заставил тебя ждать. Как дела?

— Нормально.

Ее голос был похож на кошачье мяуканье.

— А теперь домой!

Как можно называть Тарде деревней? Но вот уже целое столетие это селение называется именно так. Из сотни жителей, проживавших здесь в прошлом, теперь осталось всего четыре человека. «С Изабель уже будет пять», — подумал Поль, увидев дочь на краю площадки, которую он называл про себя террасой. Похоже, девушка, задумавшись о чем-то своем, всматривалась вдаль. За ней по пятам следовал Джаспер. Стоило Изабель остановиться и оглянуться назад, как пес тут же бросался к ней и, опершись лапами на грудь, будто просил, чтобы его погладили; и тогда со стороны они походили на двух понимавших друг друга с полуслова собеседников. Наиболее словоохотливым из них выглядел Джаспер, поскольку ни на секунду не закрывал свою пасть.

Развалины, занимавшие добрую сотню метров, отделяли принадлежавший Полю дом от соседей. В прошлом деревушка состояла из лепившихся один к другому домов вдоль двух улиц, соединенных сводчатыми переходами, от которых сохранилась лишь единственная стрельчатая арка напротив овчарни Мансартов. «Грустно смотреть на заброшенные дома», — заметила за обедом Соня, когда два года назад вместе с Изабель впервые навестила его в Тарде. Обвалившиеся крыши и разрушенные стены потрясли воображение Сони, яростной поборницы порядка и чистоты. За прошедшее с той поры время Поль пристроил к дому еще две комнаты за счет коровника и немного расчистил двор. Возвращаясь из гаража, где он оставил машину, Поль окинул взглядом свое жилище. Конечно, следовало бы взять в руки молоток и кое-что подправить и подбить, чтобы дом не выглядел таким ветхим. Однако он принадлежал к той категории людей, которые равнодушны к окружавшим их предметам. Таким, как он, в голову не приходит даже мысль о том, чтобы вбить гвоздь и повесить на стену картину для домашнего уюта. Поль вздохнул полной грудью. Главными ценностями в этой жизни он считал лишь чистый воздух, тишину и покой. Стоявшая рядом Изабель воскликнула:

— Что это, вон там?

И она показала рукой в сторону земляной площадки, расположенной километрах в десяти от них на вершине плато. В этот момент площадку, словно прожектором, осветили лучи заходившего солнца, выглянувшего на секунду из-за облаков.

— Стартовая площадка для запуска межконтинентальных ракет.

Девушка раскрыла рот от удивления. Разумеется, ей доводилось слышать о существовании таких «штуковин». Когда же она собственными глазами увидела место, откуда, возможно, однажды они взлетят, фантастические до того слухи обрели для нее реальность. Вначале и Поль не мог надивиться тому, что столь дерзкий замысел так быстро претворялся в жизнь. Вероятно, у него был свой отсчет времени. Он был потрясен до глубины души, когда впервые осознал всю грандиозность этого проекта, осуществлявшегося на его глазах. Впрочем, воспринимая действительность, как творческая личность, он рассудил, что этот символ разрушения и смерти весьма удачно вписывался в пейзаж, выбранный им в качестве среды обитания. Пересохшая долина, принимавшая в зависимости от времени суток и естественного освещения довольно зловещий вид благодаря разбросанным то тут, то там развалинам, производила на него удручающее впечатление. Ему казалось, что местные жители предвидели судьбу своего края еще сотню лет назад. Его рассуждения, безусловно, носили субъективный характер, ибо проживать в этих краях было ничуть не опаснее, чем в любом другом месте. И все же с того момента, когда он осознал, что лучшие годы уже остались для него позади, ему захотелось связать летопись этого края с мировой историей. И, вооружившись биноклем, он невольно приходил к мрачному выводу: рано или поздно наступит день, когда эти чудовищные творения человеческих рук устремятся в небо.

Конечно, было бы нелепо делиться подобными умозаключениями с Изабель. Надо сказать, что его часто посещали подобные бредовые мысли, которые он стыдился высказывать вслух.

— Вернемся в дом, — произнес он, — становится холодно.

Войдя в освещенную тремя большими электрическими лампами гостиную, устроенную в помещении бывшей конюшни, Поль поднес зажигалку к камину, где Элиза сложила большие и малые поленья вперемежку со щепками и старыми газетами. Изабель окинула взглядом скромную обстановку: пару кресел, кушетку, диван, длинный обеденный стол с двумя столовыми приборами.

— Я могу посмотреть телевизор?

— Да, конечно.

Поль пошел на кухню, чтобы взять в холодильнике бутылку виски. Ничто не могло бы заставить его изменить своим привычкам. Устроившись поудобнее в кресле, он наблюдал, как пляшет огонь в камине, и, не торопясь, потягивал виски. Как давно он проводит таким образом время? Если ему не изменяет память, года два или три. Но два или три? Вот в чем вопрос!

Ему казалось, что в прошлом — следует отметить, не в столь отдаленном — он вовсе не оглядывался назад. Потом все рухнуло; постепенно оборвались привычные связи, его охватило равнодушие к жизни. Скорее он стал слишком забывчивым, потому что в конечном счете ничто не забывается; просто есть вещи, о которых люди предпочитают не вспоминать. К подобному выводу он приходил не один раз за день, пока коротал в одиночестве время. И тогда в душе закипало раздражение на весь белый свет. К тому же на его настроение далеко не благотворно влиял такой крепкий напиток, как виски, которым он в последнее время заметно злоупотреблял. Когда человек ведет замкнутый образ жизни, то часто срывает зло на окружающих предметах. Его внезапную ярость может вызвать неплотно прикрытая дверь, непослушный рукам штопор или стакан, словно нарочно выплескивавший свое содержимое ему в лицо. На этот раз Поля бесил приглушенный звук телевизора. Со своего места он не видел изображения, а лишь наблюдал, как на лицо Изабель падали от экрана то светлые, то темные тени. И тут ему показалось, что напряженное внимание, с которым Изабель вглядывалась в экран, придавало ее лицу удивительную прелесть. Девушка, поглаживая лежавшего у ее ног пса, и в самом деле радовала взгляд. И тут он понял причину своего раздражения. Как известно, присутствие другого человека способно полностью изменить образ наших мыслей. Полю вдруг захотелось позвать кого-то на помощь. Когда человек чувствует себя не в своей тарелке и сознает, что с ним творится что-то неладное, ему кажется, кто-то может помочь ему. Он видит тревожные сны, переживает вспышки гнева, ощущает какие-то неосознанные желания, многое другое.

— Изабель!

— Да.

— Выключишь ли ты наконец этот дурацкий ящик?

Она беспрекословно подчинилась, а затем вновь уселась на кушетку, уронив ладонь на голову пса, который неотрывно следил за каждым ее движением.

— Да, я хочу задать тебе вопрос. Ты и впрямь такая распустеха?

— Почему?

— Очень просто. Ты приехала. Бросила чемодан в угол. И чего ты ждешь?

— Как скажешь. Можем, например, поужинать.

— Ладно. Неужели ты не хочешь подняться в свою комнату, чтобы разобрать, например, свой чемодан? Или помыть руки… или задницу?

Она тут же вскочила на ноги, покраснев до ушей. Пес отпрыгнул в сторону и вопросительно заглянул ей в лицо.

— Почему вдруг такая забота проявляется с твоей стороны к моей заднице? Что-то не помню, чтобы ты раньше уделял ей внимание.

— Я был не прав. Мы еще поговорим на эту тему. Вот вопрос, который стоит у нас на повестке дня.

Она схватила чемодан и почти вприпрыжку пустилась с ним вверх по лестнице. Она сопела так, будто вот-вот разревется.

Он улыбнулся, глядя ей вслед. «Хорошенькое начало, — подумал он. — Она ведет себя, словно принцесса, которую поселили в коровник». В глубине души он сознавал, что проявлял к дочери непонятную даже ему самому агрессивность. Ему вдруг стало стыдно за свое поведение. Хм! Это пройдет! Он плеснул в стакан чуть-чуть виски. Каждый должен знать свою меру. Когда превышаешь дозу, становишься злым и придирчивым. На секунду он задумался, разглядывая на свет стакан: у него была еще одна проблема, которая до сей поры не сильно волновала его. И все же она была из тех, от которых не так-то просто было отмахнуться. Если на протяжении нескольких лет не тренировать свой организм, то не только горы не свернешь, но и соломинки не поднимешь. Прав был он или нет? Но стоило только Полю задуматься над этим вопросом, как зазвонил телефон, стоявший у него под рукой. Кто же мог еще звонить, кроме Сони? И действительно, он услышал неприятный ему голос на другом конце провода. И как только удалось ей сохранить такой отвратительный акцент, после того как она прожила сорок лет во Франции? И хотя она не пропускает ни одного концерта классической музыки, похоже, медведь ей на ухо наступил.

— Ну да, мы добрались. Дорога заняла не больше трех часов. Изабель чувствует себя превосходно. Хочешь поговорить с ней? Она в своей комнате. Сейчас позову. Отлично, целую тебя, до скорого!

Подойдя к лестнице, он крикнул:

— Изабель! Мать звонит.

Он подошел к камину, но не опустился в кресло, а лишь махнул рукой в сторону телефонного аппарата, оставленного на сиденье. Ему вдруг стало жарко у огня, и он отошел к окну, наблюдая, как в его кресле поудобнее устраивается Изабель, придерживая полу халата одной рукой и прижимая трубку другой. Какая же у них мерзкая привычка говорить между собой по-румынски! Из своего угла он крикнул:

— Изабель! Пожалуйста, говори по-французски. Сколько раз должен повторять тебе!

Девушка разговаривала с матерью каким-то фальшивым голосом, словно старалась показать, что еще не вышла из того возраста, когда девочкам заплетают косички.

— Папа хорошо со мной обращается. Нет, я нисколько не испугалась. Мы кое-что купили в Апе. Погода хорошая, хотя и прохладно. Да, я надену теплый свитер. Нет, не волнуйся.

«Подумать только, — подумал Поль, прислушиваясь к их болтовне, — оказывается, мы все еще одна семья. И это после трех далеких месяцев совместной жизни, моего семилетнего пребывания в бегах, развода и десяти лет вымученной дружбы. Стараниями Сони у нас сохранилась какая-то видимость семейного очага. Что же ей еще оставалось, как сделать хорошую мину при плохой игре? С Соней у него с самого начала не ладились отношения, и он очень скоро понял, что она совсем не та женщина, которая нужна ему. И вот теперь наша дочь живет со мной под одной крышей». Впервые с того момента, когда Соня позвонила ему и обратилась за помощью, он осознал всю нелепость ее поступка, поставившего его в столь щекотливое положение. Еще немного, и на него накинут хомут. Ну уж нет! Дудки! Полю вспомнился тот зимний парижский вечер, когда пронизывающий ветер пробирал его до костей, пока он поджидал Изабель у входа в лицей, чтобы поговорить с тринадцатилетней дочерью. Что же в действительности он хотел тогда сказать ей? Напомнить о своем существовании? Признаться, что их разлучил случай? Наказать, чтобы она не прислушивалась к словам матери? Открыть ребенку глаза на то, что мать, в силу родительского эгоизма, а также по глупости портила ее своим воспитанием? Увидев удивление и досаду на хорошеньком личике этой маленькой задаваки в пальтишке с меховым воротничком, он так и не смог раскрыть перед ней свою душу, ибо понял, что ему нечего сказать ей. И, вынув из кармана денежную купюру, он только и смог выдавить из себя: «Вот возьми, купишь себе что-нибудь», — и пошел своей дорогой, убежденный в том, что отцовские радости доступны кому-то другому, но только не ему. По-видимому, Поль был из породы любовников, а не отцов.

— Ну вот, — произнес он, — что-то ты слишком долго говорила.

Дочь посмотрела на него с вызовом:

— Что тут такого, если мама волнуется? Или ты против?

Поль усмехнулся: как же мало времени требуется для того, чтобы настроить одного человека против другого. И все же ему не хотелось портить с дочерью отношения, и он переменил тему разговора.

— Как ты думаешь, может, нам поужинать?

— Как хочешь.

Она вытянула из кармана пояс от халата и повязала вокруг талии, а затем, нагнувшись, поправила указательным пальцем пятку на домашних тапочках.

— Ты не накроешь стол?

Она отправилась на кухню. Заметив, что дочь подобрала волосы, он подумал, что такая прическа ей больше идет к лицу, ибо распущенные волосы наводили его на мысль о сомнительном поведении. Пока она расставляла на столе тарелки с холодной закуской, приготовленной Элизой, он взялся откупорить бутылки с красным и белым вином, а также с минеральной водой: ведь его дочь пила чистую воду.

Она нанизывала кружочки резаного помидора на вилку и отправляла в рот, не пользуясь ножом. И где ее только этому научили? Ах, да! В «Школе хороших манер». Какими же аферистками были эти женщины, вульгарные до кончиков ярко накрашенных ногтей, открывшие подобное учебное заведение поблизости от Елисейских Полей? Им удалось вовлечь в свою аферу даже настоящую герцогиню. Зная, что язвительные замечания отнюдь не способствуют поддержанию разговора за столом и могут даже вызвать ссору, Поль решил промолчать на этот раз. Изабель, в свою очередь, сосредоточила внимание на Джаспере, расположившемся на полу у ее ног.

— Сколько Джасперу лет?

— Шесть.

— А собаки долго живут?

— Лет двенадцать, максимум четырнадцать.

Вопросы, касавшиеся возраста и продолжительности собачьей жизни, показались Полю отнюдь не случайными. Рано или поздно их задают всегда. Налив белого вина в большой бокал, он выпил его залпом.

— А ты не хочешь спросить, сколько лет мне?

— Да, конечно.

— Сорок пять.

— Ты выглядишь гораздо моложе.

— Спасибо.

Ему на память пришли слова зубного врача из Апа, услышанные на прошлой неделе, когда, постукивая по длинному и шаткому мосту, проложенному через весь рот, эскулап произнес: «Придется залатать его. Он еще немного продержится, а там поставим протез». Протез! Какое мерзкое слово! Он вспомнил отца, скончавшегося десять лет назад. Когда старик лежал на смертном одре, ему забыли вставить зубной протез. Из-за ввалившегося сморщенного рта собравшиеся на похороны друзья не сразу узнали его. Они почувствовали себя так, словно опускали в могилу человека, которого никогда и в глаза не видели. Еще при жизни отец делал шаг к могиле всякий раз, когда снимал протез и опускал в стакан с водой.

Вконец расстроившись, Поль потер пальцем веки, но видеть лучше не стал. Лицо сидевшей в полутораметрах от него Изабель расплывалось перед ним. И лишь находившиеся на уровне ее головы предметы имели ясные очертания. Привычным жестом, повторявшимся сотню раз за день, он потянулся к карману рубашки, где лежали очки, без которых он теперь не мог читать. Протез — это еще не самое страшное. Всего каких-то десяток лет назад, в Марселе, наблюдая с высоты маяка, как в открытое море уходит пароход, он мог легко прочитать его название. И когда, нагнувшись, сорвал одуванчик и подул на него, то сосчитал все былинки, разлетевшиеся сантиметров на тридцать вокруг. Таким было его прощание с уплывавшей на пароходе женщиной, с которой он расстался всего какой-то час назад на набережной.

И вот теперь, когда лицо сидевшей напротив Изабель все больше удалялось от него, он мог лишь догадываться, о чем она думала в этот момент.

— Я слишком поздно встретился с твоей матерью.

Судя по сдержанному ответу дочери, похоже, он ошибся: «Не так уж и поздно!» Если Изабель знала бы, что попала в самую точку, то ответила бы по-другому. Двадцать восемь лет казались теперь Полю подростковым возрастом. Ему исполнилось именно двадцать восемь лет, когда он клюнул на экзотическую приманку, какой оказалась в то время для него Соня. Они вели разговор в баре на улице Пьера Шарона, который закрыли восемь месяцев спустя по настоянию священника православной церкви на улице Жоржа Бизе. Он чувствовал себя таким усталым от жизни, что ему было все равно: обратиться в мусульманство или записаться в буддисты. Ему хотелось лишь одного: чтобы беременная Соня перестала наконец жаловаться на боли в животе. Немного позднее она с христианской кроткой улыбкой, какие можно увидеть на иконах фламандских художников, принесла себя в жертву материнству.

— Ты права: двадцать восемь лет — это еще не старость.

Почувствовав, что настало время затронуть тему, которую он старательно обходил, Поль то и дело подливал себе в стакан вина. Изабель, не спеша, расправлялась с зажатым в кулаке бананом, чья разделенная на четыре полоски кожура свисала вниз, как собачьи уши. Конечно, неприятный разговор можно было бы и отложить. И все же у него из головы не выходила случившаяся с ней неприглядная история. Он захотел услышать о ней подробнее, как говорится, из первых уст, чтобы больше не возвращаться к этой теме. Однако Изабель и бровью не повела.

— Разве мама тебе не все рассказала?

— Да, кое-что говорила. С ней трудно вести разговор на подобные темы. Кроме того, у нее отсутствует воображение. Конечно, она переживает, но не более, чем если бы ты заболела корью.

— Мне можно убрать со стола?

— Да.

Пока она собирала тарелки, он вернулся в свой уголок у камина и, сдвинув кресла, устроился так, чтобы виски и сигареты были у него под рукой. «Я люблю свои маленькие удобства, а вовсе не готовлюсь к трудному разговору, — убеждал себя Поль. — Нет ничего более банального, чем девица, позволившая себя трахнуть. И уже не имеет значения, произошло это с ее согласия или нет». И тут он понял, что ему хочется знать мнение Изабель.

Возможно, он не прав? Вначале она, разумеется, немного смущалась, но отнюдь не больше, чем перед комиссаром полиции, добропорядочным отцом семейства, обремененным заботами о дочерях, которые были на выданье. Пока она говорила, он вдруг поймал себя на мысли, что испытывает зависть: «Черт возьми, в дни нашей юности мы даже подумать о таком не могли! Современным юнцам здорово повезло!» Рассказ дочери невольно заставил его вспомнить событие двадцатипятилетней давности. Когда он еще учился в лицее, у него был весьма шустрый приятель из крестьянской семьи, большой пройдоха и ловкач. Однажды по инициативе Лабузана — так звали того парнишку — они пригласили на велосипедную прогулку смазливую пятнадцатилетнюю девчонку по имени Люсетта, о которой в городке ходили разные слухи. Выехав за город, они нашли лесок, под сенью которого почувствовали себя так же уютно, как в номере гостиницы. Во всяком случае, это касалось Лабузана. Как бы в шутку, Лабузан начал тискать Люсетту, которая вовсе и не думала сопротивляться. Поль стоял рядом и наблюдал за происходящим. Время от времени он ухмылялся, все более и более смущаясь. Он видел, как обнажилась девичья грудь, а затем высоко задрался подол юбки и вдоль бедер вниз соскользнули трусики. И тогда, чтобы принять какое-то участие в игре, он принялся мешать приятелю. Для начала он прикрыл разомлевшей девице грудь, затем одернул юбку, не обращая внимания на яростное подмигивание Лабузана. Так прошел целый час, а дело нисколько не продвинулось. Тут пришло время Люсетте возвращаться домой. Она так и уехала ни солоно хлебавши на велосипеде, а Полю пришлось выслушивать упреки приятеля: «Ну и дурак же ты! Что с тобой случилось? Мы бы трахнули ее в свое удовольствие. Ты случайно не рехнулся?»

«Неужели и в самом деле я был таким недотепой? — подумал Поль, прислушиваясь к голосу Изабель. — Неужели уже тогда я был импотентом? Конечно, нет. Разве у меня не было желания? Было. И все же более всего на свете я тогда не хотел, чтобы Лабузан на моих глазах трахнул эту девицу. Конечно, мною руководила отнюдь не ревность. Я не проявил интереса к девице лишь потому, что считал любовь чем-то исключительно возвышенным, происходившим между двумя людьми и налагавшим определенные обязательства. Подобную чушь мне вбила в голову целая уйма кретинов: преподаватели, родители, писатели. Возможно, я по-своему истолковал мораль, которую исповедовали эти люди. Я жил в своем мире, не зная реальной жизни, полной всяческих мерзостей, но в то же время доставлявшей немало удовольствий. Впоследствии я совершал ошибку за ошибкой, неудачно женился и впутывался в приносившие мне одни лишь неприятности любовные истории. О чем же толковала эта девчонка, моя так называемая кровь и плоть? О том, что не могла оказать сопротивление четверым парням и потому не нашла ничего лучшего, как отдаться им. И тут она громко разревелась, но в отличие от того, что случилось с ней утром в машине, она плакала, прикрыв лицо руками».

Взяв стакан виски, Поль встал и прошелся по комнате, чтобы дать ей возможность успокоиться.

— И это событие осталось без последствий, ну скажем, материального порядка?

— Да, вчера вечером я окончательно убедилась. Кроме того, мама водила меня к врачу.

— И что же ты сказала матери?

— Я назвала имя только одного парня, чтобы не расстраивать ее. Она хотела заявить в полицию. Я еле-еле упросила ее не делать этого из-за Клода. Это он втянул меня в эту историю. Он чуть-чуть нравится мне, и потому я вовсе не хочу причинять ему неприятности.

Она снова заплакала. Что он мог сказать? Что следует выбирать таких друзей, которые не уступали бы ее своим приятелям? И все же разве можно словами помочь такому горю? Возможно, что эти парни набрались наркоты до такой степени, что уже не контролировали свои действия? Вот о чем надо было бы спросить ее. Но Поля в этот момент занимало лишь одно: почему она плачет? Ему было неловко спрашивать, и потому он, как бы невзначай, произнес:

— Они избили тебя?

— Можно сказать, что нет.

— И все же, несмотря ни на что, ты получила удовольствие?

Она лишь пожала плечами, по-прежнему прикрывая ладонями лицо. По-видимому, она подумала, что мужчина, хотя бы и отец, не способен понять чувства, какие она испытывала, и потому ответила:

— Конечно, я не деревянная. Но дело не в этом.

После чего она еще громче разревелась. «Какая мерзкая история, — подумал Поль. — Но хуже всего то, что я спокойно выслушиваю ее, а этого вовсе не следовало бы делать». Он поймал себя на мысли, что рассуждает, как старый ханжа и моралист. Ему стало стыдно от того, что вызвал дочь на откровенность и получил тайное удовольствие от услышанного. Невольно он сравнил свое полное неудач и разочарований прошлое с настоящим, отягощенным свалившейся на него ответственностью, которую он еще не осознал до конца. Во власти самых противоречивых чувств, он подошел к Изабель и протянул ей руку. Она встала и совсем по-детски прижалась к его широкой груди. Он видел перед собой свежее личико, гладкий, без единой морщинки лоб, а когда его губы коснулись ее длинной шеи, он почувствовал нежный запах ее кожи. Его Изабель и грязь? Да о чем он говорит?

Он начинал свою ночную работу с того, что раскладывал перед собой бумагу и сигареты. Он любил, чтобы каждая вещь лежала на своем месте. Затем он приступал к работе. Он не ложился спать до тех пор, пока не напишет на две трети статью. Он жил за счет публикуемых на страницах марсельской ежедневной газеты обзорных статей на злобу дня. Этот прилично оплачиваемый труд заключался в том, что он выбирал из хроники происшествий какое-то событие, показавшееся ему достойным внимания, на этом сюжете строил свои рассуждения о современном мире, где все шло вопреки здравому смыслу. Читатели откликались на колонку Поля множеством писем, в которых он черпал идеи для следующих статей. Так продолжалось уже несколько лет. Перелистав подшивку «переписка с читателями» и пробежав глазами вырезки из хроники происшествий, он принялся за работу.

Мирный гражданин

«Никто не слышал о том, чтобы у него были враги. По единодушному мнению соседей, он был вежливым и воспитанным человеком. Бывшие преподаватели и товарищи по лицею имени Мирабо дали о нем самые лестные отзывы. Своим усердием и дисциплиной Пьер Траншан снискал уважение начальников. И вот такого достойного человека обвинили в убийстве. Некий Морис Перло, сорока восьми лет от роду, толкнул Пьера посреди улицы в час пик, когда тот возвращался с работы. Между ними возникла перепалка. Она тут же переросла в потасовку. Траншан, выхватив из кармана нож, нанес противнику удар в самое сердце, и убил его на месте. Зачем конторский служащий носил в кармане нож? „По старой привычке, оставшейся еще с той поры, когда я был бойскаутом“, — заявил позднее обвиняемый. И аббат, долгое время возглавлявший „Вечернюю звезду“ — так называлось отделение скаутов в Марселе, — подтвердил слова Пьера на суде.

Возникает вопрос: что привело Траншана на скамью подсудимых? Обследовав обвиняемого, психиатры заключили, что он совершил преступление, будучи в здравом уме. Неужели Пьер Маршан вместе с несчастным Морисом Перло пал жертвой увеличения численности населения на нашей планете? Неужели на улицах наших городов уже не хватает места для всех граждан?»

Ему нравилось заканчивать свои статьи вопросительным знаком. Так он побуждал читателя принять участие в полемике. Как обычно, он поставил под статьей подпись «Альцест». Когда-то он написал книгу, которая имела успех. Однако последующие его творения оказались менее удачными. Его слава была недолгой. И все же он продолжал подписывать своим подлинным именем Поль Дефос рассказы и новеллы, которые считал настоящей художественной прозой. Однако от прежних амбиций у него не осталось и следа. Зарабатывая на жизнь, как автор полемических статей, выходивших в свет под псевдонимом «Альцест», он в то же время сочинял не для печати, а для души рассказы автобиографического характера. При затворническом образе жизни, который он вел с некоторых времен, ему нужно было как-то поддерживать свое душевное равновесие.

Он перечитал статью под названием «Мирный гражданин», невольно задаваясь вопросом, не угадает ли кто-нибудь под нарочито простодушным тоном, который так нравился читателям, истинный характер автора: ворчливый, склонный к вечным жалобам. На память ему пришли наставления отца, провинциального обывателя, с утра до вечера без устали поносившего всех и вся, усматривавшего даже в самом бескорыстном поступке скрытую меркантильность. «Должно быть, я что-то унаследовал от него. Невозможно ничего не взять от человека, от которого с самых ранних лет ты слышал одно и то же: „Все люди делятся на мерзавцев и дураков. Постарайся войти в число первых“. И, конечно, из чувства противоречия я пополнил ряды вторых. Однако уроки отца не прошли даром, и кое-что из родительских наставлений запало мне в душу. Вот так мы сами себя наказываем, хотя и не подаем виду».

Он услышал, как внизу, на кухне, Джаспер скребется лапой в дверь; со стороны террасы до него донесся крик совы. Он вытащил из ящика письменного стола школьную тетрадку с красовавшейся на обложке большой буквой «С». Время от времени он заносил в нее свои заметки и называл ее «досье Сони». У него хранилась не одна тетрадь с описанием того или иного события или посвященная какому-либо человеку, который мог бы стать героем его будущей книги. Прежде чем положить тетрадку на место, он переворошил всю кипу. Вот тетрадь под буквой «К». Кто же это мог быть? Конечно, Каролина. Давно же он не раскрывал эту тетрадь! Образ той женщины уже стерся из его памяти. Сколько же людей мы теряем незаметно для себя на протяжении жизни? Намного больше, чем кажется на первый взгляд. Счет идет на сотни. И все же Соня оказалась не из тех, кто позволяет себя забыть.

«Вот наказание! И надо же было такому случиться именно в тот вечер, когда она впервые уступила мне! По правде говоря, она оказалась чересчур щедрой и полностью сосредоточилась на мне. Казалось, что она совсем забыла о себе, а это трудно ожидать от женщины, встречающейся с вами лишь для того, чтобы получить удовольствие. Наконец, она, прикрыв с блаженным вздохом глаза, вытянулась в постели, будто подхваченное течением реки бревно. Меня удивила ее неподвижность, и она, догадавшись, прошептала: „Не обращай внимания, я сегодня неважно себя чувствую“. Она произнесла эти слова с таким чудовищным акцентом, что впервые за все время нашего знакомства я почувствовал досаду: похоже, что, прежде чем заговорить, она набрала в рот камней. Предчувствие не обмануло меня: под кроткой внешностью Сони угадывалась скрытая агрессивность. Тут что-то не так. Я уже знал, что скажет Соня. Непременно что-нибудь неприятное: „Если бы ты уделял мне хотя бы немного внимания, то я не чувствовала бы себя такой одинокой“. Таким противным голосом можно только упрекать.

В тот вечер я довольно рано ушел от нее. Я уже не был уверен в том, что захочу вновь увидеться с ней. Следует отметить, что для меня уже тогда не было секретом, что работа секретарши служила ей лишь прикрытием. Я знал от Маргариты, что вот уже несколько лет Соня живет на содержании у одного торговца тканями, выходца из Бессарабии, державшего магазин на Елисейских Полях. Этот тип был настоящим денежным мешком. Ему не составляло труда оплатить ей квартиру на улице Этуаль. И все же меня ничуть не мучила ревность. Мы ни о чем с ней не договаривались, поскольку были свободными людьми, отнюдь не собиравшимися связать себя какими бы то ни было обязательствами, и встречались лишь по обоюдному желанию. Случилось так, что она позвонила в мою дверь уже на следующий день. И я нисколько не удивился. В то время мы еще не до конца пресытились ласками. Наша встреча прошла точно так же, как накануне. С той лишь разницей, что в последний момент, перед тем как я собрался разжать объятия, она удержала меня в себе, сомкнув за моей спиной руки. И я принял это за оргазм. Но не тут-то было! В свое оправдание она сказала: „Вот уже целую неделю, как у меня болит голова, и потому ничего не получается“. После этого случая мы неделю не виделись. Наконец она пришла без предупреждения часов в десять вечера. И все повторилось. Я спросил: „У тебя все еще болит голова?“

— Да, что-то не проходит. Схожу-ка я к врачу.

— Когда ты пришла, я подумал, что ты была у него.

Она улыбнулась:

— Я объясню тебе все на днях.

— А почему не сейчас?

— Нет, потом.

Теперь я склонен думать, что Соня была в те времена лакомым кусочком. И эта мысль не очень приятна мне в силу некоторых обстоятельств личного характера, о которых я умалчиваю, ибо это признание развенчало бы меня, как героя-любовника. И все же из песни слова не выкинешь. Разочаровавшись в Соне, я все же продолжал встречаться с ней, что вполне устраивало ее. Она уже не испытывала ко мне былой страсти в постели. По правде говоря, ее стройное тело все еще влекло меня. Она не ссылалась больше на головную боль, а я и не спрашивал ее. Мы встречались уже раз десять, когда Соня ошарашила меня своим откровенным признанием: „Это происходит со мной потому, что я не хочу видеть тот предмет, которым ты орудуешь внизу, между моих ног. Эта штуковина кажется мне настолько омерзительной, что меня, наверное, тут же стошнит, если только увижу ее“.

Я раскрыл рот от удивления. „Соня, ты сумасшедшая. Как-то ты говорила мне, что хочешь обратиться к врачу. Так вот, беги скорее к психиатру. Почему ты встречаешься со мной, если не испытываешь ничего, кроме отвращения?“

— Потому что я люблю тебя, — произнесла она с противным акцентом.

Я выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью. У меня внутри все перевернулось. Я шел по улице и говорил вслух сам с собой: „Таким особам самое место в доме для умалишенных“. Прохожие шарахались от меня в разные стороны.

Она не сразу сообщила мне о том, что беременна. И я не сразу признался себе, что возненавидел ее. Впрочем, так ли это было в действительности? По отношению к ней я вел себя как самый последний мерзавец. Я проклинал ее, но стоило ей показаться на пороге, как я, словно изголодавшийся волк, набрасывался на нее и тащил в постель. Возможно, мне хотелось унизить ее. Она посоветовала мне пользоваться презервативом, чтобы защититься от любых случайностей. Но я отказывался, поскольку, напротив, чувствовал бы себя словно пес в наморднике: этот резиновый предмет делал меня импотентом. Разозлившись, она обрушилась на меня с упреками. Мне пришлось покориться, и в течение нескольких дней я смиренно нес свой крест. По-видимому, она требовала от меня того же, что и от других мужчин. И вот я, стоя в ванной комнате, заканчивал то, что начал с ней в спальне. После четырех или пяти таких встреч, я решил, что пора поставить точку в наших отношениях. Однажды после обеда я продал свою квартиру вместе со всей обстановкой и переехал в гостиницу. И все же она и там достала меня.

Порой и сейчас я злюсь на Соню, но в душе нет и следа от былой ненависти. Конечно, ее жизненный путь не был усыпан розами. Хотелось бы думать, что она дорого заплатила за все то зло, какое вольно или невольно причинила мне. Может, она по-своему любила меня? Уверен, что до сих пор она не равнодушна ко мне. Я же больше не считаю ее свихнувшейся. И только при воспоминании об ее причудах, суеверных страхах, заклинаниях и поисках злых духов по углам я задаюсь вопросом, не жила ли она в воображаемом мире, где все поделено между Богом и Сатаной? Весьма набожная женщина, предъявлявшая высокие требования к чужой нравственности, она легко могла солгать или изменить. Презиравшая любовные игры, она с самого начала наставляла мне рога, о чем я, разумеется, догадывался. Она делала это из самых корыстных побуждений, как бы отдавая дань дьяволу. Возможно, даже ее набожность объяснялась стремлением замолить грехи. Несмотря на наши отношения, она так и не порвала с торговцем шелком. Возможно, после рождения Изабель она стала встречаться с ним чаще, чем прежде. Подарив свое имя ее ребенку, я решил не оказывать ей материальной помощи до тех пор, пока она не даст мне согласие на развод. И целых семь лет я провел в бегах, скитаясь по друзьям, перебиваясь случайными заработками, пристраивая то тут, то там свои статьи и рассказы, подписанные псевдонимом. Я спешил тут же истратить деньги, чтобы Соня не протянула к ним свои алчные руки. Она не теряла надежды, что я вот-вот сорву большой куш. Время от времени я все же навещал ее. Она приглашала меня на обед в ту же квартиру, где мы раньше жили с ней под одной крышей. Она не работала. На какие же средства она существовала с малым ребенком? Я не задавал лишних вопросов. Если она и торговала своим телом, то ее вряд ли можно назвать проституткой, поскольку она встречалась лишь с постоянными мужчинами и получала от них подарки. Хорошо зная характер Сони, я могу утверждать, что не в пример другим представительницам этой древнейшей профессии, она зарабатывала свой хлеб тяжким трудом.

Я приходил к ней только для того, чтобы выведать, согласна ли она дать мне развод. Соня встречала меня весьма радушно и тут же накрывала на стол. В первые годы я даже присутствовал при кормлении Изабель. Порой я наблюдал, как малышка хлопала ложкой по тарелке с овощным пюре. Уложив ребенка в кроватку, мы усаживались за обеденный стол, как старые добрые друзья. Соня сообщала мне последние новости о наших общих знакомых, с которыми я давно не виделся. Не знаю почему, но не проходило и часа, как наша мирная беседа перерастала в ссору. Мне кажется, что Изабель была главной причиной нашей перепалки. Соня осыпала меня упреками и обвиняла в том, что я не принимал участия в воспитании ребенка. Я хамил в ответ, ссылаясь на то, что не имел никакого отношения к появлению на свет этого младенца, навязанного мне в дочери. Перечисляя даты наших встреч, я бросал ей в лицо, что мне было известно о связи ее с другим мужчиной, и даже не с одним, как в свое время говорили мне „добрые люди“. Я применял запрещенный прием и сам оказывался его жертвой. Распаляясь все больше и больше, в пылу гнева я кричал: „Моя дочь? Откуда? Должно быть, ты шутишь?“ Тут она не выдерживала, и в меня летели тарелки; она клялась и божилась, призывая в свидетели самого Господа Бога. И нашей перебранке не было конца. Ссора заканчивалась ее слезами. Я не находил другого выхода, как взять ее за руку и гладить по щеке. И лицо Сони тут же прояснялось. Я понимал, что подаю ей напрасную надежду. И осторожно заводил разговор о том, что мы только выиграли бы, если бы поскорее покончили со всеми формальностями и развелись. Наконец Соня произносила решительным тоном: „У меня не было отца. Пусть у Изабель будет хотя бы какой-нибудь завалящийся“. На том мы и расставались.

Почему я настаивал на разводе? Не знаю. Я не испытывал недостатка в женщинах, а под предлогом, что мне не дают развод, чувствовал себя свободным от каких бы то ни было обязательств. Мои отношения с женщинами носили легкий и непринужденный характер. И все же при одной мысли о том, что я так легко позволил себя одурачить, у меня все закипало внутри. В конце концов мне захотелось спокойной жизни. Наступил момент, когда постоянная зависимость от чужой воли стала для меня поистине невыносимой.

Положа руку на сердце я должен признаться, что Соня не требовала от меня слишком много. И конечно, ничего из того, чтобы задело бы мое мужское достоинство. Она лишь хотела сохранить — и прежде всего для себя, а не для окружающих, — какую-то видимость семьи, которая в ее глазах была защитой от всех жизненных передряг. Она была беженкой. Потеряв в раннем возрасте мать, такую же беженку, как и сама, она оставила себе ее фамилию. Ей довелось хлебнуть немало горя в чужой стране. Я часто забывал об этом важном обстоятельстве, рассуждая, как узколобый демагог. Стоило бы мне только захотеть, и мы зажили бы с ней вполне счастливо. Она никогда не попрекала бы меня за грешки на стороне. Но и мне пришлось бы, в свою очередь, закрывать глаза на ее склонность к торговле своим телом, что, как мне тогда казалось, было у нее в крови. И я ничего не смог бы поделать. Если она чего-то хотела, то в нее словно вселялся дьявол. Я чувствовал в этой женщине такую упрямую волю, перед которой ничто не могло бы устоять. В то время (и это длилось целые семь лет) она удерживала меня с таким упорством, что я только диву давался.

Время от времени я соглашался, чтобы доставить ей удовольствие, принять от нее какой-нибудь скромный подарок — галстук или рубашку. Она всегда упрекала меня в том, что я не слежу за своим внешним видом. Надо признаться, что она была права. В то время у меня было всего лишь два поношенных костюма. И к тому же ей приходилось пришивать к ним пуговицы.

Я вспоминаю вечер, когда после обеда она взялась пришить пуговицу к моему пиджаку. После того как она закончила свою работу, я надел пиджак.

— Подойди поближе. Нет, ты не должен ходить в таком виде. Сними-ка брюки.

Я возмутился.

— Как? Ты стесняешься показаться передо мной в трусах?

— Ничего подобного. Это будет слишком много для одного вечера.

— Не беспокойся и давай-ка сюда брюки.

Бурча что-то себе под нос, я стянул штаны. И вот, с иголкой в руках, она сидит в низком кресле. А я стою перед ней в одном пиджаке. Поглядев на себя в зеркало, я чуть было не расхохотался, увидев мужской вариант Психеи, чьи изображения украшали стены домов терпимости в двадцатые годы. В приталенном пиджаке, из-под которого выглядывали длинные волосатые ноги, я был похож на какое-то странное насекомое. Для полноты картины я даже взмахнул руками. И тут я понял, насколько отталкивающее зрелище представляет собой полуголый мужчина. Мне не понять женщин, старающихся во что бы то ни стало приручить столь омерзительных на вид представителей животного мира.

— Порядок! — воскликнула Соня. — Осталась одна ширинка!

— Что? Какая еще ширинка?

— Да так, ничего, тебе послышалось.

Ну и дела! Она дошла до того, что отпускала при мне пошлые намеки! Этого вполне можно было от нее ожидать. Я продолжал смотреть в зеркало, но уже не на свое отражение. Соня штопала мои брюки, усевшись в кресло так, чтобы юбка задралась у нее до самого пупка. Возможно, она только делала вид, что работала иголкой с ниткой. Похоже, она хотела возбудить меня. Невероятно! Когда ей что-то нужно, она, не задумываясь, пускает в ход самый избитый прием. В первую секунду меня охватил гнев. Но тут же я понял ее: в своем безумном желании во что бы то ни стало заполучить мужика в дом она была готова пойти на любые крайности. Я мог делать с ней все, что только мне заблагорассудится, и не встретил бы никакого сопротивления с ее стороны. Что нового я мог бы добавить в список приемов, придуманных маркизом де Садом? Нет, нельзя и на секунду давать волю своему воображению. Глазом не моргнешь, как окажешься в ловушке. Не говоря ни слова, я вышел в соседнюю комнату. Сидя в своей кроватке в обнимку с двумя куклами и книжкой с картинками, Изабель нисколько не удивилась появлению странного насекомого в приталенном пиджаке. Она спросила: „Ты останешься сегодня у нас ночевать?“ В тот момент я подумал, — возможно, напрасно, — что и здесь на меня устроена западня. Ребенок не мог сам придумать такие слова. Мне это показалось еще омерзительнее, чем задранная до пупка юбка. Я поспешил натянуть брюки и был таков.

Соню можно было бы назвать святошей. Такие люди как бельмо на глазу: они мешают всем жить. И все же больше всего я удивлялся ее смирению. Однажды лет десять назад я не выдержал и выложил все, что знал о житиях святой Сони. Должно быть, я перебрал спиртного, поскольку разошелся так, что не мог остановиться. На голову Сони вылился целый ушат грязи. Я оскорблял ее как только мог. Я приписал ей все заразные и венерические болезни, чесотку и педикулез. Я обвинял ее во всех смертных грехах и пороках. И все же больше всего досталось ее внешности: я обозвал Соню косой ведьмой с обвислой грудью. И когда, исчерпав весь известный мне запас грубых слов, я утомился и умолк, она смиренным тоном произнесла: „Да, я и в самом деле такая. И, представь себе, я обожаю свою дочь“.

Соня была чересчур заботливой матерью. Еще год назад, пока дочь не устроила скандал, она каждый вечер мыла Изабель в ванной, посыпала ей зад тальком, вычищала ушные и носовые отверстия маленькими палочками с ватными тампонами на кончиках. Ни разу в жизни она не разрешила дочери убрать за собой тарелку или вытереть пыль с мебели. Ей хотелось, чтобы с годами дочь превратилась в совершенное существо, но, в силу своего ограниченного мышления, полагала, что этого можно добиться, если будет дрессировать ее, как породистого щенка. Даже на образование дочери она смотрела так, словно выбирала для своего пуделя яркий кожаный ошейник. В довершение всего, она отдала дочь в школу, где обучали хорошим манерам. Соня из кожи вон лезла, чтобы облегчить Изабель жизнь. И вот настал день, когда она вдруг заметила, что дочь давно выросла из пеленок, за ней гуртом ходят парни, словно кобели, почуявшие запах суки. Как всякая женщина, Изабель испытывала потребность в мужской ласке. Материнское чутье подсказывало Соне, что Изабель теперь походит на отзывчивое на ласку животное, которое не терпит грубого обращения. К тому же дочь была склонна впадать в уныние. Впрочем, слишком громко сказано, чтобы Соня могла понять, какие перемены произошли с ее дочерью. Скорее всего, она едва о чем-то догадывалась. И все же самые плохие предчувствия не обманули ее: Изабель ускользала из-под неусыпного контроля.

И вот когда я пожалел Соню: ради дочернего блага она была готова пуститься во все тяжкие.

Я был не прав, причислив Соню к смиренным ангелам. Напротив, эта женщина была помешана на гордыне. Понимая, что не в силах чего-то добиться в жизни, она родила (с помощью меня или какого-то другого мужчины) ребенка, которого решила превратить в своего двойника, послушного робота, с единственной целью — отыграться за собственные неудачи. Это весьма опасный путь. Если Соня вовремя не опомнится, то однажды Изабель морально уничтожит ее».

Поль закрыл тетрадь в четыре часа утра. В доме стояла мертвая тишина. Он с головой ушел в работу. Похоже, он решил навести порядок в своем прошлом. Поль описывал историю, лишь отдаленно напоминавшую ту, что он пережил. Со вчерашнего дня что-то изменилось в его доме. И тишина вокруг была уже совсем другой. К чему обманывать себя: причина одна — присутствие Изабель. Лучше спокойно все обдумать. Случалось и раньше, когда, услышав чьи-то шаги возле дома, он вставал и подходил к окну, чтобы посмотреть, кто там бродит среди ночи. Чаще всего шум поднимала вспорхнувшая птица или юркнувшая в подпол крыса. Вот и сейчас он решил узнать, все ли в порядке. Его не мучили ночные страхи, но у одиночества есть свои границы. И важно заранее знать, где они пролегают.

Он вышел из кабинета в коридор и заглянул в комнату, где спала Изабель. Она забыла прикрыть ставни. Полю было достаточно проникавшего в комнату белесого света луны, чтобы различить контуры вытянувшегося на кровати человеческого тела. Он тихонько придвинул к себе стул, смахнул с него на пол майку и джинсы и присел, словно собирался дежурить здесь до утра. Она лежала перед ним, едва прикрытая простыней, из-под которой высовывалось обнаженное плечо. Копна пшеничных волос прикрывала ей лицо, а одна нога свешивалась с кровати. Полю захотелось прикоснуться к этой стройной ноге, невольно напомнившей ему ночь в пригороде Туниса, где он гостил у своих друзей. Ему тогда не спалось, и он решил заглянуть в комнату к соседке, высокой стройной брюнетке, с которой накануне танцевал весь вечер. Как ему показалось, девушка благосклонно принимала его ухаживания. Он вспомнил, как разбуженная среди ночи красотка вначале испугалась, а затем рассердилась. Он и сам был смущен, но не поднятым шумом, а унижением, испытанным после того, как молодая женщина, спросив: «Кто здесь?» — бросила ему в лицо: «Пошел вон». Поведение той давно забытой девицы открыло Полю глаза на то, что он ничуть не умел разбираться в людях, а жил в придуманном мире. Он и раньше догадывался об этом, но не хотел признаться даже самому себе. Впоследствии, когда он вспоминал этот случай (на следующее утро брюнетка не показала и виду, что между ними что-то произошло, а, напротив, была с ним подчеркнуто любезна), он убеждал себя в том, что не учел фактор неожиданности. Ему повезло бы больше, если он сначала постучал бы в дверь, а затем банальными словами, за которые почему-то цепляются люди, чтобы соблюсти какие-то нелепые условности и не уронить собственного достоинства, попытался бы навести между ними шаткие мостки. И все же сколько бы он себя ни убеждал, он знал, что столкнулся с жестокой реальностью: мы смертельно переживаем, если кто-то дает нам от ворот поворот. И если после того, как вам откажут в первую ночь, к вам вдруг проявят милость, то у вас все равно останется горький осадок в душе.

Почему он вспомнил о той давней ночи? Какая связь была с тем, что он видел сейчас перед собой? Он обошел кровать с другой стороны и, наклонившись над Изабель, зарылся лицом в ее волосы. И тут же почувствовал, как ее теплые губы прильнули к его щеке, а тонкая рука, выскользнув из-под простыни, обвила его шею. Изабель вздохнула и, повернувшись спиной к отцу, пробормотала: «Спать… Спокойной ночи». Ему не оставалось ничего, как вернуться в свою комнату.

Ее разбудил яркий утренний свет, пронизанный лучами ослепительного солнца. Не поворачивая головы, она увидела через распахнутое окно пологую, поросшую лесом гору. До ее слуха донесся собачий лай. Кто-то хозяйничал на кухне, наверное, старушка. Она почувствовала, что проголодалась. Отца не было слышно. Она вспомнила, что он приходил к ней в комнату ночью. Должно быть, он еще не проснулся. Она на цыпочках подошла к ванной комнате. Задвинув защелку на двери, она присела на унитаз и, стараясь как можно меньше шуметь, не спустила за собой воду. Какое неудобство, когда ванная комната находится между двумя спальнями! Вернувшись к себе, она натянула джинсы и старенький пуловер. Затем, выйдя в коридор, она спустилась по лестнице вниз.

Джаспер, виляя радостно хвостом, встретил ее на пороге кухни.

— Доброе утро.

Старушка оказалась вовсе не такой уж пожилой. Обтерев о передник руки, она расплылась в приветливой улыбке. Если бы Поль не спал, то она непременно поприветствовала бы его дочь громкими возгласами. Почти шепотом она произнесла:

— Как вы выросли и похорошели! Ваш отец еще не проснулся. Он часто работает по ночам. Вы позавтракаете?

Изабель уселась за стол, покрытый голубой клеенкой. Про себя она отметила, что кухонная мебель из пластика вполне отвечала вкусам отца или же, скорее, полному безвкусию. Ах! Как же он не похож на отца Маривонны, готового объездить всю округу из-за какой-нибудь старой дубовой доски. В конце концов, рассудила она, можно выбрать по каталогу все необходимое для дома, а затем отослать по почте заказ вместе с чеком для оплаты. Ведь вещи служат человеку, а не наоборот. Она уже поняла, что ее отец был полной противоположностью матери, которая с возрастом превратилась в рабыню своих вещей и каждый день ползала по полу на четвереньках, собирая пыль из всех углов.

— Элиза, у вас красивая косынка.

— Вам правда нравится? Она совсем не дорогая. Я купила ее, чтобы повязывать голову в универмаге «Галери Авиньонез» в Апе.

Опуская сухарики в налитый в чашку кофе с молоком, Изабель почувствовала, что у нее значительно улучшилось настроение. Она больше не приходила в отчаяние от перспективы какое-то время прожить в глуши. Надо сказать, что такое решение в некотором смысле даже устраивало ее. И хотя история с друзьями Клода не получила огласки, все же о ней знали четверо парней. В последние дни на пляже она обходила стороной эту группу молодых людей, боясь заметить в их взглядах нечто такое, о чем она хотела бы навсегда забыть. Если бы она считала себя лишь жертвой, а не добровольной соучастницей, то, несомненно, ей было бы намного легче. У нее поднималась головная боль при одном лишь воспоминании о том, что совсем недавно произошло с ней. И ей уже казалось, что она навсегда утратила беззаботность и никогда не познает простую радость бытия. Изабель любила утренние часы. И потому поскорее прогнала грустные мысли. Что было, то было. Впереди у нее еще много счастливых дней. И не стоит посыпать голову пеплом, раз ничего нельзя изменить.

Она плеснула себе в чашку еще немного кофе, но уже без молока, а затем прошла за сигаретами в гостиную.

— Элиза, мне можно курить здесь?

Женщина улыбнулась:

— Мне-то все равно, а что скажет ваш отец?

— Я еще не спрашивала его.

— Ну, ладно, курите, только немного.

— Не больше четырех сигарет в день! Разве это много?

— Ну, тогда можно.

Они вполголоса поболтали еще о том о сем. Изабель показалось, что никогда раньше она не говорила так много. Она качала головой, слушая рассказ Элизы о том, как ее отец за час до смерти искал рукой на тумбочке сигарету. В свою очередь, она вспомнила про одного знакомого парня, который курил только сигары, уверяя всех, что этим он предохраняется от рака легких. Изабель не забыла упомянуть и про свою матушку, которая за всю свою жизнь не выкурила ни одной сигареты, а посуду мыла особым средством, совсем не таким, какое употребляла при ней Элиза. И все же Изабель не могла понять, почему она разговорилась с едва знакомой женщиной. Все считали ее скрытной и молчаливой. И она вполне оправдывала сложившееся о ней мнение. С матерью она делилась мало, скрывая все, что, по ее мнению, Соне не положено было знать. Со своими приятелями, парнями и девчонками, она тоже не была излишне откровенной, но совсем по другой причине: ей не хотелось, чтобы ее считали наивной дурочкой. И вот с малограмотной крестьянкой, прислуживавшей ее отцу, она не могла наговориться. Человеку нужна порой такая словесная разминка. Наконец ей надоело болтать.

— Мой отец поздно встает?

— Не раньше одиннадцати утра, а иногда даже в полдень.

— Ладно. Пойду прогуляюсь. Я возьму с собой Джаспера.

— Идите, чего-чего, а места для прогулок здесь хватает.

С террасы она спрыгнула на землю. Трава оказалась мягкой и почти без колючек; Изабель любила ходить босиком. Пес побежал вперед. Время от времени он останавливался и оглядывался назад, как бы приглашая девушку поспешить за ним. Солнце начинало припекать. В сосновой роще стрекотали кузнечики. При дневном свете гора приобрела такие ясные контуры, что выглядела бутафорской. Изабель поравнялась с каменным лотком с подведенной от родника медной трубой, куда пригоняли на водопой овец. Закатав рукава пуловера, она опустила сначала руки, а затем и лицо в холодную прозрачную воду. На лесной опушке она решила сделать привал и присела на ковер из сосновых иголок. Вокруг царила мертвая тишина, которую нарушали лишь резкие порывы ветра, качавшего верхушки деревьев. Отличное место для загара нагишом, которое трудно найти на морском побережье. «А почему бы мне не позагорать в чем мать родила? — подумала она. — Меня посторожит Джаспер». В мгновение ока она скинула с себя одежду и расстелила ее на земле. Прежде чем улечься на импровизированное ложе, она с досадой бросила взгляд на почти не тронутые загаром груди и бедра. Все же на пляже удалось найти укромное место и раза два позагорать без купальника. И теперь, подставив лицо солнечным лучам, она предалась мечтам о том, как на ее прекрасном теле вскоре не останется больше неприглядных белых полосок. Возможно, никто не увидит ее во всей красе, но она не станет горевать по этому поводу. Сейчас главным для нее было не задремать. Время от времени она открывала глаза и поглядывала по сторонам. Однажды вместе с Маривонной они отправились с пляжа, где обычно загорали, в укромный уголок, облюбованный нудистами, куда порой наведывалась жандармерия. Прогулка открыла ей глаза на многое такое, о чем она раньше и не догадывалась. Первая попавшаяся навстречу им нудистка развлекалась тем, что бросала с берега камешки в море. Это была женщина лет сорока, ни красавица, ни дурнушка. Нельзя было сказать, хорошо или плохо она была сложена. Весь секрет заключался в том, что в одежде она, возможно, выглядела бы совсем замухрышкой, в то время как нагота, показывавшая ее, что называется, во всей красе, придавала ей привлекательность. Кроме того, невозможно определить, к какому слою общества принадлежит женщина, чем увлекается и где работает. Во взгляде этой нудистки не было ни малейшего признака агрессивности. Изабель вспомнила об этом лишь два часа спустя, когда встретилась с подружками в баре. Теперь она могла бы распознать множество мелочей, по которым судят о характере человека. И все же в тот момент на пляже она лишь на уровне подсознания почувствовала, что нагота представляет собой некое социальное явление. На том же пляже она встретила не одну семью нудистов, среди которых попадались и довольно пожилые пары.

— Что ты думаешь об этом? — спросила она Маривонну.

— Мне нравится.

Девушки были все же немного смущены, когда увидели троицу добрых молодцев, продолжавших как ни в чем не бывало вести непринужденную беседу между собой, в то время как их члены, словно радуясь, что оказались на воле, весело подпрыгивали в такт их шагам. Молодые люди были настолько увлечены разговором, что даже не взглянули в сторону Изабель и Маривонны.

— Какая досада, — сказала Маривонна, — что здесь не принято разглядывать то, что хочется.

И, рассмеявшись, девушки дружно стянули с себя купальники и предстали обнаженными перед всем этим скопищем народа, созерцавшего, казалось бы, лишь море и солнце. «А она действительно хорошо сложена», — подумала Изабель о своей подруге. И они растворились в этой толпе, где, по-видимому, царило такое всеобщее равенство, которое и не снилось коммунистическим мечтателям.

«И все же, — рассуждала про себя Изабель, — я вижу, что одни женщины страдают варикозным расширением вен, в то время как у других ноги остаются стройными. Мужчины делятся также на подтянутых и на тех, кто уже успел обзавестись брюшком. Но разве часто мы обращаем на это внимание? Неужели нас прежде всего волнует, как сложен тот или иной человек? Для нас важно лишь то, на какой машине он ездит, со вкусом ли одевается, какие предпочитает носить украшения, в каком доме проживает, как обставлена его квартира. На худой конец мы оцениваем его интеллектуальный потенциал, если ему предоставляется случай продемонстрировать его». И все же ей и в голову не приходило, что весь хлам, которым окружает себя человек, необходим ему лишь для того, чтобы отвлечь внимание окружающих от его тела. После той запомнившейся ей пляжной прогулки с Маривонной она твердо знала, что была на пути к одному из тех великих открытий, которые переворачивают наше сознание. И впервые такое открытие она сделала еще в двенадцатилетнем возрасте, когда поняла, что взрослые, невзирая на все насаждаемые ими правила приличия и мнимое достоинство, только и делают, что предаются сексуальным играм. До той поры она считала их забавами для детей.

Почувствовав, что начинает подгорать на солнце, она перевернулась на живот. Теперь она видела тропинку, ведущую к отцовскому дому. Заметив, как из лежавшей в развалинах деревушки спустилось в долину стадо овец под охраной пса и женщины в красном платье и широкополой соломенной шляпе, она подумала, что овцы принадлежали, по всей видимости, тем нудным соседям, к которым два года назад ее однажды водили в гости. Теперь, возможно, ей придется вновь зайти к ним или принять их у себя. «Нет, — подумала девушка, — все же это не те каникулы, о которых я мечтала». Кроме вынужденного общения с соседями, Изабель подозревала, что отец приготовил для нее настоящую воспитательную программу. И теперь ей не отвертеться!

«Какой же он странный! — подумала девушка об отце. — Как можно почти весь год жить в такой дыре?» По правде говоря, ее мало интересовало, чем занимался ее отец. Она знала, что он пишет книги. И все. Она никогда не читала их; возможно, теперь представится случай перелистать отцовские сочинения. Изабель была совсем не высокого мнения о его добродетелях. Одно время она даже ненавидела его, встав на сторону матери, считавшей, что мужчина должен жить со своей женой, а отцу надлежит денно и нощно заботиться о своих отпрысках. Однако со временем она утратила интерес к Полю, так как у нее появились другие, более важные для нее дела и заботы. В ее представлении отец остался предком, которого никогда не было дома. Теперь же неожиданно для себя она стала задаваться вопросом: каким же он в действительности был? По всей видимости, отец еще не утратил здоровья, ибо вовсе не выглядел старой развалиной. Как он рассчитывал прожить остаток дней? На что надеялся, о чем мечтал? Ведь человек до самой смерти надеется на лучшее. Что же касается самой Изабель, то она знала, что перед ней откроются все двери. И потому ей не хотелось заглядывать в будущее. И все же сорокапятилетнему мужчине уже не на что рассчитывать. Откуда он черпал силы, чтобы жить? Возможно, он раскроет ей свой секрет. Она подумала, что ей следовало бы получше присмотреться к отцу, и тогда ей, возможно, удастся увидеть то, что прячется под его напускной суровостью. Изабель знала: стоит только захотеть, как сложившееся с раннего детства представление об отце как о мрачном чудовище изменится к лучшему.

Однажды она поймала себя на мысли, что видит в матери лишь преданную служанку, всегда готовую потереть ей спину в ванной комнате. Нет, она вовсе не разлюбила мать, но со временем поняла, что настроение Сони можно было угадать по ее жестам. Начищала ли она до блеска обувь дочери, водила ли пылесосом по ковру — она делала всю домашнюю работу с таким видом, словно порядок в доме был гарантией от всех зол на земле, которые, как она полагала, подстерегают на каждом шагу. Изабель догадывалась, что мать не каждый день просыпалась с тревогой в душе; порой и в ее жизни были праздники. Девушка предпочитала, чтобы Соня горбатилась по хозяйству, тогда она оставляла дочь в покое. И напротив, когда мать обретала на какое-то время душевное равновесие, то тут же развивала бурную деятельность, в частности, когда речь шла о дочери. Однажды ей захотелось, чтобы Изабель изучала немецкий язык и посещала балетную школу. Беспечная от природы, Изабель считала затею матери пустыми хлопотами. Она еще могла бы примириться, если бы Соня шла к поставленной цели прямым, а не окольным путем. Но это было не в характере Сони. Учитель немецкого языка давал Изабель уроки бесплатно, поскольку Соне удалось убедить его гордиться тем, что он обучает иностранному языку столь привлекательную и способную девочку. Что же касается балетной школы, то она докучала всем влиятельным, по ее мнению, людям, и не пропускала ни одного скучного приема, на которые водила с собой принаряженную Изабель. Разумеется, «клюнувшие» на такую приманку получили бы не больше мыши, позарившейся на сыр в мышеловке. В большинстве случаев надежды Сони не оправдывались, и тогда она принималась неистово поносить тех, к кому только что обращалась с просьбой. Она представляла дело так, словно эти люди, а вовсе не она, преследовали сугубо меркантильные цели. Изабель пробовала было спорить с ней, но протест девочки звучал не громче комариного писка. У Изабель со временем сформировалась своя шкала ценностей. Она считала, что отдаться мужчине можно только по любви. В результате сложившегося в детстве нелестного мнения о взрослых она презирала мужчин и снисходительно относилась к юношам.

Джаспер залаял. Изабель увидела, как по тропинке взбирается вверх ее отец в голубой рубашке. Девушка быстро натянула на себя одежду, но, рассудив, что он все же мог заметить ее наготу, приготовилась выслушать внушение. Но она ошиблась. С трудом переводя дыхание после подъема в гору, он нагнулся, чтобы поцеловать дочь в макушку. И лишь спросил ее о том, как ей спалось в эту ночь на новом месте.

— Я покажу тебе такое место, — добавил он, — где ты сможешь загорать без риска, что кто-то застанет тебя врасплох. Лично мне безразлично, что ты загораешь без купальника. Но должен предупредить, что приходится считаться с нравами местных жителей.

— И чем же таким они отличаются?

Он присел рядом с ней:

— В здешних краях люди с большим усердием соблюдают внешние условности. И конечно, недопустимо появиться перед ними в чем мать родила. В этом они нисколько не отличаются, например, от парижан, которые тотчас осудили бы тебя, если тебе вдруг вздумалось бы позагорать без купальника на открытом балконе. Я говорю тебе о простых крестьянах, с которыми я поддерживаю добрососедские отношения. Кроме ближайших соседей, Мансартов, здесь проживают еще несколько семей фермеров. При встрече с ними мне приходится здороваться с ними за руку и справляться о здоровье их домочадцев. К тому же нельзя близко приближаться к их домам, если только не направляешься к ним в гости, что я делаю время от времени. Ни в коем случае нельзя отказываться и от их угощения, закрывая глаза на разбавленный водой аперитив. Когда проходишь через их владение, не подбирай ничего с земли, даже полено, не спросив разрешения у хозяина. Поверь, отказа не получишь. Вот, думаю, все, что я хотел сказать.

— Не трудно запомнить.

— Еще проще выполнить. Иди-ка домой и прими ванну — место освободилось.

Она поморщилась:

— Ладно, я умоюсь, но не полезу в ванную.

— Как, разве ты не принимаешь ванну каждый день?

— Да. Но мне хотелось бы хоть немного отдохнуть.

— От чего?

Она немного помедлила, прежде чем ответить.

— Терпеть не могу принимать ванну.

Он рассмеялся:

— Если бы мать услышала тебя! Скажи, почему ты так не любишь мыться в ванной?

— Я не нахожу в этом никакого удовольствия. После ванны я уже не пахну собой.

— Вот так история!

Она, в свою очередь, рассмеялась:

— Ты не понял. Уверяю тебя, у меня хороший запах. Разумеется, мыться надо, но не с головы до ног. В детстве после ванной я облизывала руки — поверь мне, вкус был отвратительный. Я поняла, что после купания кожа утрачивает свой природный вкус. Мне уже не хотелось мыться в ванной, но ты ведь знаешь маму.

Поль подумал про себя: «Вот наконец появилось нечто такое, что, несомненно, отличает дочь от матери. А чему тут удивляться? Дочери полагается встречать в штыки все, чему учила ее мать!» Ему пришло в голову, что он крепко усвоил урок отца, который после очередного семейного скандала всякий раз твердил ему одно и то же на протяжении многих лет: «Сынок, никогда не женись!» Уж не по этой ли причине он впервые сочетался браком в двадцатилетнем возрасте, в двадцать три года женился во второй раз, а через пять лет взял в жены Соню? По правде говоря, он не сохранил в душе плохих воспоминаний о первых двух браках. Ему всегда нравилось появляться на людях с привлекательной женщиной. Это было для него глотком кислорода, спасавшим от удушливой атмосферы серых будней. И что же дает ему замкнутый образ жизни, который он ведет на протяжении последних нескольких лет? Этим вопросом он задался лишь вчера, после того как Изабель нежданно-негаданно вошла в его жизнь. Эта мысль радовала его и в то же время вызывала досаду. Случилось так, что не отличавшаяся высокой нравственностью и хорошим воспитанием девица своим появлением заставила Поля пересмотреть давно устоявшиеся взгляды и усомниться в святых принципах. По крайней мере что касается чистоты тела.

— Мне не хотелось говорить, — начал он, словно получая удовольствие от того, что показывал дочери свой дурной нрав, — но от твоего старого свитера несет потом. Прими ванну и переоденься.

Она поднялась и гордо расправила плечи.

— Хорошо, я пойду.

«Несомненно, — рассуждал Поль, — поддержание гигиены — это те навыки, которые должны прививаться ребенку с самого раннего детства, ибо впоследствии это становится тем камнем преткновения, о который разбиваются многие семьи». Ему хотелось поскорее совладать с собою. Теперь ему было уже не до смеха. Удовольствие, какое он только что испытал, унижая Изабель, не оставляло сомнений. Провожая взглядом дочь, Поль понял, что не стоит обманываться относительно своих отеческих чувств к ней.

Порой бывает достаточно посмотреть правде в глаза, чтобы понять, что зашел в тупик. Именно такое и произошло с Полем. Лучшее, что он мог сделать в данной ситуации, это вывести из гаража машину и немедленно отвезти девушку к матери. Пусть женщины решают сами свои проблемы и оставят его в покое. Какое ему дело до них? Покусывая травинку, он не спеша брел к дому с твердым намерением осуществить принятое решение, показавшееся ему самым разумным. Он хотел использовать любой предлог, лишь бы предотвратить грядущие неприятности. «Неужели это и есть, — подумал он, — признаки любовной привязанности, о которой я в свое время так много наслышался? Еще вчера на пляже я понял, чем это может закончиться. Я лишь делал вид, что ничего не произошло, поскольку был как набравшее обороты колесо, когда его уже невозможно остановить и повернуть назад. По правде говоря, все началось еще раньше. Я вдруг обрадовался тому, что Соня решила передать на мое попечение Изабель. Любовь — любовью, а против желания не попрешь. И ничего тут не поделаешь. На что же я рассчитывал? Теперь мне ясно одно: каждый полагает, что может держать себя в руках. Находиться рядом с любимым человеком всегда лучше, чем вдали от него. Я считал свое решение единственно верным и, конечно, заблуждался. Моими мыслями и поступками уже руководил совсем другой человек и, похоже, круглый дурак и аморальный тип, лишенный трезвого здравомыслия. Этот наглец нашептывал мне на ухо: „Кто знает?“ Наше второе „я“ громко не заявляет о себе. И все же эта живущая внутри каждого из нас скотина до самой нашей смерти не теряет надежды».

В самом деле, Поль почувствовал, как основной инстинкт берет над ним верх. Он решил подвести итог своим размышлениям. Такое понятие, как кровосмешение, ничего не говорило ему. По крайней мере он даже не вспоминал об этом. Более всего его смущала разница в возрасте, казавшаяся ему непреодолимым препятствием. Он был уверен, что морщины отнюдь не украшали его, и потому было бы глупо надеяться на взаимность. И даже в случае, если бы счастье вдруг улыбнулось ему, он знал, что впереди его ждет лишь горечь разочарования.

Он еще не дошел до дома, как уже мысленно преодолел первое препятствие. «И с чего это я взял, — рассуждал Поль, — что разница в возрасте представляет большую помеху для любви? Как я могу судить об этом? Неужто я стыжусь своих лет? Мы не можем нести ответственность за то, что так быстро летит время. А вдруг мои годы не оттолкнут ее? Наша мораль — не что иное, как страх перед смертью или боязнь, что мы никому не понравимся».

Все препятствия можно было бы преодолеть, кроме будущего, которое не сулило ему ничего хорошего. Поль не нашел ничего лучшего, как обойти дом сзади и открыть гараж. И только после того, как выехал во двор, а затем, выйдя из машины, залез в багажник за тряпкой, он увидел сверток с гвоздями для Робера. «Сейчас же надо ему отвезти. Ведь я же обещал», — подумал он.

В этот момент из дома вышла Изабель. Она собрала волосы в пучок на затылке и надела коротенькое платьице в цветочек.

— Что ты там делаешь? Мы поедем кататься?

Она подошла вплотную к Полю и обвила его шею руками.

— Попробуй теперь сказать, что от меня плохо пахнет!

Они скорее добрались бы до городка пешком, если бы не тяжелый сверток с гвоздями, который надо было завезти Роберу. Разбитая, вся в рытвинах и ухабах дорога петляла между невысокими поросшими кустарником холмами. Их вершины то тут, то там венчали груды камней. Это было все, что осталось от когда-то процветавших ферм. Время для них обернулось еще большим бедствием, чем самая разрушительная из войн.

— Хочу предупредить, — сказал Поль, — что Робер совсем недавно пережил большое горе. Всего каких-то года два назад за одну зиму он потерял отца, мать и лошадь.

— Несчастный случай?

— Откуда ты знаешь?

— Потому что такое количество жертв бывает только в результате несчастного случая.

Он рассмеялся:

— Да, ты права. Такое могло бы произойти, если бы их телега перевернулась в глубокий овраг. Нет. Это лишь простое совпадение. Каждый болел своей болезнью, оказавшейся для него смертельной. Если рассуждать по-твоему, то можно было бы предположить, что лошадь пала от ящура, предварительно заразив хозяев. В любом случае бедняга хлебнул горя.

— Он беден?

— Знаешь, богачи здесь как-то не приживаются. Я одолжил ему немного денег на покупку лошади. Но он решил обзавестись мулом и теперь весьма доволен.

Поль притормозил машину у высокой шелковицы, стоявшей как раз напротив двора, заросшего крапивой и сорняками, где бродили куры и валялись поржавевшие плуг и борона. Из дровяного сарая вышел Робер, пригнув голову, чтобы не удариться головой о прогнившую балку, которая грозила вот-вот обрушиться. Приподняв кепку с давно не стриженных и не мытых волос, этот до самых бровей заросший бородой верзила встретил гостей белозубой улыбкой.

— О! Вот так сюрприз! Твоя дочь? О ля-ля! Красавица… настоящая красавица! Заходите во двор с другой стороны: там тень и не так жарко. Я только что вернулся с виноградника.

— Какие виды на урожай? — спросил Поль, когда они, минуя заросли крапивы, зашли во дворик, походивший на земляной колодец, ибо был со всех сторон окружен высокими стенами.

— Чего? Винограда? О! Этот год будет совсем не урожайным!

Тень от огромной смоковницы, разрушившей своими мощными ветвями часть стены, распространялась на весь этот уютный уголок, куда выходила кухня. Посреди дворика стояли два плетеных стула, стол и старое садовое кресло, с которого Робер поспешно смахнул пыль кухонным полотенцем.

— Вот, теперь можете садиться. Здесь не очень чисто, потому что мне некогда наводить порядок.

Последние слова предназначались Изабель. Она улыбнулась, немного оробев перед высоким худым оборванцем, чье лицо заросло черной щетиной, а спадавшие на лоб и шею пряди волос, казалось, никогда не знали ни воды, ни мыла. И все же он был удивительно хорош собой и прямо-таки светился радостью.

— Присаживайтесь. Только осторожнее — не испачкайте платье. Я вытер стул, как мог, но вы видите, что у меня не так уютно, как в доме вашего отца.

— Мы не хотим мешать тебе обедать, — сказал Поль.

— О! Ничего. Пропустим по рюмочке и запьем аперитив холодной водой.

И он исчез на кухне.

— Я привез гвозди! — крикнул Поль.

— Да? Спасибо. Скажи, сколько я должен.

— Потом, потом.

Поль взглянул на Изабель, сидевшую в неестественной для нее позе, плотно сжав коленки, на самом краешке садового кресла. На фоне лачуги она походила на дорогое украшение, выставленное в витрине роскошного ювелирного магазина. На какую-то секунду он пожалел о том, что заставил девушку расстаться с джинсами и старым пуловером. Но тут же уже ломал голову над тем, как сообщить о грядущем отъезде. И чем же он будет мотивировать свое решение? Не в силах придумать более или менее правдоподобный предлог, он мог лишь предполагать, что Изабель, несомненно, почувствует себя до глубины души уязвленной. Ему уже казалось, что после утренней перепалки она приняла твердое решение вести себя как послушная дочь. При этой мысли у Поля сразу же потеплело на душе.

Робер суетливо вытирал тряпкой разрозненные старинные стаканы, взятые, казалось, напрокат из сельской харчевни начала века. Наконец он уселся за стол:

— Пожалуй, я сниму кепку.

Он запустил в немытую шевелюру черные от грязи пальцы:

— Хочу угостить вас домашней анисовкой. К сожалению, не могу предложить ничего другого, кроме разве что розового вина?

— Нет, нет, — поспешно возразил Поль, — у тебя отменная анисовка.

Однако он явно покривил душой. Качество анисовки, настоянной на вонючей виноградной водке, оставляло желать лучшего. И все же это было лучше, чем разбавленное столовое вино. Что же касалось Поля, то он, как истинный пьянчужка, был способен проглотить любую жидкость, кроме, пожалуй, серной кислоты, — лишь бы она содержала алкоголь.

— Пей понемногу, дорогая, — предупредил Поль дочь.

Робер воспрянул духом:

— О, да! Вы правы, это довольно крепкий напиток. С непривычки вы еще затянете «Марсельезу», возвращаясь домой.

И, довольный своей шуткой, расхохотался. Вслед за ним рассмеялись и гости.

— Итак, мадемуазель… Изабель, я не ошибаюсь? Надо думать, что вы приехали к отцу на каникулы?

Изабель ответила, что еще долго будет гостить в Тарде, так как занятия должны начаться глубокой осенью. По правде говоря, она немного приврала, но никто и не требовал от нее правдивого ответа. Впрочем, даже Поль, которому Соня совсем заморочила голову, не смог бы назвать учебное заведение, где училась его дочь. Вот ей и пришлось как-то ответить на вопрос, чтобы поддержать разговор.

— Ваш отец рассказывал, что вы обучались танцам. Как же вам повезло!

— Да, я какое-то время занималась в балетной школе, но, знаете, на свете есть еще много других достойных занятий!

От тех далеких для нее времен осталась — и, может быть, это и было самым важным для нее — фотография маленькой нимфы в балетной пачке. Она стояла на старинном комоде в комнате Сони между портретами бабушки Лупуческу и дядюшки, пышные усы которого придавали ему вид нефтяного магната.

— А твой приятель Робер мне понравился, — сказала Изабель, когда они вернулись в Тарде. — Ты не поставишь машину в гараж?

— Возможно, она еще сегодня понадобится нам.

У Поля заметно испортилось настроение. За обедом он был молчалив. Подав кофе, Элиза засобиралась домой: ее рабочий день закончился.

— Я оставила на кухне список продуктов, которые надо купить для завтрашнего обеда.

— Ладно. Спасибо, Элиза. До завтра.

— Элиза живет где-то поблизости? — спросила Изабель.

— Нет, довольно далеко: в двух километрах отсюда. Я часто подвожу ее на машине.

— Так проводи же ее.

— Я же сказал «часто», но не каждый день.

Поль принялся мерить комнату шагами. Он останавливался всякий раз, когда проходил мимо буфета, проводя ладонью правой руки по шероховатой деревянной поверхности.

— Хочешь выпить? Налить тебе что-нибудь? — спросила Изабель.

— С чего бы?

Она не стала настаивать и, плеснув кофе в свою чашку, уселась на диван, привычно поджав под себя ноги.

— Что-то не слышно твоей музыки, — произнес Поль.

— Какой музыки?

— Транзистора.

— Я поняла, что тебе это не нравится и оставила его в своей комнате.

— И правильно сделала: мне действительно невмоготу от всего этого шума.

Он открыл буфет, достал бутылку виноградной водки, стакан и направился к своему любимому креслу у камина, заправленного дровами, так что оставалось только чиркнуть спичкой, чтобы огонь заплясал и наполнил своим теплом комнату.

— Бедный папа, — вздохнула Изабель, — ты даже и не предполагал, что тебе будет так скучно со мной.

— Мне вовсе не скучно. Но прошу тебя, не называй меня больше папой.

— А как же мне тебя величать?

— Никак. Если желаешь обратиться ко мне, свистни, как ты это делаешь, когда зовешь Джаспера. А еще лучше крикни: «Эй, ты, старина!» «Папа» звучит так нелепо! Однако будет тебе известно, что мне вовсе не скучно наблюдать за тобой; более того, даже интересно. В конце концов я так давно не был в обществе девушек. И мне любопытно знать, какие они теперь.

— Ну и как ты находишь меня?

— В порядке. Но ты — случай особый; по тебе невозможно судить о других.

— Почему?

— Ну, например, я не совсем уверен, что девушка твоего возраста стала бы выставляться перед таким типом, как Робер, хотя я и не собираюсь умалять его несомненных достоинств.

— Что ты имеешь в виду?

— Твое платье — такое короткое и облегающее, что Робер мог видеть все изгибы твоего тела.

— Ты считаешь, что он заинтересовался моей фигурой?

— Еще как! Мне ни разу еще не приходилось видеть его в таком возбужденном состоянии. Он сбегал в огород за редиской и даже помыл ее, прежде чем подать на стол. Каждые пять минут он менял воду в графине, за час выпил четыре аперитива подряд и к тому же болтал безумолку, хотя обычно из него и слова не вытянешь.

— И ты решил, что я понравилась ему?

— О, да!

— Ну и какое же мне до этого дело?

— Как сказать. Думаю, что он в твоем вкусе. По крайней мере так мне показалось. Или я ошибаюсь?

— Ты прав. Он действительно понравился мне. Красивый парень, только какой-то замусоленный.

— Можно посоветовать ему помыться.

Прикрыв веки, Изабель коротко свистнула два или три раза.

— Что с тобой?

Бродивший по кухне Джаспер тут же прибежал в гостиную и прыгнул на диван.

— Нет, я звала не тебя, — произнесла Изабель, — а другого. Эй, старина!

— Ты это мне? — спросил Поль, удивленный и в то же время заметно повеселевший.

— Да, тебе, старина. Прекратишь ли ты наконец нести чепуху? — Она почти перешла на крик. — Я имею право голоса?

— Подойди поближе, — попросил Поль, приставив рожком ладонь к уху. — Я плохо слышу. Старость — не радость.

Она рассмеялась. И тут же, поправив прическу, плюхнулась в кресло рядом с отцом.

— Давай поговорим начистоту. Ответь мне всего на два вопроса. Во-первых, ты случайно не ревнуешь?

— Да, ревную, — признался он.

— И во-вторых, неужели ты считаешь, что я могу вот так запросто из-за каприза или скуки переспать с кем попало?

— Нет, но я могу предположить, что такое возможно. Я слишком хорошо изучил женщин.

— Ты не знаешь меня.

— Что правда, то правда.

— Тогда оставь меня в покое или же попытайся получше узнать.

«Должно быть, она права, — подумал Поль, — стоило Изабель появиться вчера вечером в этом доме, как я стал донимать ее своими нелепыми придирками; то высмеиваю, то критикую. Какой-то бред! Теперь я вижу, что она лучше, чем я думал о ней раньше». Растерявшись от неожиданного отпора, он вдруг понял, что до сих пор принимал дочь за глупышку, единственным достоинством которой была, по его мнению, привлекательная внешность. Он не удивился своему открытию, ибо относился подобным образом к каждой женщине, встречавшейся на его жизненном пути. Нельзя сказать, что Поль отказывался выслушать их, но он оставался глухим к их словам. «Кого-то желание ослепляет, а меня оглушает».

— А знаешь, — произнесла Изабель, — мы смогли бы поладить. И раз я буду жить под одной крышей с тобой — что будет, если хорошенько подумать, мне только на пользу, — мы можем попытаться провести это время как можно приятнее. Я постараюсь не раздражать тебя и буду потакать во всем. Не жди от меня упреков, если ты вдруг напьешься. И я превращусь в самую внимательную слушательницу, если тебе захочется излить перед кем-то душу. При каждом удобном случае ты будешь получать от меня поцелуй, потому что без ласки трудно прожить. В твоем присутствии мой транзистор будет молчать как рыба, и клянусь, что я прочитаю все твои книги, которые до сего дня и в глаза не видела.

— Замечательная программа, — произнес он. — А что, если мы сразу приступим к ее выполнению?

Он привлек Изабель к себе. Сидя в кресле с поджатыми под себя ногами, она не оттолкнула Поля; ее приоткрытые губы прикоснулись к его шее, а длинные волосы, растрепавшись, закрыли ему лицо. Она любила ласку и потому не задавала лишних вопросов. Она смолчала, когда его рука скользнула ниже ее талии. Несколько минут они провели словно в оцепенении, тесно прижавшись друг к другу. Затем она мягко отстранила Поля.

— Ну, хорошенького понемногу, — сказала она, улыбнувшись.

Держа во рту шпильки, Изабель принялась поправлять растрепанные волосы, собирая их в пышный золотистый узел на затылке.

— Ты что-то говорил мне о девушках, — произнесла она. — Какие они были в твое время? Наверное, они были совсем не такие, как сейчас?

Прежде чем ответить, он осушил свой стакан до дна. Как и раньше в подобных обстоятельствах, он топил в вине внезапно вспыхнувшее желание. Любовь по-прежнему приносила ему одни лишь страдания. Если сама судьба отказала ему в удовлетворении страсти, то что же оставалось еще делать, как не напиться?

— В то время, — ответил он, — у меня было немного знакомых девушек.

— Почему?

— Я вырос в маленьком провинциальном городке. Девушку там можно было увидеть лишь в окне или на каком-либо званом обеде или балу. Вот где разыгрывались настоящие драмы и кипели страсти. Но, разумеется, все оставалось шито-крыто.

— Не может быть. Слушая тебя, можно подумать, что ты жил во времена Второй империи.

— Так оно и было. Знаешь, с провозглашением Республики нравы сразу не изменились. В глубине души я никогда не мог смириться с подобным положением вещей. В прошлом году я встретил в Париже своего однокашника. Мы с ним как раз разговорились на эту тему. Были ли девушки в нашем городке Вилье или нет? В наше время там проживало немало соблазнительных особ женского пола, но они были воспитаны так, что всякому, кто не обладал способностями Казановы, приходилось либо жениться, либо оставить всякую надежду.

— А ты не считаешь, что и в вашем городке были свои доморощенные Казановы?

— Боюсь, что да.

— А ты случайно не входил в их число?

— Конечно нет.

— А ведь ты, по-видимому, был видным парнем?

— Так мне однажды и сказали. И это доставило мне огромное удовольствие. Но я почему-то не умел расположить к себе девушек и чем-то отталкивал их.

— Но не всех?

— Конечно, не всех. Если бы я не боялся показаться хвастуном, то сказал бы, что чем девушка была глупее и вульгарнее, тем меньше у меня было шансов добиться ее благосклонности. Вот где была собака зарыта. К несчастью, в те времена я был необычайно робким и застенчивым малым. Уверенный в том, что следует рубить дерево себе по плечу, я полагал, что мог надеяться на взаимность лишь у самой заурядной особы женского пола, и потому не метил высоко. Однако почему же я рассказываю тебе об этом?

— Потому, что мне это интересно. Продолжай же. Погоди, я налью тебе еще.

Она встала и, подойдя к столику, стоявшему справа от Поля, наполнила почти что наполовину стакан отца виноградной водкой.

— Может, тебе не стоит меня спаивать?

— А я и не спаиваю, а только за тобой ухаживаю. Если хочешь знать, в этом и заключается мой метод. Если я буду наливать, то в конце концов тебе это надоест и ты не захочешь больше пить.

Он рассмеялся:

— Психоаналитики пишут об этом в женских журналах. Боюсь, что со мной этот номер не пройдет… Ладно… На чем я остановился?

— На том, что ты высоко не метил.

— Совершенно верно. И если бы я и захотел, то из этого ничего бы не вышло. Все попытки вырваться из привычного мне круга общения были обречены на неудачу, словно меня преследовал какой-то злой рок.

— Например?

— Можно привести десятки примеров. Я предложил одной девушке, — и следует заметить, что это была самая настоящая красавица (знаешь, она умерла от рака, когда ей было всего двадцать пять лет от роду. Странное чувство испытываешь, когда вспоминаешь людей, которым, казалось бы, еще жить да жить, а их уже давно нет на этом свете), — так вот, я предложил встретиться в соседнем городке, где, впрочем, находился ее дом. Она пообещала написать письмо, в котором должна была сообщить день и час нашего свидания.

— Так обычно бывает, — прервала его Изабель, — когда девушка не собирается продолжить отношения.

— Совершенно верно, но этот случай лишний раз доказывает, какой я невезучий. Ибо, как потом выяснилось, она имела намерение встречаться со мной. Но так как мой отец вскрывал все письма (из чистого любопытства, ибо он не мог пережить, чтобы кто-то еще, кроме него, переписывался в доме), я дал Долли — так звали девушку по моде тех лет — адрес одного моего приятеля. И спустя семь лет, разбирая бумаги после похорон матери, он нашел письмо, которое эта старая ведьма перехватила и спрятала по причине, известной одному лишь Господу Богу. Прочитав нежное послание, пересланное мне приятелем, я узнал, что Долли назначила мне свидание в парке в четверг после обеда.

— Ты расстроился?

— Разве можно говорить о сожалениях по прошествии семи лет? Она вышла замуж через год после того, как написала мне, а умерла год спустя после того, как я получил письмо.

— Какая грустная история.

Он рассмеялся:

— Дела давно минувших дней. Есть что-то несуразное и нелепое в любовных страданиях подростков. Движимые инстинктом, они способны давать выход своей страсти где угодно и как угодно. Вот это смешно, да и ненужно.

— Ты слишком придираешься к подрастающему поколению. Ведь против природы не попрешь.

— Ты права. И нет в ней ничего низменного, так же как нет и ничего возвышенного. Ты вызвала меня на откровенный разговор, и вот я уже пытаюсь соединить обрывки воспоминаний о событиях, произошедших со мной в разные годы, от чего они утрачивают свою первозданную прелесть, а я превращаюсь в человека, который делится своим весьма банальным жизненным опытом. Ибо все то сокровенное, что человек хранит в памяти, интересно только для него самого. Что и говорить! Не правда ли, нет ничего более пошлого, чем рассказ о любовных похождениях другого человека, и нет ничего более святого, чем наши собственные душевные переживания?

— А мне так интересно слушать тебя. Рассказывай дальше о своих неудачах.

— Они буквально преследовали меня: не доходившие по назначению письма, несостоявшиеся свидания, вечно опаздывавшие поезда, падавшие в море самолеты, землетрясения, разруха, войны, революции.

— Боже, какая жизнь!

— Ба! Теперь это уже не имеет значения, — произнес Поль, чувствуя, что хмелеет, — несмотря на все, природа берет свое. И молодая поросль с едва пробивающимися усами совокупляется с такими же, как они, юными девицами, более или менее склонными к полноте, и закладывает в их чрево нечто вроде простейшего организма, который постепенно превращается в рыбу, затем в птицу, рептилию, а может, и наоборот, но в конце концов на свет появляется некое млекопитающее, которое родители укладывают в колыбель на расшитые подушки как бесценное сокровище.

— Ты слишком сгущаешь краски. А какое же место в их жизни занимает любовь?

— Людям остался огонь, украденный у богов. И скажу тебе, что это самое лучшее, что у нас есть. Хочешь, я расскажу тебе о том, как однажды тоже оказался вором?

— Конечно, но, возможно, ты уже поведал об этом в своих книгах? Дай почитать одну из них. Мама запрещала мне даже брать их в руки. Должна тебе признаться, что я и сама не очень-то горела желанием узнать, о чем ты пишешь.

Она откинулась назад, расправила плечи и, сжав кулачки, сладко потянулась. Задрав вверх подбородок, зевнула, затем скрестила на груди руки:

— Я хочу сообщить тебе, как мне кажется, хорошую новость. Итак, знай: у нас еще будет сегодня возможность поговорить. И довольно скоро. И ты расскажешь мне что-нибудь о себе. Согласен?

Он кивнул головой. Автомобиль по-прежнему стоял во дворе. Но как объявить столь прекрасному созданию о том, что он желает расстаться с ней? И все потому, что более всего на свете боится разлуки? Впрочем, у Поля уже слипались веки. Если его и подстерегала какая-то опасность, то теперь она показалась ему весьма отдаленной. Изабель перебирала романы на полках, висевших по обе стороны камина.

— Ты там напрасно ищешь мои книги, — сказал он, — посмотри-ка лучше в правом верхнем ящике письменного стола.

— А что ты посоветовал бы мне прочитать в первую очередь?

— Какая разница, — ответил он. — Тебе, должно быть, известно, что все книги, написанные одним автором, похожи друг на друга как две капли воды.

Она обернулась и с удивлением посмотрела на отца.

— Так какого же черта ты продолжаешь писать?

— Мне хочется рассказать людям историю Изабель.

«Споткнувшись о край тротуара при переходе через улицу, я увидел, что у левого ботинка отрывается подошва. И похоже, что этот ботинок уже давно просил каши. Несмотря на то что я старался как можно меньше ходить, моя обувь все же упорно продолжала изнашиваться. Кажется, все идет к тому, что мои единственные ботинки вот-вот выйдут из строя. Возможно, я слишком торопился, и потому мне так не везло. Ведь я не имею привычки вовремя прибивать набойки на обувь. Вначале я решил, что смогу продолжить путь с оторванной наполовину подошвой. И направлялся в сторону сквера Монтолон, где Катерина назначила мне свидание. Но не успел сделать и четырех или пяти шагов, как вдруг эта чертова подошва, державшаяся, что называется, на одной нитке, подвернулась и изогнулась так, словно решила никогда больше не возвращаться на прежнее место. В этот момент я задумался о своей походке, чем мало кто интересуется, как, впрочем, и большинством своих телодвижений. Мне следует говорить об этом в прошедшем времени, потому что вплоть до настоящего времени мало кто изучал человеческие жесты. Теперь же стоит открыть любую газету, как тут же узнаешь о том, что мы не умеем делать ничего из того, чему давно должны были научиться. Нас заново учат дышать, питаться, рожать, читать. Я далек от мысли осуждать кого-либо. Подобные статьи не лишены некоторого интереса, и остается сожалеть лишь об одном: в них вы не прочтете о том, как следует правильно заниматься любовью. Я думаю, что в этой области человеческих отношений еще много белых пятен, потому что там, где нет серьезного подхода к делу, все идет вкривь и вкось. К такому же выводу я мог прийти, анализируя отношения с Катериной: несмотря на большой опыт, я не мог для себя решить, как быть — ухаживать за Катериной по полной программе или ограничиться минимумом? А может быть, остановиться на золотой середине?

И вот с такими мыслями я продолжал двигаться вперед, пока не заметил, что моя ступня опускалась на тротуар не вертикально, а боком, что могло оказаться губительным для ботинок. Я попытался найти выход из столь плачевной ситуации. Но не тут-то было! Ведь я находился не дома, а посреди улицы. Тогда я решил не отрывать ноги при ходьбе, а шаркать подошвой по тротуару, что придавало моей походке весьма странный вид. Ибо на Елисейских Полях как-то не принято ходить на лыжах. Затем я попробовал идти так, словно ничего не произошло. Спотыкаясь на каждом шагу, я чувствовал себя так, словно находился под пыткой. Затем, снова взглянув на подошву, я заметил, что она была если не многослойной, то по крайней мере двойной: первый слой, с которым соприкасался носок, был тонким, а тот, что спешил расстаться с ботинком, намного толще. Вот именно, я выразился точно: он только спешил расстаться, ибо, когда я попытался его оторвать, мне пришлось приложить немало усилий, прежде чем я преуспел в своем начинании. К счастью, я уже почти дошел до Рон-Пуена. Здесь я присел на стул и наконец-то минут через десять избавился с большим трудом от утолщенной части злополучной подошвы. Я уже встал и собрался было продолжить свой путь, как ко мне подошла владелица стула и потребовала десять сантимов. И хотя в моем кармане было чуть больше этой суммы, я подумал, что было бы весьма опрометчиво с моей стороны идти на свидание к Катерине с пустыми руками. Что если сестра моей подружки никуда не пойдет после обеда и решит остаться в однокомнатной квартире, которую они снимали на двоих? У меня в запасе оставалось еще немного времени, к тому же Катерина имела привычку опаздывать на свидание как минимум на полчаса, и потому, как бы мне ни было противно, я решил заглянуть к Софи, чтобы занять немного денег. Было два часа дня, а до ее дома оставался всего какой-то километр.

Я отправился в путь и тут же почувствовал, что одна моя нога обута в ботинок, в то время как вторая ступает по асфальту босиком. Однако я быстро привык к столь странному ощущению. Когда человек попадает в экстремальную ситуацию, то у него словно открывается второе дыхание и подключаются внутренние резервы.

Дойдя до дома, где жила Софи, я нечаянно обнаружил в кармане пиджака все ту же оторванную подметку. Я уже размахнулся, чтобы выкинуть ее в канаву, как в подъезде показалась консьержка. И только в лифте мне удалось наконец избавиться от лоскутка кожи, который причинил мне столько неприятностей. Бросив подошву на пол, я отпихнул ее левой ногой подальше от себя в угол. Мне пришло тогда на ум, что мой жест напоминал прощальный поцелуй.

— Вот так сюрприз, — сказала Софи, — а я вовсе не ждала тебя.

Меня удивили бы ее слова, если они лишний раз не подтверждали бы то, о чем я и так догадывался. Я тут же подумал, что подобные высказывания были в духе Софи. Но я решил промолчать, ибо пришел вовсе не для того, чтобы отпускать критические замечания в ее адрес. Софи расплылась в улыбке. Я изложил цель своего визита. Она потянулась к сумочке:

— Да, конечно, сколько тебе нужно? Вот пять тысяч франков. Ну, присядь же хотя бы на минутку.

Примостившись на стуле напротив внезапно погрустневшей Софи, я понял, что, заглянув к ней, свалял дурака. Ее короткое раздумье сменилось напускной беспечностью.

— Ты пришел вовремя. Представляешь, я условилась с портнихой о примерке, совсем упустив из виду, что сегодня четверг и малышка остается дома.

Она прервала свою речь для того, чтобы, приоткрыв дверь в коридор, позвать: „Жизель! Папа пришел! Беги и поцелуй же его скорее!“ Затем, обернувшись ко мне:

— Я попала в затруднительное положение.

— К чему так расстраиваться? Тебе следует только позвонить портнихе и перенести примерку на другое время.

— У нее нет телефона, а мне необходимо поскорее получить платье, так как я приглашена в субботу на свадьбу.

— Разве ты не можешь отправиться к портнихе вместе с Жизель?

— Что ты! Она живет у черта на куличках. Знаю, ты скажешь, что следует выбирать портниху поближе к дому? Но она хорошо шьет и к тому же недорого берет. И по четвергам Жизель надо обязательно водить на прогулку, чтобы она дышала воздухом.

— И что же ты предлагаешь?

— Погуляй с Жизель. Ведь она так редко видит тебя и будет на седьмом небе от счастья.

Однако я вовсе не был уверен, что Жизель настолько обрадуется прогулке со мной, как утверждала ее мать. Девочка вошла в комнату в самом плохом расположении духа и заявила, что новые туфли, которые она разнашивала дома, натерли ей пятку, и теперь она хотела обуть поскорее старые ботинки. По настоянию матери она на ходу чмокнула меня в щеку. Мне подумалось, что членам нашего семейства хорошо бы передвигаться на роликах — настолько у нас слабые ноги. Но я оставил эти мысли при себе, ибо настал момент сообщить Софи о том, что взятые ранее обязательства не позволяли мне отправиться на прогулку с малышкой.

— И какие же у тебя дела?

— У меня назначена встреча с другом.

— Так погуляйте втроем. Твой друг будет в восторге от Жизель.

Послушать Софи, так можно подумать, что мы живем в мире, где шалости Жизель вызывают всеобщий восторг.

— Я так редко прошу тебя оказать мне услугу.

Мне также нечасто приходилось обращаться за чем-либо к Софи. Похоже, для нее и этого было много. И мне ничего не оставалось, как смириться с обстоятельствами, которые складывались в тот день не в мою пользу.

— Пусть малышка поторопится, — сказал я, — и наденет старые туфли.

В мгновение ока Софи собрала малышку для прогулки. Похоже, что мой приход пришелся весьма кстати, ибо версия о портнихе, с которой нельзя было связаться по телефону, показалась мне неубедительной. Она выпроваживала дочь с такой непривычной для нее лихорадочной поспешностью, что у меня возникло подозрение: если бы я случайно не заглянул к Софи, то бедной крошке пришлось бы коротать послеобеденное время у консьержки. И все же Софи стояла на балконе и смотрела нам вслед до тех пор, пока мы не свернули за угол и я, бросившись к стоянке такси, не взял малышку за руку.

— Мы идем в кино?

— Нет, мы просто погуляем.

Похоже, что малышку разочаровал мой ответ. По-видимому, она не ожидала ничего интересного от поездки на такси. И мне пришлось напустить на себя загадочный вид, чтобы оставить девочке надежду на увлекательное путешествие.

— Обещай, что не расскажешь маме о том, что сегодня увидишь или услышишь.

— Да я и так никогда не делюсь с ней.

С надутыми губками, она была прелестна как никогда. Представляю, как мать твердила ей с утра до ночи, что она похожа на Ширли Темпл или Дину Дурбин, а может быть, еще на какую-то другую смазливую экранную диву, вызывавшую слезы восторга и умиления на глазах провинциальных барышень.

Одни только слабые рассудком люди могут назначать свидания в сквере Монтолон в послеобеденное время. Но уж точно не любовники. Если только кто-то из них не проживает на улице Лафайет с юной сестрой, за нравственностью которой приходится следить денно и нощно. Как раз в то время мы переживали нелегкие времена. Пожив какое-то время в Каннах вместе со знаменитым итальянским дирижером, Аньес влюбилась в хиппи неизвестной национальности и при каждом удобном случае — стоило только старшей сестре отлучиться для озвучивания на телевидении одной из очередных ролей в приключенческом фильме — таскалась с ним по номерам близлежащих гостиниц.

— На что они живут? — спрашивала меня с тревогой в голосе Катерина. — У них нет и сантима за душой, а я не даю им ни франка! Откуда они берут деньги?

В последние дни эта мысль не давала ей покоя. Катерина больше всего опасалась, как бы Аньес не привела этого бродягу в крошечную квартирку, где их покойная мать заставила ее поклясться, что она будет присматривать за младшей сестрой. Сама же Катерина не особенно пеклась о своей добродетели, ибо два или три раза в неделю мы ложились в ту самую кровать, перед которой она дала в свое время матери клятвенное обещание. Но такое мы могли себе позволить лишь в отсутствие Аньес, прекрасно понимая, что малышка предается одновременно с нами тем же плотским утехам. И это обстоятельство отравляло жизнь моей подружки. Она принимала как само собой разумеющееся все, что происходило между нами, но те же действия применительно к сестре расценивала как нечто из ряда вон выходящее. Мне казалось, что Катерина слегка помешалась на этой идее, но мне не было от этого легче, ибо я не мог понять, как и почему в душе моей подружки поселилась безумная ревность, не имевшая ничего общего с ее представлениями о высокой морали.

И вот впервые я опоздал на свидание! Катерина сидела на скамейке с раскрытой дамской сумочкой на коленях, держа в руках театральный бинокль, направленный в сторону углового дома напротив. Она нисколько не смутилась, когда я застал ее за столь унизительным занятием, как слежка. И даже мое появление с незнакомой белокурой девочкой в шотландской юбочке не заставило ее оторваться от бинокля. Со слегка растерянным видом она произнесла:

— Путь свободен. Я тут же переспросил:

— Откуда ты знаешь?

— Она прикрыла жалюзи в своей комнате, предварительно полив герань на подоконнике, что говорит о том, что она нескоро вернется.

Затем, кивнув на Жизель, спросила:

— А это кто?

— Моя дочь. Сегодня четверг, как раз тот день, когда детей отпускают домой, а у ее матери оказались неотложные дела, и мне пришлось взять девчонку с собой. Так что свободен ли путь или нет — теперь это не имеет никакого значения.

— Она прелестна. Сколько тебе лет? — обратилась Катерина к ребенку.

— Десять, — ответила Жизель, — ты можешь одолжить мне бинокль?

Катерина не заставила себя долго упрашивать, а я объяснил, как обращаться с этим оптическим прибором.

— Я не вижу горшков с геранью.

— Ты посмотри выше, на последний этаж.

— Ах, вот они! Очень красивые!

Я плюхнулся на скамейку рядом с Катериной. Залитый солнцем запыленный городской парк навевал болезненную тоску и скуку. У меня было так тяжело на сердце, словно я зашел в больницу навестить приятеля, которому только что сделали операцию. И что же мне делать? Две женщины, большая и малая, словно чокнутые, забыв обо всем на свете, с интересом рассматривали в бинокль стоявшие напротив дома. И самое неприятное заключалось в том, что это занятие настолько захватило их, что они могли, похоже, не прерывать его еще много часов подряд.

— Где ты видишь толстую тетку?

— Сейчас расскажу. Вначале наведи бинокль на верхушку вон того высокого каштана. Затем немного левее, и ты увидишь окно с подоконником, выкрашенным в голубой цвет. Так вот толстуха находится как раз в верхнем окне.

— Получилось! Я вижу ее! Какая же она противная! Возьми бинокль и покажи мне что-нибудь еще.

Катерина наводила бинокль на все предметы подряд, а затем, откинув назад голову, заливалась смехом, не теряя при этом присущей ей чопорности, которая мне всегда претила в ней.

— Что с тобой? — спросила Жизель.

— Это зрелище не для твоих глаз.

— О, прошу тебя, дай мне посмотреть! Я хочу!

Тут я не выдержал и взорвался:

— Жизель, успокоишься ли ты наконец?!

— Зачем такие строгости? — спросила Катерина, отложив в сторону бинокль. — С детьми нельзя так обращаться.

— Я не знаю, как нужно вести себя с ними, — ответил я, — и не желаю этого знать. Но мне известно одно: сегодняшний день потерян.

— Днем больше, днем меньше, какая разница? Если ты станешь слишком дорожить своим временем, то лишь осложнишь себе жизнь и не сделаешь ее более приятной. В конце концов ты можешь оставить Жизель со мной, а сам отправиться в кино. Заберешь свою дочурку на обратном пути. Я присмотрю за ней.

— Нет. Пойдем в кино все вместе.

— Хорошо, я согласна, — крикнула Жизель. — Говорят, что „Океанские глубины“ — хороший фильм. Там гангстеры, погони на автомобилях, бум-бум и трах-тарарах!

— Тебе еще рано смотреть фильмы про бандитов, — решительно заявила Катерина, у которой я и не подозревал ранее столь выраженной склонности к воспитанию детей. — В такую хорошую погоду лучше подышать воздухом.

— Хорошо, будем дышать воздухом, — произнес я, внезапно почувствовав реальный запах городской пыли и воображаемый больничный.

— Мы спустимся на набережную, где продают пернатых. Жизель, тебе нравятся птицы?

— Да, конечно, пойдем быстрее.

И мы отправились в путь. Мне приходилось все время следить за своей походкой, задаваясь вопросом, выдержит ли тоненькая подошва столь большую нагрузку. Во всяком случае, я мог позволить себе не торопиться и, сделав вид, что не доволен прогулкой, тащился за ними метров на двадцать позади. Однако, по-видимому, никому до меня не было дела. Шагавшие впереди Катерина и Жизель болтали без умолку, словно закадычные подружки, и останавливались у каждой витрины. И мне приходилось то и дело замедлять шаг, чтобы не нагнать их. В какой-то момент я вдруг представил себя воспитателем женского лицея, который вывел на прогулку учениц, не отличавшихся друг от друга ни по возрасту, ни по уму. По правде говоря, роль школьного цербера мне вовсе не нравилась, к тому же мои подопечные казались мне дурнушками. И все же вот ту чернявую, что повыше ростом, я уже однажды тискал в пустом классе. Уверен, что она только и мечтала об этом. Что же касалось крошки с длинными белокурыми волосами, то посмотрим, что будет с ней через несколько лет, если меня к тому времени не выгонят из лицея. В тот момент меня больше всего удивляло, с какой пытливой настойчивостью мои школьницы обращали внимание на множество интересных мелочей, которых я никогда не замечал. И, по-видимому, потому, что мне приходилось постоянно быть начеку, чтобы вовремя отразить нападение хищников — моих соседей по клетке. Состав хищных зверей часто менялся: то это был тигр, то медведь, то лев. Но мне всегда надо было держать ухо востро, ибо в любой момент от них можно было ждать чего угодно. Сочиняя историю о пансионе благородных девиц, я не отрывал глаз от покачивавшихся впереди бедер Катерины. Мне показалось, что меня заперли в одной клетке с крупным зверем, и этим опасным хищником мне представлялся зад Катерины.

Проклятая прогулка, и черт бы побрал Софи. Ей удалось всего-навсего за каких-то пять тысяч франков купить мой послеобеденный рай. Если бы не эта злополучная купюра, впрочем, уже разменянная таксистом, я бы в настоящий момент в полумраке спальни наслаждался телом Катерины. Оставив позади рыбный ряд, мы, не торопясь, спустились через Большой рынок к набережной. Жизель подбежала ко мне:

— У тебя найдется тысяча франков? Мы с Катериной хотим купить птичку.

— А что ты скажешь маме?

— Я скажу, что это ты купил, и мама останется довольна. Ведь она все время твердит о том, что ты не делаешь мне никаких подарков.

Как обычно, на набережной было не протолкнуться. Мне не хотелось заглядывать внутрь лавок, и потому я предпочел обойти уличных торговцев, останавливаясь лишь перед теми, кто продавал пакетики с цветочными семенами, при виде которых возникало желание разбить сад где-нибудь за городом. В конце концов мне надоело читать латинские названия растений и, остановившись, я поднял левую ногу, чтобы удостовериться, в каком состоянии пребывал ботинок с оторванной подошвой. Мой носок отделяла от асфальта лишь изрешеченная камешками тоненькая полоска кожи. Кто-то из прохожих задел меня плечом, и я, потеряв равновесие, свалился прямо на выставленные для продажи клетки с птицами. Я еще не поднялся на ноги, как грубияна и след простыл, но зато на меня надвигалась разъяренная продавщица, держа в руках довольно большую клетку, которую я, падая, поломал. Она заявила, что я должен ее купить, так как на нее теперь не найдется покупателя. У владельца этого товара было обостренное чувство справедливости. Расплачиваясь, мне удалось уговорить торговку сделать небольшую скидку. Когда я вышел из лавки с маленьким попугайчиком в высокой клетке, Катерина и Жизель захлопали от радости в ладоши.

— Разве ты не видел, что клетка никуда не годится? — воскликнула девочка.

Как известно, от детей невозможно ничего скрыть.

— Да, она немного помята. И твоя птица будет жить в клетке с гнутыми прутьями, но тут нет ничего плохого. Спроси у Катерины, видит ли она небо у себя в квартире на улице Лафайет через прямую решетку на окнах. Что же до меня, то…

— Прошу тебя, хватит философствовать, — прервала Катерина. — Мне хочется укусить тебя, когда ты прикидываешься разочарованным в жизни великим мыслителем. Если хочешь, могу объяснить, почему у меня появляется такое желание. Все потому, что таким способом ты изливаешь свою желчь, поскольку у тебя не хватает смелости сделать это открыто.

Я не стал затевать спор. И с нелепой клеткой в руках покорно поплелся за воспитанницами пансиона благородных девиц. Катерина была права. Мне действительно надо было как-то освободиться от накопившейся горечи. Однако я вовсе не сердился на Катерину. Мне захотелось выместить злость на Жизели, чтобы через нее добраться до ее матери, просыпавшейся каждое утро в своей промытой хлоркой клетке и принимавшейся тут же беззаботно чирикать, оповещая всех о том, что она бесконечно счастлива в своем придуманном тесном мирке, где хватало всего вдоволь: и сдобных булок, и молитв. Меня угнетало, что лишь ценой своей свободы я смог вывести ее на чистую воду.

Неожиданно я почувствовал себя среди толпы таким одиноким, что хоть криком кричи. Мой внутренний мир, как и все, что меня окружало, никуда не годился, казался уродливым и искривленным, вконец испорченным и разбитым. Впрочем, не прошло и нескольких минут, как я успокоился. Мы перешли на другой берег Сены. В конце концов время не пощадило даже башни собора Парижской Богоматери, что вовсе не мешает туристам восхищаться их красотой и фотографироваться на их фоне.

— Папа, можно я поднимусь на башню вместе с Катериной?

— Пожалуйста, только не кричи так громко.

— А ты не выпустишь мою птичку?

В этот момент я заметил насмешливый взгляд Катерины и уловил в нем нескрываемое торжество. Мерзавка, по-видимому, насмехалась надо мной в душе. За какие такие прегрешения она хотела отыграться на мне? Возможно, я обходился с ней слишком грубо либо наоборот: именно грубости ей как раз и не хватало? Какая глупость! Когда рассуждаешь подобным образом, неизбежно задумываешься о технической стороне вопроса: как долго и сколько раз? Какие мелкие заботы! Неожиданно для себя я принял решение впредь не заниматься любовью с Катериной спустя рукава, как позволял себе до сих пор. Да, теперь мне было ясно, где собака зарыта. Мне следовало бы поменьше заниматься телом Катерины, а больше внимания уделять ее душе. Эта женщина вовсе не такая простушка, как мне показалось вначале. Она способна на глубокие чувства и переживания. Почему я был до сих пор слеп и глух, скуп на ласку и думал только об удовлетворении собственного желания? Стоя у собора Парижской Богоматери с большой пустой клеткой в душе и маленькой в руках, в которой прыгал довольно невзрачный попугайчик, я понял, что так дальше продолжаться не может.

Прежде всего мне следовало бы сохранить то, что у меня уже было: близких людей не бывает слишком много. Каждый из них — и любовница, и жена, и дочь — получит часть моей души. Я только что проклинал Софи, а теперь благословлял — можно сказать — перед самим Всевышним, ибо вовсе не случайно я принимал столь великое решение, стоя перед знаменитым на весь мир собором, где Божья милость снизошла на самого Клоделя. Я передам малышку в руки матери после того, как провожу Катерину до улицы Лафайет. И останусь у Софи на обед. Можно порой и поступиться своими принципами, — подумал я. Как это я раньше не понимал, что жертвенность облагораживает душу? Я покажу Софи, в какой обуви я прогуливался с дочерью. Она купит мне новые ботинки. И все у меня пойдет как по маслу!»

«Залитая солнцем стена напротив» — так называлась книга, которую захлопнула Изабель, заметив наконец, что дочитывала ее почти впотемках. Она зажгла ночник у кровати. В здешних краях сумерки наступали рано в сентябре. Впрочем, в тот вечер стемнело быстро еще и потому, что небо заволокли тучи, предвещая близкую грозу, чьи раскаты уже начали сотрясать воздух. Изабель подошла к окну, чтобы прикрыть его. Она вздрогнула от внезапного порыва холодного ветра, так как была только в лифчике и трусиках. Ее охватила дрожь. Пощупав под мышкой припухлость, образовавшуюся после укуса комара, она снова легла в постель.

Из всего только что прочитанного девушку особенно удивило то, с каким упорством автор стремился унизить себя в глазах читателя, пытаясь выдать за комедию свою жизненную драму, узкие рамки которой были ему хорошо известны, но он старался еще больше их сузить, наступая на горло собственной песне и обрубая крылья благим порывам своей души. Кстати, о крыльях: почему же он остановил свой выбор на попугае? Она не сомневалась, что в книге речь шла о красном попугае «кардинал», обладавшим ярко-красным оперением и крупным клювом. К тому же, в то время ей было не десять, а семь или восемь лет. Она вспомнила, как он купил эту заморскую птицу во время их совместной прогулки с долговязой девицей, с которой ей довелось еще раз или два видеться, о чем отец просил ее ни в коем случае не говорить матери. И конечно, она не могла не поделиться с матерью. Ей вспомнилось, как мать в каком-то почти радостном возбуждении засыпала ее вопросами: «Как она выглядит? Как ты считаешь, она красивая или нет? Где живет?» И спустя несколько дней: «Ничего особенного, какая-то актрисочка. Только и всего». Изабель сохранила в памяти этот эпизод именно из-за нового для нее слова «актрисочка», которое она впервые услышала, почему-то сразу поняв его смысл. В ее сознании оно ассоциировалось со словом «зануда», произносимым отцом во время бурных семейных сцен, заканчивавшихся, как правило, хлопаньем входной двери и слезами матери. Она предполагала, хотя и не была в этом уверена, что Соня ходила выяснять отношения к той женщине, чье настоящее имя было не Катерина, а Алина; и проживала она в действительности как раз напротив сквера Батиньоль. Такой поступок вполне отвечал характеру матери.

Следует сказать, что нет ничего более досадного, чем иметь среди членов своей семьи хотя бы одного писателя. Прочитав книгу, Изабель сделала для себя весьма неприятное открытие: оказывается, у нее было довольно насыщенное событиями и не очень-то веселое прошлое, о чем она до сих пор и не догадывалась. Возможно, ее прошлое было гораздо богаче событиями, чем она думала, ибо, несмотря на все усилия, она так и не смогла вспомнить ни эпизод с помятой клеткой, ни подъем на башню собора Парижской Богоматери. Возможно, это было вымыслом автора. И все же прочитанное настолько взволновало ее, что она погрузилась в воспоминания.

Еще вчера на пляже, несмотря на некоторое душевное смятение, девушка радовалась единению с природой, и звучавшая в ее душе музыка сливалась со звуками, заполнявшими все окружавшее ее пространство. В эти последние августовские дни ей казалось, что весь мир кружится вокруг нее, будто она сидит на ярмарочной карусели. И все же беспечная и легкомысленная Изабель никак не могла отделаться от чувства какой-то смутной тревоги. И теперь, пребывая в полной тишине, нарушаемой лишь отдаленными раскатами грома, она поняла, насколько бездумную жизнь она вела на протяжении последних месяцев. В сущности, ей было все равно, как выглядел ее партнер, — она отдавалась ему лишь потому, что так делали все молодые люди вокруг. Она торопилась познать все радости жизни, как приглашенный на костюмированный бал, который не интересуется, что скрывается под маской — красота или уродство, чтобы не омрачать себе праздник.

— Можно войти?

Она нехотя натянула на себя простыню, словно задавалась вопросом, кто же это мог быть.

— Да.

Поль вошел в комнату со стороны веранды, и его фигура, заполнившая собой весь проем узкой двери, казалась слишком грузной. Неужели ему удастся протиснуться в дверь? Как ни странно, он смог. И все же, глядя на отца снизу вверх, она подумала, что по сравнению с ней он похож на Гулливера в стране лилипутов. Однако этот великан был подчеркнуто вежлив и предупредителен и с осторожностью двигался по комнате, чтобы ненароком ничего не задеть и не раздавить. Наконец он присел на краешек кровати. И тут же заметил книгу, лежавшую сверху на простыне.

— А! «Солнце…» — произнес он с усмешкой.

Взяв роман в руки, он открыл наугад; в течение пяти минут он, казалось, с головой погрузился в чтение, затем стал перелистывать страницы, проводя по ним указательным пальцем, словно хотел измерить толщину книги.

— Какое чувство испытывает писатель, перечитывая свое творение?

Он положил книгу на прежнее место:

— Удивление. Порой чтение может доставить удовольствие, но чаще всего испытываешь досаду. О! И тогда клянешься, что никогда больше не сядешь за письменный стол; в любом случае написанная тобой когда-то книга вызывает некоторую неприязнь и отвращение. И приходится себя убеждать: теперь ты сочинил бы ее совсем по-другому. Тебе понравилось?

— Очень. Я уже прочитала полкниги. И этого уже достаточно, чтобы попросить у тебя прощение.

— За что?

— За все неприятности, которые я доставила тебе.

Он только пожал плечами:

— Ты тут ни при чем. Эта история давно мохом поросла; к тому же в ней много надуманного. Если ты решишь узнать подробности, то теперь, по прошествии почти целого десятка лет, мне будет, возможно, трудно отделить правду от вымысла.

— Неужели Алина и в самом деле была не в себе?

— Какая Алина?

— Если хочешь, Катерина.

— Постой! А ведь ты права: ее действительно звали Алиной! Нет, не думаю, что она была не в своем уме. Надо сказать, что спустя несколько лет она покончила жизнь самоубийством, но это ни о чем не говорит. Она была независимой женщиной, или же ей хотелось таковой казаться из-за того, что однажды она приняла неосторожное решение быть свободной от каких бы то ни было привязанностей. В один прекрасный день, поняв, что я вошел в ее жизнь, Алина бросила меня, что стало своеобразной формой капитуляции, еще более глупой, чем проявление страсти. Я приходил к ней раз десять и барабанил кулаком в дверь, едва не разбив ее в щепки, но, по-видимому, она скорее выбросилась бы из окна, чем впустила бы меня в дом. Однако в книге об этом не написано ни слова. Я пошел другим путем.

— Скажи, разве это честно — для писателя — подтасовывать факты и подменять одни события другими?

— Совершенно верно, но в жизни такое происходит на каждом шагу. И писатель, давая волю своему воображению, в действительности более близок к истине, чем кто-либо другой.

Он взглянул на Изабель, вытянувшуюся перед ним во весь рост на кровати, положив руки за голову. Ему было приятно смотреть на ее стройное тело, едва прикрытое простыней. И он невольно поймал себя на мысли, что больше всего на свете ему хотелось прижаться губами к золотистому облачку в изгибе подмышки. Полю вдруг показалось, что стоило бы ему рискнуть, и он не будет отвергнут. Такая нежная и чувственная, она будет не в силах оттолкнуть его. Теперь он был в этом уверен. Она и не догадывалась, что творилось в его душе, так как ничего подобного ей и в голову не могло прийти.

От порыва ветра дрогнули ставни.

— Я думал сегодня вечером пойти с тобой к соседям в гости. Придется перенести наш визит на завтра. Я скажу, что ты испугалась грозы.

Изабель удивлялась странным обычаям, установившимся в этом забытом богом краю. С ними было трудно не считаться, если в деревушке, куда не заезжал даже случайный автомобилист, оставалось всего-то четверо жителей. И они были вынуждены держаться вместе на случай болезни или во имя каких-то общих дел, из которых складывалась повседневная деревенская жизнь. Бернар рассказывал после прошлогодней поездки в Исландию, что местные водители при встрече останавливались и обменивались информацией о всех ухабах и рытвинах, повстречавшихся на дороге. И только после того, как каждый предлагал другому сигарету и убеждался в том, что у того все было в порядке с бензином, они расходились по кабинам своих вездеходов. «Вот мы и в Исландии, — подумала Изабель, — и у нас началась долгая зимняя ночь. Я даже не знаю, который сейчас час. А за окном бушует гроза».

Впереди у нее было столько времени, что его хватило бы, чтобы дойти до Северного полюса, возвратиться обратно и окунуть ладони в горячий источник недалеко от Рейкьявика. А между тем отца уже и след простыл. Он внезапно появился и тут же поспешно удалился. Теперь всегда будет так: внезапные приходы и уходы отца, и какая-то смутная тяжесть на душе, хотя и не совсем давящая, но все же тревожная. Словно после того, как если она долго смотрела бы на ярко освещенный предмет и он отпечатался бы в ее сознании. Изабель, прикрыв веки, видела перед собой лицо отца со слегка отяжелевшим подбородком и двумя глубокими похожими на шрамы морщинами, с кривившимися в усмешке чувственными губами, и его жесткую и короткую шевелюру цвета грязной соломы. Ей было слышно, как он хозяйничал внизу, на первом этаже, громко хлопая створками шкафов. «Надо помочь ему!»

Она натянула на себя вельветовые брюки и черный свитер. Затем прошла в ванную комнату, где причесала волосы и помыла руки. Рассматривая себя в зеркале под ярким освещением лампы дневного света, она ужаснулась осунувшемуся лицу, на котором можно было запросто прочитать все тайные мысли, бродившие в ее голове, словно отделенной от тела глухим воротом черного свитера. Впервые за долгое время ей вспомнилось, с каким удовольствием Бернар водил указательным пальцем по ее лицу, как бы запоминая на всю жизнь. Этот жест не походил на ласку, а скорее на тщательное исследование лица: ямочек на подбородке, губ, как ей казалось, не похожих одна на другую, крыльев носа, тонких век. «На твое лицо приятно смотреть, — повторял он, — но еще приятнее прикасаться к нему. Если я ослепну вдруг, то буду всегда помнить о том, как ты прекрасна, и, возможно, ты станешь еще прекраснее в будущем». «Не надо нажимать, — говорил он, — а лишь слегка прикасаться. Когда слишком крепко что-то сжимаешь, то ничего не чувствуешь». Порой он покрывал ее губы столь нежными поцелуями, что она не ощущала его прикосновения, а словно знакомилась с очертанием собственных губ. И, почувствовав всю власть своей красоты, она торопилась поделиться с ним своим богатством. И тогда ей казалось, что ее тело превращалось в драгоценную вещь, созданную для принесения в дар любимому человеку, чтобы тот мог с яростью обладать ею.

Часы пробили только восемь часов вечера, а за окном уже было темно, хоть глаз выколи. Несмотря на сентябрьское тепло, уже запахло осенью. Наступала пора разводить огонь в камине, готовить омлеты и варить варенье. Лицо Изабель, только что отражавшее душевное смятение, снова обрело привычную мину избалованного и шаловливого ребенка. Она погасила свет и пустилась бегом по коридору к лестнице, ведущей на первый этаж.

— Ничего без меня не делай! — крикнула она.

— Что? Что случилось? Я развел огонь.

— Напрасно, я хочу все хозяйство взять в свои руки. Надеюсь, ты не выпил?

— Ничуть.

— Я налью тебе сама.

«Прекрасно, — подумал он, — если я заболею циррозом печени, то единственным утешением для меня станет мысль о том, что я обязан болезнью прелестным ручкам Изабель».

— Тебе хочется поиграть в домашнюю хозяйку? Вот новость, которая обрадует матушку.

— Держи стакан и садись в кресло. Я сейчас принесу лед. Если позвонит мама, скажи, что я занята. Пусть позвонит в другой день.

— Тут почти нечего делать.

Она подняла вверх указательный палец, совсем так, как это делала Соня:

— Всегда найдется, чем заняться в доме.

И от смеха согнулась пополам.

— Ты часом не рехнулась?

— Конечно, а что тут такого? О сумасшедших написано немало книг, но никто не знает в точности, чем они больны.

И, продолжая смеяться, она скрылась на кухне. Натянув через голову фартук, она открыла холодильник. Сначала надо взять лед, затем вынуть еду для собаки, потом заправку для салата, картошку, которую следует пожарить. И этот странный ритуал она будет повторять дважды в день, в то время как можно было бы перекусить на ходу из консервной банки.

— Ты все нашла? — спросил Поль.

— Еще бы! Ты думаешь, что я не справлюсь? Еще совсем крохой я сидела на кухне, наблюдая за мамой. И вот однажды поняла, что могу делать то же, что и она, и только потому, что смотрела, как она хлопочет по хозяйству.

— Неужели тебя это интересовало?

— Не думаю, что домашнее хозяйство было моим призванием.

Она поставила на столик ведерко со льдом:

— Вчера ты назвал меня цыганкой. А я и есть цыганка. Мне кажется, что мы делаем слишком много ненужных жестов.

— А что ты понимаешь под нужными?

— Те, что доставляют удовольствие. Тут необходимо уметь тоже делать правильный выбор, что бывает порой совсем не простым делом.

— Ты права, можно и ошибиться.

Они уселись за стол. И начался хоровод тарелок, которые Изабель старалась как можно быстрее менять, так как считала совместное пребывание за обеденным столом нелепой привычкой, когда надо было набивать рот какими-то продуктами, затем разжевывать и глотать бесформенную и потерявшую всякий вкус массу. Говорить за едой почти невозможно, а руки постоянно заняты. Если внимательно приглядеться к сидящим напротив людям, то можно заметить, что у них частенько прилипает к губам петрушка или рот вымазан маслом, которое они забывают порой промокнуть салфеткой. И вот подобное действие настолько полюбилось людям, что превратилось в некий изо дня в день повторявшийся ритуал, символизировавший семейную жизнь, или же — что еще хуже — в пышную церемонию с соблюдением табеля о рангах, в то время как здравый смысл подсказывает, что человеку лучше было бы удовлетворять свои потребности в еде подальше от посторонних глаз.

Она вспомнила, как в детстве ее необычайным образом раздражали совместные приемы пищи, которые ей хотелось назвать проявлением бесстыдства со стороны матери.

— Дорогая, ты не хочешь гузку? На, съешь.

И перед ее носом тут же появлялась лоснившаяся жиром облизанная матерью вилка, на кончике которой дрожал какой-то бесформенный кусок. И окончательно ее доконали бесконечные материнские возгласы: «Ну, скорее попробуй». Однако больше всего ей претила бесконечная болтовня матери. «Сегодня утром мне встретилась мадам Дерира. Она могла бы с тобой заниматься упражнениями у балетного станка каждый вечер с шести часов». «Бедная мамочка! Когда она нарезала салат, мне порой казалось, что она похожа на козу, настолько ее губы были поджаты, но это не мешало ей заботиться о том, чтобы я научилась широко раздвигать ноги. И эта коза, дававшая советы, как держать под прямым углом коленки, напоминала Алису в Стране чудес».

За ужином Поль сидел с таким же отсутствовавшим видом, как и его дочь. Немного отодвинув стул, он задумчиво склонился над тарелкой. Казалось, он размышлял о чем-то своем, не замечая присутствия Изабель. Перестав наблюдать за дочерью, он не забыл о ней, но его мысли занимали отнюдь не проблемы воспитания, чем совсем недавно он пробовал было интересоваться. Поведение Изабель сбивало его с толку, в особенности доверчивая покорность, казавшаяся ему несколько подозрительной, поскольку она не вязалась с его прежними представлениями о дочери. В полном смятении чувств, он уже был готов видеть в ней какое-то особенное и совершенное существо. С трудом он пытался избавиться от этого наваждения. Поль вспомнил, как однажды его заела тоска, а может быть, опостылело одиночество, и он, в порыве внезапно нахлынувших отцовских чувств, безуспешно пытался вовлечь ее в свою игру. Это произошло в тот день, когда он поджидал Изабель у дверей лицея. Надо сказать, что подобная инициатива была заранее обречена на провал. Забыв о том, что его внешность вполне соответствовала папаше тринадцатилетней девочки, он испугался, что его могут принять за извращенца, сексуального маньяка или эксгибициониста. И в самом деле он вполне мог сойти за него. Он не сознавал, что проводит параллель со своим собственным отрочеством. Болезненное чувство неуверенности и страха из-за брошенного на него, как ему казалось, сурового взгляда случайного прохожего было ему знакомо еще с тех времен, когда, будучи лицеистом, он поджидал свою подружку у колледжа, где учились девочки. И в своей взрослой жизни, став отцом поневоле и донжуаном по призванию, его преследовали те же мысли, когда он ждал дочь после занятий. Поль вспомнил, как во время очередного визита к Соне ему довелось присутствовать при купании малышки. Он до сих пор не забыл о смущении, какое охватило его, когда он увидел розовую щелку, показавшуюся ему непропорционально большой по сравнению с крошечным тельцем. Невольно связав это воспоминание с сидевшей напротив дочерью, он побледнел. Казалось, все подталкивало его к тому, чтобы он взялся исполнять роль мечтавшего о кровосмешении отца. Эту нашептанную каким-то таинственным идущим из глубины веков голосом, возможно, еще задолго до рождения Изабель он вовсе не намеревался играть до конца.

Желание всегда окутано загадочной дымкой. Слово «кровосмешение» для Поля было лишено всякого смысла, ибо с самого начала он, сомневаясь в отцовстве, не считал этого ребенка своим. Однако больше всего его смущало то обстоятельство, что он не признавал дочь еще и потому, что словно тяжелой цепью она навсегда приковывала его к Соне. И в то же время он желал ее еще и потому, чтобы, похоже, отомстить жене. И не важно теперь, были его сомнения обоснованными или нет, но он никогда не сможет считать Изабель своей дочерью. Дети должны жить с родителями, и только тогда к ним можно испытывать какие-то родственные чувства. Хорошо разбираясь в судебной хронике, Поль был не далек от мысли, что похищение детей, совершаемое после развода, независимо от того, сопровождалось оно убийством или нет, имело двойную подоплеку. Ему не надо было никого убивать, но волею судьбы случилось так, что он должен был по меньшей мере совершить что-то вроде похищения.

Пока Изабель убирала посуду со стола, он вспомнил о принятом утром решении. Полю показалось, что еще не поздно претворить его в жизнь. И тут, как и накануне, зазвонил телефон. «Изабель? Она занята и просила тебе передать, что не может подойти к телефону. Нет, нет, это вовсе не шутка. Сейчас я попробую позвать ее».

Ему показалось, что он слышал голос, доносившийся из другого мира. Соня говорила ему о том, как она проводила время. Вот и сегодня после обеда она ходила в кино вместе с Денизой. «Нет, она не парикмахерша. Она работает в казино». Ему до этого не было никакого дела. Он спешил и потому прервал болтовню Сони.

— Сожалею, но мне необходимо выехать в Париж по очень срочному делу. Когда? Чем раньше, тем лучше. Недели на две. Так что мне придется привезти малышку обратно.

Вернувшись с кухни, Изабель сидела, поджав ноги, в кресле рядом с отцом. Ее лицо помрачнело, а губы недовольно скривились. Трубка долго гудела ненавистным ему гнусавым голосом Сони, говорившей о том, что подобная новость не была для нее в радость.

— Ладно, посмотрим, — сказал он, — не знаю, смогу ли я решить все по телефону. У меня в запасе имеется еще пара дней, а там посмотрим. Передаю трубку Изабель.

Как и накануне, он уступил ей место. Изабель говорила с матерью по-французски, рассказав вначале о том, как прошел день, потом про собаку, затем про поездку к Роберу и про то, что она приготовила на обед. Он едва сдержался, чтобы не крикнуть: «Прошу тебя, говори по-румынски! И впредь при мне выражайся только на румынском языке!»

Было видно, что она лжет, говоря как будто бы правду. Так, Робер в жизни был совсем не таким, каким она описывала его матери, впрочем, так же как и пес. Словно для нее существовало два совершенно разных Робера и два пса, не похожих друг на друга. Он вдруг почувствовал себя счастливым оттого, что ему открылось истинное лицо дочери. Но насколько? И какая истина скрывалась под этой маской? «Например, возможно, она по-своему любит меня. А если я скажу, что всегда желал ее, а полюбил лишь сегодня утром. Какова будет ее реакция, если я вдруг расколюсь и раскрою свою душу? С какой стороны ни глянь, какая-то ерунда получается. Нет, не буду откровенничать с ней. Пусть все остается как есть. Ведь до сих пор я держал ситуацию под контролем. Не раз в жизни мне приходилось отказываться от того, что было дорого мне». И тут он пожалел, что не был импотентом. Вот, что решило бы все его проблемы. Однако сегодняшнее утро показало, что он не должен был строить иллюзий на сей счет.

Между делом, он отметил про себя, что год или два назад в нем словно что-то надломилось. Ему больше не хотелось оглядывать с головы до ног каждую встречную женщину на улице. Он смотрел лишь на тех, с кем ему по необходимости приходилось иметь дело, как бы со стороны наблюдая, как в их отношениях появлялся легкий холодок равнодушия. Он воспринимал женщин лишь с близкого расстояния. В его глазах померк окружавший их ореол, который прежде так волновал его воображение. Ему казалось, что женщины утратили свое былое обаяние и дар обольщения. На языке пилотов это называется сужением радиуса действия. Однако в настоящий момент он почувствовал, как, словно после зимней спячки, проснулись все забытые инстинкты. Изабель положила трубку. На расстоянии пяти шагов она была так близка к нему, как если он прижимал бы ее к своей груди. Ему вовсе не надо было смотреть на нее, чтобы догадаться, что она сердита и немного растеряна. И он знал почему. Поломавшись вначале из чувства противоречия, она нашла затем в его доме пристанище, где могла спрятаться от матери, приятелей, себя самой. Возможно, она сказала себе: «Здесь я смогу как следует поразмышлять над прошлой жизнью и понять, что в ней является главным, а что — второстепенным. А потом я смогу уехать». Должно быть, именно об этом она подумала в первую очередь. А что, если в ее голове бродили какие-то другие мысли?

— Тебе действительно надо ехать в Париж? — спросила она.

— Я еще не совсем уверен. Ты огорчена?

Она скривилась:

— Скажешь еще! И я узнаю об этом именно в тот день, когда мне удалось наконец вызвать твою ревность.

— Хорошо, — произнес он, рассмеявшись, — так, значит, ты решила во что бы то ни стало обольстить меня? Мне это больше нравится. Теперь мне остается только устоять перед твоими чарами.

Где-то в глубине души он был даже доволен. Придумав наугад историю с поездкой, он посчитал, что принял мудрое решение. И теперь — что называется с чистой совестью — пожинал плоды. И все же он не смог бы ответить даже самому себе, насколько благородными были мотивы, побудившие его принять такое решение.

— Если я тебе нужен, — произнес он, — то я не уеду.

— Да, ты нужен мне. Я хочу говорить с тобой, видеть тебя, даже если ты снова приревнуешь меня.

— Ну, ты можешь выложить мне все как на духу прямо сейчас.

— Для того, чтобы ты тут же отправился в Париж? И не рассчитывай! Тебе понадобится не один день, чтобы выслушать мою исповедь.

Он прилег на диван, положив под голову подушку:

— Отправляясь в далекое путешествие, необходимо подумать об удобствах. Когда я выбираюсь в Париж, то всегда беру билет в купе на двоих.

— Значит, найдется местечко и для меня?

— Конечно. Можешь подниматься в вагон.

Она присела на край дивана, зажав между коленками сложенные вместе ладони.

— Прекрасно, мы отправляемся, — сказал Поль. — Позвони-ка бармену и сделай заказ. Ты ведь знаешь мои вкусы и пристрастия.

Она направилась к буфету, затем вернулась к дивану, подталкивая впереди себя столик на колесиках, положив сверху сигареты и поставив пепельницу. Затем села на прежнее место. Зная, что за этим могло последовать, Поль продолжил игру.

— Удивительно, — сказал он, — как с появлением электричества ускорилось движение на железной дороге.

Наконец он решился:

— Как его зовут?

— Его звали Бернар.

— И что же, он умер?

— Нет, мы разошлись, и, по правде говоря, я до сих пор не знаю почему.

Она пустилась в пространные объяснения, почему не жалела о том, что они расстались. На нем не сошелся свет клином. Парней ей хватало с избытком. Они только и делали, что крутились вокруг нее. Мир представлялся ей наполненным самыми головокружительными возможностями.

— Понимаешь, я начала жить.

— Понимаю.

Она познакомилась с Бернаром, когда ей едва исполнилось пятнадцать лет.

— Но я выглядела старше своего возраста.

— Не оправдывайся, а лучше продолжай.

Они встретились на курсах актерского мастерства, куда ее устроила мать. «Эта стерва, — со злостью подумал Поль, — с ее навязчивой идеей сделать из дочери кинозвезду, о чем она постоянно твердит, способна держать дочь за ноги перед каким-нибудь спустившим штаны кинорежиссером — лишь бы осуществить свою мечту». Его снова охватил гнев, который он испытывал всякий раз, когда речь заходила о продажной любви. Рассказ Изабель все же должен был бы настроить его на миролюбивый лад. Если верить ее словам, Бернар был человеком мягким, молчаливым и почти лишенным индивидуальности.

— Знаешь, он был не из тех парней, кто срывает с неба звезды и готов в любой момент бросить вызов судьбе. Он выгодно отличался от других тем, что оказывался под рукой в нужный момент и был всегда готов распахнуть перед тобой дверь, угостить пивом, помочь отрепетировать какую-нибудь сценку. Его было почти не слышно, когда он читал наизусть. Он никогда не рассказывал о себе, и в конце концов учащимся курсов захотелось узнать, откуда он родом. Вопросы посыпались со всех сторон. И я также решила расспросить его о том о сем. Из путаных и невразумительных ответов Бернара я сделала вывод, что он еще не сформировался как личность. Тогда я решила повнимательнее приглядеться к лицу и рукам молодого человека: возможно, они откроют мне, что можно ожидать от него в будущем. И вот тогда-то я заметила, что он хорош собой.

«Какой ловкач! — подумал про себя Поль. — Не человек, а какая-то молчаливая и послушная тень; если бы мне удавалось порой промолчать! Да он навесил ей лапшу на уши и обвел вокруг пальца! Вроде огромного пса, про которого все говорили, что он и мухи не обидит, в то время как в один прекрасный день он перегрыз горло спящему в колыбели младенцу».

— Да, он был красивым парнем, — продолжала Изабель. — Следует отметить, что он вел себя так, словно не догадывался об этом или же это было ему глубоко безразличным. Он жил с матерью, работавшей билетершей в кино. Получив стипендию, он смог продолжить обучение и сдать на степень бакалавра, после чего поступил на курсы, решив стать актером, что не помешало ему мечтать о получении какой-нибудь второстепенной роли в кино или в театре, чтобы помочь матери сводить концы с концами. Мы подружились. Он провожал меня до самых дверей дома, и мама изредка приглашала его на обед. Вечерами он обнимал меня за плечи, а в холодные дни одалживал свою куртку, чтобы я не простудилась. Рядом с ним я чувствовала себя как за каменной стеной. Мне лишь казалось удивительным, что он не приставал с поцелуями, как другие парни, а только чмокал в щеку на прощание. И все.

Однажды он сказал: «Я приглашаю тебя на ужин». В тот вечер у нас не было занятий, и мне пришлось придумать для мамы уже не помню какую историю, чтобы оправдать свое позднее возвращение с курсов. Мать Бернара никогда не ужинала дома, довольствуясь бутербродом, который съедала в перерыве между двумя фильмами. А возвращалась она не раньше двух часов ночи. Вот и все.

— Что?

— Конец первой части.

Полю захотелось узнать всю историю до конца.

— Начнем с того, что ужина не было. Мы просто о нем забыли. Бернар показал мне свою комнату, книги, рисунки. Он хорошо рисовал.

— И не включил музыку?

— Нет, музыки не было. Нам и так было хорошо вдвоем. Не прошло и четверти часа, как он продемонстрировал все, что могло показаться мне интересным. Затем он с самым невинным видом предложил мне раздеться. Я сняла одежду и легла перед ним на кровать. Он долго сидел рядом и смотрел на меня, время от времени повторяя, что я прекрасна, затем положил мне голову на грудь. Ну и что ты еще хочешь, чтобы я рассказала?

— О, ничего! Тебе было хорошо?

— Да, сразу же.

— Тебе повезло.

А про себя он подумал: «Ничего удивительного с такой матерью, как твоя. Похоже, что наследственность сыграла определяющую роль в этой истории».

— Ты даже не можешь себе представить, — продолжила Изабель, сомкнув ладони, — какой это был замечательный любовник. Он не сводил с меня глаз и думал только о том, как доставить мне еще большее удовольствие. Я была от него без ума и пребывала в таком возбужденном состоянии, что первое время не могла ночью сомкнуть глаз, засыпая только под утро коротким, полным видениями сном. А за обедом клевала носом в тарелку. Мама, почувствовав неладное, послала меня к врачу. Мне было хорошо, и я была счастлива.

— Ты распевала арию Луизы.

— Какой Луизы?

— Из оперы, помнишь: «С того самого дня, когда я отдалась тебе!»

Она пожала плечами. Ее нисколько не удивили насмешки отца, ибо она понимала, что он изо всех сил пытался скрыть свое плохое настроение.

— И так продолжалось целый год.

— И что же в конечном счете произошло?

— То, что я никак не ожидала от себя самой. Но мне трудно говорить об этом…

— Выкладывай же все до конца.

— Мне понравилось заниматься любовью ради удовольствия, которое я получала, что стало для меня настоящим открытием. Ведь я думала вначале, что испытывала блаженство из-за любви к Бернару.

— А все оказалось гораздо проще.

— Вот именно. Вначале мне никто не был нужен, кроме него. А немного погодя мне в голову пришла одна мысль… Я могла бы даже указать день, час и место, когда я подумала о том, что удовольствие можно получить всякий раз, когда захочешь, и для этого есть множество способов.

— Ты превратилась в нимфоманку.

— Ты можешь называть это как угодно, — сказала она. — Мне ничуть не стыдно, ибо я не могла справиться с собой.

— И Бернар в конце концов догадался.

— Возможно. Я продолжала встречаться с ним, но в моей жизни были и другие парни. И постепенно нашей близости, длившейся к тому времени полгода, пришел конец. Нас разлучили приятели и подружки, кочевавшие из одной компании в другую, которые то и дело сколачивались и снова разваливались, а мы с Бернаром виделись все реже и реже. Я не испытывала к нему былой привязанности. И все же у нас все было прекрасно, когда мы встречались. Но мне было хорошо и с другими парнями. В августе прошлого года он уехал в Исландию, где проходили съемки фильма, в котором ему наконец дали какую-то достаточно заметную роль. По возвращении он приехал в Сент-Трофим. Я встретилась с ним раза два или три. Затем он улетел в Париж.

— Он нашел, что ты изменилась?

— Вот его слова: «Когда я был в Исландии, то часто вспоминал о тебе. Теперь же мне кажется, что ты осталась в Париже. И я уезжаю туда, где ты пребываешь душой». С тех пор я больше не видела его. И думаю, что теперь это уже и не так важно.

— И ты снова думаешь о нем?

— Нет, это не так.

Она легла рядом с Полем:

— Ты можешь немного подвинуться? Положи руку мне под голову.

Ей пришлось вытянуть правую ногу вперед, чтобы не упасть с узкого дивана. Она едва не придавила Поля своим телом, а губы ее почти касались его уха. Потому-то она и понизила голос.

— В этом году он не выезжал на побережье. А я не могла не приехать. Мне показалось, что моя жизнь ничуть не изменилась. А потом произошел тот досадный эпизод, в сущности, довольно мерзкий… И я вспомнила Бернара. Однако вовсе не потому, что сожалела о чем-то. Мне было грустно потому, что я никогда уже не буду такой, какой меня знал Бернар. Ты понимаешь?

— Мне кажется, что понимаю.

Лежа на спине, он рассматривал тонкую трещинку на потолке, которую раньше никогда не замечал. Боясь ненароком коснуться губ Изабель, он рассуждал, глядя в потолок.

— Никто не может с полной уверенностью утверждать, — произнес он, — что понимает женщин. Они занимали много места в моей жизни, но я не могу сказать, что хорошо знаю их. Прекрасно, что ты размышляешь над тем, что произошло. Это поможет избежать ошибок в будущем. Но плохо то, что ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Твой возраст имеет замечательное преимущество перед старостью: что бы ты ни натворила, ты не совершишь ничего такого, чего нельзя было бы исправить!

— А Бернар?

— Думай о нем как можно меньше и только в том случае, если вдруг захочешь сравнить его с тем, кто еще встретится на твоем жизненном пути. Скажу тебе положа руку на сердце: с Бернаром все кончено. У вас ничего уже не получится, если завтра вы вдруг захотите начать все с нуля. По той простой причине, что время вашей любви ушло безвозвратно. И между вами не останется больше ничего, кроме взаимных упреков. Поверь мне: я тысячу раз убеждался в этом на собственном опыте. Как это ни банально звучит, но любовь невозможно вернуть. Тебе могут показаться странными мои слова: неверность убивает любовь. С любимыми не расстаются. Любая разлука приводит к потере, так же как и измена.

— Ты действительно так думаешь?

— Да. Ты находишь, что это не вписывается в рамки твоих представлений обо мне? Можешь мне верить на слово — за свою долгую жизнь я совершил немало ошибок. И теперь уж точно знаю, что нельзя одним выстрелом убить двух зайцев. Возможно, будущее рисовалось тебе чередой приятных увлечений, не связанных между собой и ни к чему не обязывавших? Однако не все зависит от тебя самой, в чем ты уже успела убедиться. Ты выстояла потому, что слишком молодая, и все же ты ощущаешь в душе какой-то надлом.

— И как же мне жить дальше?

— Ты должна сделать свой выбор. Я ничем не могу тебе помочь. Мне можно довольствоваться лишь ролью утешителя, когда тебе захочется поплакаться в чью-то жилетку.

— А ты хочешь меня утешить?

Он крепко обнял ее:

— Ради бога! Сколько угодно, хотя бы до утра. Представь себе, что я влюблен в тебя.

— И ты будешь хранить мне верность?

Он рассмеялся:

— Конечно. Но я не вижу в этом большой надобности.

«У нее по-детски нежные и пухлые губы», — подумал Поль, заметив, что она уже сладко дремлет на его плече.

«Досадно, что состояние эйфории, в которой пребывает человек в момент истины, длится совсем недолго. Банальная мысль о тщетности бытия сразу приходит в голову, стоит только задуматься о том, какая тягостная пустота заполняет нашу повседневную жизнь. И сколько я ни взывал к Небесам, никто не пришел мне на помощь в ту минуту, когда Софи предложила надеть войлочные тапочки, чтобы пройти в столовую. И если она пребывала в дурном расположении духа, то мне не оставалось ничего другого, как только мысленно посетовать на неблагоприятное расположение планет в тот злополучный день. Мне приходилось отнюдь не легко, когда я, на свою беду, приносил в дом на ботинках немного уличной грязи, прилипавшей к подошвам во время дождя. В мои-то годы давно пора перестать удивляться чему бы то ни стало. И все же мне было тошно смотреть, как Софи с ангельским выражением лица, словно ей никогда в жизни не доводилось кого-либо отчитывать, делала трагедию из грязи на паркете. Мне стало совсем невмоготу, когда она попросила: „Дорогой, я была бы тебе очень признательна, если ты надел бы на ноги тапочки, прежде чем пройти в столовую“. Слова, произнесенные вкрадчивым голосом, тут же выводят меня из душевного равновесия. Я могу сносить все что угодно, до тех пор, пока со мной не заговорят в подобном тоне. Лучше бы она попросту отчитала, но только не прибегала бы к приторной слащавости в голосе, будто имела дело со слабоумным, в которого я непременно превращусь, если она не замолкнет. Впрочем, Софи всегда говорила со мной словно врач-психиатр, обращавшийся к опасному для общества душевнобольному: „Ах! На улице к вам подбежал розовый пес, говоривший по-немецки? А вы уверены, что он не был полиглотом?“ Врач давал понять пациенту, что все меры предосторожности уже приняты и что его ждет холодный душ, палата с обитыми мягким материалом стенами и, конечно, смирительная рубашка.

Возможно, я немного сгустил краски. И все же нет ничего предосудительного в небольшом преувеличении, которое позволяешь себе после того, как тебе отравили существование. Я был почти доволен жизнью, пока сидел у собора Парижской Богоматери. И даже восторженные вопли Катерины и Жизели не раздражали меня. Можно было подумать, что с высоты собора им открылось будущее, и это обстоятельство еще сильнее скрепило их дружбу, Катерина вдруг решила дать мне некоторые наставления. Воспользовавшись тем, что малышка немного отстала от нас, чтобы получше рассмотреть попугая, Катерина, взяв меня за локоть, произнесла:

— Стоит только приглядеться, как тут же начинаешь понимать, что к чему. Как ты мог отказаться от радости общения с таким прелестным ребенком?

— Да, — ответил я, — признаюсь, что был не прав, и постараюсь исправить ошибку. Однако у нас с тобой разные представления о семейной жизни.

И я тут же поспешил остановить такси, ибо почувствовал, что весь радостный подъем, который я испытывал каких-то пять минут назад, вот-вот угаснет. Мне уже больше не хотелось заглянуть в душу Катерины. Напротив, посчитав себя жертвой обстоятельств, я никак не мог отделаться от мысли, что мне так и не довелось насладиться телом своей подруги. И когда перед нами остановилось такси, я чуть было не назвал адрес Софи. На худой конец я мог бы втолкнуть малышку в каморку консьержки, чтобы освободиться одновременно и от дочери, и от клетки с попугаем. По дороге к скверу Монтолон у меня было время проверить, разделяла Катерина мое желание или нет. Какими бы короткими ни были наши душевные порывы в решающие моменты, они никогда не проходят даром. И тогда я сказал себе, что если я упущу этот случай, то пройдут месяцы или даже годы, прежде чем мой внутренний голос вновь заявит о себе. И я назвал сквер Монтолон. Не выходя из такси, остановившегося у ее подъезда, Катерина изогнулась, словно гимнастка, чтобы сквозь опущенное ветровое стекло посмотреть, что происходит в ее квартире на седьмом этаже. И как мне показалось, она что-то там увидела.

— Позвони утром, — сказала она.

И она поспешила поцеловать Жизель на прощание. Можно сказать, что в тот злополучный день она почти не уделила мне внимания. Меня утешала лишь мысль о том, что своим образцовым поведением я смогу заслужить похвалу Софи.

Увы, никто не ждал нас. И я лишний раз убедился в том, какой унылый вид имело жилище Софи. На улице было еще совсем светло, и в голубом небе вовсю сияло солнце. Отсвет его лучей, освещавших фасад стоявшего напротив здания, падал на вязанные крючком занавески, которые — я не знаю почему — напомнили воскресные дни из моего далекого детства, когда, не успев отдохнуть после игр, я уже начинал с грустью думать о том, что завтра надо будет снова идти в школу. Жизель тут же попросила расширить жизненное пространство для своей птицы. Я отправился на кухню за ящиком с инструментом, хранившимся в шкафчике под раковиной, чтобы с помощью плоскогубцев выпрямить прутья у клетки. Я и не ожидал, что так легко справлюсь с этой задачей. Усевшись в обитое темно-синим репсом кресло, я принялся поджидать Софи. Не обращая на меня ни малейшего внимания, Жизель забавлялась со своей новой игрушкой, скармливая попугаю крошки хлеба через прутья клетки. Положив на колени руки, я принялся внимательно разглядывать их. В последние годы кожа моих рук покрылась сетью мелких морщин, и потому никто уже не сказал бы, что они принадлежат молодому человеку. Мой внутренний голос, столь радостно возвестивший о себе совсем недавно, стал едва слышным и нашептывал какие-то бредовые идеи, например о том, что пришло время угомониться и зажить нормальной семейной жизнью, что отнюдь не поднимало моего настроения. И вот, глядя на постаревшие руки и прислушиваясь к внутреннему голосу, несшему всякий вздор, я оказался вдруг во власти такой неистовой тоски, что захотел воскликнуть: „А как же это бывает у других? Мясник в своей лавке, что внизу улицы, не отрезал бы и куска мяса, булочник не продал бы и буханки хлеба, а билетный контролер в метро не смог бы выполнять свою работу, если всех этих людей преследовали бы такие же мысли, какие мучили меня в тот момент. Мне показалось, что время уплотнилось настолько, что еще секунда — и мое сердце остановится“.

— Ты не поможешь мне застегнуть платье?

Жизель, о существовании которой я успел позабыть, после того как она удалилась на минутку в свою комнату, стояла передо мной, повернув ко мне голую спину, и просила застегнуть пуговки на ее новом платьице.

— Почему ты выбрала это платье? — спросил я.

— Мама хочет, чтобы я выглядела нарядной, пока нахожусь с тобой.

„Вот тебе и на, — подумал я. — Оказывается, мы все еще хотим показать вид“. И тем не менее мне пришлось повозиться с пуговицами. Я видел перед собой прелестную и гладкую спинку, заканчивавшуюся круглой попкой, которая была видна из-под немного приспущенных трусиков. „Как же милы эти девчонки!“ — подумал я, почувствовав внезапное волнение. Мне стало понятно чувство, которое испытывает людоед при виде свежей и юной плоти. Я пришел в полное замешательство, предаваясь самым мрачным мыслям.

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент в комнату вошла Софи.

— Как хорошо, — начала она, — что ты взял на себя заботу о малышке. Какой тяжелый день! Я думала, что примерка у портнихи никогда не закончится. Дорогая, ты хорошо провела время с папой? О! Какая прелесть! Боже мой, эта птичка такая живая и совсем не сидит на месте!

Наконец-то она заметила, что я вовсе не разделял ее восторгов.

— Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?

— Мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз, — сказал я.

В действительности я вовсе не горел желанием объясняться с Софи. И даже если бы хотел, то мне было нечего сообщить ей. Однако, сказав „а“, нужно говорить „б“. И словно сторонний наблюдатель, я видел, как медленно, словно ползущая по стенке отвратительная сороконожка, претворялось в жизнь столь неосторожно высказанное пожелание.

Софи, обратившись к малышке, приказала:

— Поиграй здесь, а мы с папой пройдем в другую комнату.

Она положила на комод свою сумочку. Черт бы побрал эту проклятую сумочку! Не будь ее, я не оказался бы в том незавидном положении, в каком пребывал в тот момент. Она присела рядом со мной на кровать:

— Ну и что ты хочешь сообщить мне?

И вот в эту минуту я понял, что должен был во что бы то ни стало выстоять до конца, чтобы сохранить свободу и изложить свои требования, не поддаваясь внезапно навалившейся усталости.

— Послушай, если бы ты вняла голосу разума, — произнес я, — мы смогли бы договориться. Я перееду к тебе и буду заботиться о малышке. Если никто не будет мешать мне, я заработаю нам на жизнь. Однако не следует требовать от меня большего, чем я могу тебе предложить. Мы с тобой будем жить как брат с сестрой. Помимо семейных уз, у меня есть и другие давно сложившиеся и не менее прочные связи. Я не стану упрекать тебя, если и ты не расстанешься со своими привязанностями.

Сделав паузу, она задала давно волновавший ее вопрос:

— Кто она?

— Не имеет значения, ибо это ничего не меняет. Нам следовало бы договориться о главном. Так да или нет?

Настроение Софи внезапно переменилось, и она произнесла, взяв меня за руки:

— Конечно да.

Ее короткий ответ прозвучал для меня словно раскат грома среди ясного неба. Мне показалось, что на моих запястьях щелкнули наручники. И тотчас мне в голову пришла мысль: „А как же я буду коротать время в ожидании тюремной похлебки?“ Я уже слышал, как за моей спиной захлопнулась дверь тюремной камеры. Отныне, словно проголодавшийся узник, я обречен на томительное праздное ожидание, пока не распахнется окошечко и мне не протянут миску с баландой.

И все же тот вечер прошел совсем не так уж и плохо, как я себе представлял. Я сказал, что пойду за своими вещами в гостиницу на следующий день. По правде говоря, я и не торопился. Софи решила, по-видимому, взять на себя все заботы о моем переезде из боязни, что меня и след простынет, стоило только мне выйти из квартиры. Весь вечер я провел, укачивая Жизель на коленях, где ее и сморил сон. И в самом деле, она была необычайно мила. Мне даже показалось, что я баюкал на руках собственное детство, прижимаясь к нежному личику дочурки своей небритой морщинистой щекой старого каторжника.

Нельзя сказать, что мысли Софи были столь же невинными, как у меня. Всю ночь она охала и вздыхала, то и дело ворочаясь с боку на бок. Время от времени она, как бы невзначай, роняла мне на грудь свою руку, которую я демонстративно отодвигал в сторону.

На следующее утро, пока я нежился в теплой постели, а Софи наводила красоту, причесываясь перед зеркалом, она вдруг обратилась ко мне: „И все же было бы хорошо, если ты назвал бы мне имя твоей девицы“.

Она произнесла эти слова с такой нарочитой непринужденностью, что я едва не расхохотался.

— Сейчас не время веселиться, — ответил я, — ибо нам предстоит принять серьезные решения.

Она сразу же помрачнела. Однако немного погодя, когда, умывшись и одевшись, она собралась пойти за моими вещами в гостиницу, я сообщил ей о том, что у меня порвались ботинки. Софи даже бровью не повела и не только ссудила меня деньгами, но и подсказала, в какой магазин мне лучше всего отправиться за покупкой. По ее уверенному тону я понял, что уже кто-то еще щеголяет в коричневых мокасинах, которые замечательны лишь тем, что давно вышли из моды. Но мне было от этого ни жарко, ни холодно. Напротив, я даже постеснялся попросить еще немного денег, чтобы оплатить счет в гостинице. Тут я весьма кстати вспомнил, что еще один чемодан с пожитками и тряпьем хранился у одного моего старого приятеля. Мне надо было сходить и за ним. А гостиничный счет подождет.

Я правильно рассчитал время и к полудню покончил со всеми делами. На мою беду, накануне всю ночь напролет лил проливной дождь. Когда со стареньким чемоданом в руках я вернулся домой, то забыл переобуться в тапочки и тут же получил выговор, о котором я уже упоминал. Скорее всего, это было пустяковое замечание, но настроение было тем не менее испорчено.

По возвращении из лицея Жизель сразу же бросилась к клетке с попугаем. Похоже, моя семейная жизнь налаживалась, но, по правде говоря, с большим скрипом, словно старая телега. Из кухни доносились звуки, свидетельствовавшие о том, что там жарилось что-то на сковородке. По запаху я понял, что на обед у нас будет курица — самая распространенная еда после войны благодаря повсеместному разведению этой птицы, что не мешало Софи считать курицу самым изысканным и праздничным блюдом. Натянув тапочки и зажав в зубах сигарету, я добрался наконец до кресла, прихватив по дороге пепельницу, которую поставил себе на колени. И все-таки, чем же мне не нравилась эта довольно светлая, тщательно убранная комната, где каждая вещь была, казалось, на своем месте? Я и раньше не мог привыкнуть к этой квартире, а сейчас ощущал себя транзитным пассажиром в зале ожидания провинциального вокзала, который, узнав, что поезд запаздывает, решил отправиться в буфет. Напротив меня находилась дверь в прихожую, напоминавшую перекресток, где в этот час сходились пути многих людей. Стрелки на электрических часах показывали двадцать минут первого. Мне захотелось хлопнуть в ладоши, чтобы поторопить официантку, но я не посмел. Тут мимо меня пробежала прелестная девочка, и я успел подхватить ее и подставил щеку для поцелуя.

— Ну как, — спросила с улыбкой Софи, показавшись в дверях с блюдом в руках, — ведь хорошо, когда папа дома? Не правда ли, дорогая?

Ее голос прозвучал словно скрип давно несмазанных дверных петель. Неужели этот дом будет для меня всегда ассоциироваться с тюрьмой? Я чуть было не сказал об этом вслух, но вовремя сдержался. Неожиданно в комнате посветлело.

— Небо прояснилось, — сказала Софи, разрезая курицу. — Так часто бывает в это время года.

Погода была излюбленной темой разговора моей матери, и потому я всегда держал наготове избитую фразу. И теперь, оказавшись во всеоружии, я смог подать реплику, пришедшуюся весьма кстати, отчего я настолько повеселел, что предложил Софи сходить в кино, если, конечно, у нее не было других планов на сегодняшний день. Я даже не ожидал, что она так обрадуется. Но когда дрогнувшим от избытка чувств голосом она сказала, что давно хотела еще раз посмотреть „Войну и мир“ — естественно, в американском варианте, — вдруг в комнате стало мрачно, как прежде.

— Посмотри-ка, вновь собрались тучи, — сказал я. — Ничего не поделаешь — такое время года.

Я люблю смотреть на небо. От его состояния зависит решение, какое я принимаю в тот или иной момент своей жизни. Больше всего меня выводят из равновесия капризы погоды с резкими перепадами от безмятежной ясности к хмурому ненастью и наоборот. Нам не так-то легко приспособиться к изменениям внешней среды. Остается только почаще справляться о том, пребывает окружающий нас мир в мрачном расположении духа или же у него повеселело на душе. Само собой разумеется, это касается жизни в городе и не имеет отношения к сельской местности, где для меня в любое время года стоит прекрасная погода.

Однако мы были в городе, и меня в тот момент смущало то обстоятельство, что я не мог ответить даже самому себе, хотелось мне посмотреть фильм во второй раз или нет. В тот день после обеда наблюдались самые резкие перепады погоды от пасмурной до солнечной.

Малышка отправилась с портфелем под мышкой в лицей, а Софи принялась прихорашиваться, прежде чем выйти на улицу, поскольку я согласился пойти в кино, чтобы посмотреть „Войну и мир“. Я сидел на своем обычном месте, то есть в кресле в столовой, когда зазвонил телефон в спальне, где одевалась Софи.

— Алло, алло, алло, — несколько раз повторила Софи.

Она немного помедлила, прежде чем положить трубку:

— Должно быть, кто-то ошибся номером.

И все же в ее душу закралось сомнение, как, впрочем, и в мою, потому что из ванной комнаты донесся ее голос, спрашивавший как бы невзначай:

— Дорогой, ты не ждешь звонка?

В общем-то мне никто не мог звонить. С Катериной мы условились, что я позвоню утром, что и было сделано во время моего похода за ботинками и старым чемоданом. Не застав ее дома, я сообщил на всякий случай номер своего телефона администратору гостиницы. Возможно, моя подружка, зависевшая от капризов своей сестры, чья бурная сексуальная жизнь значительно осложняла наши отношения, хотела наверстать упущенное и назначить мне свидание.

— Вот я и готова, — сказала Софи.

Она повязала на волосы легкую шелковую косынку, закрепив на голове двумя причудливыми заколками, что мне не понравилось с первого взгляда, ибо свидетельствовало о том, что ей хотелось показаться со мной на людях. Не вставая с кресла, я самым равнодушным тоном произнес: „Раз мы решили посмотреть этот фильм, то не кажется ли тебе, что было бы лучше пойти на второй сеанс?“

Я уже приготовился выслушать против моего предложения множество доводов, самым веским из которых была бы ссылка на приход Жизели из лицея.

— Как хочешь, — ответила недовольным тоном Софи.

Сорвав с головы косынку вместе с заколками, она прошла в спальню и прилегла на кровать с книгой в руках, поставив рядом с собой телефонный аппарат. Я понял, что загнан в угол. И словно мое предложение пойти в кино на второй сеанс было самым удачным из всех решений, я последовал за ней в спальню и улегся, как и она, с книгой в руках.

Она вышла из себя только после третьего телефонного звонка. Ни слова не говоря, я поднялся с постели, в то время как Софи, прижав к уху трубку, напряженно вслушивалась в тишину на другом конце провода. Я понял, что надо поскорее уносить отсюда ноги. Чутье подсказывало мне, что безмолвный призыв исходил от Катерины. Она давала мне знать, что если я немедленно не отправлюсь к ней на такси, то упущу возможность через каких-то четверть часа заняться с ней любовью. И от этой мысли мое сердце радостно забилось. Софи остановила меня, когда я был уже на пороге. Похоже, ее немного лихорадило.

— Выслушай меня.

— Что? Что случилось? Что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты был у телефона. Когда эта особа снова позвонит, ты возьмешь трубку и честно все объяснишь. Ты скажешь: „Я пообещал жене пойти с ней в кино. Но пусть ей будет хуже. Не видать ей фильма, как своих ушей. Я предпочитаю пойти к тебе, чтобы вволю натрахаться. Жди, я иду к тебе“. Затем ты сообщишь мне: „Я пошел к любовнице и проведу ночь по следующему адресу…“

— Ничего подобного ты от меня не услышишь. Мы так не договаривались.

— О какой договоренности ты говоришь? — воскликнула она. — Что же мне делать? Мне нечем тебя удержать.

Она бросилась в спальню и, упав на постель, разрыдалась. „Боже мой! Боже мой!“ — повторяла она сквозь слезы, в то время как я молчал. Стоя в дверях, я размышлял: „И что ты здесь забыл? Зачем пришел в этот дом? Одолжить немного денег, чтобы купить ботинки? И в результате что? Нелепая драма твоей жизни по-прежнему продолжается? Но главное состоит в том, что тебе больше нечего здесь делать. Совсем нечего“. Никогда прежде я не был так убежден, что самое лучшее решение — окончательно и бесповоротно расстаться с Софи. Если я чувствовал к Катерине плотское влечение, то виновата в этом была Софи, которая долгие годы морочила мне голову бредовыми идеями о втором пришествии. Я смотрел, как она, лежа на кровати, заламывала в отчаянии руки, и мне хотелось задать один только вопрос: „Посмотри на меня, разве я обливаюсь слезами? А ведь мне есть от чего горевать: ты испортила мне жизнь, потому что с самого начала обманывала меня!“

Непонятно зачем, я подошел к кровати, когда она вдруг вскочила на ноги и, схватив сумочку — все ту же проклятую сумочку, с которой все и началось, — обошла меня сбоку, чтобы пройти через столовую к входной двери.

— Ты можешь подавать на развод хоть завтра, — произнесла она почти ровным голосом. — Я больше не буду чинить тебе препятствий. Достаточно заявить о том, что Жизель не твоя дочь, а моя. Только и всего.

Она вышла, хлопнув дверью, а я присел на кровать. Ее слова все еще звучали в моих ушах. Что она хотела этим сказать? Говорила ли она о Жизели в прямом или переносном смысле? Мне вспомнилось, как она странно вела себя в начале наших отношений и каким туманом окутала свою беременность. И тут я понял, что она и сама точно не знала, кто был отцом ее ребенка. И это навсегда останется загадкой для нее, как, впрочем и для меня. Но теперь данное обстоятельство не имело уже никакого значения. Долгожданная свобода пришла ко мне в тот момент, когда я меньше всего ожидал, и застала меня врасплох. Решительный тон Софи давал мне право надеяться, что она не возьмет свои слова обратно. Я вновь погрузился в какое-то особенное, почти мистическое состояние, в которое впадаю в моменты наивысшего нервного напряжения. Само небо пришло мне на помощь, вознаградив за подвижничество и долготерпение. Когда я решил пойти навстречу Софи, то лишил ее козырной карты, получив в конечном счете все, чего не мог добиться во время самых бурных семейных сцен. Нет, она мне не жена и никогда таковой не была. Я почувствовал себя дембелем, спешившим вернуться к родным пенатам.

Сняв трубку, я набрал номер Катерины. По-видимому, она ждала моего звонка, так как тотчас ответила.

— Ты? Наконец-то! Прошу тебя, немедленно приезжай. Аньес покончила жизнь самоубийством».

Изабель быстро нашла общий язык с соседями. И все же она подумывала о том, что могла бы видеться с ними и пореже, в частности с семьей Мансартов, которые жили ближе всех. К их усадьбе еще с незапамятных времен была протоптана тропинка. Сначала надо было пройти под аркой напротив овчарни, затем между обветшалыми строениями по узкому проулку, в самом конце которого возвышалась огромная куча навоза. Супруга Мансарта страдала ожирением и потому проводила большую часть дня, сидя в старом плюшевом кресле на колесиках эпохи Луи Филиппа по ту сторону проулка, которая в тот момент была освещена солнцем. Старушка смертельно скучала и потому, едва завидев Изабель, принималась болтать без умолку. В голосе женщины звучала такая искренняя радость, словно она увиделась со своей давней приятельницей впервые за долгие месяцы. Что же касалось хозяина дома, то Поль и Изабель встречались с ним лишь по вечерам, когда тот возвращался с поля и угощал анисовкой, которая, как ни странно, у каждого фермера имела свой вкус. Изабель подружилась с их дочерью Терезой, сорокапятилетней чернявой толстухой, так и не дождавшейся жениха в своей глуши. После обеда Тереза пасла овец у леса или на склоне холма. Еще издали Изабель примечала свою соседку, но подходила лишь после того, как убеждалась в том, что та заметила ее. Они мало говорили между собой. Старая дева не могла рассказать своей новой знакомой ничего интересного о своей жизни. Но Изабель сумела заглянуть в темные глаза Терезы и увидеть там доброту, делавшую необыкновенно привлекательным ее потемневшее от загара обветренное лицо с высокими скулами. Возможно, Тереза и сожалела о том, что лучшие годы своей жизни провела на пастбище, но она нисколько не ожесточилась душой. При разговоре с Изабель полные губы старой девы расплывались в улыбке, а взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно она хотела что-то разглядеть за вершинами холмов. Неторопливая беседа приятельниц нередко прерывалась шумной возней, которую затевал Джаспер с псом, сторожившим стадо овец. И тогда женщины бросались разнимать драчунов палками с такой поспешностью, словно гасили пламя, охватившее сухой колючий кустарник.

— Похоже, что мне пора уходить, — говорила Изабель. — До скорого свидания.

И, кликнув Джаспера, она спешила домой, ощущая спиной взгляд старой девы, смотревшей ей вслед. Пробежав сотню метров, девушка останавливалась, чтобы обернуться и помахать на прощание Терезе рукой. Изабель находила эту женщину весьма незаурядным человеком, в то время как Робера считала большим чудаком за суетливое внимание и восторженные возгласы по поводу той или иной вещицы, привезенной Полем из города.

— Мышеловка, что ты мне привез в последний раз, просто настоящее чудо! Ничего подобного я еще не видал. Можно сказать, что она созывает мышей на обед. Ты только взгляни, как она замечательно сделана.

Поль наведывался в Ап через день, выезжая из дома часов в десять утра, и почти всегда прихватывал с собой Изабель. Ни у кого из жителей деревушки не было машины, и потому он прежде всего объезжал поочередно соседей, чтобы узнать, не нуждался ли кто из них в чем-то, что можно привезти из города. Обычно они заказывали либо садовый инвентарь, либо какой-нибудь нужный в хозяйстве инструмент, либо минеральные удобрения, и лишь изредка продукты питания. Если же Поль забывал заехать к кому-то из соседей, то тот поджидал его, опираясь на велосипед, у развилки, прозванной «У трех дорог». Чаще всего так случалось с папашей Руйе, шестидесятилетним стариком с пышными усами. Он проживал с женой на ферме, стоявшей совсем на отшибе. Изабель нравилось ездить в Ап. С хозяйственной сумкой в руках она обходила бакалейные лавки, а затем присоединялась к отцу, который, как правило, уже стоял за стойкой бара, обсуждая какие-то новости с местными торговцами. Попивая легкое белое вино, разбавленное водой, Изабель улыбалась мужчинам, пялившим на нее глаза или пытавшимся завести с ней разговор. Затем, решив, что завсегдатаи бара уже достаточно нагрузились, она вставала и, сославшись на обеденное время, с улыбкой протягивала каждому руку, чтобы попрощаться.

Через день по утрам Изабель отправлялась загорать в укромное местечко, указанное Полем, куда он и сам частенько наведывался, чтобы поболтать с дочерью. Можно сказать, что она была вполне довольна своим утренним времяпрепровождением, точно так же, впрочем, как и вечерним. Немного хуже обстояло дело с послеобеденными часами, когда, поднявшись к себе, она читала или засыпала над книгой, чтобы затем проснуться в подавленном настроении. В дневное время все словно замирало вокруг, и мертвую тишину нарушал лишь гул пролетавшего самолета или же глухой взрыв на далекой стройке в горах. Отложив в сторону книгу, она размышляла о своей жизни. Этот богом забытый край уже не казался ей местом ссылки, куда ее отправили в наказание. Пребывание в доме отца нежданно-негаданно обернулось для Изабель каникулами, благодаря которым она почти не вспоминала о недавних неприятных событиях в ее жизни. Всего за какую-то неделю она полностью порвала со своим прошлым; что же касалось будущего, то оно представлялось ей письма туманным. За свою короткую жизнь она успела познать взлеты и падения. На несколько минут мысли Изабель обратились к Бернару, к тем временам, когда он нравился ей. Возможно, девушка не хотела и думать о перенесенном унижении. Она была уже готова поверить словам отца о том, что в ее годы все в жизни поправимо. И все же интуиция подсказывала ей, что внушавшее оптимизм мнение Поля было весьма спорным. Несмотря на столь юный возраст, девушка пережила такое сильное потрясение, от которого другая не оправилась бы и до конца своих дней. Она же чувствовала, что все можно исправить. Но с чего она начнет? По-видимому, с тех же ошибок. Теперь она могла не торопиться и продлить каникулы. Изабель было не так уж плохо в доме отца, если не считать тех минут, когда ее сердце сжимала тоска и хотелось плакать от жалости к себе.

Изабель, желая отвлечься от горьких мыслей по поводу собственных неудач, порой задумывалась об отце. Ее удивляло, как он мог докатиться до такой жизни, отнюдь не беспорядочной, а, напротив, слишком размеренной и однообразной. Проживание под одной крышей с Полем, разговоры с ним, а также чтение его книг (что внесло нечто новое в их отношения и заставило взглянуть на отца другими глазами) натолкнули ее на мысль, что и его каникулы все еще продолжались. Он катался на той же карусели, на которой Изабель прошла лишь первый круг. Похоже, ему надоело без конца прислушиваться к своему внутреннему голосу и совершать нелепые поступки. Читая отцовские книги, Изабель неожиданно обнаружила, что он сильно привирал, когда описывал свои бесконечные невзгоды. Возможно, ему хотелось представить своего героя законченным неудачником. Но почему?

Она задала ему этот вопрос, когда однажды после дневного отдыха он заглянул к ней в комнату, что уже вошло у него в привычку, словно он проверял, не сбежала ли дочь, пока он пребывал в объятиях Морфея.

— Ты спрашиваешь, зачем в книге искажена истина? Но для писателя вовсе не обязательно быть правдивым. Заинтересовать читателя — вот его основная задача. И потому он имеет право на художественный вымысел. Впрочем, автор приукрашивает события или отклоняется от истины отнюдь не по своей прихоти. Когда пишешь книгу, то прежде всего обращаешься к своему жизненному опыту. Однако очень скоро понимаешь, что нельзя оставаться в плену собственных переживаний. Прежде чем сесть за письменный стол, ты говоришь себе: «Со мной приключилось нечто такое, о чем еще никто не знал и не слышал». Проходит какое-то время и начинаешь сознавать, что все, о чем ты хотел поведать людям, банально и неинтересно. И тогда приходится расширять рамки повествования и добавлять новые сюжетные линии. Ты понимаешь?

— Очень хорошо.

— Теперь я скажу нечто парадоксальное, хотя не сильно погрешу против истины: все, что в действительности пережил автор, как правило, намного трагичнее того, о чем он пишет. Однако ему нелегко передать словами весь ужас, охвативший его после того, как с ним стряслось то или иное несчастье, и тогда он обращается к персонажам давно прочитанных книг, которые уже знакомы читателю и потому более доступны ему для понимания.

— Похоже, что ты еще не сформировался как писатель.

— Ты права. И потому я бросил писать книги. Теперь я делаю лишь короткие записи, предназначенные не для посторонних глаз. Давно исписанные тетради так и пылятся в ящике моего письменного стола.

— Дашь мне почитать?

— Ни в коем случае. Одевайся, нам надо немного пройтись.

По вечерам они выходили из дома незадолго до наступления сумерек и совершали пешую прогулку, следуя друг за другом по узким тропинкам. Хрупкий силуэт девушки на фоне отяжелевшей фигуры отца наводил на мысль о стройной газели, прогуливавшейся с неуклюжим медведем. Обычно они направлялись в сторону холмов, рассчитав свои силы так, чтобы их хватило добраться домой. На обратном пути становилось совсем прохладно. Изабель прибавляла шаг, думая о том, что впереди ее ждет вечер у разведенного камина. И от этой незатейливой мысли ей становилось теплее на душе. В эти последние сентябрьские дни встретились лето и осень, ибо днем было еще по-летнему жарко, а к вечеру тянуло осенним холодом. Похоже, вечерние часы предназначались для принятия серьезных решений и подготовки к новому учебному году, который был уже не за горами. Помимо всего прочего, это было время, когда звонила Соня. Отец и дочь уже привыкли к ежевечерним звонкам и принимали их как неизбежное зло, нарушавшее гармонию их бытия. По мере того как Изабель отвечала на вопросы матери, она все больше и больше раздражалась, как всякий человек, вынужденный скрывать свое истинное настроение. И не имело значения, о чем они говорили в тот момент, ибо, желая успокоить мать, она вовсе не хотела вводить ее в заблуждение. С некоторых пор ей опротивела ложь. Постоянная тревога Сони казалась Изабель излишней, ибо она не видела причин для материнского беспокойства. В итоге она не нашла ничего лучшего, как поделиться своими размышлениями с Полем, который поначалу прикинулся простачком.

— И все-таки, несмотря ни на что, ее можно понять. Она женщина одинокая и отнюдь не богатая. И волнуется исключительно из-за шаткости своего положения. Признайся, что ты до сих пор не оправдала ее надежд как единственное дитя.

— На что же она рассчитывала?

— Несомненно, на то, что ты будешь походить на нее во всем, но превзойдешь в богатстве и известности. Столь нелепое заблуждение разделяют многие родители. Однако у Сони, с ее нежеланием смотреть правде в глаза, эта идея весьма скоро превратилась в навязчивую. Ей всегда хотелось переделать весь мир на свой лад и, как в сказке, по мановению волшебной палочки, превратить тыкву в карету.

— Если ты это обо мне, то спасибо.

— Пойми меня правильно, возможно, я что-то и перепутал и ты была не тыквой, а золоченой каретой, а твоя мать этого не поняла. Она не может жить, чтобы все вокруг не перекроить и не перестроить по-своему. В этом она видит смысл своего существования.

«А ведь он прав, — подумала Изабель, — в те времена, когда мать хотела сделать из меня балерину, она до изнеможения заставляла меня повторять у станка одни и те же упражнения, но не отступала от своего». И девушку охватило какое-то мстительное чувство, похожее на злость.

Утром к ним снова вернулось лето. На кухне за завтраком Изабель немного поболтала с Элизой, затем, кликнув Джаспера, отправилась к ближайшему перелеску. Площадка, облюбованная девушкой для принятия солнечных ванн, была окружена с трех сторон глубоким оврагом, поросшим колючим кустарником, а от любопытных глаз тех, кто мог спуститься по тропинке, ее защищали плотные заросли карликовых сосен. Чувствуя себя в полной безопасности, Изабель разделась, привычно кинув одежду на землю вместо подстилки. Она придирчиво осмотрела свой загар. Ее тело было равномерно покрыто золотистым налетом, кроме тех изгибов, куда не доходили солнечные лучи. Девушка кожей почувствовала прикосновение ласкового теплого ветерка. Вытянувшись на спине, она вспоминала, как еще две недели назад загорала на пляже. Теперь этот пляж казался ей таким же далеким, как прошлогодний снег. Музыка, доносившаяся из транзисторов, хор голосов, среди которых были и такие резкие, что скорее походили на крик. Отчего это люди, находясь на пляже, умудряются так громко разговаривать, что их голоса становятся похожими на поросячий визг? И лежавший рядом с ней Клод, насупившийся, словно собственник, карауливший свое добро, а в действительности только и думавший о том, как бы похвастаться перед друзьями своим богатством и, возможно, поделиться с ними. Кто знает, может, он и не собирался унизить ее, напротив, подобная мысль даже не приходила ему в голову. Одним словом, мерзавец. И все же, несмотря ни на что, она не испытывала к нему ненависти. Есть люди, на которых невозможно держать зло. Это либо красавцы, либо чудаки. Если вы повстречаете такого на своем жизненном пути, то принимайте таким, какой он есть, со всеми его достоинствами и недостатками. Надо быть слишком наивной, чтобы искать на пляже свой идеал. И о чем же мечтала Изабель, лежа на песке, ногами к морю? Только об одном: чтобы кто-то высыпал на ее живот пригоршню горячего песка, а затем смахнул рукой. Она так и сказала: «Отряхни-ка меня получше». И чья-то ладонь легонько коснулась ее живота, ибо песок имеет привычку прилипать к телу, а когда его пытаются стряхнуть, то он въедается в кожу так, что не отдерешь. Вероятно, на ее теле песок еще остался, так как Изабель почувствовала, как кто-то осторожно подул на ее живот и пупок, а чья-то рука, приподняв верх купальника, стряхивала песчинки с ее груди.

Она прикрыла руками грудь. И, словно сквозь сон, услышала голос Сони: «У тебя очень красивые груди. Но знаешь, за ними надо ухаживать. Я куплю тебе специальную насадку для душа, надо только всегда пользоваться холодной водой». «Что же она хочет сделать из меня? Товар класса „люкс“? Мне вовсе не хочется ухаживать за грудью, пусть остается как есть. Если природа дала мне красоту, то тем лучше для меня. Однако красота длится отнюдь не вечно и может исчезнуть, но и тогда я не стану плакать и грустить: что будет, то будет. Возможно, мне сейчас легко рассуждать, пока я молодая и привлекательная. Конечно, я знаю цену своей красоте. Однако мне и без нее неплохо бы жилось, и это главное». Она услышала, как забурчало у нее в животе, и тут же, встревоженный непривычным для него звуком, залаял Джаспер. Она улыбнулась: «Какой глупый пес! Это выпитое за завтраком кофе с молоком путешествует в моем животе. Ничего интересного. Настоящая красота — это гладкая кожа». Она подумала, что и красавица может порой показаться дурнушкой и наоборот. «Вот кто действительно красив, так это пес, а может быть, я ошибаюсь. Ведь все относительно в этом мире и нам не дано познать его до конца. Что-то я слишком много рассуждаю, когда вот так лежу и загораю», — подумала она. Ей нравилось чувствовать в своих ладонях упругость грудей. Они представлялись ей предметами, существующими сами по себе, до которых можно дотронуться рукой или отпустить на волю. Словно перевернутые чаши, они заполняли ее ладони и заканчивались твердыми бугорками.

Она перевернулась на живот. Поль спускался по тропинке, а Джаспер уже бежал ему навстречу. Она потянулась рукой к лежавшим на земле джинсам. «А кому это надо?» — подумала она. И, приподняв голову, положила подбородок на скрещенные запястья рук, продолжая по-прежнему лежать на животе. «Ну и пусть смотрит!» И потому, как учащенно забилось ее сердце, она поняла, что отнюдь не против, чтобы он увидел ее во всей красе. Она не совсем четко себе представляла, чего же в действительности ей хотелось. Безусловно, она желала произвести на него впечатление, уверенная в том, что он окажется способным по достоинству оценить ее красоту. И тут же испугалась: «Как он к этому отнесется?»

По всей видимости, он вовсе не собирался ее бранить. Еще издалека улыбнувшись ей, он неторопливо спускался по тропинке в сопровождении радостно подпрыгивавшего и крутившегося вокруг него пса. Наконец, обойдя заросли низкорослых сосен, он остановился в двух шагах от нее. Ей показалось, что перед ней возник великан. Коротко присвистнув, он произнес, подражая интонации Робера:

— Эй! Вот те на! Ну и хороша же твоя дочка!

И с самым невозмутимым видом окинул ее довольно критическим взглядом. Присев рядом, он наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку, а когда, опираясь на локти, она немного приподнялась и повернулась лицом к нему, он отнюдь не потупил свой взгляд.

— Ты хорошо спала? — спросил он. — Я тоже. Я теперь крепко сплю. А тебе снятся сны?

Она утвердительно кивнула головой.

— Как ни странно, но вот уже два или три года, как мне ничего не снится. А может, я просто не помню. Я сплю как убитый.

— Почему ты хочешь казаться стариком? — спросила она.

— Потому что я и есть старик.

— Не совсем. Но ты скоро превратишься в него, если будешь терять время на бесполезные разговоры.

Он рассмеялся, получив неожиданную отповедь. Не мог же он так вот и выложить ей все, что чувствовал в этот момент. Ведь она своей молодостью и красотой сталкивала его в темную и глубокую яму, откуда ему уже никогда не выбраться. Конечно, с его стороны было довольно глупо об этом думать, но он ничего не мог с собой поделать. Да, он скорее умрет от досады. А что ему еще оставалось? Только отступиться, во имя сохранения душевного равновесия. Впрочем, Поль даже повеселел. Он уже строил планы на будущее. Если Изабель согласится провести у него эту зиму, то он наставит ее на путь истинный. И поможет подготовиться к сдаче экзаменов на вторую часть бакалавра, от чего она отказалась после первой же неудачной попытки. В глубине души он не очень-то верил в реальность своих планов. И вовсе не потому, что боялся противодействия со стороны Сони. Он знал, какие доводы смогут убедить ее. Она пойдет на все, лишь бы сохранить видимость семьи. Он уже мысленно представлял, как она объявит всем своим парижским знакомым: «Изабель работает с отцом. Он когда-то преподавал, а теперь пишет книги». Ей покажется, что таким путем она снова обретет социальное положение в обществе, которое однажды утратила, поддавшись минутному настроению, о чем очень быстро пожалела и, возможно, жалеет до сих пор. Больше всего Поль сомневался в Изабель. Его беспокоило, сможет ли она пережить долгую зиму в этой глуши, не затоскует ли сразу же по парижским вечеринкам. Если спросить ее прямо сейчас, возможно, она и согласится: «Как это замечательно работать вместе! Ты будешь заставлять меня учить уроки наизусть?» А он ответит: «Нет, теперь никто не учит уроков». И все же что-то подсказывало ему, что удержать Изабель около себя в течение целой зимы ему будет не под силу. И причиной тому была ее молодость и красота. В конце концов она сбежит от него. И хотя Полю с трудом верилось в подлинность своего отцовства, все же он понимал, что в глазах Изабель он был всего-навсего отсталым предком, то есть человеком, с которым рано или поздно расстаются все дочери.

Перевернувшись на спину и заложив руки за голову, она погрузилась в свои мысли.

— Я хотела спросить тебя, — произнесла наконец Изабель, — ты недавно мне объяснил, что писатель приукрашивает действительность, а порой описывает вымышленные события, чтобы никто не узнал себя в его сочинениях. Когда я читала твои книги, то сразу же поняла, о ком и о чем идет речь.

— Пожалуй, мне не следовало бы давать тебе их читать. Что же теперь тебя беспокоит?

— Мог бы и догадаться. Ты и в самом деле считаешь, что я — не твоя дочь?

— Да нет, это не так. Канвой рассказа, о котором ты говоришь, стал конфликт с твоей матерью. Впрочем, разве это было для тебя новостью? Что же касается отцовства, так кто же может говорить об этом с полной уверенностью? Конечно, существует внешнее сходство. Но в нашем случае я почему-то его не замечаю, хотя это еще ничего не доказывает. Скажи честно, какая тебе разница?

Она приподнялась на локтях:

— Если бы ты вдруг оказался не моим отцом, я бы очень расстроилась.

— Почему же?

— Потому что я тебя люблю.

Он немного помолчал, рассматривая сломанную веточку, которую вертел в руках:

— Мне приятно это слышать от тебя.

Неожиданно смутившись, он боялся посмотреть в ее сторону. Что же она хотела этим сказать? Задумавшись над природой своих чувств к Изабель, он был вынужден признаться, что, независимо от того, приходилась она ему дочерью или нет, он ничуть не меньше любил бы и желал ее. Подобная мысль еще ни разу не приходила ему в голову и была для него настоящим открытием. Тогда он решился задать вопрос, который мучил его больше всего.

— Ты любишь меня лишь потому, что я — твой отец?

— Конечно нет, а совсем наоборот.

Он снова задумался. «К чему это она клонит? Да нет, мне просто показалось. Обычная вежливость. И теперь по моей вине между нами возникло недоразумение.»

— Тебе не жарко в одежде под таким горячим солнцем? — спросила она.

Он рассмеялся:

— Ты бы хотела, чтобы и я разделся?

— А почему бы и нет? Разве я тебе не рассказывала, как ходила на пляж к нудистам?

И она поведала ему о своем приключении на пляже, о котором часто вспоминала. Он выслушал ее до конца, не перебивая.

— Одно дело смотреть на голых людей, которых ты не знаешь, — сказал он, — и совсем другое, оказаться в подобной ситуации с теми, кого хотя бы немножко любишь или ненавидишь. В последнем случае ты возненавидишь этих людей еще больше. Что же касается социальных различий, ты не считаешь, что по мере того как нагота становится привычной, они так или иначе проявятся?

— Я в этом не совсем уверена.

— Ну, оказывается, моя дочь прирожденная нудистка, — заключил он с улыбкой. — Тебе надо записаться в какой-нибудь клуб. А пока одевайся, пойдем что-нибудь перекусим.

Он искоса смотрел, как она натягивала джинсы и майку, про себя заметив, что девушка не носит нижнего белья.

— Цыганка! — воскликнул он.

— Почему?

— Да так.

Он обнял ее за плечи. И так в обнимку они принялись карабкаться вверх по тропинке. Изабель держалась рукой за пояс отца, словно упиралась, не желая возвращаться домой.

Прошло еще две недели, а они по-прежнему встречались через день по утрам, чтобы вдоволь насладиться последним летним теплом. Поль теперь выбрал другую позицию для наблюдения. Расположившись в тени под деревом, он старался не упустить ни одной детали из картины, открывавшейся его взору на освещенной солнцем площадке. В двух шагах от него Изабель дремала или вела с ним неторопливую беседу. В те дни, когда у нее не было охоты разговаривать, он следил за ее дыханием, наблюдая, как ритмично вздымалась ее грудь, как легонько подрагивала ее кожа под нечаянным порывом ветра. Надо сказать, что это зрелище казалось ему еще более волнующим, чем когда он наблюдал за ней на протяжении дня. Порой ему казалось, что еще ни разу в жизни он не встречал более совершенной красоты. Порывшись в своей памяти, он пришел к неожиданному выводу, что плотская любовь почти не оставляет воспоминаний. Когда он думал о той или иной женщине, которую когда-то любил, то ему на память прежде всего приходили ее слова или же, в лучшем случае, перед ним всплывало ее лицо. Что же касается тела, то тут его память была короткой: линия бедер, лодыжка, тяжелые груди. «И даже эти скудные воспоминания, — думал он, — сохранились лишь благодаря моему писательскому труду». От какой-то женщины осталась лишь одна фраза, записанная когда-то, но теперь, сколько он ни старался, ничего не смог вспомнить, а ведь за этой фразой стоял какой-то определенный период его жизни. Возможно, любовь, которую человек испытывает к кому-то в данный момент, вытесняет воспоминания обо всех, кого он любил в прошлом. Полю нравилось видеть в Изабель настоящую красавицу.

Однажды он высказал эту мысль вслух. Она лишь пожала плечами:

— Подумаешь, я знаю сотню девчонок намного красивее меня. Ты говоришь это к тому, что я — твое творение.

— Мое? Как я мог сотворить такое божественное существо, как ты?

— И все же это так. — И лукаво добавила: — Разве тебе не случалось иметь дело с родителями с весьма посредственной внешностью, у которых были красивые дети? Лично мне такие встречались. А вы с мамой вовсе не уроды, так почему же не могли сделать симпатичного ребенка?

Ему не оставалось ничего, как согласиться с ее мудрыми рассуждениями, ибо они нисколько не шли вразрез с его собственными мыслями. «Мне никогда не обладать женщиной, которую я желаю с такой неистовой страстью. И все потому, что в ней я вижу самого себя, только в женском варианте, именно таким я и хотел бы быть, если был бы женщиной. Для меня словно ожил древний миф о Гермафродите».

— Эй, что это там у тебя на ноге? Вот на той.

Он приподнял ее ногу и исследовал до самого паха. Изабель лежала перед ним голая, прикрыв ладонью низ живота.

— Это смола. И где ты только в нее вляпалась?

И он принялся очищать листьями ее ступню. Глядя на эту маленькую, почти детскую ногу с нисходящей линией пальцев, от большого к маленькому, его охватило какое-то странное чувство, похожее на благоговение. «Ну вот, я уже стал фетишистом. Однако я обожествляю не только эту ногу, но все тело Изабель от макушки до пятки. Это чувство стало для меня чем-то вроде религии». Ему показалось, что после многих лет, проведенных в застенке, запоздалая страсть приоткрыла дверь его темницы, выходившей, как оказалось, в такую же, только более просторную тюремную камеру. Все, что окружало его в этом мире, оборачивалось для него неволей. В конце концов он выбрал для себя одиночество, что причиняло ему гораздо меньшую боль, чем общение с другими людьми. И даже его решение приобрести в этой глуши домик-развалюху, было на первый взгляд вполне разумным, ибо позволяло как-то сводить концы с концами и говорило лишь об одном: «Я нашел место, где могу закрыться от всех на семь замков, спать и пить в свое удовольствие. В Изабель воплотились все мои мечты, ибо она — мое второе „я“, объединившее в себе мужское и женское начало; она представляет собой именно тот идеал, который я искал в одиночестве».

Наконец он опустил на землю девичью ногу, очищенную от смолы самым тщательным образом, и, пододвинув ее к другой ноге, принялся смотреть на дремавшую Изабель и не мог наглядеться. Ему показалось, что тело Изабель покрыто каким-то неземным загаром. Ее кожа нисколько не потемнела, а напротив, на солнце казалась ослепительно белой, но стоило только солнцу скрыться за облаком, как тут же, пропитанная теплом и светом, она начинала отливать золотом. И сейчас, лежа на животе, подставив солнцу свою округлую попку, она повернулась к отцу лицом и улыбнулась.

— Ты смеешься надо мной?

— Нисколько. Я хотела сказать тебе спасибо.

— Нет, ты думала о чем-то таком, что заставило тебя улыбнуться. Так о чем же?

— Так, ни о чем. Если я должна теперь докладывать тебе обо всем, что приходит мне в голову, боюсь, что ты тут же разочаруешься.

— И все-таки скажи.

— Я вспоминала, как в прошлое лето, когда была на море и нечаянно ступила в мазут или деготь, Бернар очистил его ракушкой.

— И все?

— Да, все.

Полю же казалось, что подобная сцена не могла не иметь продолжения. Он упустил из виду наличие прибрежных скал, острой гальки и пляжа с ордой загоравших. Его распалившееся воображение рисовало пустынный остров со сказочным песчаным берегом. Он представил, как Изабель спускает вдоль бедер трусики от купальника перед стоявшим в ее ногах парнем, который в точности повторяет ее движение. Поль уже видел, как этот наглец впился губами в ее жаркий и чувственный рот. «Почему он, а не я? Почему я всего лишь отец, сторож, приставленный к сокровищу, пожилой, грузный мужчина в синей рубахе, прислонившийся спиной к стволу дерева?» И он начал в тысячный раз задаваться вопросом, как могло случиться, что он так неожиданно постарел. Почему это произошло именно с ним? Его поезд давно ушел. И ему осталось лишь одно: смотреть на прекрасную и недоступную Изабель.

— Пора возвращаться.

Она поднялась на ноги и оделась. У девушки внезапно закружилась голова.

— Ты слишком много лежишь на солнце. Обопрись на меня.

Она была такой доверчивой и нежной. Однажды она сказала ему, что нуждается в ласке. Он будет обнимать и целовать до тех пор, пока волна нежности не захлестнет его и не вытеснит из разгоряченной головы шальные мысли, которые породила его неуемная ревнивая фантазия.

С каждым вечером осень все больше вступала в свои права. Однако утро вновь приносило с собой тепло, словно лето не торопилось расставаться с ними.

— Ты не будешь сегодня ужинать?

— Я неголодна.

Отодвинув мясо к краю тарелки, она попробовала картофельное пюре, и не почувствовав вкуса, кончиком вилки принялась вычерчивать на нем квадратики. Она взглянула на отца. По его лицу нельзя было понять, проголодался он или нет. И все же, слегка ссутулясь над столом, он продолжал запихивать в рот еду, запивая большими глотками вина. Она зябко повела плечами.

— Нельзя сказать, что у нас жарко.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, прекрасно, но меня немного знобит.

— Я включу отопление. В это время года уже надо протапливать дом каждый вечер.

Он подумал, что вовремя проверил трубы и запасся на прошлой неделе мазутом. И тут вспомнил, каким был этот дом, когда семь лет назад он поселился в нем. Плита на кухне, да еще дровяная печурка в его комнате. Ему вспомнилось, как он впервые зимовал в этих краях, когда снегом замело дороги и деревушка оказалась отрезанной от внешнего мира. На него нахлынули воспоминания о том, как Каролина наотрез отказалась вылезать из постели, без конца жалуясь, что не заслужила столь жестокой смерти. Каролина! Она была почти красавицей, к тому же весьма соблазнительной женщиной. Что с ней потом сталось? Последнее, что он мог вспомнить, это винный погребок в Марселе, откуда они вместе выползли. Она повернулась к нему спиной и ушла, навсегда исчезнув из его жизни.

«Сегодня малышка что-то не особенно разговорчива. Возможно, она уже заскучала?» Он подумал о ее дружке Бернаре и даже попытался себе представить, как выглядел тот счастливец. Скорее всего, это был молчаливый, худощавый парень, с животом, словно прилипшим к позвоночнику, и черной прядью волос, спадавшей на лоб. Однако его смазливую физиономию, несомненно, что-то портило: например, сломанный нос. Поль подошел к огню, разведенному в камине. Вернувшись с кухни, Изабель подошла к отцу:

— У меня болят ноги.

Она положила ноги на колени Поля.

— Как они болят?

— Я чувствую их тяжесть.

Он попробовал массировать их, но из-за узких джинсов все его усилия ни к чему не привели.

— Ты не возражаешь, если я лягу в постель?

— Ты заболела?

— Нет, просто устала.

— Тогда поскорее ложись спать.

Она крепко поцеловала его:

— Ты не сердишься?

— Нисколько. Спокойной ночи.

Не успела она подняться по лестнице в свою комнату, как он вспомнил про отопление. Котел стоял в чулане, дверь которого выходила на кухню. Пока Поль проверял термостат и удостоверялся в том, что система в рабочем состоянии, он на какое-то время забыл думать об Изабель. Однако после того, как уселся поудобнее со стаканом вина в свое любимое кресло у камина, он вновь мысленно был с ней. Однако вовсе не с той девушкой, чьи шаги слышал над своей головой, здоровье которой только что внушало ему опасение, а с той, которая жила в его сердце и была его головной болью вовсе не потому, что ей нездоровилось. Не заглядывая слишком далеко вперед, он принялся размышлять о предстоящей зиме, мечтая провести ее вместе с Изабель в этом доме, встретить с ней весну, а потом и следующее лето, и, кто знает, может быть, и лето, которое наступит еще год спустя. Он знал, что с минуты на минуту должна позвонить Соня, и внезапно его охватило беспокойство относительно длительного пребывания Изабель в его доме, хотя накануне это казалось ему проще пареной репы. Он знал, что придется долго уговаривать Соню. Ему могло лишь поначалу показаться, что он не встретит возражений с ее стороны. И вот сейчас, когда ему предстояло говорить с женщиной, от которой зависела его судьба, он почувствовал, как его покидает былая уверенность. Нельзя сказать, что он боялся получить отказ, но предстоящий разговор показался ему лишенным смысла. По крайней мере так думалось Полю. Его угнетала абсурдность положения, в которое он попал. И потому он откладывал со дня на день этот разговор с Соней. Однако, когда раздался звонок, у него словно оборвалось что-то в груди. Еще не сняв трубку, он уже слышал до боли знакомый неприятный голос. Его опасения оправдались, когда именно этот голос и в самом деле прозвучал на другом конце провода. Как он и предвидел, Соня неприятно удивилась, узнав, что Изабель уже отправилась спать, но еще большее удивление у нее вызвали его слова.

— Как? Какой доктор? Зачем? Ты хочешь, чтобы я отправился посреди ночи за врачом из-за того, что Изабель решила лечь пораньше спать? Она чувствует себя не хуже нас с тобой… Да, я же тебе сказал, что она лежит в постели. Ты хочешь, чтобы я поднял ее для того, чтобы она простудилась в холодной комнате? (Я только что включил отопление). И все ради того, чтобы ты могла задать ей вопрос, который с таким же успехом могла бы задать и мне. Нет, это было бы неразумно… Конечно, нет, я ничего не скрываю от тебя. У нее все в порядке настолько, что у меня возникли кое-какие планы на будущее.

Последние слова вырвались у него случайно. Он собирался исподволь подойти к этой теме, постепенно подготавливая почву. Кажется, он немного поспешил. И теперь рискует провалить все дело. Почувствовав, что совершает ошибку, Поль чертыхнулся про себя. «Будь проклята эта женщина, из-за которой уже однажды я чуть было не угодил в психушку! Она была моим непримиримым врагом в прошлом и останется таким в будущем! Всегда готовым перечеркнуть все мои планы». Между тем ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы казаться любезным и убедить Соню.

Она сказала:

— Посмотрим, посмотрим, надо подумать. Мы еще поговорим об этом.

На что он ответил:

— Хорошо, поговорим об этом при встрече. Ты права, надо подумать. Хочешь, мы с Изабель приедем к тебе? Ты возвращаешься в Париж через две недели? Тогда мы приедем в пятницу, как раз через неделю. У нас будет время подумать. Мы постараемся приехать к обеду… Нет, нет, в ресторане, чтобы без всяких хлопот… Ты предпочитаешь сама готовить обед? Как хочешь, тогда встретимся у тебя.

Только положив трубку, он почувствовал, что его трясет от злости. «Ах, понимаю, дело вот в чем. Разговор состоится у нее в доме. В ресторане пришлось бы скандалить на людях». Теперь он уже не сомневался, что Соня не согласится на его предложение и способна сесть с Изабель в первый же парижский поезд. На нее не подействуют никакие доводы, потому что ему никогда не пробиться сквозь ее недоверие, которое он почувствовал с первой минуты телефонного разговора. Эта женщина останется глуха к его словам. Да она и не станет слушать, так как все ее мысли направлены лишь на то, чтобы вставлять ему палки в колеса. И хотя бы режь ее на части, она будет стоять на своем и не уступит ему ни при каких обстоятельствах. И все же, что же она хотела от меня, когда обратилась за помощью? Увезти куда-нибудь Изабель на несколько дней? Избежать каких-то неприятностей? И что будет в Париже? Неужели лучше? С чего бы это лучше?

Он выпил до дна свою рюмку. И снова наполнил ее. Он до сих пор не мог прийти в себя от возмущения. Поль чувствовал себя врачом, у которого наркоман требовал недельной госпитализации, что не дало бы ему ровным счетом ничего, кроме короткой передышки, чтобы снова взяться за свое. «Я же предлагаю провести настоящий курс лечения: целую зиму на свежем воздухе, регулярную трудовую терапию, сопровождаемую постоянной критикой, что было бы истинным решением всех проблем. И вместо благодарности меня посылают ко всем чертям». Он пребывал в самом подавленном настроении. «Изабель всего семнадцать, и она целиком зависит от матери. Как я мог попасть в такую ловушку?» Ему пришло на ум, что совсем недавно он жил в полной независимости от Сони. «Неужели с помощью Изабель она вновь взяла надо мною власть?» Эта мысль показалась ему чудовищной. Пора с этим кончать. Он вернет дочь Соне не через неделю, а завтра утром. От радости он уже потирал руки. «Я передам Изабель матери из рук в руки. Пусть побудут друг с другом. Время от времени я буду навещать их, чтобы посмотреть, как у них пойдут дела без меня. Придется для этого ездить в Париж поездом». Перед его мысленным взором возникла жуткая картина: Изабель шляется где-то ночи напролет, появляясь у матери только для того, чтобы выклянчить немного денег. Больное воображение занесло так далеко, что ему уже представлялось, как Изабель, беременная неизвестно от кого, сделала неудачный аборт и истекала кровью в каком-то захудалом госпитале. Или же Изабель, заболевшая сифилисом, и Соня, платившая за ее лечение. Он уже видел дочь на панели, занимавшуюся проституцией. И вот тогда он пойдет к Соне и, застав ее в слезах, которыми она будет обливаться с утра до вечера, скажет: «Видишь, к чему привела твоя склочность. Вот полюбуйся: это дело твоих рук. Из-за своего невежества и глупости ты виновата во всех этих бедах». Вот будет потеха! Завтра утром малышка уложит свои вещи и уже к обеду вернется к своей мамочке.

Его злость еще не совсем улеглась, когда он пропустил последнюю рюмку коньяка, нисколько не заботясь о том, что уже достаточно выпил и утром у него будет раскалываться от боли голова. Наконец он решил все же отправиться спать. Любивший порядок во всем, он поставил бутылку с остатками коньяка в буфет, а рюмку донес до раковины на кухне, после чего проверил, закрыта ли на запор дверь и устроился ли на ночлег пес, ночевавший тут же, в комнате, есть ли у него подстилка и вода в миске. И только потом выключил все три лампы нижнего освещения в холле. Последняя лампа горела около лестницы, освещая простенькую вешалку — один из тех нужных, но отнюдь не украшавших жилище предметов, — стоявшую не в углу, а на видном месте. На вешалке висел старый пуловер Изабель, связанный из очень мягкой бежевой шерсти, а на верхней полке притулились ее стоптанные черные тряпичные тапочки, которые она надевала, отправляясь на прогулку. Возможно, она забудет взять с собой этот хлам? И Полю уже мерещилось, как зимними вечерами, прежде чем отправиться спать, он будет долго смотреть на эти вещи, принадлежавшие когда-то Изабель, хранившие тепло ее тела. Какой длинной представилась ему грядущая зима! Он вздохнул. И, держась за перила, стал карабкаться вверх по лестнице. «Надо взять себя в руки. В противном случае с подобными мыслями я очень скоро превращусь в столетнего старика. Надо держаться за перила, или же я оступлюсь и покачусь по ступеням вниз. Я похож на смертельно больного старика, добирающегося до своей постели. Нет, я всего лишь старый мерзкий пьяница. К тому же круглый дурак. И вдобавок ко всему грустный дурак».

Он рассчитывал, что долго не сможет заснуть, перебирая в голове все вероятные и невероятные несчастья, ожидавшие Изабель впереди, и представляя, как Соня от горя будет рвать на себе волосы. Однако этого не произошло, так как ход его мыслей неожиданно изменился. «Зачем разлучаться с теми, кого любишь? Неужели это кому-нибудь принесет пользу? Лично я отказываюсь. Я так и скажу Соне: „Я отказываюсь, и точка“».

Его разбудил шум воды, доносившийся из ванной комнаты. Изабель что-то искала в многочисленных ящичках туалетного стола, стоявшего как раз у перегородки, отделявшей ее комнату от его спальни. Конечно, она старалась не шуметь, но в комнате была какая-то странная акустика, так что все, что бы в ней ни происходило, было слышно и у него. Он встал. Через приоткрытую дверь он увидел обнаженную Изабель, которая ложилась в постель.

— Ты что-то ищешь?

Съежившись под простыней, она тряслась, словно в лихорадке.

— Аспирин, — ответила она.

— Тебе плохо?

— Кажется, у меня температура. Мне так холодно!

При свете ночника ее лицо казалось осунувшимся, с впалыми глазами. Войдя в комнату, Поль ощупал батарею отопления. Затем, взяв в шкафу два одеяла, положил на кровать.

— Прикрой меня. Мне холодно!

Изабель так лихорадило, что было слышно, как стучали ее зубы.

— Это ужасно. Меня так знобит, что я не могу унять дрожь.

Внезапно его охватила паника.

— Я вызову врача.

— Нет, не надо. Не сейчас. Завтра. Я к этому привыкла. У меня такая нервная система, что часто без всякой причины поднимается температура. Ты понимаешь? Мне надо отлежаться.

Она произнесла эти слова совсем по-детски прерывавшимся голосом. Присев на край кровати, он подобрал рассыпавшиеся по подушке длинные белокурые волосы и повернул к себе ее осунувшееся личико, побледневшее настолько, что даже ее зеленые глаза показались ему совсем светлыми. Нижняя губа Изабель вздулась от лихорадки, что прибавляло ей еще больше неприятных ощущений.

— Кажется, это герпес. Так бывает со мной всякий раз, когда повышается температура.

Поль взглянул на часы, которые не снимал с руки даже на ночь. Было три часа ночи. Он подумал, что в семь часов утра позвонит Вермону и тот тут же приедет. А пока ему следовало бы выяснить, что же все-таки произошло.

— У тебя болит что-нибудь?

— Нет, дело не в том. Мне просто холодно. Накрой меня еще одним одеялом.

Порывшись в шкафу, он вытащил большой шерстяной плед и положил поверх двух одеял. «Так. Теперь надо измерить температуру. Где-то был градусник». Он перетряс все ящики в ванной и наконец нашел то, что искал. Встряхнув термометр, он произнес:

— Вот, возьми, а я схожу за очками.

Очки лежали на столике возле кровати. Он тут же водрузил их на нос. Нужно было время, чтобы привыкнуть к стеклам, предназначенным для чтения.

— Еще не пора? — спросила Изабель.

— Нет, подожди немного.

Поль считал, что надо в два или три раза превысить время, рекомендуемое по инструкции, считая, что лучше перестраховаться, чем не довести дело до конца.

— Ну-ка, дай сюда градусник.

Он смотрел, как ее рука с длинными и не особенно опрятными ногтями исчезла под простыней, чтобы затем появиться с зажатым в кулаке термометром. Выхватив его, Поль не поверил своим глазам.

— 39 и 9, ничего себе! Я сейчас же звоню доктору.

— Нет, прошу тебя, не сейчас. Подождем. У тебя есть аспирин?

Он вышел, чтобы тут же вернуться со стаканом, в котором шипели, растворяясь в воде, таблетки.

— Вот, выпей.

Девушку по-прежнему трясла лихорадка, и жидкость расплескалась по ее подбородку. Она тут же потерла его тыльной стороной ладони.

— Ты можешь надеть пуловер, — предложил Поль.

— О! Нет! Нет! Стоит только пошевелиться, мне станет еще холоднее, чем прежде.

— Возможно, но ты тут же согреешься.

Подобрав со стула брошенный пуловер, Поль помог ей натянуть его на голые плечи. Ее тело было покрыто гусиной кожей, особенно крупной вокруг грудей. Изабель с трудом удалось попасть в рукава пуловера, так как она торопилась поскорее натянуть его на себя. И тут же нырнула под одеяла. Он погладил ее макушку, так как все остальное было скрыто от его глаз. Погрузив пальцы в ее волосы, он нагнулся и поцеловал ее.

— Теперь тебе лучше?

— Да, мне хорошо.

Ее голос прозвучал для него словно из далекого детства. «Что еще я могу сделать для нее? — подумал с волнением Поль. — Неужели мне остается только ждать?»

— Ты не хочешь прийти ко мне?

— В кровать?

— Да, конечно. Прошу тебя. Мне сразу станет теплее, а если ты крепко обнимешь меня, я, может, смогу заснуть.

Положив очки на прикроватную тумбочку, он скользнул под одеяло. Ему показалось, что он погрузился в кипящий котел. Через тонкую ткань своей пижамы он почувствовал, как пышет жаром тело Изабель. Он подставил ей свое плечо, чтобы она устроилась поудобнее, а левую руку положил на ее обнаженную округлую попку, чтобы прижать ее покрепче к себе. Она часто дышала ему в шею каким-то нездоровым, незнакомым ему прежде дыханием.

— Тебе хорошо теперь?

— О, да! Только не шевелись. Я, может быть, усну.

Ее дыхание постепенно становилось все более ровным. «Мне нельзя заснуть, — подумал Поль, — ровно в семь надо позвонить Вермону, или я потеряю ее. Боже мой, что случилось с ней? Возможно, она перегрелась на солнце? Или простудилась и схватила пневмонию? Она такая неосторожная. И слишком подолгу валяется на солнце, а потом сразу переходит в тень, а в этих краях такой холодный ветер». Заботы и опасения на какое-то время вытеснили из его головы все остальные мысли, но время шло, и они стали к нему возвращаться. Он с нежностью подумал, какое у нее хрупкое тело. Ему показалось, что желание уступило место жалости. В подобных обстоятельствах он воспринял это как должное. Улыбнувшись, Поль про себя заметил: «От этих женщин одни только неудобства. И даже самая красивая и стройная на свете может отдавить вам руку». Он постарался осторожно разжать объятия. Теперь он был уверен, что она заснула. Его тут же охватило какое-то оцепенение, похожее на сон наяву. Перед его мысленным взором закружилась карусель из самых разных картин. И чаще всего в его памяти всплывало детское личико Изабель, когда ей было семь, десять, двенадцать лет. Та женщина, которая лежала в его объятиях, не имела возраста. Для него она была живым воплощением земной любви. Как ни странно, но светловолосые девчонки из его далекого детства имели к этой богине непосредственное отношение. Вот по дорожке сада катился красный мяч. Подбежав к нему, он схватил его, поднял, а потом снова бросил на землю. И увидел, как за ним побежали маленькие ножки в белых носочках. Вдруг лежавшая на куче песка кукла внезапно ожила. У нее было лицо Изабель, совсем юной женщины, постанывавшей во сне почти у его уха. И тут Поль очнулся. Ему захотелось вытянуть свою затекшую руку из-под головы Изабель. Но он боялся потревожить ее сон. Тогда он принялся активно шевелить пальцами, чтобы восстановить нарушенное кровообращение. Изабель с легким стоном слегка отодвинулась. Между их телами образовалось небольшое пространство, куда и скользнула ее правая рука. Ее жест был вполне невинным, но в то же время отнюдь не двусмысленным. Не смея пошевелиться, он прислушался к ее ровному дыханию. Сомнений не было: она спала. Однако на этот раз ему уже было не до сна. Стараясь не поддаваться охватившему его трепету, он пытался взять себя в руки. Несмотря на то что его сердце колотилось так, словно хотело выскочить из груди, он попробовал разобраться в том, что произошло. По-видимому, этот бессознательный жест был вполне оправданным, если принять его за обычный рефлекс женщины, спавшей бок о бок с мужчиной. Возможно, ее поступок объяснялся порывом нежности, желанием, или же она инстинктивно искала у него защиты. К тому же, крепко сжимая в руке тот предмет, за который только что нечаянно ухватилась, она лежала настолько неподвижно, словно вошла во вторую, самую крепкую стадию сна. Ему было нетрудно разжать ее пальцы и высвободиться из этого сладкого плена, но он боялся, что, очнувшись, она узнает о том, что совершила нечто из ряда вон выходящее, что никак нельзя было делать. Иными словами, он не хотел придавать значение ее поступку. И решил затаить дыхание и не двигаться. Когда его волнение немного улеглось, Поль с радостью подумал, что ему удалось устоять перед соблазном. Этот человек, живший, как ему казалось, эмоциями, а не головой, воспринимал действительность лишь через систему определенных символов, хотя никогда не признавался в этом даже самому себе. В любой момент он был способен отказаться от всех своих благих намерений. И сейчас при мысли о том, что в нужный момент он оказался с ней рядом, его охватила огромная радость. Ему подумалось, что во сне Изабель подсознательно искала опору в символическом фаллосе, и он предоставил ей именно то, в чем она нуждалась. Итак, свершилось то, о чем он давно мечтал, несмотря на то, что вначале это произошло как бы само собой, независимо от его воли, а потом при его пассивном участии. Здесь не последнюю роль сыграла и ее чувственность, до сей поры никак себя не проявлявшая. Однако основной инстинкт в сочетании с запретным плодом сделали свое дело. Видимо, Богу было угодно, чтобы соединились две плоти, из которых одна была порождением другой. «Изабель, рожденная на свет моим желанием и ставшая затем объектом моего желания, принадлежит мне дважды». Он уже не видел перед собой никаких нравственных преград и приготовился познать высшее блаженство. И потому Поль невольно еще крепче сжал Изабель в своих объятиях и прильнул жаркими губами к ее шее. И вдруг в порыве безудержной страсти он дал волю своим чувствам, нисколько не заботясь о том, что может разбудить ее.

Она по-прежнему не шевелилась. Его порыв мгновенно угас. Поля охватило прежнее беспокойство. Как он мог хотя бы на секунду забыть о болезни, рискуя ухудшить ее состояние? При свете ночника он взглянул на свои наручные часы. Оставалось еще минут тридцать, прежде чем он встанет с постели, разбудив-таки Изабель. Его правая рука настолько занемела, что он совсем не чувствовал ее. Со всей осторожностью, на какую был только способен, он вытянул руку, а спящая девушка повернулась со вздохом на бок и теперь лежала к нему спиной. Он потянулся рукой к ее животу. Ему показалось, что Изабель уже не такая горячая, как прежде. Жар, похоже, спал. Возможно, потому что наступило утро, а в эти часы обычно снижается температура, или же подействовал аспирин. Как бы то ни было, он вздохнул с облегчением. Раздвинув на затылке длинные пряди волос, он поцеловал Изабель в макушку. Теперь она принадлежит только ему. «И никто у меня не отнимет ее», — подумал он. Поль мог сколько угодно ласкать ее тело, и, независимо от того, спала ли она или делала вид, что спит, он был уверен, что Изабель не оттолкнет его. Глазами Поль давно исследовал все изгибы ее тела, но совсем другое дело было познавать его на ощупь. Она тихонько постанывала, чувствуя сквозь сон, как чья-то властная рука берет в свою ладонь сначала левую, а затем правую грудь. Он коснулся губами ее щеки и тут же получил в ответ легкий поцелуй, словно она благодарила его за ласку и в то же время призывала к порядку. Он тут же притих, наслаждаясь этими сладкими мгновениями, которые, возможно, никогда больше не повторятся. Затаив дыхание, Поль старался запомнить каждую ноту из бурной гаммы ощущений, воспринимая их как признаки того великого чувства, о чьем существовании он даже и не подозревал. И тут он понял, что окончательно потерял голову. У него уже не было уверенности ни в чем: ни в своем будущем, ни в том, как будут развиваться в дальнейшем его отношения с Изабель. Он знал точно лишь одно: отныне он предоставит ей полную свободу выбора. Ему же не оставалось ничего, кроме как беззаветно и безоглядно любить ее.

Наконец-то часы показали семь утра. Осторожно отодвинувшись, Поль выбрался из-под одеяла. При свете лампы он увидел беспорядочную массу белокурых волос, разметавшихся по простыням и подушкам. Пройдя в свою комнату, он на ходу накинул на плечи махровый халат и спустился по лестнице вниз. Накануне он забыл затворить ставни, и теперь холл был наполнен каким-то робким и грустным дневным светом. Как он и предвидел, Вермон сразу же поднял трубку и тут же пообещал, что начнет с него сегодняшнее посещение больных.

— Можешь на меня рассчитывать. Я буду у тебя самое позднее через полчаса.

Поль поспешил наверх, чтобы разбудить Изабель. Он подошел к постели, с очками на носу и градусником в руке.

— Изабель!

В ответ она недовольно пробурчала:

— Что? Что?

— Сейчас приедет доктор. Надо измерить температуру.

Перевернувшись на спину, она открыла глаза, в которых можно было прочитать удивление.

— Почему доктор?

И тут же поняла, что задает нелепый вопрос. Улыбнувшись, она взяла из рук отца термометр. Все также лежа на спине, она слегка подтянула к животу колени.

— Как ты себя чувствуешь?

— Не совсем хорошо. И все-таки лучше, чем в прошлую ночь.

Ему показалось, что она о чем-то задумалась.

— Я помешала тебе спать. В котором часу я тебя разбудила?

— Часа в три ночи.

— О! Как же мне было плохо! А потом я уснула. — Она улыбнулась. — Мне было хорошо с тобой. Ну как, хватит держать градусник?

— Потерпи еще минутку, я слежу за временем. Вот, теперь пора.

Градусник показывал 38.

— Ты молодец! Это уже положительный сдвиг.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее. Она ответила на его поцелуй. Затем встала с постели, нисколько не заботясь о том, что на ней не было из одежды ничего, кроме короткого пуловера, отчего ее ноги казались еще длиннее.

— Куда ты?

— В ванную комнату.

— Хорошо, а я пойду вниз встречать доктора.

Вермон был невысоким плотным мужчиной лет сорока, с большой лысиной. Он хорошо одевался, его речь была грамотной и без малейшего акцента, что встречалось довольно редко среди местных жителей. Больные любили его и доверяли ему. По правде говоря, он сохранил выговор и держался как парижанин, потому что еще каких-то десяток лет назад проживал в Париже, где с ним и познакомился Поль.

— Скажи-ка, приятель, разве ты говорил мне когда-нибудь, что у тебя есть дочка?

— У нас не было случая.

— Сколько ей лет?

— Семнадцать.

— Прекрасный возраст. Скоро будешь выдавать ее замуж?

— Возможно.

С чемоданчиком в руке Вермон стал бодро подниматься по лестнице. Поль за ним едва поспевал. Они обогнули веранду, прошли мимо библиотеки, служившей одновременно и рабочим кабинетом. Доктор приготовился постучать в дверь.

— Входи, входи, она тебя ждет.

Вермон вошел, любезно поздоровался и, поставив свой чемоданчик на стул, а сам усевшись на другой, занял собой всю комнату.

— Итак, вас зовут Изабель… Покажите язык… Ваш отец, человек весьма скрытный, ни разу не говорил мне о вас… Пощупаем живот… ложитесь на спину. Прекрасно.

Несколько минут он молча осматривал ее.

— А твоя дочка вовсе не дурна.

— Тебя это удивляет?

— Нисколько. И ты, приятель, тоже по-своему хорош собой. Знаешь, я должен задать Изабель несколько вопросов, которые отцу слышать не обязательно.

— Я спущусь вниз и там подожду тебя.

— Так будет лучше, а если ты еще сваришь нам по чашечке кофе покрепче, то будешь и впрямь душка.

«С ума сойти можно, — думал Поль, стоя у газовой плиты, — как некоторые врачи умеют сразу успокоить. Этот Вермон — отличный парень! Если он даже застанет больного при смерти, то заставит его поверить в выздоровление». Вконец расчувствовавшись, Поль засыпал в кофейник двойную порцию кофе, затем залил начинавшей закипать водой. Услышав шаги Вермона, он вышел из кухни в холл.

Врач торопливо спускался по лестнице.

— Ничего страшного. У нее воспалилось горло и вдобавок ко всему небольшой герпис. Не пройдет и двух дней, как все будет в порядке. Ты разволновался? Теперь успокойся.

Разложив на столе бланки рецептов, вынутые из кармана пиджака, он принялся быстро заполнять их. Поль принес кофе:

— Не хочешь ли чего-нибудь перекусить?

— Нет, спасибо. У тебя прекрасная дочь, здоровью которой можно только позавидовать.

И привычно громко расхохотался, затем пожал руку своему приятелю:

— Благодаря тебе мой рабочий день сегодня начался хорошо. Ты даже не представляешь, приятель, какая это тоска с утра до вечера осматривать одни лишь старые задницы!

Не переставая дуть на свой кофе, наконец он выпил его.

— До свидания, счастливый папаша. Проследи, чтобы сегодня малышка оставалась в постели. Завтра у нее температура снизится до 37 и она сможет вставать.

Привычный распорядок дня был нарушен из-за болезни Изабель. Однако у всех улучшилось настроение, так как по всему было видно, что болезнь отступила Поль, как только оделся, тут же отправился в Ап за лекарством. Элиза начала свой день с того, что пришла помочь Изабель привести себя в порядок. Малышка попробовала было отказаться от ее услуг, однако из этого ничего не вышло. Больной предлагалось, лежа в постели, умыться по-кошачьи над тазиком теплой водой из кувшина.

— Ну хотя бы зубы я могу почистить в ванной?

— Ни в коем случае. Ваш отец сказал, что вы не должны вставать с постели.

— Тогда принесите мне мою зубную щетку, пасту и стакан воды.

Элиза вылила и помыла тазик, убрала комнату и переодела Изабель в ночную рубашку и кофточку на пуговицах. Спустившись на кухню, она вернулась, держа в руках поднос со стаканом чая.

— Возможно, я проживу здесь всю зиму, — произнесла Изабель, откусывая печенье.

— Хорошая новость. Вашему отцу здесь слишком одиноко. И я тоже буду рада, если вы останетесь.

Вернувшись с кипой красочных журналов в руках, Поль бросил их на кровать.

— Ты опустошил книжный киоск?

— Так у меня сложилось с детства. Когда я схватывал простуду, мать скупала для меня все детские журналы. И только потом завязывала мне горло и давала полоскания.

— Ты заставишь меня делать то же, что и ты в детстве?

— Нет, это уже вышло из моды.

И все же на протяжении всего дня ее регулярно пичкали таблетками, заставляли капать в нос капли и делать ингаляцию горла. Ее навестила Тереза, обеспокоенная утренним визитом врача. Она наотрез отказалась присесть и, стоя у кровати, глядела на Изабель глазами, в которых то и дело вспыхивали веселые искорки. Не прошло и пяти минут, как внезапно застеснявшись, она вышла на цыпочках из комнаты. Вечером Поль предложил дочери поиграть в карты на краешке постели. Несмотря на слабость, Изабель выиграла, оставив его в дураках. После спада температуры она впала в некую эйфорию, выражавшуюся в том, что стала строить планы на ближайшее будущее.

— Если ты купил бы мне письменный стол, то мы поставили бы его между окнами. Знаешь, какой письменный стол я хотела бы? Широкий-преширокий, и чтобы было полно ящиков.

Поль отнесся к этому без особого энтузиазма.

— Может, ты не хочешь купить мне письменный стол?

— Конечно хочу.

— Так почему же у тебя такой кислый вид?

— Боюсь, что у твоей матери, с которой я разговаривал вчера по телефону, совсем другие планы.

Изабель пожала плечами:

— Она изменит свое решение. Я уверена, она согласится, когда я скажу ей, что в моих интересах остаться у тебя на всю зиму. Ведь она никогда мне ни в чем не отказывала.

— Да, но обстоятельства переменились. Не надо рассчитывать, что она будет в восторге, если ты предпочтешь жить у меня. Она вполне может приревновать тебя ко мне. У нас с ней старые счеты или же, если хочешь, давние обиды. Могу сказать, что вчерашний разговор с ней произвел на меня весьма неблагоприятное впечатление.

Он рассказал об уклончивых ответах Сони и о том, что она предложила какое-то время подумать. Поль объявил ей, что на следующей неделе у них назначена встреча.

— Значит, ты не совсем правильно изложил суть дела, — сказала Изабель решительным тоном.

— Возможно. И все же я хочу тебя попросить кое о чем. Ради бога, когда этот чертов телефон зазвонит, пожалуйста, спустись вниз и поговори с матерью.

— Ты уже дрожишь от страха, словно перед людоедом! — воскликнула Изабель. — Какой же у тебя смешной вид! Ты настолько боишься ее?

— Есть от чего испугаться!

— Я думаю. — И она громко расхохоталась. — Ты насмешил меня до слез. Теперь вскроется мой герпис. Дай-ка мне носовой платок!

Она вытерла глаза и высморкалась. Поль протер ее верхнюю губу ватным тампоном, смоченным в перекиси водорода.

— Что-то ты сегодня вечером слишком много смеешься?

— Тебя это удивляет? Прошлой ночью я была между жизнью и смертью, а сегодня я уже чувствую себя вполне здоровой. Знаешь, что мы сейчас сделаем? Мне не хочется ждать маминого звонка. Не спуститься ли нам вниз и позвонить ей? Во-первых, это мой долг вежливости, раз я не смогла подойти к телефону вчерашним вечером. А после мы не будем больше говорить об этом.

Он помог ей закутаться в домашний халат и заставил натянуть шерстяные носки.

— Ты думаешь, что сможешь спуститься по лестнице? — спросил он.

— Конечно, нет, ведь ты понесешь меня на руках.

Он взвалил ее на плечо, словно мешок:

— Сколько ты весишь?

— Я думаю, килограммов пятьдесят.

— Это совсем пустяки.

И все же он с большой осторожностью спускался вниз по ступенькам.

— Прошло уже лет десять, как я тебя нес вот так до самого Апа.

— Конечно, мне тогда было всего семь лет.

Устроив ее в кресле рядом с телефоном, он дал ей последние наставления.

— Скажи, что ты в восторге от нашего совместного решения, но не перегни палку. Подтверди, что мы собираемся приехать к ней в будущую пятницу. Говори с ней по-румынски, будто меня нет дома. Лучше уж я ничего не пойму. Скажи, что я ушел к соседям.

В глубине души он был даже доволен, что переложил столь ответственное дело на плечи Изабель. Возможно, она проявит больше смекалки, чем он. Поль прошел на кухню и занялся приготовлением ужина. Для этого ему только и надо было, что открыть банку с кислой капустой. Однако его охватили сомнения. Годится ли такая еда для больной? Хотя, с другой стороны, Вермон ничего не говорил ему относительно соблюдения диеты. Из холла до него донесся, как ему показалось, спокойный и даже радостный голос Изабель. Не понимая чужой речи, он с удовольствием прислушивался к незнакомым словам, произносимым уверенным тоном. И даже ненавистный ему со времен женитьбы румынский язык в устах Изабель казался ему весьма мелодичным. Поймав себя на мысли, что постоянно находит повод, чтобы восхищаться дочерью, он едва не рассмеялся. Неужто у его Изабель совсем не было недостатков? Задавшись таким вопросом, он так и не нашел ответа на него. Изабель представлялась ему неким предметом округлой формы, похожим на шарики из агата, которые ребенком он запихивал себе в рот, а затем не мог нащупать языком ни единой шершавинки на их гладкой поверхности.

После легкого щелчка наступила тишина, что указывало на то, что телефонный разговор закончился.

— Ну что?

— Ты был прав. Она не торопится с ответом. Ничего, ведь она не сказала мне свое решительное «нет». Когда же мы встретимся с ней, она не сможет отказать. Не беспокойся, все будет хорошо. А сейчас дайка мне отпить глоток из твоей рюмки.

— Я думал, что ты не пьешь спиртного.

— А я и не пью. Только время от времени.

Поль задумчиво смотрел на огонь в камине. «Можно сказать, — рассуждал он, — что мы уже прожили под одной крышей половину зимы, а оставшаяся половина станет точным повторением предыдущей. Вот так вдвоем мы тихо просидим у камина, и голова Изабель будет покоиться на моем плече. Так было вчера, сегодня и так будет завтра.» Он убеждал себя, что подобная перспектива отнюдь не пугает его, ибо в последние годы утратил всякую надежду на какие-либо изменения в своей жизни. Вспомнив о том, каким непостоянным был он в своих планах на будущее в юности, Поль внезапно ощутил легкое беспокойство. О чем могла думать Изабель в тот момент, когда он предавался своим мечтам, разглядывая огонь в камине?

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спросила она. — Я сочиняла сказку. С тобой такое бывает?

— Еще как!

— А со мной такое происходит постоянно. Вот теперь я вообразила, что, когда я была еще ребенком, вы с мамой пропали без вести во время кораблекрушения. Меня же спас какой-то моряк.

— Вот это здорово придумано!

Она рассмеялась:

— Ты сейчас узнаешь, что попал в точку. Меня приютила одна богатая американка. Я жила в Калифорнии в роскошной вилле с бассейном в окружении толпы предупредительных слуг, всегда готовых исполнить любое мое желание. Вскоре я выросла и влюбилась по уши в прекрасного юношу. Он был морским офицером. И знаешь почему?

— Очевидно, из-за кораблекрушения?

— Верно. Слушай дальше. Офицер бросает меня. Я убита горем. Моя приемная мать старается утешить. Она не придумала ничего лучше, как усадить меня в свой «кадиллак» и кататься по городу. Скорее всего, это происходило в Сан-Франциско. Однако ничто не может развеять мою печаль. Тогда миссис Грейхем, — видишь, я уже придумала ей имя… — Она рассмеялась. — Миссис Грейхем! Ты даже представить себе не можешь! Она вдруг выкладывает мне, что мой отец жив! Тайком от меня эта женщина занималась поисками моих родителей. Как оказалось, тебя подобрало на борт какое-то судно. И тогда, чтобы начать жизнь с нуля, ты решил прикинуться человеком, страдавшим потерей памяти. Под чужим именем ты обосновался здесь, в Тарде. Не знаю как, но моей покровительнице удалось напасть на твой след. После пережитой любовной драмы я была на грани нервного срыва. И тут она дает мне твой адрес и деньги на дорогу. И вот на глазах изумленной публики в лице Элизы, Терезы и старухи Мансарт я выхожу из своего шикарного «кадиллака».

— Хвастушка! — воскликнул Поль.

— Это точно. Постой, это еще не все. Увидев тебя, я испытываю настоящее душевное потрясение: ты похож как две капли воды на моего морского офицера, хотя выглядишь постарше его. Мне вдруг показалось, что после долгой разлуки я вновь встретила его.

— И что же дальше?

— Все. На этом месте я остановилась.

— Ты мне льстишь, — сказал Поль. — А вот твоей матери в твоем рассказе повезло гораздо меньше, поскольку ты ее сразу же отправила в мир иной.

— Только не надо преувеличивать! Разве порой ты не мечтаешь о том, чтобы избавиться от того или иного человека, слишком тебе досадившего?

— Такое со мной бывает.

— И от кого чаще всего ты хотел бы навсегда избавиться?

— От твоей матери.

И они одновременно расхохотались.

— Какие же мы мерзавцы! — сказал Поль.

— Но это же игра. Так продолжим же ее! Расскажи мне, о чем ты мечтаешь, например, по вечерам, прежде чем лечь спать?

— Я могу рассказать тебе, но день на день не приходится.

— И все же попытайся. О чем ты чаще всего мечтаешь перед сном?

— Ты будешь смеяться. Ну, раз ты настаиваешь. Я мечтаю о своих похоронах.

— Как! И ты тоже?

— В этом нет ничего удивительного, — сказал Поль. — Людям свойственно думать о смерти. Сыграть в ящик — лучший способ насолить своим близким. Так делают все. В моем случае самым забавным представляется количество оплакивающих меня женщин, идущих за моим гробом. Одни люди спят и видят, как на их похороны собрались сильные мира сего, министры, звезды мирового экрана, видные политики и разные там знаменитости. Я же хотел бы увидеть среди провожающих меня в последний путь всех женщин, которых когда-либо знал. Пусть они вместе поплакали бы, утешали бы одна другую, перечисляли бы все мои лучшие качества. Я слушал бы их из своего мерзкого ящика и радовался бы тому, что наконец-то они ко мне относятся с любовью, чего мне так не хватало при жизни.

— Из этого следует, что ты был весьма любвеобилен, — заметила Изабель.

— Ты так считаешь? С некоторых пор я в этом что-то сильно сомневаюсь. Кто знает, возможно, я приписываю себе чужие заслуги. Может, образ покорителя женских сердец волнует мое воображение?

— Но ты же был трижды женат.

— Верно. И это ни о чем хорошем не говорит. Заметь, насколько неправдоподобными выглядят мои мечты. Например, я представляю, что на мои похороны пришли мои две первые жены. И это в то время, когда я даже не знаю, где они теперь живут. Уверен, что они давно забыли меня. Так что мои мечты не имеют под собой никакой реальной почвы.

— Что-то у тебя получился совсем грустный рассказ. Ты не можешь придумать что-нибудь повеселее?

Он обнял ее за плечи. Она сидела нога за ногу и раскачивала тапочек, надетый на большой палец ноги. На ее загоревших икрах собрались в гармошку черные грубошерстные носки. Это навело его на воспоминания о прелестной юной девушке по имени Вивианна, к которой он заглядывал в те вечера, когда ее родители отправлялись в кино. Она поджидала его, закутавшись в шерстяной плед в столовой, где было так холодно, что зуб на зуб не попадал. Вот уж кто не пропустил бы его похороны! Однажды она так и приснилась ему в черном, давно вышедшем из моды платье, но нисколько не постаревшая! В его памяти она навсегда осталась шестнадцатилетней девчонкой. А было время, когда он, погасив свет, опускался в неудобное кресло, а она, в домашнем халатике и носках, устраивалась на его коленях. Сквозь щели в жалюзях просачивался неясный свет от уличного газового фонаря, стоявшего как раз напротив дома. Когда его глаза привыкали к полумраку, он видел перед собой безукоризненный девичий профиль. Он мог часами ласкать ее тело, хотя ни разу не позволил себе обнажить его полностью. В то время у него еще не было никакого опыта в любовных играх. Так продолжалось до тех пор, пока Вивианна не предложила ему лечь с ней в постель. От неожиданности он потерпел полный крах. После того злополучного вечера он перестал с ней встречаться, о чем до сих пор сожалел. И все же на свои похороны он пригласил бы ее в первую очередь.

— Да, — неожиданно нарушил тишину Поль, — эти воображаемые похороны превратились для меня в некую компенсацию за упущенные возможности.

— Ты погрузился в воспоминания?

Он улыбнулся:

— Да, я уже обратился к тем временам, когда девушки писали мне любовные записки.

Он рассказал ей о Вивианне. Эта история показалась ей довольно забавной. Она захотела узнать подробности:

— Как ты думаешь, она была девственницей?

— Мне тогда было трудно судить об этом. Но теперь-то я могу смело утверждать, что девственницей она точно не была.

— Это можно определить на глаз?

— Не говори глупостей. Впрочем, тебе не кажется, что уже пора спать. Ты ведь давно должна лежать в постели.

Она не была согласна.

— В девять часов вечера? И я уже выздоровела. Ну же, расскажи еще какую-нибудь историю.

— Нет, — заявил он решительным тоном. — Марш в постель!

— В таком случае ты понесешь меня на руках.

— Если ты так хочешь. Своя ноша нетяжела.

Он взвалил ее на плечо и так понес ее по лестнице до самой постели.

— Пойду наведу порядок внизу. А ты изволь измерить температуру. И пожалуйста, без фокусов!

Когда минут десять спустя он поднялся к ней в комнату, то застал ее уже в постели.

— У меня 38, — сообщила девушка.

— Хорошая новость.

— Ты же не уйдешь вот так сразу. Присядь-ка и расскажи мне что-нибудь.

— Нет, тебе надо спать.

— Я еще успею поспать. Знаешь, о чем я вдруг подумала? По твоим рассказам твоя жизнь состояла из одних лишь неудач. Ты не находишь, что это довольно странно?

— В самом деле странно, — ответил Поль, державшийся на всякий случай подальше от ее кровати. — Как правило, прежде всего на память приходят неудачи, поскольку мы все обречены.

— На что же?

— Как это ни банально звучит, но наша жизнь так или иначе когда-нибудь закончится. Вот потому она и представляется нам бесконечной чередой провалов и неудач. И все потому, что мы сами не хотим жить на полную катушку, поскольку находимся в плену своих предрассудков и ложных представлений. Ну все, на сегодня хватит. Пора спать.

Она не стала с ним пререкаться:

— Тогда с тебя поцелуй.

Он склонился над кроватью, чтобы поцеловать ее, и тут же почувствовал себя пленником в кольце ее рук, обвивших его шею.

— Вот и все. Доброй ночи.

— Я внушаю тебе отвращение?

— Это почему же?

— Из-за герпеса.

Он выпрямился:

— Я не чувствую ни малейшего отвращения к тебе.

— Тогда поцелуй меня еще раз.

Улыбнувшись, он наклонился и вновь попал в сладкий капкан.

— Ты прекратишь?

— Нет, ни за что. — И почти шепотом добавила: — Разве ты не хочешь прилечь рядом со мной, как вчера?

— Нет, не хочу.

— Но почему же?

— Я уже давно привык спать в одиночестве. И мне тоже не повредил бы хороший сон.

— Это не совсем так. — Она засмеялась. — Причина в том, что ты сам находишься в плену своих предрассудков и отказываешься жить на полную катушку.

— Осторожнее на поворотах, — мрачно заметил Поль, — не знаю, какую комедию ты разыгрываешь передо мной, но она мне совсем не по вкусу. Ты уже взрослая женщина, что доказала на деле, и не один раз. И не прикидывайся неразумным дитя. Прошу тебя, будь умницей и не бросай слов на ветер, чтобы не усугублять и без того сложное положение, в которое я попал.

— Ты сам все осложняешь, — сказала Изабель. — Ты не должен сердиться на меня за то, что я прошу тебя сделать что-то совсем простое, что доставило бы мне большое удовольствие. Ведь я прошу совсем немного: спать рядом с тобой.

Немного помолчав, она добавила:

— В конце концов это твои проблемы. Тебе и решать их.

— И все же в какой-то степени это касается и тебя, — заметил Поль. — Ты не бездушный предмет. Следует ли понимать, что ты предоставляешь мне полную свободу действий? Как и любому другому в подобной ситуации…

— Речь идет не о ком-то другом, а именно о тебе.

— Тогда ты сошла с ума!

— Да нет же! Совсем напротив. Я слишком доверяю тебе. Ты — мой отец, к тому же умудренный жизненным опытом человек. Кому как не тебе знать, как поступить в том или ином случае?

— Ну ты меня просто пугаешь.

Она улыбнулась:

— Вот именно это я и хотела сказать тебе, но ты рассердился. Ты больше не злишься на меня?

— Нисколько. И все же тебе пора спать.

Он вновь склонился над кроватью, чтобы поцеловать ее. Она произнесла почти шепотом:

— Может, это и глупость, но мне обидно сознавать, что я нисколько не нравлюсь тебе. Не по этой ли причине ты не хочешь остаться со мной?

Ее слова показались ему вполне искренними. Он выпрямился, бледный как полотно:

— Я ухожу потому, что ты слишком нравишься мне.

— Вот так-то лучше. А теперь, после того как ситуация немного прояснилась, ты уже не побежишь сломя шею от меня?

— Ну, будет, — сказал он, — пора спать.

«Первое, о чем я подумал утром, когда часы пробили одиннадцать: „Нет, не буду торопиться. Поваляюсь-ка я еще в кровати, почитаю, потом долго буду приводить себя в порядок. Так мне удастся скоротать время перед завтраком“. И в самом деле, я раскрыл начатый накануне полицейский роман. Внизу раздавались голоса Изабель и Элизы. Я так увлекся чтением, что не заметил, когда их беседа оборвалась. Внезапно я почувствовал, что меня окружает тишина, хотя я не мог с точностью сказать, как давно она наступила. И в мгновение ока все аргументы, выдвинутые мною при пробуждении, когда я сам себе доказывал необходимость держаться подальше от Изабель, улетучились, словно дым. А я-то считал их такими вескими и неоспоримыми! Мне следовало бы полностью изменить свое поведение. Дать волю своим чувствам, получить удовольствие, а уже потом покоряться судьбе, поскольку, как мы знаем, против нее не попрешь. „Поживем, увидим!“ — вот каким было мое философское кредо, которому я был верен на протяжении последних сорока лет. Что касается этого пресловутого „увидим“, то я хлебнул его сполна. Чего только я не насмотрелся за эти годы. И все мне мало. И все же надежда не оставляла меня. И это вовсе не казалось мне полным безрассудством. Не теряя времени, я побрился, принял душ и оделся. Раз ты принял решение, то надо претворять его в жизнь как можно скорее.

Элиза остановила меня уже в дверях. На ходу я дал ей необходимые распоряжения насчет завтрашнего дня, затем спустился по склону. Когда я был уже в метрах трехстах от рощицы, Джаспер выскочил мне навстречу с радостным лаем. С этого расстояния я еще не мог как следует разглядеть, что происходило за деревьями. Подойдя поближе, я увидел Изабель. Она была в свитере и джинсах.

— Сегодня утром ты не принимаешь солнечные ванны?

Она скривила легкую гримасу:

— Уже холодно.

Приподнявшись, она протянула мне щеку для поцелуя, после чего мы уселись рядом под деревом, где она только что загорала. Ее лоб и щеки были покрыты капельками пота, и я понял, что, завидев меня издали, она поспешила прикрыть свою наготу. Она хранила молчание, словно была смущена от того, что впервые не предстала передо мной во всей своей красе. Я же сделал вид, что не заметил ничего. Впрочем, мне было все равно, была Изабель в одежде или в чем мать родила. Главным для меня было ее присутствие. Все остальное казалось вторичным и второстепенным. Я был по-настоящему счастлив на этом клочке земли, где мог смотреть на нее, слышать ее голос и даже прикоснуться к ней рукой. Подобно многим я имел самые превратные представления о желании. Кое-кто убежден, что страсть замешена на сексе. В действительности секс порой губителен для нее. Праздник любви наступает в тот момент, когда партнеры еще не обменялись ни единым жестом. Вот о чем я размышлял, молча глядя на Изабель. Я любовался длинными, темными ресницами, игрой света на ее щеках, глубиной ясных глаз, красотой пышных волос, нежно очерченными губами. Такого счастья я не испытывал ни с одной из женщин. Я знал, что это будет длиться до тех пор, пока она будет рядом со мной.

Я решил больше не возвращаться к нашему вчерашнему разговору. Что сказано, то сказано. Вначале я был ошеломлен, затем взволнован до глубины души. Теперь же я понял, что ни на секунду не подвергал сомнению искренность ее слов. И был прав. Оставив за мной право выбора, Изабель вовсе не хотела заниматься подстрекательством. Вот почему при моем приближении она поспешила натянуть на себя одежду. Что же касается ее отношения ко мне, то тут она высказалась со всей прямотой. Однако я был уверен, что Изабель не станет побуждать меня к действию. В некотором смысле ее позиция развязывала мне руки в том случае, если бы я дал волю своим чувствам, о чем впоследствии горько бы сожалел. Если мне удастся взять себя в руки, то я сразу же почувствую облегчение и обрету душевное равновесие, которое поможет мне избежать большой неприятности.

Написав эти строки, я вдруг заметил, что нисколько не осуждаю поведение самой Изабель. Лишенная каких бы то ни было предрассудков, как истинное дитя природы, она не вписывалась ни в какие общепринятые рамки. Такие слова, как наивность, молодость и неопытность, теряли всякий смысл применительно к ней. То, что она не делала никакой тайны из плотской любви и не имела предубеждения против кровосмешения, шокировало меня, но я вполне мог понять ее. И все же я не могу сказать, что она была совсем уж безнравственной дрянью. За все время, пока она жила у меня, я не один раз был свидетелем ее заботы о других, что, по моему мнению, является лучшим тестом на нравственность. Можно сказать, что она плывет по течению. А разве я не такой же пловец, как она? Мне не хочется отвечать на этот вопрос, поскольку выходит, что я кругом виноват: перед ней и перед самим собой. Так что же мне делать? Всю жизнь я несу свою вину и, как видите, пришел к самым плачевным результатам. Положа руку на сердце я могу признаться лишь в том, что влюблен по уши в Изабель.

Вот как я влип! Пал жертвой презренного чувства, приносящего мне одни лишь неприятности, разочарование, усталость и скуку. Мне кажется, что я растрачусь по мелочам ради одной навязчивой идеи. Так что же для меня главное? Политические идеи, социализм, право народов на самоопределение, свобода, братство, литература? Да, конечно, это все мое. Но Изабель также я не могу списать со счетов. Когда она подходит ко мне, когда я слышу ее шаги по лестнице, когда она стучит в мою дверь, когда она входит в мой кабинет, я чувствую себя путешественником, вернувшимся в родные края после долгого отсутствия. Стоит ей заговорить со мной, я словно превращаюсь в соляной столб и с трудом понимаю смысл ее слов. Я уже не вижу ничего вокруг, кроме легкого движения ее губ. Отныне в ее присутствии я не снимаю с носа очков, отбросив в сторону всякое кокетство, от которого так долго не мог отделаться. Теперь ничто мне не мешает любоваться ее прекрасным лицом, что куда как интереснее, чем вникать в смысл ее слов. Вглядываясь без конца в ее тонкие черты, я стараюсь понять, чем же они меня так привораживают. Вот, например, ее ресницы, густым веером скрывающие ее взгляд. Взмах вниз, взмах вверх, — занавес поднимается, а затем стыдливо опускается. В этом есть какая-то загадка. Но почему же я не могу насмотреться на ее нежную кожу?

Порой я смотрю на Изабель так долго, что начинаю бредить. Я вижу перед собой то птицу, то рыбу. Я различаю только нос и рот, остальные черты лица расплываются. Подобно тому, как в детстве я строил страшные рожицы перед зеркалом, теперь, похоже, я испытываю этот метод на других. Однако достаточно тряхнуть головой, как наваждение исчезает и я вновь вижу перед собой ее прекрасное лицо.

— Да ты не слушаешь меня, — сказала мне она сегодня утром за завтраком.

— Я слушаю тебя. Прошу, повтори несколько раз слово „слушаю“. У тебя это здорово получается.

Она повиновалась с улыбкой.

— Слушаю, слушаю, слушаю, слушаю.

Она обладала даром обратить в шутку мой навязчивый бред. Мы подошли к той стадии игры, когда она становится необходимой, как разрядка. Для начала Изабель принялась строить страшные рожицы, но я не усматривал в них ни малейшего уродства. Напротив, после каждой такой страшилки она становилась в моих глазах еще более привлекательной и желанной. Это было похоже на игру ресниц, о которой я только что упоминал, или же лучей прожекторов, направленных на голую танцовщицу в стриптиз-шоу. Однако вскоре я уже задавался вопросом: уж не испытываю ли я во время подобной игры какое-то садистское чувство?

В любви мне больше всего не нравится ее одержимость. Это не полная потеря рассудка, а сосредоточение всех интересов и помыслов на одном предмете. Не слишком ли мои банальные рассуждения о любви напоминают брюзжание моралиста? Разве работа не требует от меня такого же сосредоточения мысли и одержимости? И хотя мне неприятна сама по себе мысль о любви, в случае с Изабель я нахожусь в выигрыше за счет того, что теряю. Мне ничего не нужно от нее, и потому мое чувство к ней лишено всякой корысти, которая всегда связана с сексуальной активностью. Мы можем спокойно предаваться нашим играм и не бояться соперничества в погоне за наслаждением. Что бы там ни говорили, но в любви каждый идет своим путем. Мне приятно знать, что Изабель не отказалась бы стать моей любовницей, стоило бы мне только захотеть. Есть существенная разница между высказанным и исполненным желанием. У каждого из них еще нет личных требований друг к другу, поскольку их объединяет общее желание.

Нет, я не вижу решения моей проблемы. Расстаться с Изабель? Но я чувствую, что еще не готов. Боюсь ли я небесного проклятия? Да нет. Я не верю в это. Меня пугает не кровосмешение, а разница в возрасте. А что, если воздержаться? Но такое решение способно привести к непредсказуемым последствиям.

Утром за завтраком, когда Изабель кончила строить рожицы, я умышленно солгал, сказав ей: „Господи, какой же уродиной ты можешь быть!“ И вместо того чтобы показать, что она не придала значения моим словам и гримасы существуют для того, чтобы пугать окружающих, она вдруг задумалась. И после короткого размышления вдруг с самым серьезным видом с грустью заявила: „О! Да мне и самой давно известно, что я уродина“. Какая притворщица! Я уверен, что Изабель не сомневалась в своей неотразимости. Однако она не ответила на мой вызов, и я был вынужден снова подколоть ее. Похоже, что мы затеяли довольно жестокую любовную игру. Внезапно я почувствовал необходимость предпринять какое-то действие и, подойдя к двери кухни, попросил Элизу принести нам кофе. Вот так, несмотря на все мудрые решения, которые я принимал сто раз на день, мы балансировали на острие ножа.

Моя жизнь с Изабель была похожа на бег с препятствиями. У меня теплилась надежда на то, что со временем все встанет на свои места, поскольку нереализованные желания притупляются точно так же, как и сбывшиеся.

Как и всякому другому, мне порой бывает трудно совладать с собою с помощью простых рассуждений. Время от времени я ловлю себя на том, что превратился если не в суеверного, то почти в верующего человека. Кому же тогда обращены мои молчаливые молитвы? Две половинки моего „я“ как бы высвечиваются изнутри: доброе начало противопоставляется злу, от которого я стремлюсь отмежеваться. Воспоминание из далекого детства: я стою в церкви. И от того, что это мне не нравится, ничто не изменится. На протяжении всей жизни мы лишь занимаемся накоплением, а вовсе не стремимся к переменам. И потому на складе нашей жизни собирается много самых противоречивых деталей. Время от времени и я достаю с полки пыльный святой нимб и водружаю его на голову. Мне он нужен для того, чтобы посадить на цепь проснувшегося во мне кобеля, такого же наглого, как Джаспер, который готов облазить весь дом от подвала до крыши, принюхиваясь к следам Изабель. Мне достаточно увидеть ее стоптанные домашние тапочки, клочок ваты для снятия косметики, скомканный листок бумаги, чтобы я тут же не потянулся носом к ее заду. Спасибо, что я еще не просовываю лапы под ее дверь, когда она спит или пишет в своей комнате письмо. В такие моменты я чувствую на лбу тяжесть святого нимба, и это действует на меня отрезвляюще и более эффективно, чем любые рассуждения и запреты.

Если мы собираемся провести здесь вместе зиму, то самое время загрузить Изабель какой-то настоящей работой, чтобы заполнить ее дни. Надо отдать ей должное, она по собственной воле помогает иногда Элизе с уборкой дома и готовить обед. Она много читает. И все же Изабель с книгой в руках наводит меня на мысль о том, что она читает совсем не так, как я. Не знаю, какие предубеждения вселили в меня уверенность, что женское чтение отличается от мужского, ибо женщина живет прочитанным и отождествляет себя с героиней романа. Я не могу отделаться от мысли, что Изабель чувствует себя чужой в моем доме. И это крайне неприятно, поскольку я давно принял решение остаться здесь навсегда. Теперь же я опасался, что в силу своего возраста и сложившихся привычек Изабель не приживется в этом медвежьем углу. При чем тут „опасение“? Надо смотреть правде в глаза».

И все же самые здравые рассуждения порой ни к чему не приводят.

Поль разбудил дочь в ранний час, как и было условлено накануне вечером. Он принес ей завтрак. Еще совсем сонная Изабель возмутилась. Ей вовсе не хотелось подниматься с постели в такую рань.

— Мы приедем слишком рано и побеспокоим маму.

— Дорога предстоит долгая. И прежде чем появиться у Сони, надо будет кое-что купить.

Она потянулась, а затем облокотилась на локоть в постели, глядя, как Поль устанавливал перед ней поднос с завтраком. Без особого энтузиазма она принялась за печенье.

— Как мне одеваться?

— По-воскресному.

Ее рассмешили его слова.

— Как это, по-воскресному?

— Собирайся, как на праздник. Вымой и расчеши волосы, собери их на затылке. Строгое платье, никакой косметики. Пусть у твоей матери сложится впечатление, что я оказываю на тебя положительное влияние.

— Какое платье? Белое или синее?

— Не важно какое. Иди поскорее в ванную комнату. Я уже готов отправиться в дорогу.

И только теперь она обратила внимание на то, что ее отец был в костюме и завязал галстук. Изабель едва не расхохоталась. Давно висевший в шкафу без дела костюм придавал Полю провинциальный вид, к тому же он был заметно узок для него. Зрелище было довольно забавным, но не отталкивающим. Он походил на крестьянина, который, собираясь на ярмарку, чтобы продать своих баранов, постарался принарядиться из уважения к будущему покупателю. Неожиданно Изабель принялась блеять, как овечка.

— Что с тобой? — спросил Поль.

— Я — маленький барашек, которого везут на рынок.

Он улыбнулся:

— Не совсем так. Ты же вернешься обратно. Мы продадим лишь зелень.

— О нет! — снова заблеял барашек.

Поль взглянул на часы:

— Даю тебе на все сборы ровно час.

Она вышла из дома, когда он уже выезжал на машине из гаража. Поль внимательно оглядел ее с ног до головы и даже заставил покрутиться перед ним.

— Можешь осмотреть мои уши; они чистые.

— Надеюсь, ведь от твоей матери ничего не скроешь.

Было довольно прохладно, и на выезде из деревни Поль включил в машине отопление. Постепенно небо прояснилось и сияло голубизной. По мере того как они спускались к морю, пейзаж заметно менялся: то и дело навстречу им попадались селения и рощи, все чаще и чаще мелькали розовые черепичные крыши, цветники и палисадники.

Дорогими магазинами, куда почти не заглядывали покупатели, Сент-Трофим походил на все приморские города после закрытия курортного сезона. Поль остановился почти на том же месте, где месяц назад посадил к себе в машину Изабель. И в это осеннее утро скамейки на бульваре отнюдь не пустовали. Несколько пожилых людей пользовались возможностью погреться на солнышке. С десяток подростков гоняли по пляжу мяч. Не было и одиннадцати утра.

— Говорила же я, что мы приедем слишком рано.

— Я хочу пройтись по магазинам, — сказал Поль. У него был такой вид, словно он принял какое-то важное решение.

Взяв за руку Изабель, он повел ее на главную улицу. Остановившись у магазина готового женского платья, он окинул критическим взглядом витрину.

— Ничего путного, — сказал он.

— Ты интересуешься модой?

— Еще как! Ты должна в этом разбираться. Скажи мне, какой из этих магазинов самый шикарный?

— «Мод», «Пимпрель». Но цены там сумасшедшие. Конечно, они продают одежду модную и хорошего покроя, но втридорога по сравнению с Парижем.

— Пойдем поглядим.

Изабелла взяла отца за руку:

— Послушай, это весьма мило с твоей стороны. Но нужно ли это делать?

— Обязательно, если это доставит тебе радость, хотя бы на час.

Она не стала спорить. Зачем портить ему настроение? На секунду она подумала, что совершает бестактность по отношению к Соне. Но тут же прогнала эту мысль. Обрадовавшись возможности получить подарок, Изабель принялась со всем вниманием рассматривать витрины, мысленно примеривая на себя выставленную одежду. Ей захотелось купить красивое строгое платье, чтобы произвести впечатление на мать. Они входили в каждый магазин. Поль терпеливо ждал, сидя на стуле в сторонке от примерочной, пока Изабель выберет то, что ей подойдет. Когда же, наконец, она нашла то, что искала, цена платья привела ее в некоторое замешательство. К тому же Поль так увлекся выбором подарков, что заставил ее примерить, а затем приобрел для нее две пары бархатных брюк, черные и бежевые, и три пуловера разных цветов.

Они вышли из магазина. Поль нес пакеты с покупками, а Изабель красовалась в новом кашемировом белоснежном платье. Она шепнула: «Спасибо», — и оба вдруг почувствовали смущение: она — потому что слишком быстро согласилась, а он — потому что не мог скрыть своей радости. Они побросали пакеты в багажник.

— Самое время пропустить стаканчик, — сказал Поль, поскольку не рассчитывал, что у Сони водится что-либо крепче кока-колы.

С террасы «Спландида» открывался вид на прибрежную полосу, где две молодые парочки развлекались тем, что старались обогнать друг друга на велосипеде. На горизонте маячил белый парусник. Поль не спеша потягивал виски, поглядывая на Изабель, сидевшую над стаканом фанты. «И как можно пить такую гадость?» — подумал он. Затем его мысли приняли новое направление. Он уже представлял, как зимой будет выезжать с Изабель на выходные дни в Канны или Ниццу. Зимой побережье не лишено своеобразной прелести. Конечно, у него будут проблемы с деньгами, но он постарается больше зарабатывать. Он вспомнил, что ряд еженедельников, где неплохо платят, обращались к нему за статьями на злобу дня, но лень помешала ему принять их предложение. Теперь он наверстает упущенное.

И вдруг он заметил, что Изабель непривычно молчалива.

— Что-то не так?

— Нет, все хорошо. Я очень рада, только чувствую себя немного утомленной. Ты только подумай, сколько мы проехали в автомобиле. Мне удивительно, что я снова здесь. Кажется, что прошло много лет.

Она не кривила душой. О своих летних приключениях она вспоминала с легким удивлением и так отвлеченно, словно речь шла о другом человеке. Она не испытывала ни малейшего стыда и сожаления. Скорее всего, она ощущала неловкость и чувствовала себя немного не в своей тарелке. Изабель становилось не по себе при мысли, что ей вот-вот предстоит встреча с матерью. Внезапно она поняла, что вовсе не уверена в том, что мать согласится с ее решением. И она вдруг испугалась предстать перед строгим жюри в лице Сони в платье белого цвета, символизировавшем девственную чистоту. Если бы ей хватило смелости, то она попросила бы у отца позволение быстренько переодеться в местном туалете. Но он уже поднялся:

— Думаю, что нам надо идти.

Похоже, и он ощущал неловкость. И все же, взглянув на него, Изабель воспрянула духом. Его солидный вид внушал доверие, она могла на него положиться. Такой не даст обратный ход. Он любит ее.

— Самое любопытное то, — сказал он, усаживаясь в машину, — что я терпеть не могу семейные сборища. На них никогда как следует не поешь. Родственники считают все рюмки, которые вы выпили. И только за вами закроется дверь, как какая-нибудь тетушка воскликнет: «Бедняга Поль! Он долго не протянет!»

— Ну мама никогда такое не скажет, — возмутилась Изабель, но в ее голосе не было уверенности.

Соня жила в новом квартале. Дом был также новым. Она занимала тесную квартирку на четвертом этаже. Поль нерешительно остановился у лифта. Ему почему-то казалось, что лифты работают только в Париже. И все же он вошел в кабину вслед за Изабель.

— Смотри-ка, работает!

И они одновременно рассмеялись. И дело было вовсе не в лифте, просто у того и другого был такой кислый вид, словно они направлялись на прием к зубному врачу.

— Черт возьми, я забыл купить цветы! — воскликнул Поль. — А ты не могла мне напомнить?

Они вышли на лестничную площадку, держась за животы от хохота. Соня поджидала их на пороге.

— Похоже, что вы не скучаете! Что с вами случилось?

Еще не придя в себя от приступа смеха, Изабель повисла у матери на шее и расцеловала ее.

— Что же все-таки произошло?

— Цветы… Это из-за цветов…

— Каких цветов?

— Мы забыли купить тебе цветы, — сказал Поль, вытирая глаза.

— И это вас так рассмешило? Вы правильно сделали. Это вовсе не нужно.

Соня решила принять участие в их веселье и тоже посмеялась.

— Входите. Да вы оба прекрасно выглядите! Дорогая, откуда у тебя такое красивое платье?

— Я только что купил его, перед тем как прийти к тебе. Мы так увлеклись примеркой, что забыли о цветах.

— Бог с ними. Великолепно! Должно быть, ты выложил за него кругленькую сумму. Ну, покажись мне еще раз. Повернись. Платье тебе очень к лицу.

Соня даже отошла в сторону, чтобы разглядеть платье получше.

— Очень красивое! Зимой в Париже тебе будет что надеть на выход под черное пальто.

Ее слова были для них холодным душем. И они тут же торопливо заговорили, перебивая друг друга.

— От Пернеля.

— Настоящий кашемир.

— Легкий и в то же время теплый.

Все с той же улыбкой Соня продолжила свой обзор.

— Изабель, как здорово ты загорела. Спасибо, Поль, ты хорошо за ней присматривал. А что за простуда была позавчера?

— Легкая ангина, — ответил Поль. — Ничего серьезного.

— Тем лучше. Дорогая, не приготовишь ли ты нам по аперитиву?

— Возьми большие бокалы, — сказал Поль, — твоя мать любит виски.

— Как? Ты хочешь меня напоить?! — игривым тоном воскликнула Соня и пригрозила пальцем. — Либо ты в чем-то виноват, либо хочешь что-то просить.

Он пожал плечами:

— Я слишком хорошо знаю тебя. Это в твоем духе.

«Кто бы говорил!» — подумал он, окинув взглядом плюшевые игрушки и прочие безделушки, ровными рядами выстроившиеся на этажерке перед книгами. Какой кошмар! Мурашки пробежали у него по спине.

Изабель вошла в комнату с тяжелым подносом в руках. Поставив его на низкий столик, она наполнила бокалы вином.

— Вот видишь, — заметил Поль, — она справляется со всем. Я долго недооценивал Изабель. Она казалась мне полной неумехой. Теперь же понял, что ошибался.

— О чем я твердила тебе не раз, — торжествующим тоном заметила Соня. — Ты не верил мне, а теперь убедился.

Сидя на диване рядом с матерью, Изабель молча слушала их разговор. Она уже давно привыкла к перепалкам между родителями. Они, в свою очередь, в пылу спора забывали о ее присутствии. Со времени последней семейной ссоры не прошло еще и двух месяцев, но она вдруг почувствовала, что изменилась: ей уже не хотелось мириться с ролью стороннего наблюдателя. Она походила на любителя игры в белот, с равнодушным видом прохаживавшегося вокруг карточного стола в маленьком провинциальном кафе, который давно усвоил правила игры и сделал ставку на победителя.

По предложению Сони он снял пиджак, после чего залпом осушил свой бокал.

— Не торопись, — заметила Соня, — мы ждем еще одну гостью, но она может задержаться.

— Какую такую гостью?

— Да. Я подумала, что Изабель будет приятно повидаться с Маривонной. Не правда ли, милая?

— Странная мысль, — пробурчала недовольным тоном Изабель. — Мне казалось, что сегодня…

— Вот ты и увидишься с Маривонной, — произнес Поль нарочито веселым голосом. И скажи спасибо, что твоя мать не пригласила еще и этого молодца Клода, которому я бы с радостью набил морду.

— Ну, будет вам, — примирительным тоном сказала Соня. — Что вы имеете против Маривонны?

— Ничего, — призналась Изабель.

— И мне также все равно, — поддержал ее Поль. — Только мы договорились обсудить вопрос, предназначенный отнюдь не для посторонних ушей.

— На это у нас еще будет время.

— О! Я понял. Мы отправим девчонок в кино, а сами, как говорится, тет-а-тет примем решение о дальнейшей судьбе Изабель. Может быть, Изабель имеет все-таки право голоса?

— Пусть говорит.

— Вот я и говорю: мне хочется провести эту зиму вместе с папой в Тарде.

— Прекрасно, дорогая. Из этого следует, что этой зимой я останусь в Париже в полном одиночестве. Раз ты приняла такое решение, мне ничего не остается, как согласиться.

«Боже! Если бы это оказалось правдой! — подумал Поль. — Не стоит обольщаться. До победы еще далеко. Падая на одно колено, она лишь обретает второе дыхание. На счете десять, она уже поднимается и продолжает соревнование».

Звонок в дверь прервал паузу, возникшую после того, как Соня вроде бы с грустью согласилась. Изабель пошла открывать. И первое, что Поль увидел со своего места, был огромный букет роз. «А вот и цветочки пожаловали», — произнес он про себя. Сквозь прозрачную упаковку с цветами можно было разглядеть высокую брюнетку с короткой стрижкой. Гостья была такой же хорошенькой, как Изабель, только казалась чуть-чуть постарше. Он почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Он вовсе не ожидал, что лучшая подруга дочери окажется столь привлекательной девушкой. Невольно смутившись от того, что ему предстояло сыграть роль отца именно в тот момент, когда в нем проснулся основной мужской инстинкт, Поль поднялся с кресла. Как жаль, что Маривонна не его дочь. Было бы хорошо, если бы они оказались сестрами-близнецами! Он любезно усадил девушек на диван, в то время как Соня удалилась на кухню. На первый взгляд нельзя было сказать, что Изабель была чем-то раздосадована. Она отлично справлялась с ролью гостеприимной хозяйки дома и поделилась с подругой своими впечатлениями о поездке в Тарде. Изабель призналась, что ей пошло на пользу пребывание в медвежьем углу вместе с отцом, который был так добр к ней, что показывал и рассказывал обо всем, что окружало их: баранах, облаках и ветре.

— О! Как я понимаю тебя, — ответила подруга. — Я люблю маму, но папа — это совсем другое дело. При нем я могу делать все, что хочу.

Она бросила на Поля робкий взгляд из-под темных ресниц, а легкая улыбка на губах словно выражала признательность ко всему сильному и великодушному полу.

— Вы такая красивая, — произнес Поль без обиняков. — Вашему отцу очень повезло.

Неожиданно ему захотелось продолжить разговор, от которого всячески увиливала Соня.

— Изабель рассчитывает на вашу помощь. Вы смогли бы уговорить ее мать, чтобы она разрешила ей погостить у меня до следующего лета?

И в нескольких словах он изложил свой план.

— Вот здорово! — воскликнула Маривонна, обращаясь к Изабель. — Я буду скучать по тебе в Париже.

— Мы пригласим вас к себе на Новый год, — пообещал Поль.

— Я буду очень рада. И, даже не раздумывая, принимаю ваше приглашение.

— А родители отпустят?

— Несомненно.

— Тогда решено.

И он поспешил наполнить почти пустой бокал Маривонны.

Когда Соня вернулась с кухни и пригласила к столу, они уже договорились обо всем. На губах Сони появилась снисходительная улыбка умудренного жизненным опытом пожилого человека, повидавшего на своем веку немало чудачеств молодых. Сославшись на суровый климат в горах, она заявила, что Изабель в детстве без конца болела бронхитом. Она высказала подозрение, что отец будет во всем потакать дочери.

— Вы видели ее новое платье? Он окончательно избалует ее.

— Зато в моем лице она найдет самого строгого и требовательного учителя, — парировал Поль.

— Вот, что я хочу сказать, — начала Соня, разрезая цыпленка. — У нас в доме существует определенный порядок. Я слежу за тем, чтобы она делала все по часам: занималась гимнастикой, молилась, принимала ванну. Способен ли ты на такие подвиги? Знаешь ли ты, что у такой молодой девушки, как Изабель, могут возникнуть свои маленькие девичьи проблемы, которые она может решить только с помощью матери?

— Какие такие проблемы?

— О! Прошу тебя! Впрочем, вы меня уже достаточно насмешили. Знайте, что никто не сможет заменить ребенку мать.

— Отец способен на многое, — решила вставить слово Маривонна. — Мне кажется, что если бы у меня возникла какая-то проблема, то я обратилась бы в первую очередь за помощью к отцу.

— Почему? — спросила Соня, высоко над столом подняв вилку с ножом, которыми она делила курицу на куски.

— Мне кажется, что мужчины лучше понимают женщин. Они умеют обращаться с ними.

— Обращаться?

Все вдруг повеселели. Поль заявил, что в это понятие вложен великий смысл. Когда они приступили к еде, наступило молчание, нарушаемое лишь бульканьем разливаемого по бокалам вина из бутылок, которые Поль предусмотрительно придвинул к себе.

— Ты говорила, что Маривонна такая красивая?

— Кажется, говорила.

«Жуткий грубиян, — подумал он о себе, — но мне надо казаться таким». Подчеркнутое внимание, которое он проявлял к подруге Изабель, было его защитной реакцией на возможные возражения со стороны Сони. Он считал, что так ему будет легче усыпить ее бдительность.

— Поль не может устоять ни перед одной молоденькой девушкой, — сказала Соня.

— Это упрек?

— Вовсе нет.

— Мой отец точно такой же, — вступилась за Поля Маривонна. — Ему нравятся мои подруги. Все до одной. Разумеется, я не зову его, когда они приходят ко мне. Но он находит тысячу причин, чтобы появиться у нас как бы невзначай: в поисках зажигалки или какой-либо другой мелочи. Затем он усаживается в кресло и проводит с нами весь вечер. И я не осуждаю его.

— У него хороший вкус. И я был бы счастлив, если бы на Новый год вы приехали навестить нас в Тарде вместе с ним.

— Мы еще не решили, — заметила Изабель. — Вот мама уже насторожилась.

— Ничего подобного, милая. Раз ты так решила, так и будет.

Изабель положила вилку на тарелку. Ее лицо было спокойно, но Поль заметил, как глаза вспыхнули гневом, чего раньше он никогда не замечал за ней.

— Вовсе нет, — произнесла девушка. — Ты же не согласна. Почему ты обманываешь?

Поль тихонько сжал ее руку:

— Прошу тебя, обойдемся без сцен. Я ошибся, подумав, что этот вопрос можно решить на семейном совете. Не будем портить настроение Маривонне.

— О! Мне это отнюдь не в новинку. У меня есть два брата — один моложе меня, а другой постарше. И совместное пребывание за обеденным столом редко обходится без ссоры.

— У нас будет все тихо и мирно. Вернемся к планам на сегодня. Отправляйтесь-ка лучше в кино или еще куда-нибудь, а я попробую уговорить Соню.

Соня притихла. Уткнувшись носом в тарелку, она молча ела куриную ножку. Боже, как она походила на злую козу! И мелкие кудряшки на голове скрывали, казалось, острые рога. Под узким лбом роились короткие, но упрямые мысли. «Я меньше всего надеялся, что смогу добиться от нее положительного ответа. Скорее мне пришлось бы убить ее. Возможно, это было бы лучшим решением. Должно быть, у нее где-то хранится письмо, сообщающее о том, что в случае ее внезапной или подозрительной смерти полиции следует в первую очередь допросить меня. Или, еще лучше, она передала это письмо нотариусу. От этой дурехи можно всего ожидать». И Поль вдруг понял, что его настроение окончательно испортилось. Ему показалось, что он пришел на праздник, который близился к завершению. Утомленные гости уже начали зевать, а люстры тускнеть, хотя еще не щелкнул ни один выключатель. И даже присутствие Изабель было уже ему не в радость. Он не ощущал прежнего восторженного состояния души, будто молодость и красота утратили для него всю притягательную силу. Ему не понравилась также и недавняя вспышка гнева Изабель. Перед ним сидела совсем другая девушка. Он полюбил Изабель за ее покладистый характер, невозмутимость и доверчивость. Неожиданно Поль поймал себя на мысли, что Маривонна больше ему по душе. У нее, должно быть, спокойный нрав. К тому же с брюнетками он отдыхал от капризов блондинок. Полю вдруг показалось, что он ведет с Соней какой-то бессмысленный спор. И ему было уже все равно, чем он закончится. Черт бы побрал этих женщин! Свалились на его голову! В то же время ему вовсе не хотелось сдаваться без боя.

После кофе девушки поднялись из-за стола. Он подошел к Изабель:

— Мы уезжаем обратно в пять часов. Попрощайся с матерью. Жди меня на террасе кафе, где мы утром сидели с тобой. Поняла? До встречи.

Произнося эти слова, он думал о том, что война уже объявлена. Изабель достаточно холодно чмокнула мать в щеку, в то время как Соня, напротив, с трагическим видом заключила ее в объятия. Маривонна смотрела на них с задумчивым видом.

— Возможно, я скоро увижу вас, — произнес Поль.

— Да, конечно.

Дверь закрылась. Поль со вздохом направился к своему креслу.

— Так что же тебе не понравилось?

— Со мной все в порядке, — ответила Соня. — А вот ты ведешь себя как школьник.

— Ну и ну! И почему же?

— Все это не серьезно. У тебя был ребенок, и ты никогда не занимался им. И вот девочка выросла, и ты вдруг втюрился в нее.

— О чем ты?

— Я говорю о том, что мне ясно как день. Если бы ты сказал мне спокойным тоном, как настоящий отец, который желает добра своему ребенку, что хочешь взять с собой Изабель с единственной целью заставить работать, то я нисколько бы не возражала.

— Так ты против?

— Да.

— И почему?

— Потому что тобой, как всегда, движет чувство, а не разум. Ты похож на школьника, втрескавшегося по уши в хорошенькую девчонку и думающего лишь о том, как бы провести каникулы с ней.

Поль задумался. А она не такая уж дура! Знать, не напрасны разговоры о материнском инстинкте, который делает ясновидящей самую что ни на есть тупицу.

— Я внимательно слушаю тебя, — произнес он. — Это уже становится интересным. Что служит тебе основанием обвинять меня в столь противоестественной склонности?

— Речь вовсе не идет о противоестественной склонности. Я не обвиняю ни в чем предосудительном. Я лишь констатирую, что ты проявляешь отнюдь не свойственную тебе горячность. С Изабель ты такой предупредительный, словно не отец, а ухажер. И тут не может быть никакой ошибки: я слишком хорошо знаю тебя. Вот и платье, которое ты купил…

— Теперь ты будешь упрекать меня еще и за то, что я купил ей одежду?

— Не совсем. Все это одно к одному. Тебе вдруг ничего не жаль для Изабель. Ты заваливаешь ее подарками. Еще немного — и ты станешь осыпать драгоценностями по примеру стариков, не рассчитывающих на ответную бескорыстную любовь.

— А Изабель? Что, по-твоему, она думает о столь странном поведении?

— Ты балуешь, и это нравится ей. К тому же ты внес некоторое разнообразие в жизнь, которую она вела до сих пор. В таком возрасте девушки достаточно романтично настроены. Она выросла без отца, и вдруг он свалился, словно с небес. Разумеется, у девочки голова пошла кругом. Теперь она злится на меня. Когда они привыкнет к тебе, как привыкла ко мне, то тут же побежит к своим ровесникам и не будет сидеть с тобой в глуши.

— И тут же разлюбит меня?

— Она будет любить тебя совсем другой любовью.

Поль устроился поудобнее в своем кресле. Ему вдруг стало не по себе. В словах Сони была доля истины. Все, что он слышал сейчас от нее, он и сам твердил себе не раз. И все же никакие доводы не могли бы заставить его изменить свое решение.

— Предположим, что ты права относительно возникшей между нами симпатии. И что же это меняет? Неужели ты думаешь, что я способен на то, чтобы заняться любовью с Изабель?

— Кто тебя знает.

— Соня! Побойся Бога!

Он вскочил на ноги и с яростью бросил на пол бокал, который держал в руке. Вот такой правды ему не надо. Он никому не позволит высказывать ее вслух. Он был готов разбить все в этом доме, только бы не слышать ни слова на эту тему. Соня на мгновение застыла на месте. Затем пошла на кухню за мокрой тряпкой, чтобы убрать с ковра осколки стекла.

— Подай мне другой бокал, — сказал Поль.

Она не посмела перечить ему. Он вновь плеснул коньяка в бокал. Пока Соня, сидя на корточках, тщательно протирала ковер, он решил продолжить начатый разговор, но уже более спокойным тоном.

— Я не хочу и слышать о том, что ты сказала мне сейчас.

— Ты первый завел этот разговор.

— Я пошутил. Для того, чтобы ты поняла: нельзя судить о людях по себе и приписывать другим свои грязные мыслишки.

— Ну, конечно, я шлюха по-твоему.

— Без всякого сомнения. Но это лишь одна сторона проблемы. В тот день, когда ты обратилась ко мне, чтобы я увез Изабель, ты это сделала потому, что испугалась. Твоя дочь или так называемая наша совместная дочь встала на кривую дорожку.

— Не будем преувеличивать. Изабель была лишь неосмотрительной.

— А я ни в чем и не обвиняю ее. И все же у тебя были большие опасения. Со своей стороны, и она могла не согласиться на наши условия. И все же приняла их, что только лишний раз подтверждает покладистость ее характера. Нельзя сказать, что каникулы Изабель затянулись. Напротив, они были слишком короткими. Она еще не успела окрепнуть духом, и потому в Париже ее поджидают прежние проблемы. Поэтому у меня в голове созрел план, как помочь Изабель восстановить душевное равновесие. С ней надо долго и терпеливо беседовать, чтобы она смогла наконец обрести душевный покой. И вот как раз это тебе пришлось не по нраву.

— Нет. Вовсе не так.

— А что же?

— Мне не нравится, что ты принялся ухаживать за Изабель. Твоя прихоть может привести к большим неприятностям.

— Каким?

— Я уже говорила.

— Боже мой! Ты опять за свое!

Он поднялся и швырнул бокал на пол.

— Убери! Ты на большее не способна.

Подойдя к сервировочному столику, он взял другой бокал и наполнил до краев.

— Предупреждаю, здесь не меньше дюжины бокалов.

— Значит, у меня в запасе еще десяток. Соня, почему мы не можем проявить благоразумие? Неужели ты думаешь, что я здесь для того, чтобы бить твою посуду?

— Нет, ты пришел отнять у меня дочь.

Он устало пожал плечами:

— Посмотри, что ты сделала со своей дочерью!

— Я старалась изо всех сил, но никто не помогал мне.

— Верно. Мы не могли жить вместе. Вспомни, как ты изменяла мне.

— Я ничего не забыла. И нисколько не в обиде на тебя. У меня были свои недостатки. Но за то время, пока мы жили с тобой под одной крышей, я достаточно изучила тебя. И потому против того, чтобы Изабель оставалась с тобой надолго. Мне уже кажется, что ее нельзя оставлять с тобой даже на час.

С тяжким вздохом он упал в кресло и осушил свой бокал. Затем поднялся, чтобы вновь наполнить его. «Из-за этой стервы я скоро напьюсь и тогда точно наломаю дров. Она никогда не задумывается о возможных последствиях. Впрочем, что она такое сказала? „Нельзя с тобой оставлять даже на час!“ — Он на секунду представил, что было бы, если бы он пошел на крайние меры. — Я возвращаюсь в Тарде вместе с Изабель. Робер поможет мне превратить дом в неприступную крепость. И мы примемся спокойно ждать жандармов. Но, клянусь, напоследок я трахну эту девчонку».

Нет ничего более утомительного, чем дать волю своей фантазии, подогретой алкоголем и злостью. После воображаемого дебоша Поль почувствовал себя совсем опустошенным. Соня как всегда безропотно и смиренно чистила ковер. Поль понял, что его гнев остывает. Ему уже хотелось тишины и покоя. «Равнодушие живет в каждом из нас. Как пес в своей конуре грызет кость, так и я буду долго еще пережевывать в одиночестве события последнего месяца».

— Соня, — произнес он дрогнувшим голосом, — ведь я когда-то любил тебя. Возможно, не так, как этого хотела ты. Неужели это ничего больше не значит для нас?

Какой-то неясный внутренний голос подсказывал ему, что это было важно для него так же, как первые шаги или первое причастие. Безусловно, он не жил прошлым, но ему не хотелось заглядывать и в будущее. Лишь настоящее имело ценность для него. И это настоящее было связано с Изабель. Поль вновь был готов продолжить спор, а если все его аргументы будут исчерпаны, то и сломать в этом доме всю мебель. Соня сказала: «Ни на час». Час для любви — это уже много, когда за неделю можно пережить целое любовное приключение.

— Когда ты думаешь вернуться в Париж? — спросил он.

— Я взяла билеты на следующий четверг.

— Тебя устроит, если я привезу Изабель в среду вечером?

Она выпрямилась:

— Лучше во вторник. Нам нужно собраться, сложить чемоданы.

Только пять дней! Вот и все, что послал ему Бог.

— Договорились, во вторник после обеда, — сказал Поль.

Он испил свою чашу до дна. Как теперь ему смотреть в глаза Изабель? Она не простит столь позорного поражения. Он представил, как Изабель своей изящной ножкой попирает его в грудь со словами: «Толстый старик, я презираю тебя: ты дал загнать себя в угол». Это старо как мир. И с этим надо смириться. Полю ничего не оставалось, как сорвать на ком-то свое зло. Своей мишенью он выбрал эту упрямую козу, которая держала в доме коньяк и бокалы, хотя сама не брала в рот ни капли спиртного.

— Тебе не стыдно, что я так легко уступил?

— Напротив, я довольна. Впрочем, что еще остается тебе? На моей стороне закон.

— Закон для шлюх?

— Ты можешь говорить все, что угодно. Кстати, позволь напомнить: несколько минут назад ты признался, что любил меня.

— Тут вовсе нет никакого противоречия. Я всегда питал слабость к шлюхам и, в частности, к тем из них, кто отличается чистоплотностью, любит порядок, держит над кроватью распятие, подкладывает под зад подстилку и заставляет ходить по дому на цыпочках, чтобы не запачкать паркет.

— От тебя всегда остается много грязи. Вот и сейчас ты испортил ковер так, что мне пришлось чистить его. Хочешь продолжить?

Он глубоко вздохнул:

— О! Как бы мне ни хотелось, но это еще больше осложнит наши отношения. Я предпочитаю выпить немного коньяку. Пришло время, когда глоток коньяка для меня предпочтительнее всего. Ты позволишь?

— Ты уже и так много выпил.

— Мне это просто необходимо. Соня, скажи, разве нельзя нам жить в мире?

— Я делаю все, что в моих силах.

— Верно. Ты права. Мне пора уходить. И не говори больше про свой паркет. Старая курица, я привезу твоего цыпленка во вторник. И все же, чтобы ты знала: ты причинишь Изабель больше вреда, чем я. Извини за ковер. Спасибо за коньяк. До вторника.

Он вышел на улицу. И хотя в голове у него шумело, координацию движений он не потерял. Поль вдохнул воздух полной грудью. Он был пропитан запахом сосны и показался ему восхитительным. «Вся прелесть этого края в том, — подумал он, — что, куда ни кинешь взгляд, повсюду в даль уходят холмы. И тебе уже кажется, что за ними ты сможешь найти себе приют». Почему-то он опасался неполадок в машине, словно она простояла у подъезда многие месяцы. Но, как ни странно, мотор сразу же завелся. Он успел разглядеть в высоком окне, освещенном лучами заходящего солнца, рыжую копну волос. Было ли виной тому солнце, но в эту минуту он не смог бы ответить на вопрос: ненавидел он Соню или любил?

По дороге он раза два остановился. Он заблудился и хотел пить. А где, как ни в уличных кафе, можно получить нужную информацию и утолить жажду?

Он нашел девушек на террасе «Спландида». Они сидели рядом, блондинка и брюнетка. Неизвестно почему, но последнее обстоятельство наполнило его сердце радостью. Какие красотки! Одна блондинка, а другая брюнетка. Перед ним были две разные жизни со всеми секретами и тайнами, а в их широко распахнутых глазах отражались мечты о счастье, которое вот-вот свалится на них с небес. Он прошел между столиками и присел на стоявший между ними железный стул.

— Ну вот и я!

— Похоже, что наш номер не удался, — сказала Изабель. — Стоит только на тебя взглянуть!

— Полный провал.

— Мы так и думали, — сказала Маривонна. — Вы не против, если я поеду сегодня в Тарде вместе с вами?

Удивленный, но обрадованный, он бросил на Изабель вопросительный взгляд.

— Мы тут поговорили, — произнесла она, — и поскольку были уверены, что ничего не получится у нас, решили, что можно на несколько месяцев раньше использовать твое новогоднее приглашение. Конечно, если ты не возражаешь?

Он громко хлопнул в ладоши, то ли от радости, то ли для того, чтобы подозвать официанта.

— Возражаю? Как вы могли подумать об этом? Напротив, нам надо поблагодарить Маривонну. Она не даст окончательно загрустить. Официант, двойное виски. И поскорее.

Он повернулся лицом к брюнетке с короткой стрижкой. Из чего складывается женская красота? Вот нос, глаза. Или же все дело в надежде, что зародилась на заре человечества?

— Очень приятно, — сказал он. — Как вы это устроили? Ваши родители не возражают?

— Так случилось, что сегодня мне не у кого спрашивать разрешение. Мой папа, адвокат, укатил в Париж, а мама гостит у друзей в Монако. Братья же гуляют где-то. Вот я и решила поехать с вами. Если бы вы только знали, как я рада этому!

— А уж как нравится мне! — произнес Поль, расплачиваясь с официантом. — Этот вечер мы провели бы с Изабель в слезах, а теперь благодаря вам повеселимся от души.

Он наклонился над столиком, чтобы чмокнуть Изабель в щеку, а затем залпом осушил свой бокал.

— В путь, — сказал он.

Изабель несла чемодан Маривонны. Он принял его из ее рук и закрыл в багажнике автомобиля. Он повторил те же жесты, которые совершил месяц назад. На какое-то мгновение он задумался, поскольку был в той стадии опьянения, когда тянуло на философские размышления о времени и о себе.

— Переднее сиденье машины довольно широкое, чтобы расположиться втроем.

Его предложение было принято без возражений. Да и что делать на заднем сиденье, если только не спать? По правую сторону от рычага переключения скоростей белели округлые коленки Маривонны, а еще дальше виднелись не менее прелестные ноги Изабель. «Настоящая клавиатура», — подумалось Полю. Он был охвачен тем душевным трепетом, которое испытывает всякий, кому довелось познакомиться со сложным устройством церковного органа, из которого можно извлечь божественную музыку.

Он так потом и не мог вспомнить, как выехал из города. На дорогах было такое множество указателей, что лучше не обращать на них внимания, чтобы окончательно не заблудиться. Его глаза сами выбирали нужное направление. Наконец они выехали на дорогу, по которой он поехал со скоростью не более тридцати километров в час.

— Что с тобой? — спросила Изабель.

Вопрос застал врасплох. Ему показалось, что его задал кто-то, кому он однажды пообещал: «Я вернусь за тобой завтра». Однако в голосе Изабель не чувствовалось никакой обиды. Он понял, что ему необходимо сосредоточиться на дороге, если он хотел довести свой бесценный груз в целости и сохранности до пункта назначения. Они проехали одну деревню, затем другую. Наконец Поль соблаговолил ответить: «Детка, дорога полна опасностей. Я забочусь о вас, а вовсе не о себе».

— Ты прав. Может, ты доверишь руль Маривонне? Она хорошо водит машину. Так мы и к полуночи не доберемся до Тарде.

— Мы приедем раньше, чем ты думаешь. А скорость я не прибавляю потому, что отдаю себе отчет в состоянии, в каком пребываю в данный момент.

Это признание он сделал потому, что нисколько не заботился о своем престиже. Все детские и юношеские годы он только и слышал от взрослых: «выпрями спину, не сутулься»; «не трогай руками ширинку»; «не проси второго куска пирога». И, как компенсацию за суровое буржуазное воспитание, Поль почувствовал на своем колене руку Маривонны. От ее ладони исходило тепло. Странное дело, но в жесте девушки он усмотрел лишь дружеское расположение. При такой поддержке он смело нажал на акселератор. Наступившая темнота казалась ему зеленой, когда ее разрывало скромное освещение в местах дорожных развязок или свет из окон прокуренных кабаре.

Поль представлял себя кучером дилижанса, погонявшим без конца лошадей. Любой ценой ему надо было доставить этих двух перепуганных девчушек в надежное место, где они смогли бы успокоиться и взбодриться. Дорога поглощала все его внимание, а ветер, дувший через опущенное боковое стекло, охлаждал его разгоряченное лицо. Но все кончается когда-нибудь. Вот уже показалась знакомая тропинка, дверь гаража.

— Изабель, выходи. Возьми ключ.

— Я тоже выйду.

— Как хотите. Придержите двери гаража, они имеют привычку срываться.

— Направо, направо и еще раз направо.

— Изабель, прошу тебя, отодвинься от меня.

— Нет. Обопрись. Теперь прямо, прямо.

Свет. Очень много света. Белые волосы Изабель. Поль поворачивает ключ зажигания. Тишина, прерываемая трескотней последних в этом сезоне кузнечиков. Затем дом предстал перед ним как спасительный остров в океане. «Что останется в нашей памяти от этих мгновений лет так через десять? Может быть, ничего. Или же эти воспоминания будут испорчены или вытеснены какими-то другими, более важными событиями. От Джаспера, выпрыгнувшего из окна кладовки на первом этаже и радостно вилявшего хвостом, останется десять лет спустя лишь несколько костей, зарытых под сосной. Почему я думаю о смерти своей собаки, а вовсе не о своей? Пес был живым воплощением дома, где странник обретает приют. Что поделать, если у него полностью отсутствуют хорошие манеры? С девчонками он поступает совсем по-свойски, сует нос под юбку. Принюхивается. Сравнивает. Вот как, почувствуйте разницу! Они протестуют».

Поль обнял Изабель.

— Крошка моя, ты не очень устала?

— Немного.

— А Маривонна?

— Нисколько.

— Даю вам четверть часа на то, чтобы привести себя в порядок. Пойду посмотрю, что Элиза оставила на ужин. Надо поставить на стол еще один прибор. Хорошо?

— Ладно. Мы только слегка умоемся с дороги. Изабель, ты покажешь мне дорогу?

«Вот и холодный ужин», — подумал Поль, увидев тарелки с нарезанной колбасой и ветчиной, на которые плотоядно поглядывал Джаспер. Помыв руки, он плеснул в лицо холодной водой. Затем вытер руки чистым полотенцем и кинул псу кружок колбасы.

— Старик, похоже, что ты сегодня уже налопался. Да так, что морду воротишь от колбасы. А мне так только и надо, что солидную порцию виски.

Он наполнил стакан и со вздохом уселся в свое любимое кресло. Джаспар, словно вспомнил, что и он был когда-то щенком, придавил своим тридцатикилограммовым весом колени Поля. Потихоньку посасывая виски, он наслаждался покоем и тишиной. Доносившиеся сверху голоса и смех немного раздражали его. Он еще не настолько был пьян, чтобы не понять, что девушки что-то замышляют.

— Как вы там наверху?

— Все в порядке, мы спускаемся.

Он громко крикнул:

— Стаканчик для Маривонны?

— Да, и не жалейте виски.

— А тебе?

— Папа, ты же знаешь, я не пью ничего, как всегда.

«Папа, папа. Как она может такое мне говорить?

Можно подумать, что я лишь вчера кормил ее из соски». Вдруг он вспомнил, что такое с ним и впрямь случалось, и не раз. Сначала надо прокипятить рожок с соской, остудить и заполнить подогретым до определенной температуры детским питанием. Затем взять на руки маленький кричащий, а порой и дурно пахнущий сверток. Головку положить на изгиб локтя, и вперед. Две крошечные ручонки хватают бутылочку с соской и запрокидывают так высоко, словно торопятся поскорее припасть к живительному источнику.

И вот они уже спускаются вниз, как две заговорщицы. Лживые куклы с фарфоровыми личиками и нежными губами. Обе уже переоделись в брючки и яркие блузки. Может, они хотят повесить мне на шею гирлянду пахучих цветов? По такому случаю надо открыть бутылку шампанского. Сначала вылетит с шумом пробка, а затем мы увидим множество пузырьков. Он не особенно любил шампанское и потому долго помешивал его кончиком вилки.

— Изабель, ты не пьешь?

— Никогда.

— У тебя болит что-нибудь?

— Нет. Все хорошо.

И эти слова он будет повторять ей несколько раз в течение вечера. Такое случалось с ним в тех случаях, когда он чувствовал, что женщина становится ему чужой. И вот теперь ему казалось, что Изабель все больше и больше отдаляется от него. Она повертела прядь волос, повернула голову направо и налево, словно следила за своим отражением в воображаемом зеркале. Странно, что она не прихватила свой музыкальный ящик. Черт возьми, она просто забыла его взять с собой. И вот она уже бежит вверх по лестнице. Маривонна пила виски, не закусывая. Она воспользовалась отсутствием Изабель, чтобы слегка подколоть его.

— Правда, что вы всегда дразните женщин, чтобы узнать, что у них на уме?

— Да, я такой.

— Должно быть, вас забавляет это. Вы даже не видите, что Изабель расстроена? Вы разочаровали ее.

— Увы, это известно мне. И потому я чувствую себя весьма скверно.

— Возьмите себя в руки.

Она протянула ему свои ладони. Так их и застала Изабель, спустившаяся вниз с транзистором, откуда доносилась нежная мелодия. Она и бровью не повела.

— Предлагаю тост за вашу любовь.

— «Мисс кока-кола» начинает задаваться, — язвительным тоном произнес Поль.

— Я задаюсь? Откуда ты взял? Пойдем потанцуем.

— У нас будет глупый вид.

— Ничего. Так идем же.

Он встал, слегка пошатываясь. Ему показалось, что на него обрушилась свинцовая тяжесть. Куда ему тягаться за молодежью! Старик, поднимай свой отяжелевший зад. Попробуй держаться прямо. Когда Изабель обвила руками его шею, он уже не чувствовал усталости. Она целовала его в шею легкими прикосновениями губ. Он узнавал запах ее волос, контуры ее тела. Но ему казалось, что ее лицо было скрыто под маской. Он подумал, что женщинам часто надоедает обыденность и они воображают себя то наложницами султана, то императрицами, то любовницами американского секретного агента. Он не находил в этом ничего предосудительного. Его волновало лишь то, что он не имел ничего общего с ФБР и был не индийским магараджой. Он чувствовал себя таким неуклюжим, как слон в посудной лавке. Короче говоря, комплексовал по любому поводу. Как это случалось с ним всегда, когда ему нравился кто-то.

С Маривонной все обстояло совсем по-другому. Совсем новые, не испытанные ранее ощущения придавали ему больше уверенности в себе. Он едва ли не чувствовал себя султаном в гареме.

— Налей-ка нам, султанша, — крикнул он, неожиданно потеряв самоконтроль.

Ему и в голову не приходило, с кем он имел дело. Маривонна быстро наполнила шампанским стаканы из-под виски. Она так торопилась, что пролила янтарные капли себе на грудь. Изабель, казалось, полностью погрузилась в мир звуков. Она полулежала в кресле с транзистором на животе и думала о чем-то своем.

Посреди аккуратно застеленной кровати лежала записка.

«Прости, что уезжаю, не попрощавшись. Мне придется жить с мамой и потому надо поскорее помириться с ней. Рано утром за мной заедет мой приятель, чтобы отвезти в Сент-Трофим, чтобы не гонять тебя туда-обратно еще раз. Ты был великолепен весь этот месяц. Я никогда не забуду тебя. И чтобы ты не очень грустил, я оставляю Маривонну с тобой. Мне она нравится, а тебя я очень люблю. Твоя дочь. Целую крепко-крепко».

Он дважды перечитал письмо, а затем положил в карман своей пижамы. И поскольку он встал, чтобы справить малую нужду, то использовал для этой цели умывальник в ванной комнате. Вернувшись в спальню, он заметил, что день уже давно наступил. Было не меньше одиннадцати часов. Маривонна спала, лежа на боку. Ее спина была целиком обнажена, поскольку, вставая, он отбросил в сторону простыню. Склонившись над постелью, Поль увидел перед собой почти детское личико и юную грудь. И невольно залюбовался этой восхитительной картиной. И тут же вспомнил о прошедшей ночи. Похоже, что она удалась. Затем, присев на стул, он заплакал. Решив, что глоток белого вина ему не повредит, он вытер слезы рукавом пижамы и вновь прочитал записку Изабель. Теперь он уже улыбался. Разве поймешь этих современных девиц?

Часть вторая

Казалось, что не будет конца этой малоосвещенной улице в 15-м округе. Ветхие здания, по всей видимости, должны быть вот-вот снесены, о чем свидетельствовали встречавшиеся то тут, то там строительные площадки. Поль пожалел, что рано отпустил такси. У него была странная привычка не называть шоферу точного адреса. Обычно он говорил: «Остановитесь вон там, на углу». И вот теперь, шагая к дому номер 241, он был вынужден придерживать развевавшиеся под порывами ветра полы своего не по сезону легкого пальто. Ему хотелось найти себе какое-то веское оправдание. Было время, когда он не мог куда-то пойти или с кем-то увидеться без того, чтобы заранее не опрокинуть за галстук пару бокалов вина. Как известно, несмотря на обилие бистро, в Париже нелегко найти приличную забегаловку посреди улицы, чего никак не скажешь о перекрестках.

Перед встречей с Андре Ламбером ему не надо было предварительно взбадриваться. Поль знал, что в доме литературного критика и своего давнего друга он найдет все, что ему нужно.

У дома номер 241 был весьма заурядный фасад. Поль вошел в узкий проход с обшарпанными стенами. Андре говорил ему, что сначала надо обойти все здание со стороны улицы, и только после этого он выйдет к его дому. Наконец Поль увидел особнячок, не самый роскошный, но довольно изысканный, каких еще немало осталось в Париже. Он нажал на кнопку звонка, расположенного справа от входной двери, и тут же услышал голос Андре.

— Сейчас, сейчас, иду.

В коридоре было темно.

— Пойдем на второй этаж, — сказал Андре, пожимая руку, которую протянул Поль. — Первый этаж у нас не используется.

Они вошли в теплую, хорошо освещенную большую комнату. Она была обставлена дорогой и красивой мебелью. И повсюду стояли вазы с цветами.

— Николь сожалеет, что не смогла встретить тебя, но она скоро придет. Садись вот в это кресло.

Они поглядели друг на друга. «Вот тебе раз, — подумал Поль, — если и у него сложилось такое же впечатление, как у меня, то я вас поздравляю!» Он нашел своего друга постаревшим.

— Выпьешь немного портвейна?

— Охотно.

И все же Андре, хотя и постарел, но был по-прежнему хорош собой. Это был высокий, грузный мужчина с густой копной седых волос и грубоватыми, словно вырубленными топором чертами полнокровного лица.

— Ах ты старый негодяй! За семь лет от тебя не было ни единого слова. И чем ты там только занимался в своем медвежьем углу? Наконец-то мы сможем вдоволь наговориться.

Усевшись рядом с Полем, он отпил большой глоток вина и прищелкнул языком.

— Ну и давненько же мы не виделись! Немало воды утекло за семь лет. И ты наверняка жалеешь себя и думаешь, что жизнь прошла мимо. Не так ли?

— Немного. А ты?

— Я? Ничего подобного.

И Андре залился каким-то звонким и почти невеселым смехом.

— Когда отдаешь предпочтение левым, то поневоле будешь чувствовать себя несчастным. Это вовсе не мой случай.

— Да, — сказал с улыбкой Поль, — оптимизм правых сохраняет здоровье. Скажи мне, ради бога, почему же тогда твое лицо приобрело окраску национального флага? Позволь напомнить тебе, что это вовсе не твои цвета.

Андре пропустил шутку мимо ушей:

— У каждого такое лицо, которого он заслуживает. А ты вот похож на старого серого одинокого волка. Ну, будет… По крайней мере ты написал хотя бы одну хорошую книгу. Что и говорить, твое «Солнце на стене» мне нравится. И я говорю об этом, где только можно.

— Знаю. И весьма признателен тебе. И все же эту книгу не назовешь слишком оптимистичной.

Андре пожал плечами:

— Не делай из меня большего идиота, чем я есть на самом деле. Несмотря на то что твой герой одинок и несчастлив, книга получилась хорошая. Над чем ты работаешь сейчас?

Поль рассказал, что последние два года занимался журналистикой, на что, собственно, и жил. Он продолжал вести свои записи, которые составили целую книгу, правда, еще незаконченную. Речь шла о новеллах, которые он хотел бы пристроить в журналы, где лучше платят.

— Пришли. Если они понравятся мне, то можешь ни о чем больше не беспокоиться. Ну, скажи наконец как ты живешь? С кем? Что значит твое отшельничество?

Поль ответил, что вначале хотел решить свои материальные проблемы. Ему надоело влачить жалкое существование в Париже. Было время, когда он даже подумывал вернуться к преподавательской деятельности. Затем понял, что в провинции можно прожить и на небольшие деньги.

— А что с Соней? Как она?

— Она здесь, в Париже.

Поль не рассердился на друга за то, что тот первым произнес вслух имя Сони. Ему многое и раньше приходило в голову. И он почувствовал, как дрогнул его голос.

— Кстати, я давно хотел задать тебе один вопрос. Возможно, он покажется тебе довольно странным. Ты познакомился с Соней почти одновременно со мной. Ты был ее любовником?

В ответ он услышал громкий смех приятеля.

— Ты пришел ко мне сводить старые счеты?

— Да нет. Я сейчас все объясню. Ты знаешь, что у Сони есть дочь?

— Да, конечно. Должно быть, она уже взрослая.

— Ей семнадцать лет. Вся проблема в том, что я не знаю, могу ли я считать себя ее отцом.

Андре поднялся во весь свой огромный рост:

— Что за глупый вопрос! Она твоя дочь по определению. Ты имел глупость признать свое отцовство и жениться на ее матери.

— Да, но в действительности…

— Несчастный! Тут ничего уже не поделаешь. Это правовой вопрос. Как зовут девочку?

— Изабель.

— Хорошо. Может, ты помнишь, как за несколько лет до рождения Изабель я попал в такую же историю. Но я сказал себе, что подобный номер не пройдет со мной. Речь шла также о дочери. У нее могло быть по меньшей мере четыре или пять предполагаемых отцов; какого черта мне отдуваться за всех? И я заявил, что признаю себя отцом только в том случае, если мать откажется от всех прав на нее. Тут я не придумал ничего нового. Сад достаточно осветил эту тему в своей «Евгении Франваль». И все же в моей шутке была и доля правды. Я был готов заняться воспитанием дочери. Разумеется, мать девочки не согласилась с моим предложением. Мои требования заставили призадуматься. Жизнь шла своим чередом, и я вскоре забыл эту историю.

— Да, я припоминаю что-то. Со мной дело обстоит еще хуже. Я влюбился в Изабель. И уверен, она ответила бы мне взаимностью, если только мне удалось бы предъявить достаточно веские доказательства, что не прихожусь ей отцом.

Андре, нисколько не смутившись, потянулся за бутылкой.

— Давай-ка лучше выпьем. Такие серьезные вещи нельзя обсуждать на трезвую голову.

Он наполнил бокалы:

— Расскажи, что в действительности произошло у тебя с Изабель?

И Поль выложил все начистоту. Андре слушал его с большим вниманием, не перебивая. Когда его друг наконец закончил свой рассказ, он еще несколько секунд молчал.

— Прости, но я думаю, что это какой-то бред. Тебе надо взять себя в руки. И вот почему: с одной стороны, ты утверждаешь, что Изабель, стоило тебе только захотеть, отдалась бы тебе, невзирая на твое реальное или мнимое отцовство. С другой стороны, от одной только мысли, что она твоя дочь, ты не способен любить ее. Тебе надо было договориться с ней.

— Она пыталась, но потом отступилась. Вот и все.

— Допустим, что мы находимся на правильном пути. Теперь остается выяснить, к чему могла бы привести такая связь. Не следует забывать и о разнице в возрасте. Конечно, ты хоть сейчас можешь снять шестнадцатилетнюю девчонку. Но учти, что это только на один вечер. У таких встреч нет будущего.

— Изабель сильно изменилась, — сказал Поль. — За три дня, что я нахожусь в Париже, мне так и не удалось повидаться с ней. Она так занята, что не находит времени, чтобы встретиться со мной. В действительности ее отношение ко мне изменилось с того момента, когда я отказался действовать так, как мы договорились.

— Не преувеличивай! Она образумилась лишь после того, как ты дал понять ей, что она исполняет провокационную роль. Ей стало немного стыдно за свое поведение. И если изменила свое отношение к тебе, то все объясняется юным возрастом. У семнадцатилетних девчонок семь пятниц на неделе.

— Возможно, — сказал Поль, — но вернемся к Соне.

— У тебя это уже навязчивая идея! Ну хорошо, если хочешь знать, я никогда не спал с Соней! Более того, в те времена, когда ты крутил с ней роман, у нее было еще несколько связей, одна из которых была постоянной. Вот почему я предостерегал тебя в свое время от этого опрометчивого шага, каким стал брак с Соней. Короче говоря, именно я — тот единственный мужчина, принадлежащий к белой расе (надеюсь, что Изабель не мулатка и не узкоглазая), кто может с полной уверенностью утверждать, что не является отцом твоей дочери. Ты разочарован?

— Нисколько. Что касается дочерей моих друзей, то я чувствую себя точно так же.

— Не надо преувеличивать. Любовь должна расти на нейтральной почве. Молодых девчонок хоть пруд пруди. Однако стоп! Мы с тобой достаточно старые люди, чтобы пускаться во все тяжкие. Прихвати с собой в Тарде какую-нибудь бабенку средних лет, чтобы не скучать в одиночестве. И за работу! Пиши наконец. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. В наши годы только идиот может предаваться любовным мечтам. Вспомни тот день в колледже, когда ты предпочел отсидеть в карцере, чем вернуться домой после того, как провел ночь где-то на стороне. Вот это мне кажется куда интереснее.

Они поговорили о том давно забытом случае. Поль вспомнил, а может быть, и выдумал, какие-то новые смешные подробности. Они долго смеялись. «Как забавно, — подумал Поль, — никакая идеология не может разлучить старых друзей. Мы с Андре такие же разные, как ночь и день. Наши мнения разделяются даже в литературе. У нас совершенно разное мировосприятие. И все же несмотря ни на что нас объединяет такая крепкая дружба, что в сравнении с ней любые идеи кажутся бесполезным балластом».

Его размышления прервал приход Николь. Она вошла в комнату в меховом манто. Поль был едва знаком с ней. Зато в последние годы он много слышал о ней от их общих друзей. Эта довольно полная, приветливая и достаточно уверенная в себе женщина, казалось, придала Андре какую-то новую для него солидность. Поль уважал ее за то, что она посвятила свою жизнь весьма благородной цели. Он знал отнюдь не понаслышке о том, что каждый писатель нуждается в сестре милосердия.

Николь сняла шубу. С первого взгляда она поняла, что застала друзей за доверительной беседой. К тому же и вино в бутылке было на самом донышке.

— Вижу, что вы тут не скучали без меня.

— Может, теперь мы поедим? — предложил Андре.

— Представь себе, я уже подумала об этом. И принесла с собой отличные отбивные. Надеюсь, Поль не против?

Поль из приличия начал было отказываться. Но друзья для того и существуют, чтобы, войдя к ним в дом, не хотеть выходить из него.

— Принеси нам что-нибудь выпить, — попросил Андре.

И добавил, обращаясь к другу:

— Что еще можно делать в этой жизни, как не пить, есть, говорить, писать, спать и изредка заниматься любовью? Последнее, несомненно, имеет куда меньшее значение, чем все другие занятия.

— Что ты говоришь! — воскликнул Поль. — Хорошо еще, что наши читатели не знают, как пренебрежительно авторы романов относятся к любви.

— Вот удивились бы эти сволочи! Любовь должна проходить через голову, а все остальное — чистый вздор. Что и подтверждает твой случай. Ты разрешишь рассказать Николь?

— Конечно, не стоит пренебрегать мнением женщины.

Николь вышла из кухни. Она уже повязала вокруг талии фартук в клеточку.

— Представь себе, этот негодяй желает заняться любовью с собственной дочерью.

— Ты шутишь?

Она улыбнулась, словно ожидала услышать новый анекдот. Андре в нескольких словах посвятил ее в суть дела.

— А почему бы и нет? — сказала она.

Во время обеда они несколько раз возвращались к этой теме. В конце концов они сошлись во мнении, что из подобной затеи не выйдет ничего путного.

— Не мучайте себя вопросами, на которые не может быть ответа, — посоветовала Николь. — Надо лишь научиться управлять своими страстями.

— Ты права. Я знаю Поля. Он верит в судьбу. К тому же он любит страдать. Если не остановить его вовремя, он может заживо себя похоронить.

Тем временем окруженный вниманием Поль, съев сочный антрекот с хрустящим жареным картофелем, с наслаждением потягивал бордо. «Как хорошо страдать!» — думал он. Он ушел от друзей далеко за полночь.

Андре проводил его до двери:

— Ты действительно не хочешь, чтобы я вызвал такси?

— Мне хочется пройтись пешком.

Ночь выдалась холодной и неприветливой. Если бы все шло так, как он хотел, то в этот час он находился бы у себя в Провансе. Изабель спала бы в нескольких метрах от него, зарывшись головой в подушку. Он долго смотрел бы на нее. «Ах! — вздохнул он, — как все-таки хорошо любить кого-то!» Ему вдруг стало грустно на душе от того, что он поделился с другими своим секретом. Более того, он неправильно изложил суть дела и свел все к банальной постели, в то время как главным для него оставалось желание. Желать — значит понимать. Испытывать влечение именно к данному телу, а не к какому-то другому. В этом что-то есть. И ничего больше в жизни не нужно ему, лишь бы только каждую ночь иметь возможность смотреть на спящую Изабель.

Он подумал о Маривонне. Да, она доставила ему удовольствие. И надо сказать, весьма большое. Маривонна не могла не понравиться ему. Он был признателен ей, но она не задела его чувств. И он с легкостью вернул ей свободу. Она была совсем не та птичка, которую он хотел бы упрятать в клетку. В то же время даже мысль о том, что Изабель разгуливает на свободе, казалась ему чудовищной.

Он вдруг услышал, как громко стучат его каблуки в предрассветной тишине улицы. И ему в голову пришла мрачная и достаточно нелепая мысль: «Однажды вот так же здесь прозвучат другие шаги, но отнюдь не мои. Вот еще один повод, чтобы пожалеть самого себя. Надо как-нибудь рассказать Изабель об этом. Вот мы топчем и топчем эту землю, а потом все кончается».

Слишком бодрым для умирающего шагом он перешел на другой берег Сены. Теперь он уже твердо знал, куда лежал его путь. Он захватит птичку в ее же гнездышке. Следует признать, что эта мысль родилась в его голове еще в тот момент, когда Изабель внезапно уехала от него. Маривонна провела у него целых три дня. Затем целый месяц он тосковал в полном одиночестве. Время от времени, как истинный фетишист, он нюхал старый свитер Изабель, висевший на вешалке под лестницей, запускал пальцы в старые тапочки, в которых она бегала по деревне. Он без конца мысленно анализировал каждую подробность своего несостоявшегося романа и уже не мог отделить правду от вымысла. Наконец он не выдержал и взял билет на поезд. Приехав в Париж, он звонил ей дважды в день, чтобы назначить свидание. Но всякий раз она ссылалась на то, что была слишком занята. Ему уже казалось, что он звонит издателю, который приказал своей секретарше изо дня в день отвечать одно и то же: начальник на совещании. Совещание Изабель длилось вот уже целых три дня. Возможно, она обсуждала вопрос о приумножении капитала или же о слиянии с другой фирмой? И поскольку друзья выставили его за дверь в столь ранний час, он воспользуется этим случаем для того, чтобы застать в постели своего трудягу-издателя и сунуть свою рукопись ему в нос.

Он поднялся на холм Шайо. К чему спешить теперь? Уже появились первые автобусы, и шальные водители нажимали больше на газ, чем на тормоза. Поль шел знакомыми улицами. Стены номеров крошечных гостиниц близ Трокадеро хранили воспоминания о многих женщинах. И далеко не все эти воспоминания были из разряда пристойных. По улице Марсо Поль поднялся к площади Этуаль. Он уже собрался было зайти в бистро, расположенное в двух шагах от дома, где жила Соня, но тут же отбросил эту мысль, рассудив, что семь часов утра было самым подходящим временем, чтобы навестить женщину, которая когда-то называлась его женой. В холле было пустынно. Консьержка, по-видимому, еще не проснулась. По характерному скрипу кабины лифта он понял, что был первым пассажиром. Прикрывая за собой дверцу, Поль почувствовал, что зевает. Выйдя на площадку, он позвонил в дверь. И звонок был словно какой-то сонный.

— Кто там? — спросила Соня.

И он не нашел ничего, как ответить:

— Это я.

— Кто это?

— Поль.

— Ах, это ты? Сейчас открою.

Сейчас — это громко сказано. Целая система цепочек, засовов и замков защищала Соню от всех опасностей внешнего мира. Она всегда запиралась на все засовы, словно в городе было осадное положение. Наконец она справилась со всеми замками. Почти не удивившись столь раннему визиту, Соня попросила говорить потише, чтобы не разбудить Изабель.

— Я задержался у друзей до утра. Не покормишь ли ты меня завтраком?

— Конечно, я как раз варю кофе.

Они прошли в небольшую, тщательно прибранную кухню. Стоявший на буфете будильник громко тикал. Этим звукам вторил кофе, стекавший каплями в коричневый керамический кувшин. Поль зевнул.

— Изабель вернулась очень поздно, — сказала Соня, — пусть поспит.

— И конечно, она задержалась на совещании?

— Какое еще совещание? У нее была репетиция Представь себе, друзья решили дать ей роль в пьесе, которую ставят. Я прочитала ее. И должна тебе сказать, что эта роль вполне подходит для амплуа Изабель.

— Мы снова вернулись в театр?

— А почему бы и нет? Что не нравится тебе?

— Ничего, но я хотел бы, чтобы она продолжала учиться. Одно другому не мешает.

— Я тоже думаю так.

Обрадовавшись, что хотя бы в чем-то Поль согласился с ней, Соня принялась намазывать маслом тосты, только что вынутые из гриля.

— Изабель сожалеет, что не смогла до сих пор встретиться с тобой.

— И я тоже, — произнес он, опуская сухарик в кофе.

Между ними установилось какое-то негласное временное перемирие. Одержав победу в недавнем споре, Соня была готова проявить снисходительность к побежденному. Что же касается Поля, то помимо усталости он испытывал после бессонной ночи блаженство в предвкушении скорой встречи с Изабель.

— И ты действительно любишь ее? — спросила Соня. В ее голосе неожиданно прозвучала материнская гордость.

— Да, люблю.

— Как настоящий отец?

— Пойми же меня, — сказал Поль. — Моя жизнь сложилась так, что я увидел неожиданно не ребенка, а взрослую девицу. И мне не понять, какие чувства должен испытывать настоящий отец. К прошлому вернуться нельзя, поскольку его попросту нет. Мне дорого лишь настоящее, что вовсе не оправдывает твои оскорбительные подозрения.

— Я погорячилась. Вспомни, ты ведь тоже за словом в карман не полез. Речь шла о серьезном шаге. Наши точки зрения не совпали. И что же, я должна была набрать в рот воды?

— Мы всегда слишком много говорим, — сказал Поль.

Он замолчал. Ему в голову пришла мысль, что Соня вовсе не такая, какой он представлял ее на протяжении многих лет. Возможно, она поступала так, как ей казалось лучше. Он был уже готов простить все ее меркантильные связи, действительные или воображаемые. Возможно, он был не прав. И что, собственно, он знал о ней? Можно оправдать любое вранье, если это ложь во спасение. «Вот, представьте себе, — рассуждал он, — молодая женщина без всяких средств к существованию „залетает“. Как можно осуждать ее за то, что она пытается найти отца своему ребенку?» Если рассуждать таким образом, то становится понятным многое в поведении Сони, когда она вводила его в заблуждение. Она шла напролом, пытаясь сохранить самое дорогое, что было у нее, а именно Изабель. Соня проиграет в любом случае, поскольку Изабель вовсе не ее собственность. В конечном счете Соня останется у разбитого корыта. Это старо как мир.

Неожиданно для самого себя Поль положил руку на плечо Сони. Она улыбнулась. «Изабель спит в своей комнате, а мы тут на кухне говорим вполголоса, чтобы не разбудить ее. Вот где проходит демаркационная линия!» От этой мысли Полю захотелось плакать. Он зажег сигарету и почувствовал, что у него кружится голова. Он потер лоб левой рукой.

— Ты совсем спишь, — сказала Соня. — Может, отдохнешь немного в моей комнате? Я приведу себя в порядок, а затем уйду по своим делам.

Он позволил ей проводить его в знакомую до боли комнату, куда сквозь занавески проникал молочный свет зимнего утра. Он вытянулся на кровати поверх покрывала.

— Если Изабель проснется в мое отсутствие, то в холодильнике найдешь для нее апельсиновый сок и йогурт. В кофейнике остался кофе. Я поставлю его на плиту. Тебе останется лишь зажечь газ.

Апельсиновый сок, апельсиновый сок… Эти слова вызвали в его памяти рекламный щит, на котором был изображен огромный апельсин. И тут сон окончательно сморил его.

Она услышала, как хлопнула входная дверь. И как ни старалась Соня, Изабель всякий раз прислушивалась к этому звуку, служившему сигналом, что она свободна. С давних пор в отсутствие матери по утрам она могла вдоволь наговориться по телефону. И вовсе не потому, что речь шла о каких-то секретных звонках, хотя и такое случалось. Пока мать ходила за покупками, она болтала с подругами, назначала свидания, договаривалась о надежном алиби. И даже без этих звонков Изабель любила побыть дома в одиночестве: она могла, не стыдясь, ласкать себя, если возникало такое желание, пользоваться туалетом, не прикрывая двери, рыться в ящиках или вытянуть из денежной пачки какую-либо мелкую купюру. Хорошо было и просто бить баклуши и зевать от души в этой закрытой коробке, которая зовется квартирой.

Она натянула пижаму, которую снимала на ночь и тихонько приоткрыла дверь, ведущую в соседнюю комнату. Да, она не ошиблась, когда сквозь сон услышала утром какие-то голоса. Она нерешительно остановилась на пороге. Конечно, это осложнит ее жизнь. Но что тут поделать? Раз решение принято, не стоит отступать. И она в радостном порыве бросилась на кровать.

— Проснись! Проснись!

Поль раскрыл объятия. И, прижавшись друг к другу, они покатились клубком по кровати. Вдруг она отпрянула от него:

— Боже мой! Какой же ты колючий! Ты так плохо побрился?

— Да я и вовсе не брился.

Он схватил ее за руки:

— Ах ты маленькая мерзавка! Вот как ты отплатила за мое гостеприимство! Удрала от меня, оставив записку, словно неверная жена.

— Ну вот, уже начались упреки!

— Нет, это еще не все. Отправляйся-ка лучше на кухню. Надо, чтобы ты выпила апельсиновый сок и съела йогурт.

Он прошел вслед за ней на кухню и зажег газ под кофейником. Он смотрел, как маленькими глотками она пила сок из стакана. Что же изменилось в ней? Ничего. Он нашел, что она побледнела. Конечно, за окном зима. Любовь и ревность не были ему хорошими советчиками. И он тут же подумал, что она ведет беспорядочный образ жизни и потому утром выглядит не такой свежей, как прежде. Перехватив подозрительный взгляд Поля, она перешла в наступление:

— Ты виделся с Маривонной?

— Нет.

— А она ждет тебя.

И, опустив ложку в стаканчик с йогуртом, она усмехнулась.

— Имей в виду, что она не очень-то откровенничала со мной. Но я-то знаю, что она надеется с тобой встретиться еще раз. Разве ты не находишь ее хорошенькой?

— Она просто красавица.

— Мне кажется, что Маривонна намного красивее меня.

— Ну это еще как сказать, — произнес Поль с улыбкой. — Я всегда питал слабость к тебе. Тут и сравнивать нечего.

И они рассмеялись. И только в этот момент он понял, как ловко она польстила ему. Упоминание имени Маривонны было лишь предлогом, чтобы перевести его из ранга усталых от жизни взрослых мужчин в категорию еще молодых людей. Она же оставалась дочерью ловеласа, который увел лучшую подругу. Он достаточно быстро разгадал ее хитрый ход и потому не удивился, когда она вновь двинула пешку на шахматном поле.

— Как жаль, что я не смогу пообедать с тобой!

— Конечно, театральная жизнь требует жертв, — заметил он.

— Мама все объяснила тебе? Что ты думаешь?

— Твоя жизнь принадлежит только тебе. Надеюсь, что ты добьешься большого успеха. Мне только жаль, что ты не будешь дальше учиться.

— Я запишусь на заочные курсы.

— Это все же лучше, чем ничего.

Она допила свой кофе:

— Мне пора собираться. В полдень у меня встреча. Пойдем в ванную комнату. Я дам тебе все необходимое, чтобы ты побрился.

Он последовал за ней. Она открыла форточку, а затем и кран, чтобы наполнить ванну водой.

— Вот моя бритва для подмышек. Для тебя я заправлю новое лезвие. Где-то здесь должен быть помазок и мыло.

Он пошел за очками, лежавшими в кармане пиджака. Когда он вернулся, Изабель уже стояла голая в ванной и намыливала длинные ноги. Немного раздосадованный, он сделал вид, что не замечает ее наготы. «Погляди-ка, игра продолжается», — с некоторым раздражением подумал он. Теперь Поль был уже уверен, что это была лишь игра. Он позволил себе заблуждаться на сей счет лишь в тот счастливый и беззаботный период, когда на исходе лета они жили под одной крышей в Тарде.

— Вообще-то я ничуть не хуже Маривонны.

— Конечно.

Опустив ворот рубашки, он брился перед умывальником.

— Лезвие острое?

— Да, все нормально. Ты будешь свободна в четверг вечером? Я иду на коктейль. Ты могла бы составить мне компанию.

— Может быть.

— У меня много знакомых, — как бы невзначай произнес он, — среди тех, кто мог бы помочь тебе сделать карьеру в той области, которую ты выбрала.

— Надо поговорить с мамой.

Он повернулся к ней с бритвой в руке. Лежа в воде, она намыливала себе плечи и грудь.

— Ты что, смеешься надо мной? — сказал он. — Мама сделает все, что ты только захочешь.

Она не настаивала. Он вновь принялся за бритье. И почувствовал, как по его спине пробежал холодок от одной только мысли, что Изабель клюнула на его предложение. «Появившись под руку с такой роскошной девицей, я произведу сенсацию. И у меня тотчас уведут ее». Поль не любил привлекать к себе внимание, но, с другой стороны, ему не терпелось похвалиться перед друзьями. Да, нескучный будет вечерок! Но отступать уже было поздно. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Он успокаивал себя лишь тем, что Изабель, возможно, останется равнодушной к мужской лести.

Закончив бриться, он плеснул себе в лицо пригоршню холодной воды.

— Ты не потрешь мне спину?

Он подошел к ванне:

— И чем же?

— Губкой и мылом.

Он принялся за работу. И в этот момент на пороге ванной комнаты появилась Соня.

— Какая трогательная сцена!

— Да, вот я делаю твою работу, — сказал Поль. — Похоже, что Изабель торопится. У нее в полдень назначено свидание.

— А я уже купила курицу.

— Я съем ее с тобой, если ты меня пригласишь.

— С удовольствием.

«Отличная семейка! — подумал Поль. — Еще немного, и я второй раз женюсь на Соне. И вместе мы будем переживать все перипетии личной жизни Изабель. А эту принцессу придется мыть, сушить, одевать, переворачивать весь дом, чтобы только она не опоздала на свое чертово свидание. В конце концов могла бы хотя бы ванну после себя помыть! Мне тоже надо бы помыться». И он вновь открыл краны. Он слышал по-прежнему скрипучий голос Сони, доносившийся из глубины квартиры: «Надень бежевые туфли. Подожди, я застегну тебе застежку». Эта девчонка — настоящее стихийное бедствие. По квартире словно вихрь пронесся. Еще каких-то пять минут, и ее след простынет. Он стоял в дверях ванной комнаты.

— Ну как, ты готова?

Она чмокнула его в щеку.

— О! Какая у тебя гладкая кожа! — воскликнула она.

Она вытянула его за собой на площадку. Там она тихонько шепнула ему на ухо:

— Если случайно я встречусь с Маривонной, что передать ей?

— Вот что, — ответил он.

И, обняв за талию, он крепко поцеловал ее в губы. Она со смехом вырвалась из его объятий и побежала к лифту. Он услышал доносившийся из квартиры голос Сони:

— Что ты наделал! Вода переливается через край ванны!

— Он помог ей собрать воду. Затем принял ванну. Вдруг он понял, что успокоился. И ему это не понравилось. Он заметил, что в присутствии Изабель он забывает о том, что она стала его головной болью. Вот опять упорхнула куда-то. Куда? К кому? Он почувствовал себя совсем одиноким.

Соня не смогла бы понять его. Она даже не умела говорить, а несла какой-то бред. «А я разве не такой же? Все несчастье состоит в том, что мы мечтаем о разном».

Он вышел от нее часа в четыре, пообещав, что скоро вернется. Нет, он еще не знал, когда уедет из Парижа. Во всяком случае не раньше, чем через две недели. Сами ноги понесли его в сторону площади Перейр. Здесь, в баре «Корвет», часто собирались его друзья. Хозяевами бара были в те времена весьма приветливые люди. Они оставались на плаву за счет небольшого числа завсегдатаев. Это заведение напоминало своей теплой уютной атмосферой закрытый клуб, куда заглядывали в основном знакомые Полю писатели и журналисты. Первым «Корвет» облюбовал живший по соседству Мативо. Если у кого-то из завсегдатаев не было денег, хозяева обслуживали такого неплатежеспособного клиента в долг, который погашался в тот день, когда какой-либо издатель смилостивился над ним. У жизни в кредит есть свои положительные стороны. Вслед за Мативо постоянным посетителем «Корвета» стал Мунье, а за ним потянулись и другие. Клуб закрылся после того, как Мунье попал в дорожную аварию и погиб. Поль перешел на другую сторону улицы. Он гнал от себя мысли о прошлом и о смерти. Кроме того, он не был уверен, что в этом злачном месте за ним не числился какой-либо должок.

Он сел в такси и поехал в Нейли. Он знал, что застанет Альбера на месте, поскольку тот, как правило, работал в это время дня. По себе он знал, как бывает порой приятно прерваться на полуслове.

Альбер не работал.

— Вот так сюрприз! — воскликнул он. — Я получил твое письмо, но не надеялся, что ты выполнишь свое обещание.

Он направился в свою комнату, где было довольно сумрачно, поскольку не горела ни одна лампа.

— Видишь, я лежал.

— Ты болен?

— Вот уже несколько дней, как я плохо себя чувствую. Мне кажется, что пошаливает сердце.

— Ты обращался к врачу?

— И даже не к одному. Они ничего не находят у меня. Но я-то знаю, что у меня не все в порядке. Вот и боль в груди — а я испытываю ее раз десять на дню, — свидетельствует о чем-то нехорошем. Один мой знакомый, Маньян, — да ты же знаешь его, — недавно рассказал мне о том, как его друг, выйдя от кардиолога, который нашел его в отличной форме, упал замертво на улице.

— Нельзя сказать, чтобы твой друг успокоил тебя! Мне кажется, что ты слишком мнительный человек. У тебя какие-то неприятности?

— Может быть. Поговорим лучше о чем-нибудь другом. Например, о тебе.

Поль только того и ждал. По правде говоря, он затем и пришел. Конечно, он сочувствовал чужим бедам. Но нельзя признать, чтобы он принимал их близко к сердцу. Он часто упрекал себя в душевной глухоте. Но что поделаешь? Своя рубашка ближе к телу. И все же он решил проявить участие к другу:

— Беатрис?

— Она ушла от меня. В один прекрасный день она собрала чемодан и была такова.

— И оставила записку на столе?

— Откуда ты знаешь?

— Все они одинаковы. Это происходит потому, что им не хватает смелости.

— Да, была такая записка. Но это еще не все… Ты даже представить себе не можешь…

Он сел в постели и хлопнул в ладоши.

— На следующий же день после ее ухода я узнал, что она сняла все деньги с моего банковского счета, на который я в свое время дал ей доверенность. Деньги — ничто, я снова заработаю. Но меня коробит мысль о том, что три года я прожил с человеком, способным на такую низость, и ни разу ни в чем не заподозрил ее. Три года я спал с ней в одной постели и полностью доверял.

— Со мной и не такое бывало, — немного помолчав, произнес Поль. — И все же я был прав.

— Ну вот, выходит, что ты был прав, а я виноват?

— Подожди, позволь объяснить. Если хочешь знать, ты можешь обратиться в суд.

— Ни в коем случае.

— Беатрис все правильно рассчитала. Она знала, что все сойдет ей с рук.

— Возможно, это — доказательство любви?

— Нет, какая тут любовь? Весь вопрос в доверии. Беатрис нуждалась в деньгах. Она могла раздобыть их только у тебя. Что ни говори, поступок некрасивый. Но ее можно оправдать. И чем больше ты будешь думать о моральной стороне этого дела, тем хуже будешь себя чувствовать. Представь, что ты оказал Беатрис большую услугу. И в благодарность она вернула тебе свободу. Ведь я-то знаю, что она давно уже надоела тебе.

— В этом есть какая-то доля правды. Но ты только подумай, что я целых три года…

— Нет, — перебил Поль, — вовсе не три года. Тут ты не прав. Это были две женщины по имени Беатрис. Одной ты по праву доверял на протяжении трех лет. Другая так и осталась для тебя незнакомкой. И ей-то и понадобились твои деньги. Вот и все.

Он замолчал. Ему показалось, что он нашел самые убедительные доводы для друга.

— И если после всего случившегося ты чувствуешь боли в груди, — добавил он, — это говорит о том, что твоя тоска приняла физическую форму, вместо того чтобы найти другой выход.

Он удивлялся, как легко можно справиться с чужими заботами. Вопрос чисто технический. Если можно было бы проявить подобную проницательность по отношению к самому себе! В глубине души Поль был доволен, что еще способен диалектически мыслить. Возможно, наступит день, когда он сможет разобраться и в своей жизни. В данный момент ему было необходимо увидеть свет в конце туннеля. Он потянулся к выключателю:

— У тебя слишком сумрачно. Ну же, не вешай нос!

— Я подумаю над тем, что ты сказал, — прошептал Альбер.

Он теперь уже сидел в кровати. В свете ночной лампы его серые глаза казались зелеными.

— Из твоего письма я ничего не понял, — произнес он, — но все же оно показалось мне странным.

«Вот и моя очередь подошла, — подумал Поль. — Для полноты картины нам следовало бы поменяться местами. Мне лечь в постель, а ему сесть в кресло».

— Тут и нечего понимать, — сказал он. — Я видел Изабель сегодня утром. Она все такая же прекрасная плутовка. Это женщина моей мечты. Все несчастье в том, что я встретил ее слишком поздно.

И тут он вспомнил, что у Альбера была собственная дочь, немного моложе Изабель. По какому-то довольно любопытному совпадению все приятели Поля давным-давно расстались со своими женами, оставив каждой по дочери, а некоторым даже по две.

— Как Алина? — спросил он.

— Я редко вижу ее, раза два в год. Ты же знаешь, что ее мать снова вышла замуж и живет теперь под Лионом.

Альбер умолчал о том, что было хорошо известно Полю из весьма надежного источника. Его приятель, признав свое отцовство, спас любимую женщину от самоубийства. Вспомнив о том, что пережил друг, Поль подумал, что его история смахивает больше на комедию. Ему стало даже немного стыдно. Трудно судить о том, что хорошо, а что плохо. Его приятель был способен на отцовские чувства, а он полностью лишен их.

— Кстати, о том, что ты написал мне по поводу Изабель, — сказал Альбер. — Поскольку мне известны твои вкусы, то я вовсе не удивляюсь тому, что тебя потянуло на кровосмешение. Тебя привлекает опасность и хочется испытать что-то, до сих пор не изведанное.

— Ну, ты не попал в точку, — заявил Поль. — Я даже решил провести расследование, чтобы доказать Изабель, что мы с ней никак не родственники.

У него было такое чувство, что он лжет, но скорее не Альберу, а себе самому. Ему не нравилась сама мысль о том, что Изабель была дочерью неизвестного отца. Эта идея показалась ему лишь на мгновение привлекательной, поскольку давала какую-то надежду.

— Знаешь, — продолжил он, — здесь трудно что-нибудь понять. Для того чтобы избавиться от искушения, надо поддаться ему. Для меня ясно лишь одно, что в присутствии Изабель я впадаю в эйфорию. Безусловно, я могу и не заниматься с ней любовью. Но почему же тогда я ревную ее ко всем другим, с кем она может это делать? Мне все время хочется видеть ее, прикасаться к ней, находиться с ней рядом. К сожалению, это невозможно. Соня и слышать не хочет об этом. И вот в такую минуту душевного разлада я и написал тебе письмо. К тому же, с тех пор как я приехал в Париж, Изабель избегает меня. Да еще с каким проворством! Она скрывает что-то от меня. И поскольку она снова занята в театре, то, я думаю, нашла там какого-то хлыща.

Взволнованный рассказом своего приятеля, Альбер позабыл о собственной сердечной боли и поднялся с постели.

— Потрясающе! Ты же вылитый Арно!

— Какой еще Арно?

— Из «Школы женщин». Вот сейчас ты играешь эту пьесу. Только в твоей пьесе не будет счастливого конца. Все сведется к тому, что Изабель предпочтет своему старому и ревнивому папаше какого-нибудь двадцатилетнего сопляка.

— Я не чувствую себя стариком.

— Арно, как тебе известно, еще моложе тебя. Я не вижу другого выхода, как завоевать дружбу и доверие Изабель. Ты потеряешь ее в тот момент, когда она заведет себе дружка и не поделится с тобой этой новостью в первую очередь.

— Я предпочел бы, чтобы у нее никого не было.

Альбер лишь развел руками:

— Может, ты запретишь ей дышать?

Теперь он уже мерил шагами комнату.

— Как хорошо, что ты пришел. Когда видишь перед собой такого же неудачника, как сам, становится намного легче на душе. И уже спешишь вытянуть его из петли, которую он сам накинул себе на шею.

— Слишком много чести для меня, — произнес Поль. — Что же касается мыслей о самоубийстве, то я стараюсь их избегать. Всякий раз, когда мне везет в чем-то, я призываю на помощь свое воображение. И представляю что-либо ужасное, например, канистру с бензином. И потому в минуты истинного отчаяния меня никогда не посещают бредовые идеи. Так что этот вопрос исчерпан. Ты не мог бы одолжить мне рубашку? И трусы тоже. Я не хотел бы возвращаться в гостиницу. Боюсь, что могу там сразу же заснуть, а спать в это время суток считаю для себя неприличным.

Альбер открыл шкаф, положил на кровать стопку дорогих рубашек тончайшего полотна:

— Какого цвета?

— Белого. Ты разоришься на белье. Какая роскошь? Кто постирает мне?

— Ты можешь вернуть непостиранной.

Поль надел рубашку. Рукава были немного коротки, но воротник пришелся впору. «У каждого свои причуды, — подумал он. — Одни уходят в религию, другие увлекаются автомобилями, третьи помешались на сохранении шевелюры и дни напролет ухаживают за своими волосами. Альбер обожает дорогое белье. Кто может ответить, почему он придает этому такое большое значение?»

Он завязал галстук, поблагодарил своего друга и распрощался с ним, пообещав, что зайдет к нему перед отъездом в Прованс.

Ему вновь захотелось пройтись пешком. Улицы, где стройными рядами стояли фонари и деревья с голыми ветвями, наводили на него такую же тоску, что и тренировочные дорожки. В городе Поль предпочитал жилые кварталы, где на улицах было полно прохожих. Он не любил бродить по пустынным улицам. Остановив на ходу такси, он попросил отвезти его к собору святой Магдалины. Нет, он вовсе не собирался подцепить какую-нибудь девчонку. Боже сохрани! Он вошел в бар и заказал бокал вина. Вокруг ничто не изменилось с той поры, как он встречался здесь с Каролиной. Он почувствовал себя немного пристыженным. С возрастом человек становится моралистом. И все же он хорошо помнил, что в свое время тяготел к такого рода развлечениям. При воспоминании о своих давних любовных похождениях, которым он никогда не придавал значения, Поль почувствовал себя так, словно что-то потерял. Но что? Чистоту? Веру в Христа? Раньше он отмахнулся бы от такого вопроса. Но теперь он думал совсем по-другому. Возможно, все дело в его душевной усталости?

Взгляд Поля остановился на обнаженных коленках молодой девицы, сидевшей неподалеку от него на высоком табурете за стойкой бара. Он по привычке заглянул ей в лицо. Она была вовсе не дурна собой. Можно предположить, что и все остальное у нее было в порядке. Что бы это означало? Ему пришло на ум, что взору случайного прохожего каждый день представляется картина: незнакомая женщина, черты лица которой он еще не успел разглядеть, выходя из автомобиля, вызывает желание своей невольно приоткрывшейся наготой.

«Если я заговорю с этой девицей, наши отношения сведутся к проблеме времени. Она имеет товар и постарается продать его на самый короткий срок. Короче говоря, я отниму столь драгоценное для нее время. Таких клиентов, как я, в Париже пруд пруди». Он уже не раз был таким сомнительным клиентом. Болтун, который откладывает жесты на потом. И тут ему вспомнился смешной случай из юности. Как-то летом он оказался на дне оврага с одной хорошенькой девчонкой по имени Генриетта. Бедняжка уже сняла лифчик и трусики, а он все допытывался, любит она его или нет. Наконец, когда девушке удалось убедить его в своих нежных чувствах, он решился на то, что нельзя назвать словами, при этом сознавая всю нереальность происходящего.

Девица, сидевшая за стойкой бара, наконец, потеряв терпение, встала и вышла, крикнув бармену на прощание свое «Чао!». И тогда Поль кивнул головой ей вслед, но она уже этого не увидела. Ему хотелось смеяться. Сколько раз ему твердили о том, что современный мир принадлежит тем, кто раньше встает. Впрочем, он еще и не ложился. И вновь он мысленно вернулся в тот прекрасный августовский вечер из далекой юности. Он не мог сказать почему, но существовала некая аналогия между тем давним приключением с Генриеттой и интригой, затеянной им с Изабель. Он вовсе не жаждал того, что упало ему в руки вчера, ни того, что предлагалось ему сегодня. «Так чего же я все-таки хочу?»

На сцене не было никаких декораций. Они сидели вдвоем на простой садовой скамейке в парке. Парень склонился вперед, зажав между коленями сомкнутые кисти рук.

— А помнишь, какой дождь лил в тот день? Я долго-долго стоял перед дверью, не смея поднять голову, чтобы посмотреть на твои окна. Я боялся, что меня увидят. Я мог так стоять до утра, лишь бы только ты не заметила меня.

Изабель положила свою руку на его плечо:

— Я видела тебя. Я стояла, прижавшись лбом к стеклу, по которому катились капли дождя. И я просила: «Боже! Сделай так, чтобы он увидел меня!»

Высокий худой брюнет, сидевший в первых рядах партера, вскочил со своего кресла:

— Нет, Изабель, не так!

Подойдя к репетиционной лестнице, он вскарабкался на сцену:

— Ты это произнесла так, словно читаешь перед нами молитву.

Она улыбнулась с покорным видом.

— И еще, — продолжил высокий брюнет, — когда ты говоришь: «я видела тебя», — не принимай такой вид, будто перед тобой произошло чудо. Это лишь утверждение, четкое, но вполне простое. Ты говоришь: «я видела тебя», — потому что видела его. Вот и все. Что же касается фразы: «Боже! Сделай так, чтобы он увидел меня», — тут тоже не надо патетики. Это лишь признание в любви, высказанное вовсе не для того, чтобы удивить Ги. Оно произносится влюбленной женщиной на одном дыхании. Пожалуйста, повторим эту сцену.

Изабель не спорила. Она лишь набрала побольше воздуха в легкие.

— Я видела тебя. Я стояла, прижавшись лбом к стеклу…

«Удивительное ремесло», — думал Поль, забившийся в самый темный угол в последнем ряду партера. От актера требуют точного воспроизведения эмоций, которых он не испытывает. А где в этот момент актер прячет свои подлинные чувства? Не имея никакого театрального опыта, он полагал, что настоящий актер дает выход своему темпераменту лишь через крошечное оконце, вставленное между выученным наизусть текстом и указаниями режиссера. Его угнетала такая зависимость. Вот почему он не любил театр. Войдя однажды в зрительный зал после начала спектакля, он был буквально оглушен пронзительными голосами актеров, доносившимися со сцены. Зачем они так кричат? Когда вы приходите с опозданием в кино, то вас встречает тишина зала. Это говорит о том, что зрители увлечены происходящим на экране. В театре все не так. За высокой тональностью голосов теряется текст.

Поль вошел в театр через темный служебный вход. Он прошмыгнул незамеченным мимо привратницы и тайком пробрался в пустой зрительный зал. И теперь он не узнавал голос Изабель. У нее была бы совсем другая интонация, если она сказала бы, обращаясь к нему: «Я видела тебя». Ему не нравилась и какая-то неестественная скованность ее движений. Он чувствовал, что она заставляет себя произносить эти слова. К кому же они были обращены? Ко всем вообще и ни к кому в частности. И все же он не торопился назвать ее бездарной. Впрочем, он уже не слушал ее. Он только смотрел на нее. Ему было достаточно ее присутствия на сцене. Он видел ее точеные округлые колени, грациозно склоненную головку, словно она хотела похвалиться своими роскошными длинными волосами цвета спелой ржи. Спрятавшись, как настоящий любитель тайно смотреть эротические сцены, он позволил себе то, что с ним довольно редко случалось. Он решил подобрать к Изабель воображаемый ключ. И, что удивительно, ключ подошел. Но он тут же поспешил снова повернуть его. В этом нет ничего плохого, если мы время от времени проверяем, как работает тот или иной механизм.

На сцене по-прежнему как бы ничего не происходило. Высокий брюнет — это был, несомненно, режиссер, попросил принести ему текст пьесы. Похоже, что Изабель забыла какие-то слова, а может быть, и перепутала реплики. Порядок был восстановлен. Поль вдруг почувствовал, что рядом с ним с левой стороны кто-то сидит. Несмотря на темноту, он тотчас узнал Маривонну. Не давая ему опомниться от удивления, она схватила его за руку со свойственной ей непринужденностью, которая так нравилась ему.

— Что ты тут делаешь? — спросила она.

Он потянулся губами к ее маленькому и холодному уху:

— Меня не пригласили, а мне так хотелось увидеть Изабель на сцене.

Встав с кресла, она потянула его за собой в темный коридор. С Маривонной все было легко и просто. Неожиданно она прижалась к нему и обвила его шею руками.

— Я так боялась, что ты уедешь из Парижа, так и не повидавшись со мной.

— Как ты могла подумать такое? — сказал он. — Какое счастье, что ты здесь.

Он и в самом деле чувствовал себя таким несчастным и заброшенным, что вконец расчувствовался. На его глазах выступили слезы. Неужели он незаметно для самого себя привязался к Маривонне?

— Пойдем отсюда, — позвала она, — они будут еще долго репетировать.

— Мне хотелось поговорить с Изабель.

— Ты еще увидишь ее. Тут напротив есть кафе, где постоянно собирается вся команда. Она обязательно туда зайдет вместе со всеми.

Даже в слабом свете уличных фонарей Маривонна ослепила его красотой и свежестью. В маленьком кафе, куда они вошли, она показалась ему особенно обворожительной. Сидя рядом с ней на скамье, Поль все еще не переставал удивляться. Вот уже во второй раз она оказывалась вовремя в нужном месте. Впрочем, тот первый раз в Тарде можно не считать. Тогда у него были исключительные обстоятельства. И потом, чтобы составить определенное мнение о человеке, необходимо на какое-то время расстаться с ним. Маривонна была прекраснее, чем представлялась ему по памяти. Каждое слово и каждый жест в этот вечер, несомненно, будут бережно храниться в ящике его воспоминаний. Однако этот ящик уже вырос до размеров сундука. Отныне Поль будет в нем хранить лишь самые ценные вещи. Также без некоторого волнения он заметил, что эта девушка с тонким профилем и спадавшей на лоб короткой челкой темных волос напоминала ему звезду немого кино Луизу Брук, в которую он был в свое время без памяти безнадежно влюблен. Возможно, в конце двадцатых годов — да и что он мог знать о том времени? — девушки были менее раскованными, чем Маривонна? Она, безусловно, была рада, что встретила Поля. Она повисла на его плече, нисколько не смущаясь того, что ее дружок вдвое старше ее. Ей было все равно, что о ней подумают редкие посетители кафе. Скорее это он сам испытывал некоторое смущение. Ему казалось, что в его сторону направлены осуждающие взгляды. И это портило то блаженное состояние, в котором он пребывал последние четверть часа. Она говорила слегка приглушенным голосом, как жалела о том, что слишком мало погостила у него в Тарде.

— Я могла бы остаться и подольше, но боялась наскучить. У тебя был все время такой озабоченный вид.

— Это все из-за Изабель, из-за ее внезапного отъезда.

— Да, я знаю, что ты влюблен в нее.

— И что ты думаешь об этом?

— Я предпочла бы, чтобы ты влюбился в меня.

— Так я и влюблен, но только совсем по-другому.

Она засмеялась:

— Нет, вовсе не по-другому. Точно так же. Только с той разницей, что ты любишь ее больше, чем меня.

— Тебя это не шокирует?

— Нисколько, больше огорчает. Из-за тебя. Если бы я могла тебе дать Изабель…

Он нахмурил брови:

— Ты уверена, что именно этого я хочу?

— Я понимаю, ты хочешь найти компромиссное решение, но тебе не удастся его найти.

Он был восхищен ее мудростью не по годам. И спросил, что думает на этот счет Изабель. Маривонна уклонилась от ответа. Он подумал, что между девушками существовала некая дружеская солидарность, которую ему не следовало бы нарушать.

Она взяла его руки в свои:

— Хочешь, я проведу эту ночь с тобой?

— Конечно, хочу.

— Тогда я пойду звонить. Мне надо договориться.

Он подозвал официанта и спросил жетон. Благодарно улыбнувшись Полю, Маривонна направилась в сторону туалета. «Боже, — подумал он, — почему я не родился на двадцать лет позже в окружении этих восточных красавиц, которые говорят вам „спасибо“ за то, что вы соблаговолите переспать с ними. Как же мне не везло всю мою разнесчастную жизнь! Поколение детей войны и недоучившихся студентов. И вот теперь я, старый сучок, тянусь за этими юными созданиями. И, несмотря ни на что, мне кое-что обламывается, настолько им хочется доставлять удовольствие. Пора делать уколы, продлевающие жизнь. С этого вечера не возьму в рот ни капли спиртного. В этом прекрасном мире стоит жить подольше». И словно в подтверждение радужным мыслям, открывающим новые горизонты, входная дверь в кафе отворилась, впуская вновь прибывших. Вслед за Изабель вошла незнакомая Полю девушка. Она была ниже ростом, но достаточно миловидная. Затем появились и два парня, которых он недавно видел на сцене. Заметив отца, Изабель слегка вздрогнула, а затем прошла к его столику и чмокнула его в щеку.

— Я разглядела твою фигуру в зале. Ты шпионишь за мной?

— В каком-то смысле, да.

Она представила своих друзей:

— Луизетта, Бернар и Ален, наш режиссер. А это мой отец.

«Так тебе и надо, старый хрыч, — мрачно подумал он, — еще ни разу ты не был отцом хорошенькой актрисы, чьи приятели годятся тебе в сыновья».

— Присаживайтесь, дети мои.

Немного смутившись, молодые люди расселись вокруг стола. Они не сразу решились заказать себе по кружке пива. Вернувшаяся из туалета Маривонна внесла некоторое оживление в приунывшую было компанию.

— Я еле вытащила Поля из зала. Бедняга забился в темный угол и не хотел оттуда выходить.

— Тебе не надо было приходить, — сказала Изабель, обращаясь к отцу. — По крайней мере не сейчас. Эти первые репетиции наводят тоску.

— Почему? Мне было интересно. По поводу вашего ремесла у меня возникло множество вопросов. И вот один из них: есть ли у артиста какая-то часть свободы между заученным текстом и указаниями режиссера, имеющего свое представление о постановке спектакля?

Теперь он обращался уже к высокому брюнету. Тема для разговора была обозначена. Ему предстояло выслушать немало банальностей. Что ж, он потерпит. Ален начал говорить что-то занудное о дистанцировании, раздвоении личности, актерских внутренних резервах. Поль покачивал головой, как бы соглашаясь с оратором. В действительности его больше интересовал Бернар, все это время хранивший молчание. Если перед ним сидел тот самый Бернар, о котором ему говорила Изабель, — а интуиция ему подсказывала, что это так и было, — он представлял его совсем другим. Он не понравился ему с первого взгляда. И если отбросить в сторону ревность, которую он испытывал к этому молодому человеку, он все равно не мог понять, что Изабель нашла в нем. По правде говоря, он отметил несомненное сходство между Бернаром и собой. И если Изабель изменяла ему с этим мальчишкой, — в чем он не сомневался, поскольку он почувствовал себя в этот момент прозорливым рогоносцем, — он уже был готов смириться. Ревность не приемлет разнообразие вкусов. Внезапно ему показалось, что он третий лишний. Я — взрослый человек, он — юнец. Я — толстый, он — тонкий. Я и в молодости не был таким жгучим брюнетом, как он. Признав, что на стороне Бернара была молодость, с которой он давно распрощался, Поль совсем загрустил.

И все же ему хотелось завоевать расположение молодых людей. И поскольку разговор о театре продолжался, он решил задать несколько вопросов Бернару. Где он учился? Готовится ли поступать в консерваторию? За него ответила Изабель:

— В наше время эти вещи не имеют значения. Главное раскрутка. И если есть склонность к чему-то и воля к победе, приходит успех. Это раньше делали карьеру. Теперь эти слова почти ничего не значат.

Поль не стал спорить с ней. Он знал, что это бесполезно, как разговор немого с глухим. Возрастной барьер ему не преодолеть. И лишь со злорадством он подумал о том, что театр переживал не лучшие времена. И весь этот заносчивый молодой народ станет в лучшем случае секретарями и страховыми агентами. И все-таки ему хотелось разговорить Бернара. И, как бы прочитав его мысли, молодой человек вступил в разговор.

— Изабель рассказала мне, что вы пишете, — произнес он. — О чем же конкретно идет речь в ваших книгах?

Мальчик был не таким простаком, как казался. И вопрос был под стать ему, достаточно каверзный. Поль хотел было ответить, что он больше известен под псевдонимом Франсуа Мориак, но, отбросив в сторону амбиции, рассказал, чем в самом деле занимался. В данный момент ничем особенным, но это позволяло ему сводить концы с концами, что само по себе уже и не так плохо.

— В каком-то смысле, — добавил он, — мое занятие мало чем отличается от вашего. Труд тот не приносит мне лавров, но зато по душе.

— Прекрасно, — произнес Бернар таким тоном, словно собирался вручить этому скромному старому трудяге почетную грамоту.

Полю стало стыдно за свое недавнее злопыхательство. Однако проблема возраста по-прежнему не давала ему покоя. И хотя он не был ни в чем виноват, ему казалось, что с этой точки зрения он очень уязвим. Рука Маривонны опустилась на его плечо. И он сразу почувствовал себя намного комфортнее. Он заметил, что и Луизетта, на которую он почти и не смотрел, придвинулась поближе к режиссеру. Похоже, что роли распределились. Ему ничего не оставалось, как распрощаться, хотя бы временно, с Изабель. Поль предпринял последнюю попытку. Не хотят ли молодые люди пообедать вместе с ним? Его предложение не вызвало у них никакого энтузиазма. Изабель сослалась на то, что ее к обеду ждет мать. Ален собирался еще поработать с Бернаром и Луизеттой. Нет, они никак не могут. И одна лишь Маривонна, напротив, заявила, что голодна. Поль вызвал удивление и даже молчаливое неодобрение со стороны молодых людей, когда сказал, что пойдет звонить, чтобы заказать столик в хорошем ресторане. «Они еще в том возрасте, когда довольствуются бутербродами», — думал он, спускаясь по ступенькам к телефонной кабинке между двумя вонючими писсуарами. Что же до него, то всем удовольствиям на свете, если за них пришлось бы расплачиваться скукой, долгим ожиданием и усталостью, он предпочел бы полный покой и одиночество. В то же время он мог поступиться своими принципами, если для обеспечения комфортных условий было достаточно одного телефонного звонка.

Когда, заказав столик на двоих в самом уютном уголке своего любимого ресторанчика, он вернулся в общий зал, то по некоторому оживлению, с которым его встретила молодежь, он понял, что только что речь шла о нем. Теперь это уже не имело для него никакого значения. Он пожал всем руки, поцеловал в щеку Изабель и вместе с Маривонной вышел из кафе. Поль повел девушку к ближайшей стоянке такси. Открыв дверцу, чтобы пропустить вперед свою спутницу, он с шумом плюхнулся на сиденье рядом с ней.

— Они очень надоели тебе?

— Нисколько. Напротив, мне понравились твои друзья. Но я рад, что мы наконец остались одни. С тобой я чувствую себя на равных, как будто ты — взрослый человек.

— Ты не ошибся. Я уже давно выросла.

Они пообедали в ресторане, где стены были обиты таким звукопоглощающим материалом, что был не слышен звон тарелок. Маривонна с ее уверенными движениями, немного приглушенным голосом и слегка самодовольным видом, нравилась ему все больше и больше. Еще совсем недавно, выходя из кафе, где он оставил Изабель в чужих воровских руках, он чувствовал себя совсем неважно. Сейчас же он избегал произносить вслух имя Изабель. Он расспрашивал Маривонну о том, как жила столь прелестная особа, дочь состоятельных родителей. Она оказалась отъявленной бездельницей. Нет, он вовсе не ставил ей это в упрек. Замуж она пока что не собиралась. Она ходила в кино, встречалась с друзьями, немного читала. Путешествия? Нет. Зачем?

— Я такая ленивая.

— Как я тебя понимаю!

— Мне бы жить в гареме.

— Там нет мужчин.

— У меня был бы султан.

— У султана полно дел.

— Ну тогда есть другие девушки.

— Ты любишь девушек?

— Все любят их.

Поль удивился:

— Как это все?

— Потому что на них приятно смотреть. У них красивые глаза, гладкая кожа, ровные белые зубы.

— А как же мужчины?

— Это совсем другое дело.

— Может быть, наоборот?

— Нет, не наоборот. Просто другое дело. Мне трудно объяснить тебе.

Маривонна и не старалась. С ней было вовсе не скучно. Она избегала произносить что-то категорическим тоном, чем и нравилась Полю. А главное, она умела слушать. Когда по ходу их разговора от нее требовалась ответная реплика, то она высказывала вслух далеко не глупые и вполне законченные мысли.

— Что ты сказала своим родителям?

— Что отправляюсь к друзьям за город и вернусь только завтра.

Вот как! Проще пареной репы. Интересно, что говорит матери в таких случаях Изабель? Конечно, то же самое. Оказавшись невольным соучастником девичьей лжи, Поль нахмурился. Его мысли вернулись к Изабель. И виной всему была Маривонна, чье легкое отношение к жизни лишало его половины предвкушаемого удовольствия. Он никогда не посещал сеансы психоанализа, и потому в его сознании такие понятия, как удовольствие и грех, были по традиции неразрывно связаны. Подобное умонастроение, отравившее лучшие годы его жизни, с возрастом, казалось, оставило его. И вот, на тебе! Все возвращается на круги своя. Он был не так глуп, чтобы не понять истинной причины своего состояния. Наблюдая как бы со стороны за тем, как две антагонистические силы вели внутри него борьбу не на жизнь, а на смерть, он вдруг заметил, что верх берет именно та сила, что была изначально слабее. Добродетель, похоже, восторжествовала.

Гостиница располагалась неподалеку от ресторана, где они обедали. И потому они отправились до нее пешком. Когда его совесть была нечиста, Поль так и не научился без смущения спрашивать ключ у портье. Вот и сейчас, переступив порог гостиницы в сопровождении молоденькой спутницы, он опасался осуждающего взгляда. Однако все прошло как нельзя лучше. Пропустив вперед Маривонну, он направился взять ключ. Дежуривший за стойкой старичок лишь рассеянно взглянул на него, не отрываясь от своей газеты.

О! Эти гостиничные номера! Потолочный свет. И платяной шкаф с зеркалом во всю стену. Сейчас в нем отражалась Маривонна в коротком черном пальто с маленьким высоким воротничком под леопарда. Он помог девушке снять пальто, затем включил лампу у изголовья кровати. Она скинула туфли на высоких каблуках. И тут же стала немного ниже ростом.

Полю уже был знаком весь ритуал, в который она превращала любовную игру. Нельзя сказать, чтобы он полностью принимал навязанные ему условия, поскольку это противоречило бы его привычкам. И все же он не мог не оценить старания Маривонны, возводившей в культ физическую близость. Конечно, у него были немного другие взгляды на технику исполнения, но он отдавал должное ее богатой фантазии. Для разогрева от него требовалось проявить немного внимания, а затем он должен был полностью уступить инициативу девушке. Поль сознавал, что в том священном храме, чьи двери столь гостеприимно распахивались перед ним, он был всего-навсего временным почетным гостем. И все-таки Маривонне удалось держаться на определенной дистанции. Она, похоже, не ждала от него ответных действий. Ей нравилось, когда вокруг было много свободного пространства. Она предавалась любви при свете лампы. С ее губ не сходила радостная улыбка. И только под конец девушка склонилась над ним, как бы разрешая заключить ее в объятия. Немного погодя, все также на расстоянии от него, она заснула, протянув в его сторону тонкую руку. Ему не оставалось ничего, как вернуться к своей религии, которую он исповедовал всю свою сознательную жизнь. И тут проверка совести началась. В глубине души он был более чем доволен разыгранным только что спектаклем. Хороша, чертовка! Ни малейшего намека на вульгарность. Ни стонов, ни криков. Только несколько счастливых и сдержанных вздохов. И огромное желание получить высокую оценку за свое мастерство. Короче говоря, с ее стороны в это дело было вложено много души. Полю было бы грех жаловаться. Он нисколько не жалел о том, что произошло. Имел ли он право осуждать кого бы то ни было за легкое отношение к жизни? Маривонна была открытой для него и, несмотря на какие-то индивидуальные предпочтения, позволила бы ему все, чего бы он только ни пожелал. «Маривонна, — думал, засыпая Поль, — это настоящий антипод Сони. Так почему же я не могу любить ее?»

Их разбудил телефонный звонок. Через неплотно сдвинутые оконные шторы в номер проникал яркий дневной свет. Поль взглянул на часы. Было десять утра. Он снял трубку. Ему показалось, что он ослышался, и потому попросил дежурного повторить.

— Одну минутку, — попросил он.

Маривонна смотрела на него с улыбкой. Он погладил ее щеку:

— Это Изабель. Она хочет видеть меня. Что сказать ей?

— Скажи, чтобы поднялась.

Он взял вновь трубку:

— Пусть поднимется. — И положил трубку. — Тебя это не смущает?

— Какой ты чудной! Что нам от нее скрывать, если и так ей все известно?

В дверь постучали.

— Может, ты откроешь?

Маривонна вскочила с постели и повернула ключ в двери.

— Надо же! Ты здесь, — произнесла Изабель. — Как глупо, что я не подумала об этом сразу.

Маривонна вновь забралась в постель, в то время как Изабель, обогнув ее с другой стороны, нагнулась, чтобы поцеловать отца.

— Я разбудила вас?

— Уже пора вставать. Мы хорошо выспались. Что случилось?

Она села на край кровати:

— Ничего серьезного. Я могла бы попросить у мамы, но она, скорее всего, мне откажет.

— Тебе нужны деньги?

— Точно. И заметь, что я тебя не часто прошу об этом.

— Верно. Возьми мой кошелек вон там на столе.

И он великодушно выдал ей вдвое больше денег, чем она просила. Она положила их в свою сумочку.

— Сними пальто, — сказала Маривонна. — Ты не хочешь позавтракать вместе с нами?

— Я уже кое-что перехватила. Но могу остаться, чтобы посмотреть, как это делаете вы.

Она и в самом деле смотрела, как они, сидя в постели, уписывали за обе щеки свой завтрак. Устроившись у них в ногах, Изабель с интересом наблюдала, как они намазывают маслом булочку.

— Ну как твоя репетиция? — спросила Маривонна. — Она поздно закончилась?

— Не знаю. Я не пошла на нее. Сразу же после того, как вы ушли, я вернулась домой.

Поль не верил ни одному ее слову. У него сложилось впечатление, что Маривонна задала такой вопрос только для того, чтобы успокоить его. Сколько же своих делишек они уладили таким способом? Поль уже не осуждал девушек за сговор. С одной стороны, он был признателен Маривонне за то, что она вроде бы искренне неплохо к нему относилась, а с другой — его обезоруживала улыбка Изабель. Он увиделся с ней, и это главное. На ней была коротенькая юбочка и пуловер, волосы она подобрала в пучок, а личико было таким же невинным, каким оно было знакомо ему во времена их совместного пребывания в Тарде. Взяв с постели поднос, она поставила его на столик.

— Какой же у вас довольный вид! Я даже завидую вам.

Она скинула туфли и улеглась на постели между ними. Как бы случайно, она коснулась щекой обнаженной груди Маривонны. Чмокнув подругу, она повернулась к Полю. И в этот момент почему-то все трое одновременно ощутили легкое смущение. Изабель инстинктивно прижала к себе коленки, словно кто-то ударил ее в живот.

Поль первый пришел в себя:

— Ты помнишь, что завтра четверг? Ты пойдешь на коктейль?

— Да, конечно. А Маривонна?

— Если пригласят меня, то пойду.

— Я приглашаю тебя, — сказал Поль.

Он протянул правую руку, чтобы погладить Маривонну по голове. Но получилось так, что он прижал к себе Изабель.

— Глядите, — воскликнула Изабель, показывая пальцем на зеркало в шкафу, — какая прелестная троица!

— Да, в особенности я, — заметил Поль.

Теперь ему было уже комфортно и хорошо. Он справился с волнением, охватившим его в первые минуты после неожиданного прихода Изабель. Он всегда опасался сюрпризов, от которых не знаешь, что и ждать.

Изабель посмотрела на часы:

— Ну, мне пора уходить.

Она обулась, надела пальто, поблагодарила отца, поцеловала в щеку сначала его, затем Маривонну:

— До завтра.

Маривонна потянулась в постели, обнажив крепкие груди.

Поль потянулся к ней.

— Ты можешь секунду подождать? Я закрою дверь на ключ.

Она поднялась и повернула ключ в двери, не догадываясь о том, что в комнате остался запах ландыша, напоминавший ему о златоволосой Изабель.

В Маривонне он ценил более всего то, что она никогда не говорила ему «нет». Предлагал ли он заняться любовью, пойти в кино, зайти в бар или навестить друзей, она тут же с легким сердцем соглашалась. И никто на свете, в том числе ее родители, не были для нее препятствием. Она порхала по жизни легко и беззаботно, как бабочка. Во всяком случае, так думал Поль. После длительного пребывания в одиночестве ему казалось, что Маривонна открыла ему глаза на мир, где все стремительно изменялось, в том числе нравы. И он находил этот новый мир прекрасным. Он бежал от жизни, и вот теперь все изменилось: люди вступили на поверхность луны, а молодые девушки занимались любовью, когда хотели и с кем хотели.

— Ты ведь можешь еще погостить в деревне? — спросил он после того, как провел с ней двое суток подряд.

На следующий день она вышла из гостиницы, чтобы купить себе лифчик, трусики и колготки. Теперь она чувствовала себя подготовленной к любым поворотам судьбы. Они отправились обедать в ресторан, где были почти что завсегдатаями.

— Нам предстоит тяжелый день, — сказал Поль. — Ты можешь мне не поверить, но я ограничусь лишь малым графином вина.

Она любила подчиняться ему, стоило ему только сказать, что он ждал от нее. Поль не переставал удивляться, с какой ловкостью она расправлялась с рыбным блюдом. Ее тарелка выглядела пустой, в то время как на его лежала груда костей.

— Я хочу задать тебе один деликатный вопрос, — сказал он.

— Задавай. Я слушаю.

— Ты любишь Изабель?

Она улыбнулась:

— Да, я люблю ее.

— И как ты любишь ее?

— По всякому. Но наши отношения всегда оставались целомудренными. Разве не это ты хочешь узнать? Я вовсе не нимфоманка. И могу сдерживать свои порывы.

— Ты права. Но все-таки с Изабель ты могла…

— Зачем? Наша дружба и без того крепкая.

— Как ты считаешь, Изабель могла бы пойти на это?

— Изабель любит меня. Мне кажется, что она испытывает те же чувства, что и я.

Поль не стал больше расспрашивать ее. Он задумался. В самом деле, что он понимал в женской сексуальности? В его времена на эту тему не вели широких дискуссий. Поддерживая легкую беседу с Маривонной о том о сем, он не переставал задаваться все тем же отнюдь не новым для него вопросом. Если говорить языком Фрейда, то его «сверх-я», открытое у отцов, питающих исключительную страсть к женщинам, обмануло его и толкнуло на совсем не свойственный ему путь. Имитируя не подходящую ему модель, он делал ложные ходы. О чем же тогда говорят три неудачных брака? Это было лишь потерянное время для него. И вот теперь он стоит с пустыми руками на пороге старости. С Маривонной у него все было гладко лишь потому, что она не ждала от него никаких конкретных действий. «Вот такая женщина мне и была нужна», — подумал он. Тут он заметил, что был еще лишь час дня, а они уже пообедали. В детстве его возмущало точное время обеда и ужина, которому строго придерживался его отец. С годами эти часы вошли и у него в привычку. И он уже и сам не понимал, как это произошло с ним.

Он рассуждал об этом в такси, сидя бок о бок с прелестной и свежей Маривонной. Он направлялся на встречу с Максом Лафлером, о чем договорился накануне.

— Вот будет потеха, если поговорить с Максом о моем «сверх-я».

— Что ты сказал?

— Я рассуждаю вслух. Ничто не может вызвать больший гнев Макса, чем упоминание о психоанализе.

— Что касается меня, то я не собираюсь говорить с ним об этом. Какой он, твой друг?

— Довольно жесткий человек. Но, поверь мне, если что-то и может смягчить его, то только присутствие красивой женщины.

Дом в квартале Сен-Жермен-де-Пре, где жил Лафлер, не отличался ничем примечательным от других соседних зданий. Вот только на первом этаже располагались антикварная лавка и книжный магазин, которые служили Полю ориентиром, поскольку он никогда не помнил номеров домов. Они пересекли двор, похожий на темный колодец, затем вскарабкались на седьмой этаж по лестнице с веревочными перилами. Казалось, преодолев длинный коридор, они вышли на крышу. Но не тут то было! Им пришлось подняться еще на один этаж, чтобы выйти на площадку, освещенную единственным фонарем, забитую газетами и журналами. Посреди всего этого хлама возвышался холодильник, обклеенный нелепыми яркими обоями, доставшийся Максу в наследство от бывших квартиросъемщиков.

Поль постучал в дверь, поскольку звонок был безнадежно сломан вот уже несколько лет. По правде говоря, в нем не было никакой нужды. Макс открыл дверь, протянул руку Маривонне, которую Поль пропустил вперед.

— Проходите. Я навел тут какой-никакой порядок. Присаживайтесь.

Он вышел на площадку, чтобы взять лед из морозильника. Поль знал заранее, чем все закончится. Не пройдет и десяти минут, как у каждого в руке окажется по бокалу, после чего можно будет передохнуть. В этой тихой, достаточно просторной и освещенной мягким светом комнате все способствовало отдохновению. Он уже предупредил Маривонну, что после первого бокала надо встать и, чтобы размять ноги, подойти к книжным полкам. Вся атмосфера этой комнаты, в том числе сам хозяин, за речью которого было трудно уследить, поскольку он без конца перескакивал с одной темы на другую, располагали к состоянию полной отрешенности и прострации. Во время долгих бесед с Максом Поль взял в привычку неожиданно прерывать тем или иным конкретным замечанием поток его слов, чтобы придать какую-то живость их общению. Был еще другой, совсем простой способ сдвинуть с места тяжелый камень, в который превращался их разговор. В гостях у приятеля Поль часто злоупотреблял алкоголем и напивался до состояния риз. Потом он говорил, что у Макса слишком «заразная» выпивка, забывая о том, что и сам не противился приобщиться к этой заразе.

— Не мог ли я вас где-то встречать раньше? — спросил Макс, обращаясь к Маривонне.

— Возможно, — ответила она.

Впрочем, она была уверена, что где-то видела этого высокого худощавого человека с глубокими морщинами на лице и жестким ежиком волос.

— Мне кажется, это было года два назад в Сен-Поле у Ларжье, — сказал Макс.

Он оказался прав. Они вспоминали собравшихся в тот вечер гостей. Макс был знаком со всеми владельцами фешенебельных вилл в Бретани и на Лазурном берегу. «Достаточно разговорчивый сорокалетний холостяк и к тому же неплохой игрок в покер, — сказал он, — ну чем не находка для хозяйки дома? Ему находят место в тесной комнатке с умывальником. И за столь скромную оплату он готов на все услуги». Макс любил свет, но был отнюдь не светским человеком. Ему не хватало гибкости, и он был слишком прямолинеен в своих высказываниях. Он пользовался славой неуживчивого человека, что удивляло его. «Никто не видит, — откровенничал он перед друзьями, — что я похож на вылезшего из своей норы тощего мышонка, который кусается лишь потому, что умирает от страха».

— Вы заметно подросли со времени нашей последней встречи, — сказал он, обращаясь к Маривонне. — Простите меня, но я запомнил вас еще ребенком. Правда, это было прелестное дитя.

— Так ведь уже прошло целых два года.

— Да, вы правы. Не сердитесь на меня. Со мной недавно произошел забавный случай. Встречаю я случайно одну из моих кузин, а она знакомит меня со своим любовником. Я должен объяснить вам, в чем, собственно, дело. Моя матушка после смерти моего дяди взяла к себе мою двоюродную сестру. И в квартире, где я долго жил лишь с родной сестрой, появилось множество всяких игрушек и кукол. И вот когда я увидел перед собой любовника моей кузины, у меня закружилась голова. Я посадил кузину в такси и привез в этот дом, чтобы посадить на этот диван. Мне надо было как следует рассмотреть ее, чтобы понять, какая разница лет нас разделяет.

— Маривонна в самом деле очень молодая, — заметил Поль.

— И это хорошо. Я вовсе не осуждаю ее.

— За что ты можешь осуждать?

— Ты не понимаешь, — сказал Макс, поднимаясь со своего места. — Не знаю почему, но ты всегда цепляешься к моим словам.

— Да ничуть.

— Тогда выслушай меня. Я сейчас постараюсь все объяснить. Разумеется, что присутствующая здесь Маривонна — прелестная молодая женщина. И я вслед за тобой преклоняюсь перед ней. Вот моя кузина — совсем другое дело. Это одна из тех глупостей, которую человек совершает в тот момент, когда кажется, что почва уходит из-под его ног. И когда все позади, то перед ним возникает новая, еще более сложная проблема.

— Ничто не проходит даром, — сказал Поль.

— Да, это в самом деле так. У каждого должны быть свои береговые ориентиры, которые нельзя терять из виду. Понимаешь, словно ты плывешь на корабле по морю во время высокой волны.

— Бывают такие моменты, когда берега и вовсе не видно, — сказал Поль.

— Вот в этом-то и дело. Мы с тобой пьяные моряки и потому теряем из виду бакены, а на суше способны заблудиться в трех соснах. Постой, совсем недавно я написал кое-что на эту тему. Хотите, я прочитаю вам? Маривонна, вам не будет скучно?

— Напротив.

Он порылся в кипе бумаг на столе.

— Нет, все не то. Какой бордель! Вот письмо от Андре Ламбера по поводу одной моей статьи, которая была напечатана в «Рапид».

— Несколько дней назад я встречался с Андре.

— Да, знаю. Возможно, мы увидим его сегодня у Махона. Впрочем, что там еще делать? Вот я и поговорю по душам с твоим Ламбером.

Он прочитал вслух письмо Ламбера. Поль слушал довольно рассеянно и потому не понял, что в этих пространных рассуждениях могло вызвать столь сильный гнев Макса. Но он предпочел промолчать.

— Давай лучше поговорим о вехах и бакенах.

— Согласен.

Макс отпил глоток вина и уселся поудобнее в кресло.

— Для начала надо, чтобы я объяснил тебе…

— Нет, ничего не надо объяснять. Сначала почитай, а потом поговорим.

Макс читал с интонацией, присущей всем авторам, когда они со сцены, не доверяя собственной памяти, читают по бумажке свои сочинения. Подобное сравнение навело Поля на мысли об Изабель. Чем-то она сейчас занимается? И все же он прислушивался к тому, что читал Макс. Речь шла о любовном приключении с кузиной. Это был продолжительный экскурс в прошлое, без которого немыслимо и будущее. У Поля не выходило из головы недавнее высказывание Макса по поводу молодых женщин. Нельзя сказать, чтобы он не любил их совсем, но они мало интересовали его. Однажды, рассказывая об одной из таких крошек, время от времени возникавших на его жизненном пути, он признался: «Я показал ей, что такое любовь по-стариковски. Совокупление голодного зверя. Мне казалось, что она переломится пополам. Клянусь, что после этого она добрых полчаса не могла прийти в себя». Рассказ приятеля Поль воспринял как вызов, брошенный в адрес его собственного мужского достоинства. Следует признать, что Макс был моложе его.

Макс закончил чтение.

— Великолепно, — произнес Поль.

— А вам понравилось?

— Очень, — ответила Маривонна.

— Что касается меня, — сказал Макс, — то мне нравится то место, где упоминается о морских птицах.

Он еще раз прочитал отрывок, который считал лучшим.

— Хорошо, замечательно, — сказал Поль.

Маривонна одобрительно кивнула головой. Поль вдруг почувствовал к ней теплоту, которую невольно испытывают к человеку, разделяющему ваши взгляды.

— Ты знаком с моей дочерью? — спросил вдруг Поль.

— Нет, — ответил Макс.

— Она очень красивая. Мы заедем за ней по дороге к Махону.

— Дорогой, ты нас балуешь. — С бокалом в руке Макс мерил шагами комнату. — Надеюсь ты предупредил Махона, что будешь не один. Ты же знаешь, как он пунктуален в том, что касается протокола.

— Вообще-то я звонил ему. И ему, как мне кажется, безразлично, с кем я буду.

У них оставалось еще немного времени. И прежде чем вызвать такси, они вновь приложились к бутылке виски, словно спешили взбодриться перед дорогой. Макс собирался в гости так основательно, словно отправлялся в отпуск. Сначала он долго искал ключи, затем кошелек. Он хотел оставить на двери записку для домработницы, которая приходила поздним вечером после уборки служебных помещений на первом этаже. И только когда в десятый раз Макс проверил свои карманы, он заявил, что готов идти с ними в гости.

И первое, что сказал в такси Макс, обращаясь к Изабель, это то, что, она, хотя и красавица, ничуть не похожа на Поля.

— Ваш отец, по всей видимости, также недурен собой, — добавил он из вежливости.

— Правда, она не похожа на меня? Чем больше я смотрю на Изабель, тем меньше нахожу сходства между нами.

— Похоже, что тебя это весьма радует. Какой странный отец! Судьба послала тебе в дочери самую прелестную блондинку на свете, а ты готов отказаться от нее. — Он усмехнулся. — Как-то подозрительно все это выглядит.

Когда на улице Бурдоне они расплачивались с шофером, то из стоявшего впереди такого же такси вышел подтянутый и помолодевший Мативо в коротком пальто. Увидев девушек, он присвистнул от восхищения. И тут же начал делиться с приятелями своими впечатлениями по поводу матча регби. Вот так все вместе они и вошли в обширный вестибюль стоявшего напротив дома. Народу собралось уже достаточно много. Можно сказать, что вестибюль был забит битком.

— Черт возьми! — воскликнул Мативо и попятился назад. — Туда не войти! Заглянем-ка лучше в бистро на углу. Пошли, я приглашаю.

Похоже, что его испуг был искренним. Все вместе принялись упрашивать его.

— Ты не бросишь нас? Идем, старина. Ведь не первый раз мы будем потеть вместе.

— Махон выписал виски непосредственно из Шотландии. И целыми бочками, — заметил Макс.

Они разделись. Поль положил в карман своего пиджака номерки от вешалки, где оставили пальто Маривонна и Изабель. Взяв под локоть справа от себя девушку в белом платье, а слева — в черном, он провел их в первый огромный зал. Поль был потрясен, с какой ловкостью Махон без конца лавировал от входной двери к первым накрытым столам. Гостеприимный хозяин, он помнил обо всем. Каждого вновь прибывшего, независимо от того, шла ли речь о знакомом человеке или он видел его впервые в жизни, он приветствовал как лучшего друга. «Таких типов можно еще встретить только во Французской академии», — подумал Поль. В его-то годы и такое тяжкое испытание! В этот вечер с Махоном не поговоришь. На худой конец придется поискать среди гостей его супругу. Словно пчелиную матку, ее всегда окружает самая плотная толпа. Любой из гостей мог подойти к ней, приложиться к руке, улыбнуться в знак благодарности, когда она соизволит прошептать: «Очаровательная личность». И когда все закончится, она будет вспоминать об этом приеме, как о дурном сне. Поль представил своих друзей Данферу, молодому лысеющему кинодеятелю на пути к звездному Олимпу. Он был известен тем, что предпочитал снимать в своих фильмах начинающих красивых актрис. Внимание молодого человека почему-то привлекла больше Маривонна, чем Изабель. В то же время он без конца морщился от резкой боли в желудке.

— Эта чертова язва, — пожаловался молодой человек.

— Выпейте немного крепкой водки, — посоветовал Поль.

— Но я только этим и занимаюсь. Было бы досадно из-за какой-то язвы желудка впасть в белую горячку.

Изабель казалась задумчивой.

— Ты скучаешь?

— Нет, но весь этот шум и гам утомляет меня.

Он чмокнул ее в макушку и, слегка подтолкнув, направил в относительно спокойный угол, неподалеку от которого маячили фигуры двух долговязых спорщиков — Андре Ламбера и Лафлера. Последний, похоже, был в ярости и не стеснялся в выражениях. Ламбер кивком головы пригласил Поля подойти поближе.

— Твой друг Макс переходит на оскорбления. Может, ты утихомиришь его?

— Нет, мой дорогой Ламбер, я не сказал еще ничего оскорбительного для вас. И в душе считаю вас хорошим человеком. Если бы я хотел оскорбить вас, то нашел бы какой-то другой способ. Я лишь довожу до вашего сведения, что полностью не согласен с вами. Нельзя говорить о Милисии таким ядовитым тоном, как это делаете вы.

— Ну и ладно! Если вы хотите знать, то я с вами тоже не согласен.

Ламбер, наклонив голову, спокойно выслушивал упреки в свой адрес. Казалось, он не хотел упустить ни единого слова. И только раскрасневшееся лицо и суровый взгляд выдавали владевшие им в этот момент чувства. Увидев Изабель, он улыбнулся. Он был рад любому предлогу, чтобы только поскорее закончить неприятный ему разговор. Похоже, что и Макс придерживался того же мнения. Еще не время ломать копья. К ним подошла Николь, державшаяся до этого в стороне, чтобы не принимать участие в споре.

— Познакомьтесь, это Изабель.

— Прелестное дитя, — сказал Ламбер, — надеюсь, что по этому поводу у нас не будет разногласий.

В это время мимо прошел Мативо с бутылкой виски из кладовых запасов, а не из буфета, к которому нельзя было пробиться. Они выпили за здоровье Изабель. И тут только Поль заметил, что где-то по пути потерял Маривонну. Рассеянному мужчине трудно уследить за двумя очаровательными женщинами. Встав на цыпочки, он принялся вертеть головой в разные стороны.

— Что это с тобой? — спросила Николь, впервые перешедшая с ним на «ты».

— Я потерял из виду мою подружку. А вот и она.

Он помахал ей рукой. Маривонна ответила ему радостной улыбкой и поспешила присоединиться к их компании.

— Ах ты мерзавец, — шепнула ему на ухо Николь, — и ты посмел плакаться в жилетку по поводу несчастной любви?

Теперь они уже составляли некую группу, державшуюся особняком. Возможно, по приказу хозяина дома, знавшего привычки своих гостей, для них накрыли у стены отдельный столик. В зале они занимали довольно выгодную позицию, и потому к их группе прибивались новые пары. Некоторые совсем распоясались и принесли себе стулья.

— Вот теперь можно и поговорить, — сказал Мативо.

Лафлер был того же мнения. Однако Поль не прислушивался к их болтовне. В его ушах звучали две лестные фразы, которые сказал ему на ухо один известный писатель и почти его ровесник Ле Гоф. И теперь он радовался не столько похвале в свой адрес, сколько тому, что она исходила от его давнего противника. Поль был из тех, кто проявляет особую чувствительность к чужому мнению и не выносит критики в свой адрес. Ему, пожалуй, было безразлично, как оценивают его писательский талант, но он не терпел неуважения к себе, как к личности. Вот и Лафлер частенько его в этом упрекал. Размышляя над словами Ле Гофа, он радовался, как дитя. Ему казалось, что этот писатель вполне дружески расположен к нему. А почему бы и нет? Ведь Ле Гофу нечего с ним делить. Придя к такому заключению, Поль расправил плечи. В метрах трех от себя он увидел грациозную шею Маривонны. Девушка о чем-то весело щебетала в компании Николь. Тут его отвел в сторонку Ламбер. Он пристроил его новеллы в одном издательстве, где вскоре обещали заплатить. Вечер, похоже, удался. Дальнейшие события впоследствии он вспоминал с трудом. Залы постепенно опустели. И лишь в их теплой компании веселье продолжалось. Все старались перекричать друг друга, обнимались и целовались. Вино лилось рекой. В огромном зале, занимавшем весь первый этаж, уже выключили лишний свет, но шумная компания вовсе не собиралась расходиться. Наконец к ним вышел метрдотель в белом смокинге. Потребовав тишины, он объявил о том, что хозяин и хозяйка дома устали и отправились на покой. Они попросили его призвать гостей последовать их примеру. Несмотря на недовольные возгласы: «Долой Махона!» — все поднялись со своих мест.

— Нас выбрасывают за дверь, — заявил Макс Лафлер.

— Не надо преувеличивать, — ответил Поль.

Среди не в меру разгулявшихся гостей он насчитал несколько любимых учеников академика. Этого было достаточно, чтобы успокоить самых обиженных. Все потянулись к выходу. И тут только Поль спохватился. Изабель и Маривонна словно испарились. Лишь их пальто сиротливо висели на вешалке. Он обратился с вопросом к Николь.

— Маривонна? Да, она была со мной всего лишь четверть часа назад.

Поль едва устоял на ногах, поскольку разыгрывавший из себя быка Мативо боднул его головой в живот.

— Идиот, ты же больно ударил меня! Успокойся.

Вестибюль постепенно пустел. На улице стояла вереница такси, вызванных метрдотелем. Николь и Андре предложили Полю составить ему компанию.

— Нет, нет, езжайте домой. Я сам поищу этих девчонок.

Ему пришлось недолго искать. Они сидели на банкетке в последнем зале. Изабель плакала, прикрыв руками лицо, в то время как Маривонна, обнимая ее за плечи, что-то нашептывала ей на ухо.

— Что тут происходит? Нам пора уходить. Что с ней?

— Я все объясню тебе потом, — сказала Маривонна.

Взяв Изабель под руку с двух сторон, они повели ее к выходу. Поль заметил, что она слегка пошатывалась, что удивило его и в то же время успокоило. Подобные сцены были для него не в новинку. Сотню раз к концу вечеринки он видел плачущих женщин. С помощью Маривонны он надел на Изабель пальто. К счастью, оставалось еще одно свободное такси. Они устроились на заднем сиденье. Изабель села между Полем и Маривонной. Вероятно, шофер видел и не такие пьяные компании и потому терпеливо ожидал, когда ему укажут, куда везти. Маривонна решительно назвала адрес гостиницы, где остановился Поль.

— В таком виде Изабель нельзя везти к матери. Будет лучше, если она останется с нами.

Поль почувствовал, как у него забилось сердце. «Боже! — подумал он. — Эти сумасшедшие подружки набрались, как последние забулдыги. Но в этом решительно что-то есть». Он пришел в восторг от мысли, что ему придется спать между двумя прелестными женщинами. Маривонна несколько охладила его пыл.

— Ты позвонишь Соне и скажешь, что Изабель поехала ко мне. Уже слишком поздно, чтобы она проверила. Надеюсь, что в гостинице найдется свободный номер.

— А чем плох наш номер?

— Да, но лучше снять еще один. Хотя бы для хозяев гостиницы. Несмотря на то что они на многое закрывают глаза, все-таки у них не дом свиданий.

Пусть будет два номера! Поль вновь воспрянул духом. И вдруг он принялся икать. «Вот так со мной случается всегда, — подумал он, — когда вдруг забрезжит надежда». Сколько раз в жизни он терпел фиаско из-за такой, казалось бы, мелочи, как икота. Словно его организм сопротивлялся тому, чтобы он вкусил блаженство.

— Как странно, — произнес он сквозь икоту, — видеть Изабель в таком состоянии. Она ведь не берет в рот спиртного.

— Возможно, у нее какие-то неприятности, — предположила Маривонна.

— Какие?

— Потом узнаешь.

Они с трудом выбрались из такси. Изабель уже не плакала. Маленьким носовым платочком она вытерла слезы. Маривонна поддерживала ее. Поль даже не думал, что ему будет так легко решить вопрос со вторым номером. Он и не заметил, что рядом с зеркальным шкафом в его номере располагалась дверь с защелкой, ведущая в смежную комнату. Вот именно ее-то он и снял на одну ночь.

— Теперь у нас будет целая квартира, — сказал он.

Он попросил Маривонну помочь уложить Изабель в постель.

— Я справлюсь и одна, а ты позвони Соне.

Такое распределение ролей вовсе не устраивало Поля. К тому же его продолжала мучить икота. И все же именно это и помогло ему отвлечь внимание Сони.

— Похоже, что ты здорово напился, — сказала она. — Надеюсь, что Изабель не последовала твоему примеру?

— Ну что ты! О чем ты говоришь? Она прекрасно чувствует себя, чего я совсем не могу сказать о Маривонне. Вот почему Изабель решила остаться с ней и попросила меня предупредить тебя.

Он чувствовал, что его слова звучат неубедительно. К счастью, Соня принялась советовать, как ему избавиться от икоты. Проглотить ложечку сахарной пудры и, заткнув ноздри, запить чистой водой.

— Я позвоню тебе завтра, — сказала Соня.

— Только не ранним утром, — попросил Поль.

Он положил трубку, чтобы принять в объятия Маривонну, которая была отнюдь не в лучшем состоянии, чем Изабель.

— Что-то у меня все плывет перед глазами, — призналась она. — Ложись, а я буду спать с Изабель.

— Почему же?

— Мало ли что. Вдруг она проснется посреди ночи и испугается.

— Ладно, ладно, — сказал он, подумав, что у нее что-то было на уме, хотя в то время ни на уме, ни в голове у девушки ничего уже не было.

Оставшись в одиночестве в полной темноте, он изо всех сил старался не уснуть, чтобы не пропустить какого-либо подозрительного шума из смежной комнаты. Но оттуда не доносилось ни единого звука. Тогда он включил все лампы в своем номере. По-прежнему икая, он направился к открытой двери. Каждая из девушек лежала на своем краю кровати, повернувшись спиной к подруге. И обе девушки крепко спали.

Расставшись с Маривонной, Поль не знал, куда себя деть. Он отпустил ее всего лишь на день, чтобы она успокоила родителей.

— Вечером ты вернешься?

— Клянусь. Я не вернусь лишь в том случае, если меня привяжут к кровати.

«У нее узкая девичья кровать», — подумал Поль. Впрочем, для него она и была маленькой девочкой. Он любил ее за бесстрашие, за готовность рисковать. «В конечном счете, — рассуждал он, — молодым все можно простить. И одна только старость уродует нас. Вот вам и наглядный пример. Маривонна хорошеет день ото дня. И ее внешний вид оправдывает все». Он отпустил девушку скрепя сердце. Позавтракал без всякого аппетита. Затем хотел было рискнуть и отправиться к Соне в надежде застать дома Изабель, но тут же передумал. Изабель вновь ускользала от него. Он позвонил Альберу. Вот уже несколько лет подряд, как друг помогал ему в трудную минуту.

Он застал Альбера в лучшей форме, чем в последний раз. И за письменным столом.

— Это сценарий.

— Трудная работа?

— Дело привычки.

Поль рассказал о вечере у Махона, оставив на другой раз некоторые подробности.

— Я ненавижу подобные вечеринки, — сказал Альбер. — Как ты можешь терпеть их?

Поль знал наперед, что скажет его друг. Он назовет это пустой тратой времени, пьянкой с людьми, погрязшими в зависти и мелких сплетнях. Поль не во всем был согласен с ним. Ему тоже хорошо были известны изъяны этой части общества.

— Если бы ты посещал другие компании, — сказал он, — то в сравнении с ними эти люди показались бы святыми.

— Святыми? Но в чем?

— Лучше суетность, чем глупость. И потом, за редким исключением, это далеко не богатые люди. Если бы они любили деньги, то занимались бы чем-то другим. Я считаю большим достоинством, если кто-то стремится превзойти самого себя под предлогом того, что хочет удивить кого-то. Какая святая наивность! Представь себе, что писатель — такой же человек, как и все остальные люди, будь то банкир или хозяин бакалейной лавки. Вот зачем ты пишешь сценарий?

— Я зарабатываю себе на жизнь.

— Браво! Что тут еще можно сказать?

У Альбера был один недостаток. Он любил продолжить спор уже после того, как его успели убедить. Для этого он использовал весьма странный прием. Он принялся критиковать Лафлера, хотя и в глаза его не видел. Досталось от него и Ламберу, с которым он был едва знаком. Он обвинил их в том, что те многое приукрашивали в угоду своим амбициям.

— А разве ты не поступал так же, как они?

— О да! Но с этим уже покончено.

Поль задумался. Какой странный характер у его друга! Он строит системы, испытывает их, а затем сам же их разрушает. Было время, когда Альбер выходил в свет в костюме от лучшего портного. Он хотел завоевать себе престиж, который, по его мнению, зиждился на внешних признаках. Вскоре он понял, что игра не стоила свеч. И на долгие годы заперся в четырех стенах, поддерживая связь с внешним миром лишь с помощью телефона. Он предельно ограничил круг общения и поддерживал связь лишь с теми людьми, которые были нужны ему по роду деятельности. Он действовал по определенной системе, предлагавшей затворничество, чтобы наилучшим образом сохранить и приумножить свой престиж: чем меньше видят, тем больше уважают. «Чем меньше знаешь людей, — говорил он, — тем больше достоинств им приписываешь». Между тем он пережил и такой исторический период, как ежедневное посещение Национальной библиотеки. Он проводил там целые дни, «чтобы знать, к чему мы пришли, надо выяснить, откуда мы вышли». «Почему же он остановил свой выбор на Национальной библиотеке?» — подумал Поль. Если провести в ней всю жизнь, все равно не прочитаешь и сотой доли хранящихся там книг. Затем Альбер увлекся путешествиями. Начался «географический» период в его жизни. Он исколесил земной шар вдоль и поперек, побывал в Индии, Австралии и Америке. «Чтобы знать, к чему мы пришли, надо увидеть, как живут люди в других странах». Новое увлечение не принесло желаемого результата. Какую истину хотел он постичь, наблюдая за сменой пейзажа за окном? Он лишь еще больше полюбил одиночество. К тому же он был верен одному типу женщин. Он любил белокожих пышногрудых блондинок отнюдь не самого высокого роста. Каждый мужчина имеет свои представления о том, каким должен быть предмет его сексуальных вожделений. Альбер отличался в этой области особым упрямством и постоянством. По мнению Поля, все любовницы Альбера были на одно лицо. «Вот было бы забавно, — подумал он, — если бы собрать коллекцию их фотографий!» В глубине души Альбер был бабником, имевшим свои ограничения. Ему казалось, что он не нравится брюнеткам. Возможно, он был прав, поскольку его личное обаяние распространялось лишь на определенную категорию биологически совместимых с ним женщин.

В настоящий момент Альбер еще не совсем оправился после неожиданного и потому болезненного для него разрыва с Беатрис. Но не за горами было время, когда на горизонте замаячит какая-нибудь новая Беатрис, похожая на предыдущую как две капли воды. По некоторым признакам Поль определил, что его друг уже идет на поправку. Со времени их последней встречи у него заметно улучшилось настроение. Он повеселел и уже без горечи говорил о любви. Поль похвалился своими недавними успехами на этом поприще.

— Маривонна успокаивает меня, — сказал он. — И если посмотреть правде в глаза, то она вовсе не затмила собой Изабель. Напротив, она стала связующей нитью между мною и Изабель. Мечтать ведь не запрещено. Так вот, я представляю, как Маривонна встает из моей постели и ложится рядом с Изабель. И вот этим двум прекрасным существам я готов отдать все, что люблю. И в моем сердце нет ни капли ревности.

— А Маривонна согласится ли на подобную игру?

— Не знаю. Я делюсь с тобой своими порывами и мечтами. И ничего больше. Разумеется, это всего лишь игра воображения. Но ничто не дается даром и не проходит бесследно. Это один из косвенных способов обладания. Секс всегда более или менее выходит за пределы реальности.

Он рассказал Альберу о том, как он проснулся утром после вечеринки у Махона, как его терзала тоска и он был разочарован, что проспал уход Изабель. Затем его захлестнула волна желания. Он удовлетворил его с Маривонной, которая, похоже, сумела своими ласками довести его до такого экстаза, какого он не испытывал ни разу в жизни. Она знает один секрет.

— Какой такой секрет? — спросил Альбер.

— Никакой. Это все плод моих фантазий. Маривонне нечего сказать мне. Она не имеет никакого жизненного опыта и ничего не знает. Ей даже не известно, что в тот вечер случилось с Изабель. Но это уже другая тема для разговора.

Альбер потер руки. На его губах играла улыбка. Он чувствовал себя мудрецом, постигавшим истину на примере чужих ошибок.

— И все же, — произнес он, — мне показалось, что это любовное приключение, от которого ты почему-то открещиваешься, вовсе не пришлось тебе в тягость.

— Что поделаешь, раз уж так случилось. Но в эту историю втянуты трое. Если бы Соня не чинила препятствий, то в настоящий момент я бы блаженствовал в своей деревне с Изабель под боком. И я ждал бы лишь одного: чтобы она дала мне возможность обуздать мою страсть. Возможно, и для нее это время не было бы потерянным. Днем мы радовались бы солнцу, а вечером грелись бы у камина. Пес встречал бы нас радостным лаем, а я смог бы работать.

— Похоже, что ты разлюбил Париж.

— Ничего подобного. Я еще более тебя равнодушен к светской жизни. Как и всякому посетившему столицу провинциальному писателю, мне приходится возобновлять деловые связи, встречаться с издателями. Не знаю, может быть, мне стоит также подняться на Эйфелеву башню и смотровую площадку собора Парижской Богоматери.

Название собора навело Поля на мысль о том, что в своей книге, которую недавно прочитала Изабель, где он рассказал о том, как однажды поднимался с ней на эту площадку, он уже и сам не смог бы отличить правду от вымысла. В его памяти всплыло личико прелестной девчушки. Он не знал, был ли этот образ реальным или же его рисовало его воображение. Автор создает свои произведения в порыве творческого вдохновения, и порой случается, что его вымысел неожиданно обретает реальные черты. Возможно, настоящую, а не придуманную Изабель он видел в детские годы лишь сидящим на горшке, распространявшим дурные запахи капризным ребенком, постоянно требовавшим к себе внимания. Вот при каких обстоятельствах рождается отцовское чувство. Вместо того, чтобы самому пережить все эти неприятные моменты, он придумал их. Ему вдруг захотелось впервые за последние шестнадцать лет расспросить Альбера о том, как он относится к своим отцовским обязанностям.

— Ты когда-нибудь думал об Алине? — спросил он таким тоном, словно затронул единственную волновавшую его тему.

Нельзя сказать, чтобы Альбер удивился такому вопросу. За почти тридцатилетний срок их дружбы они привыкли делиться друг с другом самым сокровенным.

Он лишь улыбнулся, нисколько, казалось, не смутившись.

— Тут совсем другие обстоятельства. Я не могу сравнивать твой случай с моим. Не помню, по какой причине, но, когда родилась Алина, мы с тобой совсем не виделись. Возможно, кто-нибудь рассказал тебе о том, что произошло. В один прекрасный день у меня на руках оказался ребенок и тяжело больная женщина, на которую врачи уже махнули рукой. И эта история в разных вариантах продолжалась несколько лет. Ребенок был со мной, и я нес ответственность за него. Я сильно привязался к нему, поскольку он был моей единственной надеждой среди длинной череды потерь и неудач. Целые дни я только и делал, что занимался Алиной. Я кормил, воспитывал девочку и отстранился от этих забот лишь в тот момент, когда ее мать смогла взять Алину к себе. Видишь, у меня все не так, как у тебя. Однако это не мешает мне понимать тебя. Когда Пруст рассказывает, как барон Карлос позволяет связать себя и поколотить людям, которых он принял за работников со скотобойни, то я тоже понимаю его. Однако никогда я не смог бы влезть в шкуру Карлоса. Так и с тобой. Я лишь могу говорить, что твой случай является полной противоположностью моему. Что же это означает в действительности, я могу лишь представить себе.

Поль слушал этот монолог со смешанным чувством. Он вспомнил, что и в самом деле самый черный период жизни Альбера совпал с тем временем, когда между ними пробежала кошка. Может, попавшие в беду люди сами держатся особняком или же, напротив, от них держатся на расстоянии, потому что несчастье заразительно? Похоже, верно и то и другое.

— Хорошо еще, — сказал Поль, — что ты не осуждаешь меня.

Альбер рассмеялся:

— Напротив, я стараюсь найти тебе оправдание. Если хорошенько подумать, то мы с тобой лишь подтверждаем тот факт, что отцовские чувства — явление не врожденное, а благоприобретенное. Так что не стоит тебе бить себя в грудь и посыпать голову пеплом. Ты должен лишь придерживаться какой-то определенной линии поведения. И это уже что-то. Не правда ли?

— Ну да.

Две последние встречи прошли с пользой для друзей. Они помогли каждому из них разобраться со своими проблемами. Альберу с Беатрис, а Полю с Изабель. Никогда не будет лишним выслушать добрый совет друга, тем более, если он не может предложить ничего другого. Все несчастье состоит в том, что к дружеским советам мало прислушиваются. Бросив взгляд на часы, Поль увидел, что приближается время его встречи с Маривонной. Он не был уверен, что их свидание состоится. Всегда может появиться какое-то неожиданное препятствие. К этой тревоге прибавилась и другая, связанная с Изабель. Он стал размышлять над тем, как убить двух зайцев сразу. Почему он назначил встречу в баре на площади Мадлен, где когда-то он был завсегдатаем? И чем больше он размышлял над этим, тем сильнее в нем крепла уверенность в том, что этот выбор не был простой случайностью.

Альбер принялся расспрашивать его о Маривонне. Не скрывая своего любопытства, он забросал друга вопросами: хорошенькая ли она? К какому типу женщин принадлежит? Что Поль мог ответить? Что можно сказать о женщине, с которой только-только вступил в интимную связь? Разве что сравнить с хризантемой или молодым тополем?

— Как-нибудь я зайду к тебе вместе с ней. Вот тогда ты и увидишь. А сейчас мне пора идти.

В баре, как всегда в этот час, было пусто. Маривонна опоздала всего лишь на четыре минуты. В руках у нее был небольшой чемодан, который она задвинула под свою банкетку и только после этого потянулась к Полю, чтобы он поцеловал ее в щеку. Она переоделась. Вместо черного платья на ней был костюм. Сверху она накинула длинный плащ мужского покроя, схваченный в талии поясом. Она постучала по чемодану.

— Вот теперь мы точно отправляемся за город. Тебя это не смущает? Я еще не надоела тебе?

— Еще нет.

Он смотрел на нее. Его глаза вновь привыкали к ней. И он находил это занятие восхитительным. Это было бегство от одиночества, от самого себя. Для приличия он спросил, как прошел обед в семейном кругу, и едва прислушивался к тому, что она говорила в ответ. В бар вошла девушка и уселась на табурет за стойкой. Он уже видел ее четырьмя днями раньше и едва не заговорил с ней.

— Мама ничего не сказала, — щебетала рядом с ним Маривонна, — братья, как всегда, усмехнулись, а вот папа заволновался.

И после недолгого молчания, она добавила:

— Он хотел бы с тобой увидеться.

Поль едва не упал со стула.

— Увидеться со мной?

Маривонна взяла его руки в свои ладони:

— Не сердись. Все это чепуха. Я ему так и сказала.

— Может, не надо было этого делать?

— Совсем наоборот. После обеда он отвел меня в сторонку. Я не хотела обманывать его. Он любит меня и очень беспокоится за меня. И потому я решила выложить всю правду. Но это не имеет никакого значения. Если ты не хочешь встретиться с ним, то и не надо. Ничего не изменится даже в том случае, если ты не откажешься от этой встречи, которая тебя ни к чему не обязывает. И все же он посмотрел бы на тебя и успокоился.

Поль задумался. Он был ошарашен и даже шокирован. В его время как-то не было принято, чтобы девицы знакомили своих отцов с любовниками. После недолгого размышления он признал, что в этом есть какой-то смысл. К тому же ситуация показалась ему достаточно пикантной, что удваивало его любопытство.

— Я встречусь с твоим отцом, — сказал он.

— Как это мило с твоей стороны.

— Не надо меня благодарить. В некотором смысле можно считать, что мы поженились. И в этом нет ничего предосудительного. Мы лишь обошлись без формальностей. В моей жизни их было предостаточно. Меня тошнит от одного воспоминания о них.

Он вел непринужденный разговор, несмотря на то что его мысли были уже далеко. Он размышлял о том, каким радикальным образом изменились буржуазные нравы.

И у Маривонны словно гора свалилась с плеч. Она сняла плащ и, оглядевшись по сторонам, спросила о том, как Поль провел этот день. Он принялся рассказывать об Альбере. С Маривонной ему было хорошо и без продолжительных разговоров. Но на людях он предпочитал сдерживать ее порывы. Если бы он вдруг замолчал, то она тут же бы прильнула к нему, заглядывая с нежностью в его глаза. Он не чувствовал в себе уверенности, что сможет такое вынести на глазах у четырех или пяти посетителей, собравшихся к тому времени в баре.

— Понимаешь, я — ничто в сравнении с Альбером. Совершенно закомплексованная, противоречивая, несобранная личность.

— Ты такой, какой есть, — сказала она.

Ее простой ответ показался ему обидным. Конечно, он любил заниматься самобичеванием и обвинять себя во всех грехах, хотя в глубине души вовсе так не считал.

— Ладно, — сказал он, — пусть будет по-твоему: я такой, какой есть. Но что же тут хорошего? Что бы ты сказала в том случае, если бы пострадала от моей несобранности и закомплексованности?

— Я не задаю себе вопросов по поводу того, что нельзя изменить.

Он горько усмехнулся.

— Что тут смешного?

— Мы вместе смеемся надо мной. Только что я хотел наговорить тебе много неприятных слов, но чувствую, что не способен на такое.

— Не мучайся Придет день, когда ты скажешь их.

Казалось, что эта мысль обрадовала ее. И тогда он рассказал ей случай из своей жизни. Какое-то недолгое время он был любовником мазохистки в прямом смысле этого слова. Ему пришлось просить ее о том, чтобы она нашла кого-нибудь другого для бичевания. Он так и не посмел поднять на нее руку.

— Ты мог сделать над собой усилие, — сказала она. — Вот что меня настораживает: ты любишь доставлять удовольствие, но только таким способом, который приемлем для тебя самого.

— Возможно. Однако у меня нет порочных наклонностей.

Она с удивлением посмотрела на него. Интуиция подсказывала ей, что он либо лгал, либо заблуждался. Беззаботно порхавшая по жизни, она с первого же дня знакомства с Полем почувствовала, что его ранимую душу постоянно мучают угрызения совести и сожаления о безвозвратно ушедшем. В этом-то и состоял секрет обаяния ее немолодого и потрепанного жизнью любовника. Он открывал ей правила сложной игры, чьи тонкости были еще недоступны ее сверстникам. Вскоре она поняла, что служит связующей нитью между Изабель и ее отцом. И безропотно согласилась на эту незавидную роль. Ее запросы были весьма скромными. Она не задавалась вопросом, любит он ее или нет. И если девушку и шокировало что-то в рассказе о мазохистке, то только одно: как он мог отказать женщине в удовольствии быть побитой? Маривонна отнюдь не была порочной, поскольку считала, что все должно происходить само собой. Однако была убеждена, что Полю надлежит быть порочным, поскольку это была привилегия его возраста. После короткого размышления она пришла к выводу, что Поль все-таки скорее лжет, чем заблуждается. И все же, как всякая влюбленная женщина, она сделала вид, что приняла ложь за чистую монету.

Между тем Поль продолжал изливать перед ней душу. Он признался, что по-прежнему ощущает себя чистым и наивным ребенком. Прожитые годы нисколько не испортили его. Ему удалось выйти из мутной воды жизненных передряг таким же незапятнанным, как белый лебедь. Однако стены бара, где они вели беседу, напомнили ему о весьма сомнительном эпизоде из его прошлой жизни. Он рассказал о Каролине, которая провела с ним в Тарде одну из самых морозных зим. Он не утаил, что еще раньше весной они часто заходили в этот бар. Поль неспроста затеял этот разговор. Ему не хотелось, чтобы Маривонна повторила печальный опыт своей предшественницы.

Маривонна поняла его с полуслова. «Вот мы и подошли к главному», — подумала она. Ей захотелось почувствовать его тепло, и она вытянула ногу, чтобы прикоснуться к его колену.

— Мне бы это не понравилось, — сказала она.

— Отчего же?

— Мне кажется, чтобы подходить к людям с подобной меркой, надо немного больше любить их.

— Ты так ничего и не поняла, — заявил он. — В данном случае удовольствие получаешь именно от того, что познаешь что-то новое с незнакомым тебе человеком.

Она робко посмотрела в сторону сидевшей за стойкой бара молодой женщины. Маривонна едва бы заметила ее присутствие, если бы не перехватила взгляд Поля. У незнакомки было красивое лицо, обрамленное разделенными на пробор длинными густыми темными волосами рыжеватого оттенка. Она сидела на табурете так, что были видны ее изящные коленки. Поль прав. Все возможно. И чем больше она думала об этом, тем сильнее разыгрывалось ее воображение. Маривонна почувствовала, как учащенно забилось ее сердце. Она сжала руку Поля. Но он не ответил на ее молчаливый призыв. Нагнувшись, он подхватил ее чемодан.

— Пойдем-ка лучше где-нибудь пообедаем, — сказал он.

Он помог ей надеть плащ. Завязывая пояс, она вновь загляделась на девушку у стойки бара. Поль пошел к выходу. Подойдя к двери, он пропустил Маривонну вперед. Улица встретила их моросящим дождем и блеском мокрого асфальта. Какую-то секунду они стояли молча.

— И что же? — спросила она.

— Куда бы ты хотела пойти?

— Как ты скажешь.

Они шли вдоль улицы. То и дело оглядываясь назад, она держала Поля за руку. Погруженный в свои мысли, он неторопливым шагом шел рядом с ней.

— Завтра, — произнес он, прижимая ее к себе, — попробуй позвонить Изабель. Прошло уже три дня, как она не дает о себе знать. Я уже начинаю волноваться.

Она звонила ей не один раз. Трубку поднимала Соня, и она тут же вешала ее, чтобы ненароком не разрушить возможное алиби подруги. На многие номера, которые она затем набирала, никто не отвечал. Ален еще валялся в постели, но пообещал встать, если она приедет к нему. Она назначила ему свидание в бистро на углу улицы Кузен.

В такси она вдруг стала корить себя за то, что последние три дня провела словно в счастливом сне. Она не должна была отпускать ее домой после той злополучной вечеринки. «В то утро я была слишком сонная и еще не протрезвевшая, чтобы расспросить о том, что случилось с ней». Потом она ждала, когда Изабель даст о себе знать. И Поль ждал того же. А ожидание вдвоем переносится куда легче, чем в одиночестве. К месту встречи с Аленом она подъехала совсем расстроенная. Он ждал за угловым столиком и махнул ей рукой. Он не успел побриться и, по-видимому, стеснялся своей щетины, поскольку прикрывал подбородок ладонью.

— Как я рад, что ты позвонила мне, — сказал он. — Я уже не знал, где тебя искать. У нас возникли проблемы с твоей подружкой.

— Какие?

— Они поссорились с Бернаром. На репетиции она дала ему пощечину, а он ответил ей тремя оплеухами. Ты знаешь, Бернар не подарок, но все же он хороший артист, в то время как Изабель…

— И что же?

— Вчера я позвонил и велел ей остаться дома.

— Как ты мог так поступить! Для начала хотя бы поговорил со мной. Я успокоила бы Изабель.

— Я не знал, где тебя искать. Дальше так не может продолжаться. У меня отпущено на репетиции только три недели. И ни дня больше. Из-за того, что они когда-то вместе спали, а теперь не могут поладить друг с другом, они способны провалить спектакль. Мне не оставалось ничего, как сделать свой выбор. И я сделал.

— Изабель, должно быть, очень переживает.

— Да, но вовсе не из-за театра. Ей плевать на него. Она вовсе не стремилась стать великой актрисой. И если она переживает, то только из-за Бернара.

— Он порядочная свинья.

Ален поднял вверх руку, как бы показывая, что эти проблемы не касаются его.

— Что же сказала Изабель, когда ты позвонил ей?

— А что могла сказать эта гордячка? Что сожалеет о потерянном на нее времени?

— Ладно. Мне надо повидаться с ней. — Она встала.

— Ты сердишься на меня за то, что я избавился от Изабель?

— Нет.

— Тогда посиди еще немного со мной.

— Я не против, но у меня совсем нет времени.

Он провел рукой по подбородку.

— Вот видишь, ты даже не побрился, а я тебя все же целую. Пока.

Она шла по улице. Наверное, надо рискнуть и позвонить Соне. Она пожалела о том, что поспешила выйти из бара. Если она вернется назад, то снова столкнется с Аленом. Что бы она ни говорила, но ей было неприятно, как он жестоко обошелся с ее подругой. Она вошла в следующее кафе и заказала стаканчик вина у стойки бара. Затем закрылась в телефонной будке. Она с опаской набирала номер. Как ни странно, Соня была в хорошем настроении.

— Вначале я расстроилась. И только после некоторого размышления я поняла, что вся эта затея была несерьезной. Изабель талантливее всех этих бездарных актеришек, вместе взятых. У нее еще все впереди. Одна моя приятельница пообещала представить ее Жану Меркуру. Это совсем другой уровень.

— Хорошо, но где же Изабель? Как она чувствует себя?

— Мне показалось, что она выглядит уставшей. И я отправила ее на несколько дней к тетушке в Линьи-су-буа.

— А вы не боитесь, что она умрет там от скуки?

— Нет. Она любит свою тетю. И потом, деревенский воздух весьма полезен. Это вам не Париж.

Маривонна повесила трубку в полной растерянности. Она была немного знакома с сумасбродной старухой по имени Заза и всегда удивлялась тому, какие родственные узы могли соединять ее с Соней. Порой мы и сами не можем разобраться с родственными связями и не знаем, кто нам приходится двоюродным или троюродным братом или сестрой, а что уж тогда говорить о чужих семьях… Самым удивительным в этой истории Маривонне показалось то, что Изабель согласилась на эту поездку к дальней родственнице. Не надо ли ей поскорее предупредить Поля? Она знала, что в этот час не застанет его в гостинице, поскольку он обедал у своих друзей Ламберов. Маривонна решила обойтись без его помощи. Еще раньше она записала подробный адрес некой госпожи Зои Лупуческу. Открыв свою сумочку, она пересчитала все свои наличные франки. На такси хватало даже с лишком. Шофер высказал некоторое недовольство по поводу того, что надо было выезжать за пределы Парижа на целые пятнадцать километров. Однако приятная внешность Маривонны сделала свое дело. И он согласился отвезти ее за город при условии, что она не заставит его долго ждать. Это был словоохотливый толстяк, ревностно относившийся к своему ремеслу, как и большинство представителей его профессии. Он придумал целую систему предупреждения водителей о состоянии шин автомобиля и хотел ее запатентовать в надежде на огромные барыши. Маривонна терпеливо слушала его болтовню. В любом случае это было предпочтительнее, чем попытки завести с ней знакомство, что порой случалось. Кроме того, ее мысли занимали две глобальные темы: разговор, который накануне она вела с отцом, и неожиданное бегство Изабель.

Что касалось отца, то он, несмотря на то что ее признание внушало ему большие опасения, протестовал. Он принял к сведению слова дочери как свершившийся факт. И лишь высказанное отцом пожелание встретиться с Полем настораживало Маривонну.

— Он не говорил, что женится на мне, — заметила она.

— Я тоже не собираюсь говорить на эту тему.

— Но ты ведь хочешь встретиться с ним? В какой-то степени ты обязываешь его к чему-то.

— Ничуть. Пусть делает, что хочет. Мне кажется, что все-таки он должен осознать, что же с ним в действительности произошло.

— Разве это не моя задача?

— Согласен, но я помогу облегчить ее.

Что касается Изабель, то и тут не все было гладко. Чувства, которые она испытывала к Полю, как бы проецировались на его дочь. И потому, узнав об отъезде Изабель, она встревожилась не на шутку.

— Что-то вы совсем у меня заскучали, — сказал водитель.

Съехав на проселочную дорогу, он наконец остановился у какого-то обширного владения, окруженного высоким забором. Маривонна решила расплатиться, поскольку не знала, сколько времени пробудет здесь. Ворота были открыты. Маривонна прошла широкой аллеей, по обе стороны которой росли высокие голые каштаны. Парк был большой и запущенный. И потому за деревьями не было видно дома. И лишь крытая шифером крыша возвышалась над верхушками сосен. Выйдя наконец на открытую площадку, Маривонна застыла на месте от удивления. К дому бежала Изабель. Ее длинные белокурые волосы развевались на ветру. Маривонна окликнула подругу. Ответа не последовало. Она поднялась по ступенькам на крыльцо и вошла в захламленное помещение, где, словно в чулане, в полном беспорядке хранилась садовая мебель вперемешку с лейками, лопатами и граблями. Здесь было темно и холодно, поскольку окна, служившие одновременно и дверями, были наглухо прикрыты ставнями. Маривонна вновь позвала подругу. Затем подошла к левой от себя двери, откуда просачивался свет. Посреди комнаты, служившей, по всей видимости, мастерской, тетушка Заза, одетая в нечто похожее на полосатую больничную пижаму и с таким же колпаком на голове, наносила последние мазки на полотно, где на фоне голубого неба была нарисована Пречистая Дева с короной из сотни звезд. Увидев перед собой неожиданную гостью, старушка едва не упала в обморок.

Маривонна вспомнила, что она была туговата на ухо. Улыбнувшись, она почти прокричала:

— Мы с вами знакомы. Однажды мы встречались у Сони. Я подруга Изабель.

Отложив в сторону кисти, старушка вытерла тряпкой руки и кивнула головой.

— Вы приехали к Изабель? Она гуляет в парке.

— Мне показалось, что она вошла в дом.

— Ну тогда она в своей комнате. Идите за мной, я покажу вам дорогу.

Они прошли через захламленный холл. Должно быть, Соня совсем спятила, если считает, что Изабель может нравиться такая грязь, нищета и сумасшедшая бабуля. Она еле-еле протискивалась вверх по шатким ступеням деревянной лестницы, заваленной холстами и картоном. В своих больничных одеждах, которые висели на ней, словно на палке, тетушка Заза бодро вышагивала впереди. В самом конце коридора она постучала в дверь:

— Изабель, это к тебе.

И кивнула на прощание головой.

— Вот здесь.

Изабель открыла дверь. Маривонне показалось, что она вошла в теплую берлогу. Кровать была не убрана. На туалетном столике стоял таз с мыльной водой. Плотные тяжелые шторы с помпонами закрывали окно. В углу потрескивала дровами печурка.

— Что происходит? — спросила Маривонна. — Ты теперь скрываешься от меня?

— Ты меня удивила. Только и всего. Я вовсе не ждала тебя.

Они холодно поцеловались и уселись вдвоем на край кровати.

— Скажи наконец что ты тут делаешь?

— Отдыхаю.

Изабель рукой отвела от лица волосы. На ее лице не было и тени улыбки. Маривонна пришла в ужас от того, что видела перед собой. Она не могла понять, как Изабель могла оставаться в этом полузаброшенном доме, где все вокруг навевало тоску и печаль? Напротив, она нашла здесь убежище, погрузившись в воспоминания о далеком детстве, проведенном в этих запыленных комнатах, превращенных в склад забытых вещей. Неужели она не видела, каким убогим было ее временное пристанище? Она сдвинула к стенке всю тронутую жучком ненужную мебель, стул со сломанной ножкой, колченогие столики. Запираясь от мира в кукольном домике, ищут безопасность, а не роскошь. Между кроватью, туалетным столиком и комодом со множеством ящиков, на котором стояла ночная лампа без абажура, она устроила для себя некое жизненное пространство, чтобы вдоволь поплакать над своими неудачами.

— Я видела Алена, — сказала Маривонна.

— Не говори мне больше об этих людях.

— Но по крайней мере ты можешь мне ответить, какая кошка пробежала между тобой и Бернаром?

— Между нами все Кончено. Я не хочу ничего больше слышать о нем. Я хочу лишь одного — чтобы меня оставили в покое.

И она заплакала, прикрыв ладонями лицо. Маривонна вскочила, чтобы снять плащ. Затем села рядом с Изабель. Какое-то время она молча сидела рядом с подругой. Затем она тихонько обняла ее за плечи.

— Не прикасайся ко мне.

Маривонна убрала руку. Изабель заплакала навзрыд, как ребенок.

— Вы все бросили меня: мама, папа, ты, Бернар, Ален. Я осталась одна. И мне хорошо. Я не хочу, чтобы ко мне приставали с разговорами.

— Твой отец очень волнуется, — осторожно начала Маривонна.

— И еще этот!

— Как это?

— Я разочаровалась в нем. Если бы он не оказался слабаком, то смог бы договориться с мамой. И сейчас я не сидела бы здесь. Без конца говорить и пить — вот все, что он может делать.

— Ты преувеличиваешь. Он любит тебя.

— Он любит меня? Кто бы об этом говорил, но только не ты!

— Ты ревнуешь?

— С чего бы? Это я сама уступила тебе отца. Можешь оставить его себе, если хочешь. Вы с ним два сапога пара. Вы…

Казалось, что она ищет подходящее слово.

— Вы оба — трусливые и ничтожные людишки. Впрочем, если бы не ты, то в этот час я была бы в Тарде и не скучала бы.

— Изабель, ты в своем уме? Почему ты обвиняешь меня в том, что сама же и подстроила? Ну, будь же справедливой.

Маривонна встала. Она почувствовала слабость в ногах. Ей хотелось есть. Было уже около трех часов дня. В этом доме, по-видимому, никто не думает об еде! Она обогнула кровать. Рядом с лампой она заметила начатую пачку сухих хлебцев и стаканчик с паштетом, из которого торчал нож. Подойдя поближе, она, не торопясь, приготовила себе тост. Отодвинув в сторону тяжелую штору, она задумчиво посмотрела через окно в заброшенный сад. Начался дождь. Намазав паштет на другой хлебец, она протянула его Изабель:

— Хочешь?

Полуобернувшись, Изабель нехотя взяла тост. Она ела, а слезы все катились из ее глаз. Она размазывала их по щекам грязными пальцами. Маривонна подошла к ней поближе. Она села на пол у самых ног подруги и обвила ее колени руками. Ее голова лежала сначала на ее бедре, а затем соскользнула на живот, поскольку Изабель, продолжая грызть свой тост, легла навзничь на кровать.

— Ты знаешь, почему я приехала сюда? Чтобы вернуть тебя отцу. Потому что я люблю тебя и потому что я люблю его. Ты не имеешь ничего против того, чтобы я одновременно любила двоих?

Она почувствовала, что рука Изабель гладит ее по голове.

— Знаешь, что я сделаю? Я приложу все усилия, чтобы ты уехала в Прованс вместе с Полем. Ему скучно в Париже. И он не решается уехать потому, что хочет быть поближе к тебе. Так зачем же тебе оставаться в этом жутком доме?

— Мне здесь совсем неплохо, — сказала Изабель. — Дай мне несколько дней, чтобы прийти в себя. Представь себе, мне очень стыдно.

И она вновь заплакала, прикрыв руками лицо.

— Почему?

— Потому что меня выставили за дверь, как самую настоящую дрянь. Я вешалась на шею парню, который не любит меня. И, как последняя дура, ревновала тебя. Потому что я хотела сжечь все мосты. И похоже, мне это удалось.

Она вновь положила руку на голову Маривонны.

— Будь ко мне снисходительной. Не уезжай от меня сегодня. Обещаю тебе, что дня через три или четыре я вернусь в Париж.

Маривонна задумалась. Подруга требовала слишком много от нее. Ей не терпелось поскорее увидеть Поля. Этот загородный полузаброшенный дом наводил на нее ужас. Но она пересилила себя.

— Хорошо, — сказала она. — Я останусь с тобой.

Она протянула руки и помогла Изабель подняться на ноги.

— Умойся. Мы прикончим баночку паштета. Надо же как-то заморить червячка. Скажи, разве тетушке Зазе не приходит порой в голову что-нибудь приготовить?

И впервые за время их встречи Изабель улыбнулась.

— Я думаю, что лучше нам взять это на себя. Так будет надежнее.

— Вот что мы сейчас сделаем. Ты умоешься, перекусишь. Затем мы сходим в Линьи и купим там все необходимое, чтобы приготовить обед. Я дам телеграмму Полю, чтобы предупредить о том, что не вернусь сегодня вечером.

Дождь все не прекращался. Девушки шли по обочине дороги. Изабель надела старый жакет, ботинки и повязала голову платком. Маривонна подняла капюшон своего плаща.

— Мои туфли промокли насквозь. Впрочем, бог с ними.

Они уже весело смеялись, представив себя крестьянками, отправившимися на деревенский базар.

Они долго бродили по главной улице поселка, заходя в каждую лавку. Они проявили интерес к каждому товару, даже к легкой дачной мебели, изготовленной из пластика.

— Мечта моего отца, — сказала Изабель.

— Не может быть, чтобы у Поля был такой плохой вкус, — возмутилась Маривонна.

— Это не вопрос плохого или хорошего вкуса. Дело в том, что его взгляд направлен внутрь себя и он не видит окружающих его предметов.

Они зашли на почту. Изабель сидела на скамейке, пока Маривонна сочиняла телеграмму, чтобы отправить Полю.

Они купили бараньи отбивные, картофель, бананы, яйца, не забыли прихватить также несколько банок с консервами.

— На тот случай, если твоя тетушка забудет приготовить завтрак.

Они зашли в магазин, где купили по мороженому и прошлись по рядам с выложенными товарами. Какой-то парень ущипнул Изабель пониже спины.

— Вы хотите, чтобы вам дали по шее?

Рассмеявшись, они выбежали на улицу. Дождь уже перестал, но девушкам пришлось проявить особую ловкость, чтобы не угодить в наполненные водой колдобины, то и дело встречавшиеся на дороге.

— Как твоя тетя может жить одна в такой глуши? — спросила Маривонна. Приближавшаяся ночь навела ее на грустные мысли.

— Она рисует Пречистую Деву в разных вариантах.

— И только ее? Какой ужас!

— Ха! Кому от этого плохо? И потом, она себя здесь лучше чувствует, чем в психиатрической больнице.

— Как? Она лежала в психушке?

— Да, но очень давно.

Совместными усилиями девушки приготовили обед, почистили для жарки картошку. Время от времени Маривонна для храбрости прикладывалась к бокалу красного вина. На кухне стояла допотопная печка, топившаяся углем. Как оказалось, это была самая чистая комната во всем доме.

— По утрам на час приходит домработница и немного прибирает. Другими же комнатами никто не занимается.

Не успела Маривонна подумать о том, что в жизни не может быть ничего хуже, чем остаться на старости лет в нищете и одиночестве, как в комнату вошла тетушка Заза, которую Изабель пригласила к столу. Старушка рассталась со своим балахоном и надела старое черное платье, высокий ворот которого был отделан стразами и напоминал собачий ошейник.

— А вы совсем неплохо поработали, крошки мои, — произнесла тетушка, окинув взглядом накрытый стол.

И она торопливо принялась за еду, словно за столом никого больше не было. Изабель как ни в чем не бывало беседовала с подругой.

— А произошло вот что, — пояснила она. — Мама рано осталась сиротой. Она иммигрировала вместе с дядей. У него были кое-какие сбережения — и ты можешь видеть, что осталось от них. В Париже он познакомился с тетей Зазой и женился на ней. Вот уже пятнадцать лет, как его не стало.

Маривонна улыбнулась тетушке. Она была смущена тем, что они говорят о присутствующем здесь человеке, который не может участвовать в их разговоре.

— Не слишком ли вам одиноко в такой глуши? — громким голосом спросила девушка.

Старушка ответила не сразу.

— Нет. Мне здесь хорошо. Время от времени меня навещает племянница. Изабель тоже приезжает. Вот племянник никогда не бывает здесь.

— Как странно, — произнесла в полном замешательстве Маривонна, — я поговорю с ним, чтобы он навестил вас.

— Пожалуйста, будьте любезны.

Изабель поднялась, чтобы поменять тарелки. Проходя мимо Маривонны, она шепнула ей на ухо:

— Не грусти. Все не так плохо, как тебе кажется. Ко всему здесь можно привыкнуть.

Она заметила, что подруга вот-вот расплачется.

— Только, пожалуйста, не плачь. Лучше поговори со мной. Чем занимается мой отец? Встретился ли он с друзьями?

Подготовка ко сну началась с того, что они подняли наверх по большому кувшину с горячей и холодной водой. Как только дверь за ними закрылась, Изабель обняла подругу:

— Представь себе, мне стало гораздо веселее на душе.

— Правда?

— Прости меня.

— Слегка умойся и поскорее ложись спать. Утро вечера всегда мудренее.

Опустившись перед печкой на колени, она орудовала небольшой железной кочергой.

— Если хорошенько расшевелить поленья, то печка будет теплой до самого утра.

Сидя в чем мать родила на краешке кровати, Маривонна рассуждала вслух, опустив ноги в маленький тазик.

— Все это мне напоминает пансион. В нем я пробыла целых два года. Вначале мне приходилось нелегко, но со временем я привыкла.

Утомившись таким примитивным способом наводить чистоту, она поспешила нырнуть под простыню. Изабель сократила еще больше время своего туалета.

— Хотя и дырявые простыни, но зато чистые. Вот видишь, здесь совсем не так уж и плохо.

Они лежали лицом друг к другу.

— Ты еще сердишься на меня? — спросила Маривонна.

— Нет. Чтобы не бояться, надо знать врага в лицо. Придвинься-ка поближе.

Она выключила лампу. Крепко прижав к себе Маривонну, она выдвинула вперед коленку.

— Вот теперь мне нисколечки не страшно. Вот теперь я больше не ревную.

Некоторое время спустя они шептались в темноте.

— Если мне все-таки удастся уехать в Прованс вместе с папой, то было бы хорошо, если бы ты присоединилась к нам.

— И ты не будешь дуться?

— Нет. Мне кажется, что все теперь встало на свои места. Это и впрямь будет здорово. Мы отлично проведем время в деревне. Будем играть в белот, пасти овец. И нам не придется больше говорить с теми, кто до сих пор досаждал нам. Например, с Бернаром. Я никогда больше не произнесу его имени. Никогда.

— Не плачь, — утешала ее Маривонна, — умоляю тебя.

Это превратилось у них в какую-то игру. Полночи они поочередно утирали друг другу слезы. К утру девушки были почти без сил.

Они пришли немного раньше назначенного часа. Поль шел вслед за ней по широкому коридору. Вопреки ожиданиям, его ноги не утопали в коврах, а скользили по натертому до блеска паркету.

— Сейчас я покажу тебе мою комнату.

Комната была просторной и светлой. Наибольшее впечатление на Поля произвел высоченный потолок и огромные окна, выходившие в парк. Узкая кровать с медными спинками почему-то была задвинута к окну. Угол комнаты занимала деревянная ротонда с дверью.

— Что это? — спросил Поль.

Она улыбнулась.

— Одна из достопримечательностей нашего старого дома — мой личный клозет.

Придвинутая к окну кровать освободила место для салона из двух небольших диванов и низкого столика. Они сели. Маривонна открыла альбом:

— Вот наши семейные фотографии.

Он рассеянно перелистал страницы:

— Итак, твой отец — адвокат. Как его зовут?

— Пьер Ансело.

— Так значит, твоя фамилия — Ансело?

Они рассмеялись.

— Тебе не нравится?

Он обнял ее за талию:

— У девчонок, с которыми спят, фамилию не спрашивают.

Поль понял, что ему надо перешагнуть через глубокий ров, разделявший его покладистую подружку по имени Маривонна и благовоспитанную девицу, которая носила фамилию Ансело. Он чувствовал себя не в своей тарелке с того момента, когда переступил порог этого чересчур роскошного, на его взгляд, дома. Маривонна была близка ему по духу. Она органично вписывалась в его жизнь. Теперь же он ясно видел, что рубит дерево не по плечу. Вспомнив, что сделал одолжение Маривонне, когда согласился прийти в ее дом, он окончательно смутился.

Закрыв альбом с семейными фотографиями, он перевел разговор на самую волнующую его тему. Он возвращался к ней вновь и вновь вот уже целых четыре дня. Поль хотел узнать об Изабель всю подноготную. Постепенно он вытянул из Маривонны все, что она могла сказать. Она умолчала лишь о Бернаре, поскольку не хотела понапрасну тревожить его. Однако бдительность Поля не так-то просто было усыпить.

— Скажи, а не спала ли она с этим парнем?

— Да нет же. Они дружили. Вот и все.

— Однажды она говорила мне о каком-то Бернаре.

— Тогда речь шла совсем о другом парне.

Сидя в незнакомой комнате в ожидании, когда господин Ансело соблаговолит принять его, он попросил Маривонну повторить все, что говорила Изабель о своем возвращении в Тарде. Он сомневался, чтобы неудачная попытка дочери выбиться в актрисы, смогла бы заставить Соню отказаться от своего решения.

— Я зайду к ней, если надо, — сказала Маривонна. — Возможно, мне удастся убедить ее.

Он чмокнул ее в щеку в знак благодарности:

— А знаешь, мне вовсе не хочется с тобой расставаться!

— Я буду время от времени навещать тебя.

Она бросила взгляд на часы, стоявшие на высоком камине из белого мрамора:

— Пошли. Наше время истекло.

Они прошли через просторный коридор к двери, за которой было продолжение того же коридора, но теперь шум их шагов приглушала ковровая дорожка. Пройдя коридор до конца, они приблизились к двери, ведущей в отцовский кабинет. Маривонна постучала согнутым пальцем два раза и, не дожидаясь ответа, широко распахнула дверь. Она подошла к отцу, чтобы поцеловать его в щеку, в то время как тот поднимался из-за стола. Представив мужчин друг другу, она оставила их наедине со словами: «Я буду в своей комнате. Дорогу ты уже знаешь». Мужчины с нескрываемым интересом разглядывали друг друга. Собственно, они и встретились для того, чтобы посмотреть друг другу в глаза. Указав гостю на стул, Пьер Ансело погрузился в кресло, стоявшее позади роскошного письменного стола в стиле Людовика XIV. «Должно быть, мы с ним ровесники», — подумал Поль. Перед ним сидел статный, худощавый, элегантный мужчина с густыми стриженными под ежик волосами. Похоже, что он красил их. Стараясь скрыть свое смущение, он начал издалека.

— Я хочу рассказать вам одну историю, — произнес он. — Какое-то время у меня работала секретарша — она ушла от меня в прошлом году. Она зачитывалась женскими романами. Лично я не очень-то люблю подобную литературу. Мне жаль тратить на нее время. И вот однажды моя секретарша забыла на столе книгу под названием «Солнце на стене». И я нечаянно открыл ее и начал читать, да так увлекся, что прочитал от корки до корки. Впоследствии я покупал все ваши книги.

— Вот тебе на! — воскликнул Поль. — Впервые в жизни я разговариваю с моим читателем, а не с коллегой по перу или критиком. Выходит, что вы один из тех загадочных, по мнению моего издателя, личностей, которые покупают мои книги?

— Да. И мне они нравятся, — продолжил адвокат. — Они-то и помогли мне более или менее спокойно отнестись к сложившейся ситуации.

— Должно быть, вы тоже писатель.

— Возможно. В любом случае я увидел в вашей банальной связи некое романтическое начало, несмотря на то, что припасенная Маривонной новость была не из приятных.

— Разве вы не думали о том, что Маривонна рано или поздно…

— Отцы никогда не думают о таких вещах.

— О, как я вас понимаю! — сказал Поль. — У меня тоже есть дочь. И не так уж много моложе вашей…

— Да, я знаю Изабель. Прелестная девушка.

— Возможно, но она моя головная боль. У нас с вами много общего: мы оба отцы, беспокоящиеся о своих дочерях. И все же ваш случай представляется мне намного легче, поскольку тот, кого следовало бы опасаться — ваш покорный слуга.

— Да, я вижу, что мне повезло.

Пьер Ансело встал, чтобы достать из стилизованного под антикварную мебель холодильника бутылку виски, бокалы и лед.

— Выпьем за счастье Маривонны, — сказал он. — Пусть оно всегда улыбается ей.

Они одновременно отпили по глотку.

— Насколько мне известно, вы не один раз женились. Вы так скоро пресыщаетесь женщинами?

— Не думаю. С возрастом тянет на постоянство.

— О! Не стоит этим шутить.

— Конечно, я знаю, какое счастье мне подвалило.

Они вновь пригубили виски.

— Вам известно, что Маривонна всерьез увлечена вами?

— Вначале я не верил своему счастью, но постепенно привыкаю к этой мысли.

— Я хорошо знаю мою девочку. Безусловно, она не посвящает меня во все свои секреты. Возможно, вы в чем-то и обогнали меня, но я предпочел бы ничего не знать об этом. На протяжении многих лет между нами были настолько доверительные отношения, что со стороны могли бы показаться странными. И потому я не очень удивился тому, что случилось с моей дочерью. Для нее вы — отец и любовник в одном флаконе. Ничего не поделаешь: так, видно, распорядилась судьба. Мне не остается ничего, как посторониться. Если бы я и захотел призвать на помощь свой родительский авторитет, то лишь причинил бы вред своей дочери. Скажите, какое впечатление на вас она производит?

— Самое наилучшее. Она добрая, чуткая, умная и порядочная девушка.

— Все это так, за исключением лишь одного: она способна на необдуманные поступки, что вполне объясняется ее юным возрастом. В дополнение к тому, что вы сказали о ней, мне хотелось бы добавить: если Маривонна полюбила вас — а мне кажется, что это как раз тот случай, — то всерьез и надолго. Если она остановила свой выбор на вас, то это произошло, по-видимому, потому, что, по ее мнению, вы воплощаете модель, которой я соответствовал в ее глазах. Подумайте об этом хорошенько и не злоупотребляйте ее доверчивостью.

Поль молчал. Что он мог сказать в ответ? Ему вовсе не хотелось связывать себя по рукам и ногам какими бы то ни было обязательствами.

— Я знаю, что наш разговор не имеет смысла, — продолжал господин Ансело. — И прошу вас лишь о том, чтобы вы были поосторожнее с ней. Маривонну я пока что оставлю в покое, но при одном условии: она должна проводить с семьей по крайней мере два вечера в неделю. И если вы соберетесь уехать из Парижа, то обязательно предупредите меня заранее.

— А что говорит ее мать? — спросил Поль. Он только что убедился в том, как тяжело быть зятем, пусть даже и неофициальным.

— Ее я беру на себя. Мы с ней очень дружная пара. Я знаю, как надо говорить с моей женой.

— У вас ведь есть еще сыновья?

— Да, двое весьма симпатичных сорванцов. И все же вы отнимаете лучшее, что у меня есть.

«Может, мне стоит похлопать его по плечу?» — подумал Поль. Он усмехнулся про себя. И в то же время досадовал на себя за то, что позволил прижать себя к стенке.

— Скажите, мой дорогой писатель, что вы думаете о распространившихся в последнее время новых литературных формах?

Еще несколько минут они обменивались ничего не значившими фразами, а затем Поль встал, чтобы распрощаться с хозяином роскошного кабинета. Ансело последовал его примеру. Как оказалось, он еще не все сказал.

— Не скрою, если бы вы надумали жениться на Маривонне, то я не имел бы ничего против. Расписаться можно было бы и в сельской мэрии без особых торжеств в присутствии пары свидетелей по вашему выбору. И не торопитесь дать ответ. Я высказал лишь пожелание.

Поль приготовился слушать и дальше. Однако о деньгах господин Ансело даже не заикнулся. Полю не оставалось ничего, как пожать протянутую ему руку.

— Я буду осторожным. До свидания.

Его охватила злость. Из-за вмешательства этого господина ситуация вышла из-под его контроля. Он не любил, когда кто-то бесцеремонно вторгался в его мир, состоявший из работы, дома, друзей. Он прошел по широкому коридору до комнаты Маривонны. Она пыталась закрыть чемодан, забитый до отказа платьями, бельем, обувью. И тут выдержка изменила ему.

— Что это еще такое? — воскликнул он.

Подобные слова вылетают непроизвольно и выдают с головой того, кто их произносит. Маривонне все же удалось закрыть чемодан на оба замка.

— Тебе будет тяжело нести его?

— Нет, но мне показалось, что ты взяла слишком много вещей.

— Хорошо, я могу не брать их с собой.

— Почему?

— Чтобы тебе было легче нести мой чемодан.

Он попробовал было подойти к ней с другой стороны:

— К чему такие большие сборы?

— В самом деле, к чему? Как я уже однажды предупреждала тебя, ты можешь говорить все, что хочешь, а я сделаю вид, что ничего не слышу. Вот теперь я и сама смогу нести чемодан.

Маривонна дружелюбно улыбнулась ему, но он чувствовал, что за ним остается последнее слово.

— А твой отец симпатичный.

— Он тебе понравился?

— Да, очень.

Маривонна поняла, что вечером ей придется расплачиваться за все случившееся. С ее легким характером вовсе не трудно сносить даже незаслуженные упреки. В конце концов от этого не умирают. Между любовниками редко обходится без того, чтобы один из них, хотя бы в шутку, не подтрунивал над другим, не наступал на его любимую мозоль. Пусть даже для того, чтобы дать возможность своему партнеру почувствовать, как трудно быть вдвоем.

Час расплаты наступил совсем скоро. В той же комнате, где еще несколько ночей назад спала Изабель, Маривонна распаковывала свой чемодан, чтобы разложить вещи в шкафу. Получив от Ламберта известие о том, что его новеллы вот-вот будут напечатаны в журнале, Поль решил, что может позволить себе расширить жизненное пространство. Он снял весь гостиничный номер. Теперь у каждого из них было по комнате с отдельной ванной и шкафом. Поль прошел в комнату, которую мысленно называл «комнатой Изабель». Он наблюдал, как Маривонна развешивает по плечикам свои бесчисленные платья. Они были самого простого покроя, но по некоторым признакам он догадался, что они стоили целое состояние. Еще ни разу он не задавался вопросом, какой жизнью жила Маривонна до встречи с ним. Он лишь отметил, что, кроме прекрасного тела, девушка обладала еще и легким покладистым характером. И только сейчас он обратил внимание на то, как просто и естественно она держится, с каким вкусом одевается. Она принадлежала совсем к другому кругу, чем тот, где вращался он. Богатство давало Маривонне свободу. И несмотря на то что Пьер Ансело решился на трудные для него переговоры, Поль нисколько не сомневался, что дочь известного адвоката имела все, чтобы заполучить мужа по собственному выбору.

— Мне понравилось, что твой папа придерживается широких взглядов. И все же он отнюдь не против, чтобы мы оформили наши отношения.

— Его можно понять, — ответила Маривонна, — но тебе вовсе не обязательно прислушиваться к его советам и пожеланиям.

— И все-таки он оказал на меня давление. И теперь мне придется нести за тебя ответственность.

— Это произошло намного раньше.

— Как так?

— Потому что мы несем ответственность за все, что происходит при нашем молчаливом согласии. Если я полюбила тебя, то это касается лишь меня. Тебе же придется решать самому — принять мою любовь или отказаться от нее.

Он не стал спорить. Ответ Маривонны помог Полю взглянуть на себя со стороны. И он понял, что ему нечем гордиться.

— К чему такие громкие слова? Не надо приписывать мне чувства, которых я не испытываю. И почему я не могу попытать счастья быть любимым?

— В самом деле, почему? — спросила Маривонна.

Она уже закончила разбирать свои вещи и, улыбаясь, направилась к нему, расстегивая на ходу ворот платья.

Мысли об Изабель вновь овладели им. После поездки Маривонны в Линьи Поль не находил себе места. Он не задавал Маривонне лишних вопросов, поскольку не надеялся услышать хоть сколько-нибудь правдивый ответ. Однако любопытство взяло верх над ним. Он отдавал себе отчет в том, что нелепо выглядит в ее глазах, но не мог уже с собой совладать. Он знал, что чужая душа — потемки, и все же сделал попытку докопаться до истины. Поль не догадывался, что со стороны походит на обманутого в лучших чувствах ревнивого влюбленного. Уткнувшись лицом в его плечо, Маривонна односложно отвечала на сыпавшиеся градом вопросы. Она была смущена не столько воспоминаниями о том вечере, сколько необходимостью делиться некоторыми подробностями со столь заинтересованным слушателем. «Да… Конечно… Почему бы и нет?… Она тоже… Разумеется», — вот все, что он смог вытянуть из нее. Учиненный Полем допрос в конце концов вывел девушку из равновесия, и она разрыдалась.

— Мы с тобой находимся не в комиссариате полиции, — жаловалась она сквозь слезы, — что я сделала плохого?

— Ну что ты! Тебя никто и не обвиняет.

— По-твоему выходит, что я в чем-то виновата перед тобой. Не дави на меня с такой силой, иначе я могу задохнуться. Ты же знаешь, что я предана тебе телом и душой. Не требуй от меня большего, чем я могу. Что тебе еще надо от меня? Мне кажется, что я ничего не значу для тебя. Ты смотришь на меня, а видишь другую. Я ведь тоже существую.

— Конечно. Я принимаю тебя такой, какая ты есть. Красивая и умная.

— Тогда перестань меня терзать. Что нового ты можешь узнать о двух девчонках, коротавших холодный осенний вечер? Впрочем, с этим уже покончено. Я слишком люблю тебя и Изабель, чтобы продолжать подобные игры. В конце концов надо поставить все точки над «i».

И сдержанная и уравновешенная Маривонна принялась яростно колотить кулаками подушку.

— Меня беспокоит одна лишь Изабель. И мне нет никакого дела до тебя. Ты не знаешь и сам, чего хочешь. Мерзкий писателишка, ты живешь в придуманном мире и не желаешь смотреть правде в глаза.

Поль был растерян, но решил переждать бурю. Ему казалось, что Маривонна что-то скрывает от него. Он уже не раз думал о том, что у Изабель, возможно, есть любовник. Чему тут удивляться? Ведь у нее и раньше была весьма бурная личная жизнь. Возможно, она страдает от неразделенной любви? В последнее время Изабель вела себя достаточно странно. И все-таки Маривонна права. По правде говоря, его головной болью было совсем другое. Он вел себя в отношении дочери, как обманутый ревнивый любовник, а вовсе не как любящий отец, заботившийся об ее благополучии. С утра до ночи он предавался самым безудержным любовным фантазиям. Воображение завело его настолько далеко, что он потерял всякую связь с реальной жизнью. После совместного с Изабель пребывания в Тарде он не только не успокоился, а, напротив, окончательно потерял голову.

Он молчал. Маривонна наконец притихла и уснула. Однако на следующее утро он вновь вернулся к прерванному разговору.

— Изабель не собиралась укатить в Линьи?

— Она обещала позвонить, как только вернется в Париж.

И неожиданно для себя он вдруг объявил, что в Париже ему нечего делать и он собирается ехать в свой любимый Прованс.

— Как жаль, что твой отец не хочет, чтобы ты поехала со мной.

— Ты так считаешь? Если я попрошу у него разрешение, то уверена, что он не будет чинить препятствий. И все же я думаю, что тебе не стоит торопиться с отъездом.

— Почему?

— Разве ты не хочешь взять с собой Изабель?

— А как это сделать?

— Я обещала поговорить с ее матерью. В любом случае надо ждать приезда Изабель, а уж потом вместе с ней попытаться уладить это дело.

Вечером Маривонне предстояло ужинать дома согласно договоренности между отцом и Полем.

— Понимаешь, — сказала она, — выходные дни надо проводить с семьей. Условимся, что по воскресеньям и четвергам я буду навещать родителей.

В эту ночь она спала в своей девичьей постели, зажатой между салонным уголком и ее персональной ванной комнатой. Поль пригласил Соню пообедать с ним в ресторане. Он еще не виделся со своей бывшей женой после того, как Изабель потерпела крах на артистическом поприще. Приняв решение не высказывать своего мнения, он терпеливо выслушивал болтовню Сони, строившей воздушные замки относительно сценического будущего своей дочери. Соне удалось раздобыть разрешение на прослушивание у двух известных театральных деятелей.

— У Изабель есть все, чтобы иметь успех на сцене: прекрасные внешние данные, отличная дикция. Она умна и хорошо воспитана.

— Помимо всего прочего, — заметил Поль, — ей не хватает целеустремленности и настойчивости.

— Я признаю, что она немного ленива. Вот почему ее необходимо постоянно контролировать и направлять.

— Похоже, что ты только этим и занимаешься.

— Конечно, насколько мне хватает сил. Вот если бы мы с тобой остались в одной упряжке, то дело пошло куда бы лучше.

— Что сделано, то сделано, — сказал Поль, — былого не вернешь.

— Я полностью согласна с тобой. И все же могу я поделиться своим мнением?

«И она туда же, — подумал Поль. — В последние дни все словно сговорились против меня. И вот эта тоже что-то хочет от меня. Неужели до сих пор она мало натерпелась от меня? Ну как можно понять этих женщин?»

— Когда же вернется наше сокровище? — спросил он.

— Скорее всего, завтра. Однако она любит гостить у тетушки Зазы. Там вольно дышится. Возможно, она задержится еще на пару дней.

— Так выпьем же за ее здоровье! — произнес Поль, прекрасно осведомленный о том, что представляли собой и сама тетушка, и ее дом. — Что же касается меня, то после недельного пребывания под одной крышей с этой сумасшедшей старухой я отправился бы в психиатрическую больницу.

— Ты ошибаешься. Не посчитай за упрек, но у Изабель, в отличие от тебя, доброе сердце.

Прошло два дня, но от Изабель по-прежнему не было ни слуху ни духу. Маривонна начала всерьез беспокоиться. После ночи, проведенной в родительском доме, она вернулась в гостиницу в хорошем настроении, но без набитого платьями чемодана.

— Что сказал твой отец?

— Ничего особенного. И все же, как мне кажется, ты понравился ему.

— Как мне повезло! — заметил Поль.

Теперь они волновались вдвоем. Маривонна предложила съездить на разведку в Линьи, несмотря на то что не хотела разлучаться с Полем. К тому же девушку совсем не вдохновляла перспектива вновь увидеться с тетушкой Зазой. Утром зазвонил телефон. Маривонна взяла трубку и тут же кивнула Полю, что это был именно тот звонок, который они с таким нетерпением ждали. Разговор подруг был совсем кратким. «Твой отец целует тебя, пока».

Повесив трубку, Маривонна повернулась к Полю:

— Слышал? Она хочет поговорить со мной с глазу на глаз. Я предложила позавтракать вместе. Ты ничего не имеешь против?

Он поцеловал ее:

— Напротив, это замечательно!

— Ну как? — спросила Маривонна.

— Ничего.

— Ты думаешь, что..?

— Боюсь, что это так.

Метрдотель принес им меню. Изабель долго выбирала еду с таким видом, словно и в самом деле собиралась плотно позавтракать. Маривонна едва заглянула в меню. Изабель выглядела менее озабоченной, чем в последний раз, когда подруги виделись в Линьи. Маривонна подождала, пока официант отойдет от их столика.

— И все же ты могла бы быть поосторожнее.

— Да, знаю, что существует множество всяких «штучек». Одними из них я не умею пользоваться, а от других, например, таблеток, меня тошнит. — Она рассмеялась. — А может, это ты виновата в том, что случилось со мной?

— Не говори глупостей.

Маривонне было отнюдь не до смеха. Она не сомневалась, что именно ей придется объявить Полю новость, от которой он не придет в восторг. Кроме того, ее беспокоили пагубные последствия искусственного прерывания беременности. Впрочем, еще оставалась какая-то надежда. И словно речь шла об ее собственной дочери, она решила взять все в свои руки.

— Вот как мы поступим. Пока нет полной уверенности, мы будем держать язык за зубами. Прежде всего надо сделать лабораторный анализ.

— Легко сказать! В Линьи я уже обращалась к двум врачам, но они и слушать меня не захотели. Никто не будет связываться с несовершеннолетней.

— У меня есть один знакомый врач. Он друг моего отца и руководит лабораторией. Я сегодня же предупрежу его, а завтра мы пойдем к нему.

Маривонну более всего тяготило то, что ей надо было лгать Полю. И когда вечером она отвечала на его многочисленные вопросы, то не слишком покривила душой.

— Ты оказался прав. Между Изабель и тем молодым актером, с которым ты познакомился, что-то было. Ничего особенного. Так, легкий флирт.

— Разве она не говорила тебе раньше о нем?

— Говорила, но вскользь. В прошлый раз она была слишком расстроена. Ее выгнали из театра, самолюбие было задето. Сегодня она больше переживает из-за того, что ее друг и партнер по сцене не вступился за нее.

— Все это звучит крайне неубедительно, — сказал Поль. — Легкий флирт вовсе не тот жанр, в котором сильна Изабель. Скажи лучше, что этот тип взял ее, а потом бросил, — вот тогда я поверю.

Маривонна опустила голову. Она сразу поняла, что не умела лгать. И тогда она решила сбросить камень с души.

— Скажем, что Изабель проявила неосторожность, — призналась она.

— Вот это уже похоже на нее.

— Не надо осуждать ее. Подумай только о неприятностях, которые свалились на ее голову в этом году.

— Да, я знаю. Вот почему я хотел помочь ей. Соня не может служить ей опорой. Она витает в облаках и потеряла всякую связь с реальным миром. Жизнь так ничему не научила ее.

Разозлившись не на шутку, он разразился бранью в адрес своей бывшей жены. Маривонна лишь одобрительно покачивала головой. Она была рада, что гнев Поля обращен на кого-то другого, а не на Изабель.

— И что же? — спросил наконец он. — Она сохнет по этому парню?

— Не надо преувеличивать. Она огорчена, не больше. — И осторожно добавила: — Именно потому она и хотела поговорить со мной с глазу на глаз.

— Ладно, — сказал Поль. — Не мучай себя. Ты знала обо всем с самого начала, но не хотела меня тревожить. Ты поступила правильно, за что я весьма благодарен тебе.

И впервые он признался самому себе, что из двух подружек ему досталась та, что умнее. И дело вовсе не в том, что вторая была на год моложе. Речь шла о разных характерах. Маривонне удалось сотворить чудо: с ней он забыл о своем возрасте. Возможно, важную роль сыграли и сложившиеся между ними отношения. Сексуальная совместимость сглаживает конфликты поколений. С этой позиции Изабель представлялась ему несносным и капризным ребенком, неуправляемым и в то же время безвольным.

Он не протестовал, когда Маривонна объявила ему, что утром собирается встретиться с Изабель. «Пусть одна подружка поможет другой. Не надо мешать им», — подумал он. И потому Маривонне не пришлось отвечать на его щекотливые вопросы.

— Можешь передать Изабель, — сказал Поль, — что, несмотря на все свои любовные перипетии, она могла бы найти время, чтобы навестить меня. Я вовсе не собираюсь совать нос в ее дела.

И не прошло двух дней, как Маривонна, набравшись храбрости, протянула ему хранившийся еще с вечера в ее сумочке листок с положительным результатом анализа. И хотя ночью ей не спалось, она все же рассудила, что Полю вовсе не обязательно составлять ей компанию. И только после того, как они привычно позавтракали в постели, девушка решила выложить Полю всю правду. Он выслушал, не перебивая, а затем долго изучал результаты анализа. Ему казалось странным видеть свою фамилию рядом с именем Изабель. Теперь у него не осталось никаких сомнений, что дело касается и его.

— Ладно, — произнес он. — Где она?

— У матери. Она придет часов в одиннадцать. Что ты скажешь ей?

— Что я могу сказать? Надо принимать какое-то решение. Вот и все.

Вопрос казался им настолько серьезным, что они не захотели больше валяться в постели. Они разбрелись по ванным комнатам, чтобы привести себя в порядок. Маривонна позвонила администратору гостиницы, чтобы прислали горничную заправить кровати. Затем они стали ждать прихода Изабель.

Ее щеки раскраснелись от мороза. В коротком пальтишке в черную и красную клетку и подобранными под берет волосами Изабель можно было принять за девочку. Она нисколько не была смущена предстоящим семейным советом. Возможно, она еще не научилась относиться серьезно к жизни. Поль спросил, посвящена ли Соня в случившееся. Ответ был положительным.

— Как она восприняла эту новость?

— Плачет.

— Я зайду к ней. Но не обещаю, что смогу утешить. Скажи, каковы твои намерения?

Она не спешила с ответом. Вместо этого она сняла пальто и берет. Ее длинные волосы рассыпались по плечам.

— Ты о чем?

— Я спрашиваю, намерена ли ты оставить ребенка?

— Нет.

— Вот теперь есть какая-то определенность. Остается только найти того, кто сможет помочь тебе. Мы постараемся найти хорошего врача. Что касается меня, то я не знаю, к кому можно обратиться.

— Мне уже дали один адрес.

И она вынула из кармана сложенный вчетверо листок.

— Улица Шартр, дом 47, мадам Рокелен. Она работает в этом доме консьержкой.

— Консьержкой?! — воскликнул Поль.

— Об этом не может быть и речи, — добавила Маривонна.

— Почему? Говорят, что она вполне справляется со своим делом.

— Возможно, со своей работой в качестве привратницы она и справляется, а нам нужен настоящий врач.

— Его найти весьма нелегко.

— Возможно. Мы наведем справки. Не может быть, чтобы кто-то из наших знакомых не попадал в подобную ситуацию.

И все-таки он чувствовал себя намного лучше. Услышав двумя часами раньше новость от Маривонны, он испытал такое облегчение, словно с его плеч свалилась гора. С первого дня в Париже Поля одолевали самые мрачные предчувствия. Теперь же ему надо было не рассуждать, а действовать. И поскольку он пообещал Соне встретиться, то решил не откладывать в долгий ящик свое обещание.

Как ни странно, Соня вовсе не пала духом. Напротив, она рвалась в бой.

— Я разыщу этого мерзавца и заставлю заплатить за все.

— Как это?

— Он женится на Изабель.

— И ты хочешь, чтобы твоя дочь вышла замуж за какого-то мерзавца?

Сколько раз он давал себе зарок хранить терпение, но всегда взрывался.

— В свое время ты проявила больше смекалки, — произнес он со злостью. — Знаешь, что мы сделаем? Подберем для нашей дочери подходящую партию и затащим в ее постель, чтобы затем заставить жениться на ней. И тогда у нашего внука будет отец. Что ты скажешь на это?

Он затронул самую больную струну в ее душе. Когда он понял, что затевает бесполезный разговор, то тут же пошел на попятную. К счастью, Соня была настолько занята своими мыслями, что ничего не заметила. Он решил действовать уговорами.

— Изабель не желает ни ребенка, ни дружка, которого ты хочешь заставить жениться. Нам не остается ничего, как прибегнуть к услугам врачей.

— Вот что меня и пугает.

— Мне тоже не очень-то приятно. Но что тут поделаешь? Надо искать хорошего врача. — Он обнял ее за плечи. — Ты можешь довериться мне хотя бы раз в жизни?

Она кивнула головой в знак согласия. Ему сразу стало легче на душе. Изабель вновь принадлежала ему.

Он ошибался, когда думал, что столь щекотливое дело будет легко уладить. Он провел в поисках целую неделю. Каждое утро Изабель приходила в гостиницу, где они подводили итоги втроем. Более всего Поля волновало ее здоровье.

— Как ты себя чувствуешь? Все ли у тебя в порядке?

— Все хорошо, вот только нет привычной бодрости.

Во время обсуждений они сразу же отметали тех, кто зарабатывал себе на хлеб абортами, не имея медицинского образования. У Поля было предубеждение против медицинских сестер и акушерок. И все же он обошел многих из них один или же вместе с Маривонной. Наконец Альбер сообщил адрес опытного врача, который согласился их принять. Однако стоило приехать на место, как их тут же постигло большое разочарование. Старый врач жил по соседству с Аустерлицким вокзалом на набережной, носившей то же название, где по книгам Сименона комиссар Мегре прогуливался по воскресным дням со своей супругой. Его дом находился рядом с линией метро, выходившей в этом месте к Сене. Это было весьма обветшалое строение, и они с опаской взбирались вверх по ступенькам темной лестницы. Пожилая женщина со сбитым набок шиньоном провела их в запыленную гостиную, обставленную мебелью в потертых чехлах. Несколько секунд они молча ожидали. Было слышно, как на крыше соседнего дома скрипит плохо закрепленная телевизионная антенна и мимо дома проносятся вагоны метро. Поля внезапно охватила паника.

— Бежим отсюда, — предложил Поль.

Маривонна ничего не ответила, но с легким сердцем поспешила прочь из этой мрачной квартиры. Выйдя на площадку, они тихонько прикрыли за собой дверь. И лишь на набережной они вздохнули свободно.

— Мы еще хорошо отделались, — сказала Маривонна.

— Как знать? Возможно, мы совершили ошибку, что не сделали доброе дело. Похоже, что этим старым людям не часто выпадают заработки.

— Доброе дело? Тебе еще представится случай, только не за счет Изабель.

Они решили обратиться к Максу Лафлеру. Он сказал, что ему надо подумать. И вскоре позвонил, чтобы сообщить адрес в самом центре города, в 16-м округе.

— Скажи, что ты от Анны Бей. Да, именно от кинозвезды. Этот врач оказал ей аналогичную услугу. Не вдавайся в подробности. Анна в курсе дела. Попросишь от ее имени и хорошо отблагодаришь. Имей в виду, что он берет очень много.

Поль договорился с доктором о встрече. Придя к нему вместе с Изабель, он сразу же понял, что попал по адресу. Обставленная дорогой мебелью уютная гостиная внушала доверие. Доктор не заставил себя долго ждать. Это был довольно тщедушный на вид невысокий мужчина с ранней лысиной. Поль с удивлением заметил, что вокруг его голой макушки росли густые рыжие волосы до плеч. Он говорил отрывистыми фразами, которые придавали особый вес его словам. Время от времени он улыбался какой-то вымученной улыбкой.

— Мы пришли от Анны Бей, — представился Поль. — Моя дочь беременна.

С самым бесстрастным видом врач достал из ящичка пустую карточку и начал задавать Изабель вопросы о том, какими болезнями болели ее родители. Все ответы он скрупулезно заносил в карточку. «Вот, наконец-то, — подумал Поль, — мы нашли серьезного человека».

— А сейчас мы оставим вас на минутку, — сказал врач.

Он пригласил Изабель пройти вместе с ним в кабинет, располагавшийся за стенкой, и прикрыл за собой дверь. Ожидание напомнило Полю короткое недомогание Изабель, приключившееся с ней октябрьской ночью. Он вспомнил, как не находил себе места от беспокойства и вожделения. До сих пор его бросало в жар при одном лишь воспоминании о той незабываемой ночи. И все же эта ночь была уже такой далекой, словно в какой-то другой жизни. И не потому, что Изабель изменилась или он меньше желал ее. Его покинула надежда, теплившаяся до сих пор в его душе. Ему показалось, что он вновь держит в объятиях пышущее жаром тело Изабель, как в ту памятную ночь. Однако теперь она не принадлежит ему безраздельно. Его размышления были прерваны появлением Изабель, за которой в комнату вошел врач. Все вновь сели на свои места. Доктор устроился за письменным столом и что-то строчил на бланке. Он заполнил обе стороны листка. Изабель смущенно улыбнулась, как всякий человек, ощутивший себя на минуту неодушевленным предметом в чужих руках.

— Вот! — произнес врач. — Совсем немного лекарств. Главное — это диета и гигиена. Могу лишь сказать, что я не выявил при осмотре каких-либо отклонений от нормы. Думаю, что беременность пройдет без осложнений. Все завершится, как положено, в срок. Так что вам нечего беспокоиться.

— Но доктор… — начал Поль.

— Слушаю вас.

— Это случайная беременность. Моя дочь слишком молода, чтобы стать матерью. К тому же она не замужем.

Его рука потянулась к карману, где лежала пачка денежных купюр. Рисковать, так рисковать. И он выложил на стол всю пачку. Врач посмотрел сперва на деньги, а затем перевел взгляд на Поля.

— Вы слишком много даете, — сказал он. — Я возьму лишь десять тысяч старых франков, остальные деньги оставьте, пожалуйста, себе.

Окончательно смущенный Поль поскорее отсчитал деньги, бормоча слова благодарности. Спускаясь с ним в лифте, Изабель, сдерживаясь от смеха, прикрыла ладошкой рот.

— Тут нет ничего смешного, — недовольно произнес Поль. — Что мы теперь будем делать?

— Не волнуйся. Мы найдем другого, а потом…

— Что потом?

— Ничего. А что, если мы немного пройдемся?

На улице она взяла отца под руку, а затем ее рука скользнула в карман его пальто.

— Когда у тебя назначена встреча с Маривонной?

— Мы встретимся с ней в шесть часов в гостинице.

— Тогда мы еще успеем сходить в кино. Пошли?

Окинув беглым взглядом афиши, они вошли в почти пустой зал кинотеатра «Елисейские Поля» и заняли места в правом ряду на некотором расстоянии от экрана и в непосредственной близости от прохода. Поля пугала темнота кинозалов, и потому он всегда выбирал такие места, чтобы можно было поскорее выбраться на улицу. Впоследствии он никак не мог вспомнить, какой фильм они смотрели в тот день. Изабель прильнула к нему всем телом и завороженно смотрела на экран. Она положила руку на его колено. Время от времени она сжимала свою ладонь, и тогда он узнавал о захватывающей сцене, поскольку больше смотрел на нее, чем на экран. Задача была не из легких, поскольку они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Волей-неволей он тупо вглядывался в экран, на котором два автомобилиста устроили смертельные гонки в центре огромного города. Она была так близко, что он вдыхал запах волос и ощущал тепло ее тела. И все же она не принадлежала ему. Она была совсем из другого мира — мира молодых. И даже ласковое прикосновение теплой ладони казалось ему прощальным жестом. В действительности он прощался со своими иллюзиями, которыми жил с прошлой осени.

Он проводил ее до самой двери материнского дома. По дороге она то и дело вспоминала сцены из только что просмотренного фильма.

— Ты помнишь, — сказала она, — как в Тарде я рассказывала свой сон? Он был из тех, что видятся наяву. Мне приснилось, что моя приемная мать, желая утешить меня после неудачной любви, устроила прогулку по Сан-Франциско. И вот в этом фильме этот город показан именно так, как он мне привиделся. Ты не находишь это странным?

— Не вижу ничего странного. В кино часто показывают Сан-Франциско. И твой сон был навеян каким-то фильмом.

Поль не решился спросить, под впечатлением от какого фильма она решила, что любит его, когда рассказывала свой сон наяву? В тот момент она косвенно призналась ему в любви и дала повод надеяться. С той поры он никак не мог расстаться со своей безумной мечтой.

— До завтра, — сказал он. — Возможно, что нам повезет больше, чем сегодня.

В гостинице его уже ждала Маривонна. Она выразила сочувствие по поводу неудачного похода к врачу.

— Зато у меня есть для вас хорошая новость. Я узнала надежный адрес.

Это была скромная, но вполне приличная на вид загородная клиника. Несколько невысоких больничных корпусов были разбросаны среди сада. Они приехали на такси. Поль доверил Маривонне вести переговоры, и она отправилась в регистратуру, чтобы узнать, где можно найти доктора Бло. Сказав несколько слов по телефону, дежурная пригласила их подняться на второй этаж. На площадке они увидели медсестру, раскладывавшую шприцы на столике на колесиках. Она махнула рукой в сторону открытой двери кабинета, где за письменным столом сидел молодой человек в белом халате. Увидев посетителей, он встал.

— Доктор, — сказала Маривонна, — я — от Денизы Пуаре, которой вы оказали недавно услугу.

Врач побледнел:

— Одну минуточку.

Он поспешил к двери и плотно прикрыл ее.

— Прошу вас, — произнес он почти шепотом, — пожалуйста, говорите потише. Здесь такие тонкие стены и вокруг слишком много длинных ушей.

Придвинув два стула поближе к столу, он сел на свое место:

— Присаживайтесь. Я хочу сказать вам сразу: на меня не рассчитывайте, я покончил с этим навсегда.

— Доктор, ведь Денизе Пуаре…

— Не называйте ее имени! Это был особый случай. Она подруга моего близкого друга. Она рассказала вам, каких трудов мне стоило провести операцию, без оборудования, в моей комнате. Хоть озолотите меня, я в эти игры больше не играю!

Посмотрев через стеклянную перегородку, он встретился взглядом с медсестрой.

— Раздевайтесь, — произнес он громким голосом.

Маривонна широко открыла глаза от удивления, но решила не спорить с доктором. Она сняла пальто.

— Да не вы, — шепнул он, — а вы, месье. — И уже громко добавил: — Сейчас послушаем ваше сердце, измерим давление.

Едва удерживаясь, чтобы не рассмеяться, Поль снял пиджак, затем рубашку и вытянулся на кушетке.

— Вы много курите?

— Полторы пачки сигарет за день.

— Слишком много. Употребляете алкоголь?

— Конечно.

— Очень плохо. У вас немного повышенное давление. Вам надо вести более умеренный образ жизни.

— Хотя бы об этом мы теперь знаем, — сказал Поль, усаживаясь в такси.

Маривонна молчала. Она была огорчена, что ее хлопоты не увенчались успехом. Ей показалось, что у Поля, напротив, было приподнятое настроение. После непредвиденного осмотра врача он вышел из клиники в самом хорошем расположении духа.

— Мне кажется, что я нашел решение.

Она попросила, чтобы он пояснил..

— Эта мысль пришла мне в голову совершенно неожиданно в тот момент, когда ты по ошибке встала, чтобы раздеться. Я вспомнил, что однажды в Тарде вызывал к Изабель местного врача и моего друга Вермона. Он именно тот человек, который нам нужен. Вот к кому нам надо было обращаться с самого начала. Все пути ведут в Тарде. Только в такой глуши можно найти помощь. Сегодня же вечером я позвоню Вермону и постараюсь договориться с ним. Я уже знаю, что он согласится.

Поль не скрывал своей радости. Пусть окольными путями, но он добился своей заветной цели: Изабель приедет в Тарде.

— А Соня? — возразила Маривонна, — что скажет она?

— Она согласится. У нее нет иного выбора.

— Ты собираешься тотчас ехать?

— Конечно. Скорее всего, послезавтра.

— Прекрасно, — произнесла без всякого энтузиазма Маривонна. — Как мы раньше не подумали об этом?

В действительности она думала, и не один раз, но гнала эти мысли подальше от себя. Если она останется в Париже, то Тарде навсегда разлучит их.

— А как же я? — спросила она.

— Ты будешь ждать меня, — заявил Поль небрежным тоном.

«У нас уже не будет никогда так, как было, — подумала она. — Как же так? Я отдала ему все, что имела. Неужели он не понимает, что я сожгла за собой все мосты и не могу вернуться домой? Это для меня так же унизительно, как получить пощечину».

Соня продолжала спорить с ним, но уже из простого упрямства. Сидя в столовой напротив Поля, она продолжала ныть и жаловаться на свою судьбу. Впрочем, он и не ждал ничего другого от нее.

— Ты решил отыграться на мне.

— Какая глупость! Уж не думаешь ли ты, что эта история доставляет мне удовольствие?

— Если бы ты согласился, чтобы я погостила у тебя какое-то время, пока Изабель не пришла бы в норму после операции? Но увы! Ты запрещаешь мне ухаживать за дочерью в тот момент, когда она более всего нуждается в материнской заботе.

В десятый раз он повторил, что ее вмешательство может только загубить все дело.

— Ты же знаешь этих врачей. Как огня они боятся таких вот чересчур заботливых мамаш. И я вполне понимаю их.

— Как ты считаешь, надо ли брать мои вязаные жакеты? — прервала их разговор Изабель. Она не сомневалась, что Соня согласится на все условия, и потому спокойно укладывала в чемодан свои вещи.

— Дорогая, возьми то, что считаешь нужным, или спроси лучше своего отца. Мое мнение уже никого не интересует.

Изабель лишь пожала плечами и вернулась к своему чемодану. Она не скрывала радости, что уезжает. В последнее время парижская жизнь не была ей по душе. Она не задумывалась о конечной цели своей поездки. И потому собирала чемодан в таком приподнятом настроении, словно впереди ее ожидали веселые каникулы.

— Ты совсем недолго будешь ожидать Изабель. Она вернется всего через несколько дней.

— Каковы отныне мои материнские права, если я покрываю незаконное дело? Ты требуешь, чтобы я дала письменное согласие. Как знать? Вдруг ты захочешь воспользоваться этим документом для того, чтобы отнять у меня Изабель?

В сердцах Поль стукнул ладонью по столу:

— Почему ты всегда приписываешь другим самые низкие побуждения? И хотя я немало крови попортил тебе, все же никогда бы не пошел на такую подлость. И твое письменное согласие мне вовсе не нужно. Оно нужно врачу. Что тут такого? По моей просьбе человек идет на нарушение закона, а ты юридически представляешь интересы Изабель.

В действительности требование Вермона было ему на руку. Он всегда опасался неожиданностей со стороны своей бывшей жены. И теперь он думал вернуть ей компрометирующий документ, чтобы она его разорвала на клочки. И в то же время он мог воспользоваться случаем. Будучи соучастницей незаконной сделки, она частично утрачивает моральные права на Изабель. Полагая, что одержит наконец над Соней полную победу, он уже с надеждой заглядывал в будущее.

— Что я должна написать? — неожиданно спросила Соня.

Вынув из кармана блокнот и ручку, Поль принялся диктовать текст, из которого следовало, что они дают согласие на проведение операции.

— Вот и хорошо. Ну, не вешай носа! Все будет в самом лучшем виде.

— Когда вы уезжаете?

— Если сможем, то завтра.

Он забронировал места в агентстве по продаже железнодорожных билетов. Затем вернулся в гостиницу, чтобы к приходу Маривонны обзвонить всех своих парижских друзей.

— Ты купил билеты?

— На завтрашний вечер.

— Тогда мне тоже надо собрать вещи.

— К чему торопиться? У тебя впереди еще целый день.

— Сегодня мне надо ужинать дома.

Он взглянул на нее с удивлением.

— Нет, так не пойдет. Предупреди своих родителей, что увидишься с ними завтра. Днем позже, днем раньше, какая разница?

Вечером Поль делился с ней своими планами на будущее.

— Ты приедешь сразу же, как только мы покончим с этим делом. И мы проведем вместе Рождество, как планировали еще осенью. Странно, но мне кажется, что я давным-давно приехал в Париж и живу с тобой долгие годы.

Вытянувшись на кровати, он смотрел, как Маривонна ватным тампоном, смоченным в жидком креме, очищает от косметики свое лицо. Оно не выражало никаких эмоций, а гладкая кожа лишь подчеркивала глубину глаз.

В ту ночь Полю не спалось. Он долго с боку на бок ворочался в постели.

Мысли о предстоящем отъезде не давали ему покоя. Он старался подстроиться под дыхание спавшей рядом с ним Маривонны. Но все усилия были напрасны. Сон не шел к нему. Поля смущала царившая в комнате тишина. Он придвинулся поближе к Маривонне, чтобы услышать ее дыхание. Перед его мысленным взором прошли вереницей женщины, засыпавшие когда-то в его постели. Все они были нужны ему лишь для того, чтобы убежать от самого себя. Он уже давно смотрел на себя в зеркало лишь для того, чтобы не оскорблять своим видом нравственные чувства прохожих на улице. Поль отводил от зеркала взгляд, поскольку не хотел видеть своих потухших глаз, не удивлявшихся ничему в этом мире. Не было никакого сравнения с огромными на пол-лица глазами Маривонны. На кого из его бывших подружек больше всего походила она? Он мог бы назвать сразу несколько имен. Все эти женщины были для него на одно лицо. Он представлял себя заводчиком по выращиванию единственной породы собак. «Ну чем я не настоящий ловелас? — размышлял он. — Я мог легко терять других, и вот теперь среди ночи я могу с грустью отметить, что потерял самого себя». «Мы живем вместе уже долгие годы», — сказал он Маривонне. Настала пора подводить итоги. Они казались ему удручающими. И только спавшая рядом Маривонна была живым воплощением его безвозвратно утраченной молодости.

У него началась мигрень. Почувствовав легкое сердцебиение, он окинул мысленным взором все свое усталое тело с головы до пят. Как было бы здорово поменять себя сегодняшнего на себя вчерашнего! Тогда появилась бы и бодрость, исчезла бы сковывавшая движения свинцовая усталость, в душе воцарился бы покой, и долгожданный сон сморил бы его, как Маривонну.

Его мысли вновь обратились к Изабель. Он вдруг понял, что искал в ней то, чего невозможно найти: себя вчерашнего. Не побитого жизнью разочарованного писателя, а резвого мальчишку, продиравшегося сквозь заросли к лесной опушке, чтобы увидеть солнечный закат. Этот мальчуган был твердо уверен, что увидит эту картину еще миллион раз в своей жизни. И Изабель тоже уже перешагнула черту, поскольку достигла такого возраста, когда может произвести на свет ребенка. А это означает, что и ее счетчик уже включен. «Кто в самом деле старый, так это я, — подумал неожиданно воспрянувший духом Поль. — По крайней мере я могу окинуть взором прожитую жизнь в гостиничном номере среди ночной тишины, которую нарушат лишь шум проезжающих редких в этот час автомобилей».

Маривонна уже завтра вернется в свою девичью постель. Он перевернулся на другой бок, разбудив спящую Маривонну.

— Ты не спишь? — спросила она.

Ее голос был чертовски юным.

Утро выдалось необычайно ясным. Небо было подернуто розоватой дымкой, что свидетельствовало о холодной погоде. Гостиничный номер казался теплым гнездышком. Маривонна ходила по комнате от шкафа к чемодану. Прежде чем сложить вещи, она приглаживала их ребром ладони. Поль уже полностью собрался и чистил щеткой свой пиджак. Он небрежно бросил на стул пальто и шарф. Впереди у него был целый длинный день, когда ему придется как неприкаянному бродить по Парижу. Гостиничный номер надо освободить до обеда, а поезд отходил лишь поздно вечером. Он знал, что будет коротать время в бесчисленных кафе за чашкой чая или кофе, кружкой пива или стаканчиком вина, от чего, как правило, у него начинало бродить в желудке. Поль не принадлежал к числу людей, которые скрашивают ожидание в зале кинотеатра. Напротив, он считал, что ожидание для того и существует, чтобы прочувствовать его в полной мере. Сложив вещи, он по привычке заглянул во все ящики и шкаф. И нашел в одном из ящиков комода клипсы-гвоздики из черного жемчуга, которые Маривонна иногда вдевала в уши.

— Вот, ты забыла.

Она протянула руку. Маривонна спешила так же, как и он. Она спросила, в каком часу отходит поезд.

— Пять минут девятого.

— В половине восьмого я буду на платформе.

Стоя лицом к лицу, они встретились взглядом.

— Как ты считаешь, — сказал он, — если ты поговоришь с отцом, он отпустит тебя вместе с нами?

— Да, возможно, — пробормотала она, зардевшись от радости.

— Тогда беги. И поскорее возвращайся.

Он принял такое решение отнюдь не случайно. С самого начала он планировал увезти с собой Маривонну, но не говорил об этом вслух, поскольку считал это делом второстепенной важности. Его главной заботой по-прежнему оставалась Изабель. С того памятного вечера в Тарде, когда впервые она обвила его шею своими тонкими руками, она стала для него центром вселенной.

Поль предупредил Изабель, что Маривонна составит им компанию. Она вскрикнула от радости.

— Только не говори ничего своей матери!

Он поспешил на вокзал, чтобы заказать еще один билет. Затем он купил девушкам цветы и бутылку виски, чтобы втроем отпраздновать это событие.

Нельзя сказать, что семейство Ансело восприняло с радостью известие об отъезде Маривонны. Впрочем, родители сочли, что это все же лучше, чем возвращение дочери под родной кров. Осталось решить одну не самую трудную задачу — спрятать Маривонну от Сони. Приехав на вокзал за час до отхода поезда, девушка закрылась в одноместном купе и опустила занавеску. Она не слышала последних напутствий Сони, не видела, как та смахнула слезинку и долго махала платком вслед удалявшемуся составу. Наконец, к ней в купе постучала Изабель.

— Как здесь тесно. У нас намного просторнее.

В ожидании, когда откроется вагон-ресторан, они собрались втроем в двухместном купе и на радостях распили бутылку виски. Изабель лишь отпивала по глотку из их бокалов. Они много шутили за обедом. Поль решил перебраться в одноместное купе. Перед тем как заснуть, он подумал, что было бы лучше, если бы в одноместном купе ехала Изабель. Поль проснулся из-за внезапно наступившей тишины. Так случалось с ним всегда, когда поезд останавливался в Тулоне. Он подумал, как там спится девчонкам в соседнем купе? Нет, его жизнь еще не кончена. Прощай, одиночество! Как я мог жить один в своей глуши? И что там говорил мне Альбер об Арно? Старик? Где он? Мне двадцать, ну самое большее тридцать лет!

В Сен-Рафаэле было уже светло и вовсе не холодно. Поль отправил Маривонну с Изабель в ближнее кафе, а сам отправился за машиной, которую три недели назад оставил в местном гараже.

Когда они приехали в Тарде, еще не было и одиннадцати утра. Выйдя из машины, они увидели Робера. Элиза предупредила его, и он пришел пешком от своей фермы.

— Вот это да! — воскликнул он, — теперь в своем доме ты будешь окружен двойной красотой.

Соседи уже в прошлый раз видели Маривонну, но сделали вид, что не знакомы с ней. Полю пришлось представить ее.

— Подумать только, две подружки и такие разные! — воскликнула старуха Мансарт. Опираясь на костыли, она приковыляла из своего дома по проулку. — Одна блондинка, а вторая брюнетка.

Несходство девушек так развеселило старую женщину, что она громко расхохоталась, отчего ходуном заходила ее огромная грудь. Ее смех оказался заразительным для остальных. И одна лишь Тереза как всегда молчала и лишь переводила смеющийся взгляд с одной подружки на другую.

— Вы, наверное, устали с дороги, — сказал Робер, давая понять соседям, что пора расходиться. — Заходите скорее в дом, а то сегодня выдалось холодное утро.

И в самом деле, с гор дул ледяной ветер. С чемоданами в руках они вошли в дом. Джаспер уже обнюхал вещи и теперь крутился возле них. На столе была колбаса, хлеб и белое вино. Это Элиза накрыла стол, чем Бог послал.

Поль снял пиджак и уселся за стол, в то время как подружки бегали от окна к окну и удивлялись всему, что видели: зимнему цветку, засохшему дереву, продвижением работ на строительной площадке в горах. Он чувствовал себя как никогда в своей тарелке и привычно прикладывался к бутылке.

— Вот деревенская жизнь, какой ее представляет себе мой папа, — заметила Изабель, — закладывать за галстук с самого раннего утра. Маривонна, надо за ним приглядывать. И надо это делать еще и потому, что у него повышенное давление.

Ее слова вызвали у них улыбку.

— Мы только что приехали, — возмутился Поль, — начнем лучше с завтрашнего дня.

Для отвода глаз Маривонне постелили на диване в кабинете Поля, выходившем на веранду. Они вошли.

— Если бы у меня было немного лишних денег, то я выбил бы часть стены и устроил бы на первом этаже вторую ванную комнату.

Они еще немного поговорили о том, как можно было бы увеличить площадь дома, затем каждый из них принялся распаковывать свой чемодан. У Поля было больше опыта в подобных делах, и потому он первым закончил и прошел в ванную комнату. В доме была только одна ванная комната, и это создавало определенные неудобства. Натянув на себя вельветовые брюки и старый свитер, он уселся на завалинку в конце открытой веранды. Однако долго сидеть ему не пришлось, поскольку он вскоре замерз. Вернувшись на кухню, он спросил Элизу, что у них будет на завтрак, затем пропустил еще стаканчик вина и во второй раз выслушал слова благодарности от старушки за теплый халат, который привез ей в подарок из Парижа.

— Эта девушка будет долго гостить у вас?

— Маривонна? Пока не соскучится.

— Приятная девушка.

— Да, но у вас прибавится работы. Я с вами рассчитаюсь потом.

— Я завела о ней речь вовсе не для того, чтобы попросить прибавку.

— Знаю, но все же вы получите ее.

Они еще немного поговорили о том о сем. После десяти часов, проведенных на колесах, у Поля шумело в голове. Теперь он наслаждался деревенской тишиной. На кухню заглянула Маривонна.

— Может, пройдемся?

На ней были надеты джинсы и подбитая мехом куртка.

Они прошли в самый конец веранды. К ним присоединилась и Изабель.

Они дошли до лесной опушки. И присели втроем у подножия одинокого дерева.

— Через десять дней наступит Рождество, — сказал Поль.

— Подумать только, а я совсем забыла об этом, — воскликнула Маривонна. — Мне придется поехать в Ап, чтобы купить подарки своим родителям и братьям.

— Съездим.

— Разве доктор не приедет сегодня после обеда? — спросила Изабель.

— Да, но только для первичного осмотра.

— Он будет осматривать меня?

— Конечно.

Она недовольно надула губы:

— Мне холодно, пошли отсюда.

Они поднимались по тропинке в гору до тех пор, пока внизу не показался дом Робера.

— Кто сказал, что путешествия продлевают жизнь? Какие новые впечатления дает поездка в этот забытый богом край? — рассуждал вслух Поль. — Дни здесь тянутся бесконечно. Мне нравится, когда ничего не происходит. Время для того и существует, чтобы его попусту тратить.

— И потому ты стал писателем? — спросила Изабель.

— Вовсе нет. Писательский труд, напротив, убивает время. И это самое страшное.

Небо заволакивали облака.

— К чему бы это? — спросила Маривонна, указывая на небо.

— Не знаю, но должен был бы знать. Я плохо разбираюсь в подобных вещах. И все потому, что лишен наблюдательности и не замечаю, что происходит вокруг.

— Ты всегда был таким?

— Вовсе нет. Зато теперь, когда мне хочется знать, как выглядит пчела, мне приходится обращаться к детским воспоминаниям. Дались же мне эти пчелы! Не могу вам сказать, в какой момент я занял в жизни выжидательную позицию, вместо того чтобы брать все, что шло мне в руки. И в итоге это привело к тому, что я потерял связь с реальным миром. Впрочем, это довольно скучная история.

Небо все больше и больше затягивали облака. Внезапно Поля охватило смятение. «Неужели все дни напролет мне придется вот так ораторствовать перед этими женщинами? Перед одной — еще куда ни шло. Но перед двумя! Ну и дурацкий же вид у меня будет. По девице под руку справа и слева я буду походить на корзину с двумя ручками».

«Эй, молодежь, бегите вперед! Вы для того и приехали, чтобы на людей посмотреть и себя показать. Я вывез вас из Парижа, где все серо и скучно. Мне захотелось полюбоваться на вас в ярком свете дня под голубым небом Прованса. И вот мы уже здесь, и что же я вижу? Маривонна взрослеет на глазах, а Изабель, напротив, впадает в детство. Она хочет казаться несносным избалованным ребенком. И это не очень-то удается ей. Мне следует спокойно разобраться во всем. Про этих длинноногих девчонок можно сказать, что они почти ровесницы. Обе стройные и одного роста — приблизительно 1 м 66 см, — и весом не более 50 кг. Я напишу о них книгу, которую назову „Изабель“. Это будет самая правдивая история на свете. И все же по мере продвижения работы истина ускользает от меня, словно сквозь пальцы.

Только не надо расстраиваться и переживать. Не произойдет ни революции, ни землетрясения. Возможно, еще до прихода врача я успею прояснить некоторые до сих пор туманные вопросы. Мне удалось восстановить ряд эпизодов лишь с помощью Иви, то есть Маривонны. Я переписал часть страниц, чтобы избежать лишних подробностей. Меня можно упрекнуть в том, что я ничего не сказал ни о матери Иви, ни о ее братьях. Мне показалось, что эти персонажи не имеют прямого отношения к моему первоначальному замыслу. Вначале я думал написать о своей безудержной и безрассудной страсти к Эстелле, то есть к Изабель, и начал вести записи еще до поездки в Париж. Впоследствии, когда моя страсть утихла, я продолжил работу над книгой. По мере того как я уделял все больше и больше внимания Иви, меня стали мучить угрызения совести. Выполнил ли я свою задачу? Когда я расспрашиваю Иви о ее семье — и я могу сделать это хоть сейчас, если бы не столь ранний час, — она всегда довольно скупо говорит о своих родных. Ее мать, истинная хранительница домашнего очага, долгие годы живет с супругом в любви и согласии.

— Она никогда не давила на меня своим авторитетом и не читала нотаций, а лишь время от времени давала какой-либо полезный совет, но никогда не навязывала свою волю.

— Неужели она так ничего и не сказала, когда ты решила уехать со мной?

— Нет, она поняла, что я сделала свой выбор, и решила не мешать мне жить своей жизнью.

Черта с два создашь тут персонаж, тем более, что Иви вовсе не героиня романа, а женщина, с которой я живу. Она интересна для моей книги лишь потому, что имеет отношение к Эстелле, а для меня — поскольку занимается со мной любовью. Но это уже отдельная история.

Я едва не заснул над исписанной наполовину страницей. Светало. Я посмотрел в окно, стараясь отыскать глазами одинокое дерево на склоне холма, куда только что совершил воображаемое восхождение вместе с Изабель и Маривонной. Прошел всего лишь год, после того как я взбирался на этот холм с реальными Эстеллой и Иви. Тогда я предложил им размяться с единственной целью погоревать об ускользавшем от меня счастье. Имел ли я право держать при себе Эстеллу? И как долго я мог отмахиваться от назойливой заботы Ренаты, которая в реальной жизни была итальянкой, а вовсе не румынкой? Я приписал ей славянскую необузданность и латинскую горячность. Если Эстелла задержится здесь хотя бы ненадолго, то нельзя уже будет отговориться от визита Ренаты. К чему мне лишние хлопоты?

Глядя на девушек, бегавших наперегонки вокруг дерева, словно школьницы во время перемены, мне невольно пришло на память, как в прошлый приезд в Тарде меня соблазняла своей ослепительной наготой Изабель. Я не нашел в себе сил переступить черту и упустил счастливый случай вкусить райское блаженство. Я испугался отнюдь не людской молвы, а Божьего проклятия, карающего нас в самый неподходящий момент либо половым бессилием, либо безумием. Мне казалось, что все мои сумасшедшие порывы остались в прошлом и надо отказаться от моей несбыточной мечты. Я размышлял до тех пор, пока не заметил у дома Элизу, махавшую нам тряпкой. Она звала нас обедать.

И вот я уже сидел за столом на кухне, где в очаге полыхал огонь и трещали поленья. Подобная картина могла бы лишь присниться мне. По правую руку сидела Маривонна, а по левую — Изабель. Воображение рисовало не менее отрадное будущее: множество таких же чудесных дней, проведенных в тепле и уюте за приятной беседой. Завтрак нам будет подавать Элиза, а с обедом мы справимся как-нибудь и сами. Вечером меня страстно обнимет Маривонна, в то время как за тонкой перегородкой Изабель сделает вид, что заснула. По сути дела, она все время будет с нами. Мне с Маривонной придется приложить немало усилий, чтобы порой забывать о ее незримом присутствии. А на следующий день все повторилось бы вновь. Раз в три дня наш покой нарушали бы звонки Сони-Ренаты. Разговоры между матерью и дочерью проходили бы по-румынски или по-итальянски, что для меня было без разницы, поскольку я не знаю ни того, ни другого языка. Наконец, аборт уже позади. Со мною рядом немного прихворнувшая, но свободная Изабель и превратившаяся в сиделку и медсестру Маривонна. Заботами последней наша прелестная шалунья с волосами цвета зрелой пшеницы (от какого такого папаши, черт возьми, она могла унаследовать такие светлые волосы и ослепительную белизну кожи?) скоро встала бы на ноги.

Что же произошло бы потом? Трудно сказать. Я ждал бы, как в этой ситуации поведет себя Соня. Меня также беспокоила бы и Изабель, поскольку я опасался бы, что она заскучает или же станет косо смотреть на мои близкие отношения со своей подругой (которую в шутку уже не раз называла мачехой). О том, что произошло бы после аборта, есть много вариантов: Изабель надоела такая жизнь, и она возвратилась в Париж, или же Маривонна бросила меня, а можно предложить и такую скандальную картину: мы лежим втроем в одной постели; или же мы с Маривонной живем душа в душу, а наша красавица остается ни при чем. Изабель я не могу представить лишь в роли любящей дочери.

Можно сказать, что мой первый день в Тарде сложился вполне удачно. В действительности он прошел для меня хуже некуда, несмотря на то что в глубине души я почти ликовал. Вот почему, дойдя в моей книге до того места, когда я впервые усомнился, мне захотелось снять маску. До сих пор я говорил о себе в третьем лице для того, чтобы рассказать о том, как человек освобождается от иллюзий. Теперь мне уже никогда не узнать, какое решение приняла бы Эстелла, если бы открыла дверь доктору.

Увы! Дверь открыла Иви. Вермон взглянул на нее такими же круглыми от удивления глазами, какие были утром у Робера. Эстелла налила ему чашечку кофе. Мы поговорили о Париже, об общих знакомых, с которыми я совсем недавно виделся.

— Альбер! Еще тот гусь! Помнишь, как он вырядился по последней моде и таскался по всем злачным заведениям, чтобы познакомиться с какой-нибудь стриптизершей? Прежде чем взять товар, он хотел как следует рассмотреть его.

— С той поры он сильно изменился, — сказал я. — И все же по-прежнему предпочитает блондинок.

— Ну вот мы подошли к нашему главному вопросу. Чем мы обязаны появлению в Тарде столь прелестной блондинки?

И он бросил лукавый взгляд в сторону застенчиво улыбнувшейся Эстеллы.

— Может, мы поговорим в вашей комнате? На такие темы трудно вести разговор в присутствии членов семьи. Я не испытываю большого доверия к отцам, в том числе и к самым либеральным.

Он хлопнул меня по плечу:

— О! Дети! Не знаешь, каких сюрпризов от них ждать, когда они вырастут!

Рассмеявшись, он встал и кивнул головой Эстелле, чтобы она поднялась по лестнице.

Мы остались одни с Иви, которая до сих пор не проронила ни слова. Врачи всегда производили на нее большое впечатление. „Эти люди знают о нашем теле больше, чем мы сами“.

— Не надо преувеличивать, — сказал я, — они действуют по определенным схемам и дополняют их за счет профессионального опыта; и никакие они не волшебники.

— Вот этот, мне кажется, внушает доверие.

— Мне тоже он нравится. Если этот человек в чем-то и сомневается, то никогда не показывает виду.

С каждым днем я все больше и больше привязывался к Иви. Я раньше не мог и представить, что ее присутствие станет для меня столь необходимым. Когда она была рядом со мной, как правило, с правой стороны, я наслаждался этими мгновениями. Я обнял ее за плечи, и мы молча принялись ждать. Каждый из нас думал о том, что происходило в комнате на втором этаже, но больше всего нас волновал завтрашний день. Я удивился, когда услышал шаги Вермона. Что-то он слишком быстро возвращается. Врач спускался по лестнице с чемоданчиком в руке. Мне показалось, что у него был какой-то озабоченный вид.

— Ну вот и я! — произнес он и посмотрел в сторону Иви.

— Ты можешь говорить при ней. Что-то не так?

Он привычно расхохотался:

— Все хорошо. Готовься стать дедушкой.

— Что? Что такое ты говоришь?

— Ничего, кроме того, что сказала мне крошка. Она хочет оставить ребенка.

— Как? Но это невозможно!

Следует признать, что его слова меня больше развеселили, чем удивили. С моей души словно камень свалился.

— Вот чертовка! Так, значит, она водила всех нас за нос!

Я встретился взглядом с Иви. Она встала и направилась к лестнице. Доктор решил подбодрить меня.

— Вот так, мой дорогой, я ничем не могу помочь тебе. У твоей малышки изменились планы. Видит Бог, я хотел оказать тебе услугу, несмотря на то что это было вовсе не легким делом. Раз мнения разделились, то мне ничего не остается, как омыть руки. Ты понимаешь меня?

— Я тебя понимаю.

Постояв еще секунду, он протянул руку:

— Не расстраивайся. От тебя теперь ничего уже не зависит. И каким бы ни было твое мнение, воздерживайся высказывать его. Впрочем, я и сам удивлен, что малышка приняла столь необдуманное решение.

— Прости, что напрасно побеспокоил тебя.

— Нет худа без добра. Вот у тебя уже и настроение улучшилось. Если хочешь, я возьму твою крошку под свой контроль. Привози ее ко мне через месяц, так будет удобнее. Я проведу все необходимые обследования.

Не успела за Вермоном закрыться дверь, как меня охватила тревога. Выигрывая в одном, мы проигрываем в другом. Я решил подняться в комнату Эстеллы. Как оказалось, она вовсе не ожидала, что у меня возникнут какие-то возражения.

— А ты хорошо подумала о последствиях своего решения? — обратился я к дочери.

— Я давно все обдумала.

— И почему же ты ничего не сказала нам?

— Мне не хотелось оставаться в Париже. По крайней мере в этом мой план удался.

Она обняла Иви:

— Мне так хорошо с вами. Здесь никто не лезет мне в душу.

— Что же мы скажем твоей матери?

— Например, что я не могла оставаться в Париже, потому что мне стыдно перед знакомыми.

— Будь спокойна, она тут же примчится сюда.

— Попробуем уговорить пожить какое-то время в Сент-Трофиме. Мне же лучше остаться у тебя. Здесь воздух чище, чем на побережье.

У нее был готов ответ на все вопросы.

— Тебе хочется иметь ребенка?

— Очень. И чем раньше, тем лучше. Пока я молодая. — Она провела рукой по животу. — Ребенок уже здесь. Дело сделано, и мне больше не придется возвращаться к этому вопросу.

Я как-то не подумал об этом. В самом деле, ребенок уже существовал, хотя на первый взгляд ничего не было заметно. Тут я вспомнил, как тяжело переносила беременность Рената. И от других женщин я тоже наслышался немало жутких историй. Рената навсегда внушила мне отвращение к пополнению рода человеческого. Я больше не смотрел на Эстеллу сквозь розовые очки. Я видел дочь в разные моменты ее жизни: это была и малышка Жизель на смотровой площадке собора Парижской Богоматери вместе со своей красноперой птичкой; и жеманная девчонка в платьице, застегнутом на множество пуговок; и взрослая Изабель — королева пляжа с транзистором в руке; и влюбленная в отца девица, подарившая ему месяц счастья, и голая нимфа в зарослях кустарника; и вот теперь я видел перед собой готовившуюся стать матерью Эстеллу. Мне показалось, что на ее лице не осталось и следа от золотистого загара, а, напротив, оно приобрело сероватый оттенок. Неужели она безобразно растолстеет и ее живот будет далеко выдаваться вперед? И наступит день, когда она, без всякого стеснения, обнажит прилюдно набухшие груди, чтобы покормить своего младенца? Нет, это невозможно. Так могло быть только во времена моей молодости. Теперь женщины ведут себя по-другому. Я заметил, что при всей моей любви к детям, мне хотелось бы видеть их уже взрослыми. Пусть простят меня читатели, но мне так и не удалось увидеть хоть какую-то отдаленную связь между половым актом и весьма пагубными его последствиями. Все, что происходит после, выходит за рамки моего понимания. Лучше подальше гнать от себя подобные мысли.

Кроме того, своим скоропалительным решением Эстелла перевела меня из поколения отцов в поколение дедушек. Некоторые проблемы, еще недавно волновавшие меня, потеряли тут же свою актуальность. Кто был отцом Эстеллы? Я? Или кто-то другой? Мне уже было все равно. Возможно, ее ребенок будет похож на меня, но не это главное. Своим появлением на свет ребенок путает все мои карты. И если родится девочка, то у меня впереди еще есть достаточно времени, чтобы моя голова пошла кругом точно так же, как это случилось со мной из-за ее матери. Нет, я не оговорился: речь идет не о дочери, а о матери. И годам к шестидесяти у меня есть все шансы вновь увлечься несбыточной мечтой.

Я повернулся к Иви:

— А что по этому поводу думаешь ты?

— Думаю, что Эстелле хватило мужества принять правильное решение. Мы будем помогать ей.

Что такое она говорит? Кто это будет помогать ей? Я пристально посмотрел на Иви. Она тоже сильно изменилась. Передо мной была уже не беззаботная девчонка-мотылек. В ней чувствовалась уверенность человека, на помощь которого можно рассчитывать. И все же моя Иви не утратила обаяния юности. Она тоже внесла свою лепту в разрушение моих воздушных замков. Я ощущал себя путешественником, отплывшим на паруснике из Сент-Трофима на Таити, который после четырех месяцев плавания в открытом море при штормовой погоде обнаружил, что вместо райских берегов перед ним Сент-Рафаэль, хотя для него все могло закончиться и гораздо хуже. Мои мысли приняли совсем другой оборот. Мне уже хотелось познакомиться с матерью Маривонны. Какой должна быть женщина, делающая счастливым своего супруга? Вот и я наконец-то обрел свое счастье!

Иви и Эстелла сидели, обнявшись, на краю кровати. Казалось, что они уже качают на коленях младенца.

— Ладно, я пошел. Собирается дождь. Хочу немного пройтись под дождем.

Облачившись в старый дождевик я направился к лесной опушке.

Паломничество к святым для меня местам растянулось почти до следующей осени. Иви часто заходила ко мне еще до завтрака. Она держала за ручки корзинку-колыбель, где мирно посапывала Изабель. Иви опускала свою ношу и присаживалась рядом со мной. Затем она приподнимала тонкую муслиновую занавеску, чтобы открыть личико ребенка.

— Ты видел когда-нибудь такое прелестное дитя?

— Конечно нет.

— Она никогда не плачет. Скажи, а ее мать была такой же в ее возрасте?

— Откуда мне знать? Я пропустил ее детство.

Теперь уже зима. Иви слегка заскучала, потому что Изабель в это время года живет у бабушки в Сент-Трофиме. „Вот, посмотри, — сказала она, протягивая почтовую открытку, — весточка от Эстеллы“. Я взглянул на открытку, затем на марку. Боже мой! Афганистан! Всего несколько строк, состоящих из приветствий и поцелуев. Вот уже пять месяцев, как Эстелла колесит по свету с одним итальянским врачом.

— Как ты думаешь, он женится на ней? — спросила Иви.

Я пожал плечами.

А хочет ли этого Эстелла? Что она ждет от жизни? Мне не узнать никогда. Я всего лишь ее отец».

Примечания

1

Французский легион бойцов, создан в августе 1940 года для поддержки коллаборационистского правительства маршала Петена (здесь и далее прим. пер.).

2

С 6 по 12 сентября 1914 и с 15 июля по 4 августа 1918 года на реке Марна состоялось два сражения, спасших Париж от захвата немцами.

3

Французские африканские конные или танковые части.

4

Иисус Навин, преемник пророка Моисея, остановил солнце и луну в битве при Гаваоне, чтобы довести сражение до победы израильтян.

5

Ядовитый мак (лат.).

6

Игра, при которой игроки передают друг другу за спиной какой-нибудь предмет, а ведущий должен угадать, в чьих руках он сейчас находится.

7

Quidquid latet apparebit, nil inultum remanebit (лат.). — Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным (Евангелие от Марка 4:22; от Луки 8:17).

Content

ВЫДАВАТЬ ТОЛЬКО ПО РЕЦЕПТУ

I

II

ОТЕЙ

ИЗАБЕЛЬ

Часть первая

Часть вторая

Примечания