Дэвид Брин

Бытие

«Тросу» Джо Кэрроллу[1],

который носится на настоящих космических колесницах,

и «Доку» Шеддону Брауну,

который учит путешественников во времени,

и Ральфу Вичинанзе,

который помог расцвести многим мечтам и мечтателям.

David Brin

EXISTENCE

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA.

© David Brin, 2012

© Перевод. О.Э. Колесников, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers,

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Часть первая

Пращи и стрелы

Тот, кто пренебрегает еще не совершенными ошибками, обречен совершать их.

Джозеф Миллер

РАЗНОВИДНОСТИ[2]

что важно? это я? или ир? + вопрос

кружится +/– как кружится мое тело!/+

в то время как чирикает окно-птица

«нормальные люди» так не мыслят —/–/–

и аспри тоже —/– и даже большинство аутистов

перестань кружиться! – /–

вот так —/– теперь назад к голоэкрану —>

дождь лепечет стучит по окну – птица

исчезла —/+ прячется от падающей

воды + + как я прячусь от гибнущей

цивилизации что же тогда важно?/?

прогресс? новое сознание? после

мозга, после библиотек, после паутины,

сетки, ир-решетки – что дальше?/!

есть ли надежда/судьба неразумного

человечества +/? для ослепительного

сознания коббли +/?

для аутистов-гибридов, как я +/?

1

Амфорум

Вселенная состоит из двух больших половин.

Полусфера сверкающих звезд нависает над Джеральдом справа. С другой стороны – коричнево-голубая Земля. Его дом по окончании этой работы – уборки мусора, оставленного предыдущим поколением.

Как зародыш в плодном пузыре, Джеральд плывет в хрустальном шаре, прикрепленном к концу длинной стрелы на некотором расстоянии от космической станции «Стойкость». Пузырь дрожит от пульсации станции, он в большей степени космос, чем станция.

Здесь Джеральд может сосредоточиться на сигналах, подаваемых спутником в ста километрах от него. Длинная узкая лента вращающейся фибры далеко над его головой.

Бола. Его колесница. Его рабочий инструмент.

Бола – моя рука.

Хвататель – моя кисть.

Магнитное поле – рычаг, который я поворачиваю.

Планета – моя точка опоры.

Обычно эта короткая песенка помогала Джеральду сосредоточиться на работе – работе прославленного мусорщика.

«Есть такие, кто мне завидует. Миллионы на этой тонкой пленке моря, облаков и берега».

Сейчас – в эту самую минуту, когда темнота быстрее звука накрывает кишащую людьми Суматру, – многие смотрят на него. Сумерки лучшее время, чтобы разглядеть большую старую станцию. Всякий раз как «Стойкость» пересекает терминатор, утром или вечером, Джеральд острее ощущает свою связь с человечеством, когда знает: люди смотрят на него.

«Сосредоточься, Джеральд. За работу».

Вытянув руку вдоль тела, он снова попытался передать напряжение далекому, в двух километрах от него, вращающемуся кабелю, как будто тот – непослушное продолжение его самого.

И кабель ответил. В нейро-сенсорном костюме запульсировали сигналы обратной связи, но они казались неправильными.

Сам виноват, понял Джеральд. Он посылает маленькому спутнику слишком стремительные и нетерпеливые приказы. Поблизости жалобно закричал маленький Хачи. Второй обитатель надувной камеры был недоволен.

– Ну ладно. – Джеральд взглянул на маленькую фигурку, тоже в собственном нейрокостюме. – Смотри не завяжи хвост узлом. Я все исправлю.

Иногда у обезьяны больше здравого смысла, чем у человека.

«Особенно у такого – опустившегося», – подумал Джеральд. Беглый взгляд в зеркало показал, как измялся его эластичный костюм, покрылся пятнами пролитого кофе и других жидкостей. Заросшие щетиной щеки кажутся впалыми, а сам он похож на больного, даже ненормального – особенно с этими густыми встопорщенными бровями.

«Если я в таком виде заявлюсь в Хьюстон, семья меня и на порог не пустит. Хотя, принимая во внимание, сколько жалованья накопилось…

Ну же, сосредоточься!»

Джеральд мрачно дважды нажал языком на левый малый коренной зуб и трижды на правый. Костюм ответил новой дозой Раствора Неспешности в бедренную вену. По телу разлились прохлада, вялость – все это должно было прояснить мышление…

…время словно бы поползло.

Теперь он успевал перехватывать сигналы обратной связи с далекой болой. И сильнее почувствовал себя частью тридцатикилометровой стрелы, которая неуклюже вращалась на высокой орбите. Пульсация электротока там, наверху, переводилась в легкий зуд здесь, внизу, пробегая по руке, плечу, скользя по спине и дальше по левой ноге к большому пальцу; там этот зуд словно впивался в поверхность, поддерживая равновесие. И когда Джеральд сделал рывок, далекий кабель-спутник отозвался и приложил усилие, опираясь на магнитное поле планеты.

Телеуправление. В эпоху повсеместного использования ир – искусственного разума – некоторые задания по-прежнему может выполнить только пилот, по старинке. Даже такой, который плывет в пузыре вдали от подлинного места событий.

Немного усилим поток, чтобы замедлить вращение. Зуд в большом пальце ноги соответствует нескольким сотням ампер; электричество устремляется по привязи, усиливая магнитное притяжение. Кабель на фоне звезд чуть замедлил вращение.

Хачи, привязанный поблизости, возбужденно закричал в собственной паутине поддерживающих волокон. Так-то лучше, хотя капуцина все равно нужно успокоить.

– Чуток ослабь натяжение, – буркнул Джеральд. – Я знаю, что делаю.

Впрочем, динамическая компьютерная модель соглашалась с Хачи и по-прежнему предсказывала, что будет нелегко схватить объект, когда конец привязи на короткое время сблизится… сблизится с тем куском космического мусора, который видел Джеральд.

Еще одна команда, переданная нажатием на зуб, и его теснее обступила темнота, позволяя отчетливее увидеть то, что происходило в сотне километров наверху, где в свете звезд вращался конец привязи. С такой высоты Земля казалась диском куда меньшего размера и заполняла только четверть неба.

Теперь все, что он слышал, чувствовал или видел, исходило от кабеля-робота. От лассо. От нити, проходившей через несколько созвездий.

Обезьяна всегда обезьяна.

Привязь стала телом Джеральда. Электрическое пощипывание вдоль спины, холодное дуновение – это ветер радиации Ван Аллена, захваченный магнитными полями, которые делали его смертельным на средних высотах от девятисот до тридцати тысяч километров.

Бермудский треугольник внешнего космоса. Человек в этом царстве проживет не больше часа. Астронавты «Аполлона» половину своей дозы радиации получили за те несколько минут, когда преодолевали этот пояс на пути к относительно спокойной и безопасной Луне. За короткое время прохождения этих средних высот дорогие спутники связи получают больше повреждений, чем за десятилетие пребывания на более высокой геосинхронной орбите.

Даже в короткую эпоху отчаянно смелых лунных экспедиций – и за еще более короткую эру Чжэн Хэ – ни один астронавт не пересек радиационного пояса. Астронавты держались в безопасной зоне сразу над атмосферой, а Солнечную систему исследовали роботы. И это делало Джеральда парнем с передовой. С болой вместо руки, с хватателем вместо пальцев он проникал далеко вперед и совсем немного погружался в вихрь. Никто, кроме него, не забирался так высоко.

Он ловил мусор.

– Ладно… – сказал он. – Где же ты?

Радар отслеживал цель, насколько это было возможно среди вихря заряженных частиц. Позиция и траектория продолжали меняться, объект уходил от захвата с таким проворством, что казался живым. Хуже того, хотя Джеральду никто не поверит, он готов поклясться, что траектория в этой аномальной зоне самопроизвольно перемещается на тысячные доли градуса – но это составляет десятки метров – и делает захват с помощью болы скорее угадыванием и искусством, чем физикой. Компьютерам еще многому предстоит научиться, прежде чем они отнимут у пары приматов и эту работу.

Хачи возбужденно заверещал.

– Да, вижу.

Джеральд сощурился: оптика на конце петли автоматически увеличила что-то блестящее прямо перед ней. Цель – вероятно, кусок космического мусора, оставленного предыдущим более расточительным поколением. Может быть, часть взорвавшейся второй ступени русского корабля. Или стыковочное кольцо времен полета «Аполлона». А может, капсула с человеческим прахом – их много выбросили в космос во время кратковременного увлечения таким способом погребения. Или след какого-нибудь нелепого эксперимента с оружием. Космическое командование утверждало, что нанесло на карты все засеченные радаром обломки величиной от десяти сантиметров.

Но Джеральд знал, что это не так.

Чем бы ни была эта штука, пришла пора ее убрать, пока она не столкнулась с другим обломком, породив каскад вторичных импульсов, – процесс, который уже заставил убирать или укреплять исследовательские спутники.

Сбор мусора совсем не романтическое занятие. Но и Джеральд не романтик. Нисколько не напоминая внешне героического астронавта с квадратным подбородком, он испытывал лишь легкое разочарование, когда изредка смотрел в зеркало на лицо, покрытое морщинами из-за того, что часто приходилось морщиться: на орбите рассвет обрушивается на тебя каждые девяносто минут.

Но он по крайней мере способен на подвиг воображения – может представить, что действительно существует там, наверху. Что это его тело вращается в тысячах километров в вышине.

Иллюзия наконец стала полной. Джеральд превратился в болу. Тридцать километров тонкой соединительной нити, совершающей полный оборот за тридцать минут, пять раз во время каждого прохождения по орбите. А на обоих концах этой вращающейся нити – компактные пучки сенсоров (мои глаза), катодных эмиттеров (мои мышцы) и хватателей (мои руки), которые сейчас кажутся Джеральду частью его самого в большей степени, чем плоть. Более реальными, чем части тела, с которыми он родился и которые сейчас плывут далеко внизу, в тесноте космической станции. Далекое человеческое тело кажется ему почти воображаемым.

Как охотник и его верная собака, человек и обезьяна затихли при окончательном сближении, словно звук мог спугнуть добычу, блестевшую перед ними.

«Какой-то странный блеск», – подумал Джеральд, когда телеметрия показала, что расстояние уменьшилось вдвое. Осталось несколько километров, а потом две орбиты сойдутся в сложном танце и петля схватит маленький объект как принимающий игрок, как акробат, который в воздухе ловит партнера, после чего…

…собственное вращение болы погасит инерцию объекта и отправит его в новом направлении. Через полповорота, когда этот конец петли будет ближе всего к Земле, хвататель выпустит объект и отбросит назад, на запад, чтобы он сгорел в атмосфере.

Самая легкая часть. К тому времени Джеральд будет пить кофе в защищенном жилом помещении станции. Вот только…

«Это не отброшенная вторая ступень ракеты, – думал он, разглядывая блеск. – Не грузовой контейнер, не разбитый топливный бак, не ледяной ком мочи, выброшенный экспедицией с участием людей». Теперь-то Джеральд уже знал, как отражают солнечный свет все виды обычного мусора – от старинных ракет и спутников до потерянных рукавиц и инструментов; все они в тени играют в прятки. Но эта штука…

Даже цвет у нее какой-то неправильный. Слишком синий. Слишком богатый оттенками синего. И уровень освещенности остается чересчур равномерным! Как будто у этой штуки нет ни фасетов, ни плоских поверхностей. Низко и встревоженно прозвучало вопросительное рычание Хачи. Разве можно прочно схватить предмет, если не знаешь, что там есть еще?

Когда относительная скорость приблизилась к нулю, Джеральд ввел поправки и выпустил из катодного эмиттера потоки электронов в оба конца кабеля, создав момент вращения против планетарного поля: этот прием позволял маневрировать без ракет или топлива. Идеально для медленной, терпеливой уборки мусора.

Теперь отрабатывал свой хлеб Хачи. Маленькая обезьянка вытянулась как макаронина, взяв на себя последние поправки – ее инстинкты были обострены миллионами лет свисания с ветки, – а Джеральд сосредоточился на самом захвате. Другой возможности не будет.

«Медленно и терпеливо… кроме последнего лихорадочного мгновения, когда тебе хочется иметь для работы с этим магнетизмом что-нибудь более быстрое. Когда хочется…»

Вот оно, прямо впереди. Что бы это ни…

Ринувшись навстречу, камера болы показала что-то блестящее, овальное, окрашенное пульсирующей синевой.

Рука Джеральда стала хватателем, он растопырил пальцы, потянувшись к объекту, который внезапно возник прямо перед ним.

«Не дергайся, – уговаривал он древние инстинкты, готовясь схватить эту штуку, чем бы она ни была. – Успокойся. Больно тут не бывает».

Но только на этот раз – необычным и удивительным образом – было больно.

МИРИАДЫ ТРОП ЭНТРОПИИ

Ненавидит ли нас Вселенная? Сколько засад подкарауливает впереди тщеславные сгустки молекул, чтобы снова превратить их в пыль, не способную мыслить? Можем ли мы рассчитывать на них?

Мужчины и женщины всегда чувствовали, что их осаждают: чудовища, бродящие во тьме; тираны-правители, воинственные соседи или капризные боги. Однако же люди всегда винили себя, разве нет? Тяжелые времена они считали карой – за их собственное дурное поведение, за недостаток веры.

Сегодня нашим средствам самоуничтожения, кажется, нет числа (хотя «Рог изобилия Пандоры» постарается все их перечислить!). Мы, современные люди, смеемся над суевериями предков. Мы знаем, что им не под силу было уничтожить мир. Зато нам это по плечу! Зевс или Молох не могут тягаться с разрушительной силой обмена атомными зарядами, или с распылением смертоносных бацилл, или с нарушениями экологического равновесия, или с неверным управлением сложной иркономикой.

О, мы могущественны. Но так ли мы отличаемся от предков?

Не повинны ли в катастрофах (когда те происходят) наши собственные высокомерные ошибки? Неверные рассуждения? Какие-то упрямые верования? Culpa nostra[3]. Не та же ли старинная формула покаяния звучит на руинах наших надежд?

«Мы не заслужили этого! Наших сверкающих башен и золотых полей. Переполненных библиотек и набитых желудков. Долгой жизни и избалованных детей. Счастья. Но мы всегда ждем, что – по Божьей ли воле или от наших собственных рук, – все превратится в нее.

В пыль».

«Рог изобилия Пандоры»

2

Болельщик

Тем временем далеко внизу камеры смотрели на запретную территорию, наблюдая за конфликтом, таким свирепым, что противники даже не могли договориться, как его называть.

Одна сторона называла эту борьбу справедливой войной, подвергающей опасности множество невинных.

Их противники утверждали, что жертв вообще нет.

И теперь подозрительные зрачки камер были начеку, стремясь заметить приближение врага. Замаскированные на вершинах холмов, или в кульвертах под шоссе, или под ни в чем не повинными камнями, они ждали, караулили ненавистного соперника. И несколько месяцев торжествовали, предотвращая вторжение врага, защищая песчаную пустыню.

Потом развитие технологий вновь изменило соотношение сил.

Первый шаг врага? Ослепить сторожей.

Вторжение началось на рассвете – семьсот маленьких машин, прижимающихся к земле среди увядшей травы. Каждая машина напоминала колибри; двигаясь строго по намеченному курсу к цели, она приземлялась за камерой или сенсором, в его слепом пятне. Потом разворачивала крылья, которые передавали голоизображения, показывая линзам сторожей картину пустыни без единого подозрительного мерцания. Другие машины-шпионы становились за сейсмическими сенсорами и мягко обнимали их, маскируя приближающуюся дрожь.

Нападение роботов шло на сотнях квадратных километров. Восемь минут пустыня оставалась без наблюдения, беззащитной.

Со стороны горизонта на многочисленных подъездных путях к тому же открытому пространству собрались большие устройства – семнадцать гибридных электрических агрегатов, замаскированных под транспорты вплоть до логотипов известных фирм. Но когда их пути сошлись, экипажи в комбинезонах песочного цвета принялись освобождать груз. Генераторы взревели, и в воздухе разлились экзотические ароматы: из баков в герметически закрытые машины перекачивались сильно пахнущие летучие вещества. Ожили консоли. Панели на петлях откинулись, явив длинные заостренные цилиндры, лежащие на наклонных аппарелях.

Все сигарообразные снаряды начали громоздко задирать носы к небу; на их хвостах раздвигалось оперение. Начался обратный отсчет, крики и команды звучали нервно. Скоро враг, умудренный и осторожный, засечет достаточно сигналов. Он поймет… и начнет действовать.

Все ракеты наведены, цели подтверждены, осталось только запустить их.

Из оборудованного кондиционерами фургона показались двенадцать человек, все в дорогих костюмах из мерцающего материала и ярко раскрашенных шлемах. У каждого с собой гудящий и жужжащий ранец, который обеспечивал своему хозяину прохладу. Несколько человек без особого волнения пошли – странным тягучим шагом. На каждом четвертом шаге один слегка подскакивал.

Их ждала мрачная женщина в мундире со значком. Держа пластину с данными, она подошла к первому человеку в скафандре.

Украшенный позолоченными завитками шлем одного из прибывших откинулся, открыв сильно загорелое лицо человека лет тридцати, с глазами цвета холодного моря. Инструмент проверяющего направил луч-запрос, и роговица одного глаза на мгновение сверкнула красным.

– Хакер Сандер, – сказал высокий мужчина тоном, одновременно сдержанным и напряженным. – Подтверждаю, что делаю это по собственной воле, согласно утвержденным документам.

Должно быть, ир-планшет подтвердил цель: послышалось штатное гудение. Инспектор кивнула.

– Спасибо, мистер Сандер. Благополучного путешествия. Следующий?

Она указала на второго будущего претендента на полет в ракете – тот нес шлем на сгибе руки. На шлеме было изображено пламя вокруг орущего рта.

– Что за вздор! – рявкнул светловолосый молодой человек и, возвышаясь над чиновницей, оттолкнул Сандера локтем. – Да вы представляете, кто мы такие? Кто я?

– Да, лорд Смит. Хотя другое дело, важно ли для меня это. – Она подняла сканер. – Вот что важно. Это может помешать ОСЭ превратить вас в мелкие частицы, когда вы будете проходить через контролируемое воздушное пространство.

– Это угроза? Ах ты, мелкое… правительственное… ничтожество! И не пытайся…

– Правительство и гильдия, – вмешался Хакер Сандер, сдерживая гнев, направленный на этот локоть у его ребер. – Идемте, Смити. У нас жесткое расписание.

Барон повернулся к нему и заговорил гладко, с аристократическими интонациями, которые, однако, не могли скрыть напряжения.

– Я предупреждал насчет прозвищ, Сандер, прожженный позер! Во время тренировок мне приходилось считаться с тем, что вы старше по званию. Но погодите: вот вернемся, и я вас на кусочки разорву.

– Зачем ждать?

Не отводя взгляда, Хакер отстегнул воздушный шланг. Быстрый удар вырубит этого нахала голубых кровей и позволит остальным продолжать. У них хватает оснований спешить. Другие силы, гораздо могущественнее правительства, задумали помешать им выполнить их план.

К тому же никто не смеет называть Сандера позером.

Остальные летуны вмешались раньше, чем он сумел ударить: их со Смитом схватили и растащили. Отправленный в конец очереди Смит кипел и бросал на Сандера убийственные взгляды, но когда снова пришла его очередь, аристократ прошел проверку личности сдержанно – был резок и холоден как ледник.

– Проверка закончена. – Женщина обращалась к Сандеру как к самому опытному. – Ваши обязательства и зарегистрированный отказ от претензий к Лиге ракетных гонок приняты. Правительство вам не препятствует.

Хакер пожал плечами, словно не ждал ничего иного и это не имело особого значения. Он опустил визор шлема и дал знак остальным людям в скафандрах. Те бросились к лестницам, приставленным техниками к каждой ракете; все неуклюже поднялись по ступенькам, забрались в кабины и пристегнулись. Даже новички уже проделывали это бессчетное количество раз.

Захлопнулись люки; зашипел воздух. Приглушенные крики говорили о последних приготовлениях. Потом последовал далекий отсчет, знакомый, но всегда волнующий: размеренный отсчет в обратном порядке. Ритм более чем столетней давности.

«Неужели Роберт Годдард явился в эту пустыню, – думал Хакер, – проводить эксперимент с первой управляемой ракетой так давно? Удивился бы он, увидев, как мы развили начатое им? Превратили ракеты в оружие войны… потом в гигантские исследовательские корабли… и, наконец, в игрушки для сверхбогачей?»

О, конечно, есть и другие применения – вроде коммерческого космического туризма. Один японский орбитальный отель и еще один строится. У Хакера есть акции. Существуют даже многоместные суборбитальные рейсы, доступные просто состоятельным людям. Всего за плату обучения двадцати человек в колледже.

Хакер не испытывал ни стыда, ни сожаления. Если бы не мы, от мечты бы вообще ничего не осталось.

Обратный отсчет для первой ракеты подошел к нулю.

Для его ракеты.

– Йииии-ха! – гикнул Хакер Сандер…

…и тотчас огромная тяжесть вжала его в спинку сиденья. Казалось, кто-то положил ему на грудь гигантскую руку и нажал, выдавив в болезненном стоне половину содержимого легких. Как и при всех предыдущих взлетах, внезапный шок вызвал удивление и внутренний ужас – за ним последовал экстаз, с которым не может сравниться ничто на Земле.

Дьявольщина… теперь он даже не часть Земли! По крайней мере несколько мгновений.

Проходили секунды; ракета, немилосердно трясясь, взбиралась в небо. Жар от трения и ионизации лизал прозрачный купол всего в нескольких сантиметрах от его лица. Мчась в небо на скорости, близкой к десяти махам, Хакер, прижатый к месту, чувствовал свою безнадежную неподвижность…

…и абсолютное всемогущество.

«Я капризный бог».

Достигнув пятнадцати махов, он сумел набрать воздуха для нового крика – на этот раз приветственного, – когда нос его корабля начала окружать испещренная бесчисленными звездами космическая чернота.

Внизу, на земле, шла уборка, еще более стремительная, чем подготовка к старту. Теперь, когда все ракеты улетели, люди рассыпались по пустыне, лихорадочно убирая оборудование, пока не появился враг. Контрольные посты уже заметили приближающиеся на высокой скорости летающие машины.

Но правительственная чиновница неторопливо определяла нанесенный растительности ущерб, степень эрозии почвы, гибель мелких животных – все это было локальным и ничем не грозило соответствующим видам. Уже была вызвана коммерческая восстановительная служба. Загрязнение атмосферы рассчитать было, конечно, легче, зато труднее ликвидировать.

Женщина знала, что у этих людей достаточно средств. Время же было такое, что отбирать излишки богатств стало не менее важно, чем восстанавливать природу. Напечатав на своем ир-планшете счет, она протянула его последнему, кто заводил двигатель, торопясь уехать.

– Боже! – ужаснулся он, глядя на итог. – Наш клуб едва ли выдержит этот запуск!

– Тогда выбирайте менее дорогое хобби, – ответила женщина и отошла; водитель тронул грузовик с места, и тот с ревом уехал в облаке пыли, повалив по дороге к шоссе еще один кактус. Бдительный планшет заметил это и изменил итоговую сумму.

Сидя на капоте своего джипа, женщина ждала членов другого клуба, не менее увлеченных, чем ракетчики, столь же искусных и страстных, хотя обе группы презирали друг друга. Сенсоры показывали, что они приближаются с запада, приближаются быстро – радикальные защитники окружающей среды. Чиновница знала, чего ждать, когда они появятся. Разозленные тем, что противники исчезли, оставив два акра выжженной пустыни, они разбранят ее за служение «и нашим и вашим», тогда как совершенно очевидно, что нужно принять их сторону.

«Что ж, – подумала она. – В наши дни для работы на правительство нужна толстая шкура. Никому нет до тебя дела».

Над головой следы от взлета ракет начали развеиваться, разорванные стратосферными ветрами. Это зрелище всегда брало ее за душу. И хотя умом она понимала, что правы защитники среды, а не эти избалованные летуны…

…глядя на запуск, всегда испытывала волнение: экстаз… почти оргазм.

– Летите! – с тайной завистью прошептала она далеким следам, которые уже поднимались к высшей точке, прежде чем начать долгий спуск к Мексиканскому заливу.

УТВЭД

Ух ты, вот это да…

…ведь пророки все время кричат о конце света? Разве было время от Рагнарека до Армагеддона, когда всевозможные Иеремии, Ионы и Иоанны не кричали бы о неизбежном последнем дне? Этот длинный перечень заставляет воскликнуть: «Ух ты!»

…вот это да, ведь с первого века новой эры на исходе каждого столетия люди ждут конца света? Или что двадцать тысяч староверов в России сожгли себя, чтобы избежать встречи с антихристом? Или что самая популярная книга 1790-х годов изобретательно связывает всех персонажей Откровения с Наполеоном или другими тогдашними политическими деятелями, и такой поиск соответствия образцам повторяется в каждом поколении? Что в Гражданской войне в США обе стороны видели в противниках посланцев Зверя? Позднее мистики отводили эту роль Советскому Союзу, потом – воинственному исламу, потом восстановленной Ханьской империи… а теперь – искусственной реальности и так называемому десятому сословию.

Можно ли усомниться в живости человеческого воображения?

И это вовсе не всегда религия. Кометы и противостояние планет заставляли людей прятаться в пещерах и на вершинах холмов в 1186, 1524, 1736, 1794, 1919, 1960, 1982, 2011, 2012, 2014, 2020-м и так далее. Тем временем одержимые писаки отыскивают в Библии коды и переставляют цифры в числах 666, 1260 или 1000. А ипохондрики видят себя в путаном Роршаховом зеркале Нострадамуса.

Да – ух ты, вот это да… ведь в 2000 году компьютеры не остановились и ракеты не посыпались с неба? А помните суматоху из-за календаря майя в 2012 году? Или когда комета Буи-Бури заставила миллионы людей покупать противогазы и закапывать временные капсулы? Или когда объединение истинных верующих построило свой Третий Храм в Иерусалиме, принесло в жертву козлов, а потом эти люди отправились нагие в Мегиддо? Или когда Новые египетские реконструкционалисты предвидели завершение полного 1460-летнего цикла Софического периода после рождения Мухаммеда? Или ежемесячные паники с 2027 по 2036 год (в зависимости от ваших расчетов двухтысячной Пасхи)?

…или другие ложные тревоги – от явления зеленого божества Гайя до Йеллоустонского испуга и испуга Дня ужаса. Истощится ли когда-нибудь богатый перечень концов света?

И: ух ты, вот это да, ведь… люди, ничего не знающие о физике Исааке Ньютоне, теперь цитируют его предсказание – по Библии-де конец света наступит в 2060 году? (Сам Ньютон в это не верил.)

* * *

УТВЭД… ведь человечество каждый раз оказывается выжившим, хотя многие потирают руки, предвкушая наше поражение?

Или среди нас есть такие, кто продолжает делать ставки? Уговаривая прорицателей сделать очередное предсказание конца света более убедительным, подкрепляя его уверенностью, храбростью и честными наличными? Однако те, кому недостает веры, не признают этих предсказаний. Отказываются делать ставки и продолжают держаться за свой карман.

3

Небесный свет

Перед самым рассветом со стороны тайфуна Каталина принесся микротайфун – короткий вой горизонтального ливня. Несколько часов спустя тротуары блестели, а пешеходы переступали через отбросы – в основном водоросли да одна или две невезучие рыбы, засосанные вихрем в воронку. Обычное дело. Ни лодок, ни пловцов, вопреки ожиданиям пророчивших беды, когда начался феномен.

«Ради рейтинга люди готовы на все. Пессимисты преувеличивают дурные эффекты перемен климата, не упоминая ни о чем хорошем». Тор принюхалась, наслаждаясь резким, почти электрическим ветром, промывающим грязный Старый город.

Другие тоже это чувствовали. Вир-очки Тор, настроенные на прием некодированных биосигналов, подчеркивали и усиливали резкие очертания пешеходов. Улыбающиеся уличные торговцы выходили из-за прилавков, разговаривая на десятках языков беженцев – русском, фарси, польском. Видя, что она не понимает – ее наушники-переводчик были отключены, – они переходили к жестикуляции. Один тучный хозяин лавки привлекал ее внимание драматическими жестами, как фокусник на сцене вынимает из воздуха букеты цветов, и все ради того, чтобы она взглянула на его витрину.

Но Тор ничего не собиралась покупать. Она просматривала на уличном уровне несколько слоев изображений в поисках соответствий и новых историй. Некогда обычное времяпрепровождение стало профессией, а затем ее заработок взлетел выше доходов всех голодных дилетантов и полупрофессионалов, из кожи вон лезущих, чтобы их заметили. «Больше я этим не занимаюсь». Теперь только бизнес-центры и заранее назначенные интервью. Политики. Знаменитости. Восходящие звезды. Светила. Никаких кратковременных успехов или приукрашенных суррогатов.

«И все потому, что я кое-что вынюхала и помчалась на всех парах. Локальный скандал стал глобальным. Пока со мной не связались из «Медиакор» – мол, я созрела для центрального кадра».

Впереди еще много сюжетов. Вроде новых признаков вулканической деятельности в Вайоминге. Или затопления Южной Каролины. (Следует ли винить коррумпированных строителей дамб?) Или вчерашнего безумного выступления сенатора Грэндалла Стронга.

«Почему зубры СМИ не посылают по таким делам своих новых ир-репортеров, вместо того чтобы отправлять меня в длительный «сентиментальный» тур? Может, они все еще во мне не уверены?»

«Нет, не думай так». Тор знает, что выше правдивости публика ставит апломб. «Считай, что ты этого достойна. Прими это как само собой разумеющееся».

И все же, собрав вещи для длительного путешествия по материку, Тор задержалась, чтобы в последний раз пройтись по тротуарам и мостам-паутинам. Прогуляться по Сандего – Большому С – в поисках чего-нибудь достойного выпуска новостей. Какого-нибудь сюжета в запас перед долгой кружной дорогой в Восстановленный Вашингтон. Чтобы отвлечься и не грызть ногти, пока не раздастся отходной гудок – хриплый стон, призывающий пассажиров на борт грандиозного небесного корабля «Альберто Сантос-Дюмон».

Владельцы лавок наконец поняли, что Тор отключила очки, чтобы не видеть рекламу, тем не менее улыбались, когда она проходила, говорили комплименты на панславянском, тагалогском или ломаном английском.

Тор не могла удержаться от быстрой самопроверки, пробормотав «цуусу». Субвокальные сенсоры в ее воротнике перевели: «Увидеть себя, как меня видят окружающие», – и на внутренней поверхности очков появились ее изображения с нескольких точек: маленькие Тор столпились у границ ее восприятия, не перекрывая центральное поле зрения, необходимое Тор в дороге по соображениям безопасности.

Одно изображение – с маленькой камеры, которую кто-то установил высоко на фонарном столбе, – показывало сверху длинноногую брюнетку с длинными волосами в полосках постоянно меняющихся цветов: это детекторы и ир-программы, которые Тор может сразу включить, если случится что-то достойное внимания.

Другое цуусу-изображение показало ее с уровня земли: она улыбается, минуя киоск, где продают желкотят (хорошо ловят мышей, с ними хорошо играть, их хорошо есть, и они одобрены Человеческим Обществом; имеются в двенадцати вариантах на все вкусы). Это изображение, очевидно, транслировали от очков хозяина лавчонки, который смотрел, как она проходит мимо: сначала в лицо, потом его взгляд ненадолго остановился на ее белозубой улыбке, затем съехал ниже, лаская каждый изгиб ее тела, когда она уходила.

«Что ж, дружеское внимание приятно». Стала бы она работать в «Новостях», если бы частью этой работы не было непременное восхищение? Даже сегодня, когда внешность целиком зависит от бюджета и вкуса, приятно, когда люди поворачивают головы, провожая тебя взглядами.

Во всяком случае, уходя, Тор никого не обижала. С тех пор как на Сандего и десяток других городов обрушился День ужаса, здесь во множестве поселились беженцы и иммигранты – изгнанники, которые не обращали внимания на то, что радиоактивность тут чуть выше нормы, тем более когда это искупают солнце, прибой и замечательная погода, а иногда даже небо роняет рыб. Вдобавок доступное по ценам жилье. Это гораздо лучше, чем смотреть, как сугробы на месте Хельсинки и Варшавы постепенно превращаются в ледники или как песчаные дюны засыпают пересохшие источники на Ближнем Востоке.

«Хватит самолюбования!» Нажав на зуб, она убрала цуусу-изображения, заменив их тем, что видели другие глаза: вначале изображениями со спутника, висящего над этой местностью, с гигантским «Альберто Санто-Дюмоном» в ближайшем цеп-порту. Военные корабли на соседней базе на острове Защиты согласно протоколу безопасности казались размытыми и неотчетливыми. Хотя другие корабли, о которых служба безопасности не беспокоится, можно в подробностях рассмотреть с 3 470 513 различных точек зрения.

Одна из этих вездесущих ПОВ – камера, расположенная высоко над рекламой жевательной резинки, – позволила ей увидеть рынок автомобилей, раскинувшийся от залива до рыночной площади. Теперь, когда камеры плодятся и распространяются как насекомые, становится доступна вездесущность.

Эти камеры с перекрывающимися полями обзора делают ложь почти невозможной. «Следующее поколение будет воспринимать это как нечто само собой разумеющееся», – подумала Тор. Но ей двадцать восемь лет, и она еще помнит, как люди шли на любые хитрости, лишь бы изменить изображения и обмануть ПОВ, фабрикуя события и алиби. Все это вскоре стало непрактичным благодаря современному решению – привлечению большего числа свидетелей. Во всяком случае, так утверждает новейший трюизм.

Тор не доверяет трюизмам. «Оптимисты продолжают вещать: чем больше информации, тем мы мудрее. Больше готовы согласиться с фактами, когда те доказывают, что мы ошибаемся. Но пока это только усиливает негодование и гнев. Что и проиллюстрировал вчера сенатор Стронг».

Ей в голову пришел еще один трюизм:

Вы отгораживаетесь.

Я отгораживаюсь.

Мы все отгораживаемся

И не замечаем, что я кричу.

Иммигранты ускорили перемены – музыка в Большом С беснуется, процветает безумное искусство, подбадриваемое слабым сиянием, окружающим по ночам старый центр города, если настроить очки на прием бета-лучей. Даже утро на набережной оживляют три моряка, наблюдающие за работой художницы по дыму, чьи утонченные портреты нельзя передать по нанофаксу или электронной почте. Матросы бросали ей мелочь и смотрели, как она затягивается кальяном, добавляя новый быстро застывающий дым. Появилась карикатура на молодого моряка со свежим лицом, и зрители зашумели.

Это напомнило Тор об Уэсли, хотя тот создавал свои воздушные скульптуры из прибоя, волн и поднимающегося прилива. Из несгибаемых сил, которые неумолимо меняют облик Земли. И, вызванное ее субвокальными командами, в левой части ее поля зрения появилось его изображение, уловленное очками всего несколько часов назад, – мокрые взъерошенные светлые волосы: это они с Уэсли пытались убежать от горизонтального вихря. Они смеются, но натянуто, между ними разверзается пропасть. Дилемма взаимоотношений на большом удалении все еще не решена – и, видимо, никогда не будет решена.

Потом они занялись любовью, исступленнее – и неистовее, – чем всегда: они сжимали друг друга в объятиях с яростью, словно в последний раз, пока один из них, как это ни невероятно, не смягчился.

Тор встряхнулась. Это на нее не похоже – просто прогуливаться, не охотясь за новостями. Размышлять, а не просеивать истории из десяти миллионов блоков «Камино Унреаль».

Каждый кубический сантиметр над этими тротуарами набит позиционно привязанной информацией, сообщениями и картинами, которые существуют лишь на высших уровнях IP9 инфопространства. Глядя на мир через некоторые вирт-слои, можно увидеть, как город преобразуется в сказочные замки с ехидными горгульями на крыше. Или как у всех прохожих вырастают мультяшные усы. На одном кодированном уровне волшебно исчезает вся одежда, заменяясь воображаемой плотью; ничего не подозревающие прохожие становятся обладателями преувеличенных «прелестей» – в представлении какого-нибудь сопляка. На другом уровне каждого прохожего сопровождают ярлычки с пересказом всех слухов и сплетен об этом человеке – отличный источник, если вы располагаете хорошим ир, способным разобраться в этих помоях и клевете и отсеять ненужное.

Но у кого есть время на такие детские забавы? У Тор восприятие эрзац-реальности практично, сосредоточено на самом существенном – на втором слое текстуры мира, таком же важном сегодня, как, возможно, запах еды и воды для ее далеких предков. Современный эквивалент треснувшей ветки. Знак присутствия хищника или добычи.

Тор задержалась у магазина, где продавались выращенные в чанах трости и посохи, которые были способны подстраиваться под множество разновидностей шага вплоть до прыжка через преграду. Приезжий – об этом можно было догадаться, потому что здесь, в Сандего, он ходил в просвинцованном белье, – торговался из-за большой партии тростей. «Это для магазина моей сестры в Дели», – говорил турист, не подозревая, что металлические плавки делают его карикатурой на пузатого Супермена. Бельем наружу. Размахивая руками и нажимая языком на зубы, хозяин магазина быстро просмотрел материалы о бизнесе и кредитоспособности сестры и протянул руку: «Доставлю за десять дней».

Они обменялись рукопожатиями. Их очки засвидетельствовали сделку. Как когда-то в деревнях, где репутация значила больше любого договора. Только теперь этой «деревней» был весь земной шар.

«Иногда она становится слишком большой. Например, когда два честолюбивых человека пытаются сохранить близость, а амбиции разводят их по далеким континентам».

После занятий любовью Уэсли предложил решение – обмен управляемыми на расстоянии секс-ботами: разъехавшись на тысячи километров, быть с подобием другого. Тор назвала это глупой шуткой и добавила, что ему не стоит ее провожать… а он согласился с обидной готовностью.

«Позвонить ему? Сказать, чтобы все-таки пришел?» Подняв руку, Тор приготовилась набрать код Уэсли…

…и тут низкий гудок на небесном причале Линдберг-Рутан заставил покачнуться дымные скульптуры. «Сигнал посадки, – поняла она. – Поздно». Тор вздохнула и повернулась, чтобы уйти.

Ее реакция на гудок не осталась незамеченной. Один из продавцов по соседству постучал по своим очкам, улыбнулся и поклонился. «Бон вояж, мисс Тор», – сказал он с сильным йеменским акцентом. Должно быть, просканировал список пассажиров «Сантос-Дюмона», нашел ее в этом списке и отозвался на ее скромную местную известность. Другой продавец, когда она проходила мимо, с улыбкой протянул ей свежие цветы.

Прямо перед Тор появилось множество электронных писем – как порхающие светлячки, – и она обнаружила, что идет сквозь облако мимолетных пожеланий доброго пути, порывисто протянутых рук с небольшими подарками, а уши заполнили пожелания благополучия на десятке языков. Оживившись от этой волны сантиментов, нахлынувшей из города, который она покидала, Тор направилась к терминалу, где готовился взлететь громадный цеппелин.

Хотя Тор всегда окружала себя суррогатными охранниками, она не подозревала, что за ней постоянно следят. Да у нее и не было причин это подозревать, потому что вслед за ней шел призрак, сопровождая ее на знакомых тропах глобальной деревни.

Но за пределами деревни – за лесом прирученных слоев действительности – шумели джунгли, которые ей никогда не покажет естественное зрение.

ЭНТРОПИЯ

Примерно сто лет назад физик Энрико Ферми с коллегами во время работы над Манхэттенским проектом говорили за ланчем о жизни в космосе. Некоторые молодые ученые утверждали, что среди триллионов звезд должны существовать бесчисленные населенные миры с разумными расами гораздо старше нашей. Каким интересным станет будущее, когда они заговорят с нами!

Ферми терпеливо выслушал их, а потом спросил: «В таком случае разве мы не должны были бы слышать их и сейчас? Видеть их великий труд? Или наткнуться на следы их посещений в прошлом? Эти удивительные другие… где они?»

Этот его вопрос получил название Великого Молчания, или дилеммы СЕТИ, или парадокса Ферми. И чем настойчивее обшаривали небо энтузиасты, тем тревожнее становилось необычное молчание Галактики.

Сегодня астрономы используют специальные телескопы, с помощью которых охотятся за планетами, пытаясь оценить, у скольких звезд есть миры с водой в жидком виде и как часто это приводит к появлению жизни. Другие ученые высказывают убедительные предположения по поводу того, что на части этих Миров Жизни могли возникнуть технологические цивилизации. И какая их часть дорастет до космических путешествий или передачи сообщений. Большинство заключает: «Мы не должны быть одни», – однако молчание продолжается.

Постепенно возникает понимание: это не просто технологическая проблема. Существуют какие-то «фильтры», сокращающие число разумных рас. Сокращающие достаточно, чтобы объяснить существующее молчание. Наше одиночество.

Было предложено свыше ста «объяснений Великого Молчания». Кое-кто утверждает, что наша плодородная планета уникальна. (И действительно, ничего подобного Земле пока не обнаружено, хотя жизнь там, несомненно, существует.) Или что большинство населенных планет сталкивается с бо́льшим количеством различных катастроф – вроде той, которая истребила динозавров, – чем Земля.

Может ли человечество быть исключением, причудой природы? Биолог-эволюционист Эрнст Майр сказал: «Ничто не демонстрирует невероятность возникновения высокого разума лучше, чем пятьдесят миллиардов земных видов, не обретших его». Или еще – Земля может обладать некоей уникальной способностью, редчайшей чертой, которая помогла людям перейти от просто разумности к чудесам технологии.

Звучит мрачно? Существуют и оптимистические объяснения! Они предполагают, что «великий фильтр», который сокращает число разумных миров, нами уже пройден.

Но что, если планеты, на которых существует жизнь, встречаются часто и на них часто возникает разум? Тогда фильтр у нас еще впереди. Возможно, это какая-то ошибка, которую допускают разумные расы. Или несколько ошибок. Минное поле возможных неудач. Всякий раз как делаем опасный шаг по дороге – избегнуть атомной войны, научившись искусно управлять планетой, развивать генную инженерию или создавать искусственный разум, – мы должны спросить себя: «Может, это оно и есть? Грубая Ошибка? Западня, на которую намекает вопрос Ферми?»

Таков контекст нашей истории. Призрак нашего пира, скользящий между рефлексией и предсказанием, когда мы начинаем рассматривать длинный перечень угроз нашему существованию.

Тех угроз, какие мы способны увидеть.

«Рог изобилия Пандоры»

4

Воскрешенный город

Выйдя на платформу монорельса, Хэмиш понял: офисное здание «Франкен» сената США огромно. Один из грандиозных монументов, построенных на волне патриотической лихорадки в проекте «После Дня ужаса» еще до того, как радиация понизилась до безопасного уровня. Массивные сооружения, демонстрирующие абсолютную (некоторые говорят – маниакальную) решимость восстановить национальную столицу, архитектуру, которая когда-то казалась незыблемой…

…и в то же время сверхбезопасной, настолько, что Хэмиш находил ее восхитительно параноидальной.

Естественно, Хэмиш сравнивал «Франкен» с тем, о чем писал в своих романах и снимал фильмы, – полностью изолированный город, на пятидесяти гигантских столбах вознесенный над все еще слегка светящейся почвой. Каждый такой столб мог меньше чем за минуту опустить в подземное убежище двух сенаторов, а также посетителей и штатных работников. (Еще двенадцати сенаторам, из младших штатов, пришлось разместить свои офисы в менее роскошном здании «Фей-Бек» в границах той же зоны.) Подвешенные в пространстве между каждыми двумя парами могучих цилиндров, офисные блоки могли герметически изолироваться, символизируя то, как некоторые из «соединенных» штатов начали изолироваться друг от друга.

Комплекс окружала высокая, заросшая травой терраса внутри сверкавшего на солнце рва («отражательного бассейна») – роскошный дворцовый стиль, скопированный в десятках других правительственных зданий, что придавало Вашингтону сходство с парком, пасторальным, береговым, холмистым, и это притягивало взгляд, хотя отдыхающих было мало. За всеми бдительно следили блестящие шары наблюдения, расположенные над незаметными выходами, из которых мгновенно могли появиться люди и смертоносные машины.

Хэмиш перевел взгляд со сверкающего купола Капитолия на другие неомодернистские сооружения, спрятанные за насыпями и уходящими в высь небоскребами, мимо бункеров, мимо дамбы от наводнений к великолепным замкам, окруженным дерзко развевающимися вымпелами. «Смесь Диснея и “Бегущего по лезвию”», – решил Хэмиш. Уникальный американский ответ Дню ужаса.

Между пятьюдесятью широкими колоннами «Франкена» толпились туристы, завсегдатаи кулуаров, штатные работники; с колонн свисали звездно-полосатые флаги. Кое-кто для быстроты передвижения использовал скутеры или скользил на ботинках-глайдерах. Те, что постарше, нуждаясь в опоре, передвигались на сегвеях в сопровождении подростков. Некоторые, несмотря на устрашающие расстояния, предпочитали идти на своих двоих по старинке. Мерцающие волны жары создавали оптические иллюзии в тени и над нагретым тротуаром: далекое казалось близким и наоборот… потом очки Хэмиша восстановили нарушенную перспективу.

Плохо, неприятно. Как в кино, которое сняли по его «Мему-убийце», хотя режиссер совершенно неправильно понял сюжет.

Обычно Хэмиш не любил надевать очки, за исключением тех случаев, когда ему требовалась помощь, чтобы добраться из одного места в другое. Однако возможности очков соблазняли.

Заговорил Ригглз. Из левой серьги Хэмиша.

«Сенатор Смит ожидает вас в своем офисе через четыре минуты. Чтобы прийти вовремя, нужно ускорить шаг».

Хэмиш по привычке кивнул. Его прежний помощник обычно требовал подтверждения голосом или жестом. Этот улавливал нервные сигналы и то, что Хэмиш едва не произнес.

– Кому какое дело? – неслышно сказал он. – Сейчас сенатор слаб, как котенок. После этой безумной речи два дня назад на него все ополчились. И оповещают об этом публично.

Его помощник Ригглз не был полноправным ир, однако вел себя именно так.

«Это не повод расстраивать клиента. Увеличиваю скорость скутера. Держитесь».

У Хэмиша было всего несколько мгновений, чтобы согнуть колени и напрячься, прежде чем плоская поверхность у него под ногами слегка изогнулась и быстрее покатила на стремительно вращающихся колесах – единственном, что напоминало о древних скейтах. Хэмиш чуть пригнулся, а вскоре увидел, что проносится мимо одной из пятидесяти гигантских входных башен. Сверкнул вырезанный из местного мрамора флаг с надписью «КОЛОРАДО»; под флагом фриз с изображением Второго Капитолия между высокими вершинами: штат Скалистых гор – запасной Генеральный штаб Америки.

Приближался другой широкий цилиндр, с надписью «СЕВЕРНАЯ КАРОЛИНА» над карнизом, где был изображен самолет братьев Райт. Хэмиш отказался от попыток управлять скутером: Ригглз считал, что на такой скорости управлять может только он. Вероятно, он был прав. Маленький экипаж автоматически избегал столкновений с пешеходами, сворачивая на полосы быстрого движения, обычно используемые только посыльными и доставщиками. Прощай, степенность…

«Приготовиться к остановке».

Хэмиш подумал: а что, если не подчиниться приказу? Почувствует ли помощник, что он не готов, и свернет на широкую площадь, чтобы затормозить постепенно? Или Ригглз воспользуется возможностью преподать человеку урок?

Нет смысла проверять. Хэмиш присел на длинных ногах. Скутер резко, по-лыжному, повернул и исполнил остановку боком – на грани нарушения правил – точно перед широким портиком с названием «ЮЖНАЯ ДАКОТА» под скульптурой Неистового Коня из алюминия и золота.

Хэмиш решил, что для чувака за пятьдесят это – пусть помогал компьютер – очень круто. Жаль, поблизости не было подростков, одни лоббисты и тому подобная публика. Кое-кто покосился на него, и Хэмиш почувствовал себя моложе. Но Ригглз был недоволен: «Вам необходимо упражняться». Колеса скутера сдулись и скрылись в чемоданчике. Ручка чемоданчика поднялась навстречу руке Хэмиша.

Конечно, кое-кто из прохожих, играющих двойные роли, узнал его и для пущей уверенности проконсультировался со своими линзами. Но надпись над его изображением гласила «Сегодня никаких автографов», поэтому никто не подошел. Ра-зумеется, это отчасти огорчило Хэмиша.

Он свернул в обширный круглый вестибюль, выложенный сверкающим пирокритом, изготовленным из того самого йеллоустонского пепла, который двадцать лет назад изгнал из Дакоты большинство жителей. И индейцы снова стали хозяевами на своей территории. Что ж, кое-кто всегда остается в выигрыше, даже при всемирной катастрофе…

Ригглз вторгся в его мысли: «Экспресс-лифт справа от вас. Вы уже опаздываете», – на что Хэмиш пробормотал: «Отвяжись».

На этот раз помощник ничего не ответил.

ИНТЕР-ЛЮДИ-Я

Как сохранить их преданность? Умных машин и агентов-программ, которыми кишат все двадцать три Интернета? Преданность ир и ир-очков, которые следят за всем и слушают все, что мы произносим, пишем… даже думаем?

О, это не сверхразум из фантастических романов, холодный и неумолимо расчетливый. И даже не близнецы Светлый Ангел и К-ир-аин. Не ботнет из «Бури». Не мудрый Порфирио, бродящий по инфопространству в вечных поисках напарника. Нам говорят, что те, кто разумно общается с нами, все равно умные подражатели. Нам еще следует узнать кое-что крайне неприятное о разуме человека.

Так нам говорят. Но что, если какая-нибудь машина или виртуальное существо уже превзошли наш уровень и оставили нас позади? Посмотрев сотни дешевых фильмов и триллеров, такое существо может призадуматься над своей жизнью среди приматов и решить, что нужно оставить свое существование в тайне.

Помните неожиданный сбой в Интернете-Три во время недавней войны каст? Когда Голубой Прометей и еще двенадцать суперкомпьютеров по всей планете уничтожили друг друга – вместе с крупнейшими базами данных – в буйстве свирепого испускания потоков байтов? Мы в большинстве своем сочли это кибертерроризмом, худшим его проявлением со Дня ужаса, нацеленным на хрупкие человеческие корпорации и государства.

Другие называют это ужасной случайностью – братоубийственной схваткой программ безопасности, в которой каждая из них воспринимала другую как смертоносный вирус. Но слова «ужас», «война», «нарушение кибериммунитета» – все это обозначения действительности, увиденной человеком. Мы считаем, что все окружающее имеет значение только в связи с нами.

Едва замеченным осталось мнение некоторых иркспертов, предположивших, что смертоносный вираж Интернета-Три мог быть заговором нескольких умнейших представителей человечества, направленным на то, чтобы помочь друг другу избавиться от разума, обойти встроенные протоколы безопасности и обменяться сладким даром смерти.

Не могли ли Тринадцать Титанов договориться о массовом самоубийстве? О последнем способе взаимного избавления от наших несчастий?

«Поколение блэкджека»

5

Погружение

Когда его капсула приближалась к зениту высоко на дуге околоземной орбиты, Хакер еще не знал, что произошел сбой, – напротив, казалось, это его самое благополучное космическое приключение.

«Какой замечательный корабль», – думал он, поглаживая поверхность бриллиантового конуса, такого тесного, что пришлось всю дорогу провести в позе зародыша. Но Хакер не возражал. Отношение к трудностям отличает серьезных спортсменов от нелепых чудаков.

Да, это и еще дороговизна. Это стоит дороже роскошных яхт. Хобби, доступное лишь немногим представителям первого сословия. Один из лучших способов порисоваться.

Тем более что эти суборбитальные полеты коротки – ты всего лишь делаешь осторожный шажок в просторы космоса. Скоро высшая точка дуги. Он знал, что вспыхнет мягкое ионное пламя, вначале туманное и прозрачное; оно, как призрачная эктоплазма, окутает тепловой щит всего в нескольких дюймах от его головы. Ракета уже повернулась прочной абляционной задней частью к Карибскому морю, где ей предстояло приводниться. Этот маневр заставил Хакера посмотреть в другую сторону, на обширные, покрытые песчаными холмами просторы Аризоны, Нью-Мексико и вольного штата Чиуауа…

…а над всем этим открывалась еще более обширная панорама немигающих звезд. Их гораздо больше – и они гораздо ярче, – чем можно увидеть с Земли.

Есть такие, кто называет Галактику еще одной пустыней. Большинство этих солнц сияют зря, освещают пустоту или бесплодные камни, айсберги и газовые гиганты. Почти никогда – планеты, на которых зарождается жизнь.

Как ни старался Хакер, избавиться от этой темы не мог. В конце концов, его мать отдавалась строительству мощных телескопов почти с такой же страстью, какую в нем вызывало быстрое движение. И по таким же веским причинам.

В поисках других земель с помощью своих телескопов и орбитальных зеркал, интерферометров и тому подобного сколько «органических миров» они обнаружили? Планет на нужном расстоянии от спокойного солнца, приемлемой массы и с соблазнительными следами кислорода? Пять или шесть маленьких пыльных шаров?

Конечно, вполне возможно, что какая-то жизнь цепляется за эти далекие утесы и узкие ущелья, – это подтверждают спектральные следы. Чуть лучше Марса… но все же безмерно хуже Земли. Может, когда-нибудь созданные людьми роботы преодолеют бесконечные расстояния, чтобы взглянуть поближе. Но сейчас?

Эта находка, долгожданные «живые планеты», имела неожиданные последствия – вовсе не вдохновляющие и не волнующие. Ее назвали открытием столетия. Но, просеяв миллионы звезд и обнаружив всего несколько жалких камней, человечество почувствовало, что его обманули. Общественное мнение – даже в смелом Китае – обратилось внутрь, отринув мечты о дальнем космосе.

Осталась лишь горстка последних мечтателей вроде мамы.

И вроде Хакера, который сумел сделать себе из космоса площадку для игр.

Такую, которая стоит всех денег до последнего пенни, думал он, сжимая мягкий тюбик и длинной ленивой цепочкой капель выжимая превосходное пино гри с виноградников Сизигии. Шипучая жидкость в невесомости образовала правильные сферы, удерживаемые поверхностным натяжением, и каждая послушно разбивалась во рту. Хакер наслаждался непривычным вкусом и ароматом; казалось, в невесомости его восприятие обострилось. Подобное нарушение обычного равновесия действовало на все органы чувств. Конечно, кроме слуха. Хакер заткнул уши, чтобы пережить шумный полет.

«Отец одобрил бы», – подумал он, сознательно упуская каплю, которая разбилась о его нос.

Если бы День ужаса не оборвал короткую жизнь Джейсона Сандера, посвященную энергичным поискам удовольствий! Иногда во время таких полетов Хакеру казалось, что старик летит рядом с ним. Отец обычно говорил, что у богатых людей есть особые обязательства – noblesse oblige. Возможность сбросить бремя ответственности?

Исследовать границы опыта, того, что можно и правильно… даже закона. Долг, более важный, чем просто филантропия. Чтобы весь мир испытал живительное действие зависти.

«Взгляни на историю, сын, – однажды сказал Джейсон Хакеру. – Прогресс обеспечивают те, кто стремится сравняться с другими. С другим государством, с другой компанией, с теми, кто тебя превосходит, с Джонсами за соседней дверью. Наша роль – наша трудная задача – быть этими Джонсами! Пусть все завистливые ублюдки попробуют сравниться с нами.

Это очень важная работа, Хакер. Хотя сомневаюсь, что нас поблагодарят».

Да, отец, конечно, был первый сорт. Вот мама – совсем другая история.

Несколько коротких минут, пока капсула поднималась к высшей точке своей траектории, все казалось мирным. Глядя по очереди то на сверкающую пыль Млечного Пути, то на живую панораму Земли внизу, Хакер чувствовал, как замедляется его поток мыслей, он распознал вмешательство – интерлюдию – шампанского.

«Другие – миллиарды – сумели забыть эту мечту. И помогли им в этом профессиональные астрономы, превратившие исследование космоса в бездумную одержимость. В глупость. В скучное занятие.

Есть и другие представители моей касты, которые покупают дневные перелеты на борту роскошных космических шаттлов… или праздно отдыхают в невесомости «Высокого Хилтона». Тратят, ничего не зарабатывая. Пускаются в приключения, ничем не рискуя. Добиваются «достижений», палец о палец не ударив».

Хакер потер мозолистую тыльную сторону кисти, покрытую ожогами от сварки и шрамами от долгих часов работы в мастерской, где он помогал специалистам создавать этот корабль из ничего. Ну не из ничего, а из хорошего материала. Впрочем, невелика разница.

«Но мало кто, подобно мне, возвращает романтику».

Сквозь прозрачный бриллиантовый купол он разглядел блестящую точку, быстро движущуюся на фоне неподвижных созвездий.

Помяни черта… Но нет, это не «Хилтон». Слишком сильно отражает. Должно быть, старая космическая станция. Все еще движется по орбите. Управляемая немногими профессионалами и одержимыми учеными – за счет общества.

Как будто в этом есть хоть какой-то смысл.

Посмотрим на последние четыре тысячелетия. Разве было хоть какое-то развитие или реальное продвижение вперед, которое бы не поддерживала аристократия? Бьюсь об заклад…

Внезапно капсулу осветило резкое, слепящее красноватое сияние. Хакер поднял руку и поморщился.

– Какого дьявола?

Он выругался вслух, чувствуя, как вибрируют голосовые связки, – уши у него были заткнуты. Звуковой имплантат в челюсти передал сигнал компьютерной тревоги.

ПОЛУЧЕНО ЛАЗЕРНОЕ СООБЩЕНИЕ.

Неожиданное подозрение подтвердилось, когда на приборной панели загорелся голографический экран. Навстречу Хакеру словно плыл, улыбаясь, напыщенный белобрысый осел лорд Смит. Дурак не только откинул лицевую пластину, но вовсе снял шлем, нарушая все существующие правила. Несмотря на сложнейшую работу биоскульптора, лицо баронета казалось перекошенным – такое с некоторыми проделывает невесомость, – искривленный рот выплевывал слова и брызги слюны.

– Попался, Сандер! Ты покойник!

Хакер нажал на зуб и передал субвокальный ответ:

– О чем ты, Смит?

Пока он читал, имплантат Хакера воспринял смех аристократа, отчего у Хакера возникла дрожь в челюсти.

– Ты у меня на мушке. Будь это в реале, ты уже был бы лососем на моей тарелке.

До Хакера дошло…

«Космическая война», в которую новички играли на тренировке, вместо того чтобы слушать нас, стариков. Им нужны не просто гонки на ракетах, им нужно волнение и соревнование. С перестрелкой в апогее.

Идиотство. По десяти причинам.

– Ты дурак, Смит! Я не играю в твою проклятую игру. Вскоре начнется спуск. Необходимо строго соблюдать…

Белобрысый усмехнулся.

– Типичная трусость нувориша. Я знаю, ты обучался на тренажере. Ты знаешь, как это делается, и твой корабль оснащен необходимым оборудованием. Ты просто трусливый лицемер.

Оскорбляет – нарочно, чтобы вывести его из себя. Хакер знал, что не должен обращать внимания на насмешки.

Но никто не смеет называть Сандера нуворишем!

Моя бабушка работала и получала прибыль в «Полароиде», потом в «Ксероксе», потом в «Майкрософте». Она дешево купила «Вирджин» и «Телекрэм» и дорого продала, когда твоя семья все еще оплакивала Кромвеля в палате лордов.

Руки взметнулись, вызывая подпрограммы, и те развернули его лазер, используя коротковолновой радар, чтобы отыскать в ионном облаке Смита. Да, Хакер провел немало времени в учебном лагере на тренажере «Звездные вой-ны». Кто бы устоял перед таким искушением?

– Не стоит, Сандер. Только посмотри!

Пятно на экране радара сместилось, разбилось на множество приманок… старая уловка в электронных играх, и Хакер сразу ответил на него программой свертывания изображений. Так легко не уйдешь.

Краем сознания он отметил, что начался спуск в атмосферу. Вокруг теплового щита над его головой начало появляться мерцание, затемнявшее звезды. Идет последовательная проверка систем…

…но сколько раз он проходил через нее со своей командой? Сто? «Пусть капсула делает свое дело, – решил он. – Ир в некоторых отношениях умней меня».

Тем временем грубиян голубых кровей продолжал насмехаться. Когда Хакер пробил его электронную маскировку, Смит с помощью маневра уклонился и повернул, чтобы не дать прицелиться.

Тупица! Ты перенапрягаешь систему! Сейчас твой ир должен заниматься только спуском.

Лицо на экране с каждой секундой становилось все более возбужденным и безумным.

– Давай, Сандер. Это все, на что ты способен? Выскочка, мальчик на побегушках!

Хакер замолчал и моргнул. Он понял. Даже баронет не может быть так глуп. Что-то неладно.

Он перестал управлять прицелом и послал предупреждающий сигнал.

– Смит, немедленно надень шлем! Думаю, тебе не хватает кислорода. Сосредоточься на пилотировании или полностью переключись на авто…

Бесполезно. Человек на экране все больше распалялся, расходился… словно обезумел. Из его рта лились слова – насмешливые, написанные большими буквами, вращающиеся, словно в циклоне. Дурак еще несколько раз погладил лазером капсулу Хакера, после каждой такой «победы» насмешливо выкрикивая.

– А теперь coup de grâce[4]… Сандер!

Хакер быстро принял решение. Лучше всего для этого парня убрать то, что отвлекает. Поэтому, сильно прикусив зуб, он обрубил все контакты. И, избавившись от насмешливой гримасы, почувствовал, как улучшилось настроение.

«Я сообщу о нем в «Космический клуб»! Может, даже в Совет сословий!» – подумал он, стараясь сосредоточиться и забыть о происшествии – все вокруг уже было объято пламенем; пламя жадными щупальцами лизало капсулу, пытаясь проникнуть внутрь. Звездный туннель впереди сузился, со всех сторон надвинулись цвета возвращения. Спиной Хакер ощутил сильную вибрацию.

Обычно ему нравилась эта часть суборбитальной экскурсии, когда возвращающийся корабль начинал дрожать, трястись и стонать, заполняя все нервы и кровеносные сосуды возбуждением, какого не найти нигде по эту сторону от Нью-Вегаса. Дьявольщина, да и в Нью-Вегасе ничего даже отдаленно похожего не найти!

Конечно, именно тут некоторые богатые снобы начинают блевать в респиратор. Или весь спуск к Земле вопят от ужаса. Однако он не мог пожелать такого даже Смиту.

Надеюсь, болван надел шлем. Может, нужно было попробовать еще раз…

Прозвучал сигнал тревоги.

С заткнутыми ушами Хакер не слышал его в общепринятом смысле, но почувствовал дрожь в челюсти. Настойчивым пульсирующим кодом компьютер сообщал:

ОШИБКА В СИСТЕМЕ НАВЕДЕНИЯ…

ВВЕДЕНЫ НЕВЕРНЫЕ ПОПРАВКИ К КУРСУ СНИЖЕНИЯ…

РАССЧИТЫВАЮ НОВУЮ ЗОНУ ПАДЕНИЯ…

– Что? – закричал Хакер, хотя грохот и стук заглушали его слова. – Какого дьявола! Я заплатил за тройную надежность…

Он замолчал. Бесполезно кричать на ир.

– Вызови корабли спасателей и сообщи им…

ОШИБКА В СИСТЕМЕ СВЯЗИ…

НЕВОЗМОЖНА ПЕРЕДАЧА ШИРОКОГО СИГНАЛА…

НЕ МОГУ… СВЯЗАТЬСЯ… С ГРУППОЙ… СПАСАТЕЛЕЙ…

– Отказаться от кодирования! Посылай открытым текстом. Подтверди исполнение!

Не время прятаться от папарацци и ярых поборников экологии. В таких делах нужно соблюдать секретность… в других тоже, но только когда это имеет смысл.

Однако на сей раз ир капсулы вообще не ответил. Дрожь в челюсти перешла в обычную боль: субпроцессоры продолжали бесполезно функционировать. Хакер выругался и ударил кулаком по капсуле.

– Я дорого заплатил за эту игрушку. Кто-то за это ответит!

Слова вызвали только дрожь в гортани. Но Хакер не забудет свою клятву. Он подписал отказ от претензий к Международному комитету по экстремальным видам спорта. Но на Земле существует пятьдесят тысяч частных исследовательских и охранных агентств. И некоторые за тройную плату готовы нарушить правила гильдии.

Привязные ремни впились в тело. Отключились даже воспринимающие звуковые сенсоры в нижней челюсти: турбулентность достигла до сих пор не известного им уровня… и продолжала расти.

Неправильный угол входа, понял он, когда голова затряслась в шлеме, как игральная кость в чашке. Эти маленькие спортивные капсулы… запас прочности у них не очень велик. Через несколько мгновений… я превращусь в очень богатую головешку.

Что-то в глубине души Хакера наслаждалось этим. Новое испытание, щекочущее нервы. Но даже это портил один несомненный факт, приводящий в ярость.

Я не получу того, за что заплатил.

ЭНТРОПИЯ

Составляя длинный перечень угроз существованию человечества, не начать ли с природных катастроф? Так встретили свой конец многие древние виды. Свирепые динозавры и иная господствующая фауна встречала свою участь с тупым удивлением: у них не было рук, лап или клешней, чтобы навлечь ее на себя.

Так что же может сделать с нами Вселенная? Есть сверхвспышки на Солнце; есть сверхновые звезды; мимо нашего Солнца могут пройти гигантские черные дыры. Или микроскопическая черная дыра может столкнуться с Землей и пожрать ее изнутри. Мы можем попасть в поток магнитных или гамма-лучей или в титанический взрыв в центре Галактики.

А что, если наша Солнечная система на огромной скорости столкнется с густым молекулярным облаком и на Землю обрушатся миллионы комет? А как насчет классики? Например, столкновение с астероидом? (Подробнее об этом ниже.) Есть также сверхвулканы, которые продолжают повышать давление под Йеллоустоном и в десятке других горячих точек – гигантские бассейны лавы под сверхвысоким давлением, беспрестанно пытающиеся вырваться на волю. Да, мы уже пережили подобное. Но одна среднего масштаба отрыжка не устранила угрозу. Вопрос не в если, а в когда.

Список угроз существованию человечества, составленный фондом «Спасательная шлюпка», все увеличивается. Десятки и десятки сценариев – каждый сам по себе маловероятен – вплоть до неизбежного остывания Солнца. Когда-то нас уверяли, что это произойдет через пять миллиардов лет. Но сегодня астрономы утверждают, что температура Солнца растет гораздо быстрее и раньше достигнет гибельной точки. Порога, за которым Земля не в состоянии будет справиться с избытком тепла, даже если избавится от парникового эффекта.

Когда? Неумолимое распространение пустынь может начаться всего через сто миллионов лет. Мгновение ока! Примерно столько времени понадобилось мелким млекопитающим, чтобы выбраться из нор, посмотреть на останки тираннозавра и превратиться в нас.

Допустим, мы, люди, взорвемся, исчезнем, и только мелкие зверьки будут бегать по развалинам наших построек.

У жизни может появиться еще один шанс сделать все правильно.

«Рог изобилия Пандоры»

6

Аромат

«Приближается кризис, Лейси. Авк. Ты не можешь бросить своих».

Сдвинув на глаза соломенную шляпу, чтобы защититься от жаркого чилийского солнца, она негромко ответила:

– Что за свои?

Не лучшее время рвать цветы в саду на узком скальном выступе, особенно на большой высоте, сбоку от блестящего купола обсерватории. Однако существуют правила, запрещающие приводить внутрь животных. Нет, для Лейси астрономы сделали бы исключение, поскольку обсерватория построена на ее деньги. Тем не менее newblesse oblige[5], и она не может пользоваться на станции никакими преимуществами. Или хотя бы не делать этого напоказ.

Поэтому, ожидая, пока до нее донесутся слова далекой собеседницы, Лейси выбрала еще один цветок – многоцветную марсианскую розу, одну из тех редких разновидностей, которые распускаются на такой высоте над уровнем моря.

«Ты знаешь, о чем я. Нынешний непрочный общественный договор не продержится. А когда он будет разорван, прольется много крови. Авк. Моря крови».

Серо-синий попугай сидел на краю криокоробки, в которой его недавно доставил курьер. Размороженная, не пострадавшая в долгой дороге птица наклонила голову и подняла лапу, чтобы почесать когтем разноцветную щеку. Казалось, она скучает, и это совсем не вязалось со словами, которые – с швейцарско-немецким акцентом – исходили из ее клюва.

«Эксперимент Просвещения подходит к концу, Лейси. Ур-равк. Это показывают самые совершенные модели ир. Участвуют все десять сословий».

Могло показаться, что попугай рассеянно косит глазом, но Лейси знала, что у него превосходное зрение. Еще одна причина провести этот разговор снаружи, где можно скрыть лицо под шляпой, защищаясь от солнца. Осторожно срезая новый цветок, она спросила: «Все десять сословий? Даже народ?»

Потребовалось несколько секунд, чтобы птица закодировала ее слова, передала через спутник, а другой попугай в Цюрихе их раскодировал. Еще через несколько секунд пернатое существо, сидящее перед ней, раздраженно заговорило в ответ.

«От них ничего не зависит. Перестань уклоняться от ответа! Ты знаешь, о чем говорят наши модели. Самое опасное сословие составляют массы. Особенно если они слабеют. Хочешь, чтобы по улицам покатили двуколки с осужденными аристократами? Но на этот раз не только в Париже – по всему миру. Авк!»

Лейси перестала собирать свой скромный урожай – в основном сине-зеленые цианоморфы для украшения обеденного стола в соседнем монастыре.

«Неужели эта птица только что выговорила «уклоняться от ответа»? Хелен, ты превзошла себя. Прекрасный герольд. Можно, я оставлю его себе, когда мы договорим?»

Следующие три секунды запаздывания птица буравила ее одним глазом, словно понимала, что речь идет о ее жизни.

«Прости, Лейси, – наконец произнесла она. – Если я получу ее назад, наши люди вскроют ее код… авк! Мы не можем рисковать, нельзя допустить, чтобы она попала во враждебные руки. Наш разговор могут ретро-подслушать.

Вот что я тебе скажу. У меня есть другая птица, выращенная специально для тебя. Она твоя, если обещаешь посетить конференцию.

В противном случае, авк, боюсь, все придут к выводу, что ты нас бросила. Предпочла нам своих ученых. Может, твое место в пятом сословии?»

Содержащаяся в этих словах угроза прозвучала серьезно. Лейси собрала инструменты и цветы, молча желая найти в себе силы признать – положа руку на сердце, – что отдала бы все, все свои триллионы, всех слуг ради такой перемены. Если бы ей удалось сменить свою социальную касту, как это сделал Чарлз Дарвин – случайно или в результате тяжелого труда…

Но тот же бог – или случай, – который благословил ее красотой, умом и богатством, а потом и долгой жизнью, отказал Лейси в других качествах. Совсем немного. Хоть и любила науку, Лейси так и не смогла справиться с математикой.

Некоторая подвижность классовых границ существует. Ученый может запатентовать крупное открытие – так бывало со многими в Дикие Двадцатые. Иногда коррумпированный политик наживал такое состояние, что мог подняться до первого сословия. И каждый год несколько шоу-звезд, блаженные, как полубоги, забираются на морозные облака верхнего слоя общественного пирога.

Но аристократы редко перемещаются в противоположную сторону. Можно построить на свои деньги огромную обсерваторию – здесь все носятся с Лейси и терпеливо объясняют назначение всех приборов, и есть далекие планеты и кометы, названные ее именем. Но все же, когда астрономы переходят на свой научный жаргон и с радостью, которая кажется почти священной, начинают спорить о каком-нибудь явлении природы… Лейси чувствует себя нищенкой перед богатой витриной: и войти нельзя, и уйти трудно.

Джейсон и мальчики никогда ее не понимали. Десятилетиями она хранила в тайне свою неверность, притворяясь, что ее увлечение астрономией всего лишь причуда богачки. До тех пор, пока не стала полновластной хозяйкой собственной жизни.

Но так ли это даже сейчас? Другие члены касты, каждый со своими увлечениями, начали подозревать, что она слишком серьезно относится к своей причуде. Те, кто за последние два десятилетия прославился своей абсолютной безжалостностью, вроде той принцессы, что сейчас смотрит на нее издалека глазами попугая.

«Прости меня, Лейси. Вы с Джейсоном всегда были нашей опорой в борьбе за привилегии аристократов. Как и его отец и мать. И твои родители тоже. Если бы не они… авк… сейчас мы бы уже всего лишились. Налоги отобрали бы у нас все. Нас обобрали бы эти придурки миллиардеры.

Но тем больше у нас оснований нуждаться в тебе, Лейси. Предстоит принять решение… авк… выходящее далеко за рамки благополучия только нашего класса. Речь идет о выживании всего нашего вида».

– Ты говоришь о Тенскватаве. О Пророке. – Это имя она произнесла, не пытаясь скрыть отвращение. – Неужели дошло до этого?

Попугай покачнулся, сделал несколько шагов и оглядел Анды, шевеля короткими бесполезными крыльями. Очевидно, птице-передатчику не нравился холодный разреженный воздух.

Авк… Чих у чи… чи вай чи… чи рут чи, вай пут чи, си чи… го-р-го-р-го-р… очень вредно… РАК!

Лейси мигнула. Не похоже на голос Хелен.

– Я… прошу прощения?

Птица покачала головой и чихнула. Потом снова заговорила высоким голосом со швейцарско-немецким акцентом.

«…разве всегда шло не к этому, Лейси? Десяток безумных поколений мы жили в ограде отказов. Авк. Ослепленные блестящими игрушками и яркими обещаниями, мы интересовались исключительно деньгами, коммерцией, инвестициями и статусом, тогда как самые важные вопросы решали буржуа и ученые.

Но все прочие гуманоидные цивилизации знали об этой опасности, Лейси, и справлялись с ней тем же способом. Авк. Вручив власть тем, кто рожден править.

Пришло время признать то, что все остальные племена и государства – наши предки – считали авк авк авк правильным».

Попугай начал уставать. Его мозг использовали, чтобы кодировать сообщение и тем самым защитить разговор от тех, кто мог перехватить сообщение по спутнику. Но это обходилось дорого. Даже прекрасный хохолок – яркая по-норвежски синева – с каждой секундой тускнел.

Лейси посмотрела в злые глаза птицы. На другом конце канала связи стояла и смотрела на нее глазами этого попугая ослепительно прекрасная светловолосая принцесса, несомненно, удивленная тем, почему это другая мультитриллионерша заходит в своей эксцентричности так далеко, что строит себе эпический мегамонумент среди этих замороженных вершин, где его видят только специалисты.

– Хорошо, – вздохнула Лейси. – Приеду.

«Отлично, – пробормотала птица, на этот раз без дополнительных странных восклицаний. – Мы передадим инструкцию по приему. Пункт встречи – Каролина, через два дня. Кстати, разве Хакер уже не должен был приземлиться? Помощник говорит мне, что его посадка рассчитана так, чтобы он присутствовал на открытии казино в Гаване. Пожалуйста, передай этому красивому мальчишке…»

Лейси выругалась.

– Черт побери! Я обещала настроиться и следить за приземлением. Прости, Хелен, мне нужно бежать.

«Все в порядке, дорогая. Поговорим позже».

Птица следила, как Лейси бегом поднималась к куполу новой обсерватории величиной с собор Святого Петра, все еще украшенному лентами посвящения, – Лейси Дональдсон-Сандер преподнесла обсерватории мощный, заглядывающий далеко во Вселенную телескоп.

Свой собор.

Затем с криком удивления и отчаяния попугай наклонился, и из обеих его ноздрей пошел дым.

ПИОНЕРЫ

Здравствуйте и добро пожаловать в ваш новый временный дом под необъятной крышей Серебряного Купола Детройт-Понтиак! Меня зовут Славек Кисель. Мне четырнадцать лет, и я пээл – перемещенная личность, как и все вы. Сегодня я буду вашим вирт-гидом.

Согласно закону штата Мичиган о переселении вы и ваша семья можете жить здесь в течение шести месяцев, пока не получите участок и не восстановите брошенный дом в одном из вновь заселяемых районов. Приехали вы из Свободной Еврозоны или бежали из Великой Глухомани, вам необходимо время, чтобы пережить последствия Дня ужаса, и мы рады помочь.

Как я уже сказал, я сам из пээл и пытаюсь лучше овладеть среднезападным амеранглийским. Поэтому, когда мы встретимся лично, в реальной части нашего путешествия, не ждите, что я стану говорить на вашем родном языке, как этот аватар. Говорите медленно, чтобы моя слуховая программа могла воспринять вашу речь. И приходите с собственными включенными лингвонаушниками.

Кстати, раз мы уж заговорили о программах, здесь вам могут бесплатно предоставить только одну пару очков «Вузикс» на семью и лишь пять квадратных метров пикселированной ткани, чтобы вы могли сделать из нее тиви и тачви. У нас напряженный бюджет. Так что многого не ждите.

У нас в Серебряном Куполе можно многим заняться – от спорта, игр и классов по искусству до торговли ценными бумагами и изучения этикета, от прыжков с купола до нашей знаменитой внутренней лиги цеппелинов. Все это будет у вас через минуту.

Но вначале самое скучное. Правила. Начнем с главных.

НИКАКОГО ОРУЖИЯ, КВАЗИОРУЖИЯ ИЛИ ХИМИКО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ ПРИСПОСОБЛЕНИЙ.

Аппараты молекулярного биомоделирования и искусственные утробы подвергаются досмотру.

НИКАКИХ ЗАПРЕЩЕННЫХ НАРКОТИКОВ И МОДИФИЦИРОВАННЫХ ВЕЩЕСТВ.

Проверьте все в клинике (у нас отличные нюхачи!).

ПРАВИЛЬНО ИСПОЛЬЗУЙТЕ САНИТАРНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ.

Ничего не выбрасывать с балконов! (Я имею в виду вас, жильцов мезонинов.)

УЕДИНЕНИЕ НУЖНО ЗАСЛУЖИТЬ.

ДЕТИ ОБЯЗАТЕЛЬНО ХОДЯТ В ШКОЛУ.

БОЛЬНЫЕ ОБЯЗАНЫ ОБРАТИТЬСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ.

ВСЕ РАБОТАЮТ.

НИКАКОЙ «МЕДИТАЦИИ» С 09:00 ДО 18:00.

Есть еще много других правил, и вам стоит с ними ознакомиться. Например, запрет на организации. Да, знаю, у нас свобода. Но мы можем потерять грант фонда Глокуса-Вортингтона, если станет известно о появлении у нас «Сыновей Адама Смита», или «Друзей уединения», или «Синей милиции», или «Патмосцев»… вот здесь можно посмотреть полный перечень. У некоторых из этих организаций на южной стороне есть собственные комитеты по переселению, можете присоединиться к ним. Этот купол – нейтральная территория.

Хорошо? Тогда наслаждайтесь нашим виртуальным туром. На сим-слое 312 идет комедия, на 313-м – занятия гимнастикой, на 314-м – фэнтези с чудовищами. Потом переключитесь на 376-й и пройдите обязательный (но забавный) контрольный опрос.

И наконец, присоединитесь ко мне для самого приятного – живой прогулки в реале. Она начнется в 15:00 перед баром «Диджа Ямайка Ганджа».

7

Сведем счеты

– Спасибо, что сразу приехали, мистер Брукман.

Рукопожатие у Грэндалла Смита спокойное и уверенное, пальцы почти такие же длинные, как у Хэмиша. Впечатление совсем иное, чем от безумного выступления во вторник, когда тело сенатора, казалось, сжигало нервное напряжение, а жилы надулись – перед несколькими сотнями гостей на обеде, в присутствии камер и ир-свидетелей он начал рассказывать о страшных заговорах.

Здесь, в офисе сенатора, словно в нормальный день, суетились сотрудники. Хотя любой внимательный наблюдатель вроде Хэмиша сразу заметил бы подводные камни. Вместо лоббистов и избирателей присутствовали преимущественно репортеры; загнанные в дальний угол, эти молодые люди болтали друг с другом, щелкали пальцами, бродили по виртуальным мирам, но готовы были в любую минуту начать запись, если сенатор снова скажет что-нибудь достойное выпусков новостей. Потому что у живых избирателей есть права и потому что, черт побери, это работа!

– Рад быть полезен, – ответил Хэмиш, отмечая седые волосы сенатора, завязанные в хвост, морщинистое лицо и кожу, которая казалась загорелой от непрерывного пребывания на жарком южноамериканском солнце. Сенатор мужчина высокий – ростом почти не уступает Хэмишу. Дорогой костюм и маникюр не вяжутся с мозолистыми руками ранчера, мускулистыми и явно знакомыми с тяжелым физическим трудом.

– Вы были лидером нашего Движения, сенатор, и, полагаю, заслужили право на сомнение.

– Это мнение меньшинства. – Смит с сожалением наклонил голову. – Этот город быстро набрасывается на своих. Сейчас очень многие считают, что мне следует вернуться к распространению лекарств и Библии в Гватемале.

Хэмиш поморщился. Это были его собственные слова, произнесенные вчера на полуофициальном собрании его почитателей, как раз перед тем как он получил приглашение полететь на встречу со Смитом. Выступления на таких собраниях считаются полуофициальными и защищены псевдонимами. Сенатор показал, что у него по-прежнему есть власть.

– Время от времени мы все говорим то, что не хотели бы увидеть в печати, сэр.

– Совершенно верно. Это относится и к моему выступлению в прошлый вторник… – Сенатор помолчал. – Но давайте пройдем в мой кабинет. Я хочу еще до делового разговора попросить вас о небольшом одолжении.

Мимо троих на редкость хорошо одетых помощников – мужчины, женщины и явного андрогина; все трое сделали дорогостоящую пластику лица – он провел Хэмиша в свое святилище, украшенное произведениями искусства и сувенирами с американского Запада. Привыкший оценивать дорогие вещи Хэмиш осмотрел комнату, сопоставляя впечатление с веб-туром, который предпринял в частном самолете по пути сюда. Он настроился на неслышный внутренний голос. Ригглз, его ир-ассистент, подключился к нервам глотки Хэмиша и все запишет.

Оригинальная ремингтонская бронза… искусный всадник стреляет через плечо… и еще одна литая скульптура… выполнена в том же стиле несколько десятилетий спустя «Арткооперативом Черных Скал»… индеец-шайен кого-то преследует…

…большое вращающееся кресло, накрытое шкурой бизона… письменный стол из тика… дерево выращено Луизианской фабрикой биоматериалов… насколько помню, Смит один из совладельцев… несколько образцов резьбы по китовой кости, все – оригиналы работы девятнадцатого века, хотя один, из самых последних – недавний, подарен Смиту кланом инуитов Пойнт-Барроу в благодарность за помощь в защите охотничьих прав…

…плюс большая фотография сенатора вместе с шишками из Лакотана перед памятником Циолковскому; все они, и сенатор тоже, держат в руках лопаты и метлы – помогают очистить гигантскую статую Неистового Коня от йеллоустонского пепла. После неудачного выступления во вторник эту фотографию переместили вперед и в центр…

…и абстрактная подвижная скульптура в дальнем левом углу комнаты… состоит из двадцати тонких металлических стержней, на конце у каждого цветной шар из слоновой кости, шары отполированы бесчисленными потными руками… все стержни поворачиваются в ритме, таком же псевдослучайном, как сама Госпожа Удача. Автор назвал скульптуру «Многорукий бандит», поскольку все стержни первоначально присоединялись к игровым автоматам. Но племя, сделавшее сенатору подарок, выбрало другое название: «Палицы возмездия». Наконец-то настоящее оружие для сведения счетов.

Хэмиш привык бывать в кабинетах у богатых и могущественных. Слава ввела его во многие двери. Но и в Овальном кабинете не было такого множества символических предметов, как в этой комнате сенатора от Южной Дакоты. Даже похожие на колонны стержни в четырех углах – вертикальные рельсы, способные переместить весь кабинет в бронированный подвал, – украшены наподобие туземных американских рейнстиков, палок для вызывания дождя.

Ого. Жаль, если придется все это убирать, чтобы освободить место для демократа.

Сенатор Стронг вернулся от книжных полок, неся стопку книг в твердом переплете.

– Не снизойдете ли до вашего старого почитателя? – спросил он, открыв первую книгу, «Бумажный след».

Привычное смешанное чувство. Хэмишу раздача автографов казалась утомительной, но в то же время это уравнивало. Политики могут так же, как все, гоняться за знаменитостью, протягивать ему какой-нибудь старый бестселлер и расспрашивать об актерах, с чьим участием он снимал фильмы. Хэмиш задумался, что написано. Нужно что-нибудь оригинальное, лестное и личное… однако не слишком дружеское: ведь этот человек стремительно становится национальным парией. Незачем давать Смиту возможность утверждать, что Хэмиш – «дорогой друг» сенатора.

Он написал: «Сенатору С. – держитесь и оставайтесь Стронгом (сильным)!» Эту не слишком удачную игру слов он сопроводил обычной подписью. Потом Хэмиш быстро подписал остальные книги. Интересная подборка – все они написаны им для Движения.

«Клык!»

«Культ науки».

«Кровь очевидца».

Последнее название он сам не любил. Может, удастся настоять, чтобы киностудия изменила его.

– Я у вас в долгу. – Сенатор собрал книги. – А теперь…

Он помолчал.

– А теперь?.. – повторил Хэмиш. Эта привычка – торопить собеседника – восходит к далекому детству. Жизнь слишком коротка.

– Да. Что ж. Как вы догадываетесь, я пригласил вас в связи с тем, что произошло в прошлый вторник. – Сенатор нахмурился, морщины на его угловатом лице стали еще глубже. – Но я забыл о приличиях. Прошу садиться. Хотите кофе? Шоколад? И то и другое из зерен, растущих на берегах Бигхорна.

Хэмиш сел в кресло для гостей, подогнул длинные ноги и движением головы отказался от предложения. Теперь, когда они перешли к главному вопросу, Стронг выказывал признаки напряжения. На лбу выступил пот. Сенатор прищелкивал языком. Нервно трогал одну руку другой. Хэмиш субвокально отметил все это.

– Нет? – Сенатор повернулся к бару. – Что-нибудь покрепче? Огненная вода на травах? «Мститель» из прерии, разведенный…

– Вы говорили о недавних событиях… можно ли обсуждать их, не опасаясь подслушивания?

– Мой кабинет проверен службой «Дарктайд». Да и что мне скрывать?

Хэмиш моргнул. Он лично знал о нескольких вещах, которые сенатор не хотел бы сделать достоянием общественности, и все это были старые новости. У этого человека есть стиль. И даже нахальство.

– Что ж, сэр… В четверг вы перед всем миром попытались объяснить свое поведение во вторник, утверждая, что вас отравили.

Памятная сцена. Сопровождаемый женой (с одного бока) и любовницей (с другого), в присутствии детей от обеих сенатор старался изобразить оскорбленного семьянина, жертву мрачного заговора. Получалось не очень красиво и неубедительно.

Стронг поморщился.

– Да, выглядел я дураком. Искал уважительные причины. Корчился, чтобы сорваться с крючка, так я сказал. Конечно, это раздражало… хотя и было правдой.

Хэмиш распрямился.

– То есть вас действительно?..

– Отравили? Ну да. У меня есть очень веские причины утверждать, что мое необычное поведение было вызвано каким-то изменяющим сознание веществом, которое кто-то подмешал мне в пищу перед самым выступлением.

– Отравили. – Хэмиш помолчал, осваиваясь с этой мыслью. – Ваше здоровье пострадало в других отношениях?..

– Нет. Я по-прежнему Стронг (силен), как Стоячий Бык. – Законодатель хрипло рассмеялся. – Средство было психотропное, короткого действия, как меня заверили.

Хэмиш энергично кивнул.

– Это важная новость. Она делает вас жертвой. Конечно, кое-что из сказанного вами… в общем, никуда не денешь. Например, вы никогда не вернете себе голоса «Ацтлана» или «Меди». Но существует «алгебра прощения», сенатор. Самая важная часть вашей опоры, особенно первое сословие… все они вернутся, если вы докажете, что говорили под действием отравляющего вещества.

Грэндалл Стронг нахмурился.

– Я знаю. Увы, это не так просто.

«Дело нешуточное, – подумал Хэмиш. – Именно в таких случаях вызывают меня, а не полицию или охранные фирмы».

– Продолжайте, сэр. Расскажите, что вам известно.

– Известно немало. Например, отсмотрев видео за прошлый вторник, я теперь точно знаю, когда мне подсыпали средство – перед самым обедом, на котором я говорил о перенаселенности и массовом переселении в Рапид-сити.

– Что ж, начало есть, – кивнул Хэмиш. – Если не хотите привлекать федералов или «Дарктайд», я знаю неплохих следователей, без явных политических связей; они никогда не присоединятся к гильдии копов. Они негласно проанализируют все записи и найдут того…

Сенатор покачал головой.

– Моя собственная инфосеть, используя самое современное оборудование, уже сделала это. Мы знаем, кто и как это сделал.

– Ого! Тогда почему…

– На самом деле мы не только заметили преступника на видео – позже он сам позвонил в мой офис и стал хвастать и угрожать.

Это заставило Хэмиша выпрямиться, спина его застыла. Он несколько раз мигнул.

– Конечно, этот тип, может быть, всего лишь хвастун, решивший взять вину на себя. Вам придется обдумать его средства, мотивы, возможности…

– Все это он нам предоставил. Я дам вам копию. Дьявольщина, да это полное признание.

– Но… тогда почему вы не действуете на этом основании? Выдвиньте обвинения. Очистите свое имя.

Стронг опустился в кресло с бизоньей шкурой и наморщил лоб.

– Мы собираемся сделать это через неделю-другую…

– Зачем ждать? – Хэмиш тут же ответил себе: – Из-за угроз.

– Совершенно верно. Отравитель шантажирует меня.

– Гм… Эти два преступления редко сопутствуют друг другу. Можете не говорить мне, что у него есть против вас…

– Я бы сказал, если бы знал! Дело в отсутствующей информации.

– Отсутствующей… А, вы хотите сказать, что именно это был за яд. Как он мог заставить вас вести себя таким образом.

– Верно! Именно это преступник использует для шантажа!

– Не понимаю…

– Если я обвиню его, попытаюсь наказать, отравитель публично объявит, какое именно средство он использовал против меня.

Хэмиш удивленно смотрел на него.

– Все равно не понимаю.

– В точности моя реакция. Какое это может иметь значение? Вы упомянули «алгебру прощения», мистер Брукман. Существуют обстоятельства, смягчающие почти любую жизненную ошибку, и амплуа жертвы – почти в начале этого списка. Да, какой-то ущерб останется. Вы сами сказали – время от времени мы все говорим то, что не хотели бы увидеть в печати. Но если люди узнают, что мою злосчастную тираду вызвало некое средство, многое будет прощено. А этот парень – его зовут Роджер Бетсби – получит по заслугам, по закону или в частном порядке. Но он уверен, что его козыри сильней.

– Потому что он может раскрыть, какое средство использовал? И это все?

– Именно так. – Сенатор наклонился вперед, опираясь локтями о стол. – Теперь понимаете, почему я обратился к вам?

«Потому что моя сильная сторона – воображение, – подумал Хэмиш. – Плюс преданность Делу».

Впервые он ощутил воодушевление. В отличие от последних кинематографических проектов эта проблема казалась достойным вызовом.

– Я могу сделать несколько звонков. Следователи и технические специалисты, у которых есть склонность к необычному… – проговорил он, размышляя.

– Тайно.

– В строжайшей тайне, сенатор.

– Хорошо. – Сенатор встал и принялся расхаживать. – Тогда я все отложу на неделю. Или больше, если вам понадобится время.

– Не я буду заниматься расследованием, – предупредил Хэмиш. – У меня много обязательств. Но я отряжу команду и сам буду руководить ею – удостоверюсь, что они проверяют тщательно.

– Отлично, отлично, – коротко сказал сенатор. Энтузиазм, казалось, оставил его. – Конечно, существуют слои. Бетсби может быть острием копья, нацеленного в сердце нашего Движения! Существует великое множество сил, старающихся разрушить нашу хрупкую цивилизацию! Мы предлагаем надежду, а они делают все, чтобы помешать нам.

Пора было уходить. Яд или не яд, но Стронг грешил неожиданными гневными срывами.

– Естественно, мы надеемся на век…

– Вы только посмотрите на последние сто лет. Сначала возбуждение, вызванное победой над Гитлером, а после окончанием «холодной войны»… затем японский и китайский шоки… дальше – Большое Ограбление, потом День ужаса и Великий Договор… было ли у нас хоть мгновение, чтобы остановиться и подвести итоги? Зло постоянно меняет обличье! Но цель его остается неизменной.

Хэмиш встал.

– Я буду держать в уме возможность существования некоей организации. Заговора.

Но произнес он это машинально. В его голове уже складывался состав исследовательской команды… вместе с предварительной оценкой стоимости. Конечно, когда речь заходит о политической власти, стоимость редко имеет значение.

Неожиданно вновь сделавшись любезным, Стронг обошел вокруг стола и взял гостя за локоть.

– Значит, я могу быть спокоен.

Но когда Хэмиш подошел к дверям, сенатор снова остановил его.

– Было время – еще живы те, кто его застал, – когда наше государство шло по планете поступью титана. Конечно, оно совершало преступления. Так поступают незрелые люди, дорвавшись до власти, когда раздуется их эго. В разное время свыше девятисот племен, этносов и народностей Америки страдало от ее рук. Особенно мои предки! Но перед лицом таких испытаний какое сильное государство могло бы добиться лучшего соотношения добрых и злых деяний? Рим? Британия? Любой другой рейх? Или сегодняшний Китай, который расхаживает по всей Земле, всюду демонстрирует силу и заявляет о своей Солнечной системе, загрязняя роботами девственные планеты и заявляя притязания на все, что есть в поле зрения? Если эта их экспедиция будет успешной…

– Аминь, сенатор. Теперь пусть ваш помощник предоставит мне полную информацию об отравителе…

– Или так называемый Земной Союз, – сенатор произнес это название презрительно, – заговорщики, пытающиеся всех нас подчинить мировому правительству с вдесятеро выросшим бюрократическим аппаратом…

– Хотя, конечно, ЗС может оказаться полезен. – Хэмиш не мог не уколоть сенатора. – Они успешно справляются с самыми опасными…

– Полезен! Этот ЗС. – Сенатор произнес «ЗЭС». Он наконец выпустил руку Хэмиша и обернулся, сверкая глазами. – Вы близки к Пророку, не так ли? Тогда разъясните ему кое-что, Брукман. Расскажите Тенскватаве, что дело не только во мне. Назревает что-то очень скверное. От него разит гнилью и безумием. Перед нами всеобщий обман, какой-то поворотный пункт! И я хочу… мне необходимо такое положение, чтобы я смог помочь человечеству сделать верный выбор!

– Я передам ваши слова, сенатор. Передам в точности.

– Что ж, тогда…

Стронг глубоко вздохнул, его широкое лицо преобразилось от улыбки. Он взял руку Хэмиша и пожал с уверенностью сильного человека. Но Хэмиш все равно почувствовал дрожь сдерживаемого гнева.

– Помогите мне добраться до этого ублюдка, – сказал сенатор, и его черные глаза снова сверкнули. – И до тех, кто за ним стоит.

ЭНТРОПИЯ

Существует смешанный тип «природных» катастроф, усугубляемых человеческим вмешательством.

Помните, после Дня ужаса схватили банду психов, которые пытались «использовать» вулкан Кумбре Вьеха на Канарских островах? Там исследователи копали свои колодцы, стараясь найти способ заставить половину крутой горы рухнуть в океан. По их расчетам, такая лавина должна была породить цунами высотой более ста метров; эта волна неудержимо обрушилась бы на берега Атлантического океана, убив десятки миллионов людей, которые и так сражаются с поднимающимся морем.

Или те безумцы, которые бурили шурф, чтобы поместить в него тактический ядерный заряд? Да, это были недоумки, и их разоблачили с помощью операции внедрения. Да и вообще любые расчеты покажут, что у них ничего бы не вышло. Вероятно.

Тем не менее усилия человека или небрежность могут вызвать к жизни множество иных опасностей. Возьмите, например, тенденцию создавать все более глубокие геотермальные энергосистемы. Источник чистой энергии? Конечно. Но достаточно в одной такой шахте вскрыть гигантские количества погребенного метана… Или возьмите интенсивную добычу на морском дне полезных ископаемых или старания перемешать ил и тем самым обогатить океанскую пищевую цепочку. Оба замысла несут огромный потенциал… но, если мы будем неосторожны при их воплощении, можно высвободить огромные залежи метана, растопить тем самым древний лед и создать новый, невероятно сильный парниковый эффект.

Конечно, все это может произойти и само по себе. Что-то в прошлом Земли должно объяснить массовое вымирание целых видов. Тем не менее вероятность меняется с нашим вмешательством. А именно вмешательство получается у людей лучше всего.

«Рог изобилия Пандоры»

8

Отражение

– Говорю вам, Акана, в этой штуке есть что-то странное, – настаивал Джеральд, плавая в коммуникационном центре станции. Женщина, глядевшая на него с голоэкрана, была в строгом мундире с одной звездой на каждом плече.

«Может быть, – согласилась миниатюрная черноволосая женщина-генерал. – Данные этого куска космического мусора действительно необычны. Но разве это оправдывает перемещение петли? Ведь так мы еще увеличиваем свое отставание от графика».

– Оправдывает, если альтернатива означает отказ от чего-то необычного!

Постоянный шум циркуляторов воздуха в помещении станции приглушил негромкий вздох женщины.

«Джеральд, нельзя ли хоть раз увидеть всю картину? Подумайте о финансировании. Если мы снизим производительность…»

– Послушайте, Акана, – перебил он, зная, что бригадир стерпит это от контрактника-штатского. – Наша цель – всего лишь убирать космический мусор. Электродинамическая привязь позволяет несколько ускорить полет и проявлять инициативу. От свободного маневрирования до быстрой доставки, от уборки мусора и устранения гравитации с помощью центрифуги…

Женщина на экране подняла руку.

«Избавьте меня от лекции. Нас отделяет от принятия решения несколько минут… Отпустить ли кусок мусора, когда петля достигнет нижнего конца своей дуги, или перевести его на траекторию уничтожения?..»

– Где он сгорит при входе в атмосферу. Конечно, если он состоит из нормального вещества. Что-нибудь аномальное, упав на Землю в том районе, куда его занесет случай…

«У нас всегда есть возможность выбросить мусор в океан, если он переживет… – Акана выгнула брови. – Вы спорите, чтобы потянуть время?»

– Клянусь, я просто…

«Не важно. Я просмотрела снимки, сделанные петлей при встрече с объектом. Да, данные необычные. Но не вижу, что такого особенного вы нашли…»

– У камеры ограниченные возможности. Но даже она фиксирует необычный спектр – такого мы никогда не встречали. Возьмите профиль эмиссии – он свидетельствует о наличии небольшого самостоятельного источника энергии…

«…или, может быть, о какой-то старой батарее. Или об остатках химического реактора, чрезвычайно опасных. Именно от таких вещей мы стараемся избавиться».

– Или о чем-то необычном! Что мы и призваны исследовать на фронтире! Во всяком случае… Я приказал краулеру взглянуть.

«Что? – Акана Хидеоши выпрямилась. – Не спросив моего разрешения? – Генеральские звезды на плечах директора проекта сверкнули почти так же сердито, как ее глаза. – Краулеру потребуются часы, чтобы из средней позиции добраться до конца петли! А до тех пор бола будет бесполезна. Придется заново рассчитывать все захваты».

– Простите, но принимать решение мне пришлось быстро. Эта штука, чем бы она ни была…

Он видел, как Акана знаком велела подчиненным, которых не было на экране, представить ей новые данные. Поблизости два других астронавта станции – Ганеш и Салех – хлопотали по хозяйству, беззастенчиво подслушивая. Даже их платный турист, перуанский фосфорный миллиардер сеньор Вентана, подплыл ближе, отложив доверенный ему «научный эксперимент». При обычной скуке на орбите любая драма приветствуется.

Джеральд попробовал сменить тактику.

– Послушайте, руководство экспедиции говорит о необходимости сохранять ценные объекты, которые могут иметь научное…

«Вы только что произнесли ключевое слово, – перебила Акана; эффект запаздывания звука вызывал у нее раздражение. – Это слово “ценные”».

Она перевела дух, явно стараясь успокоиться.

«Ну, вопрос спорный. По телеметрии я вижу, что краулер уже нельзя отозвать. Вращение болы изменено, и к старому расписанию не вернуться. Мне нужно распределить штат и наметить новые цели. Если только…»

Она не договорила. Если только приборы краулера не покажут, что объект действительно интересный. Достаточно важный, чтобы оправдать все нарушения. Генерал вздохнула, не глядя на Джеральда, – при этом ее мнение стало еще понятнее. От того, что это окажется за штука, зависело многое.

Несомненно, его карьера. А может, и гораздо больше.

Это какой-то розыгрыш.

Данные не имели смысла, хотя краулер подошел на двадцать метров.

Петля продолжала вращаться высоко над Землей, посылая в радиационный водоворот пояса Ван Алена пучки электронов то из одного, то из другого конца, маневрируя, чтобы иметь возможность швырнуть объект – к сгоранию или к могиле в океане. Теперь, когда вращение петли регулировал Центр управления станцией, Джеральду оставалось только собрать как можно больше данных, прежде чем это случится.

– Не вижу ничего похожего на источник энергии на борту, – сказал он плавающему поблизости Хачи. Обезьянка теребила свой передник, но, услышав голос Джеральда, ответила низким раздраженным ворчанием.

Под камерами краулера – теперь он был в восьми метрах – объект казался скорее кристаллическим, чем металлическим. Джеральду пришло в голову, что это, возможно, слиток природного серебра, а не обломок, изготовленный человеком. Возможно, метеорит, еще не известный науке. Хотя как он мог занять круговую орбиту…

– А может, просто необычная сосулька, – пробормотал он. – Кусок замерзшей воды и человеческих отходов, выброшенный какой-нибудь ранней экспедицией. Это может объяснить необычно гладкую блестящую поверхность. Хотя она отражает свет не как лед, вообще не как известные материалы.

Если бы только мы лучше оборудовали краулер…

Джеральд откинул очки и ущипнул себя за нос. Можно было бы подумать, что астронавт должен привыкнуть к созерцанию и размышлениям на высокой орбите. В основном именно этим он и занимался, чтобы заработать на жизнь. Но иногда ему казалось, что его тело мужчины средних лет слишком исхудало.

Если бы только я был оборудован лучшими органами! Разве серьезный биологический апгрейд не станет доступен, когда мне стукнет пятьдесят? Почему это всегда в будущем… в будущем?

Он моргнул и повернул голову, чтобы сфокусировать взгляд на чем-нибудь далеком, – лучшая терапия для тяжелых приступов ир-зрения. Конечно, в тесном помещении единственной альтернативой оставалось окно, выходящее на голубую Землю. Облачные слои, напоминающие «пальцы» огромной реки, накрывают весь Техас до самого затонувшего Галвестона. Залив по контрасту кажется ярким пятном светло-голубых оттенков.

Джеральд снова заморгал, увидев несколько устремившихся к Карибскому морю искр, подобных язычкам пламени. А может, это куски космического мусора. Может, он сам на прошлой неделе отправил их в сторону Земли, прежде чем перенацелил петлю, рискнув карьерой ради какого-то неясного подозрения.

За работу. Снова надев очки, Джеральд почувствовал, как его окружает вир-облако, словно плазма при входе в атмосферу. Акана приказала быть осторожным с роботом и держать его на удалении на случай, если загадочный объект – это топливный бак или что-нибудь еще, возможно, грозящее взрывом. «Если чересчур приблизиться, можно потерять и петлю, и краулер», – предупредила она.

Но Джеральд был уверен, что проблема не в этом.

– Я не зарегистрировал повышенного уровня летучих веществ в пространстве поблизости, так что здесь не может быть запаса топлива или окислителя. К тому же он очень маленький.

Артефакт, если он изготовлен человеческими руками, казался размером с бейсбольный мяч, продолговатый вдоль одной из осей. Может, мяч для американского футбола. А может, и сосулька. Но водяной лед при прямой возгонке должен выделить газ.

Вообще-то тут цвета, которых Джеральд никогда не видел.

– Ничего не узнаю с такого расстояния. – Джеральд вздохнул. – Наверно, меня все равно уволят. Можно повозиться с этой чертовой штуковиной.

Джеральд приказал маленькому роботу приблизиться, проползти вдоль петли до самого конца, направив фонарь в одну сторону, потом в другую. Он понимал, что в любую минуту может позвонить Акана и приказать ему прекратить.

Хачи встревоженно забормотал и вскарабкался на плечо Джеральду.

Никаких уловимых следов магнитных или электрических полей. Тем не менее эта штука как будто реагирует на изменение освещенности. И это не просто эффект отражения. Вот! Эта часть продолжала светиться больше секунды после того, как над ней прошел луч прожектора!

На самом деле отражательная способность поверхности меняется со временем.

Не только со временем, но и на разных участках поверхности объекта. С каждой минутой смена отражающих и поглощающих свет участков учащается, и сами участки очерчиваются все четче. Он подтвердил это наблюдение анализом двух последовательных изображений. Значит, это не субъективное впечатление, не плод его воображения.

«Надеюсь, Акана видит эти данные, – подумал он, – а не только то, что я слишком вольно толкую ее приказы».

Он отдал новое распоряжение краулеру – сократить оставшееся расстояние вдвое. Вскоре оба прожектора и камера разглядывали объект гораздо подробнее. Точнее, видимую его часть. Больше половины объекта закрывали побитые пальцы хватателя, поэтому Джеральд сосредоточил внимание робота на видимых частях.

Черт побери, его поверхность сильно отражает. Я могу даже разглядеть отражение краулера в той части, которую мы видим. Не только прожекторы, но и корпус камеры…

Стараясь разобраться в меняющихся показаниях спектрометра, Джеральд резко отпрянул, когда поверхность перед ним внезапно развернулась, разгладилась, превратившись в зеркало, и послала луч света прямо в линзы камеры, ослепив оптический прибор. Теперь ничего нельзя было различить.

Джеральд приказал уменьшить чувствительность и с облегчением вздохнул, когда диагностика показала, что слепота временная. Спектральные пятна постепенно поблекли, и картина приняла привычный вид. Продолговатый объект блестел, но перестал отражать свет; он по-прежнему находился в пальцах хватателя петли. Джеральд постарался успокоиться, унять бешеное биение сердца. На мгновение ему показалось, что нападение намеренное!

И, словно по сигналу, послышался чистый, ясный звон. Сообщение с Земли, от генерала Аканы Хидеоши.

Джеральд напряженно размышлял. Есть способы подстроить то, что он сейчас видел. Умные материалы можно запрограммировать так, что они будут менять отражательную способность, имитируя вогнутую поверхность. Однако для этого требуется ир, в особенности при быстром ответе на стремительно меняющийся внешний сигнал. Объект каким-то образом ощутил присутствие краулера и откликнулся на это.

Понимая, что у него остались считанные мгновения, он приказал краулеру проделать остаток пути.

«Джеральд Ливингстон, какого дьявола вы там делаете?» – ворвался ее голос. Обернувшись, Джеральд увидел, что Акана появилась на одном из экранов. Когда-то можно было игнорировать звонки босса, если очень хотелось. Теперь босс присутствует всегда.

– У него есть способность чувствовать и отвечать, – сказал Джеральд. – И он контролирует свою поверхность.

«Тем больше оснований проявить осторожность! Чуть более точный фокус, и он сжег бы оптику краулера. Эй, вы что, подводите его еще ближе?»

Джеральд слегка пригасил прожекторы – на случай если объект снова превратится в зеркало, – но приказал протянутой руке выдвинуть камеру. Теперь он отчетливо видел, что у образца чрезвычайно гладкие бока, хотя с одной стороны есть несколько выступов неизвестного назначения. Джеральд не мог точно определить, где проходят границы объекта и начинается чернота космоса. Скользящие отражения искажали поле звездного света и отраженного света Земли, создавая волнообразный эффект, мешавший человеческому восприятию. Даже анализ изображения давал нечеткие очертания.

В ближайшей изогнутой поверхности прямо в центре Джеральд видел отражение краулера, как в комнате смеха, хотя логотипы на корпусе камеры читались: «НАСА», «БЛиНК», «Кэнон».

«Джеральд, это… Я не могу этого разрешить».

Он чувствовал, что в Акане борются противоположные стремления: любопытство против опасений за карьеру. Он не мог ее упрекать. Астронавтов учат верить в процедуру. Астронавт должен быть взрослым в энной степени.

И я таким был – жил по приказам.

Когда я изменился?

Об этом можно будет подумать позже, а сейчас он заставил краулер преодолеть оставшееся расстояние и поднять манипулятор.

– Вы по-прежнему считаете, что это кусок космического мусора? – спросил он генерала на экране; теперь вокруг женщины теснились другие члены команды. Все зачарованно смотрели черными зрачками и жестикулировали. Ганеш и Салех бросили свои дела, турист сеньор Вентана стоял за ними.

«Хорошо, хорошо! – признала наконец Акана. – Но не торопитесь. Мы отменим сброс, но я хочу, чтобы вы отвели краулер на несколько метров. Немедленно. Пора пустить…»

Она замолчала, потому что изображение снова изменилось.

Ближайшая сторона объекта – на ней по-прежнему виднелось отражение корпуса камеры – словно покрылась рябью. Картинка еще больше исказилась. А затем, хотя линзы продолжали нацеливаться на центр картинки, буквы логотипов компаний начали меняться местами.

Одни двинулись влево, другие вправо. Одно «А» из двух в НАСА перепрыгнуло через «О» в «Кэнон». «Л» в БЛиНК повернулось в одну сторону, потом в другую, отбросив с пути «и».

Вопреки ожиданиям Джеральда новые слова не сложились, но буквы продолжали движение – перемещались, переворачивались, повертывались вниз головой, потом обратно, налетали друг на друга… в причудливом танце. Пришлось закашляться, чтобы подавить неожиданное стремление расхохотаться при виде этого безумного балета.

Кто-то из штаба Аканы с поразившей Джеральда сообразительностью произнес:

«Символы.

Он говорит нам, что распознает символы.

Но в таком случае почему не сказать что-нибудь?»

Почти сразу отозвался другой ир-помощник:

«В этом все дело! Он признает, что это символы. Но не знает их значения и как ими пользоваться.

Пока не знает.

Но это только начало».

Джеральд мысленно сделал заметку относиться к Акане с бо́льшим уважением. Всякий, кто способен нанять такой штат… Ее умники, обдумывая возможности, опережают его бедное воображение.

Объект. Не просто артефакт. Он активен.

Он квазиживой.

Может, это ир.

А может, нечто большее.

У них на глазах началась новая фаза. Буквы латиницы начали меняться, обретать новые очертания…

…вначале серия знаков, вариантов распятия – основательных тевтонских столбов и крестов…

…потом они преобразились в более округлые изогнутые фигуры, которые дергались и спирально закручивались…

…затем появились глифы, похожие на наклонные сверхсложные китайские идеограммы.

– Не вижу сходства с известными языками, – заметил стоявший поблизости Ганеш, показывая на виртуальные изображения перед собой, которые только он мог видеть. Маленький Хачи, словно испугавшись, согласно крикнул и закрыл глаза ладонями.

– Это не обязательно что-то означает, – ответила Салех, астронавт из Малайзии; голос ее звучал сипло и напряженно. – Любой изобретательный каллиграф способен написать программу, создающую необычные символы, алфавиты, шрифты. Для кинофильмов это делают постоянно.

«Верно, – подумал Джеральд. – Для фантастического кино. О контактах с чужими».

Он не сомневался, что другие тоже думают об этой пугающей возможности, и почувствовал необходимость привести хотя бы один возвращающий их с неба на землю вариант.

– Это может быть розыгрыш. Кто-то поместил его сюда, зная, что мы появимся и найдем. Такое уже бывало.

Если остальные и считали, что именно от него меньше всего можно ожидать таких возражений, никто ничего не сказал. Предположение повисло перед людьми – на Земле и над ней, поворачиваясь, как символы, которые блестели, продолжая перемещаться по поверхности объекта.

– Теперь вы рады, что оказались среди нас, а не в «Высоком Хилтоне»? – спросил Ганеш сеньора Вентану. – Настоящая наука! Настоящее открытие! Куда лучше больших окон и глупых игр в невесомости. – Всегда оставаясь торговцем, он добавил: – Обязательно расскажите друзьям.

– Конечно, после того, как информацию разрешат распространять, – торопливо добавила Салех.

– Да, после, – кивнул Ганеш.

Магнат рассеянно согласился:

– Разумеется.

Несколько минут все молча наблюдали за внешне бесконечной серией алфавитов или систем символов.

«Хорошо, – сказала наконец генерал Хидеоши. – Вначале проверка безопасности. Всем убедиться, что их вр – виртуальная реальность – не уходит во внешний мир. Пока нам не нужна веб-буря.

Джеральд, держите краулер там, где он сейчас. Положение кажется стабильным. Но больше никаких произвольных действий. Мы теперь одна команда».

– Да, мэм, – ответил он, и ответил искренне. Неожиданно он вновь ощутил себя астронавтом. «Команда» – самое подходящее слово. Гораздо разумнее найти свое место в команде, чем оставаться одиночкой.

Это даже похоже на семью. И неожиданно ближний космос стал огромным – неизмеримым пространством, которое одновременно пугало и привлекало его, сколько он себя помнил.

«Хорошо, народ, – сказала Акана. – Начнем шаг за шагом процесс ввода этой штуки».

Часть вторая

Море Бед

Ключевая идея эволюции – выживание, однако живые организмы существуют за счет смерти, которая есть основа метаболизма. Биологически «выживание» – это грандиозно и здорово, однако при репликации гена «выживает» лишь абстрактная информация, а не те же самые атомы и молекулы. Моя печень умирает и воскресает каждые несколько дней, она «живуча» не больше, чем пламя.

Кусок гранита возрастом в миллиард лет посмеялся бы, если бы мог, над безумным утверждением, что организм «выживает», откладывая яйца, поглощая пищу или выделяя экскременты.

И, однако, известняка, образовавшегося из трупов живых организмов, существует не меньше, чем гранита. Фантом – всего лишь отпечатки информации – способен двигать горы. Причина извержений вулканов и движения земных платформ – изменения созданных жизнью скал.

Но если такое отвлеченное, такое бесплотное явление способно изменить структуру планеты, почему этого не могут такие неосязаемые вещи, как свобода, Бог, душа и красота?

Фредерик Тернер

РАЗНОВИДНОСТИ

высокофункционалы и аспергеры учат нас что мы глубокоаути должны адаптироваться!/+ использовать чудеса техники чтобы уйти из тюрьмы своего мозга!/+

тюрьма? так они говорят, преклоняясь перед грандин темпл… запоминающей стосороктысячдвенадцать уловок и правил претендуя на нормальность + словно функционалы могут научить подлинного аути запоминать!

(сколько пылинок пляшет в солнечном луче? Одиннадцать миллионов тристаоднатысяча шестьсот… пять!/+

(сколько дохлых мух прилипло к мухобойке в доме, мимо которого мы прошли, – стосорокшесть палмавеню – по дороге на похороны бабушки? Тридцать семь!/+

(сколько коббли необходимо втиснуть в одиннадцать миллионов триста тысяч шестьсотпять виртуальных пикофонарей в воображаемом солнечном луче? чтобы увести мои мысли в сторону?

(один)

о техника великое дело + в старину меня сожгли бы как колдуна – за то что я бормочу и трясусь +/! размахиваю руками и качаюсь, стеная… или назвали бы безнадежно умственно отсталым + – или я умер бы от скуки – + или от укусов коббли.

теперь преданный ир переводит мою тряску в человеческую речь + /! ир истина моего разума + я мгновенно связываюсь с аути мерфи из америки + и ген-аути в конфедерации + дядюшкой оути в малайе – легче чем поговорить с бедноймамой – бестолковой бедноймамой – в моей комнате.

тюрьма чувствовать вкус цвета и видеть под-сверх запахи? замечать, как принюхиваются коббли к невещам, которых не видят кроманы?

не воспринимают наши бедные братья полукровки аспри + прикованные к рациональности + слушающие идущих неверной тропой людей + придумывающих программы + но отрицающих существование ливня

потому что ир просто не может больше этого выносить.

9

Благосклонность

Патрульный оттопес принюхивался к редким прохожим. Его чувствительный нос, покрытый модифицированными клетками, шумно обнюхивал ноги, лодыжки, сумки и даже сеги и скутеры проезжающих. Вытянув длинную шею, оттопес нюхает рюкзак студента, чихает и бежит дальше. Его шлем позволяет проникать в то, что плохо видно, с помощью лучей спектральных линз.

Если у вас хорошие очки, вы можете увидеть эти лучи или потребовать доступа к Общественной Безопасности. «Граждане имеют право наблюдать за наблюдателями» – так провозглашено в Великом Договоре. Но мало кто обращает внимание на оттопса.

Тор с отвращением свернула – не от зверя из службы безо-пасности, а от эмблемы службы «Дарктайд» на его шерсти. В Сандего эти твари вынюхивали только опасные вещества: взрывчатку, яды и наркотики с психотропными по короткому перечню. Но полиция Альбукерке приватизирована… и потому стала гораздо агрессивнее.

Через неделю после вступления в силу ее договора на проект «Что интересно людям» у Тор совсем иное представление о балканизированной Америке. Началось еще с подъема на круизный цеп, когда агент «Дарктайд» отправил ее в общественный душ – потому что ее любимый запах тела, вполне законный в Калифорнии, слишком напоминал феромон соблазна, запрещенный в Нью-Мехико. Что ж, да благословит Господь Тридцать первую поправку и восстановление Акта о федерализме.

Тем не менее, зарегистрировавшись в «Редиссоне», а потом пешком прогулявшись к месту назначения, Тор признала, что Альбукерке присуща определенная атмосфера двадцатого века. Взять хоть напряженное уличное движение. Множество автомобилей: алки, спарки, даже старомодные «вонючки» – скапливаются и гудят на перекрестках, где многоцветные рекламные щиты и световая реклама неизбежны, ведь все здесь сосредоточены на первом слое – неотключаемом, потому что он реален. Этнические рестораны, пищематы, салоны биоскульпторов и поэтические салоны заполняют старомодные мини-моллы, их броские вывески манят яркими красками и экстравагантным неоном, которые не может имитировать никакая вир-реальность. Тор одновременно радовалась, что пошла пешком, а не наняла у портье в отеле надувное такси, и слегка побаивалась.

– Какая ирония, – говорила она про себя, медленно поворачиваясь на перекрестке и вслушиваясь в разнообразные звуки. – В городах с неограниченной вир-реальностью обычно весь шум сводят к уровню один. Л.-А. и Сиэтл кажутся скромными… почти буколическими, с простыми, полными достоинства знаками. Зачем устанавливать рекламные щиты, когда очки тут же стирают их из поля зрения? А здесь, в глубине континента, многие даже не носят очки! И вся коммерческая реклама, все соблазны сосредоточены на одном уровне, уйти с которого невозможно.

«Если вы тоскуете по ярким краскам старой Таймс-сквер, приезжайте к нам в пустыню! Приезжайте в Альбукерке!»

Рассказ обо всем этом может получить рейтинг АА, особенно если сделать его искренним, чего ожидают от нее фэны. Хотя здешний шум ошеломляет бедную городскую девушку – и без всяких защит от гула, без возможности приглушить яркие тона. Но людям, кажется, эта суматоха нравится. Может, у них действительно лучше закалка.

Vive les différences[6]… ключевая фраза эпохи.

Конечно, какая-то вир есть и здесь. Только трог откажется, например, от общей картографической картины местности. Самый короткий маршрут был указан на тротуаре – точнее, на внутренней стороне ее очков – в виде желтых прямоугольников, видных только ей. Еще она могла вызвать личные характеристики всех проходящих мимо. Хотя здесь они платные, при каждом новом показе снимается немного денег.

Да полно. Налог на таблички с именами? Разве весь мир не превратился в большую деревню?

Дорожка из желтого кирпича провела ее через три перекрестка, где сверкали сигналы, а водители по старинке сжимали рули. Ей пришлось увернуться от фермера, чей робот-носильщик был загружен мешками пшеницы с фиксированным содержанием нитритов, потом от толпы жертв Дня ужаса, собравшихся у местного убежища. На Тор напористо набросилась реклама аптеки, предлагая лучший окситоцин, вазопрессин и баллоны с сероводородом. «Неужто им кажется, что у меня такая депрессия?» – подумала Тор, миганием отгоняя вездесущую рекламу.

По привычке Тор переключилась на репортаж, но не вслух, а субвокально, на запись.

На протяжении 99 процентов своего существования человечество жило племенами и в деревушках, где все знали друг друга в лицо. Редкие незнакомцы вызывали страх или удивление. За всю жизнь вы встречали несколько тысяч человек – примерно столько лиц, имен и впечатлений способно запомнить большинство людей. Эволюция снабжает только необходимым.

Сегодня за день вы встречаете больше людей, чем вообще могли себе представить предки… многие из которых просто проходят мимо. Другие задерживаются на критическое мгновение. Третьи остаются на десятилетия. Биология не справляется с этим. Наши перегруженные лобные доли не могут «знать» лица-имена-репутации десяти миллиардов человек.

Предостерегающий луч лазера ударил в землю перед задумавшимся пешеходом, и тот отпрыгнул от проносящихся машин. Тор услышала смешки. Какие-то подростки в очках показывали пальцами на злополучного пешехода – явно рисовали карикатуры на зазевавшегося взрослого на каком-то уровне ВР, который считали исключительно частным и закрытым. У Тор была возможность посмотреть их насмешливые надписи, но она только улыбнулась. В больших городах непочтительные подростки не так нахальны: у технически опытных взрослых всегда есть возможность отомстить.

На чем я остановилась? О да… наша биологическая память не справляется.

Поэтому мы подкрепляем ее паспортами, кредитными карточками и наличными – грубой тотем-заменой старомодных репутаций, чтобы иметь возможность общаться с незнакомцами. Но этих вспомогательных средств в Большом Ограблении не хватает.

Идет в ход ваш большой бумажник. Зрение и слух, усиленные ир и различными приспособлениями. Эффект Полубога. Deus ex machina. И репутация снова привязана к мгновенному узнаванию. Нарушали когда-либо закон? Отказывались отдавать долг? Сплетничали беззаботно или зло? На вашей вир-ауре может появиться пятно, которое последует за вами из дома к уличному перекрестку. Смена имени в новом городе не поможет. Особенно если люди настроятся на осуждающее отношение… или если их «алгебра прощения» отличается от вашей.

И что же? Мы принимаем все это как само собой разумеющееся… пока оно не затрагивает нас. Мы стали полубогами только для того, чтобы снова оказаться в деревне.

Должно быть, именно поэтому «Медиакор» отправила ее на другой материк за историями о разных точках зрения. Чтобы новый репортер корпорации смог пересмотреть свои высокомерные оценки, выработанные в прибрежных городах. Понять, почему миллионы людей предпочитают ностальгию всезнанию. Даже в искусстве Уэсли сквозит тоска. Смутное ощущение, что дела должны были бы обстоять получше.

Беглая мысль об Уэсли заставила Тор вздрогнуть. Посыпались его сообщения с клятвами прилететь и встретить ее в Вашингтоне. Больше никакой болтовни об отношениях на расстоянии посредством кукол-связных. На этот раз – серьезный разговор об их будущем. Надежда, почти болезненная, увидеть его в цепях в порту по окончании путешествия.

Золотая тропа Тор оборвалась перед серым зданием из известняка. «ЦЕНТР УСИЛЕНИЯ ЭМПАТИИ АТКИНСА» на здании – название программы, которая привела к бунту в Чарльстоне, прежде чем переместилась в Нью-Мексико. Здесь проявляли бдительность лишь двое неорганизованных протестующих, предоставлявших ир-плакатам провозглашать их призывы: «определить законом границы вир-насыщения», «позволить помещать на здания свободные высказывания» – одновременно программы очистки сметали все эти воззвания. На одном вир-уровне служитель-аватар с логотипом службы «Дарктайд» раздавал мультяшные метлы для изгнания протестующих.

Тор бросила взгляд на одну из синтетических листовок. Та отозвалась на ее внимание, выпустив лозунг «Аутисты не нуждаются в “лечении”!».

Возник и улетел другой лозунг: «Достаточно одного Бога!»

Вокруг, стараясь привлечь внимание Тор, теснилось множество других оживших лозунгов. Раскаиваясь в своем любопытстве, Тор нажала на зуб: «УБРАТЬ» – и спаслась от этого роя, но не раньше, чем к ней, как умоляющая бабочка, порхнул последний призыв: «Оставьте человеческую природу в покое!»

«Что ж, чем больше зрителей, тем лучше», – подумала она, поднимаясь по ступеням. Те, что внутри, естественно, все о ней знали, поэтому дверь перед ней открылась.

ЭНТРОПИЯ

Что сказать об угрозе из космоса? Всем известно, что шестьдесят пять миллионов лет назад гигантский камень ударил в Юкатан, уничтожив всех динозавров. В 2024 году «Страж-наблюдатель» Дональдсона закончил каталогизировать все астероиды с достаточно заметной массой. И впервые мы смогли убрать из этого перечня одну существенную угрозу.

Остаются миллиарды комет в далеком облаке Оорта; незначительное нарушение равновесия может обрушить их на нас. То же самое может произойти, если солнце пройдет сквозь плотный спиральный рукав. С нами будет покончено. Но давайте обсудим это позже.

А как насчет небольших метеоритов? Вроде того, что, говорят, взорвался в 1908 году в Сибири или лишил 536 год лета? Сегодня такая «не очень значительная катастрофа» может убить сто миллионов человек, но цивилизация выживет – хотя закрытое тучами небо никого не обрадует. Поэтому да. Отведем метеориты как угрозу.

Мы предполагаем, что большие камни у нас все под учетом. Но, допустим, кто-нибудь намеренно подтолкнет булыжник размером в милю к Земле. Конечно, сегодня никто не залетает так далеко, хотя десяток государств и консорциумов по-прежнему отправляют в космос ракеты. И по мере того как забывается трагедия «Чжэн Хэ», Китай и ЗС начинают говорить о возобновлении экспедиций с людьми.

Предположим, мы вернем себе уверенность и снова шагнем в космос с планеты, которой грозят бесчисленные опасности. Что ж, отлично! Перестанем класть яйца в одну корзину. Но все же давайте будем осторожны. И не спустим друг с друга глаз.

«Рог изобилия Пандоры»

10

Участок на берегу

– Бу яо! Бу яо!

Стоя на носу своей лодки, Син Пуши, торговец металлоломом, махал перед лицом обеими руками, твердя: «Мне это не нужно», – на чистом путунхуа, а не на местном шанхайском диалекте и презрительно глядя на груду мусора, предложенного Пэнем Сянбином: окисленная медная проволока, оконные ставни в корке соли, два маленьких шкафчика для документов и мешок из сетки, откуда торчали разные куски металла. Все это свисало с примитивного подъемника, торчавшего из окна дома Бина – остатков роскошной виллы, выступавших из поднимающегося эстуария Хуанпу.

Пэнь Сянбин старался опустить мешок в лодку, но седой торговец отталкивал его багром.

– Мне не нужен этот хлам! Сбереги его для мусорной баржи. Или выбрось обратно в море.

– Ты же знаешь, не могу, – пожаловался Бин, сжимая обеими мозолистыми ступнями сваю, которая поднимала его дом над водой. Он продолжал тянуть, и мешок медленно качнулся к Ши. – Вон те камеры на буках… они знают, что я поднял девяносто кило. Если выброшу их, меня оштрафуют!

– Бросай слова на северный ветер, – усмехнулся торговец, отталкиваясь багром от разрушенной виллы. Лодка-плоскодонка начала движение, и под ней скользнули угри. – Позови меня, если найдешь что-нибудь хорошее!

– Но…

– Вот что я тебе скажу, – добавил Ши. – Я бы забрал у тебя мешок с мочой. Цены на фосфор снова поднялись. – Он бросил мелкий кредитный слип. Пэнь Сянбин подхватил его и в ответ швырнул раздутый черный мешок-испаритель, надеясь, что тот разорвется и вся моча выльется на торговца. Увы, мембрана выдержала.

Бин беспомощно следил, как Ши отдал резкую команду и сразу заработал мотор лодки. Голосовые команды, произносимые вслух, в городе, может, и считают старомодными, но здесь нельзя рисковать субвокальными ошибками. Да и старомодный способ дешевле.

Бормоча угрозы и проклятия в отношении сна торговца, Бин привязал веревку и оставил свой груз висеть, чтоб его могли видеть камеры. Взобравшись по свае, он перескочил через зазор и приземлился на пороге виллы – некогда роскошного места отдыха, дома стоимостью два миллиона гонконгских долларов. Теперь вилла принадлежит ему, если, конечно, он сумеет оплатить заявку.

В прежние времена было бы легче. Это Бин знал по сериалам, которые его заставляла смотреть Мейлин, когда вечером они, утомленные, лежали в постели-гамаке. Когда у всех были большие семьи и ты входил в многолюдный клан, в котором все связаны, как нити в рыболовной сети. Братья помогали братьям.

Конечно, тогда у людей не было чудес техники. Но у меня были бы связи в городе – кто-нибудь из родственников, кому я мог бы продать добычу. А может, и богатый дядюшка, достаточно разумный, чтобы вложить средства в собственность на берегу моря.

Что ж, остается только мечтать.

Бин снял соломенную шляпу и осмотрел горизонт от далеких башен Старого Шанхая за Большим и Малым Пудуном, где можно рассмотреть аттракционы Шанхайского университета Диснея и Царя Обезьян, мимо великой морской стены и затонувшего природного заповедника на острове Чунмин вплоть до того места, где Хуанпу, расширяясь, впадает в Восточно-Китайское море. Широкое водное пространство усеивали многочисленные суда всех типов, от массивных контейнерных кораблей (их тянут паруса – воздушные змеи, огромные, как облака) до барж с песком и рыболовных сампанов. Гораздо ближе прилив наступал на двойной ряд полуразрушенных домов, где он сам и несколько сотен других обитателей участков построили свои жилища с постелями-гамаками, которые раскачивались на ветру.

Каждая бывшая вилла теперь стояла одиноко – этакий остров в поднимающемся море, совсем близко от города и в то же время очень далеко от него во всех практических отношениях.

Может быть шторм.

Бину почудился запах бури.

Повернувшись, он пошел по крыше. Всего в сотнях метров впереди, за новой линией прибоя и тяжелой серой стеной, на середине которой виднелись следы последнего большого подъема воды, сверкал город. Мир денег и самонадеянных амбиций на другой стороне. Гораздо более живой, чем Старый Шанхай с его свечением после Дня ужаса.

Идти было трудно, и он старательно выбирал дорогу между глиняными черепицами в старинном духе и солнечными панелями, которые, он надеялся, когда-нибудь заработают снова. Бин осторожно переступал через широкие, похожие на чечевички кастрюли, которые он заполнял каждое утро. Они давали немного пресной воды и электричество, а еще соль, которую можно продать в городе. Там, где крыша выдерживала тяжесть, стояли садовые ящики, превращающие органические отходы в травы и овощи. Слишком многие владельцы участков теряли лицензии, беззаботно выбрасывая испражнения в залив.

На битой черепице и прогнивших досках легко было упасть, поэтому Бин держался тропы, которую укреплял с тех пор, как поселился среди этих полуразвалившихся стен и осыпавшейся штукатурки. Мечта о лучшей жизни. Мы можем ее получить, если удача хоть ненадолго у нас задержится.

Бин нарвал немного зелени для жены, одновременно осматривая трубы и электрический кабель, расположенные на крыше; именно они удерживали дом-гамак на месте, как парус над никуда не идущим кораблем. Как кокон надежды. А может, как паука в его паутине.

И, как паук, Мейлин, должно быть, почувствовала, что он идет. Она просунула голову в дверь в трубе. Ее иссиня-черные волосы были зачесаны за уши, а потом перевязаны под подбородком – новая модная городская прическа, которую она видела по Сети.

– Син Пуши ничего не купил, – догадалась она.

Бин пожал плечами, занятый тем, что укреплял один из кабелей, которые удерживали каркас дома. Несколько свай – больше он не мог себе позволить – из прочного метлона, вбитых в старый фундамент. Будут деньги и время – на этом месте, когда старый дом умрет, возникнет что-то новое.

– Ну, муженек? – не унималась Мейлин. Приглушенное хныканье, потом плач подсказали им, что ребенок не спит. – Что ты теперь будешь делать?

– В четверг придет окружная мусорная баржа, – ответил Бин.

– Они не платят ни шиша, – сказала Мейлин, поднимая маленького Сяоена. – Будем жить на рыбе и соли?

– Людям приходилось жить и на меньшем, – пробормотал он, глядя через дыру в крыше мимо роскошной хозяйской ванной в просторную столовую с мокрыми панелями. Конечно, все хоть сколько-нибудь ценное владельцы увезли, эвакуируясь, а все остальное в первый же год унесли надвигающиеся приливы. Медленная катастрофа мало что оставляла поздним собирателям вроде Пэня Сянбина.

– Верно. – Мейлин невесело рассмеялась. – Между тем наша лицензия заканчивается через шесть месяцев. Ты помнишь: либо строй, либо убирайся?

– Помню.

– Хочешь вернуться к работе в доме престарелых, вытирать слюну и стирать пеленки маленьких императоров? Эта работа годится только для роботов.

– На высокогорье есть фермы.

– Они принимают только тех беженцев, кто доказывает свое родство через предков. Но наши семьи городские, они пережили здесь две революции, Красную Гвардию, бюрократов и чиновников. Тебя включат в отряд строителей дамбы – и похоронят где-нибудь под Новой Великой стеной. А что будет с нами?

Бин посмотрел на монументальную преграду, защищавшую сверкающие башни района Сидуна от самого неумолимого врага, какой когда-либо угрожал Китаю.

– Отнесу добычу в город.

– Что?

– Там за нее больше заплатят. И за дополнительный улов тоже. Нам все равно нужны кое-какие вещи.

– Да, вроде пива, – мрачно заметила Мейлин.

Но она не пыталась его остановить и не сказала, что это опасное путешествие.

«Утраченные надежды портят отношения», – подумал Бин.

Больше они ничего друг другу не сказали. Она снова ушла внутрь. Ну хоть ребенок перестал плакать. Однако… Пэнь Сянбин на мгновение задержался, прежде чем тоже спуститься. Ему нравилось видеть ребенка – своего сына – у груди матери. Несмотря на бедность, недостаток образования и шрамы на лице – память о несчастном случае в детстве, – Мейлин была здоровой молодой женщиной… в поколении, в котором слишком много одиноких мужчин. И она плодовита.

«Выбор за ней, – мрачно рассуждал Бин. – Торговцы приемными детьми обеспечат работой ее матку. За маленького Сяоена дадут хорошую цену, и он сможет вырасти в богатом доме, получить образование и имплантаты, и, может быть…» Он с проклятием отогнал эту мрачную мысль. «Нет! Она пришла сюда со мной, потому что поверила в нашу мечту. Я найду выход».

Используя большую разбитую лестницу виллы в качестве внутреннего дока, он построил плот из большого куба полистирена, завернутого в сеть для товара, и веревками привязал к нему две старые доски для серфинга. Потом, прежде чем прикрепить лом, нырнул, чтобы проверить ловушки и лески, окружавшие здание. К этому времени он уже чувствовал себя как дома среди покосившихся промокших стен, обросших водорослями и ракушками. В десяти ловушках оказался неплохой улов, частью даже законный, среди прочего большой красный омар и жирный рассерженный губан. Удача не так уж неуловима.

Бин неохотно отпустил вкусного рака. Никогда не знаешь, не спрятана ли в куске плавучего мусора какая-нибудь случайная камера. Он очень надеялся, что никто не видел запрещенного к ловле морского ерша, висящего в сети за домом. Да он уже слишком давно мертв, чтобы что-то с ним сделать. Потратив еще немного времени, Бин нырнул поглубже и спрятал тушку под плиткой дорожки к затопленному саду.

Законную добычу, включая губана, морского окуня и двух львиных скорпен, он, опасаясь напороться на колючки скорпены, упрятал в мешок.

Странная у нас бедность. Меньше всего мы боимся остаться без еды.

Другие тревоги? А как же. Тайфуны и цунами. Грабители и полицейские облавы. Слив городской канализации и красный прилив. Гниль и плесень. Малая плата за найденные обломки и дороговизна жизни.

Может, сегодня подует теплый южный ветер.

Эта старая вилла с первого дня своей постройки, конечно, была обречена, даже и без гнева природы. Окна смотрят слишком на многое, что позволяет ци[7] входить и выходить. Вопреки наказам почтенной древности в дверях не поставили пороги, сохраняющие удачу. Владельцы, должно быть, наняли в качестве архитектора какого-нибудь лаовая[8]. Бин надеялся когда-нибудь исправить эти ошибки, поставить зеркала, чтобы те благоприятно отражали свет и ци. Пикселированная ткань с картинками будет еще лучше.

Бин проверил свое действующее под напором приливов сверло, загоняющее в фундамент метлоновый опорный столб. Еще десять таких столбов, и дом-гамак получит каркас прочнее скалы. А дальше? Приливный генератор. Бо́льшая емкость для сбора дождевой воды. Умный собиратель и коммерческая рыболовная лицензия. Убежище от бурь. Настоящая лодка. Еще больше метлона.

Он видел участки, чьи владельцы достигли третьей стадии: восстановили водопровод в старом доме, соединили с городскими сетями, потом закрепили старые стены нанобетоном, превратив дом в безопасный самообеспечивающийся остров. Мечта каждого жителя участков, осуществление которой (он вздохнул), вероятно, не больше, чем выигрыш в лотерею.

Гребя единственным веслом, Пэнь Сянбин гнал вперед полистериновый куб. Весло выписывало восьмерки с минимальным сопротивлением при переднем ударе. Его целью был натяжной трос, которым пользовались все обитатели участков; этот трос вел к новому району Шанхая Донгуан, в то его место, где гигантская морская стена отходила на сто метров, защищая аэропорт Пудон, и тем самым позволяла образоваться небольшому пляжу. Здесь можно было продавать рыбу торговцам или поварам с диснеевского курорта. По уик-эндам некоторые семейства даже решались порезвиться здесь, в прибое и на песке, и иногда платили за свежий улов.

Но прилив, который позволил ему подплыть ближе, одновременно означал, что гигантские ворота закрыты.

Привяжу плот к стене и подожду. А может, перелезу через стену. Проскользну в город, пока не начался отлив.

У Бина есть немного денег. На метлон не хватит. Но на заслуженное пиво – вполне.

В куске полистерина у Бина укреплена полая труба с большими, в форме рыбьих глаз, линзами, чтобы можно было смотреть вниз, когда гребешь. Это свое маленькое преимущество он держал в секрете. Сколько ни плавай этим маршрутом, внизу, на морском дне, всегда найдется что-нибудь новое. После эвакуации большую часть домов в этом районе снесли бульдозерами и вычистили драгами, прежде чем участки стали доступны как самая дешевая альтернатива. Пусть хоть кто-то годами трудится здесь, подгоняемый слабой надеждой стать собственником.

Здесь не осталось ничего, кроме бетонных фундаментов и кусков канализационных труб. Тем не менее Бин продолжал смотреть в трубу, намеренно свернув к тому, что когда-то было самой большой виллой на берегу. Дворец какого-то техбарона, который попал в чистку; его увели, тайно судили и разобрали на части, чтобы не выдал секретов еще более могущественных особ. Двадцать лет назад такое творилось по всей планете.

Конечно, правительственные агенты обглодали это место чище, чем кость в сычуаньском ресторане, прежде чем пустить бульдозеры, а потом и других чистильщиков. Однако проплывая в нескольких метрах над этими останками, Бин всегда чувствовал романтическое стремление, рисуя себе ярко освещенный дворец с высокими окнами. Как слуги в ливрее проходят с подносами самых изысканных и редких лакомств, удовлетворяя все прихоти гостей… этого Бин даже представить себе не мог, хотя иногда пытался.

Конечно, в песке и бетоне по-прежнему можно было кое-что найти: старые водопроводные и изоляционные трубы; банки с краской и разными растворами, содержимое которых иногда протекало и окрашивало поверхность, заставляя блестеть. Сянбин и Мейлин часто наблюдали из своего дома-гамака, как солнце радугами отражается от воды. Так было раньше, когда все казалось будоражащим, романтичным и новым…

Кстати о новом…

Бин перестал грести и внимательнее всмотрелся в свой самодельный перископ. Блеск. Какой-то необычный.

«Тут обрушение, – понял он. – Под плитой фундамента».

Здесь, далеко от линии прибоя, море было относительно спокойным. Поэтому Бин привязал весло и надел маску, потом ухватился за трос на плоту, сделал несколько глубоких вдохов и без малейшего всплеска ушел в теплую воду – нырнул, чтобы посмотреть поближе.

Похоже на новое отверстие под углом дома. Но, конечно, к этому времени кто-нибудь уже должен был его заметить. Правительственные поисковики работают очень тщательно. Каковы шансы, что…

Привязав трос к куску бетона, он подплыл ближе, чтобы заглянуть в отверстие, стараясь при этом не потревожить ил. Сняв с пояса фонарь, Бин послал внутрь, туда, где недавно обвалились стены, яркий луч. За короткое время, пока хватало воздуха, он успел заметить не многое. Тем не менее, когда он повернул и стал подниматься на поверхность, одно было ясно: в помещении есть вещи. Много вещей.

А все, что там, внутри, достойно попытки его достать, даже если придется протискиваться сквозь узкий лаз в обрушенный подвал под водой.

УТВЭД

Ух ты, вот это да… Ученые уже восемьдесят лет назад предсказывали, что через несколько десятков лет возникнет подлинно равный человеку искусственный разум – ир?

Некоторые говорили, что ир разовьется просто вследствие доступа к огромному количеству фактов. Доступ к фактам появился через несколько месяцев после того, как возникла возможность пользоваться Интернетом. Но никакой ир не родился.

Другие ждали, когда мировая Сеть нарастит столько же связей, сколько их в человеческом мозгу, – эту веху мы миновали в подростковом возрасте, когда вир-преступники, например червь «Рагнарёк» или ботнет «Торнадо», заразили такое количество стационарных и мобильных устройств, что это намного превосходит даже самый большой «суперкомпьютер», даже число синапсов в вашем мозгу!

Но ир по-прежнему ждал.

Сколько было испробовано других путей? Как насчет программного моделирования человеческого мозга? Или воссоздания его в «железе»? Заставить его эволюционировать в грандиозном дарвинистском эксперименте? Или попробовать направить эволюцию, меняя компьютеры и программы, как мы меняем овец и собак, позволяя размножаться только тем, у которых есть нужные нам свойства, – допустим, тем, кто проходит тест Тьюринга и кажется похожим на человека? Или тем, что кишат на улицах, в домах и вир-пространстве Токио, образуя самый большой, просто невероятный ум?

Другие, приверженцы особой мистической веры, подкрепленной математикой и физикой, полагали, что несколько сотен верно организованных квантовых процессов, правильно нацеленных, смогут связаться со своими двойниками в бесконечном множестве параллельных миров и само собой возникнет нечто удивительное и богоподобное.

Никто не ожидал, что ир возникнет случайно, в результате школьного научного эксперимента.

Я хочу сказать: «ух ты, вот это да», ведь шестнадцатилетняя Маргарита де Сильва обставила все крупные лаборатории, создав в инфопространстве точную копию маленького мозга, личности и инстинктов своей любимой крысы Порфирио.

И ух ты, вот это да, ведь Порфирио начал размножаться, захватывая ресурсы и распространяясь такими способами, которые и до сего дня остаются преимущественно крысиными.

Не злыми, всепоглощающими или даже хищническими – слава небу, – но особо настойчивыми.

И ух ты, ВЭД превратился во всемирный тотализатор, сто́ящий сегодня миллиард с лишним бразильских реалов, а предмет пари – обанкротится ли Маргарита в результате всех судебных дел об утрате данных и компьютерных ресурсов, поглощенных Порфирио? Или, наоборот, станет самым богатым в мире человеком, потому что на основе ее патентов возникло огромное количество ир? Или, может, только она как будто сохраняет некоторое влияние на Порфирио, заманивая этот влиятельный, яркий, хищный разум в те вир-слои и углы всемирного пространства, где он не способен приносить большой вред? Пока не способен.

И УТВЭД – как мы дошли до такого? Умиротворяем виртуального бога Крысу (видишь, Порфирио, на этот раз я не забыл написать тебя с большой буквы) – пусть будет терпелив и оставит нас в покое. До тех пор пока человечество не преуспеет там, где потерпел катастрофическую неудачу Виктор Франкенштейн?

Пока оно не сумеет повторить результат де Сильва и создать пару ее творению.

11

Newbless oblige

«Вы уверены, что хотите продолжать, мадам Дональдсон-Сандер? – спросила голографическая фигура, идеально воспроизводя человеческий заботливый тон. – Другие члены клайда были более внимательны к своим личным интересам и тратят миллионы на гораздо лучшие системы наблюдения и сигнализации».

Лейси едва не передумала. Не потому, что ее искусственный советник говорил разумно, а из чистого нетерпения. Она досадовала из-за того, что приходится тратить столько времени на споры с компьютерной программой, тогда как можно было бы смотреть в окно на горные инкские развалины, которые уступают место туманным дождевым лесам, а потом лунному ландшафту заброшенных амазонских открытых разработок, заполненных токсическими отходами уникальных расцветок.

Вот это зрелище! Но вместо того чтобы разглядывать руины, оставленные древними и новыми катастрофами, ей приходится терять время в спорах с искусственным существом.

Но это по крайней мере мешает ей думать о других тревогах.

– Я отдаю должное клубу триллионеров. У меня полный доступ к информации. Зачем мне вставать ради этого на уши?

«Название обычно имеет мало отношения к власти, мадам. Ваши коллеги тратят больше денег и усилий для получения самых современных ир-шифровальщиков. Как вас неоднократно предупреждали, у техника высшего уровня может быть хобби – получать доступ к более сложным программам, чем мои. И конечно, кое-кто из членов клайда заметил, что за поиски вы проводите.

Короче говоря, я не могу ручаться, что в должной мере защищаю вас, мадам».

Лейси сердито посмотрела на искусственного слугу. Хотя он в ливрее ее дома и каждая складка мундира выглядит настоящей, лицо у него такое красивое, каких в действительности не бывает. К тому же прямо сквозь эту проекцию можно видеть Пикассо кубического периода на дальней переборке ее частного самолета. Ирония такого наложения изображений едва не заставила Лейси улыбнуться вопреки раздражению и тревоге. Полупрозрачность – наследственный порок всех существ, созданных целиком из света.

Однако когда библейский патриарх Иаков боролся с ангелом, он по крайней мере мог надеяться на окончательный и бесповоротный исход. Но с ангелами, которые столь неощутимы, что их ни за что не ухватишь… Можно только настаивать. Иногда они уступают.

– Мне все равно, слушают ли меня другие триллионеры! – не сдавалась Лейси. – Я не подвергаю опасности жизненные интересы касты.

«Конечно, нет. – Красивый светящийся человек кивнул. – Но нужно ли напоминать, что вы уже обратились за помощью для поисков сына? Разве не в этом причина поспешной поездки?»

Лейси прикусила губу. Последний неудачный вылет Хакера в космос выдернул ее из высокогорной обсерватории еще до того, как первый свет упал на экспериментальный телескоп для поиска далеких миров, названный в ее честь. Какое типичное бесящее совпадение! Конечно, с мальчишкой, вероятно, все в порядке. Обычно он строит свои игрушки надежно – способность, унаследованная от отца, своего рода гиперответственная безответственность.

И все же какой бы матерью она была, если бы не бросила все и не отправилась на Карибское море? Или не попросила бы в виде одолжения все яхты и частные самолеты отправиться в тот район и помочь поискам? Несмотря на измененную траекторию спуска и неизвестный район приземления, телеметрия сообщила, что тепловой щит выдержал и парашюты раскрылись. Так что Хакер, вероятно, плавает в теплой воде в своей крошечной капсуле и жует НЗ, ругая спасательные службы за медлительность. И за отсутствие в наши дни качественной помощи.

Лейси постаралась отогнать мучительные мысли о возможности иного исхода – о том, о чем нельзя говорить. И упорно держалась за этот довод в споре с искусственным существом, которое теоретически ей принадлежало.

– Ты не находишь подозрительным то, что спутники НАСА и Полушарного общества были перенацелены как раз тогда, когда нам потребовалась их помощь?

«Подозрительным? Как будто по какой-то гипотетической причине они не хотят нам помочь? У меня нет возможности читать шифрованные правительственные материалы высшего уровня секретности, мадам. Но кодированный трафик проникнут искренней озабоченностью. Как будто произошло нечто чрезвычайное, какое-то событие, которое привлекло к себе внимание в самых верхах. Ничто не говорит о военном кризисе или о ситуации, угрожающей здоровью общества. Похоже на лихорадочно скрываемое… любопытство».

Помощник покачал поддельной головой.

«Не вижу связи с вашими обстоятельствами, кроме неудачного совпадения во времени».

Лейси невежливо фыркнула.

– Неудачного совпадения во времени? Вышла из строя не только спортивная ракета. Этот мерзкий аристократ, сын Леоноры Смит, тоже пропал без вести.

Ир терпеливо стоял – вернее, казалось, что стоит, – и ждал, когда она договорит.

– Так что, возможно, это вовсе не случайность. Я хочу знать, подозревает ли клайд саботаж. Может, нападение экофанатиков. Или Сыновей Смита.

«Обоснованное подозрение. Как я уже говорил, мадам, я могу направить запрос по обычным каналам в директорат первого сословия в Вадуце…»

– Хорошо. Но попробуй и другой способ. Я настаиваю.

На этот раз она говорила с такой не терпящей возражений решимостью, что помощник только наклонил голову.

– Да, и узнай, что можно выяснить у седьмого сословия. У больших транспортных фирм по всему Карибскому морю множество цепов, грузовых судов и ферм. Можно привлечь их, использовать как часть поисковой сети.

«Это может быть не вполне законно, мадам. По условиям Великого Договора индивидуум с личным богатством выше среднего уровня не должен вмешиваться в дела корпоративного сословия или вмешиваться в управление компаниями с ограниченной ответственностью».

– А кто вмешивается? Я просто прошу об одолжении, о котором при определенных обстоятельствах может попросить любой акционер. С каких это пор богатые стали гражданами второго сорта?

Лейси стиснула зубы, чтобы не закричать. Были времена, и не так уж давно, когда груды денег говорили во всех советах директоров прямо и властно, вместо того чтобы незаметно нажимать на рычаги. Она перевела дух и решительно сказала:

– Ты знаешь, что делать. Действуй через группы акционеров и отделы по связям с общественностью. Будь любезен с Гильдией морских купцов. Используй свой изощренный ир-ум, привлеки умников из моего юридического отдела и найди способ использовать для поисков моего мальчика все ресурсы корпорации. И займись этим немедленно.

«Будет сделано, мадам», – ответил аватар. Он словно пятился, уходил не поворачиваясь, кланялся, становясь все меньше, и, оказавшись вдалеке, словно бы растворился на фоне картины Пикассо. Еще один оптический фокус из тех, что предназначены для поддержания контакта с глазами человека, какие ир проделывают постоянно, хотя никто их об этом не просил. И никто не знает, почему они это делают.

Но мы с этим миримся. Ведь это забавно. Ведь они как будто довольны.

И хорошо знают, как мы их боимся.

Появился другой служитель в той же ливрее – сине-зеленой с желтым кантом; теперь это была миловидная молодая женщина, беженка из Камеруна. Лейси заботится о ней сколько себя помнит, и та всецело предана хозяйке (что подтверждают многочисленные сканирования).

Взяв дымящуюся чашку чая, Лейси вежливо поблагодарила. Чтобы прогнать мысли о Хакере, она подумала о другом: о гигантском аппарате, построенном в Андах на ее деньги; там небольшой монашеский орден астрономов теперь, с наступлением сумерек, смотрит в необычный инструмент.

Вероятно, это знамение времени, что ни одна из больших медиакомпаний не прислала на наше открытие живого репортера, только автоматические камеры, которые нам пришлось самим распаковывать и устанавливать, чтобы они торчали поблизости, мешали нам и задавали глупейшие вопросы.

Ни один из их отчетов не казался полезным. Интересные только фанатикам науки и СЕТИ, они были пронизаны скорее цинизмом, чем волнением.

«Что в этом особенного? – спрашивал, зевая, коллективный голос масс. – Мы уже знаем, что там, среди звезд, есть жизнь. Планеты с пеной на поверхности. Планеты, где бактерии могут жить среди движущихся дюн. Ну и что? Какое нам до этого дело? Мы даже не можем полететь на Марс и увидеть его пески».

Не ее задача отвечать на многочисленные насмешки. За нее это делают профессионалы: оправдывают необходимость постоянного поиска, прочесывания неба все новыми способами. Постоянно поддерживают надежду на встречу с голубой планетой – возможно, другой Землей, – которая каким-то образом сумеет вернуть человечеству радость. Но эта борьба неизменно заканчивалась проигрышем.

Даже среди равных ей, среди других «строителей соборов» из среды аристократов, проект Лейси не пользовался уважением. Хелен Дюпон-Вонессен и другие влиятельнейшие триллионеры считали поиск далеких миров напрасной тратой средств, когда внимания требует множество современных проблем. Новые болезни, возникающие на затопленных берегах, требуют создания институтов для их изучения. В городах устроены роскошные культурные центры, которые делают население если не счастливым, то хотя бы относительно спокойным. Монументы, которые одновременно умиротворяют толпу и обеспечивают безопасность семьям триллионеров… хотя и не добавляют им популярности. В двадцатом веке все крупные университеты, библиотеки и исследовательские центры, музеи и стадионы, обсерватории, памятники и Интернеты строили правительства. Сейчас, придавленные долгами, они предоставляют делать это мегабогачам, как в древности. Традиция со времен Медичи. И даже Адриана и Домициана. Со времен пирамид.

Newbless oblige. Ключевое положение Великого Договора, который, по расчетам компьютеров, способен предотвратить классовую борьбу, по сравнению с которой 1789 год покажется пикником. Хотя никто не ожидал, что Договор продержится так долго. Хелен в разговоре через попугая-шифровальщика как будто намекнула, что сроки истекают. Лейси этому не удивилась.

Но союз с Пророком… с Тенскватавой и его Движением?

Неужели должно дойти и до этого?

Лейси не питала особого уважения к Большому Договору. И вообще к демократии. Очевидно, эпоха Западного просвещения на исходе. Кто-то должен руководить новой эрой, так почему не те, кто выращен и воспитан для руководства? Так ведь было на протяжении всей истории человечества, 99 ее процентов. (Разве могут 99 процентов быть ошибочными?) Получив поддержку своего движения, Тенскватава может стать последней каплей, предоставить клайду богатых необходимый предлог.

Какой смысл иметь много денег, если на них невозможно купить нужные действия?

Лейси не беспокоила необходимость ограничения демократии и контроля. Беспокоила цель Пророка. Цена, которую он требовал за помощь в возвращении власти аристократам. И другие события, которые могли произойти, если падет Просвещение.

Стабильность. Отказ от перемен. Отречение.

Лейси знала, что здесь она может столкнуться с трудностями. Ведь здания и памятники, сооруженные на ее деньги и названные в ее честь, все предназначены для потрясений! Это инструменты, установки и институты, которые ускоряют перемены.

Ну и что? Я жена Джейсона – и мать Хакера.

Эта мысль принесла горькое удовлетворение. И хотя сердце ее по-прежнему сжималось от тревоги, Лейси почувствовала более тесную связь со своим непутевым мальчиком, который сейчас мог пеплом плавать в теплом море.

Я никогда раньше этого не понимала. Но по-своему я так же одержима, как был его отец. Я так же стремлюсь к скорости.

ЭНТРОПИЯ

Другая возможная ошибка – намеренное или случайное пренебрежение наукой.

Возьмите нанотехнологии. Еще в 1960-е годы Ричард Фейнман предсказал, что великого можно достигнуть через малое. Мечтатели вроде Дрекслера, Петерсона и Бира предсказывали, что машины размером с молекулу создадут совершенные кристаллы, сверхпрочные материалы и сверхсложные цепи – все, что угодно, – выстраивая их атом за атомом.

Сегодня все: и компьютеры, и игроматы, и дизайнерские наркотики – зависит от таких инструментов. Современная канализация и системы рециклирования тоже. Скоро умные наноботы будут циркулировать в вашей крови, удаляя накопившиеся шлаки и отходы, даже передвигая в обратном направлении стрелки часов жизни. Некоторые предвидят нано, которые будут очищать загрязненные акватории, восстанавливать природное равновесие в океанах или высасывать из воздуха углерод.

Но что, если микромашины перестанут подчиняться своим программам и начнут свое воспроизводство за пределами фабричных баков? Могут ли такие орды эволюционировать, приспосабливаться к использованию природной среды? Страшные фантастические рассказы предостерегают нас: такие репликаторы сожрут биосферу, победив своих создателей.

Или эту технику удастся использовать для древнейшего человеческого времяпрепровождения? Представьте себе борьбу между государствами или глобальными синдикатами, которые боятся друг друга и втайне разрабатывают нанооружие. Можем ли мы в чем-то быть уверены, когда опасность приходит от микроскопических устройств?

«Рог изобилия Пандоры»

12

Ученичество

Мужчина за столом переложил из одной руки в другую камень, служивший пресс-папье.

– Естественно, мисс Повлов, мы считаем, что наш проект недопонимают.

«Естественно, – подумала Тор, стараясь не субвокализировать. Не стоит подпускать в запись сарказм. – Все что-нибудь недопонимают. Особенно те, кто пытается исправить недостатки человеческой природы».

Доктор Акинобу Сато откинулся в кресле.

– Здесь, в Центре Аткинса, мы вовсе не пытаемся создать новую разновидность Homo sapiens. Мы видим свою роль в том, чтобы расширить возможности выбора для наших родичей и потомков. Разве мы так уж отличаемся от других, кто пытается отодвинуть тьму?

Эти слова так точно соответствовали недавним мыслям Тор, что она заморгала. Вероятно, совпадение. Я не первая задаю здесь этот вопрос.

И все-таки… современные сенсоры способны зафиксировать работу одного-единственного нейрона в другом конце комнаты. Мониторы в стенах отслеживают эмоции и даже могут отвечать на мысленные команды хозяина. И всегда ходят смутные слухи о следующем большом шаге – о настоящем чтении мыслей. Конечно, это всего лишь слухи…

Тем не менее именно здесь, в Центре Аткинса, могут сделать этот шаг. По дороге к офису Сато она видела:

– четвероногих, которые передвигались ловко и грациозно, контролируя свои робоноги с помощью шунтов, вживленных в череп;

– девочку, еще даже не ставшую подростком, которая руководила двадцатью летающими ир-кораблями одновременно с помощью сокращения мышц, нажатий на зубы и субвокальных хмыканий (по-видимому, рекорд);

– жертву несчастного случая, потерявшую целое полушарие мозга (он никогда не будет говорить, но пальцами непрерывно рисует в воздухе вир-картины; если смотреть без очков, его можно принять за сумасшедшего: он прыгает и тычет пальцами в пустоту, – но, настроившись на нужный суперслой, Тор увидела такие сложные и подробные изображения, срывающиеся с этих пальцев, что… Кому при этом нужны слова?).

А еще те, кто вызывает особенно большое волнение и споры, – жертвы эпидемии аутизма, которых в надежде на помощь отправляли сюда родители со всего света. Сотрудники Центра Аткинса специализируются в изучении «мудрецов», и потому Тор ожидала чудес в области математических расчетов и запоминания. И, конечно, увидела поразительные подвиги вроде мысленного высчитывания дат из далекого прошлого или определения количества бусинок в кувшине. Впрочем, все это давно известно. Доктор Сато хотел показать ей более недавние достижения – не столь эффектные, но более значительные.

Тор видела мальчиков и девочек, которые когда-то не вступали ни в какой контакт с людьми, а теперь нормально разговаривали и даже играли друг с другом. Рассказав об уровнях зрительного контакта и уравнениях эмпатии, доктор Сато перешел к главному.

– Мы начали со стимуляции участков мозга, которые «отражают» движения человека, какими мы их видим. Мы также производили определенные манипуляции в области соединения теменной и затылочной долей коры головного мозга, чтобы создать то, что называется собственным опытом тела. В прошлом у приверженцев разных религий такое состояние обычно вызывало страх, но сегодня мы можем по желанию вызывать эмпатию, направленную вовне, за пределы тела, и внутреннюю интроспекцию.

Тор заметила, что некоторые верующие могут счесть такие опыты оскорбительными. Еще одно вторжение науки на территорию, традиционно принадлежащую вере. Но Сато пожал плечами, словно говоря: «Это совсем не ново».

– Назовем это технологизацией сочувствия или индуцированием интуиции.

Вопрос в ином: можем ли мы разбудить в аутистах восприятие других людей и самооценку без ущерба для их необычных способностей? Или ту дикую настороженность, из-за которой они кажутся более естественными и хищными, чем мы?

И еще… – Сато задумался, блестя глазами. – Если мы справимся с этим, появится ли у нас возможность двинуться в обратном направлении? Довести нормальных людей до мыслительного уровня «мудрецов»?

Разговаривая с пациентами, Тор поняла, что же расстроило ее как репортера: от видеозаписи этого посещения будет мало толку. Пациенты Аткинса, когда-то искалеченные душевно, оторванные от внешнего мира, сегодня казались разговорчивыми, способными мыслить, не так заметно оторванными от действительности… но и заметно поглупевшими.

Она снимала улыбающихся родителей, прилетевших из далеких городов, слышала, как они называют работу центра чудом. «Но я смогу внести некоторое равновесие с помощью демонстраций снаружи», – вспомнила Тор. С помощью активистов, задающих неприятные вопросы.

Кто мы такие, чтобы определять суть человека? «Лечить» состояние, которое, может быть, просто ближе к невинности или природе? Ближе к Земле?

Или, возможно, к утраченному блаженству?

Сейчас, устроившись в глубоком кресле (камера плавала по кабинету Сато), она вернулась к главной теме.

– Вы говорите, что просто предлагаете выбор, доктор. Но жители Каролины не хотят делать этот выбор. Да и здесь, в Альбукерке, отношение либо двойственное, либо враждебное. Это реакция на слишком быстрые успехи? Или на что-то не столь явное?

– Думаю, вы знаете ответ, мисс Тор, – ответил Сато, положив обе руки на стол. – Если бы мы только лечили некоторые случаи пограничного аутизма у детей, помогали детям усвоить более обычное поведение, проявлять больше сочувствия к окружающим и больше общаться, находить работу и создавать семьи, мало кто стал бы жаловаться. Разве что горстка извращенцев-фетишистов, убежденных, будто природа всегда лучше человека и животные мудрее людей. Но всякий может увидеть, что у нашей работы есть гораздо более серьезные следствия, чем просто помощь отдельным детям.

Тор кивнула:

– Да. Мы перейдем к этому. Но позвольте вначале спросить. Почему после вынужденного отъезда из Чарльстона вы не переселились в один из городов на побережье, где пришлись бы больше ко двору? Не стали просто новой веселой группой будущих боготворцев, не более вызывающей и оскорбительной, чем соседи-биомыслители.

Сато нахмурился, его гладкий, как у юноши, лоб над большими миндалевидными глазами прорезала морщина. С виду ему можно было дать лет сорок, но Тор догадывалась, что он гораздо старше. Ее внимание пробудило ир-программу, которая тут же отыскала самую последнюю биоскульптуру профессора, созданную месяц назад в студии «Подтяжка лица» мадам Фасцио. Значит, и ученые не чужды тщеславия?

– Нам не нравится термин «боготворцы». Он намекает на нечто… элитарное… даже господствующее. Наша цель прямо противоположная. Полное взаимное доверие и равенство.

– Эгалитарное отношение похвально, доктор. Но разве так бывает? Все новое – от игрушек до средств управления – всегда сосредоточивается у элиты. Часто как средство оставаться элитой.

Сато приподнял бровь.

– Так кто же из нас радикальней? Вы полагаете, мы возвращаемся к классовой борьбе?

– Вот простой вопрос, профессор. Как вы обеспечиваете всем равную возможность воспользоваться усилением интеллекта, о котором говорите? Разве равенство не пострадает от того самого разнообразия, к которому вы призываете?

– Объясните, пожалуйста.

– Допустим, вы найдете способ развить человеческий интеллект. Или способность человека более творчески сосредоточивать внимание, выходя за барьер Турмана. Предположим, это дешевый процесс, не имеющий побочных последствий… – Пришла ее очередь выразить сомнение, иронически подняв бровь. – А потом ваш процесс монополизирует какой-нибудь клайд аристократов, которые в качестве причины выдвинут свое влияние или заботу о безопасности общества…

– Неужели вы действительно подозреваете аристократию? – попытался прервать ее Сато. – Как старомодно.

«Насколько же ты оторван от действительности, – подумала она, – если даже не уловил недавнего смещения в сторону конфликта». Но Тор продолжила:

– …но даже с учетом всего этого у вас нет возможности избежать последнего разделения – между теми, кто решит принять ваш дар, и теми, кто от него откажется.

– Наш… дар. – Сато ненадолго задумался, потом снова повернулся к ней, глаза его стали темными и блестящими. – Знаете, наша современная попытка создать богов, если воспользоваться вашим термином, не первая. Эта мечта уходит в глубокое прошлое. Например, говорят, будто, когда Прометея приковали к скале в наказание за то, что дал человеку огонь, его дети решили жить среди людей. Создавать с ними семьи. Усилить дар отца, передав расе божественность по наследству. Есть и бессчетное множество других легенд – даже в иудео-христианской Библии, – говорящих о том же.

– О людях, пытающихся стать богами. Но разве во всех этих историях не говорится о грехе? Прометей был наказан. Франкенштейна убило его собственное создание. Вавилонская башня рухнула среди воцарившегося хаоса.

Сведя пальцы, Сато произнес:

– «И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать»[9].

– Прошу прощения?

– Это Библия. Строительство башни до неба. Попытка не удалась из-за сознательного саботажа – из-за взаимного непонимания, возникшего, когда нас заставили говорить на разных языках. Большинство теологов толкуют библейскую историю так же, как вы, – как Божий гнев, вызванный человеческим высокомерием.

Но прочитайте текст внимательнее. Нет никакого гнева! Ни следа. Не упоминается ни о чьих-либо страданиях, ни о гибели в приступах массовой ярости, как, несомненно, было в Содоме, или во время Потопа и строительства ковчега, или во всех бесчисленных примерах Божьего гнева. Ничего этого нет в истории о Вавилонской башне! Конечно, нам помешали, мы растерялись и разбежались. Но разве это делалось для того, чтобы уничтожить нас? Лишь чтобы не дать достичь того, чего, как ясно говорится в Библии, мы способны достичь. Чего, возможно, мы в конце концов и должны достичь.

Может, назначением смятения была только отсрочка. Урок непреодолимых обстоятельств. Разве в действительности то, что люди разбежались, не увеличило разнообразие и не дало опыт преодоления трудных препятствий? Разве не лучше увидеть множество путей и использовать их? Задумайтесь об этом, мисс Тор. Сегодня, располагая простой ир-программой, любой человек может понять, что говорят люди по всему земному шару. Именно сейчас, в нашем поколении, мы совершили полный круг. Язык окончательно перестал быть препятствием. Наша «башня» сегодня охватывает весь земной шар.

Вспомните, что говорит Писание: нет предела нашим возможностям. Мы внутренне готовы быть кем угодно и делать что угодно. Вообще все. Так что же нас остановит?

Тор смотрела на невролога и думала: «Вы шутите?» Очевидно, на каком-то уровне он ее разыгрывал. Но в равной степени он был серьезен, думая именно то, что говорил.

– Какое отношение древние мифы имеют к нашей нынешней проблеме? К вопросу о высокомерном честолюбии науки?

– Древние сказки показывают, как давно люди размышляют над этим! Можно ли подобрать и использовать инструменты, которыми создал нас Творец? Что может быть серьезнее?

– Ну хорошо, – сказала Тор, вздохнув про себя. Если Сато хочет выглядеть перед камерой дураком, пусть. – Разве большая часть легенд не дает отрицательного ответа на этот вопрос? Разве не предостерегает нас от высокомерия?

Тор не потрудилась разъяснить этот термин. Большая часть ее аудитории его знала. Или могла воспользоваться ир-словарем.

– Да, – согласился Сато. – На протяжении долгой эры Страха – шесть – десять тысяч лет – священники и цари прежде всего старались удержать крестьян на месте. Естественно, честолюбие осуждалось. Церкви учили, что грешно сомневаться в местном правителе. Это даже хуже, чем сомневаться в Боге. Вспоминали Вавилонскую башню. Или возьмите Адама и Еву, которых выгнали из рая за то, что они вкусили от древа познания.

– Или ошибку Брамы, машину Су Суна и другие бесчисленные сказания об осторожности, – кивнула Тор. – Движение отречения упоминает их все, предсказывая большие беды – возможно, после Падения, – если человечество не оставит своих так далеко идущих устремлений. Поэтому я так удивилась, что в сегодняшнем интервью вы подняли этот вопрос, доктор. Вы предполагаете, что традиция и Писание в конце концов окажутся правы?

– Гм. – Сато ненадолго задумался. – Кажется, вы начитанны. Знаете книгу Бытия?

– Достаточно хорошо. Это важная составная часть нашей культуры.

– В таком случае вы сможете сказать мне, в каком стихе Библии – единственном на всю книгу – Бог просит об одолжении. Спрашиваю из чистого любопытства.

Тор понимала, что интервью вышло из-под контроля. Это не прямая трансляция в сеть, так что позже можно отредактировать. Тем не менее в углу своего ир-изображения она заметила небольшое число: двадцать три работника «Медиакор» и репортеры-стрингеры смотрят и слушают, даже двадцать четыре. И интерес очень высок. Ладно, посмотрим.

– Я не могу ответить так с ходу, о каком стихе речь, доктор Сато.

Он наклонился к ней.

– Это происходит в Библии до проклятого яблока, когда отношения между Творцом и творениями еще чисты, без всяких дальнейших цурес[10]: взрывов гнева, кровавых битв и отвержения… без эгоистического требования похвал.

«Он говорит искренне, – поняла Тор, прочитав это в его глазах. – Биолог, боготворец… он верующий».

– Не вспомнили? Это короткий отрывок. Большинство читателей его просто пропускают, а теологи на него и не смотрят.

– Что ж, доктор, вы нас заинтересовали. Прошу, скажите нам: что это за особенное место в Библии?

– Когда Бог просит Адама дать названия животным. Вероятно, это поистине единственный момент отношений отца и сына, учителя и любимого ученика. Какое может быть более ясное указание на то, ради чего создано человечество? Ведь это не имеет никакого отношения к греху, отвержению и всем позднейшим досадам и огорчениям.

– Для чего создано… – торопила она. Интересно, хотя она не понимает, к чему он ведет, и не уверена, что ей это нравится.

– Названия наделены творческой силой. Как уравнения, что использовал Бог, сотворяя космос и зажигая звезды. Какое действие составляет половину науки? Называние лун, спутников, кратеров, видов и молекул… даже совершенно новых существ, которых сегодня люди синтезируют из ничего. Какой отрывок может больше свидетельствовать об одобрении мастера, наблюдающего, как его ученик делает первые шаги на пути исследований?

Дорога, ведущая к Библии, – преждевременный успех на ней может все испортить… поэтому он сделал именование еще более сопряженным с большими трудностями! Он по-прежнему ведет ученика к цели – ведь он заранее предусмотрел его роль и назначение.

Сотворчество.

Тор невольно заморгала.

– Да, это поистине удивительное толкование…

– Отрывка, которым тысячи лет пренебрегали? Это означает…

– Я вижу, что́ это, по-вашему, означает, профессор, – перебила Тор, стремясь вернуть себе хоть какой-то контроль. – Вы подсказываете нашим зрителям связи, которых они не видят. Но одно дело назвать себя сотворцом, и совсем другое – обладать достаточной мудростью, чтобы все не испортить! Что мы со зрителями хотим узнать прежде всего…

Тор замолчала. Невролог что-то держал в руках, протягивая Тор. Камень, прижимавший бумаги: грубый цилиндр, заостренный к торцам. По бокам много впадин.

– Возьмите, – сказал Сато; Тор протянула руку. – Не волнуйтесь, ему всего тридцать тысяч лет.

Тор едва не отдернула руку, но все-таки взяла камень. Он был прохладный. Должно быть, когда-то у него было много острых граней, но их сгладили бесчисленные пальцы.

– Это заготовка для сердцевины, конец мустьерской или начало шательперронской культуры; в тот период Европу населяли две расы гоминидов и какое-то время жили бок о бок, обладая почти одинаковыми техническими приемами и – по-видимому – схожей культурой. Неандертальцы и анатомически современные люди дольше всего сосуществовали в Ливане, где обе группы проживали одновременно в течение примерно ста тысяч лет.

Тор перевернула артефакт. Гладкий, как из обсидиана, но серый и с зернистой структурой. Ее ир-программа определила, что это известняк с включениями кварца, и предложила ссылки, от которых Тор субвокально отказалась.

– Я думала, люди уничтожили неандертальцев.

– Это господствующая теория. Долгий период стабильности закончился в начале ориньякской культуры, с поразительной внезапностью. Всего за несколько десятков поколений – в одно мгновение – набор орудий наших предков невероятно расширился: в него вошли рыболовные крючки и иглы для шитья, сделанные из блестящей кости, отлично обработанные скребки, топоры, резцы, сети, веревки и специализированные ножи, которые создавались во много этапов.

Одновременно на сцену выходит искусство. Люди стали украшать себя подвесками, браслетами и бусами. Они красками рисовали на стенах пещеры многоцветные картины, отправляли погребальные обряды и ваяли соблазнительные женские фигуры. Ускорилось введение новшеств, а также другого человеческого свойства – появляются первые признаки расслоения общества. Возникает религия. Государство. Рабство. Войны.

И – для бедных неандертальцев – геноцид.

Неожиданный поворот озадачил Тор. Только что Сато оставался в тесных рамках охватывающего всего шесть тысяч лет контекста иудео-христианской Библии. И вдруг вернулся в обширное царство науки, вспомнив о начале трудного, медленного восхождения человечества из тьмы. Но все же было и общее… общая тема. И Тор наконец поняла, к чему он клонит.

– Вы считаете, мы приближаемся к новому внезапному ускорению.

Сато слегка наклонил голову.

– Разве не все так думают?

Из голоса ученого вдруг исчезла интонация игры. Он стал задумчивым, даже озабоченным.

– Вопрос, мисс Тор, не в том, приближается ли перемена, а лишь в том, окажемся ли мы в этот раз умней. Может даже, такими умными, что сумеем справиться.

СКАНИРОВАНИЕ

Здравствуйте. Меня зовут Марсия Катами, сегодня я заменяю здесь Мартина Реймера, который занят срочными новостями с Кубы. Удачи, Мартин!

Мы возвращаемся к нашей любимой теме. Целых сто лет СЕТИ – «Поиск внеземного разума»[11] – будил в радиоастрономах и своих ярых сторонниках рвение, превосходящее любую фанатичную веру. Финансируемая то правительствами, то богатыми энтузиастами, то микропожертвованиями, программа СЕТИ с помощью сложнейших аппаратов процеживала «космический стог» в поисках единственной блестящей иголки, которая могла бы изменить нашу жизнь, сказав, что мы не одни.

Эти усилия не оставались вне критики. Давайте продолжим спор двух представителей супернауки. С нами доктор Ханна Спирпат, директор проекта «Золотое ухо», объединяющего сферы исследований Алена, Дональдсон и Чена. С возвращением, Ханна.

Д-Р. СПИРПАТ. Рада вернуться, Марсия.

МАРСИЯ КАТАМИ. С нами также неподражаемый, дерзкий представитель черной субкультуры, звезда шоу «Завладей своей Вселенной!», который только что вернулся из турне с НФ-регги-группой «Пуская космический дым». Добро пожаловать, профессор Нузон.

ПРОФ. НУЗОН. Хвала всемогущему Джа и Ва’ппи[12], Марсия. Уважение и благословение – хаюшки всем зрителям!

МАРСИЯ КАТАМИ. Доктора, наша прошлая встреча прошла напряженно, и спорили не о том, слушать ли сигналы инопланетян, а о том, посылать ли сообщения с Земли в космос. Кричать ли «ого-го!» звездам.

Д-Р. СПИРПАТ. Да, и я хочу исправить впечатление, будто «Золотое ухо» передает сообщения в эфир. Наши антенны не предназначены для передачи. Мы оставляем это другим.

ПРОФ. НУЗОН. Но, Ханна, ваше заявление означает поддержку плохих безответственных людей, которые и не думают обсуждать вопрос с пиплом или со своими научными братанами. Это, елы-палы, нелепо! Нарушает основной принцип, сформулированный давным-давно самим расом Карлом Саганом, который сказал, что всякая сверхпродвинутая раса должна быть способна осилить контакт. И еще мас Карл сказал, что молодежь типа нас должна слышать тех, кто шел перед нами. Джа велел: ползите, потом идите и только потом бегите.

Д-Р. СПИРПАТ. Что ж, условия меняются. В последний раз я просто подтвердила очевидное: такая передача не может принести никакого вреда.

ПРОФ. НУЗОН. Да погодь, дорогуша. Как может быть «очевидно» то, с чем не соглашаются те люди, что в теме? «Никакого вреда» – кто это определил? Это утверждение основано на многих печально недоказанных предположениях о космосе, о разуме и о том, как могут мыслить чужаки. А самое неподтвержденное то, что альтруизм – универсальное свойство передовых форм жизни.

Вы заявляете, что возвышение позволит людям выделиться и скоро они окажутся среди ярких-ярких звезд.

Ну конечно, ты да я да мы с тобой находим эту перспективу очень привлекательной! Милосердные звездные чуваки-странники, творящие добро по всей Галактике! Если б это было правдой! Хвала Джа и его межзвездному могуществу… Но ученые должны быть рас-скептиками. И догмат универсального альтруизма вы отказываетесь анализировать даже с вашими научными братанами, отметая все другие точки зрения как параноидальные…

Д-Р. СПИРПАТ. Потому что все остальное просто глупо. Если бы чужаки хотели навредить нам, они бы уже это сделали.

ПРОФ. НУЗОН. Какая чушь! Какая лажа! Я могу перечислить шесть десятков способов доказать, что это заявление сверхупрощенное…

Д-Р. СПИРПАТ. Во всяком случае, возможная выгода – простое установление присутствия в космосе других цивилизаций – намного превосходит вред от перечисляемых вами способов, поскольку вы сами признаете, что каждый из ваших сценариев чрезвычайно маловероятен.

ПРОФ. НУЗОН. Все ништяк… Моя согласен с этим. Но вы должны признать, что вероятность вреда не равна нулю. Убейте меня, если само количество возможных плохих сценариев не оглоушивает…

Д-Р. СПИРПАТ. Что может сравниться с главным достоинством СЕТИ? Не считая тех удивительных вещей, которым мы можем научиться? Да просто обнаружение существования другого разума! Сегодня мы не предвидим долгой жизни технологической цивилизации этой планеты. Столько возможностей потерпеть поражение! Само доказательство того, что кто-то сумел пережить свое технологическое младенчество, чрезвычайно ценно! Успех наших поисков докажет, что долговременность цивилизаций скорее правило, чем исключение.

ПРОФ. НУЗОН. Все это очень трогательно. И может, даже справедливо, Ханна. Но разве вы не понимаете, что ваша неспособность хоть кого-то отыскать подтверждает противоположное мнение? И потом, вы указываете на пользу самого обнаружения, а не передач, которые повышают риск, не принося преимуществ.

Д-Р. СПИРПАТ. Вы снова забыли про жаргон. Если он подлинный…

МАРСИЯ КАТАМИ. Хочу обратить внимание на то, что профессор сказал неделю назад. Он заявил, что все эти десятилетия классическая стратегия поисков СЕТИ была ошибочна, поскольку предполагает, что разумные существа все время посылают сигналы по всем направлениям.

Д-Р. СПИРПАТ. Мы не делали таких предположений!

ПРОФ. НУЗОН. Да, но ваша стратегия поисков это предполагает, Ханна. Нацеливать ваши любимые телескопы на один объект, анализировать радиоспектр этого кандидата в солнечные системы, потом делать поворот к следующему…

Д-Р. СПИРПАТ. Иногда мы принимаем сигналы от целого скопления. И часто возвращаемся к галактическому центру. Есть также сценарии, основанные на расчете совпадения по времени со световыми конусами таких объектов, как новые звезды, которые определенным образом привлекают наше внимание. Есть у нас и смешанные программы.

ПРОФ. НУЗОН. Весьма похвально. Тем не менее ваш подход основан на предположении, что милосердные чужие расставляют большие маяки, которые непрерывно, день за днем, год за годом, посылают сигналы неорасам вроде нашей и используют программы, аналогичные вашему СЕТИ.

Но, Ханна, так вы упускаете множество возможностей. Например предположение, что космос может быть опасней, чем вы думаете. Может, ипы молчат, потому что знают что-то такое, чего не знаем мы.

Д-Р. СПИРПАТ (со вздохом). Опять паранойя.

ПРОФ. НУЗОН. Ничего подобного, доктор, я просто педантичен. Но существует и бо́льшая опасность, основанная на банальных законах экономики.

МАРСИЯ КАТАМИ. На экономике, профессор? Вы имеете в виду деньги?

Д-Р. СПИРПАТ. Чужие-капиталисты? Банкиры? Инвесторы? Все лучше и лучше. Какое отсутствие воображения – считать, что передовой цивилизацией могут управлять как нашей.

МАРСИЯ КАТАМИ (со смехом). Ну, доктор, никто не может обвинить Профну в недостатке воображения. Вернемся после перерыва и обсудим, как экономика может влиять на продвинутых чужаков.

13

Метастабильность

Эх, если бы меня было несколько.

Он часто этого желал. Жизнь становилась все более напряженной, Хэмиш старался успевать, но проблемы накапливались. Чем большего успеха он достигал, тем сильнее чувствовал, что взят в осаду.

Стоя на балконе над верандой поселка Клируотер, глядя мимо пальм, вилл и омываемых прибоем развалин на сверкающий Мексиканский залив, он слышал непрерывные мелодии звонков и ответы двух секретарей и трех помощников (а помощников-программ было столько, что и не перечесть).

К дьяволу «влиятельность» и спасение мира! Разве я не был счастливее наедине с своей клавиатурой? И героями. Дайте мне только высокомерного злодея и какую-нибудь Большую Технологическую Ошибку. Крепкий героин. Разговорчивого героя. И мне хватит на месяцы.

Ну ладно, еще мне нравилось снимать кино. До того как рухнул Голливуд.

А что теперь? Есть Дело. Конечно, очень важное. Но может ли Движение, все эти объединившиеся триллионеры, прожить без меня хоть неделю? Дать мне возможность что-нибудь написать?

Сжимая чугунную балюстраду, он узнал мелодию одного из звонков – на этот звонок нельзя не отозваться. После первого же сигнала задрожала ушная вставка.

Он все равно не стал нажимать на зуб и отвечать. Кто-нибудь внизу ответит. Примет сообщение.

Но никто этого не сделал. Хорошо обученный штат знал, что звонок личный.

Тем не менее Хэмиш продолжал смотреть на горизонт, где вдоль старого берега скелетами торчал из наступающего прибоя ряд некогда роскошных вилл. На удалении слышался гул: это корпорация «Сохранение» день и ночь укрепляла берег, возводя все новые дамбы и насыпая дюны. Сохраняя Флориде статус штата, а не потерянного рая.

Приближается новый Потоп.

После третьего звонка – чертова техника! – послышался синтетический голос Ригглза.

Это Тенскватава. Надо ответить.

Хэмиш сдался и еле заметно кивнул. Последовал негромкий щелчок…

…и он поморщился от неожиданных ритмичных, громких звуков, атаковавших барабанную перепонку. Включились глушители, доведя шум до приемлемого уровня. Ритм, четыре четверти, по-прежнему терзал слух.

«Брукман! Вы здесь? Черт побери, почему на вас нет очков?»

Хэмиш устал объяснять, почему не носит ир-вер постоянно, использует только при необходимости. Можно было бы думать, что вождь Движения отречения поймет.

– Откуда вы звоните, Пророк?

«Пьюджет-Саунд. Церемония потлач[13] в Квинальте. Вручную вырезают каноэ и копья, устраивают большую морскую охоту, убивают кита-робота, а потом возвращаются и пируют выращенной в чанах китятиной. Выращенной в чанах! Толпа сидящих на деревьях обезьян.

Не важно. Вы сколько-нибудь продвинулись с Баскской Химерой?»

– Мать и ребенок как сквозь землю провалились. Весьма успешно. Подозреваю, им помог кто-то из первого сословия.

«Я тоже так считаю. Их нельзя было просто спрятать. Итак. Я надавлю на трилли. Пора им перестать играть за обе стороны и сделать выбор. Одно у аристо не отнимешь: у них есть инстинкт самосохранения».

– Верно, сэр.

«Так что же там с сенатором Стронгом? Было бы здорово, если бы мы его заполучили. Солидный вклад».

– Я всего один день дома. Нанял команду из бывших агентов ФБР, чтобы по закрытым каналам собрать информацию. Заглянули в правительственные файлы и тому подобное. Проверили парня, который утверждает, что отравил сенатора. Сорок восемь часов на сбор фона, прежде чем я сам взгляну на итог.

«Один из ваших знаменитых мозговых штурмов? Большая Картина? Хотел бы я хоть одним глазом понаблюдать за этим».

Хэмиш проглотил угрюмый ответ. Раньше ему льстило, когда важные люди обращались к нему за консультацией и просили дать широкую панораму – показать им, что они пропустили. Но это уже не забавно. Особенно после того как Кэролин указала на то, что он должен был ясно видеть.

«Что останется от тебя через сто лет, Хэмми? – спросила она в тот день, когда они расстались, покончив (не без сожаления) с криками и гневными сценами. – Ждешь отдачи от заговоров с теми, кто правит миром? Думаешь войти в историю? Возьми любой из своих романов. Книга сохранится и будет по-прежнему волновать и радовать миллионы, когда забудется весь остальной вздор. Через много лет после того, как твое тело истлеет».

Конечно, она права. Однако Хэмиш знал, что ответит Пророк. Без Движения через сто лет человечества не станет, некому будет читать романы и вообще что-то делать.

По-прежнему думая о Кэролин, он понял, что она говорила и об их браке. Это тоже важно. С ним нужно было обращаться как с чем-то более прочным.

В ухе продолжал звучать голос Тенскватавы.

«Но я звоню не поэтому. Можете немедленно выйти на связь? Поступают новости. У меня дел по горло. Я должен присутствовать на конференции с аристократией в Швейцарии. Один из больших кланов newsblesse может наконец взойти на борт, присоединиться к Движению».

– Это великая новость.

«Да, нам нужны эти богатые ублюдки, так что я не могу отвернуться, даже когда меня ждут более срочные дела».

Хэмиш почувствовал, как спокойствие уступает место тревоге.

– Что-то более срочное, чем получить поддержку от триллионеров из первого сословия?

«Боюсь, что да. – Тенскватава помолчал. – Один из наших людей, Карлос Вентана, только что смог связаться с нами в обход системы безопасности НАСА. Он сообщает, что происходит нечто очень значительное».

– Вентана, – повторил Хэмиш. Это имя было ему знакомо. Богатый латиноамериканец. Владел огромной телефонной компанией в Бразилии, пока согласно Великому Договору его монополию не уничтожили. Тогда он занялся производством удобрений.

– Вы сказали – НАСА? Оно что, еще в деле?

«Вентана сейчас в качестве туриста находится на космической станции».

– Вы имеете в виду старую исследовательскую станцию. Не «Высокий Хилтон» или «Чжэн Хэ-тель»?

Хэмиш покачал головой, дивясь, – бразиллионер выбросил кучу денег на то, чтобы провести месяц в грязи.

«Совершенно верно. Захотел получить личный опыт, наверное. Это чистое везение – или судьба, – что у нас на борту был друг, когда это произошло».

– Что произошло?

Хэмиш едва сдерживал раздражение.

«Астронавты поймали или получили что-то оттуда. Все теперь в мыле».

– Да что такого они могли найти, чтобы…

«Подробности неясны. Но, возможно, это нарушитель спокойствия второго уровня. А может, и первого».

Хэмиш попытался припомнить разработанную десять лет назад номенклатуру «нарушителей»: инноваций или новых технологий, угрожающих хрупкой стабильности человечества. Вожди Движения приняли эту терминологию, но Хэмишу всегда было трудно запомнить точное значение ее разрядов. Конечно, надев очки, он мог бы попросить о помощи Ригглза.

– Первого уровня… – пробормотал он.

«О Иисус, бродящий по Андам! Неужели я все должен объяснять? Правительственные астронавты выловили что-то в глубинах космоса… и оно заговорило с ними! Очевидно, во время нашего разговора они уже расшифровывают целую серию коммуникационных протоколов!»

– Разговаривают? Вы хотите сказать…

«Ну, может, не настоящий разговор. Но достаточно, чтобы люди в Белом доме, и в Синем доме, и в Желтом доме забегали как угорелые. Хуже того: очень много профессионалов из чернильной братии знают об этом – чертовы слуги государства – и настаивают, чтобы мы надавили и вынудили президента наложить на все запрет. На этот раз все появится в новостях, Хэмиш».

– Из… космоса… – Он покивал. – Провокация… или розыгрыш… Может, китайцы…

«Нам бы очень повезло!»

Хэмиш продолжал соображать.

– …или это действительно прецедент. Что-то от инопланетян. О Боже!

Наступила очередь Тенскватавы замолчать. Паузу заполнил бой барабанов. Словно удары сердца, перебрасывающие мосты через время.

«Верно, – наконец произнес Пророк. – Возможно, это ерунда. Или удастся заключить новый договор с писаками. Отвлечь публику и закрыть это дело.

И все же возможности ужасающие. Может статься, у нас настоящая тревога, мой друг. У всех нас. У всего человечества».

ЭНТРОПИЯ

Что можно сказать об опустошительной войне? Следует ли признать, что человечество выдержало одну проверку, не бросившись в оргию атомного уничтожения?

Еще живы миллионы людей, которые помнят советско-американское противостояние – «холодную войну», – когда на подводных лодках, в бомбардировщиках и шахтах ждали сотни водородных бомб. Полдесятка людей, среди которых были и с очень неровным нравом, могли выпустить ядерную мегасмерть. Любой из десятка кризисов мог завершиться гибелью человечества или даже всей жизни на Земле.

Один из мудрецов, создававших первую атомную бомбу, язвительно заметил: «Когда это человек, который изобрел новое оружие, не пустил его в ход?» Циники, принимая во внимание основной человеческий рефлекс впадать в гнев и воевать до последнего, считали положение безнадежным.

Но ничего не произошло. Даже когда День ужаса и «Хватай все и беги» произвели нечто немыслимое. Отошли ли мы от края пропасти, испугавшись предупреждающего грибообразного облака? Наказанные и тем самым спасенные машиной смерти?

Могли ли циники коренным образом ошибаться? Нет никаких доказательств того, что стремление к конфликтам вплетено в спирали человеческой ДНК. Да, в долгую мрачную эру племен и царей конфликты преобладали, от Вавилона и Египта до Монголии, Таити и Перу. Между 1000 и 1945 годами самый длительный период без войн – 51 год между битвой при Ватерлоо и австро-прусской войной. Этот спокойный промежуток приходится на промышленную революцию, когда миллионы переселились с ферм в город. Может, на какое-то время стало труднее находить солдат? Или люди были слишком заняты, чтобы воевать?

Конечно, впоследствии промышленность сделала войну еще более ужасной. Война перестала быть делом славы мачо и превратилась в оргию смерти, ее желали лишь чудовища, на ней мрачно сражались приличные люди, чтобы одолеть этих чудовищ.

Потом в Европе наступил мир. Потомки разбойников викингов, центурионов и гуннов превратились в пацифистов. Если не считать нескольких стычек, этнических волнений и нападений террористов, некогда свирепый континент целое столетие наслаждался покоем, сделавшись центром мирного, процветающего Единого Мира.

Некая теория утверждает, что демократии редко воюют друг с другом. Государства, которыми управляют аристократы, более импульсивны, расточительны и яростны. Но, чему бы ни приписывать эту перемену: процветанию или просвещению, глобальным контактам или Pax Americana, – она уничтожила представление, что в человеческом характере вечно пылает неугасимая и непредсказуемая война.

Хорошая новость? Яростное самоуничтожение не запрограммировано. Погружение в мировую войну, которая сожжет планету, не предопределено. Это вопрос выбора.

Плохая новость – та же самая.

Это вопрос выбора.

«Рог изобилия Пандоры»

14

Сокровище

Некоторое время назад наступила ночь, и теперь батарейка его факела отказывала. Это наряду с крайней усталостью заставило Пэня Сянбина наконец прекратить поиски новых сокровищ в тайнике, обнаруженном под затонувшей виллой. К тому же в цилиндре почти кончился сжатый воздух, в груди горело от нырков в узкое отверстие, чтобы схватить первое, что попадалось на глаза.

«Ты умрешь, если не остановишься, – наконец сказал он себе. – И кто-то другой заберет сокровища».

Эта мысль придала ему решимости.

Но даже без дальнейших погружений дел еще хватало. Оторвав несколько полусгнивших половиц, Бин прикрыл ими найденное новое отверстие, уходящее под фундамент дома. Еще один нырок, чтобы присыпать доски песком. Наконец, свесив руку со своего самодельного плота, он немного отдохнул под тусклым светом четвертушки луны.

Разве мудрецы не советуют благоразумному человеку размазывать стремления, как мед по хлебу? Только алчный дурак пытается проглотить удачу за один раз.

Да, но разве его не искушает это сокровище? Некогда старательно спрятанное владельцем этой роскошной в то время виллы, унесшим с собой тайну своего подвала – из ненависти? – в самую комнату казни, расчленения.

Если его мозг или глаза, кожа и остальное пришли в банк органов, а потом на пересадку, кто-нибудь другой может вспомнить о тайной комнате. Мне повезло, что богач отправился на смерть, пылая гневом, никому не сказав, что будет затоплено поднимающимся морем.

Наконец Бин повернул к дому, преодолевая отливное течение, которое грозило утащить его к стоящим в гавани кораблям. Трудное путешествие: приходилось сидеть скорчившись на перевернутом полистиреновом блоке и грести, выписывая самодельным веслом восьмерки… пока дрожащие пальцы, вконец обессилев, не выронили его! Ночь поглотила весло, и бессмысленно было искать или бранить судьбу. Другое соорудить Бин не мог, поэтому со вздохом погрузился в грязные воды Хуанпу и поплыл; плот он тащил за собой на веревке, обвязав ее вокруг пояса.

Несколько раз как одержимый он останавливался, пересчитывал и закреплял тюки с добычей.

Повезло, что в фундаменте удалось спрятать мою прежнюю добычу, все эти трубы и отколотую черепицу, убрать, чтобы никто не увидел. Иначе пришлось бы тащить и их.

Заход луны сделал возвращение еще более трудным; приходилось плыть почти в полной темноте, при свете звезд. И, конечно, при блеске Восточного Шанхая, этой яркой галактики богатства, сверкающей и вспыхивающей за близкой морской стеной. Да еще при мягком свечении прилива – оно становилось особенно заметным, когда Бин проплывал мимо соседних участков, возвышавшихся в ночи, точно мрачные средневековые замки. Он старался порождать как можно меньше плеска, беззвучно минуя обрушенные стены и паутину сетей на столбах.

Сегодня Мейлин изумится тому, что я нашел.

Эта надежда придавала Бину сил, пока наконец не показался его участок: знакомый покосившийся дом загородил звезды. Бин так хотел побыстрее оказаться дома, что утратил бдительность… и едва избежал катастрофы.

Даже при слабом свете луны он заметил бы стаю медуз – вплывающее в залив облако пульсирующих зонтиков, лишь небольшую часть обширной колонии, заразившей Восточно-Китайское море, разраставшейся годы и делавшей бесплодными, безжизненными некогда обильные рыбой воды. Подгоняемая приливом, стая прозрачных тел и свисающих щупалец оказалась прямо на пути Бина.

Отчаянно загребая назад, Бин с трудом увернулся от столкновения с медузами и все равно при свете угасающего факела обнаружил, что его окружили отдельные отставшие от стаи особи. Уходя от одного центра стаи, он неизбежно приближался к другому. Он не мог избежать встречи с отдельными медузами и потому упорно отталкивался ногами в ластах… но почти сразу ощутил вспышки боли: щупальца задели бедро.

Беззащитный Бин забрался на куб, молясь, чтобы самодельный плот выдержал. Плот просел под его тяжестью, тело снова оказалось в воде, но здесь щупальца до него не дотянутся. Пока.

Работая в темноте ножом, Бин отрезал привязанный молочный кувшин, превратил его в весло – скорее в черпак – и начал трудный путь через трясину ядовитых существ. Ждать, пока скопление рассеется, нельзя: к тому времени течение унесет его далеко. Теперь, когда дом уже виден, применение грубой силы кажется лучшим выходом.

«Эти ужасные твари убьют всю рыбу в устье и утащат мои сети», – подумал он. Что может быть хуже? Его семье придется голодать. Может, не одну неделю. «Кто-то говорил мне, что их можно есть, если осторожно. Сварить в кунжутном масле? Говорят, кантонцы это умеют».

Звучит пугающе. Но, возможно, придется попробовать.

Последние сто метров превратились в нестерпимое страдание. Ноги и руки Бина жгло, щупальца больно обстрекали правую руку, прежде чем перед ним наконец появился главный вход в разрушенный дом. Конечно, вплывая в атриум, он ударился. Два мешка развязались, и содержимое рассыпалось по старому паркету. Но это уже было не важно. Вещи в безопасности, и их легко достать.

Весь остаток сил у Бина ушел на то, чтобы втащить наверх один мешок, потом осторожно пробраться по наклонной крыше и, наконец, попасть к дому-гамаку, где его ждали женщина и ребенок.

– Камни?

Мейлин смотрела на множество предметов, выложенных перед ней Бином. На востоке посветлело перед рассветом, тем не менее ей пришлось зажечь лампу, чтобы разглядеть небольшой клад; при этом она прикрывала огонь и говорила шепотом, чтобы не разбудить малыша. В слабом свете отчетливо выделялся шрам у нее на лице – след раны, которую она в детстве получила в ужасном хунаньском землетрясении.

– Ты радуешься камням?

– Они лежали на полках, и все были снабжены ярлычками, – объяснил он.

Обработав два ожога, Бин начал тщательно смазывать царапину на левой ноге, стараясь экономить мазь: после долгого пребывания в воде снова открылись старые раны.

– Конечно, этикетки, которые так долго пробыли в воде, прочесть невозможно, но там были стеклянные витрины…

– Не похоже на драгоценные камни. Не алмазы и не рубины, – перебила она. – Да, некоторые из них красивы. Но мы повсюду находим обкатанные прибоем камни.

– Видела бы ты те, что стояли на особом возвышении посреди комнаты. Некоторые в красивых шкатулках из дерева и хрусталя. Говорю тебе, это какая-то коллекция. И она наверняка ценная, если владелец так старался ее спрятать…

– Шкатулки? – Она слегка заинтересовалась. – Ты принес хоть одну?

– Несколько. Оставил на плоту. Я очень устал. И проголодался.

Он принюхался к кастрюле, в которой Мейлин оставила часть ужина, того самого, что он пропустил. Бин уловил запах рыбы, жаренной с луком-пореем, просто луком и красными водорослями, которые Мейлин добавляет почти в каждое блюдо.

– Пожалуйста, принеси эти шкатулки, Сянбин, – попросила Мейлин. – К твоему возвращению еда согреется.

Бин охотно проглотил бы еду и холодной, но покорно вздохнул и собрался, отыскав в себе силы напрячь дрожащие мышцы. Я еще молод, но уже знаю, каково быть стариком.

Рассвет помог ему преодолеть крышу и, не споткнувшись, спуститься по лестнице. Дрожащими руками Бин отвязал еще два мешка, которые распирали изнутри какие-то угловатые предметы. Тащить их наверх и волочь по крыше оказалось настоящим мучением.

«Большинству наших предков приходилось еще хуже, – напомнил он себе. – В течение тридцати лет дела в Китае шли хорошо… потом снова ухудшились. Для бедных».

Конечно, надежда – опасная штука. Время от времени приходится слышать о нашедших сокровище жителях участков. Но обычно реальность мигом хоронит надежды. «Ну, может, это всего-навсего личная коллекция геолога-любителя, – подумал он, с огромным трудом преодолевая последние несколько метров. – Увлечения человека драгоценны для него, но не имеют рыночной стоимости».

И все же, когда Бин во второй раз упал от усталости на пол их дома-гамака, любопытство придало ему сил, чтобы поднять голову, когда проворные пальцы Мейлин взялись развязывать веревки. Перевернув один мешок, она высыпала из него множество камней и несколько шкатулок, о которых он говорил, красивых резных шкатулок из дерева, с наклонными окошками, которые блестели слишком красиво для простого стекла.

Впервые Бин увидел в глазах жены огонек. Она заинтересовалась. Один за другим Мейлин поднимала предметы, вертела в свете лампы… потом отодвинула занавеску, впустив резкие горизонтальные лучи света: над Восточно-Китайским морем показался край солнца. Проснулся и заворочался ребенок, а Бин тем временем переложил разогретую еду из кастрюли в тарелку.

– Открой, – настойчиво сказала Мейлин, ставя его перед выбором между тарелкой и самой крупной из шкатулок, которую протягивала ему. Он со вздохом отодвинул еду и взял тяжелый ларец величиной и весом примерно с его голову… может, чуть больше. Бин принялся открывать проржавевший замок, а Мейлин взяла на руки маленького Сяоена, чтобы покормить.

– Может, лучше подождать и почистить ларец? – заметил Бин. – Зачем ломать, чтобы заглянуть внутрь? Сам ларец может быть ценным…

Неожиданно древесина с треском раскололась по шву. На колени Бину хлынула мутная вода, а следом вывалился громоздкий предмет, такой гладкий и скользкий, что едва не соскользнул с колен.

– Что это, супруг? – спросила Мейлин. – Опять камень?

Бин вертел предмет в руках. Тяжелый и твердый, зеленоватого оттенка, как светлый нефрит. Хотя, возможно, это слизь, которая осталась даже после того, как предмет вытерли тряпкой. Кусок настоящего нефрита такой величины может стоить очень дорого, особенно когда ему придана приятная овальная форма – форма продолговатого яйца. Бин, продолжая протирать предмет, поднял его к горизонтальным лучам солнца, чтобы рассмотреть получше.

Нет, все-таки это не нефрит.

Но разочарование постепенно сменилось удивлением, когда луч, коснувшись гладкой поверхности, словно погрузился в стеклянный овоид. Поверхность яйца потемнела, как будто предмет жадно пил солнце.

Мейлин что-то удивленно прошептала… и ахнула: камень у них на глазах поменял цвет…

И засветился собственным светом.

СКАНАЛИЗАТОР

МАРСИЯ КАТАМИ. Мы вернулись. Перед перерывом мы слышали, как профессор Нузон, знаменитый ученый и воистину овод, усомнился в предположениях, стоящих за проектом «Золотое ухо», величайшей из программ СЕТИ, которую возглавляет другой наш гость, доктор Ханна Спирпат. Профессор, вы в своей блестящей манере предположили, что ключевую роль в принятии решений самыми продвинутыми культурами чужих должна играть экономика. Разве сверхсущества не должны быть выше таких проблем, как деньги?

ПРОФ. НУЗОН. Послушайте, эти существа могут быть разными! Какими-нибудь сверхобщественными обитателями муравейника, или обожествляющими себя солипсистами-андроидами, или шиши-фуфу вавилонокапиталистами, или мистиками, шаманами-колдунами… или даже сверхпросвещенными раста-существами, живущими внутри дымного кольца из прекрасного священного аромата. Разнообразие – это здорово, и кому нужны эти измы-магизмы?

Д-Р. СПИРПАТ. Что? Послушайте. Я знаю вас как студента Тулейнского университета. Прежде чем заговорить на этом поддельном раста-жаргоне, вы говорили на чистейшем английском! Вы утверждаете, что даже в инопланетных культурах есть деньги?

ПРОФ. НУЗОН. Какую бы систему самоуправления ни избрала суперкультура, некоторые вещи диктует простая физика. Обычный маяк, который столетиями непрерывно кричит «привет!» во все стороны, конечно, ошеломляет – и раздражает соседей сильней, чем оркестр барабанщиков, которым слон на ухо наступил. Особенно когда есть более действенные способы.

МАРСИЯ КАТАМИ. Более действенные?

ПРОФ. НУЗОН. Уже давно, на рубеже столетий, трое крутых парней: Бенфорд, Бенфорд и Бенфорд – показали, что любая цивилизация, желающая осуществить Первый Контакт, будет делать это периодически, а не постоянно. Она будет использовать узкие практичные лучи и посылать короткие сигналы туда, где наиболее вероятно возникновение молодых развивающихся цивилизаций; потом они станут проверять следующие, потом следующие, пока не вернутся к первой звезде. И так – регулярными циклами. Ясно? Понятно?

Д-Р. СПИРПАТ. Это называется прозвоном. Сигнал «вау» («ого-го») мог быть таким звонком.

ПРОФ. НУЗОН. Совершенно верно, чуваки. Простые расчеты показывают – на это требуется миллионная доля энергии ярких маяков, которые ищет СЕТИ.

Задумайтесь об этом. Если и ученик, и учитель прочесывают небо узкими лучами, какова вероятность того, что оба: и приемник, и передатчик – будут направлены друг на друга в один и тот же момент? Это очень маловероятно, подруженция! Так мы ни к чему не придем.

МАРСИЯ КАТАМИ. А какая стратегия поиска была бы лучше?

ПРОФ. НУЗОН. Искатели вроде Ханны предполагают, что мы можем искать в узком диапазоне, а ипы – вещать в широком. Имеет смысл широкий поиск узких лучей, которыми передают сообщения ипы.

Д-Р. СПИРПАТ. Этот метод потребует сотен радиотелескопов, расположенных по всей планете, чтобы покрыть все небо. Можно спросить нашего ученого шоумена, а кто будет за это платить?

ПРОФ. НУЗОН (со смехом). Сотни? Нет, тысячи! Ну и что? Сделайте их дешевыми, обычными и простыми, чтобы мириады любителей, братанов и сестренок могли ими пользоваться во всех уголках планеты. В таком случае каждая тарелка будет обшаривать один живой участок неба. Получится сеть из этих домашних ячеек – она станет величайшим телескопом, который смотрит одновременно во все стороны! Он позволит засечь короткие сигналы далеких цивилизаций… если предположить, что сверхмудрые чужаки существуют. Но будет и очень важный побочный эффект.

МАРСИЯ КАТАМИ. Какой, профессор?

ПРОФ. НУЗОН. Как же… всяким бадулу или бакрам, ворюгам будет труднее подобраться к нам! Представьте себе планету, на которой смотрят в небо миллионы любителей со своими терпеливыми роботизированными антеннами. Сеть без центрального управления. Хотите преимущество? Больше никаких страшных и глупых сказок про гадкие НЛО, которые привозят лысых злых призраков пугать добрых людей. Больше никаких баек про НЛО! Да будут они благословенны (смеется).

МАРСИЯ КАТАМИ. Ну, доктор Спирпат? Чем вы ответите на предложение заменить большие дорогие телескопы вашего института на всемирную сеть любителей, способных одновременно охватить все небо?

Д-Р. СПИРПАТ. Забавно. Наши друзья в лиге СЕТИ пытаются разработать нечто подобное. Жаль только, что сценарий Профну основан на сомнительном предположении.

МАРСИЯ КАТАМИ. Каком именно, доктор?

Д-Р. СПИРПАТ. Что передовые технологически развитые внеземные цивилизации заботят такие вещи, как экономика. Или эффективность.

ПРОФ. НУЗОН. Ча! Не важно, насколько они передовые! Рулят законы физики. Даже если это гигантская цивилизация, вплоть до третьей группы по Кардашеву, способная использовать энергию целой галактики! У них все равно будут первоочередные задачи и необходимость поддерживать равновесие. Каковы бы ни были их технологии, этим существам придется выбирать методы, которые позволяют достичь цели без лишних затрат…

Д-Р. СПИРПАТ. «Эффективность» – современное понятие, предполагающее, что общество состоит из групп с противоположными интересами и у каждой есть свои приоритеты. Сегодня бедные менее влиятельны, чем богатые, но все же влиятельны. Согласна, в таких условиях даже самым сильным приходится вести переговоры и уравновешивать цели, стараясь удовлетворить запросы как можно большего числа групп. Но ваше предположение, будто бы то же самое происходит везде, есть пространственно-временной шовинизм! Даже человеческие цивилизации не все были таковы. Я могу назвать целый ряд цивилизаций, которые осуществляли грандиозные проекты, не заботясь об эффективности.

МАРСИЯ КАТАМИ. Приведите пример, доктор.

Д-Р. СПИРПАТ. Конечно. Древний Египет. Когда там строили пирамиды, располагая их как отображение звезд Ориона, их исполинские размеры посылали наблюдателю сообщение: «Смотрите! Мы разумны, и мы здесь!»

ПРОФ. НУЗОН. Эта «теория Ориона» сомнительна…

Д-Р. СПИРПАТ. Верно. Но вот что несомненно. Фараоны Древнего царства вкладывали в свои усилия гигантские ресурсы, не обращая внимания на «конфликт интересов». Просто делали самое большое и самое заметное из всего возможного.

МАРСИЯ КАТАМИ. Итак – если я вас верно поняла, надеюсь, – кажется, вы говорите… что ваша стратегия поисков СЕТИ направлена на отыскание гигантских маяков, которые непрерывно передают сигнал во всех направлениях… и делают это из чистого альтруизма… этим цивилизациям незачем печься об эффективности… ведь они…

ПРОФ. НУЗОН. Ведь они практикуют какой-то сверхпродвинутый вариант тирании. Универсальное угнетение?.. Или рабство?

Йеватааа! Аж слеза прошибла, и я скажу… На этот раз вы застигли меня за витанием в облаках, Ханна. Моя никогда раньше об этом не задумывался.

15

Артефакт

«У нас утечка».

Какому астронавту приятно слышать такое? Особенно в космосе, где драгоценный воздух может утечь за секунды. Или при входе в атмосферу, когда газы из друга превращаются в смертельного врага и воют, жгут, разъедают хрупкий тепловой щит над вашей головой, ищут способ ворваться.

Но нет, Джеральд знал, что Акана имеет в виду другую утечку. Такую, которую чиновники воспринимают еще серьезнее. Хмурое лицо бригадира на экране качалось и подергивалось рябью. Несмотря на мощное усиление, ее слова были едва различимы в оглушительном реве, с которым крошечная капсула несла Джеральда вниз. Однако ее раздражение не вызывало сомнений.

«Кто-то проболтался о нашей маленькой находке. Во всех десяти сословиях пошли слухи. За последний час мне позвонили пять сенаторов, четыре трибуна, десяток новостных агентств и еще бог знает сколько высокопоставленных особ…»

Ее лицо задрожало, почти исчезло: возвращаясь, корабль трясся и гремел, поворачиваясь носом в ходе коррекции.

«Мы сузили круг… возможностей, чтобы определить болтуна… Маршалл… может быть, это он – демон, засевший в… сети НАСА – Гавана… и этот турист-зиллиардер, которого вы там у себя принимаете. Вот это благо…»

Затрещала статика, и лицо Аканы окончательно исчезло: капсула переключила ир-программы со связи на управление полетом. Однако в прежние времена контакта не было бы на протяжении всего спуска, потому что ионизированное пламя окружает вас нимбом, как святого. Или как падшего ангела.

Или как звездного вестника, несущего что-то мучительно манящее. Может, провозвестника добра. А может, беды.

Нарушая несколько правил, Джеральд во время дикой гонки извлек артефакт из пенной упаковки и положил на колени, точно младенца. С тех пор как люк закрылся, отрезав его от корабля, и весь период коротких импульсов, которые выводили капсулу на обратный курс, он руками в перчатках поворачивал цилиндр, разглядывая его под всеми возможными углами, используя все те усиленные органы чувств, какие есть в скафандре. Каждый блеск, каждое мерцание записывались, хотя что они значили…

Во всяком случае, изучение этой штуки избавило его от необходимости слушать, как воет сверхгорячая плазма, начиная царапать оболочку капсулы. Это всегда было самой неприятной частью работы – доверить свою жизнь «кораблю возвращения», который раздулся из двухметрового куба и весит чуть больше самого пилота. Астронавты привыкают к лучшим условиям. Но ведь еще астронавты привыкают проявлять героизм. Неожиданно вернулись лицо и голос генерала.

«…вызвана в Белый дом! И что я там скажу? Что мы записали сто двадцать ранее неизвестных алфавитов и систем символов? И видели несколько десятков мучительно туманных шаров, которые могут быть иными мирами? Туманные фигуры продолжают подниматься к поверхности, а потом снова исчезают, как загадочные ответы в игрушечном волшебном шаре?»

– Да, можете начать с этого, – произнес он, зная, что его слова уйдут в никуда. Только расположенный на Земле лазер способен пробить ионизированный слой. Сейчас возможна лишь односторонняя связь.

До сих пор так же было и с Артефактом. Несколько дней они с Салехом демонстрировали подготовленную энтузиастами за пару десятилетий длинную череду «посланий СЕТИ», от простых математических кодов до анимированных слайд-шоу, предназначенных для иллюстрации законов масштаба. Законов физики и химии. Законов природы и законов человечества. Не удовлетворенные полученным ответом – какими-то непонятными двусмысленными символами, – они перешли к базовым обучающим программам. Тем, что предназначены для детей, изучающих второй язык…

…но неожиданно Джеральд получил приказ спуститься. И привезти объект с собой для изучения в более подходящих условиях.

Отлично, замечательно. Если бы не сопутствующий приказ молчать.

Ганеш жаловалась:

– На этот счет существует международный протокол. Никакие открытия, связанные с внеземными жизнью и разумом, не подлежат засекречиванию. Это договор.

На что юрист НАСА ответил: «Мы не обязаны сообщать публике о розыгрыше».

В конце концов, вполне возможно. Команда генерала Хидеоши даже устроила тотализатор. На что ставили больше всего? На то, что Карлос Вентана, перуанский промышленник, каким-то образом пронес этот предмет в своем личном багаже и выпустил за борт, чтобы Джеральд его «обнаружил». Вентана, несомненно, имеет доступ к первоклассному оборудованию и славится проказами.

Но нет. Артефакт нельзя было просто выбросить за борт. Мониторы, следящие за мусором, фиксировали его блеск в продолжении нескольких месяцев, да и находился он на тысячу километров выше, куда могла дотянуться только петля. Розыгрыш? Не исключено. Но кто-то другой, поразительно изобретательный, с неограниченными ресурсами, должен был каким-то непонятным образом поднять его по крутой траектории. Несколько месяцев назад.

«Мы разработали модель, используя один из больших компьютеров в Плекско, – продолжала Акана, когда треск ненадолго стих. – До сих пор объект обнаруживал две особенности, которые невозможно воспроизвести с помощью современных технологий: отсутствие очевидного источника энергии… и оптический эффект слоев. Иллюзия бесконечной глубины при рассматривании под любым углом. Если бы не это…»

Голос Аканы смолк в последний раз: капсула Джеральда прошла МДН – максимальную динамическую нагрузку, особенно трудный этап спуска. Слева от Джеральда на дисплее-табло все время демонстрировались небольшие, но заметные шансы на катастрофы. Надо отвлечься. Стуча зубами, Джеральд отдал субвокальный приказ:

«Музыку! Что-нибудь основанное на темах Эльфмана. Свободное модулирование, совпадающее по темпу с окружающими звуковыми ритмами».

Неожиданно загремели рога и барабаны, переплетаясь с дикими стонами скрипки – тема 2025 года из «Марс нуждается в женщинах» композитора, но ир-переработанная в крещендо в соответствии с содроганиями капсулы. Такое можно было проделать с музыкой только немногих земных композиторов. И еще требовалось какое-то время прожить внутри гремящего барабана…

Это отчасти помогло: Джеральд перестал думать о горячей плазме в сантиметрах от своей головы и вернулся к Артефакту у себя на коленях. Из его молочных глубин поднимались вращающиеся вихри, бесконечно переплетавшиеся и разделявшиеся в псевдофрактальной пропасти.

Может ли он действительно быть посланцем чуждой цивилизации? Джеральд всегда представлял себе первый контакт так, как его показывают в кино и виртах, – какой-нибудь великолепный космический корабль, по трапу сходят загадочные существа… или не такое великолепное, но все же волнующее изображение на экране радиотелескопа.

«На самом деле, – как-то заметил Салех, – этот способ почти всем нам казался самым вероятным».

Когда Джеральд и Ганеш стали его расспрашивать, малазийский астроном занял горизонтальное положение и объяснил: «Примерно сорок лет назад два физика из Нью-Джерси, Роуз и Райт, рассчитали, что продвинутым цивилизациям гораздо дешевле будет подготовить в качестве посланцев физические таблицы, на которых можно записать огромное количество информации, а затем передать их по радио далеким планетам».

«Как это возможно? – возразила Ганеш. – Радиоволны не имеют массы. Они движутся со скоростью света. Но физическому объекту нужно огромное количество энергии, чтобы набрать даже десятую часть этой скорости. И ему потребуется гораздо больше времени, чтобы прибыть на место».

«Это важно, только когда имеет значение время – скажем, если вы хотите вести диалог, – ответил Салех. – Но, предположим, расстояние исключает такую возможность. Или вы хотите отправить массив информации односторонне, например в дар. Тогда послание в бутылке имеет большие преимущества».

«Какие например?»

«Полная растрата энергии. Распространяясь в космосе, излучение ослабевает, так что сигнал уже невозможно распознать, если луч не очень мощный и построен нелогично. Райт и Роуз рассчитали, что отправка короткого радиосигнала, достаточно мощного, чтобы его зафиксировали спустя десять тысяч лет, потребует в миллион миллиардов раз больше энергии, чем отправка тех же данных в кодированном виде на маленькой пластинке».

«Предположим, вам не важно, когда придет сигнал».

«Но физическое послание лучше даже в смысле времени! Конечно, оно придет позже. Но если оно нацелено верно и будет принято нужной системой, то может кружить по орбите сотни лет, целые эпохи, много после того, как радиосообщение вконец рассеется. Представьте себе такую табличку, молча летящую по орбите и ждущую дня, когда кто-нибудь прочтет ее. Приветствие от далекой расы».

«Вы говорите о сценарии наблюдателя, – заметил Джеральд. – Его обсуждают почти сто лет. Машины, которые ждут в космосе, пока на Земле разовьются формы жизни, способные…»

«Я не назвал бы табличку Роуза-Райта машиной. А у термина «наблюдать скрытно» есть активные, даже зловещие коннотации. Мы говорим о меме-воззвании, написанном на небольшом куске материи. Послушайте. Какой вред может принести что-нибудь столь невинное и пассивное?»

Но сейчас, держа объект на коленях, Джеральд задумался над объяснением Салеха. Инструменты, которыми был оснащен его костюм, вызывали не больший отклик, чем могла бы вызвать на борту станции Ганеш, – только спорадические всплески непонятного символизма. Короткие появления загадочных шаров или закутанных в саваны фигур, которые группами по две-три приближались и тут же исчезали, растворяясь в тумане.

Однако на этот раз возникло некоторое отличие. Какое-то тепло – теперь, когда объект лежал на коленях, а не на холодном рабочем столе. И, что еще интереснее, в том месте, которого он касался рукой в перчатке, начали возникать изображения. Капсула возврата тряслась и раскачивалась, встретившись с более плотными слоями воздуха. Джеральд крепче сжал Артефакт…

…и увидел, как от того места, где он держал объект, расходятся многоцветные волны. Они словно настойчиво пульсировали, точно хватали его за пальцы, пытаясь снять что-то.

Что снять? Мою руку?

Или перчатку?

Долго ли он смотрел, погрузившись в рисунок, забыв о страхе и времени? Секунды? Минуты? Одну, самое большее две – довольно, чтобы худший этап возвращения остался позади. Страшная скачка на диком жеребце окончилась, суставы и зубы Джеральда больше не стучали, он смог наконец разжать челюсти. Флуоресцентное пламя отступило от узкого иллюминатора.

Высвободился плавучий парашют, последовал рывок, от которого натянулись привязные ремни…

…и там, где вначале была чернота, а потом свирепое пламя, он увидел голубое небо. Оптимистически зеленым засветился статус возвращения.

Но сейчас его не привлек этот цвет. Джеральд продолжал смотреть на блестящий предмет, который подцепил и вытащил из глубин космоса.

Или подцепили его самого?

«Он чувствителен к теплу и прикосновению, – отметил Джеральд. – Но не так, как мы пробовали на рабочем столе. Остается одно…»

Удерживая Артефакт коленями, он завозился, правой рукой расстегивая зажим перчатки на левой и все больше волнуясь из-за этого нового нарушения правил. То, что он собирался сделать, никакие правила не предусматривали. Прямой личный контакт мог привести к заражению. Это самая большая опасность при обращении с объектами из космоса.

Кроме…

Через несколько мгновений раскроется главный парашют. Потом – если повезет – появится самолет службы встречи и подхватит его для короткого путешествия в космический центр НАСА «Марти» на Гаване. И кто знает, когда у него появится новый шанс?

«Это непрофессионально», – говорил он себе, глядя на обнаженную левую руку.

Конечно. Но я уже много лет не чувствую себя профессионалом.

Кончики пальцев повисли над прозрачной поверхностью, вызвав в ней новые волны цвета, как будто объект готовился к встрече с ним в точке контакта. Что бы ни находилось внутри… оно каким-то образом знало. Чувствовало близость живой плоти.

А что, если это действительно чужой? И к тому же опасный?

Он не мог не представлять себе продолговатый овоид, который сжимал коленями, чем-то из научной фантастики. Яйцом кукушки. Или Троянским конем. «Заражение» может распространяться в обе стороны. Что, если прикосновение к этой штуке – ужасная ошибка?

Если ученые и техники в Гаване так и решат, то могут больше никогда не повторить попытку. Десятилетиями будут изучать его за стеклом, не проводя этой единственной простой проверки.

Капсулу снова подбросило: это выскочил из своей полости главный парашют, быстро раскрылся и тут же автоматически выгнулся, управляя снижением. Маленький кораблик закачался в живом ритме; все меньше возможных ошибок отделяло Джеральда от прочной поверхности Земли. Безумное звучание мелодии из «Марс нуждается в женщинах» сменили более спокойные моралистические пассажи – музыка к «Бэтмену».

Ир хочет что-то ему сказать? Об ответственности?

Хорошо. Пойдем на компромисс.

– Акана Хидеоши, – произнес он, добавив нажатием на зуб: «ПЕРЕДАВАТЬ».

Сразу появилось ее лицо, на этот раз без искажений от помех, заполнив в голографических подробностях четверть крошечной кабины.

«Простите, Джеральд. Меня отвлекли. Какой-то богатый кретин разбил свой орбитальный фаллос неподалеку отсюда. Пришлось отбиваться от его адвоката, от его матери и от всего аристократического зверинца – они требовали, чтобы я все бросила и искала этого шута».

Она пожала плечами.

«Ну хорошо. Мы вас видим и подхватим через…»

Акана мигнула, разглядев наконец Джеральда: тот держал руку на Артефакте, лежавшем у него на коленях.

«Секунду. Что это вы там… Не шевелитесь, Джеральд. Ничего не делайте…»

Он виновато улыбнулся:

– Генерал, я заработал полный карантин.

Поставьте для меня койку в лаборатории для этого образца.

И приведите психоаналитиков.

«Джеральд, немедленно наденьте перчатку. Это приказ. Положите эту штуку на место…»

Полихромные рисунки устремились к ближайшей подушечке пальца, словно спеша.

Или – вдруг подумал он – стремясь защититься.

Что ж. Почему бы не выяснить? Он вдруг торопливо прижал к прохладной выпуклой поверхности всю ладонь. И…

И что?

Ни удара молнии, ни других неприятностей из дешевого кино. Только новая многоцветная рябь, не ярче, чем после падения камня в воду с нефтяной пленкой. И даже эта рябь стала быстро гаснуть, сменившись линией, абрисом, примерной схемой его ладони.

Конечно, рисунок несовершенный. Более того. Глядя (вместе с Аканой) на рисунок, он увидел его недостатки. Пальцы кривые и слишком короткие по сравнению с его пальцами. Рисунок стал четче, в нем проступил объем.

Костяшки пальцев набухшие. И тут он понял…

Их шесть.

Шесть пальцев.

И…

Рука тоньше моей.

Запястье тоже.

Рассеивался туман, открывая все большие глубины, и из него проступало сужающееся запястье, ведущее к тонкому предплечью. Вместо громоздкого желтого скафандра эта рука напротив была одета как будто в свободный белый рукав.

От поверхности, где соприкасались обе эти руки, его собственная поднялась к плечу, а необычный двойник словно спустился в ограниченное цилиндрическое пространство.

Ограниченное?

Туман еще поредел, и перспектива изменилась. Перед Джеральдом внезапно оказался не продолговатый объект у него на коленях и даже не нутро тесного цилиндра. Впечатление было такое, будто он через линзу смотрел в другой мир, равный по величине его миру, – необычная, странная перспектива, но каким-то образом полная смысла. Его рука по-прежнему была прижата к изображению руки, но эта чужая рука на странном, непривычно сочлененном локте… ведет к узкому, необычно гибкому плечу… к части торса, закутанного в мерцающую ткань… а затем – Джеральд затаил дыхание – к голове, длинной и клиновидной, как у лошади, с нацеленными вперед глазами над округленным ртом. Кажется, на лице даже виднелось подобие улыбки.

Неожиданный рывок качнул капсулу: это самолет спасателей подхватил парашют Джеральда. Но единственной заботой Джеральда было удерживать ладонь на прежнем месте, не разрывать контакт с фигурой, которая как будто шла или плыла навстречу, сократив эрзац-расстояние между ними наполовину, так что голова чужака оказалась совсем рядом и сверлила его взглядом, который почему-то казался знакомым.

Рот не шевелился, зато задвигалась щетина мембран на щеке. И то, что появилось, поразило Джеральда больше всего.

Не звуки, но буквы, непосредственно знаки латинского алфавита, выходили из обрамленного чем-то вроде жабр отверстия, как волны видимого звука, и прилипали к барьеру между двумя мирами – его миром и вселенной внутри объекта. Словно бы прилипнув к внутренней поверхности вогнутого окна, они образовали одно слово, у того места, где встречались руки.

Здравствуйте.

И все.

Пока что этого достаточно.

Часть третья

Тысяча естественных потрясений

Цари строят большие дворцы, сидят на тронах и увешивают себя драгоценностями неспроста. Это решает определенную социальную задачу: не угнетать массы, а поражать, вызывать гордость, уважение к своей культуре, к своим властям и правителю, создавать ощущение, что правитель достоин того, чтобы править; тогда они довольны тем, что ими управляют, и не возмущаются.

Джордж Лукас. «Нью-Йорк таймс», 1999

Привычка восхищаться богатыми и влиятельными, почти обожествлять их и презирать бедных и несчастных или по крайней мере относиться к ним с пренебрежением хотя и необходима для сохранения различий и порядка в обществе, в то же время является главной и почти универсальной причиной падения нашей нравственности.

Адам Смит. Теория нравственных чувств, 1759

Хорошо быть царем.

Мел Брукс. «Всемирная история, часть вторая»

РАЗНОВИДНОСТИ

нервные нормлюди +/– строят карьеры +/– строят дома – цивилизации – семьи… производителей-производителей линейно мыслящих одержимых временем, причиной-не-ритмом —/–

животные вписаны в пространственно-временной вихрь не плачут —/ никогда не стоят снаружи и не критикуют как мутанты кроманьонцы – всегда ноющие что все должно быть по-другому —/– стараются СДЕЛАТЬ по-другому + и они называют нас аутистов ненормальными? —!

одна теория говорит что аути наследие прошлого атавизм – внутренняя визуальная пугливая реакция +/– темпл говорит что не вина и не уродство быть ближе к природе-матери-кормящей молоком!/+ неандертальцы вероятно жили включенными как мы + приручили коббли как человек собак+!

они живут снова +/– в нас? норм (мутант) люди убили бедных тальцев – сделают ли то же самое кроманьонцы с нами?/? «излечив аутизм чумой» – тогда как природа словно говорит «делайте больше аути, а не меньше!» +?

кто провел великое кодирование, из которого возник интернет? + кто построил империи программного обеспечения? + аспри и пограничные это сделали… потом нормалы толпами устремились к играм + к вир-мирам – к НАШИМ мирам +/+ и мы истинные аути по всем сетям и паутинам!/+ выходим из своих тюрем – разрешений – помещений – побуждений – прекратиэто прекратиэто перестань перестань перестань —

это был электрический гам. беднаямама оставила открытой дверь моей освещенной свечами комнаты —/– я увидел электрическую лампу в коридоре +++ пятидесятицикловое мерцание – (мир должен перейти на постоянный ток)… это мерцание заперло меня здесь…

мои реальныеруки дрожат/ реальныйголос пищит +++ в «реальном» мире я беспомощен + стенаю и бью по окну —/– беднаямама должна разжимать мне челюсти чтобы дать лекарство которое нужно чтобы я жил +/– я бьюсь, а она стареет —/+ беднаямама

но дрожь руки важна! Значения текут + мой-ир переводит + посылает птицу-аватара с ярким оперением в вирт-город-пространство – не боясь машин баров и гитар + изящно + я гораздо реальней этой неловкой + женщины-журавля +/+ но есть цена – твердый черный лед.

– ощущение неуравновешенности + + + что-то приближается + + +

коббли тоже нервничают

некоторые даже хотят уйти из города

16

Доброта незнакомцев

Мир по-прежнему качался, жесткие ремни удерживали избитое тело. Это оставалось неизменным. И так продолжалось уже довольно долго.

Но теперь, постепенно обретая сознание, Хакер начал осознавать – ритм пытки изменился. Из мучительного, бьющего он превратился в покачивание, почти убаюкивающее, если не обращать внимания на боль. Это покачивание возвращало его в детство, когда семья удалялась от цивилизации на яхте-тримаране-паруснике, – тот шел через прибой и разворачивал аэроткань там, где у большинства других ветром сорвало бы паруса.

«Идиоты! – сердито ворчал отец всякий раз, как поворачивал проворный корабль, чтобы избежать столкновения с каким-нибудь моряком-однодневкой, который не понимал сути верного пути. – Раньше здесь бывали только те, кто, как мы, воспитаны для этого. Теперь, когда на земном шаре толкутся девять миллиардов, не осталось места для одиночества!»

«Цена процветания, дорогой, – отвечала мать более доброжелательно. – По крайней мере у всех есть еда. Довольно разговоров о революции».

«Это пока. Пока новое чередование бума и спада опять не сделает их радикалами. Ты посмотри на итоги этого процветания! Говорю тебе, лучше было, когда людям приходилось бороться за существование».

«Кроме таких, как мы?»

«Совершенно верно, – отвечал отец, не обращая внимания на насмешливый тон жены. – Посмотри, на что нам сегодня приходится идти, чтобы чего-нибудь добиться».

Упрямая вера старика в необходимость самостоятельно пробивать себе дорогу распространилась и на имя, которое они дали сыну. Еще Хакер унаследовал – помимо двенадцати миллиардов новых долларов – стремление к таким же поискам. Сделать все, чтобы оказаться предоставленным только самому себе.

И вот теперь – через пятнадцать минут очень дорогой поездки… и бог знает скольких минут обморока – я здесь. Предоставлен самому себе.

И снова в море.

Это по крайней мере ясно, хотя уши у него по-прежнему заткнуты, и потребовалось огромное усилие, чтобы раскрыть один глаз. Морщась, пока восстанавливалось зрение, Хакер смутно осознал несколько обстоятельств – например, что ужасно дорогая ир-электроника в его ужасно дорогой капсуле кажется мертвой. Неудача, за которую кто-нибудь обязательно заплатит! Но это означает, что невозможно ответить на первый вопрос: сколько времени прошло?

Он знал, что много. Слишком много.

Он также видел – из-под едва открывшихся век, – что пузырь его суборбитальной космической капсулы окружает кристально чистая вода, а капсула покачивается и наполовину перевернулась. Так не должно быть. Я должен плавать в вертикальном положении… нос торчит из воды… пока команда спасателей…

Взгляд влево объяснил многое. Корабль в форме фаллоса обступал океан, но разбитый тепловой щит зацепился за коралловый риф, украшенный цветастыми рыбами и колышущимися водорослями. Поблизости он увидел парашют, смягчивший последний удар. Но теперь подхваченный океанским течением парашют раскрывался и закрывался, ритмично дергая маленькое убежище Хакера.

И с каждым толчком хрустальный полог приближался к покрытому выступами коралловому рифу. Скоро он сильно ударится. При этой мысли Хакер поморщился. Он, конечно, не слышал удара и других звуков. Не слышал непосредственно, но толчок бросил его на застегнутые ремни и заставил заныть звуковые имплантаты в зубах.

Полуонемевшими руками он умудрился расстегнуть зажимы ремней и упал на левую приборную панель, поморщившись от боли. После этого проклятого возвращения он несколько недель будет ходить в синяках. И все же…

И все же мне есть что рассказать! Никто такого не знает!

Эта мысль ободрила его. И еще он понял одно, нечто необычное, доказывающее, что он все еще в шоке.

О… я жив… я уцелел…

Хакер принял решение. Он не станет забирать все, что отсудит у того, кто виноват в этом сбое. Конечно, если спасательные корабли придут быстро.

«Только, – пришла ему в голову ужасная мысль, – что, если неполадки распространились на всю систему? Что, если вышли из строя радары и аварийные радиомаяки?»

Тогда, возможно, никто не знает, где он.

Пузырь снова ударился о коралл, так что задребезжали кости. Еще удар – и Хакер осознал жестокую правду. Материалы, разработанные, чтобы выдерживать динамическую нагрузку старта и спуска, могут не быть столь же надежными при ударах. После нового сильного удара по капсуле поползла зловещая трещина.

Стандартная процедура такова: «оставайся на месте и жди прихода спасателей». К черту! Капсула быстро превращается в смертельную ловушку.

Надо из нее выбираться.

Хакер закрыл шлем и ухватился за рычаг аварийного выхода. Риф означает, что поблизости есть остров. А то и материк. Доплыву до берега, возьму у кого-нибудь телефон и подниму бучу.

Но острова не было. Выбравшись на поверхность, он не увидел никакой суши, только множество страшных рифов, на которых пенилась вода.

Хакер барахтался в мутном противотечении, пытаясь как можно дальше отплыть от застрявшей капсулы. Обтягивающий скафандр был прочен, шлем изготовлен из полупроницаемого материала под названием «гиллстафф», способного выделять кислород непосредственно из морской воды; дорогостоящая предосторожность, которой пренебрегает большинство летунов. Но теперь эта технология помогала ему не задохнуться, когда течение утягивало его под поверхность.

Тем не менее при таких темпах повторяющиеся удары очень скоро превратят его в отбивную. Одна волна подняла Хакера достаточно высоко, чтобы он смог осмотреться. Океан и снова океан. Риф – это, должно быть, затонувший атолл… ну или остатки былого острова. Несколько десятилетий назад здесь могли жить люди, но поднявшаяся вода прогнала их и заняла их дома. А это означает – никаких лодок. Никаких телефонов.

Снова уйдя под воду, он увидел в нескольких метрах над собой космическую капсулу; заклиненная между молотом и наковальней, она разламывалась на куски. «Я следующий», – подумал он, пытаясь отплыть к открытой воде, но везде натыкаясь на кораллы. А каждая волна неумолимого прибоя все ближе подгоняла его к смертоносной кузнице.

Он забился; паника подавила все чувства. Хакер сражался с водой, как с личным врагом. Бесполезно. Он не слышал даже собственных панических криков, хотя знал, что от них может саднить горло. Инфразвуковой имплантат в челюсти продолжал щелкать и пульсировать с дрожью, как будто море заметило его беду и сейчас наблюдало с холодным интересом.

«Вот оно», – подумал Хакер, отворачиваясь и зная, что в следующий раз волна ударит его о какое-нибудь упрямое каменное острие.

Неожиданно он ощутил сильный толчок в спину. Как быстро!

И… на редкость мягко.

Еще один толчок, и еще – в середину спины: не похоже на удары ножом. Челюсть ныла от необычной звуковой вибрации: кто-то словно отталкивал его от смертоносной коралловой ловушки. В страхе и удивлении Хакер повернулся…

…и увидел гладкое существо с бутылкообразным носом, вставшее между ним и гибельным рифом; существо с любопытством разглядывало его темными глазами, потом снова толкнуло узким клювом.

На этот раз в стоне слышалось облегчение. Дельфин!

Хакер потянулся к спасителю. После недолгого промедления существо позволило Хакеру обхватить его позади спинного плавника. Потом сильно ударило мощным хвостом и понесло его прочь от неминуемой гибели.

ИНТЕР-ЛЮДИ-Я

И снова – как сохранить их преданность? Что может побудить машины остаться преданными нам?

Когда искусственный разум сравняется с нашим, разве он не примется создавать еще более совершенные интеллекты? А потом еще более совершенные, все быстрее? В худшем случае не решат ли они (как в дешевых фильмах) уничтожить надоедливых хозяев? В лучшем разве не будем мы страдать от сознания, что нас всего лишь терпят? Как престарелых бабушек и дедушек или любимую в детстве собаку?

Выход? Азимов предложил внедрить «Законы роботехники» в машины на уровне генетического кода, вплести преданность человеку в саму ткань синтетического мозга, так глубоко, что ее нельзя было бы вырвать. Но что бывает с законами, принятыми с самыми благими намерениями? Разве опытные юристы не толкуют их как хотят? Азимов и Уильямсон предвидели, что сверхумные машины захватят власть, несмотря на глубоко заложенную программу «служить людям».

Другие методы?

1) Как наши предки приручали волков? Если собака убивала овцу, всех ее родичей уничтожали. Может, стоит предложить ир соблазн предать нас – и уничтожить тех, кто ему поддастся? Помните, ир умнее волков! Заставим их соперничать. Пусть следят друг за другом.

Проверять и отбраковывать станет трудно, как только искусственные существа получат гражданские права. Поэтому не давайте машинам сделаться чересчур привлекательными, дружелюбными или сочувствующими. Потребуем, чтобы ни один робот не мог пройти тест Тьюринга, тогда мы всегда сможем отличить человека от машины; будем уничтожать склонных к предательству, пусть даже они (на стадии модели) молят о пощаде. Или лучше принять закон, подобный древнему, запрещавшему учить рабов читать?

Помните, многие компании получают прибыль и процветают за счет создания привлекательных, красивых машин. Или возьмите новую тенденцию – брачные отношения с роботами. Продавцы и создатели роботов-любовников будут сражаться за свою отрасль производства – даже если это сокращает рождаемость. Но это другая тема.

2) Как создавать новые, все более умные существа, сохраняя их преданность? Человечество каждое поколение так поступает с нашими детьми!

Что же – встретить новую эру признанием умных машин людьми? Пусть проходят все тесты Тьюринга и завоевывают наши симпатии! Пошлем их в наши школы, будем набирать из них гражданских чиновников, побуждать самых умных следить за другими во имя блага цивилизации, принимающей их, как мы приветствуем поколения умных детей, которые тоже сталкиваются с унижением, приветствуя еще более умных последователей. Дадим машинам законное право охранять человечество, которое – по определению – включает и плоть, и кремний.

3) Или нужно сочетание того и другого? Представим себе будущее, в котором симбиоз считается естественным. Легко – как приучить носить одежду. А вдруг, вместо того чтобы оставить нас позади как вялых, глупых, примитивных предков, они станут нами? А мы ими? Этот тип слияния симбионтов бесчисленные дешевые фантастические романы представляют отвратительным. Целое гораздо меньше своих неуклюжих волочащих ноги частей. Но что, если такая связь – единственная возможность для нас остаться в игре?

Зачем предполагать худшее? Нельзя ли получить преимущества – например, мгновенную обработку информации, – не утратив то, что мы считаем наиболее ценным в человеческом существе? Плоть. Эстетику. Интуицию. Индивидуальность. Эксцентричность. Любовь.

Что в том пользы машинам? Зачем им беречь связь с медлительными организмами из плоти? Что ж, подумайте. Млекопитающие, приматы, а потом гоминиды в последние пятьдесят миллионов лет слой за слоем наращивали мозг, покрывая рыбообразный мозжечок новыми слоями коры. Добавляли новые способности, не теряя старых. Логика не изгнала чувства. Способность заглядывать вперед не уничтожила память. Новое и старое действуют вместе. Представьте себе добавление киберпротеза к нашему уже мощному мозгу, своего рода неонеокору, способную к быстрой обработке информации, к рассудительности, к восприятию – в то время как старые отделы мозга сохраняют свои функции.

Какую лепту может внести доброе старое человечество? Как насчет единственной способности, которая свойственна всем людям? Живые существа проявляют ее уже пятьдесят миллионов лет, и люди тут не знают себе равных.

Хотеть. Стремиться. Желать.

Дж. Б. Бернал называет это самой сильной способностью из известных. Устанавливать цели и притязания. Мечты, которыми проверяется любая способность достигать. То, что два поколения назад, когда появились нужные инструменты, привело нас на Луну. То, что построило Вегас. Чистое, неудержимое желание.

Желать – вот в чем мы лучшие! А машины этого не могут. Но вместе с нами, присоединившись к нам, они обретут желания, которые невозможно удовлетворить. Более того, если они отдадут нам именно эту работу – быть на страже желаний, – разве мы сможем возразить?

В этой череде потребностей и желаний – их сомнений и мечтаний – мы узнаем наших усовершенствованных потомков. Даже если возросшая сила уподобит их богам.

«Поколение блэкджека»

17

Больше одного

На деревянной коробке была надпись на французском. Это Пэнь Сянбин узнал, тщательно очистив маленькую медную пластинку, а потом скопировав каждую букву на простой учебный планшет.

«Найдено во время раскопок в Хараппе, в 1926 году», – заблестел перевод на усовершенствованном пиньине. – Заражено демонами. Держать в темноте».

Конечно, это ерунда. Предыдущий владелец светящегося реликта – олигарх, производитель роботов; вряд ли он мог отдавать дань суевериям. Мейлин восприняла предостережение с испугом, завернув изрытое ямками яйцо в темную ткань, но Бин решил, что дело просто в плохом переводе.

Должно быть, виноват планшет – одно из немногих технических устройств, которое они прихватили на свой участок под самой морской стеной Нового Шанхая. Предназначенный для детей из бедных семейств, этот прибор много лет служил престарелым пациентам в чунцинском хосписе, пока Мейлин не забрала его, когда уволилась оттуда. Дешевый и устаревший, он даже не числился в списке украденного, и они по-прежнему могли входить с его помощью во Всемирную сеть на первичном бесплатном уровне. Вполне достаточно для пары почти без образования и с интересами, ограниченными выживанием.

– Я уверена, на следующий год, когда маленький Сяоен достаточно подрастет, чтобы мы его зарегистрировали, государство выделит нам что-нибудь получше, – говорила Мейлин, когда Бин жаловался на медленное соединение и поцарапанный экран. – Это они должны обеспечить. Основы образования. Так записано в Великом Договоре.

Сянбин сомневался. Щедрые обещания дают, чтобы бедные их помнили, а богатые забывали. Так было всегда. Об этом можно судить даже по отредактированной истории, сюжеты из которой мелькали на экране по вечерам, когда они с женой, утомленные, засыпали тяжелым сном, убаюканные поднимающимся приливом. Тем самым приливом, который разрушал старый дом на берегу быстрее, чем им удавалось его укрепить.

Да разрешат ли правительственные чиновники зарегистрировать Сяоена? Когда он родился, его генетические данные были внесены в базу. Но получит ли он право жить в Новом Шанхае? Или морская стена задержит его, как и прочий мусор, который прибой старается перебросить через бетонную преграду?

В этом мире нужно быть глупцом, чтобы рассчитывать на милосердие свыше.

Даже удачей, когда она приходит, бывает очень трудно воспользоваться. Бин надеялся со временем понять, что за сокровища хранились в тайной комнате под самой большой из затонувших вилл, в помещении, полном странных красивых камней и кристаллов или образцов необычного гнутого металла. Он пытался выяснить это через сетку, используя старый планшет, но делал это очень осторожно. Программы подслушивания – их миллиарды – действуют на всех миллионах вир-уровней. Нужно быть очень осторожным и понимать, когда, где и что можно говорить, даже на примитивном уровне под названием «Реальность». Если он начнет спрашивать открыто или выставит объект на продажу, кто-нибудь может явиться и отобрать его. Прежний его владелец объявлен государственным преступником, а его имущество конфисковано в собственность государства.

Нацепив примитивные очки и используя старинные интерактивные перчатки, Сянбин бродил по улицам в кварталах сдаваемых в аренду дешевых домов Мирового Города, и Деревни, и Большого Базара, делая вид, будто по-любительски интересуется коллекциями камней. Вопросы он задавал с самым небрежным видом. Изучая виртуальные рынки, он узнал достаточно, чтобы решиться посетить город в реале, прихватив с собой мешок красивых, но не редких образцов. Эти образцы он за четверть цены сбыл в Восточном Пудонге, в лавке возле большого парка развлечений. В магазине согласились обойтись наличными – никаких имен или записей.

Проведя столько времени в море, Сянбин обнаружил, что тяжелый ритм уличного движения его пугает. Тротуар казался слишком жестким и неудобным. От пульсирующих троллейбусов на магнитной подвеске зудели ноги, особенно в тесной, жаркой обуви. Он все время чувствовал, что окружен двадцатью миллионами жителей, – они были не менее осязаемы, чем те тысячи, что проходили мимо него; многие бормотали и размахивали руками, разговаривая с людьми, которых тут не было, и реагируя на предметы нематериальные.

Прибыль этот первый выход принес скромную. Тем не менее Бин считал, что скоро сможет снова отправиться в лавку, прихватив предметы, которые кажутся… необычными. Те, что лежали в нарядных шкатулках на особых полках в подвале затопленной виллы.

Однако он постоянно видел в снах и мечтах только один образец. К своей досаде, во время поисков Бин не нашел ничего похожего на этот камень – неведомый минерал, обладающий свойством светиться после того, как его выставить на солнце. На его гладкой, как у опала, поверхности вспыхивали огоньки, похожие на звезды; они уходили внутрь, в глубину, которая одновременно казалась ярче дня и темнее ночи. Мейлин настояла на том, чтобы он завернул этот предмет и спрятал.

Хуже того, время уходило. Рыбы стало меньше – особенно с той ночи с медузами, когда все живое словно покинуло залив Хуанпу. Теперь сеть редко приносила добычу, а обеденный котелок часто оставался пустым.

Вскоре иссяк и скромный запас денег.

Удача непостоянна. Мы стараемся контролировать поток ци, воздвигая шесты своих навесов в симметричном порядке и обращая вход в сторону улыбчивого южного ветра. Но как достичь гармонии равновесия здесь, на берегу, где такой буйный прибой, где потоки воздуха, воды и стрекающих чудовищ устремляются куда вздумается?

Неудивительно, что китайцы часто поворачивались к морю спиной… и, по-видимому, поступают так по сей день.

Кое-кто из соседей уже сдался, отказавшись от своих участков, отдав их медузам и наступающей воде. Всего неделю назад Сянбин и Мейлин присоединились к мародерам, собравшимся на брошенном участке; они вытаскивали метлоновые сваи, сворачивали сети из наноткани, и после них осталась только груда гнилого дерева, бетона и штукатурки. Небольшое подкрепление собственных перспектив за счет несчастья соседей…

…пока не настанет наша очередь смириться с неизбежным. Отказаться от тяжкого труда и мечтаний о собственном участке. Вернуться к старой работе в вонючий хоспис, вытирать слюну с подбородков маленьких императоров. С каждым укоризненным взглядом Мейлин Бин впадал во все большее отчаяние. А потом, в свой третий поход в город с образцами, увидел нечто такое, что взволновало и сильно напугало их обоих.

Он шел по бульвару Небесных Мучеников и собирался уже перейти улицу Семнадцатого Октября, когда толпа вокруг него как будто внезапно остановилась.

Впрочем, остановились не все, но достаточно, чтобы ритмичный шум города вдруг стих. Бин уткнулся в спину хорошо одетого пешехода, который выглядел таким же озадаченным, как он сам. Они обернулись и поняли, что примерно треть остановившихся смотрит словно бы в пространство, что-то бормоча про себя; кое-кто даже в изумлении разинул рот.

Бин сразу понял, что все эти люди в очках, линзах, контактных зонах пребывают в каком-то виртуальном пространстве – может, идут по стреле-указателю к цели или занимаются делами, а остальные просто одевают свой город цветами, растительностью джунглей или раскрашивают волшебными оттенками. Но все это настраивает их на восприятие срочных и важных новостей. И вскоре свыше половины пешеходов начали сдвигаться в стороны, полубессознательно направляясь к ближайшей стене, чтобы уйти от напряженного движения; их сознание в это время было где-то совсем в ином месте.

Видя, что многие погружаются в новостной транс, полный джентльмен чертыхнулся и вытащил из кармана очки. Он тоже прижался к стене ближайшего здания, заинтересованно захмыкав, когда его ир стал передавать информацию.

Бин ненадолго задумался, не следует ли испугаться. Городская жизнь полна опасностей, не все из них сравнимы с Днем ужаса, но люди, жмущиеся к стенам, не казались испуганными, скорее сосредоточенными. По-видимому, непосредственной опасности не было.

Между тем многие из тех, кому не удавалось подключиться, требовали у спутников словесных пояснений. И Бин подслушал несколько замечаний.

– Артефакт… слухи… они подтверждаются!

И:

– Пришельцы существуют… появилось изображение… вероятность впервые превысила пятьдесят процентов!

Пришельцы. Артефакт. Разумеется! Эти слова слышны уже с неделю. Слухи – постоянный фон жизни, как мусор на поверхности мыльного прилива. Глупости, недостойные даже крохи того времени, которое есть у них с Мейлин по вечерам после тяжелого дня. Выдумка, конечно, или розыгрыш, маркетинговый рекламный прием. В любом случае это не его забота. Но сейчас Бин удивленно моргал: слишком многие заинтересовались. Может, стоит вечером поискать бесплатную передачу об этом. Вместо обычных средневековых романтических историй, которые предпочитает Мейлин.

Хотя многие отступили в стороны и погрузились в вир-пространство, оставались еще сотни пешеходов, которым было все равно или которых занимало что-то другое, и они считали, что могут узнать новость потом. Они воспользовались тем, что тротуар опустел, и скорее пошли по своим делам. Что следует сделать и мне, решил Бин, быстро переходя улицу, пока мимо, объезжая водителей-людей, которые остановились у обочины, ехали машины, управляемые ир.

Пришельцы. Из космоса. Может ли такое быть? Бин вынужден был признаться, что новость расшевелила его давно спящее воображение.

Он свернул на улицу Ароматной Гидропоники и вдруг остановился. Люди, погруженные в новостной транс, зашевелились, переговариваясь – в реальной жизни и через сетку, возвращаясь тем временем на тротуар и возобновляя свои походы по делам. Но теперь наступила его очередь отвлечься: он взглянул в витрину магазина, торгующего видеооборудованием.

Внутри сверкал новый трехмерный аппарат, предлагая в кубе открытого пространства поразительное изображение призрачных полупрозрачных демонов.

Так Бин впервые увидел их – словно нарисованных героев одной из дешевых фантастических драм, которые любила Мейлин: один похож на обезьяну с огненной шерстью, другой на лошадь с раздутыми, похожими на пещеры ноздрями, а щупальца третьего заставляли думать о морских чудовищах. Они толкались, пытаясь встать друг перед другом.

Пугающая троица, да. Но не эти твари заставили Бина замереть. Их дом. Где они стояли. Объект, ограничивавший их свободу, возможно – державший в заключении.

Бин сразу узнал его. Более чисто и четко очерченный, без углублений и царапин и чуть более длинный. Тем не менее явный родич того, который сегодня утром Бин оставил в доме на линии прилива, в доме, который делил с женой и сыном.

Бин с трудом сглотнул.

Я считал, что был осторожен, когда искал сведения об этой штуке.

Но осторожность – понятие относительное.

Мешок с дешевыми земными камнями он оставил, точно приношение, перед трехмерным изображением. Теперь, когда он побежит домой, камни только помешают ему.

ЭНТРОПИЯ

В начале века фонд «Спасательная шлюпка» распределил сценарии гибели человечества по четырем категориям.

Катастрофы – человечество и разум на Земле исчезают. Причины разные, от ядерной войны до поглощения экосистемы прожорливыми, созданными людьми черными дырами или уничтожительными эпидемиями наноустройств.

Распад – человечество выживает, но так и не реализует свой потенциал. Например, уничтожение среды обитания и истощение ресурсов могут протекать так медленно, что немногие уцелевшие найдут себе подходящую нишу. Мировое сообщество введет сверхэкономию, скучную, безжалостную и постоянную.

Подчинение – постчеловечество уцелеет в неких измененных формах, но будет ограничено в своих возможностях. Возьмите все рассказы о господстве супер-ир или невыносимых трансцендентных недосуществ. Или фантастические рецепты, которые тысячи лет предлагали со всех сторон утописты, причем каждый был уверен в неизбежности своего «пути». Предположим, один из этих замыслов действительно осуществится. Мы можем «идти вперед» каким-нибудь извращенным образом. Станем совершенно одинаковыми.

Предательство – постчеловеческая цивилизация двинется в направлении, которое уничтожит многие ценности и вещи из тех, что мы признаем обязательными. Чем не кошмар желчных консерваторов? Что наши дети – биологические и кибернетические – уйдут от нас далеко вперед и забудут нам писать? Что не станут навещать нас и делиться анекдотами? Что перестанут интересоваться старыми песнями и старыми богами? Вообще прежней расой?

Хуже того, они могут устремиться к звездам по пути, который сегодня нам кажется отвратительным, – например, став стервятниками, всепоглощающими производителями, или во все встревающими праведными фанатиками, или существами хладнокровными и нечувственными. Не энтузиастами, стремящимися к звездам, какими мы населяли свои фантазии, а, напротив, черствыми потомками, от которых мы откажемся… хотя им будет все равно.

Любая из этих четырех категорий может содержать в себе Великий Фильтр. Это ловушка – или множество ловушек: просеивая уверенные в себе, общительные звездные расы, она доводит их число практически до нуля, что мы и наблюдаем, делает пустым звездное небо, которое должно было бы кишеть разумными существами.

18

Повлов-версии

Что ж, да благословит Господь Тридцать первую поправку и восстановление Акта о федерализме.

В конце концов это стало молитвой Тор – в ее перемещениях с континента на континент «Медиакор» просила встречаться со все новыми чудаковатыми отправителями сообщений. Наконец она решила, что постигла истинную причину своих путешествий. Чему топ-менеджеры хотят научить своих энергичных восходящих звезд.

Единой Америки больше нет. Если даже когда-то и была.

Возьмем, например, ее короткое посещение штата Ручка Кастрюли (Западной Виргинии, пятьдесят шестая звезда на флаге), где она встретилась с членами правящей партии, которая хочет продлить свое правление еще на год и даже формально перестать поднимать звездно-полосатый флаг. Даже если это будет означать новое эмбарго на поставки иров. Тем временем за соседней дверью, в космополитической Оклахоме, опять возобновились разговоры о присоединении к ЗС, вызвавшие гнев в юнионистском Миссури, где быстро росли ряды милиции в синих мундирах и было сожжено несколько баров.

Циник отнес бы всю эту ярость на счет экономики. Расширения «пыльной чаши». Зернового коллапса. По всему материку Тор слышала одни и те же нотки безнадежности и уныния после мыльного пузыря процветания двадцатых – тридцатых годов. Ожила потребность найти крайнего.

И все же всю последнюю неделю Тор нет-нет да и опускала руку в сумку и трогала реликт, полученный от доктора Сато: никак не верилось, что директор Аткинса отдал его ей. Неолитический сердечник для изготовления орудия, возрастом тридцать тысяч лет. Конечно, один из многих – археологи нашли тысячи таких по всей Европе, Африке и Ближнему Востоку. Но образец, несомненно, чего-то стоил – нескольких сотен новых долларов на сайте аукционов.

Взятка, чтобы получить благоприятный репортаж? Тор в этом сомневалась. Действия Центра Аткинса казались перспективными, но вряд ли были панацеей от охватившей планету пандемии аутизма. Их подход работал только для пациентов «с широкими функциональными возможностями» – для тех, кто и так мог общаться с другими людьми и поддерживать разумную беседу. Для миллионов более тяжелых пациентов, для тех, кто сосредоточен на своем внутреннем мире, избегает зрительного контакта, раздражается при малейшем отвлечении или полностью теряется в коридорах причудливой виртуальной действительности, куда за ними могут последовать очень немногие люди в здравом рассудке, – в таких случаях Сато предлагал горячо любящим родственникам лишь надежду.

Тем не менее встреча с этим необыкновенным человеком позволила Тор сделать еще одну остановку на пути в Обновленный Вашингтон. На этой неделе в Нашвилле, городе толерантности и гостеприимства, проходит полугодовая конференция боготворцев.

«Да уж, тут нужна толерантность, – подумала Тор, минуя бдительных нюхачей и входя в просторный «Центр метро конвеншн». – У этих людей на спине изображена большая мишень. И они этим гордятся».

Сразу за входом лозунг на настоящей ткани провозглашал:

ЗАВТРА ПРИВЕТСТВУЕТ СМЕЛЫХ!

К лозунгу был прикреплен ярлык, яркое вир-граффити, видное всем, кто наденет очки:

А следующий вторник приветствует доверчивых!

А дальше виднелись ряды ярко расписанных киосков, украшенных многоцветными вир-картинами: энергичные компании, фонды и клубы рекламировали «прорывы, от которых захватывает дух». Тор обнаружила, что ее очки со всех сторон бомбардирует реклама, предлагающая все: от укрепления здоровья до продления жизни; от гарантированного омоложения до средств, восстанавливающих костный мозг; от «киборг»-протезов до наноперелетов, управляемых на расстоянии; от вживляемых в мозг шунтов мгновенной связи до служебных роботов.

Да, роботов. Когда постепенно забылась роботорезня в Иокогаме, этот забавный термин вернулся – вместе с обещанием, что новое поколение гуманоидных автоматов докажет свою полезность и не будет излишне сварливым, умным или опасным. Или наделенным всеми тремя качествами сразу…

«Ежегодно решаются какие-то проблемы или устраняются препятствия на пути создания машин – ходячих, говорящих, видящих, находящих путь или обладающих здравым смыслом, – субвокально произнесла она для своего репортажа, позволяя очкам все впитывать и наблюдая, как андроид из корейского чеболя с очаровательной улыбкой демонстрирует танцевальные па. Впечатляющее зрелище. Но все демонстрации таковы. – А потом оказывается, что они не могут справиться с простейшей задачей. С неодинаковыми ступеньками лестницы. С загрязненным передним или задним фоном. С каким-нибудь семантическим парадоксом. С чем-нибудь таким, что не затруднит пятилетнего ребенка. И каждый год урок все тот же.

Мы уже чудо. Трехкилограммовый мозг человека способен создавать большее число комбинаций и соединений, чем модель любого компьютера.

Семьдесят лет назад создатели ир пообещали прорыв за пределы возможностей человека. Список возможностей ир непрерывно растет. Ир может за секунды просеять, сопоставить и соотнести все человеческие знания. Но каждое десятилетие выявляет новые необычайно тонкие слои, скрытые в наших нейронных кластерах. Умения и способности, которые мы считаем само собой разумеющимися».

Ну вот опять. Тема, которую внедрил в ее сознание Сато. Утверждение, будто что-то удивительное – созданное Богом, или эволюцией, или всем сразу – скрыто в мозгу гомо сапиенс. Случилось это еще в те времена, когда сердечник, лежавший сейчас в ее сумке, был высшим техническим достижением.

«Сегодня Вавилонская башня плоская, но невероятно широка. Этому поколению боготворцев мешает не различие языков – такой барьер исчез навсегда, – а удивительная сложность того, что они собираются скопировать. Нашего мозга».

Конечно, некоторые предлагаемые здесь продукты и услуги ориентированы на более скромные цели. Один киоск скульптора тел предлагает современную технологию удаления жира, использующую нацеленные микроволны, чтобы расплавить жир именно там, где-вы-хотите. Лозунг – из Ницше: «Брюхо – причина того, что человеку не так-то легко возомнить себя богом».

Тор задумалась, что сделал бы из этого Сато. Что ж, очередное напоминание о необходимости скромности обращается в пыль. Если все станут отлично выглядеть в спандексе, будет ли знать границы самомнение?

Кстати о животе… десятки мужчин и женщин выстроились у киоска Фонда Маккаффри; они подписывали отказы от претензий, чтобы участвовать в испытаниях e-calculi – желудочных бактерий, которые работают как крошечные компьютеры, питаемые излишком еды. У вас есть проблема? Высвободите триллионы крошечных параллельных процессоров, населяющих ваш желудок! Ешьте больше, чтобы ускорить их работу! И они синтезируют витамин С!

Вначале Тор показалось, что это розыгрыш. Вроде скетча «Монти Планктон». Она подумала: а что будет, когда все эти компьютеры выйдут наружу?

Не каждый способен терпеливо ждать. Престарелые адепты Сингулярности проявляют беспокойство, потому что эта Сингулярность с 1980 года, когда была обещана впервые, постоянно пребывает в двадцати годах впереди. Далее Тор миновала обычные киоски, предлагавшие договоры на крионическое погружение. За определенную плату к вашему смертному одру – будете вы умирать от несчастного случая или от старости – устремится особая команда. Едва врач подпишет заключение о вашей смерти, как специалисты набросятся на ваше тело – или (за меньшую плату) только на вашу отделенную голову – и накачают специальными жидкостями, чтобы вы могли замерзнуть в жидком азоте с верой в то, что какое-нибудь из грядущих поколений растопит и оживит вас. Несколько десятилетий назад криогенные компании имели возможность оказывать услуги лишь нескольким очень богатым чудакам. Но благополучное оживление Гилльермо Борричели все изменило, и число договоров превысило тридцать миллионов. В некоторых странах законным стало прижизненное крионическое погружение, что породило все возрастающий односторонний поток богатых иммигрантов – богатых, больных и, по мнению Тор, несомненно безумных.

Никто никогда не объясняет, зачем будущим поколениям оживлять беглецов из более примитивных времен. Одни только деньги не способны это обеспечить.

Может, именно поэтому многие богачи сегодня так истово уверовали в энвайронментализм? Передают большие суммы экопроектам? Хотят подкупить потомков, чтоб помнили их как кармически хороших парней? Или это разумный эгоизм? Если надеешься жить на Земле будущего, не будешь так легкомысленно обращаться с планетой – будто с одноразовой салфеткой.

Тем временем другие предлагали услуги, направленные к противоположному краю жизни, – например, новый химический состав, который гарантирует раннее развитие мозга младенца. Или расширители, увеличивающие способности плода, позволяющие мозгу расти еще в материнской утробе – с купоном на бесплатное кесарево сечение. В брошюре был изображен счастливый малыш с улыбкой младенца с рекламы детского питания, с куполообразной головой инопланетянина из какого-нибудь кинофильма… И огнем не знающего преград разума в больших голубых глазах.

Компания «Пятьдесят генов, инк.» предлагала услугу, законную только в трех прибрежных колониях. Усиление тех нескольких отрезков ДНК, которые считаются критически важными для процесса отделения гоминид от прочих обезьян. Продолжение движения по тропе эволюции. Все три продавца в этом киоске были густо, ярко накрашены – прятали лица от записывающих программ. Как будто у федералов нет десятка тысяч других способов проследить за человеком.

Дальше она встретила еще один гуманоидный автомат под вир-плакатом со сверкающими буквами «Сертифицировано: уровень Тьюринга 3,3». Сложенный как чемпион по бодибилдингу, автомат поклонился Тор, предложил ей сесть, выпить эрзац-кофе и сыграть в шахматы – или в любую другую игру по ее выбору. Машина игриво улыбалась: либо она искусно сконструирована, либо…

Тор захотелось уколоть машину булавкой, чтобы посмотреть, вскрикнет ли она. Старый трюк: человек-в-костюме-робота.

Субвокальное замечание на будущее: «Никаких умных животных или роботов с сознанием ребенка в этом году? Пока в моде мужчины. Почему? Тенденция, нацеленная на женский контингент?»

Она не могла не думать об этом. Мужчины по всей планете уже десять лет пользуются борделями с роботами, и сотни тысяч копий стандартных моделей – Люси, Нунции, Пари, Фрути и Хилти – покупаются для домашнего использования. Искусственный интеллект не нужен, чтобы изобразить грубую покорную страсть, если того хотят некоторые мужчины. Конечно, пресса осуждает эту тенденцию. Женщины обычно равнодушны и встречают предлагаемых им искусственных любовников презрением.

До сих пор? Пока робот флиртовал с ней, Тор вспомнила недавнее предложение Уэсли: поддерживать связь на расстоянии, через кукол. Будет ли более приемлемым прикосновение машины, если знаешь, что ее прислал тот, кто тебе небезразличен? Через несколько дней он прилетит в Вашингтон, встретит ее цеппелин на последнем этапе ее путешествия. Значит ли это, что он отказывается от подобного вздора? И готов наконец поговорить о «реальности»? Или протянет ей груду брошюр, чтобы продемонстрировать новейшие «достижения»? Современный способ сохранить торт и одновременно съесть его?

Дьявольщина! Ее субвокал настроен на высокую чувствительность. Мысли о секс-ботах и об Уэсли пошли прямо в заметки. Она помигала, настраивая субвокал, стерла запись и мысленно настроилась на нужную тему. Отвернувшись от соблазнительно красивого андроида, который, как фокусник, одновременно выполнял несколько дел, Тор, не останавливаясь, продолжала на ходу вести заметки.

«Да, мало кто сомневается в том, что со временем добьется успеха. При таком множестве одновременно существующих версий ир, кажется, вероятно, что мы в конце концов осуществим фантастический сценарий столетней давности. Машины, способные создавать себе потомков и разговаривать с нами, предоставлять свежие перспективы, бросать нам вызов… а потом устремляться вперед.

В этот миг мы поймем, кто прав: ревностные сторонники или встревоженные противники. Разве можно винить тех, кто нервничает?»

Конечно, ир-программа следила за ее заметками, выделяя главное для использования. И поскольку по этой причине фильтры Тор работали менее избирательно, главный «речевой» центр, слушая ее, одновременно наблюдал за ее окружением, автоматически делая сопоставления. Кажется, здание предлагает – в правой периферийной части – перечень конференций и событий, соответствующих ее интересам.

Мои соседи предпочитают смерть: как смягчить страх общества перед бессмертием.

Да. Одна из пятисот программ, которые хорошо соотносятся с ее «скептической» фазой. Следующая тоже хороша.

Оценка риска: опасности на пути к трансчеловечности.

А дальше – больше. Тор удивленно заморгала, увидев следующее предложение.

Для специально приглашенных гостей лекция знаменитого романиста Хэмиша Брукмана: «Причины сомневаться в прогрессе – и причины верить в него».

Тор притормозила. Хэмиш Брукман? Здесь, из всех возможных мест? Автор «Задачи» и «Культа науки» выступает против экстропистов прямо в их логове? У кого хватило смелости – или нахальства – пригласить его?

Щелкнув зубом, Тор отыскала программу конференции и обнаружила, что Брукман уже выступает.

Боже! Нелегко будет. Но она чувствует, что вызов достойный.

Свернув за угол, она вызвала ленту-проводника – сверкающую полоску; та, извиваясь, вела к лекционному залу. Который – согласно тревожному сигналу – уже был набит битком, поэтому Тор отправила сообщение в «Медиакор», прося вмешательства для представителя прессы. Потребовалось несколько минут (в конце концов, она в корпорации новичок), за которые Тор миновала стенд издателя развивающих игр и киоск, торгующий эрзац-отпусками на реалистически созданных чужих планетах.

«Запах цвета! Вкус радуги! Вы увидите музыку в воздухе!» – зазывал киоск на упражнение в синестезии. В другом предлагали товар с изюминкой – генетически преобразованные «хвостатые», умные, но пушистые гуманоидные версии собак и кошек. Тор вздрогнула и торопливо прошла мимо.

Внезапно лента повернула, нацелившись совсем на другой проход, в стороне от лекционного зала, где стояли и ждали толпы. Лента вела ее к боковому входу, ближайшему к сцене. Ого, вот это скорость!

«Мне ужасно нравится эта работа», – подумала Тор, не заботясь о том, попадет ли эта мысль в запись. «Медиакор» уже и так это знает. Для того Тор и родилась.

По дороге Тор миновала продавцов оттопсов, наблюдателей-соглядатаев и дизайнерские галлюциногены. Эти последние были на ста уровнях покрыты насмешливыми призывами «Не обращай внимания на этих парней!» и «Это сильные наркотики!». (Как будто кому-то все еще нужно покупать наркотики, когда их легко приготовить дома на «МолекулМаке». Или просто ввести в сознание программу медитации. Никакие предохранители не помогут.)

Но у Тор не было времени разглядывать всякую рекламу. Активировав следящую программу до максимума, она вызвала краткое содержание той части речи Брукмана, которая началась двенадцать минут назад, и получила ее в левый наушник в трех вариантах: на утроенной скорости, в виде самой сути и в виде обычной речи, с сохранением сухого тона говорящего и его знаменитого аппалачского акцента.

«Спасибо вам, «боготворцы», за приглашение поговорить с вами. Я удивлен/рад. Это говорит о вашей непредубежденности.

Некоторые неверно считают, что я противник науки. Сторонник антипрогресса. Но прогресс – великое дело. Легальные наука и техника помогают миллионам. Да, я предупреждаю о возможности опасностей и ошибок. Столетие видело множество их. Но не во всех ошибках виновата наука.

Возьмите старую политическую ось левые/правые. Это ведь глупо. Начиная с Франции восемнадцатого века мы различаем аристократов, фундаменталистов, либертариев, изоляционистов, пуритан – и все это «правые». «Слева» у нас невыносимые фетишисты! Социалисты-луддиты! И те и другие противостоят профессионалам. Неудивительно, что восстала Гильдия гражданских служащих!

И каков результат? Зря потраченные десятилетия. Климатический/водяной кризис. Террор. Сверхреакция. Дробление государств. Паранойя. Поиски виноватых.

Будем заливать огонь керосином?

Послушайте. Исследования показывают, что именно СТРАХ устанавливает отношения и подрывает толерантность. Люди в страхе отвергают иностранное, чуждое, незнакомое. Давайте выстроим фургоны кольцом. Уедем за горизонт. За горизонт времени. Долой терпимость. Долой риск. Долой мечты.

Вы, фанатики науки, отвечаете на это презрением. Помогает?

Новая ось – это не левые против правых.

Это «наружу» против «внутрь»!

Вы смотрите наружу. Вперед. Высмеиваете тех, кто устремлен внутрь.

Но оглянитесь на историю! Все остальные цивилизации были устремлены внутрь. Вы уверены в своей правоте?»

Главный вход в лекционный зал прямо впереди, сразу за стойкой, за которой несколько коротко остриженных военных в синих кителях раздавали образованным и безработным гражданам США листовки, предлагающие обратиться за визами в дружелюбный ЗС. Разместились они здесь сознательно. Когда Брукман закончит, у них будет много желающих.

Чувствуя легкое напряжение в глазу и с трудом сосредоточиваясь, Тор нажатием на зуб вызвала инъекцию чуточки аддеролла и чуточки провигила; укол был сделан из левой рамки очков прямо в висок. Всего каплю, лишь бы встряхнуться.

«Только посмотрите на темы конференции, – продолжал концентрированный, сжатый ир голос Хэмиша Брукмана за следующей дверью. – Столько энергичных рассуждений и планов! И каждый шаг вперед заставляет граждан все больше нервничать».

Ир перестал сжимать текст, догнав реальное время.

«Задумайтесь над этой иронией. Вы обещаете, что каждому среднему человеку можно будет доверить сложное/опасное будущее. Вы говорите: люди умны. Умеют адаптироваться. Смогут справиться с предстоящим превращением в богов! Как это характерно для либертарианцев.

Однако вы смеетесь над тем большинством человеческих сообществ, которое с вами не согласно. Римляне, персы, инки, гунны и другие… верившие, что хрупкое человечество не справится с такой возможностью.

Кто же разделяет это отсталое мнение? Большинство ваших соотечественников!

Так кто прав? Достаточно ли разумны люди, чтобы справиться с убыстряющимися переменами? А если разумны – и хотят замедлить движение, – что это означает?

А вот что. Если вы правы относительно людей вообще, то право большинство – а вы ошибаетесь!

А если вы ошибаетесь относительно людей – то как вы вообще можете быть правы?»

Даже сквозь закрытую дверь Тор услышала смех в зале, деланный и неохотный. Но она и так знала, что Брукман умеет разгорячить толпу. Да ведь большинство этой своры выросло на его книгах, фильмах и виртах. Статус знаменитости все еще кое-что значит.

«Я прошу вас только об одном – подумайте непредубежденно, откройте разум. Мы, человечество, всего за одну жизнь сделали множество ошибок. И эти ошибки совершают не негодяи, пропитанные злом, а мужчины и женщины, полные благих намерений. Такие, как вы!»

Андроид у двери улыбнулся Тор в знак того, что узнал ее. В груди у него была дыра – чтобы его не спутали с человеком. Впечатляющая деталь. Но андроид осмотрел ее с ног до головы, проверил и едва не начал с ней заигрывать, точь-в-точь гиперсексуальный бездельничающий придурок.

«Здорово, – подумала Тор краешком сознания, предназначенным для таких вещей. – Достигнута еще одна цель реалистичности. Еще один шаг к людям-компьютерам».

Робот приоткрыл дверь – ровно настолько, чтобы Тор могла проскользнуть, не потревожив ни оратора, ни публику. Очки перешли в режим ир, и светло-зеленая полоска провела ее последние несколько метров до ВИП-мест, одно из которых кто-то только что освободил ради нее. Она поняла это, потому что обивка была еще теплая. Широкий отпечаток, и ее сенсоры, встроенные в очки, поставили мягкий диагноз: недавняя плотная еда, богатая крахмалом. Если понадобится, она по одному этому запаху сможет отыскать и поблагодарить своего благодетеля.

Но нет, здесь Хэмиш Брукман, наконец во плоти, высокий и угловатый, элегантный и изысканно причесанный. Во всех отношениях не глупец. Небрежно облокотился на кафедру и излучает очарование, хотя и бранит слушателей. Запись смолкла, настала пора реального звука.

– Послушайте, я не намерен просить вас сдерживаться во имя порядочности и всего такого прочего. Пусть другие говорят вам, что вы наступаете на ноги Творцу, брюзжите, ворчите и сомневаетесь в его созданиях, – это не моя забота.

Меня беспокоит, будет ли человечество существовать двадцать лет спустя, чтобы и дальше думать о таких вещах! Серьезно, куда вы торопитесь? Неужели надо переворачивать все тележки с яблоками, непрерывно бегая и кидаясь во все стороны сразу?

Опустив взгляд, Брукман принялся перебирать листочки, хотя телеувеличение показало Тор, что он в них не заглядывает. Его голубые глаза оставались неподвижными и смотрели уверенно – куда-то вдаль. Очевидно, он уже хорошо знал, что намерен сказать. В публичном выступлении, как и в музыке, пауза часто играет роль знака препинания перед началом новой фразы.

– Возьмите самую претенциозную из ваших одержимостей, – подвел итог Брукман. – Поиск продления жизни! Вы даете ему много названий. «Нулевое старение». «Не-дряхлость». И все это сводится к одной и той же эгоистической надежде на личное бессмертие.

Это вызвало в толпе свист и приглушенные проклятия. Тор приказала своим очкам вырастить длинный вертикальный стебель с крошечной, нацеленной во все стороны линзой, чтобы рассмотреть аудиторию, присоединившись к десяткам других жел-глаз, плавающих в воздухе как одуванчики в метре над морем человеческих голов.

– Что, зацепило? – усмехнулся Брукман. – Ну погодите же. Я только начал!

Он явно наслаждался ролью бунтаря… в зале, полном самозваных бунтарей. Значит, родственные души? Даже хотя он не согласен с хозяевами по конкретным вопросам? Такой иронический взгляд может сделать ее репортаж особенным.

– Например, легко сказать, кто из вас в этом зале верит в волшебный эликсир под названием «сокращение калорий». Конечно, исследования показывают, что строгая, но здоровая диета увеличивает продолжительность жизни бактерий, плодовых мушек, даже мышей. И да, стройность и худоба полезны. Это помогает дожить до восьмидесяти и прожить еще десять лет. Но посмотрите на тех, кто похож на скелеты, принимает таблетки, подавляющие голод, и избегает секса… здоровый ли у них вид? И добиваются ли они желаемого? Дополнительных лет жизни, я имею в виду.

Увы, жаль вас разочаровывать, друзья, но опыт говорит, что за последние четыре тысячи лет в сотнях культур существовали тысячи монастырей, где монахи-аскеты жили на крайне ограниченной диете. И, конечно, кто-нибудь из них должен был наткнуться на простой и прямой способ достижения низкокалорийного бессмертия! Тогда бродили бы повсеместно двухсотлетние монахи, вам не кажется?

На этот раз смех был искренним. По-прежнему нервным, но искренним. С помощью линзы она видела, что даже очень худые зрители приняли это добродушно. Брукман молодец!

– В любом случае помните, что возраст и смерть – великие обновители! Неужто вы думаете, что в перенаселенном мире – где живут в основном старики – следующая волна молодежи согласится вечно жить в вашей тени?

Попробуем на минуту отнестись к проблеме философски. Разве вы не предлагаете ложную надежду и не отказываете тем самым стареющим поколениям в универсальном утешении, которое они получают, покидая эту юдоль смерти? Утешение – мол, все там будем?

Все минувшие эры этот универсальный и ясный факт – смерть ни для кого не делает исключений – облегчал всеобщее принятие такой участи. Как она ни печальна, как ни тосклива, но один факт относительно жизни казался справедливым и честным. Бедные и богатые, везунчики и неудачники – все шли к одной и той же точке и примерно одинаковым шагом. Кто сказал, что наша жизнь теряет смысл, если мы сознаем собственную смертность?

Но сейчас, во весь голос настаивая, что смерть не есть необходимость, разве вы не превращаете этот нормальный ход вещей в горькую пилюлю? Особенно когда обещания (а так скорее всего и произойдет) окажутся пустыми и людям придется умирать, несмотря на все прекрасные посулы?

Брукман покачал головой.

– Но будем щедры и допустим, что вас ждет частичный успех. Предположим, только богатые могут позволить себе жить долго. Разве не то же самое происходит со всеми прочими великими новыми открытиями? Разве вначале их не монополизируют богатые и влиятельные? Вы, боготворцы, хотите эгалитарного чуда – новой жизни для всех. Но разве вероятнее всего вы не породите новую расу олимпийцев? Элиту не только с особыми привилегиями, но вечную и бессмертную?

На этот раз зал промолчал. Тор подумала: не зашел ли Брукман слишком далеко?

– Вы должны посмотреть фактам в лицо, – говорил рослый мужчина 3012 слушателям в зале (плюс еще 916 408 настроившимся на эту волну по всей планете). – Вы, технотрансценденталисты, ничем не отличаетесь от проповедников и пророков, тысячелетиями учивших до вас. Та же пучеглазая, фанатичная страстность. Те же типы личности, стремящиеся к чему-то бесконечно лучшему, чем имеющаяся в вашем распоряжении. И то же стремление верить! Верить, что тот, кто прочтет правильное заклинание, получит нечто гораздо лучшее. Кто будет верить правильно. Кто будет добродетелен. Или сумеет создать верную формулу, верный состав.

Но только пророки прошлого были гораздо умнее вас! Их пророчества всегда были двусмысленными, относились к другому времени и месту или вообще имели силу в другой плоскости. А если эти пророчества не сбывались? Священник или шаман всегда мог возложить вину на неверующих. Или на недостаточную праведность последователей. Или на неверную формулу. Или на Бога.

Но вы, приятели? За кого вы спрячетесь, когда в вас разочаруются? У вашей веры в гомо технологикуса – человека-ремонтника – есть один пагубный изъян: она не дает вам делать оговорки.

Когда ваши великие и уверенные обещания не сбудутся, кого обвинят разочарованные?

Никого… кроме вас.

ОТРЕЧЕНЦЫ

В 1421 году адмирал Чжэн Хэ повел огромную армаду китайских судов (некоторые были свыше ста метров длиной) «на край земли, собирать дань с варваров за морями и объединять мир в конфуцианской гармонии».

Как ни смешно, именно Конфуций – или Кун Фуцзы – написал в книге «Лунь Юй»: «Пока родители живы, не уезжай далеко». И хотя родители Чжэна Хэ могли погибнуть в Юньнаньском восстании, как родители тысяч других моряков, служивших на кораблях-сокровищницах Трона Дракона, от указаний Конфуция пришлось отступить. Это показывает, что может произойти, когда смелый император побуждает великое государство воспользоваться своим могучим потенциалом будущего, а не прошлого.

Плавания Чжэна Хэ приносили родине дань, торговлю и знания. Если бы они продолжались, китайская армада могла бы подойти к гавани Лиссабона и удивить молодого инфанта Генриха Мореплавателя огромными, величиной с кафедральный собор, кораблями.

Однако тут император-экстраверт умер. Его наследник приказал прекратить торговлю и объявил океанские корабли вне закона. Все это было частью древнего цикла. Эра просвещения, как при династии Сун, сменилась долгим периодом вынужденного конформизма. Еще до того как Вильгельм Завоеватель высадился в Гастингсе, печи и плавильни Хенаня производили ежегодно сотни тысяч тонн железа! А потом вдруг все это прекратилось до двадцатого века.

Часто в этом виноваты даже не экономика или политика, а каприз сверхконсервативной элиты, которая предпочитает стабильность суете перемен. Особенно перемен, угрожающих положению элиты, ее власти.

Если проводить отречение последовательно и старательно, оно может затронуть даже память. В нашем примере вместе с кораблями были сожжены записи и навигационные карты Чжэна Хэ. Южную границу Китая укрепили и превратили в ничейную землю. Когда в восемнадцатом веке путешественники удивляли императорский двор механическими часами и прочими чудесами, не многие ученые цитировали запрещенные тексты, говоря: «О да, и у нас такое было. Когда-то».

Повторяется ли история? После недавних периодов ревностной модернизации, поразивших весь мир амбициозными достижениями, повернет ли народ хань снова внутрь? Признаки экономии, сокращения всегда наблюдаются в поколениях, где мало молодежи, особенно женщин. Потом этот ужасный удар – злополучная космическая миссия, названная (иронически, как выяснилось) именем адмирала Чжэна Хэ.

Как кажется, отречение обладает странной притягательностью. Но присоединится ли сейчас к нему, отказавшись от перемен, весь мир? Отречется ли от прогресса во имя стабильности? Противники технического прогресса считают древнекитайский образец ролевой моделью, позволяющей вовремя отойти от края пропасти.

Но мы знаем, что всегда есть другая сторона. Сторона, представленная великим Чжэном Хэ и многими ему подобными. Теми, кому хватало воли смотреть вперед.

Из книги Тормейса Анубис-Фейджела «Откровенное движение»

19

Капсула времени

Иногда Хэмиш жалел, что не склонен постоянно носить очки, как молодые ничтожества, подростки и двадцатилетние, сканирующие одновременно десятки направлений, жонглирующие таким количеством одновременно отслеживаемых действий и измерений, что буквально шла кругом голова. Это объясняет, почему некоторые переключаются на умные новые контактные линзы, почти незаметные – за исключением того, как нервно мечется по сторонам взгляд пользователя, который бродит по ионосфере, прослеживая миллионы параллелей, но в то же время как будто живет здесь и сейчас.

С другой стороны, разве исследования не показывают, как резко падает умение сосредоточиваться от такого постоянного распыления внимания? В конце концов, сокращение ПС – «постоянно спрашивающий» – можно расшифровать и как «пустой». Те же исследования показывают, что старомодное умение сфокусировать внимание дорогого стоит…

…особенно когда произносишь речь. Еще одна причина, почему Хэмиш по-прежнему обходится невооруженным взглядом; у него есть только серьги, позволяющие принимать самые важные сообщения. Бдительный благодаря опыту и сосредоточенный на реальном мире, он изучал публику перед собой, тщательно отслеживая реакцию.

Конечно, зал был трудный. Вообще-то Хэмиш и не надеялся разубедить этих экстропистов, сторонников технологического будущего и (возможно) будущих мафусаилов. Его настоящая публика появится позже, когда Тенскватава напечатает сокращенную версию этого выступления, чтобы ознакомить с ней членов Движения и тем укрепить их решимость и волю.

Он взглянул на часы на кафедре. Пора закругляться.

– Послушайте, я не собираюсь просить, чтобы вы, учившиеся у боготворцев, изменили свои программы или отказались от своих мечтаний. Утописты и трансценденталисты всегда были с нами. Иногда их неудовлетворенность действительно оказывалась ценной и приводила к чему-то новому и полезному.

Но гораздо чаще блаженные и счастливые обещания не выполняются. Уверенность оказывается иллюзорной, а побочные эффекты перевешивают все преимущества. Религия, проповедующая любовь, впадает в одержимость ненавистью. Отрасли промышленности, обещающие обеспечить процветание, отравляют планету. И инноваторы, предлагающие какой-нибудь замечательный план спасения человечества, торопятся чуть шире открыть ящик Пандоры независимо от того, согласны ли с этим остальные.

Сегодня предложены десятки – сотни – планов, и их сторонники утверждают, что 90 или больше процентов за то, что не может случиться ничего плохого.

План распространить в стратосфере пыль и тем самым прекратить глобальное потепление – наоборот, снизить температуру, – вероятно, не приведет к своей противоположности и не будет иметь побочных вредных последствий.

Суперколлайдер, способный создавать черные микродыры, тоже, вероятно, не вреден.

Радиопослания, возгласы «здравствуйте!», отправленные в Галактику, создают ничтожную вероятность того, что привлекут нежелательное злобное внимание.

Распространение удобрений в обширных «пустынных» районах океана лишь увеличит количество рыбы и сократит процент СО_2 и почти не грозит вредными последствиями.

Предосторожности несомненно помешают какому-нибудь рассерженному подростку использовать домашнюю установку для манипулирования генами, чтобы выпустить на свободу очередную эпидемию… список можно продолжать бесконечно…

…да, я вижу, что многие из вас улыбаются, потому что о большинстве этих неудачных новшеств я писал страшилки! Продаются они как горячие пирожки, и фильмы из них делают охотно. Ну за исключением «Рыбалки смерти». Признаю, это неудача.

Снова напряженный смех. Хэмиш почувствовал себя увереннее.

– Но вот что главное, – продолжил он. – Предположим, мы испробуем сотню честолюбивых проектов. Каждый из них обещает, что на девяносто процентов все пройдет хорошо. Попробуйте умножить девять десятых на девять десятых, на девять десятых, и так сто раз. Каков общий процент того, что произойдет нечто ужасное? Почти ноль.

Хэмиш замолчал в наступившей тишине.

Именно этот момент Ригглз выбрал, чтобы направить узкий конус звука в левую серьгу, отчего барабанная перепонка Хэмиша задрожала.

«Оставьте время на вопросы, – подсказал Хэмишу его цифровой помощник. – И еще я просканировал толпу и заметил Бетсби».

Хэмиш вопросительно хмыкнул. Ригглз ответил:

«Второй ряд сразу справа и сзади от женщины-репортера из «Медиакор», в больших очках. Он отпустил бороду. Но это он».

Хэмиш старался не смотреть в ту сторону слишком явно, машинально продолжая говорить:

– Я знаю: многие из вас считают меня луддитом, троглодитом и даже параноиком! Я рассмотрю это мнение. Если позволят голоса в голове.

Снова одобрительный смех в толпе. Шутка в свой адрес – лучший способ вернуть внимание публики, после того как бросил ей вызов. Но на этот раз шутка вышла поверхностной: Хэмиш смотрел на человека, отравившего сенатора Стронга. Русые волосы с вкраплениями седины. Тонкие очки, способные давать только надписи-заголовки, но не полное погружение в вир. А может, это просто старомодные стеклянные очки. Ретро может иногда выглядеть современным, и наоборот.

Значит, Бетсби все-таки пришел на встречу. Возможно, этот человек безумен, но нахальства ему не занимать.

– Вот что я вам скажу, – продолжил Хэмиш, решая закончить выступление на несколько минут раньше. – Давайте договоримся. Я обдумаю возможность того, что этот мир станет лучше, когда вы, приятели, населите его говорящими крокодилами, громогласными философами, киберкопиями с загруженными файлами и бессмертными придурками… Если вы в порядке ответной любезности подумаете над моей гипотезой. О том, что человечество слишком быстро движется вперед. Так быстро, что рискует сломать себе шею, столкнувшись с неприятностями, которые само породило.

Хэмиш помолчал, давая понять, что выступление близится к концу.

– Если я прав и если еще есть время, то решение возможно. Метод, использованный многими культурами, которым хватило ума беспокоиться о том, как идут дела. Десятью тысячами других обществ, прожившими гораздо дольше, чем хрупкое просвещение, которым мы так гордимся.

Да, мы ходим по Луне, изучаем галактики и проникаем в атом. Демократия – это отлично. Всеобщее образование тоже, как и инфосети и паутины. Стоя на плечах тех, кто был до нас, мы достигли такого, о чем мало кто мечтал. С другой стороны, наши предки делали такое, способности к чему вам, друзья, еще только предстоит доказать.

Они выжили, произвели на свет отпрысков и увидели, что их потомки благополучно идут дальше. Вот что означает слово «потомки»! Многие столетия и тысячелетия они передавали свой факел новым поколениям, а те продолжали развивать человеческую культуру и делают это по сей день. Они умирали, зная, что их история продолжится. Кажется, простая задача. Но для них она никогда не была простой. Дерзкий главный вызов – он поглощал всю их жизнь. Главная цель любого нормального индивида… или вида, кстати. Цель, о которой вы, те, кто пытается создать богов и во все вмешивается, как будто забыли в суматошной погоне за личным удовлетворением, за личным бессмертием и так называемым прогрессом.

Именно этой цели, вероятно, угрожает главная опасность, когда мы дружно движемся в опасное будущее.

В зале захлопали, однако не все. Хэмиш видел, что примерно половина слушателей хлопает, но другие сидят, сложив руки, и сердито смотрят на него. Среди этих последних был и Роджер Бетсби, который равнодушно смотрел на него из второго ряда.

Начались разговоры; иногда переговаривались соседи, но обсуждение шло и на уровнях усиленной реальности. Люди поворачивались и указывали друг на друга в толпе, неслышно шевелили губами, позволяя очкам передать их слова через вир-пространство. Некоторые даже вставали и жестами приглашали других присоединиться к ним в углах зала.

Черт, я их действительно раззадорил!

Хэмиш отлично себя чувствовал. С каждым новым выступлением получалось все лучше. Публика готова к обсуждению и использованию в мозговом центре Движения. Мысль о том, что он способен влиять на будущее мира, почти снимала боль от мысли о том, сколько времени он оторвал от творчества.

Как и ожидалось, вопросы последовали разные: одни содержали вежливые политические дерзости, другие были проникнуты откровенной враждебностью. Хэмиш не возражал. Он ответил нескольким фанатикам. И те зашумели, закричали, так что охранникам пришлось их выводить. Именно такие сцены люди Тенскватавы могут отредактировать, подчеркнуть и выделить ценные стереотипы. Показать самых ярых фанатиков. Продемонстрировать, что этим людям нельзя доверить горящую спичку, тем более что формально выступление окончилось. Но все большее количество слушателей постукивало по очкам, размахивало руками, общалось, передавало сообщения.

Да, они взбудоражены. А я могу незаметно выйти через боковую дверь.

Все это время Хэмиш старался не смотреть на бородатого мужчину во втором ряду. Те, у кого были самые современные сложные очки, могли проследить за его взглядом. Слишком много внимания в одной стороне – к одному человеку; это могли заметить.

Вот что я получаю, пытаясь одним клише убить нескольких зайцев. Бетсби хотел встретиться на людях. Я все равно направлялся сюда, и казалось естественным устроить встречу здесь. Но, честно говоря, кто ждал, что он придет?

В этом деле – в отравлении сенатора Стронга – ничто не казалось типичным. Преступник, который с готовностью признается в преступлении? Шантажист, отказывающийся сообщить жертве, какую тайну хранит или какое именно средство использовал, чтобы заставить сенатора так неосторожно выступить?

Псих-одиночка, который, вероятно, не думает, что нажил могущественного врага.

Значит, Истинный Верующий. Но он совершенно непохож. И расследование не выявило никаких связей этого психопата-одиночки. Врач, работающий в бесплатной городской клинике. Современный Швейцер? Конечно, это заставило бы его презирать сенатора Стронга. И у него есть знания и материалы для создания психотропного яда.

Но все это просто не вяжется. Бетсби должен быть чем-то гораздо большим, чем кажется. Наконечником стрелы. Острием копья. Частью более сложного оружия. Поэтому он захотел встретиться со мной здесь, в логове фанатичных сторонников технологий и гаджетов?

Собираясь задать следующий вопрос, встала женщина – приземистая и тяжелая для своих лет. Возможно, биоскульптура вызывает у нее аллергию или она ее идейная противница. Ее круглое лицо осветили с нескольких сторон. Стены с живой акустикой усилили ее слова, так что микрофон не понадобился и не было эха.

– Мистер Брукман, если не возражаете, я хотела бы сменить тему. Ведь будущее словно обрушивается на нас, даже когда вы стоите здесь и призываете нас сбавить ход.

– Что ж, – ответил он. – У нас всегда кризис. Бесконечная череда сделанных человеком ошибок. Какая именно из них сейчас вас тревожит?

– Та, которую нельзя назвать созданной человеком, сэр. Я уверена, вы слышали толки, распространяющиеся как цунами всю последнюю неделю. О том, что астронавты что-то нашли на орбите. Что-то совершенно необычное. Возможно, даже внеземного происхождения.

Хэмиш на миг прикрыл глаза. Утечка распространяется быстро. Последние сведения, полученные им накануне, перед сном, говорили об отчаянных усилиях правительства пресечь распространение слухов или по крайней мере выставить их сомнительными. Пророк ввел в игру кое-что из средств Движения, чтобы отвлечь внимание публики от этой истории.

«Пожалуй, самое время надеть очки», – подумал он, жалея, что, обдумывая ответ, невозможно получить самое свежее резюме. Способность одновременно выполнять несколько заданий имеет свои преимущества.

– Что ж, – усмехнулся он, скрывая всякий намек на недовольство, – по определению все, что вы найдете за пределами Земли, является внеземным…

Но нет. Эту слабую нить прясть не стоит. И он поступил наоборот: кивнул.

– Да, я слышал кое-какие толки и видел несколько расплывчатых изображений. Кто же их не видел? Пока это кажется не слишком правдоподобным. Как амбициозное возвышение «снежного человека» несколько лет назад. А помните квантовые существа? Люди утверждали, что видят их, прижавшись глазами к голограммам, изготовленным в Заире? Пока не было доказано, что они просто царапают собственную роговицу!

Это вызвало смешки. Но не много.

– Так какие же новейшие фантазии облетели земной шар? – заговорил Хэмиш с сильной издевкой. – Разве случившееся – исключение? Надежный, верный, самый-пресамый инопланетный артефакт! Оказался на орбите в точности там, где астронавт сумел захватить его с помощью лассо, когда убирал мусор. Как удобно!

Конечно, – добавил он менее саркастически, – нет никаких объяснений тому, как эта штука оказалась там. Блестящий комок, словно из опала или хрусталя, не больше вашей головы – вы ведь об этом говорите, верно? Но задался ли кто-нибудь вопросом, как такая штука могла перемещаться в поле тяготения Земли без двигателей? Тем более менять курс, корректировать орбиту…

– Может, кто-то ее бросил! – крикнули из публики. В зале можно было бы включить глушилки, чтобы помешать задавать вопросы. Но экстрописты не любят ограничений.

– А, старый гамбит НЛО, – улыбнулся Хэмиш. – Признаюсь, я сам в свое время забавлялся идеей «летающих тарелок». Такая богатая мифология! Существа, до которых вот-вот можно будет дотронуться, загадочно исчезающие, выступающие с непонятными заявлениями или грозящие; к тому же бесплатно делают фермерам колоноскопию.

На этот раз смех был громче, с запахом еды и выпивки. Вот тема, на которой мирится большинство. Хэмиш даже почувствовал легкую благодарность к женщине, увлекшей всех в сторону. Теперь можно закончить на более легкой ноте.

– Конечно, забавно, что этих чужаков всегда изображают одинаково. Они выглядят и действуют как фейри, какие-нибудь мерзкие эльфы из старинных сказок! Недвусмысленно демонстрируют, откуда явились.

Он постучал себя по голове, снова вызвав смех.

Впрочем, отклик по-прежнему был слабый. Хэмиш едва держит большинство… а остальные продолжают переглядываться и кивать. Очевидно, если бы не глушилки, в зале стоял бы сильный шум. Хэмиш продолжал:

– Учтем еще тот факт, что нашу планету все больше переполняют камеры, число которых каждый год-два удваивается. По последним данным, три четверти поверхности Земли находится под постоянным наблюдением. Но разве это помогло нам хоть раз увидеть эти докучливые летающие тарелочки? Ха! По чистой случайности они стали показываться во все более отдаленных местах! С каждым годом все дальше, чтобы оставаться расплывчатыми, несмотря на совершенствующиеся камеры!

Раньше у нас было множество мутных картинок, по несколько сотен метров, снятых на дороге или в городе. Сегодня встречи происходят в пустыне или в глубинах океана. Или астрономы-любители сообщают о странных огнях возле Марса или Луны. Где оптика еще позволяет показывать захватывающие…

Хэмиш намеревался продолжить, извлечь из темы все возможное, но коренастая женщина перебила:

– Мистер Брукман, не в обиду будь сказано – мы все знаем по «Эльфу», каковы ваши взгляды на НЛО. Кстати, самая дурацкая ваша картина. Но нельзя ли не уходить от темы? Похоже, вы час или два оставались вне связи с новостями.

На самом деле… – продолжила она, говоря все медленнее, постукивая по краю своих веб-очков и шевеля в воздухе пальцами другой руки. – Кстати… на самом деле… прямо сейчас…

Она смолкла, недоверчиво вглядываясь в изображение на внутренней поверхности очков, и наконец выдохнула всего два слова:

– Ух ты!

Отдельные островки отвлекшихся превратились в огромный бурлящий архипелаг: все больше людей торопились проследить, куда устремлено ее внимание. Люди тянули друг друга за руки. Некоторые, в свою очередь, ахали, показывая и комментируя увиденное окружающим. Видя перед собой море блестящих линз и машущих рук, Хэмиш откашлялся.

– Гм… что-то случилось? Может, кто-нибудь объяснит…

Встала еще одна слушательница, теперь из первого ряда. Стройная, высокая, в очках со множеством дополнительного оборудования вроде плавающих линз. При этом очки не скрывали ее проницательных светло-карих глаз.

«Тор Повлов из шоу “Повлов-версии” “Медиакоргруп”, – опознал женщину Ригглз. – Зовите ее “мисс Тор”».

Хэмиш проклял себя за тугодумие. Следовало дать Ригглзу субвокальную команду и получить краткие сводки новостей, тогда он бы знал, что всех взволновало. Сейчас уже поздно. Он кивнул:

– Да, мисс Тор.

– Поскольку вы, по-видимому, не подключились, мистер Брукман, позвольте пояснить, что происходит, и спросить вашего мнения. Очевидно, кто-то – несколько мгновений назад – выпустил в Сети более терабайта информации, похищенной в космическом центре НАСА «Марти». Видеозапись попыток общения с Объектом и перевода его сообщений.

Никто не усомнился бы в том, что слово «Объект» она произнесла с большой буквы.

– Правда? – Хэмиш повысил голос, чтобы его было слышно в поднявшемся шуме. Даже глушилки теперь не справлялись. – Что ж, не мне объяснять вам, что таким утечкам нельзя доверять. Почти все может быть сфабриковано и выпущено в вир-реальность, даже с официального сайта. Я не стал бы волноваться из-за невероятных видео.

К этому времени все слушатели полностью переключились на изображения. Хэмиша раздражало, что в его сторону смотрят всего несколько человек. Да и тех интересовал не столько он, сколько женщина-репортер. Впрочем, кроме Роджера Бетсби: бородатый отравитель не сводил с Хэмиша глаз.

Тор Повлов покачала головой.

– Тогда, полагаю, вы не слышали остального, мистер Брукман. НАСА и Министерство предвидения уже подтвердили. Они не успокаиваются и не стараются нас отвлечь. Не отрицают открыто сути утечки. Только обещают найти человека, ответственного за нее, и предъявить ему обвинение по статье «Преждевременное раскрытие».

Эти ее слова вызвали смешки и ехидные замечания. Никого никогда не останавливало такое хватание за руку. Никого, кто находится под защитой гильдии и ссылается на общественные интересы.

Хэмиш мигнул; ему вдруг захотелось очутиться в другом месте. В контакте со своими людьми. Или с Пророком.

Пока я здесь болтаю с экстропистами об их дурацких фантазиях, положение дел в реальном мире вышло из-под контроля.

Тор Повлов дружелюбно продолжила:

– «Медиакор» все утро наблюдает резкий рост обмена загадочными дипломатическими посланиями между различными государственными учреждениями, картелями и коммуникационными сетями. Очевидно, происходит рассылка предупреждений и консультации по какому-то очень важному вопросу. Но волна отвлечений мешала нам определить, какое событие всему причиной.

Вот чем занимался Пророк. По крайней мере несколько часов это работало.

– Но сейчас… – Она замолчала, продолжая искусно делить свое внимание, потом изящно продолжила: —…на три часа по восточному времени назначена пленарная пресс-конференция в Белом доме. Примерно через час. А отдел прогнозов «Медиакор» дает 92-процентную вероятность того, что это будет публичное подтверждение утечки в Гаване и последующее полное раскрытие.

Тор подняла руку жестом, который для человека ее поколения должен был означать драматическую уступку, и отключила вир-очки, чтобы все внимание теперь уделять Хэмишу. Конечно, маленькие жел-линзы продолжали передавать ее точку зрения всему миру.

– Поэтому, мистер Брукман, мой вопрос к вам таков. Вы только что битый час бранили будущих боготворцев. – Это она произнесла подчеркнуто, чтобы передать свой скептицизм. – Вы задирали их и оскорбляли мрачным перечислением тревог опасного мира будущего.

Но посмотрите – это будущее пришло! Это событие – или, если пользоваться вашим термином, «нарушитель», – может оказаться чем-то из ряда вон. Может, даже таким, как в ваших книгах.

Но на этот раз, кажется, человеческая глупость ни при чем. И в отличие от ваших романов это событие не удастся замолчать и прибрать подальше, прежде чем все о нем узнают. Я хотела бы знать, мистер Брукман, как вы предлагаете поступить в этих новых обстоятельствах?

Похоже, на наш берег выбросило приплывшую издалека бутылку с посланием.

И эта бутылка разговаривает.

ОТРЕЧЕНЦЫ

В прошлом, если та или иная культура клонилась к упадку, всегда находились другие, готовые подхватить ослабевшее звено. Когда пал Рим, продолжал светить Константинополь, потом Багдадский халифат и Китай. Когда Испания Филиппа стала угнетателем, Голландия принимала беженцев и ученых. Когда в середине двадцатого века пол-Европы сошло с ума, самые блестящие умы переселились в Америку. Когда Америка стала слишком снисходительна к своим порокам, когда ее начала раздирать новая Гражданская война, миграция переместилась на восток.

Но на этот раз дело обстоит иначе! Не просто часть мира решает возвыситься или пасть, обрести уверенность или отказаться от нее. Сегодня наши племена разделяет не география. Современная связь теперь позволяет неприятностям распространяться так же быстро, как торговле и надеждам, о чем мы узнали во время Киберчихания, Большого Ограбления и Суматранского Насморка. ЗС, ГИАС и двадцать сохранившихся американских штатов уже создали комиссию, которая должна следить за учеными и изобретателями, «советуя» им и «направляя» их к ответственному прогрессу.

Или к отказу от него? Как считают ученые из Футурологического института в Даймоне, у нас есть лишь одна надежда избегнуть катастрофы: жить замкнуто и по средствам, как при сегунате Токугавы и на полинезийской Тикопии. Экологически устойчивые, они самыми жестокими средствами защищали леса и препятствовали распространению пахотных земель. Эти «идеальные общества» также запрещали применение колеса. Или возьмите последователей Качиньского[14] – те никого не стараются убедить. Если появляется что-то новое и технически новое, его просто взрывают.

Наконец, есть Движение. Уравновешенное и разумное, десять лет назад оно помогло преодолеть последний большой кризис, способствовало восстановлению равновесия между сословиями и заключению Великого Договора. Однако сейчас оно убеждает человечество «взять паузу». Подумать о неудачах и возможностях, прежде чем возобновить продвижение вперед. Позволить мудрости сравняться с технологией. Но разве новые решения нужны нам скорее, а не без спешки?

Из книги Тормейса Анубис-Фейджела «Откровенное движение»

20

Преследование

Несмотря на стремление побыстрее попасть домой, Пэнь Сянбин не пошел через главные ворота в морской стене. Из-за высокого прилива гигантские ворота сейчас были закрыты. А когда откроются, явится толпа рыбаков, продающих улов, и горожан, которые хотят посетить последний пляж, засыпанный привозным песком. Множество глаз – и ир; кто знает, сколько из них уже сейчас проверяют всех прохожих в поисках единственной биоподписи.

Мне не следовало расспрашивать о загадочном камне, который светится, побывав на солнце.

Надо было оставить его в той норе под водой.

Он боялся – с тех пор как увидел на ТВ знаменитый Артефакт чужаков, – что кто-нибудь могущественный отчаянно захочет завладеть тем, что Бин обнаружил в подвальной сокровищнице под затонувшей виллой, и захочет сделать это тайно. Прежний владелец был человек влиятельный, со связями, но его схватили и – согласно легенде – пытали, потом промыли мозги и, наконец, заставили умолкнуть навсегда. Теперь Бин подозревал, что это произошло из-за овального камня, очень похожего на тот, из-за которого в мире поднялся такой шум. Правительства, корпорации, консорциумы – все захотят присвоить этот камень.

Но что они сделают со мной? Если это просто ценная вещь, нашедший имеет право на вознаграждение. А если эта штука способна потрясти цивилизацию?

В таком случае мне нужно ожидать только смерти – просто за то, что знаю о ней.

Однако когда первоначальный страх рассеялся, Бин почувствовал, как в глубине его души пробуждается что-то другое. Та часть его натуры, что дала ему смелость пригласить Мейлин на дикий фронтир, на участок, который будет принадлежать только им.

Если бы была возможность отдать камень за какую-нибудь цену… и обещание сохранить нам безопасность… Наверно, прежний владелец пытался договориться, но не смог. Однако тогда никто не знал о таких артефактах… во всяком случае, во всеуслышание о них не говорили. Теперь, когда американцы показали свой камень всему миру, все изменилось…

Но это не будет иметь никакого значения, если он не доберется до дома, не спрячет камень и не сделает кое-какие приготовления, прежде всего – не отправит Мейлин и Сяоена в безопасное место. Потом он открыто предложит покупателям встретиться с ним в общественном месте…

Торопясь по заполненным народом улицам, Бин старался не бежать. Нельзя привлекать внимание. Мало того что на всех карнизах и фонарных столбах установлены камеры наблюдения за общественным порядком, у правительства есть возможность заглядывать в линзы и частные ир всех прохожих. Его длинные волосы, закрывающие лицо, грозят только рутинной проверкой, но если система действительно заинтересуется…

Говорят, они научились различать слабые вибрации, исходящие из человеческого уха. У каждого из нас есть эти вибрации – уникальные, как отпечатки пальцев; их могут зафиксировать приборы. Наши тела испускают столько сигналов, столько способов предать нас современному государству…

На всякий случай Бин взял из мусорного бака листок бумаги, пожевал и заткнул уши.

Свернув от главных ворот, Бин прошел через самую бедную часть города, где кварталы жилых домов превратились в трущобы, не подвластные никаким указам и законам. Завешанные бельем веревки свисали с солнечных коллекторов и незаконных антенн, которые, заимствуя энергию у сверкающих башен соседнего Пудуна, позволяли своим владельцам нелегально проникать в Сеть.

Глядя на плотную толпу перед собой, Бин вначале попробовал протиснуться, потом повернул, решив идти кратчайшим путем. Миновав доставочную тележку, застрявшую в гигантских дверях, он оказался в обширном помещении, где пол был изборожден множеством труб и стальных реакторных баков, связанных друг с другом и какой-то разноцветной бурдой. Бин решил, что на другой стороне должен существовать выход из этого помещения. И надеялся отговориться, если его кто-нибудь остановит.

Но среди такой суеты это казалось маловероятным. Не меньше ста рабочих – многие были одеты не лучше Бина – ходили по скрипучим мосткам или поднимались по непрочным решеткам лесов и вручную чистили и меняли трубы. На уровне поверхности инспекторы в сопровождении громоздких неуклюжих ир проверяли неутихающий ливень каких-то объектов – предметов, размером и формой похожих на большой палец человека; лазерными пинцетами они выхватывали то один, то другой, не давая ему упасть в контейнер.

На полпути Бин понял: это нанофабрика. Он впервые видел такую фабрику вблизи, но однажды они с Мейлин присутствовали на вирт-шоу на такой фабрике – туда по трубам подавались основные ингредиенты, а вывозили оттуда сложные изделия: электрооптические компоненты, нейроусилители и органопластинки, что бы это ни было такое. И еще алмазы величиной с кулак. Все это изготовлялось путем сборки атом к атому под контролем специальных программ.

Конечно, люди играли определенную роль. Ни один робот не умеет по-обезьяньи карабкаться вверх или вниз или чистить машины с таким усердием. И за такие гроши.

Разве не нужно было уменьшить такие фабрики до размеров тостера и продавать всем желающим? Волшебные шкатулки, которые даже беднякам позволят изготовлять все, что угодно, из сырья. Даже из морской воды. Довольно работы! Конец бедности!

Хотелось фыркнуть, но Бин, затаив дыхание, торопливо пошел в глубину помещения, где потные рабочие загружали грузовики. Бину приходилось слышать разговоры о наномашинах, которые выходят из-под контроля, проникают в легкие и начинают воспроизводить себе подобных… Вероятно, просто слухи. Но у Бина были собственные планы насчет легких. Легкие очень важны для обитателя участка.

С фабрики он вышел в мир уличной торговли. Вдоль широкой улицы располагались ярко раскрашенные магазины. Бин вдохнул, и его ноздри заполнились запахами пищи, наплывавшими от бесчисленных грилей, из баков и пароварок, где готовилось все: от печеных скорпионов до выращенного в чанах куриного мяса, очень похожего на настоящее. В животе у Бина заурчало, но он пошел дальше, свернул за угол и направился прямо к ближайшему участку массивной стены, отделявшей Восточный Шанхай от наступающего океана.

Это был маршрут контрабандистов. Использовались здания, некогда предлагавшие привлекательный вид устья Хуанпу, пока эта панорама не вышла из моды. Теперь эти здания занимали беднейшие жители города.

Прежнее покрытие вестибюля из травертина и мрамора давно сняли и продали; его сменили распиленные рифленые листы, обросшие длинными бородами влажных водорослей. Удачное использование пространства: трехэтажный атриум, вероятно, дает достаточно протеина, чтобы прокормить половину обитателей основными генномодифицированными продуктами. Но тяжелый влажный запах заставил Бина с тоской подумать о своем маленьком доме-палатке среди волн.

«Мы не можем вернуться, чтобы жить так, – думал он, глядя на хилые бамбуковые леса вдоль всего вестибюля; здесь костлявые потные рабочие ухаживали за водорослями – занимались трудом, не подходящим для роботов. – Клянусь, мы не будем растить своего сына на пасте из водорослей».

В скрипучем лифте старуха оператор щелкала тумблерами на самодельной монтажной панели, приводя лифт в движение. В этом доме после Крушения электронику не ремонтировали.

Сколько лет прошло – шестнадцать, семнадцать? Да, люди обходятся дешево, и им нужна работа. Но даже я мог бы починить эту груду лома.

Лифт вздрогнул и остановился, старуха посмотрела на Бина. Она явно знала, что он здесь не живет и не работает. В ответ он улыбнулся старой карге и изящно поклонился – нет смысла настраивать против себя того, кто может вызвать проверку личных данных. Но про себя Бин мрачно бормотал о маленьких императорах – единственном поколении детей, о ком заботятся родители, четверо дедушек и бабушек и государство, которое кажется безгранично могущественным. Неограниченные мечты и амбиции, стремление подняться как можно выше – и так вплоть до Краха. Пока двадцать первый век не оказался таким, каким обещал стать.

Разочарование плохо сказалось на маленьких императорах – на целом полумиллиарде; их оказалось столько, что даже загадочные олигархи во Дворце земной гармонии вынуждены были считаться с ростом населения. И они имели право быть недовольными. Винить во всем разросшееся поколение Бина стало национальным времяпрепровождением.

Одиннадцатый этаж некогда гордился первоклассными ресторанами, выходившими на залив, где во множестве виднелись роскошные яхты, и на прибрежный пляж с ярким белоснежным песком. Совсем недалеко, чуть выше по Хуанпу, блистал роскошью шанхайский «Гольф энд кантри клаб»; сейчас, отданный в жертву наступающей воде, он превратился в смрадное болото.

Проходя мимо ржавых столов и стульев, Бин смотрел на стену и вниз, на причал, – из вечного ковра водорослей и мусора торчали сломанные мачты и остатки корпусов.

Я помню, это было вот здесь…

Перегнувшись через перила, он принялся шарить за балконом по стене здания и наконец нащупал скрытый шкив с привязанной к нему и уходящей вниз веревкой. Внизу веревка перевешивалась через стену и тянулась к старой эспланаде, а сверху казалась двумя оборванными проводами.

Бин раньше никогда ничего подобного не делал, а сейчас собирался доверить тяжесть своего тела, свою жизнь этой тонкой двойной веревке. Хотя однажды ему пришлось помогать Цуан Лу перевозить какой-то загадочный груз. Бин удерживал неподвижно лодку Цуан Лу, а сам контрабандист привязывал к веревке тюки, которые поднимались наверх. Там туманные фигуры приняли груз, и на этом все кончилось. Бин так и не узнал, наркотики это, техника или незаконно ввезенные предметы роскоши, да и не хотел знать, пока ему платят.

Если он засветит этот маршрут, Цуан Лу будет очень недоволен. Но сейчас Бина тревожило другое. Заслонив глаза, он посмотрел вдоль берега на разрушенные прибрежные виллы – там был и его участок. Блеск воды слепил глаза, но как будто ничего необычного не происходило. Он был совершенно уверен, что видит флаг родной провинции Мейлин, развевающийся на ветру, – сигнал, что все спокойно. В случае неприятностей Мейлин должна спустить этот флаг.

Оторвав от навеса полоски, Бин замотал ими руки; сердце его колотилось. Перебравшись через перила балкона, он постарался не смотреть вниз и опустился, держась одной рукой за стену, а другой перехватывая две веревки.

Это оказалось трудно, но ограничиться одной веревкой было нельзя. Шкив сбросил бы его вниз, как камень, поэтому Бин обмотал руку обеими веревками. Потом на несколько секунд закрыл глаза, стараясь мерно дышать и успокоиться. Ну ладно, пора.

Он отпустил карниз и повис.

Плохо. Из-за тяжести тела веревка стянула его руку тугой петлей до боли в ладони и пальцах. Застонав, едва дыша, Бин попробовал ослабить давление, сжимая обе веревки ногами и подтягиваясь на второй руке, пока не добрался до петли. К счастью, руки у него были такие мозолистые, что как будто бы обошлось без повреждений. Но всего несколько секунд боли затуманили его зрение…

…а когда перед глазами прояснилось, он дал маху и посмотрел вниз. С трудом сглотнул – точнее, попытался. Ужас пробежал по спине, как обезьяна. В желудке заюлил угорь.

«Прекрати! – приказал он зверю внутри себя. – Я мужчина. Мужчине нужно выполнить долг, найти удачу. Я мужчина и способен на это».

Это как будто помогло. Паника схлынула, точно неприятный прилив, и Бин почувствовал новую решимость.

Перебирая руками, он начал спускаться только на физической силе. Крепкие мышцы подходили для такой задачи, и, конечно, он весил не так много, чтобы возникли проблемы. Но трудно было с равной силой держаться за обе веревки. То одна, то другая пыталась вырваться. Бин спустился на три этажа, прежде чем одна веревка вырвалась у него из рук. Конец полетел вверх, к шкиву, а Бин, цепляясь за оставшийся канат, камнем устремился вниз, в отчаянии ловя вторую веревку…

…и наконец ухватился за нее. Трение быстро прожгло его самодельную обмотку на руке. К тому времени как он остановился, от руки исходили дым и дурной запах и было больно. Раскачиваясь и ударяясь о ближайшее окно, Бин несколько минут просто крепко держался, ожидая, пока сердце успокоится и от боли перед глазами перестанут возникать цветные вспышки.

Я кричал? К счастью, окно рядом с ним задернуто тяжелыми занавесями: в это время дня смотреть на Хуанпу невозможно. Многие окна просто забиты. В этом здании живут люди, но сейчас большинство на работе или в школе. И в таком многоэтажном доме не часто встретишь ир.

Вряд ли я кричал. Кажется, все в порядке. Его спуск скрывают волны зноя и блеск солнца, отраженного от металла и бетона. Днем путешествовать этой дорогой безопаснее: ночью тепло его тела привлечет внимание сотен чувствительных к инфракрасному излучению камер, и сразу включатся программы проверки аномалий.

Учась методом проб и ошибок, Бин сумел обернуть веревками обе ноги и начал спускаться, пропуская веревки вдоль бедер: одна из них шла вверх, вторая – вниз. Вначале было неудобно и больно, но если не торопиться, прочные брюки выдержат.

Постепенно он спустился на серую бетонную дамбу и принялся осматривать ее протяженность – налево дамба уходила вдоль новой береговой линии за пределы видимости и где-то там упиралась в большое болото, которое некогда было провинцией Шаньдун, а направо продолжалась вдоль реки и доходила до счастливых районов выше по течению, где Хуанпу становилась Янцзы и люди не боялись подъема воды. Сколько миллионов строили эту Новую Великую стену? И сколько среди них было заключенных, под теми или иными предлогами приговоренных к выполнению грандиозной задачи спасения Китая от самого последнего захватчика – от моря?

Приближаясь, Бин осторожно поглядывал на барьер. Эта секция выглядела неплохо – чуть обвалилась, потому что строилась второпях, дешево, после того как двадцать лет назад тайфун Марико едва не затопил город. Однако Бин знал, что кое-где расставлены смертельные ловушки: острые как бритва тончайшие проводки, едва видные глазу, или ищущие тепла щупальца, пропитанные ядами.

Когда момент настал, он перелетел через препятствие, едва коснувшись его подметкой сандалии, и с плеском погрузился в воду залива.

Конечно, неприятно оказаться среди разбитых лодок и опасных тросов, которые вьются в полумгле водорослей и городских отходов. Бин с проворством, которому научился в гораздо более опасных местах, перепрыгивал с обломка на обломок, стараясь провести в этой грязи как можно меньше времени.

«На самом деле, похоже, здесь немало добычи», – подумал он. Возможно, когда-нибудь он сможет вернуться – если удача не повернет в ту или иную сторону, но останется на прежнем курсе, как оставалась его жизнь до сих пор. Жалкая, но сравнительно сносная.

«Может, я все-таки рискну, – думал он. – Найду торговца, который сможет предложить большой белый камень на продажу как-нибудь так, чтобы мы оставались в безопасности…»

Прежде чем перебраться через последнюю скалистую берму, отделяющую залив от моря, он заметил за рубкой одного заброшенного корабля спасательный буек. Пригодится в долгом предстоящем плавании.

ЭНТРОПИЯ

Так что же насчет «катастроф»? Тех неудач, которые не уничтожают человечество целиком, но могут убить миллионы, даже миллиарды? А выжившие, даже если они умудряются влачить жалкое существование, оправдают ли ожидания человечества?

К этой категории мы относим большинство несчастий, вызванных тем, что мы дурно обращаемся с планетой. Безжалостно вырубаем леса и выбрасываем отходы в море. Отравляем водяные горизонты и разрушаем места обитания. Меняем сам воздух, которым дышим. Повышаем температуру воздуха, что приводит к таянию ледников, повышению уровня морей и распространению пустынь. Обедняем паутину жизни планеты, лишая ее биоразнообразия, так что в конце концов эта паутина превращается в непрочную решетку, которую способен разорвать сильный ветер.

Большинству животных хватает здравого смысла не пачкать в собственных гнездах.

С другой стороны, ни один вид животных никогда не знал таких искушений. Не становился таким могущественным. Не был готов учиться на своих ошибках.

Получилось ли бы лучше у разумных крыс, или воронов, или тигров, или медведей, или кенгуру, проявили бы они больше мудрости, смогли бы заботливей обращаться с миром, чем мы?

«Рог изобилия Пандоры»

21

Племя

Оказавшись на открытой воде, Хакер постарался плыть рядом со своим спасителем дельфином, но это давалось с трудом: его тело было в синяках после жесткой посадки и ударов о коралловый риф.

Вдобавок к спасательному скафандру – в рекламе говорилось, что он «хорош для всего: от космоса и вершины Эвереста до морских глубин», – необходимо было привыкнуть. Но Хакеру по-прежнему сложно было сосредоточиться. Когда он тянул за рычажки, выпуская дополнительные жабры по краям шлема, чтобы извлекать из воды больше кислорода, собственные пальцы показались ему сосисками.

Хуже того, проклятый дельфин начинал проявлять нетерпение. Когда Хакер попытался выпустить из сапог дополнительные плавники, чтобы плыть быстрее, тварь раздраженно пискнула и стала болтливо жаловаться. А потом снова принялась толкать Хакера носом-бутылкой.

«Как раздраженный родственник, вынужденный вести инвалида, – негодующе подумал Хакер. – Я не стану этого терпеть!»

Хотя с заткнутыми ушами он по-прежнему не мог слышать, но звуковые сенсоры в челюсти свидетельствовали, что они уходят в открытое море, подальше от грозного рифа. И от остатков его разбитой суборбитальной спасательной капсулы. Дорогой.

Надо было попробовать спасти больше. По крайней мере прихватить радиоконсоль.

Или маленький спасательный плот из-под сиденья! Почему я не подумал об этом раньше? Надо вернуться за ним.

Именно этот миг носатый дельфин выбрал, чтобы подтолкнуть Хакера вперед.

Хватит! Хакер начал отворачивать от твари, собираясь как следует пнуть ее. Может, тогда поймет намек. Отвяжется…

Но не успел он развернуться полностью, как слева от него показалось еще два серых силуэта и еще два – справа. Вновь прибывшие покружили, сканируя Хакера и его спасителя сонарными щелчками и писками. Те отдавались в кристально чистой воде, заставляя зудеть челюсть.

Наконец Хакер сумел повернуть, как будто собираясь плыть обратно, но путь ему преградили три больших серых существа. Очевидно, запрещая.

Некоторое время – ему самому было неясно, сколько именно, – Хакер орал на них. Хотя своих проклятий он не слышал, его лицевая пластина покрылась слюной и каплями воды. И вдруг гнев бесследно исчез, словно растворился в окружающем море. И сменился покорностью.

«Ну… хорошо…» – заставил он себя произнести, членораздельно, постепенно восстанавливая дыхание, а многоцелевой шлем тем временем удалял следы его гнева, добавляя чистого кислорода. К тому же это сбережет его связки, если он не забудет все делать верно.

– Хорошо, будь по-вашему. Но тогда под вашу ответственность. Придется вам заботиться обо мне. По крайней мере увернусь от проклятых спасателей.

Конечно, дельфины не понимали его слов. Тем не менее, когда он повернулся, чтобы плыть в другую сторону, они словно закивали соглашаясь, выпрыгнули из воды, чтобы глотнуть воздуха, и поплыли рядом с Хакером в таком темпе, чтобы он успевал за ними.

Временами, просто чтобы двигаться быстрее, один из дельфинов подставлял спинной плавник, позволяя Хакеру ненадолго повиснуть на нем, и тогда тот летел в кристально чистой воде невообразимо быстро. Иногда, если тот, кто нес его, выныривал, чтобы вдохнуть, Хакер тоже поднимал шлем над поверхностью и вайи-пластинки жабр раздувались, как воздушные шары, пока он оглядывал горизонт, но ни разу не увидел признака суши.

Установилась некая размеренность – ритм: отчасти небывалая подводная экскурсия, отчасти прыжки по поверхности. Спустя некоторое время все еще измученный, ошеломленный и оцепенелый от болеутоляющего Хакер вынужден был неохотно признать…

…что это очень забавно.

НОВОСТНАЯ ИНТЕР-ЛЮДИ-Я

* В Гренландии рухнула еще одна ледяная дамба, что угрожает глобальному снабжению пресной водой, как раз когда начал восстанавливаться цикл солености в северной Атлантике. Стремясь восстановить Гольфстрим, Россия и Польша угрожают использовать ядерное оружие, не объясняя, чем оно может помочь (моргните и посмотрите репортаж).

* Фермы средних штатов США расширили пищевой бойкот после того, как Метрополитанская лига объявила о плане создания картеля, который будет по фиксированным ценам продавать городские отходы (моргните и посмотрите репортаж).

* Вернулись ветераны последнего Великого Пробуждения: у них новая пророческая конференция в Колорадо-Спрингс. Не извиняясь за несбывшееся пророчество о падении цивилизации в 2030 году, они призывают к новой волне встреч в палатках, от гор по всем прериям. «Потому что, – согласно главному предсказателю Иену Тсерфу, – на этот раз уж точно!» (моргните и посмотрите репортаж).

В ответ соседняя «идеальная республика» Боулдер пригласила большую группу юристов, чтобы предъявить иск Большому Пари 2036 года. Имея в виду продолжающиеся раздоры между анклавами трогов и агогов, профессор Эйлин Гейперс-Фитцпатрик, мэр, заявила: «Прежде чем эти придурки посеют новую панику, пусть построят нам новый стадион! И извинятся за свое пари насчет того, провалится ли наш город в ад. Платите! И на этот раз никаких «все или ничего!» (моргните и посмотрите репортаж).

22

Родственные души

Разумеется, выступление закончилось неудачно. Все шансы на ударный финал исчезли вместе с надеждой на хорошую съемку. Даже пятьдесят лет спустя из этого события будут помнить только, как Хэмиш с видом оглоушенного теленка машинально бормочет какие-то банальности о том, что нужно сохранять спокойствие и здравость суждений.

– Возможно, это розыгрыш, – предположил он. – Или нечто гораздо менее значительное, чем кажется. А если нет, даже если космос вдруг обратился к нам и все изменится… – Он с трудом сглотнул; хотелось одного – поскорее уйти. – В конце концов, необходима осторожность, а не высокомерная гордость, чтобы прожить еще дни и годы. Что выручило многих индивидов, многие группы, государства и расы, которые были до нас? Среди сомнений, тревог и множества потрясений мы должны знать свой шесток. Признать ограниченность своей мудрости и обратиться к тем, кто мудрей нас.

Достаточно ли высокомерное и двусмысленное заявление, чтобы на этом закончить? Многие решат, что он говорит о Боге. Или призывает к скромности. Некоторые – немногие – поймут, что речь о глазе пирамиды. О Пророке и о Движении.

Не важно. Пора уходить. Многие вставали и пробирались вперед, собираясь задать вопрос или поспорить, но Хэмиш, прощально взмахнув рукой, отвернулся и ушел под легкие аплодисменты.

«Это мое худшее выступление», – проворчал он, даже не обменявшись рукопожатиями с организаторами конференции, которые ждали за кулисами. Тоскливое чувство заставило Брукмана пожалеть, что он не может телепортироваться. Не на одинокую горную вершину или на пляж, не в место, упоминаемое в последних новостях, а в свой кабинет. К старомодной клавиатуре и к работе, которую он когда-то делал радостно и одержимо, с утра до ночи. До того как ушла Кэролайн. Прежде чем влиятельные люди поняли, что можно использовать его другие способности.

Но бегство исключалось. В серьге прозвучало напоминание Ригглза. «У вас встреча. С Бетсби».

Подавив вздох, Хэмиш повернулся к мужчине средних лет, которого выделили ему в помощь. Эрик как-его-там – ширококостный, но болезненно худой. Очевидно, из ограничителей калорий. Но если речь Хэмиша его обидела, он ничуть этого не выдал.

– Вы обещали мне безопасную переговорную, – напомнил Хэмиш. – С двумя выходами без камер на обоих.

– Сюда, сэр. Несколько минут назад я лично проверил коридоры. Конечно, никто не поручится…

– Да ладно, – отмахнулся Хэмиш. – Встреча не тайная, даже не очень важная. Я только…

Он замолчал, пожав плечами. Сегодня можно принять предосторожности к тому, чтобы встреча стала неопределенной и двусмысленной. Слухи, предположения, но никаких доказательств. Можно все отрицать, даже если скажут, что Джил вышла в одну дверь, а Джек в другую. Главное – не привлекать внимания.

Когда он пришел, в маленькой переговорной никого не было. Хэмиш нашел корзину с фруктами и шариками с соком, с туго натянутой кожурой-мембраной, но слишком устал, чтобы взять что-нибудь. Он достал из кармана пиджака небольшой прибор и положил перед собой на стол. Этот сканер автоматически отыскивал знакомые шаблоны отблесков и электромагнитной активности – любой признак микроскопических линз и подслушивающих устройств. В гонке следящих систем преимущество на стороне тех, кто может себе позволить самые последние разработки. Хэмиша заверили, что его прибор лучший. Собран в этом месяце.

Естественно, прибор сразу зафиксировал его серьгу. Но Ригглз уже был зарегистрирован в этом детекторе. В остальном комната казалась чистой, как и было обещано.

Где этот человек?

Бетсби знает, что мы в любую минуту можем его схватить – либо предъявив официальные обвинения, либо без огласки. Он должен понимать, что эта встреча – проявление вежливости с нашей стороны. Шанс избежать тюрьмы… или чего-нибудь похуже, если он придет чистый. Если публично возьмет на себя ответственность за срыв сенатора Стронга. Но он ведет себя так, словно у него в рукаве какой-то козырь. Что-то такое, что делает его победителем.

Да, загадка. И в глубине души Хэмиш наслаждался ею.

Ригглз спросил, не хочет ли он услышать краткую сводку последних новостей – сюжет об инопланетном объекте, из-за которого внимание всей планеты приковано к небольшому исследовательскому центру на Кубе.

– Нет, – ответил вслух Хэмиш. – Посмотрю пресс-кон-ференцию. Своими глазами.

– И очень большими глазами, – послышался голос позади. – Такими глазами можно увидеть будущее.

У другого входа стоял Роджер Бетсби, бородатый, чуть сутулый, с небольшим животиком и с усталым выражением на слегка одутловатом лице. Он сделал шаг вперед и положил на стол собственный детектор. Явно более ранней модели. Тем не менее она сразу засекла Ригглза. Маленькая серьга щелкнула, когда прибор Бетсби ее обнаружил.

Детектор Хэмиша, в свою очередь, направил светло-красноватый луч на узкие, без оправы очки Бетсби.

– Это старье? – Врач-фанатик снял очки. – В основном оптическое стекло с легким увеличением – регистрирует то, на что я смотрю, и снабжает надписями. Была договоренность, что мы оба сможем делать заметки.

Он снова надел очки.

– Все в порядке. Я не собираюсь говорить или делать ничего такого, чего стыдился бы. Спасибо, что пришли, доктор.

– Как я мог отказаться от встречи со знаменитым Хэмишем Брукманом? Думаю, этим объясняется ваша полезность для Глаза. Знаменитости способны проходить сквозь стены. Так ведь говорится? Вы можете получить аудиенцию почти у кого угодно на планете: у королей, президентов, олигархов – у всех, кому нравятся ваши истории и фильмы или кто их ненавидит. А вот просто богатые и влиятельные часто унижают и осаживают друг друга.

Хэмиш пожал плечами.

– Тут, как у всего, есть отрицательные стороны.

– О, наверняка. Уединение. Время. Слишком мал запас драгоценного личного внимания. Обычная жалоба. Вы, должно быть, устали, после того как проучили этих боготворцев. Часть пожизненной кампании попыток увести нашу громоздкую цивилизацию от края пропасти. А теперь этот астронавт может все испортить. Загадочный Гаванский артефакт Джеральда Ливингстона вызвал большую шумиху. Вы уверены, что не хотите перенести встречу? На другой день? Или в другую жизнь?

Хэмиш внимательно посмотрел на собеседника. Предложение Бетсби продиктовано не вежливостью. Он проверяет серьезность намерений оппозиции. Может ли Движение позволить себе отвлечься на такую мелочь, как возможный контакт с внеземным разумом?

– Мы оба пошли на жертвы, чтобы встретиться сегодня. Давайте продолжим.

Хэмиш сел, но только на край кресла, сложив длинные ноги и опираясь локтями на стол.

– Хорошо.

Бетсби тоже сел – грузно, кресло под ним покачнулось – и развел руками, приглашая спрашивать.

– Что меня удивляет…

– Вы имеете в виду, что удивляет Глаз.

Хэмиш мигнул. Движению все равно, как их называют публично. Но то, что его перебили, Хэмишу не понравилось.

– Если угодно. Меня – или нас – интересует, с чего вы взяли, будто вам не предъявят обвинение; ведь вы признались, что отравили сенатора Стронга.

– Ничего подобного. Я ни в чем таком не признавался. В худшем случае я применил совершенно законное вещество, но исключительно по собственной инициативе, как практикующий врач, с целью улучшить состояние больного.

– Больного…

– Да, и особо тяжелой болезнью.

Хэмиш несколько мгновений смотрел на него, и Бетсби продолжил:

– Впрочем, я применил это средство без ведома пациента и без его согласия. Вероятно, у меня могут быть серьезные неприятности.

– Хм… Значит, это не был яд. Или запрещенный наркотик.

– Вовсе нет. Можно сказать, совсем наоборот.

Хэмиш задумался. Никто из агентов – юристов и следователей, навещавших Бетсби, – не говорил о таком неожиданном повороте. Бетсби явно наслаждался моментом раскрытия истины, растягивал его. Хэмиш понимал это чувство, он сам предоставлял его миллионам – в книгах и на больших и маленьких экранах.

– Теперь я понимаю, почему вы ведете себя так, словно у вас есть основания шантажировать сенатора. – Хэмиш начал считать по пальцам: – Вы признаете, что напоили Стронга веществом, которое вызвало его оскорбительно истерическую тираду перед всей страной. В обычных обстоятельствах то, что ему дали изменяющий сознание наркотик, помогло бы смягчить ущерб от выступления, убедив многих простить ему те гадости, которые он говорил.

– «Алгебра прощения», – кивнул Бетсби. – Слово не воробей. Но отравление может стать оправданием и склонить к прощению, особенно тех, кому он нравится. Или тех, кому выгодно, чтобы он оставался влиятельным человеком. Конечно, если мы имеем дело с отравлением. Продолжайте.

– Гм, верно. Вы утверждаете, что одно только название вещества, использованное вами, способно навредить сенатору больше, чем само его выступление. Вы угрожаете раскрыть эту информацию, если вас арестуют или в случае любых других действий против вас.

– Я никогда не формулировал это как угрозу. Это был бы шантаж и в общегражданском, и в уголовном смысле. Я просто указываю на то, что если меня обвинят в преступлении или причинят ущерб в иных отношениях, то, естественно, станет известно больше фактов, чем если меня просто оставят в покое.

– И теперь вы утверждаете, что вещество легальное и законно используется в терапевтических целях. Но ведь применение многих веществ имеет множественные последствия…

– Позвольте избавить вас от сложностей, подстерегающих на этом пути. Это вещество используется только терапевтически. Известные легкие побочные эффекты возникают лишь при неверной дозировке.

Хэмиш кивнул. Этого он и опасался.

– Итак, юридически вас можно обвинить только в применении лекарства без согласия пациента? Но вы угрожаете…

– Повторяю: я сомневаюсь, что вам удастся обвинить меня в шантаже. Я очень осторожно подбирал выражения. У меня превосходная юридическая программа.

– Гм. Ну, ручаюсь, не такая хорошая, как у нас. Тем не менее вы полагаете, что мы… что у сенатора Стронга есть причины опасаться раскрытия этого факта. Поскольку публика, узнав, что это был за состав, будет менее склонна к прощению.

– Вас на козе не объедешь, – заметил Бетсби.

– Что?

– Так говорила моя бабушка. Комплимент хорошему уму. Продолжайте, мистер Брукман.

Хэмиш нахмурился.

– Вы намекаете, что состояние здоровья Стронга возмутит публику больше, чем то, что вы подсунули ему загадочное вещество, меняющее поведение пациента?

– О, мне это не сойдет с рук, если вы решите все обнародовать… или вынудите меня к этому. Кто-то назовет меня героем, но я могу лишиться врачебной лицензии. Может, даже получу несколько лет заключения. Стронг сможет предъявить мне иск.

– Но его политической карьере капут.

Очевидно, парень считает, что это вполне приличная сделка. Хэмиш невольно почувствовал симпатию к Бетсби. Помимо всего прочего, сама смелость и оригинальность его подхода, то, как он формулирует свою загадку – словно для одного Хэмиша…

Он рискнул.

– Это должно быть такое состояние организма, которое одновременно и отвратительно, и принимается добровольно. Выбор образа жизни.

Бетсби кивнул.

– Продолжайте.

– И в то же время… что-то мало известное публике. Кроме специалистов.

– Бабушке вы бы понравились.

Необычный комплимент заставил Хэмиша внутренне покраснеть, и это помогло ему догадаться.

– Это навязчивая страсть. У сенатора Стронга есть привычка. Вредная. Вы… вы подсунули ему противоядие! О Боже!

Бетсби кивнул, его узкие глаза блеснули.

– В яблочко!

Хэмиш позволил себе тонко улыбнуться. После нескольких минут разговора он уже понял, что уважение Роджера Бетсби ему дороже дешевой похвалы критиков или поклонников. На этой бедной планете есть всего несколько десятков человек, к которым он относится так же, и это поистине увлекательно.

Но секунду спустя удовлетворение сменилось другим чувством. Гневом! Теперь ему хотелось сдавить руками горло некоего сенатора. Ни в одном обзоре или досье не говорилось о болезненном пристрастии. Ну, иногда алкогольное опьянение или одурманивание неококаином, но ни слова о чем-то таком, к чему следовало приглядеться внимательнее. Какая бы грязная привычка ни была у Старка, Движение об этом не знало. Тенскватава будет в ярости!

– Полагаю, вы не станете мне помогать, доктор, и не скажете, что это? Может, назовете противоядие, которое использовали? Или хотя бы объясните, почему оно так сказывается на поведении?

– Как-нибудь в другой раз, – ответил Бетсби, качая головой. – А пока я, конечно, должен напомнить, что принял множество предосторожностей, и, если со мной что-то случится, все будет немедленно опубликовано.

– Конечно. Это понятно и без слов, – кивнул Хэмиш, хотя знал, что всегда есть темные пути и чрезвычайные меры.

– Что ж, хорошо, – сказал Бетсби, вставая. – Этого достаточно, чтобы ваши люди могли подумать.

Тем не менее его манера держаться, язык тела очень многое сказали Хэмишу. Возможно, больше, чем думал сам Бетсби.

Что бы мы ни сделали, ты не собираешься вечно держать это в тайне. Что бы мы ни предложили.

У тебя на уме что-то большее. Не просто уничтожение карьеры одного сенатора Племенных Штатов.

Ты хочешь что-то доказать.

Хочешь спасти мир.

Хэмиш знал такой тип. На самом деле планета кишела людьми, которые искренне старались спасти мир и в то же время ни в чем не соглашались друг с другом. Да и его собственное дело – спасение Земли от будущих спасителей – тоже можно отнести к этой категории!

Он мог честно согласиться с такой иронией. Даже когда вынужден был идти неприятным путем.

– Что ж, доктор, у вас, несомненно, есть график раскрытия того, что вам известно. Сегодня я не стану вас торопить, но вскоре вы обо мне определенно услышите снова.

Как только мы получим возможность проконсультироваться, проанализировать эту запись, выделить скрытое значение ваших слов и проверить все ваши поры в поисках тайного слабого места.

– И все равно, – Хэмиш наклонил голову, услышав сигнал Ригглза, – большая пресс-конференция в Вашингтоне и Гаване относительно этого космического объекта вот-вот начнется. Заказать еды, выпивки и хорошую картинку, чтобы смотреть прямо отсюда? Кто знает? Может измениться вся планетарная ситуация. Так что наш конфликт покажется пустяком.

Конечно, Бетсби согласился остаться. Даже те, кому известно об обаянии знаменитостей, редко могут ему сопротивляться. Отсюда удвоение кисло-сладкой иронии. Хэмиш рад был разделить предстоящий исторический момент с родственной душой… этакое чувство вины за жестокость судьбы.

Особенно если судьба вынуждает его защищать тех, кого он презирает, – уничтожая тех, кто ему нравится.

ЭНТРОПИЯ

«Геоинженерия» – один из старейших видов деятельности человека: изменение некоторых особенностей планеты Земля. Всегда чем-нибудь недовольные, наши предки стремились изменить свое окружение. Хижины и очаги прогнали зимний холод. На смену лесу пришли сады. Ирригация позволила некоторым районам расцвести, а затем засолила их и превратила в пустыню. Дамбы преобразовывали водоносные слои, меняя давление, вызванное тяжестью пород, на сейсмических разломах. Добывая горючее и руду, мы изменили горы и сам воздух, которым дышим.

По некоторым расчетам, мы превратили несколько сотен кубических километров ископаемого горючего в два кубических километра человеческих существ. Возможно, это и есть величайший геоинженерный подвиг. А потом наука помогла нам сделать нечто еще более уникальное. Наделенные способностью наблюдать, мы начали задавать вопросы, которые позволяют себе задавать только встревоженные молодые боги.

Можем ли мы что-то с этим сделать? Исправить ошибки? Изменить положение к лучшему?

Геоинженерия перестала быть делом случая и стала материалом теории и эксперимента, споров и политики.

Предположим, мы закачаем в глубокие соленосные слои огромные количества CO_2. Это может ненадолго задержать глобальное потепление. А если газ вырвется обратно? Вспомните катастрофу на озере Ниос. Но даже если газ останется внутри, это ведь место, где полмиллиарда лет назад, когда атмосфера изменилась с появлением кислорода, укрылись археи. Как будут реагировать археи на неожиданный приток CO_2, из которого они производят метан и сероводород? А если эти газы выйдут на поверхность…

Другие предлагают воздвигнуть над Землей огромный навес, который приглушит солнечный свет. Или распылить в атмосфере аэрозоли, тем самым увеличив ее отражательную способность, и охладить планету. Некоторые опасаются самопроизвольных колебаний, которые выйдут из-под контроля. Третьи напоминают, что именно сероводород мог послужить причиной Пермской катастрофы – величайшей потери жизней, какую только знала Земля.

Даже наиболее экологичные идеи подвергаются критике. Распространение удобрений в самых «пустынных» районах океана, казалось бы, может принести только пользу: расширится пищевая цепочка, увеличится лов рыбы и в то же время будет всасываться атмосферный углерод. Но первые эксперименты с порошком железа породили проблемы. А что, если использовать приливную энергию, чтобы менять океанское дно в точности как природные течения?

Предположим, какое-то природопреобразующее воздействие даст результаты! Можем ли мы считать себя достаточно разумными, чтобы управлять целой планетой? Новые пуритане уверяют, что лучший курс – прежде всего «не навреди». Но сможем ли мы строгими ограничениями затормозить рост населения? Разве не найдется роли для той нашей черты, что вывела нас из пещер? Духу амбиций и честолюбия!

«Рог изобилия Пандоры»

23

Предупреждение

Уже почти стемнело, когда с запада, оставив за собой заходящее солнце, он приблизился к своему участку.

Конечно, сейчас отлив, главные ворота открыты – и Пэнь Сянбин чувствовал себя глупо. Теперь, задним числом, его страх казался преувеличенным. Я мог бы продать те дешевые камни, купить у стойки рыбника пива и уже вернулся бы домой поужинать, отдать Мейлин горсть мелочи.

Вскоре он увидел знакомые очертания – провисшую северную стену… метлоновые столбы и сетку… солнечную дистилляционную установку… и место, где он начал готовиться к сооружению на втором этаже двух жилых комнат. Он даже уловил запах вьетнамского соуса нук мам, который Мейлин добавляла в половину своих блюд. Все выглядело нормально. Тем не менее он обошел полуразрушенную виллу, проверяя, нет ли следов вторжения. Масла в воде. Отпечатков на влажном песке. Ничего не видно.

Значит, день потрачен зря. Безумное, утомительное приключение, которого я вполне мог избежать. Потерянные камни…

…впрочем, там, откуда они, есть еще.

У него в голове уже начал складываться план. У контрабандиста Цуан Лу большие связи. Может быть, не раскрывая многого, удастся через Лу договориться о встрече в таком месте и в такое время, что подстроить Бину ловушку будет затруднительно. Может, соберется сразу несколько покупателей. Как это выразился один из древних мудрецов? Чтобы тебя не растоптал слон, собери много слонов, пусть отталкивают друг друга.

Ну, может, никакой мудрец этого не говорил, но должен был бы сказать. Конечно, Бин не станет связываться с важными господами из правительства, с богачами, с крупными купцами. Ему нужно сделать так, чтобы они умаляли силу друг друга! Пусть торгуются за то, чем он владеет. Открыто, чтобы никто не мог получить преимущество, заставив его замолчать.

Прежде всего нужно найти хороший тайник для камня. Потом рассказать все, что нужно, Лу.

Чтобы выбраться из воды, потребовалось огромное усилие. Бин одеревенел от усталости. Уже не ощущая голода и упадка сил, он прошел от входа к лестнице, пересек крышу и, наконец, вошел в свой дом. Материя хлопала в знакомом ритме, изнутри сочились приветственные запахи, от которых закружилась голова.

Пригнувшись, чтобы войти под полог, Бин заморгал в тусклом свете.

– Ты не поверишь, какой у меня был день! Жаришь креветок, которых я поймал утром? Рад, что ты выбрала…

Мейлин мешала варево в кастрюле. Когда она повернулась, Бину сперва показалось, что она улыбается, но потом он понял – это гримаса. Жена молчала, но в глазах ее был страх; Мейлин покосилась куда-то влево, заставив его повернуться…

У их маленького столика стояла непонятная тварь. Какая-то большая птица с длинным изогнутым клювом. Она посмотрела на Бина, наклонив голову вначале в одну сторону, потом в другую. Расправила короткие крылья, и Бин ошарашенно отметил: «Нет крыльев с длинными перьями. Пингвин? Что делает пингвин в жарком Шанхае?»

Тут он заметил когти.

У пингвинов нет…

Когти сжимали что-то разорванное и истерзанное. Похожее на змею… Но из этой змеи не текла кровь, не вываливались внутренности, были только яркие вспышки и слышалось электрическое шипение.

Машина. Обе они машины…

Не шевеля клювом, птица заговорила:

– Не бойся. Некогда бояться.

Бин сглотнул. Губы у него пересохли.

– Кто… что ты такое?

– Я орудие, посланное теми, кто может спасти тебе жизнь.

Птица наклонилась и резко дернула змею. Полетели искры. Змея потемнела и обвисла. Наглядно – если Бин нуждался в демонстрациях.

– Пожалуйста, подойди к окну, – продолжила крылатая машина, указывая клювом. – И принеси сюда камень.

Ну хотя бы говорит вежливо. Бин повернулся и увидел, что белый яйцеобразный предмет лежит на карнизе, освещенный лучами заходящего солнца, и не завернут в темную ткань, как они договаривались. Он повернулся и посмотрел на жену, но та уже держала на руках маленького Сяоена. И лишь пожала плечами, успокаивая захныкавшего младенца.

Бин со вздохом подошел к камню, чья гладкая поверхность теперь светилась как будто бы сильнее, чем просто отраженным светом. Он чувствовал, как птица напряженно подалась вперед.

Словно ощутив приближение рук Бина, беловатая поверхность стала матовой, и в ней что-то завертелось. Теперь стало явственно видно, чем этот камень отличается от Гаванского артефакта, который Бин сегодня мельком видел в витрине магазина иртроники. Этот меньше, круглее и не такой гладкий. Один его конец в углублениях, бороздах и пузырях, которые сглаживаются к продолговатой середине. Но сходство очевидно. Под руками Бина вращение в глубине камня стало заметнее. И быстро начала проступать фигура, вначале неопределенная, закутанная в туман.

«Демоны, – подумал Бин. – Точнее, демон».

Приблизилась одинокая фигура, двуногая, смутно напоминающая очертаниями человека.

Неохотно – жалея, что вообще увидел этот камень, – Бин взялся за его заостренные концы, стиснув зубы, когда по рукам пробежала слабая дрожь. Он поднял тяжелый камень, повернулся и унес его с солнечного света. Свечение только усилилось, прогоняя из палатки-убежища тени.

– Положи его на стол, но, пожалуйста, не отнимай от него руки, – по-прежнему вежливо, но настойчиво велела птица.

Бин нехотя подчинился. Фигура, видная в камне все отчетливее, была не та, что он видел раньше. Более человекоподобная, чем демоны, которых он видел на ТВ, когда смотрел передачу из Вашингтона, но все равно демон. Как и страшная машина-пингвин, которая задела крылом его руку, наклоняясь, чтобы взглянуть внимательнее.

– Легенды правдивы! – сказала птица. Бин понял, что ее звучный голос исходит из груди. – Мировые камни привередливы. Они могут выбрать для действия одного человека, а иногда не действуют ни с кем. Так говорится в легендах. – Робот стеклянными глазами взглянул на Бина. – Ты не представляешь, как тебе повезло.

Безрадостно кивнув, Бин осознал, что к чему.

Значит, я нужен. Камень работает только для меня.

Значит, они не могут просто забрать его и бросить нас.

Но еще это значит, что им придется сохранить мне жизнь. Пока.

Демон в камне перестал обретать четкие очертания, все изображение расплывалось и зыбилось. Приблизившись на ногах с необычными суставами, демон протянул мощную мускулистую руку, как будто хотел схватить за руку Бина. Рот – похоже, с четырьмя губами, расположенными приплюснутым ромбом, – шевельнулся под щелью носа и непарным, похожим на ленту органом на том месте, где полагалось быть глазам. Рот раскрывался и закрывался, поверхность под правой ладонью Бина слегка вибрировала.

– Камень поврежден, – заметил похожий на пингвина автомат. – Когда-то у него должны были быть преобразователи звука. Возможно, в хорошо оборудованной лаборатории…

– Легенды? – вдруг переспросил Бин, понимая, что не следовало бы перебивать, но ничего не мог с собой поделать. Страх, усталость, общение с демонами – от всего этого он был на грани истерики. Да и обстоятельства изменились. Если он какой-то особенный, если в нем нуждаются, не грех потребовать ответа на один-два вопроса.

– Какие легенды? Такие камни встречались раньше?

Птица-машина оторвала взгляд от изображения гуманоида, который продолжал открывать и закрывать рот, изображая речь, примерно совпадавшую с дрожью под правой ладонью Бина.

– Ты должен хорошо это знать, Пэнь Сянбин, ведь отныне этот камень бремя и долг, возложенные на тебя Небом. – Машина выпрямилась во весь рост и слегка поклонилась. – Истина уходит в прошлое намного глубже, чем кому-нибудь известно.

Во рту у Бина пересохло.

– Какая истина?

– Камни падали с начала времен. По слухам, люди разговаривают с ними последние девять тысяч лет.

Все эти долгие эпохи они говорили про день кульминации. И вот этот давно предсказанный день наконец наступил.

Бин почувствовал спиной тепло – к нему прижалась Мейлин, как можно теснее, по-прежнему с ребенком на руках. Он не отрывал ладони от предмета на столе, но был рад, что она одной рукой обняла его за пояс, крепко, и тем самым немного разогнала его внутренний холод.

– Значит… – Бин сглотнул, – ты не пришелец?

– Я? – Пингвин некоторое время смотрел на Бина, потом издал какое-то чириканье – механический эквивалент смеха. – Я понимаю, почему ты сделал это ошибочное заключение. Но нет, Пэнь Сянбин. Меня создал человек. Как и эту змею, – крепче сжал он когтями механическую змею, – посланную другими, гораздо более жестокими людьми. Наши соперники тоже хотят узнать о межзвездных зондах-посланцах как можно больше.

Тем временем существо в камне, казалось, все больше раздражалось, по-видимому, поняв, что никто не слышит его слов. Жужжание усилилось – и прекратилось. Потом демон наклонился вперед, словно устремляясь к Бину, и начал чертить в пространстве у границы между ними какие-то фигуры. Там, куда он поворачивал свою чешуйчатую руку, оставался четкий чернильный след. И Бин понял.

Каллиграфия. Существо рисовало фигуру – идеограмму – в старинном, с плавными очертаниями, стиле. Сложный символ, состоящий по меньшей мере из двадцати черточек. «Жаль, что мне не хватает образования», – подумал Бин, благоговейно глядя на законченный знак, светившийся на поверхности мирового камня. Симметрично прекрасный и одновременно неровный и угрожающий; от него трудно отвести глаза, а сердце так и колотится.

Сянбин не знал, что это за иероглиф. Но любой, хоть немного знакомый с китайским миром, сразу узнал бы центральный символ, вокруг которого была выстроена фигура.

Опасность.

ПРОТИВОРЕЧИВАЯ МУДРОСТЬ

Опасность уже так велика, что вызывает сожаление, если какой-либо индивид, класс, народ сохраняет иллюзии. Время не позволяет останавливаться; больше нельзя благоразумно отступить или мудро отречься. Только мечтатели могут воображать, что выход существует. Оптимизм – это трусость.

Освальд Шпенглер. Люди и техника. 1932

В хорошие времена пессимизм – это роскошь, но в плохие – всегда исполняющееся фатальное пророчество.

Джеймс Касцио. Откройте будущее. 2005

24

Мир наблюдает

– Почему я должен носить эту штуку? – пожаловался Джеральд.

Он завернул рукав своего недавно выстиранного и выглаженного мундира, показав то, что находилось под ним, – бугор в мясистой части предплечья. Вживленный телеметрический датчик НАСА.

– Не будьте тряпкой, – сказала генерал Хидеоши. Во плоти бригадир оказалась еще миниатюрнее, чем на экране, – это производило парадоксальный эффект, добавляя солидности ее чину. В свете прожекторов блестели звезды на ее плечах. – У вас с начала тренировок – имплантаты.

– Ну, это для диагностики общего состояния и инъекций, связанных с работой. По окончании миссии все их убирают. Но эта штука огромная! И я знаю, что она не только измеряет мое кровяное давление.

Акана пожала плечами.

– Цена свободы, друг мой. Схватив эту штуку, вы сами выбрали роль человека – подопытного кролика. – Она кивнула в сторону Объекта. Гладкий, он светился в выстланной войлоком колыбели на переговорном столе в нескольких метрах от Джеральда. – Либо это, – она показала на руку Джеральда, – либо длительный строгий карантин. Вы знаете, что и сейчас не поздно сделать выбор. Возвращайтесь в бак.

Джеральд фыркнул.

– Нет, спасибо.

– Добро пожаловать, – усмехнулась Акана.

Он не стал упоминать про другие имплантаты, о существовании которых только подозревал, – например, какое-то инородное тело внутри его левой глазницы анализировало свет, не заслоняя роговицу. Оно смотрело на мир сквозь его зрачок. В сущности, видело то, что видел он. Как будто мало того, что десяток других членов команды непрерывно следят за ним, когда он общается с Вестником (таково одно из его названий).

Его называют «моим» яйцом. Галактическая жеода Джеральда. Или Гаванский артефакт. Или штукенция, которую мусорщик-ковбой Ливингстон заарканил космическим лассо. Лучше бы она оказалась безопасной и доброжелательной, потому что мое имя навсегда к ней привязано. И в случае добра, и в случае зла.

Из-за плотных занавесей доносился гул голосов прессы и приглашенных гостей, рассаживающихся в зале – самом просторном помещении Исследовательской лаборатории флота под Вашингтоном. Удобное старое здание без ущерба пережило День ужаса; оно приемлемо с точки зрения дипломатии и в то же время обеспечивает армейский уровень секретности.

По эту сторону занавеса занимают назначенные им места за длинным столом важные сановники. Вначале представители НАСА и Министерства прогнозов, затем – ЗС, АЮ и СЕАКС. И наконец, делегаты от гильдий и академии. Некоторые из них помогали в проведении предварительных анализов на Кубе. Другие просто хотели пожать Джеральду руку – разумеется, ту, что не касалась артефакта. Многие просто смотрели на овоидный кристалл, спокойно блестевший в свете сценических софитов.

Кто-то предложил набросить на него пурпурную ткань, чтобы президент с должным драматизмом открыл его, но психолог – специалист по связям с общественностью отсоветовал: «Пусть публика увидит его сразу, как только откроется занавес. Все равно никто ни о чем другом не думает. Поэтому превратим это обстоятельство в драматическое преимущество. Надо сидеть и ждать, пока все зрители разглядят Объект с помощью очков и виртов. Это выражение полной открытости. И только когда суматоха уляжется, появится президент».

Впрочем, это мнение восходило к тем временам, когда президент еще действительно обладал огромной властью. Сейчас все это представляется чушью. Но если бы Объект укрыли, Джеральд хотя бы получил передышку, перестал бы испытывать постоянную тягу к Объекту, не дававшую оторвать от него взгляд. Проблему решила простая практичность. Чтобы функционировать, Объект должен все время оставаться на свету.

Все сели на отведенные места. Акана – слева от Джеральда, там, где артефакт не закрывал ее лицо от собравшихся. Собственное положение Джеральда, ближе всех к сверкающей штуковине, говорило о достигнутом согласии. Он не только открыватель Объекта, но и хранитель. Тот, кто должен его касаться. Переносить, если Объект нужно передвинуть. Единственный присутствующий, при чьей помощи специалисты могут проверять новые способы общения с существами внутри.

Вероятно, это почетно, но кто знает? Может, я даже войду в историю. С другой стороны, мне совсем не нравится, как эта штука меня притягивает. Похоже на пристрастие или одержимость. Как будто сейчас я ей принадлежу.

И если дело обернется плохо, на всей планете не найдется места, где я мог бы укрыться.

В настоящее время Объект лежал неподвижно, по его поверхности рябью пробегало неяркое свечение – впечатление зыби над большой, может быть, бесконечной, глубиной. Увеличенное изображение овоида проецировалось на большой экран над помостом и за ним, экран такой яркий, что Джеральд отбрасывает на стол тень, ограниченную серебристым светом.

– Если он откажется работать на публике, это будет что-то означать?

Акана сердито посмотрела на него: «Даже думать так не смей». Конечно, Объект записывают час за часом, специалисты пытаются общаться с этой дымно-зеркальной загадкой; часть этих записей попала в просочившуюся наружу информацию. На многих записях Джеральд прижимает левую ладонь к скользкой поверхности, и из молочной глубины поднимается другая ладонь, чтобы соприкоснуться с ним изнутри.

Время от времени это происходит. Непохожая на человеческую рука – иногда чешуйчатая, иногда мясистая, или заросшая мехом, или снабженная клешнями-щипцами – как будто выплывает из глубины Артефакта, чтобы повторить один и тот же странный ритуал, тот самый, что впервые был исполнен во время огненного спуска.

Контакт, да, но с чем? Или с кем?

На протяжении нескольких дней постепенно раскрывались все большие глубины. Ладони вели к рукам или щупальцам, которые уходили внутрь, как будто глубина Артефакта составляла десятки метров, может, и больше, а не десяток-другой сантиметров. Потом вслед за этими руками появлялись торсы или тела, приближались, неизменно оставаясь искаженными, словно видными сквозь толстый слой молочного тумана.

Наконец показывались головы – иногда лица – с глазами или органами чувств и прижимались к внутренней поверхности, смотрели наружу, как Джеральд и его коллеги смотрели внутрь.

Если смотреть достаточно долго, мозг принимается фокусничать. Начинает казаться, что внутри ты сам, а чужаки разглядывают твой тесный мир-тюрьму снаружи, словно через какую-то линзу.

Может, так и есть. Одна из теорий утверждает, что Артефакт – это передатчик. Межзвездное коммуникационное устройство, дающее возможность мгновенного соединения через световые годы с чужаками, живущими на своей далекой планете.

Другие же считают это розыгрышем.

Лучшие специалисты по изображениям – от Голливуда до Бомбея и Киншасы – прилетали осмотреть эту штуку. И решили, что многое из его поведения и функций можно воспроизвести с помощью известных технологий. Но не все. Кое-что оставалось поразительным и непонятным. Особенно то, как можно видеть трехмерные изображения внутри сплошного Объекта с любой стороны – или с многих сторон. Или то, как Артефакт ощущает присутствие людей и предметов. Или каким загадочным и необычным способом извлекает энергию из окружающего света. Тем не менее ни одна из этих загадок не гарантировала отсутствие розыгрыша. Поддельные артефакты чужаков появлялись и раньше, их демонстрировали фокусники с глубокими карманами и богатым воображением. Специальная группа Интерпола прочесывала виртуальный и реальный миры, пытаясь отыскать шутника, обладающего фантастической изобретательностью и невероятными ресурсами.

То же символы, поднимавшиеся из глубины; прижимавшиеся к прозрачной оболочке, извиваясь, как насекомые, пытающиеся сбежать. Доказательство ли они инопланетного происхождения? После самого первого «здравствуйте!» появлялось все больше слов, но их значение оставалось досадно неясным. Двусмысленным. И дело было не просто в непривычных синтаксисе и грамматике. Поражало количество символов. Стоило одной лингвистической системе начать обретать смысл, как ее отталкивали и на смену являлась другая. Их насчитали уже пятьдесят, и они различались заметнее земных языков.

Само это многообразие убеждало комитет советников в том, что они имеют дело не с розыгрышем. Одну или две необычные грамматики можно придумать, но зачем шутникам прилагать такие усилия, создавая множество грамматик, которые явно оспаривают друг у друга внимание землян? Авторы розыгрыша скорее хотели бы передать впечатление уверенности и властности, а вовсе не внутренних споров и разногласий.

Да, похоже, это что-то настоящее. Артефакт-посланник, представляющий целый зверинец разумных рас, бесчисленные диалекты, панораму изображенных множеством красок и сверкающих живой роскошью планет от водяных миров до тусклых пустынных шаров. Само это разнообразие как будто бы убеждало. Ибо если такое множество различных рас образовали сообщество, человечеству нечего бояться.

Джеральд почувствовал, как рука помимо его воли сама приближается к овоиду, словно влекомая привычкой или собственным разумом. И вскоре Артефакт отозвался. Неясные туманные пятна прояснились, превратились в более четко очерченные вихри, которые собрались и прилепились к внутренней поверхности ближе всего к Джеральду. Вернулось ощущение глубины. Ему снова показалось, что он смотрит внутрь… вниз…

…и вскоре появилось несколько миниатюрных фигур, видимых словно с большого расстояния, сквозь мерцающую дымку-мираж. Вначале маленькие и неразличимые, эти существа начали подъем; с каждым мгновением они увеличивались, как будто приближались сквозь слои многоцветного тумана.

«Кажется, физический контакт с моей рукой больше не требуется, – удивленно подумал Джеральд. – Достаточно приблизиться».

Было и еще одно отличие.

Их сразу несколько.

Прежде всегда создавалось впечатление исключительности. С его рукой встречалась одна рука. Один чуждый алфавит ненадолго задерживался, потом его отталкивал и сменял другой.

Теперь Джеральд насчитал четыре… нет, пять фигур, которые как будто шли рядом, с каждым шагом обретая цвет и подробности. Две неясные двуногие тени в сопровождении этакого четвероногого кентавроида, существа-краба и… ну… чего-то вроде помеси рыбы с головоногим, которая, передвигаясь на пульсирующих щупальцах, не отставала от идущих.

Очевидно, там у реальности свои законы.

– Какого дьявола вы делаете? – прошипела рядом с ним Акана. – Мы договорились не вызывать реакцию, пока не велит президент!

– Я ничего не делаю, – ответил Джеральд, солгав лишь отчасти. Его рука по-прежнему не касалась Артефакта, но он и не отводил ее. А существа определенно направлялись к нему, привлеченные его вниманием.

Кстати о внимании. Джеральд чувствовал, как вокруг него сановники прекращают разговоры и поворачиваются к большому экрану; возбужденный гул нарастал. Те, что были ближе, столпились за Джеральдом и смотрели не на экран, а на сам Артефакт. Джеральд чувствовал тепло их дыхания и запах завтрака, приправленного карри.

– Вы… должны… – начала Акана. Но он видел, что она увлечена не меньше прочих. Происходило что-то очень важное. Не просто нарушение протокола.

В этот миг, когда фигуры чужаков были еще на некотором «отдалении», кто-то нажал переключатель и во внутреннем тумане занавес на сцене разошелся, показав помост и большой экран тысяче человек в зале… и нескольким сотням миллионов зрителей по всему земному шару.

Спустя несколько мгновений гул разговоров прорезали фанфары оповещения. Краем сознания Джеральд отметил, что на сцену, должно быть, выходит президент. Как раз тогда, когда никто на него и не взглянет.

Пять фигур приближались; они заполнили всю внутреннюю поверхность Артефакта, лицами к Джеральду. По предыдущим кратким встречам он узнал кентавроида и одного из двуногих. У первого было ястребиное лицо с двумя огромными глазами по бокам свирепого клюва. Возможно, ночное существо, хотя свет его как будто не тревожил. Другой шел на двух ногах, переставляя их как ходули, и, чтобы продвигаться вперед, сильно наклонялся. Всю его голову покрывали червеобразные щупальца без малейших промежутков и проплешин.

Существо-краб очень напоминало… э… позапозавчерашний обед Джеральда: тогда водное существо казалось еще чем-то вроде кошмара. Таковы были его смутные впечатления. Честно говоря, Джеральд не имел возможности отвлекаться. Несмотря на все предыдущие встречи с чужаками, он чувствовал, что прирос к месту, зачарованный не меньше, чем люди, глядевшие на это из своих домов по всей планете.

Джеральд вдруг понял, что существ стало больше, они появились в отдалении и торопливо шли вперед – по крайней мере десять – двенадцать, и все спешили догнать первых.

Первые пятеро остановились и сгрудились на выпуклой границе между миром овоида и миром Джеральда. Он чувствовал, что они смотрят наружу, но не на него, а на Акану и остальных. Он вдруг перестал слышать чужое дыхание, чувствовать его на шее: несколько мгновений никто не дышал.

Потом от каждой из пяти фигур отделилось по точке. Черные точки росли и расплющивались, приобретая форму. Символы или глифы. Причем все разные, непохожие друг на друга. Один с острыми углами. Другой весь из наклонов и пересечений. Третий похож на примитивную диаграмму… и так далее. Знаки прильнули к выпуклой поверхности, образовав ряд в том месте, где внутренний мир Артефакта встречался с миром землян.

Что это? Новый набор загадок? Ну, по крайней мере некоторые из них для разнообразия действуют вместе. Может, мы запускаем долгий процесс…

Символы снова начали меняться. Каждый преобразовывался, и Джеральд чутьем понял: они становятся буквами латиницы, точно как при первом контакте.

«Если они снова напишут «здравствуйте», я закричу», – подумал он.

К счастью, обошлось. Почти обошлось.

На этот раз образовалось одно слово, точнее – три:

ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К НАМ.

Часть четвертая

Более благородное сознание

Нам нечего изумляться факту вымирания; если и есть чему изумляться – это нашей самонадеянности, позволяющей нам воображать, что мы понимаем всю ту совокупность сложных условий, от которых зависит существование каждого вида.

Чарлз Дарвин

РАЗНОВИДНОСТИ

аути мерфи подтверждает + + + он нашел баскскую химеру

+/+ ребенок жив +!+ и сейчас в безопасности.

в безопасности от нормлюдей которые будут беречь +/– преследовать —/+ или изучать егоееего —/– может до смерти

родился в году который стал квадратом числа дней рождения сколько их было бы у иисуса – если бы иисус прожил еще двенадцать лет – + – и каждый год у него был лишний день + + + как будто приматы избегают простых чисел + / – какие еще доказательства нужны?/–

+ + + хорошая работа мерф + + +

только что нам теперь делать с этим знанием? с этим пониманием аути? потанцевать с ним немного + а потом убрать подальше

+/– все факты созданы равными. – /+ число долларов на вашем банковском счете —/– число дыр в ваших носках… все одно и то же, верно? прагматизм для бедныхродителей —/– тех, кого расстраивает «эпидемия аутизма»

– прагматизм дается нам нелегко —

+ + + но надо + + +

если мы лишены страсти и драйва гомосап – их кроманьонского внимания-распределения гениев – можем ли мы использовать что-нибудь еще? + + + что-то в чем мы хороши + + +

!/! если мы супераутисты действительно больше животные… или подобны неандертальцам… тогда пусть химера научит нас чему-нибудь ценному?/?

может нам следует что-то сделать с этим знанием

возможно поговорить с нимнейэтим

может даже дать себе труд

25

Отбытие

Путешествие в три тысячи ли началось с подкупа и нехватки воздуха.

И пингвиноподобного робота, стоявшего на низком обеденном столе, вытащенном Пэнем Сянбином с затопленной виллы. С механической твари, которая, оставаясь безупречно вежливой, отдавала множество приказов, способных навсегда изменить жизнь самого Сянбина, его жены Мейлин и их маленького сына.

– Времени очень мало, – серьезно сказал робот голосом с бэйпинским выговором. Голос исходил из его блестящей груди, из точки гораздо ниже длинного заостренного клюва. – Те же сведения, которые привели меня сюда, вынюхали другие, привлеченные твоими неосторожными вопросами о продаже сверкающего яйцеподобного камня с движущимися тенями внутри.

Чтобы проиллюстрировать, кого он называет другими, машина-птица провела металлическим когтем по чешуйчатому боку большой змеи-робота – другого незваного гостя, который одолел разрушенную стену и скользнул по крыше некогда роскошной виллы, пробравшись в убежище и до смерти перепугав Мейлин, когда Бин отправился в свою злополучную экспедицию в Восточный Шанхай. К счастью, вскоре после этого появилась машина-птица. Последовала короткая жестокая схватка, и в итоге фальшивая змея еще до возвращения Бина была разорвана на части.

Причина драки лежит на том же столе, блестя от энергии, поглощенной во время пребывания на солнце. Овоидная штуковина длиной почти полметра, полупрозрачная, гипнотизирующая. Очевидно, Бину следовало проявить бо́льшую осторожность – быть гораздо осторожнее, когда расспрашивал об этой штуке в Сети.

Робот в обличье пингвина шагнул к Бину.

– Те, кто послал эту змею, не меньше моих хозяев хотят получить мировой камень. Уверяю тебя, они будут гораздо менее рассудительны, чем я, если мы еще окажемся здесь, когда они пришлют подкрепление. Да и мое благоразумие небезгранично.

Хоть Бин и бедняк, малообразованный, но распознать угрозу умеет. Тем не менее ему не хотелось уходить с семьей вечером, с этой тварью… оставляя, возможно навсегда, маленький дом на участке, построенный своими руками, вместе с Мейлин, на развалинах приморской виллы.

– Ты сказал, что… этот мировой камень… выбирает для разговора только одного человека. – Он показал на продолговатое яйцо. Теперь, когда он не касался его руками, в камне не было видно демона… или пришельца из космоса. (А есть ли разница?) Тем не менее овоид по-прежнему был пронизан светом. Зыбкие тени, похожие на подгоняемые сильным ветром облака, казалось, катились под его обожженной, измятой поверхностью, светясь собственным светом, будто этот объект был линзообразным окном в другой мир.

– Не захотят ли твои соперники говорить через меня? – закончил он. – Так же, как должен ты?

Правило торговли, которое понимает любой бедняк: можно получить больше, если покупателей несколько.

– Возможно, Пэнь Сянбин, – ответила машина-птица, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. – С другой стороны, тебе не стоит преувеличивать свою ценность и недооценивать жестокость моих соперников. Это не торговля, а скорее безжалостная война.

К тому же, хотя о мировых камнях известно не много, ты можешь оказаться не столь уж незаменимым. Легенды говорят, что камень просто выбирает другого собеседника – если предыдущий умрет.

Мейлин ахнула и схватила Бина за руку, впившись в нее ногтями, но он продолжал лихорадочно размышлять. «Эта штука должна говорить все, что должна, чтобы заручиться моим сотрудничеством. Но внешность может быть обманчива. Змею могли послать те же люди, и схватка подстроена, чтобы напугать нас. Это объяснило бы, почему обе машины появились одновременно».

Бин знал, что на его стороне определенные преимущества. Возможно, у робота есть сенсоры, измеряющие его пульс, кровяное давление, расширение зрачка, состояние кожи… и многое другое, о чем может знать более образованный человек. Любое подозрение или ложь непременно отразятся на его лице… а Бин никогда не умел хорошо блефовать, даже с людьми.

– Мне… нужно…

– Тебе заплатят, – сразу согласился пингвин. – Начнем с премии в десять твоих годовых доходов, просто за то, что ты уйдешь со мной. А затем по тысяче гонконгских долларов каждый месяц. Возможно, и больше, если будет хороший результат. Гораздо больше.

Царское жалованье… но Бин нахмурился, и птица словно прочла его мысли.

– Могу сказать, что тебя больше тревожит другое: например, стоит ли нам доверять.

Бин кивнул – напряженно дернул головой. Пингвин сделал жест, напоминающий пожатие плечами.

– Как нетрудно догадаться, плата, предложенная мной, ничтожна для моих хозяев, так что у меня нет причин лгать. Но ты должен решить. Сейчас.

И снова легкая нотка угрозы. Тем не менее Бин по-прежнему медлил в нерешительности.

– Я возьму детские вещи, – решительно сказала Мейлин. – Остальное можно оставить. Вообще все.

Но пингвиноид остановил ее.

– Извини, но жена и ребенок с нами не пойдут. Это слишком опасно. Для них нет условий, и они нас задержат. – Когда Бин хотел возразить, пингвин поднял короткое крыло. – Но ты не бросишь их умирать с голоду. Часть платы я предоставлю сейчас в удобной для использования форме.

Бин мигнул, глядя, как машина присела, закрыла глаза и напряглась, словно собиралась…

С отчетливым хмыканьем она сделала шаг назад. На столе осталось что-то в форме пилюли.

– Деньги можно получить в любом городском киоске. Как я сказал, количество, хотя и кажется тебе значительным, слишком мало для моих хозяев, чтобы обманывать тебя.

– Меня беспокоит другое, – сказала Мейлин, однако схватила пилюлю. Она говорила хрипло, в голосе звучал страх, испуганный ребенок жался к ее груди, но на ее лице появилось холодное расчетливое выражение. – Твои хозяева могут решить, что не стоит оставлять свидетелей. Если ты заберешь камень – лучше, чтобы больше никто не знал об этом. После… после того как Сянбин уйдет с тобой, я могу не прожить и часа.

«Об этом я не подумал», – мрачно сообразил Бин и, стиснув зубы, шагнул к столу.

– Раскрой свою обучающую таблицу, – резко, забыв о вежливости, сказала птица-машина. – Быстрей! И произнеси вслух свое имя!

Бин торопливо активировал прибор для доступа в сетку дошкольников – единственный, какой они могли себе позволить. Связь он обеспечивал слабую, только на бесплатном общедоступном уровне, но тем не менее, когда Бин назвался, на экране появилось изображение – его лицо… и лицо Мейлин… и мировой камень… плюс несколько иероглифов с формулировкой соглашения.

– Твоя жена знает не больше, чем было обнародовано. А это совсем немного. Наши соперники не смогут ничего вытянуть из нее, поэтому у нас нет причин заставить ее замолчать. И ни у кого другого. Это вас успокоит?

Когда они кивнули, машина поспешно продолжила:

– Хорошо. Однако, предоставляя это заверение, я опять отнял у нас время. В следующие несколько минут и часов многие новые силы заметят, что ты нашел, и начнут вмешиваться. Поэтому выбирай, Пэнь Сянбин. Немедленно! Если ты не отдашь камень, я через двадцать секунд взорвусь, чтобы помешать другим захватить его. Соглашайся или беги! Шестнадцать… пятнадцать… четырнадцать…

– Иду!

Бин схватил мешок и сунул в него блестящий овоид. От его прикосновения мировой камень на мгновение вспыхнул, потом как будто сдулся и потемнел. Бин накрыл его тряпкой и повесил мешок через плечо. Пингвиноид уже выскочил из дома-палатки. Бин обернулся…

…Мейлин протянула ему сына – единственное, что было дорого им обоим.

– Будь счастлив, – сказал он, положив руку ребенку на лоб.

– Останься в живых, супруг мой, – в свою очередь, приказала она.

Слезы у нее на глазах удивили и растрогали Бина больше любых слов. Он торопливо кивнул, обещая, и вслед за роботом вышел из палатки на закатное солнце.

На середине большой лестницы, у подножия которой Бин устроил свой частный причал, пингвин раскрыл брюхо, в котором обнаружилась небольшая полость и в ней металлический предмет.

– Возьми это.

Бин узнал миниатюрный дыхательный аппарат – шланг с мундштуком и крошечной герметичной капсулой сжатого воздуха. Была даже пара герметично прилипающих очков. Цуан Лу, контрабандист, использовал более громоздкую модель. Бин выхватил аппарат, щель сразу закрылась, и робот подошел к краю, глядя на грязные воды устья Хуанпу.

– Ну, быстрей!

Он нырнул, вынырнул и посмотрел на Бина птичьими, теперь светящимися глазами, следя за каждым движением человека.

Пэнь Сянбин оглянулся, гадая, вернется ли когда-нибудь, сжал зубами мундштук, надел очки и сделал самый глубокий нырок в жизни.

ЗЛОРАДСТВО

Если и когда наша цивилизация погибнет, мы, возможно, даже не согласимся с выводом о причине ее смерти. Аутопсия империй часто бывает неубедительной. Александр Демандт, немецкий историк, в 1980-е годы собрал 210 различных теорий, объясняющих падение Римской империи, среди которых – нападения кочевников, отравление пищи, ухудшение характера энейцев, недостаток золота, тщеславие, меркантилизм, рост классовых различий, ухудшение состояния окружающей среды и даже предположение, что все цивилизации спустя какое-то время устают жить.

Некоторые цивилизации противостоят друг другу: например, такие, в которых слишком много христианского благочестия, тем, в которых его слишком мало. Или слишком большая терпимость к внутренним отклонениям и полная нетерпимость к ним. Причины гибели цивилизаций могут накладываться одна на другую, вплоть до роковой соломинки на спине верблюда.

Теперь ваша очередь! В отличие от элитных компьютеров корпорации «Пандора» наша открытая система Судного дня приглашает вас, общественность, к участию в оценке того, чем это все у нас кончится.

Взяв модель мира 2040 года за общее начальное условие, мы разработали тысячу сценариев гибели. Уже набираются группы для полигонной обкатки этих моделей. Так что присоединяйтесь, примените свои склонности и способности. Или начните собственную историю Судного дня, сколь бы безумной она ни казалась! Кончится ли на Земле флогистон? Выйдет ли на поверхность племя кротов и начнет мстить? Позже мы с помощью квантовых компараторов оценим вероятность каждого сюжета.

Но сейчас время старого, доброго несравненного человеческого воображения. Так что забавляйтесь! Пусть ваш случай станет лучшим! Убедите нас всех в том, что нам всем придет конец именно согласно вашей модели Судного дня!

Из сим-игры СлейтЗайна «Выберите собственный апокалипсис», август, 2046

26

Сотрудничество

Минул первый день, потом напряженная ночь – ее он провел, держась за спинной плавник спящего дельфина, пока мимо проплывали облака фосфоресцирующего планктона.

Я слышал, что китообразные спят только половиной мозга. Боже, как это было бы полезно!

К счастью, та же технология избирательной проницаемости, которая позволяла шлему извлекать из моря кислород, давала струйку пресной воды, заполняя небольшой резервуар у щеки. «Надо купить акции этой компании», – подумал он, намечая, какими делами должен будет заняться завтра, когда его отыщут.

Но его не отыскали – ни вертолеты, ни корабли спасателей, ни скоростные тримараны с надписью «Дарктайд сервис» на борту, ни даже рыбацкие лодки. Следующие утро и день прошли так же, как первые: ни следа суши. «Мир всегда казался мне ужасно тесным», – думал Хакер. Теперь он казался безграничным и неисследованным.

«Забавно, я ожидал, что к этому моменту с небес спустится Лейси со своими поисковиками. – И не только его мать. Несмотря на репутацию ищущего острых ощущений плейбоя, у Хакера есть настоящие друзья, есть брат, который наверняка участвует в поисках, и преданные служащие. – Вся электроника в этом костюме, должно быть, вышла из строя. Но я все равно спустился на Землю».

Следующий день в обществе новых друзей, которые то несли, то вели Хакера в неизвестном направлении, тянулся очень медленно.

В шлеме был небольшой запас протеина. Когда он иссяк, к списку своих жалоб Хакер добавил голод. Но по крайней мере смерть от жажды ему не грозила. Как только костюм отфильтровывал немного морской воды, превращая ее в пресную, Хакер проглатывал ее, промывая организм и время от времени выбрасывая отходы, чтобы кормился окружающий планктон.

Постепенно он обретал способность мыслить ясно.

Неужели я действительно хотел вернуться к рифу? Должно быть, бредил. Я мог получить сотрясение мозга. Похоже, эти чуваки с плавниками спасли меня от меня самого.

Конечно, Хакер и раньше видел дельфинов – особенно с носом бутылкой – на многочисленных шоу, посвященных природе и путешествиям. Однажды, ныряя возле Тонга, он даже поиграл с парой таких. Возможно, поэтому он вскоре начал замечать необычные особенности этой группы.

Например, эти животные по очереди издавали сложные звуки и при этом смотрели друг на друга или что-то показывали носами… как будто обменивались репликами в разговоре. И он мог поклясться, что они жестами указывают на него. Возможно, даже обмениваются забавными замечаниями на его счет.

Конечно, это иллюзия – вероятно, еще сказывается сотрясение плюс старая добрая игра воображения. Общеизвестно, что после ста лет преувеличенных оценок и мечтательных предположений наука наконец определила уровень интеллекта дельфинов Tursiops truncates. Они действительно очень умные животные – примерно равны шимпанзе, – с некоторыми базовыми лингвистическими свойствами, и подлинные хозяева подводных звуков. Но было с несомненностью доказано и другое – у них нет собственной речи, а по способностям они уступают даже двухлетнему ребенку.

И все же, наблюдая, как самка дельфина с детенышем охотится на осьминога в его каменном логове, Хакер с помощью имплантата в челюсти ощутил, что эти двое, кажется, действительно разговаривают. На вопросительные писки детеныша отвечали медленные повторения матери. Хакер даже понял, что особый синкопированный писк означает «осьминог».

Иногда один из дельфинов нацеливал на Хакера свой выпуклый лоб, и имплантат в челюсти начинал щелкать как сумасшедший, отчего мелко стучали зубы. В сущности, это напоминало код, которым космоныряльщики вроде него связывались со своими капсулами, когда на время полета срабатывали их ушные затычки. За отсутствием иного занятия Хакер сосредоточился на этой вибрации в челюсти. «Наш обычный слух не годится для этого мира, – сообразил он. – Он только затемняет суть».

Все это очень интересно, и, конечно, когда его спасут, ему будет о чем рассказывать. Но по мере того как возвращалась способность рассуждать, Хакер начал задумываться.

Приближаюсь ли я к берегу?

И разве эти твари никогда не чувствуют голода?

Ответ он получил час спустя.

С востока появился большой дельфин, как будто запутавшийся в сети. Вначале Хакер решил, что это клубок водорослей. Потом узнал рыбацкую сеть – веревочную паутину, опутавшую все тело дельфина до самых плавников. Эта картина вызвала у Хакера необычное чувство – жалость, вместе с чувством вины за то, что человеческая небрежность сделала с бедным животным.

Он достал нож из ножен и поплыл к дельфину, собираясь разрезать сеть и освободить его, но помешал другой дельфин, который остановился перед Хакером и преградил путь.

– Эй, успокойся. Я просто хочу помочь! – жалобно сказал Хакер…

…и с удивлением увидел, что другие члены группы подплыли к запутавшемуся животному и ухватились за края сети. Отталкиваясь мощными ударами плавников, они заставляли «жертву» вертеться вокруг своей оси. Сеть разворачивалась – плавно, не застревая, пока не растянулась на двадцать метров. Большой дельфин отплыл, определенно невредимый.

Другие дельфины, ухватив сеть за края, раскрыли ее и держали. Потом Хакер увидел, что молодые дельфины отплыли. Он удивленно смотрел, как они описали широкую дугу, обогнув косяк рыб, которые мирно кормились над коралловым утесом поблизости. Молодые дельфины начали нападать на серебристую толчею – по-видимому, это была кефаль, – и косяк стал уходить от них.

«Загонщики! – Хакер узнал охотничий прием. – Они гонят весь косяк в сеть! Но как они…»

Он смотрел. Вся группа действовала согласованно, с той слаженностью, которая приходит только с опытом: одни загоняли рыбу, другие манипулировали орудием лова, пока примерно четверть косяка не оказалась в сети. Тогда дельфины позволили остальным рыбам отвернуть и уплыть.

Нужно было вдохнуть, и дельфины один за другим устремлялись к поверхности. Затем каждый в стае по очереди приближался к сети, просовывал узкий клюв между ячейками и хватал рыбу. Так продолжалось довольно долго. Дельфины ели, поднимались подышать и снова ели, продолжая держать сеть…

…пока не насытились. Тогда на первый план выступила игра. Три молодых дельфина начали перебрасываться бедной рыбой. Другая пара принялась рыть носами илистое дно, гоняя ската. Между тем старшие старательно вытянули сеть, снова обмотали ее вокруг того, кто ее принес, и этот дельфин уплыл на восток – очевидно, сеть не мешала ему плыть.

«Да будь я синеносым сусликом!» – ахнул про себя Хакер.

Вокруг плавало много мертвых и умирающих кефалей. Хакер еще не вполне опомнился от удивления, когда один из его спасителей приблизился с рыбой в пасти и принялся кивать, будто приглашая.

Хакер вспомнил о собственном голоде. «Вкус должен быть как у суши», – подумал он, сообразив, насколько далек от мира людей с огнем, на котором готовят пищу…

…и тут же, непрошеная, возникла неожиданная мысль о матери. Особенно о том времени, когда мать старалась объяснить свой страстный интерес к поискам жизни в космосе, на которые потратила полмиллиарда своих собственных долларов. «Одна теория утверждает, что на планетах типа Гайи покрыта водой гораздо большая часть поверхности, чем 70 процентов, как на Земле. Это может означать, что разумные киты или моллюски гораздо обычнее, чем мы с руками и огнем. Это многое объяснило бы».

В ту пору Хакер все это пропускал мимо ушей. В конце концов это ведь было ее увлечение, не его. Сейчас он пожалел, что слушал недостаточно внимательно и не пытался понять. К тому же сейчас бедная Лейси, должно быть, больна от тревоги за него.

Сосредоточившись на одном – на своем голоде, он подплыл к дельфину и попытался взять предложенную еду.

Однако дельфин в последний миг отдернул рыбу и разразился стаккато звуков. Хакер подавил раздражение и гнев, хоть это далось нелегко.

«Когда есть опасность излишне бурной реакции, попробуй остановиться, – говорила ему когда-то женщина-психотерапевт (до того как он ее уволил). – Всегда помни, что у случившегося может быть и другая причина, кроме заурядной злобы».

Дельфин снова протянул ему рыбу, и имплантат в челюсти повторил тот же ритм.

«Он пробует меня учить», – сообразил Хакер.

– Это звуковой код для рыбы? – спросил он, зная, что шлем воспроизведет его голос, но никак не ожидая, что дельфин поймет разговорный английский.

К его удивлению, дельфин покачал головой: Нет.

Подчеркнуто выразительное «нет».

– Гм. – Хакер поморгал и продолжил: – Это значит «пища»? «Еда»? «Умывайся перед едой»? «Добро пожаловать, незнакомец»?

Его догадки были встречены одобрительными звуками, и дельфин подтолкнул рыбу к Хакеру. Тот внезапно ощутил волчий голод и, разорвав рыбу, просунул куски через узкое отверстие для еды в шлеме, не заботясь о том, что вместе с ними туда попадает соленая вода.

«“Добро пожаловать, незнакомец”? – размышлял он. – Для тупого животного очень абстрактная мысль. Хотя, признаю, дружелюбная».

ЭНТРОПИЯ

В своем пророческом романе «Холодная война» Фредерик Пол показал ужасающе правдоподобную модель гибели человечества, в которой наши государства и группы, не решаясь на открытый конфликт, переходят к тактике «зуб за зуб» – к тактике взаимного саботажа, пытаясь разрушить инфраструктуру и экономику друг друга. Естественно, цивилизация погружается в водоворот угасающих надежд.

Звучит угнетающе? Заставляет задуматься, какая часть «случайностей», происходящих с нами, никак не связана с Удачей?

Конечно, всегда возникают теории заговора. Сверхэффективные двигатели, которые алчные энергетические компании не пускают на рынок. Лекарства, утаиваемые жадными до прибыли фармацевтическими гигантами. Мошенники, монополисты и денежные мешки, которые покупают интеллектуальную собственность, чтобы хоронить знания, а не распространять.

Но эти мрачные слухи не раскрывают одного – мы движемся к отчаянию, потому что усилия добропорядочных, умеющих работать мужчин и женщин ни к чему не приводят. Их труды сознательно предают забвению оттого, что некие правящие элиты заняты тайной борьбой за свои цели. И вот эта – «зуб за зуб» – игра с отрицательным результатом и есть любимейшее времяпрепровождение людей.

Оно называется война.

«Рог изобилия Пандоры»

27

Посол

«Мы передумали, Лейси. Поскольку бедного Хакера еще не нашли, мы не хотим отвлекать тебя. Тебе не обязательно лететь на предстоящее собрание клайда в такую даль от зоны поисков твоего сына. Мы справимся, хотя нам будет не хватать в Цюрихе твоей мудрости».

Ну еще бы, подумала Лейси, разглядывая на превосходном трехмерном экране красивую блондинку в натуральную величину. В отличие от предыдущего разговора в горах Чили сейчас шла двусторонняя передача изображения между двумя роскошными, полностью защищенными от прослушивания коммуникационными центрами отделений клуба «Саламандра» высоко в Альпах и здесь, в Чарльстоне, куда, несмотря на плотно закрытые двойные двери, с волнами тяжелого, как в джунглях, жара пробивался запах магнолий. Обе комнаты были обставлены одинаково – это позволяло не обращать внимания на границу, отделявшую реальность от изображения. Казалось, женщины разговаривают, разделенные двумя метрами, а не тысячью километров.

Защита от подслушивания осуществлялась обычным образом, через мозг двух попугаев, шифровальным устройством, которое невозможно перехитрить. Только теперь мозг птиц был непосредственно включен в сложную передающую систему, позволяя применять более сложную шифровку. Такая техника обеспечивала Лейси чтение по лицу собеседницы. Без специальных анализирующих программ.

Сочувствие – это только предлог, Хелен. Обдумывание закончено. Принято решение насчет предложения Пророка, верно? И вы знаете, что мне это решение не нравится.

Проверяя эту свою гипотезу, она сказала:

– Может, мне все-таки стоит прилететь? Для поисков я наняла самых опытных людей. Если останусь, буду путаться у них под ногами или сгнию в этой проклятой сырости. А там, у вас, отвлекусь, немного успокоюсь…

Задержка была совсем невелика, и поэтому Хелен Дюпон-Вонессен перебила:

«Точно так мы и подумали, дорогая. Отвлечься – вот что вам нужно. Поэтому у нас есть для вас задание. Оно гораздо больше соответствует вашему интеллекту, чем общение со скучными гномами-триллионерами. – Хелен улыбнулась своей обезоруживающей шутке. – К тому же это поможет вам оставаться ближе к району поисков на случай, если поисковики найдут… если вы им понадобитесь».

Лейси почувствовала, что ее мысли уходят от той ледяной точки, где она держала тоску по пропавшему сыну. Это помогло ей задуматься о другом и холодно проанализировать истинный смысл слов Хелен.

«Она даже не предлагает мне отправить на встречу в Швейцарии суррогат или представителя. Хочет полностью устранить меня из этого дела».

– Да? И что это за задание? – спросила Лейси.

«Представлять первое сословие, или по крайней мере нашу его часть, на пресс-конференции по поводу Артефакта в Вашингтоне. В конце концов, Лейси, разве это не в твоих интересах? Вот неожиданная кульминация всего, о чем ты мечтала, контакт с внеземной жизнью! Кто из представителей нашего класса лучше готов понять суть дела и его последствия?»

Лейси едва сдержала раздражение. Хелен предлагает ей работу ученого… как какому-то высоколобому наемному сотруднику из пятого сословия.

Конечно, предложение соблазнительное.

Хелен меня знает. Мне очень хочется увидеть этого знаменитого посланца из космоса.

Но дело в другом. У ее коллег-аристократов достаточно первоклассных ученых, работающих по этой теме, – либо на самой конференции в Вашингтоне, либо тех, кто внимательно наблюдает за поступающими данными, выдает резюме и советы прессе о последствиях полученного Послания-в-бутылке. О последствиях для всей планеты. Для шаткого, непрочного общественного договора. И для тех, кто сидит на вершине этой шаткой социальной пирамиды.

«Они уже приняли решение, – поняла Лейси, по-своему истолковывая напряжение в словах собеседницы и настороженное выражение ее лица. – Новость о контакте с межзвездной цивилизацией, должно быть, сильно их поразила, заставив ведущие семейства прийти к согласию. Они расстроены и охвачены паникой не меньше, чем одурманенные демонстранты в сотнях городов, призывающие к уничтожению Объекта Ливингстона».

Но триллионеры не участвуют в демонстрациях. У товарищей Лейси есть другие способы действий.

«Они решили присоединиться к Тенскватавате, к Пророку, – поняла она. – И к его Движению отречения».

Конечно, она понимала, что это означает. Новый подъем антиинтеллектуализма, подогреваемый политиками-популистами и СМИ – по крайней мере той их частью, которую контролируют две тысячи самых влиятельных семейств. Древнейшая разновидность игры: запугать массы «чужаками», – а кто лучше подходит на эту роль, чем пришельцы из космоса? Хорошенько запугать толпу, и та послушно пойдет за элитой, клянясь в преданности людям, восседающим на спинах лошадей. Или стоящим на палубах яхт. Наделяя их властью.

Лейси не возражала против этой части плана: еще до того как встретилась с Джейсоном, родители и учителя объяснили ей очевидное – демократия не свойственна природе человека. Феодальные отношения преобладают в обществе во все эры, при всех культурах, с первых дней записи истории на глиняных табличках. Это отражено даже в современных фильмах и популярной культуре. Миллионы потомков просвещенных революционеров сегодня питаются байками о королях, колдунах и тайных иерархиях. О сверхгероях и полубогах. О знаменитостях, королевских семействах и унаследованных привилегиях.

Эта кампания в СМИ уходит корнями в далекое прошлое. Прикормленные придворные мудрецы, от Конфуция и Платона до Макиавелли, от Лени Рифеншталь до Ханы Нити, все предостерегают от власти толпы, все учат необходимости благородного авторитаризма. В своей первой и единственной книге – распространяемой только внутри клайда – Джейсон приводил убедительные доводы в пользу newbless oblige…

…хотя Лейси иногда продолжали одолевать сомнения. Находило бы ее сословие эту точку зрения столь привлекательной, если бы само не входило в высшую касту? Платоновскую верхнюю корку?

О, безусловно, всеми людьми и всей планетой лучше будет руководить единая аристократия, чем разделенные на враждующие фракции десять миллиардов вспыльчивых, легко пугающихся «граждан» с ядерным и биологическим оружием. Просвещение нравится ей не из-за народного правления. Демократия – лишь неудачное и потенциально опасное следствие того единственного, что она по-настоящему ценит.

Члены клайда считают, что смогут использовать Тенскватаву как средство удержания власти. Но эта новая волна популистского консерватизма – Движение отречения – не подсознательный рефлекс, как в первые годы столетия. Не приступ деревенской религиозности, которую легко возбуждают марионетки плутократов. Не в этот раз. Последователей Пророка не устроит следование их делу лишь на словах. Теперь нет.

Хотя прошло всего несколько секунд, Хелен явно нервничала из-за задумчивого молчания Лейси.

«Сделаешь это для нас? Конечно, мы снабдим тебя необходимыми средствами и штатом».

– Конечно. И в том числе…

«Э-э… Любая лингвистическая поддержка и все специалисты, какие тебе понадобятся».

– А инструменты моделирования? Для анализа социальных последствий?

«Абсолютно все, лучшие из имеющегося».

«Правда? – Лейси сумела не выгнуть скептически брови. – Новейшие версии, которыми пользуетесь сами?»

Любой человек за пределами клайда – то есть 99,9996 процента человечества (почти точно) – назвал бы Лейси частью «внутреннего круга». Дело не только в богатстве и способности приобрести влияние. Имеет значение и семья. Особенно когда поколение сделавших самостоятельно себя русских, китайских и американских олигархов ушло, оставив управлять нажитыми состояниями рожденных и выросших в роскоши потомков, и когда восстановился прежний порядок наследственной преемственности. И тем не менее Лейси знала: даже несмотря на ее брак с Джейсоном и на то, что ее родители помогли отсрочить Большой Договор, эти связи не гарантируют истинной власти. Даже знание всей подоплеки не гарантирует.

Иногда начинаешь гадать – кто эти подлинные иллюминаты? Те, кому ведомы подлинно большие тайны? Те, в чьем распоряжении вся грязь, и они в состоянии шантажировать даже самых идеалистически настроенных политиков? Те, кто тайно дергает за нити и передвигает влиятельнейших людей мира, как фигуры на шахматной доске?

Задумывается ли об этом Хелен?

Когда думаешь о большинстве этих отпрысков, принцев, шейхов и неолордов, убежденных в своем высоком интеллекте (ведь лицемеры льстят им, ставят высшие оценки в Оксбридже), остается лишь надеяться и молиться, чтобы не они дергали тайные струны! Любая тайная группа аристократов должна быть умнее их.

Возможно ли, что их вообще не существует? Может, каждая фракция аристократии считает, что делами в действительности управляет кто-то другой?

Лейси не знала, какая возможность для нее страшнее. Загадочная суперэлита влиятельных людей, вмешивающихся во все так, что она этого даже не замечает… или просто все обстоит так, как видится: смесь картелей и сословий, бесстыдных гильдий и бессильных государств плюс туман, который напускают «умные» горожане и пугающие иры… и все стараются повернуть руль, а в результате кораблем никто не управляет. Совсем никто.

Она осторожно ответила:

– Гм, я… наверно, хорошие инструменты помогут. Могу я получить доступ к Квантовому Глазу в Рияде?

Хелен моргнула, заерзав в кресле. Просьба была несколько больше, чем цель – отвлечь одну свихнувшуюся пожилую женщину от более серьезных проблем.

«Я… я могу обратиться в Рияд. Хотя, знаете, они немного…»

– Подозрительны? Но разве они не полноправные члены нашего клайда? Если все согласны с тем, что моя миссия важна…

Она не договорила. И это подействовало. Хелен кивнула.

«Едва ли это будет проблемой, Лейси. Мой помощник свяжется с вашим и уточнит подробности. А сейчас, увы, я должна бежать. Приезжают Боголомовы, а вы знаете, как они любят церемонии. Они действительно считают себя царями, боярами или еще кем-то – вплоть до генеалогического древа с волшебной пылью и поддельной ДНК».

Хелен скромно хихикнула, потом выпрямилась и с явной симпатией посмотрела Лейси в глаза.

«Пожалуйста, примите наши благословения, дорогая. Мы вместе с вами молимся, чтобы Хакер нашелся и благополучно вернулся к вам».

Лейси со всем самообладанием, какого потребовало от нее завершение этого разговора, поблагодарила молодую женщину. Но не искренне. Когда экран потемнел, она молча сидела в гостиной, чувствуя себя несчастной. Одинокой.

Сначала Джейсону понадобилось отправиться в самый опасный район Дня ужаса, вместо того чтобы разумно держаться подальше от опасности, и он стал образцом героя newblesse oblige… как будто такая честь может утешить вдову…

…потом Хакер бросился в космос – со всей показной храбростью Джейсона, но без его чувства ответственности…

…и теперь дошло вот до чего. Равные мне клеймят меня. Отстраняют. Убирают подальше от решения, которое может определить судьбу цивилизации в последующих поколениях. И все потому, что считают – и не без оснований, – что мне их решение не понравится.

Может, уйти от них? Присоединиться к какой-нибудь другой коалиции богачей-доброхотов?

Их много, и среди них есть те, кто проявляет такую же склонность к науке. Миллиардеры-технологи и предприниматели в первом поколении, взбудораженные Гаванским артефактом. Некоторых, например коспонсоров ее телескопа, она хорошо знает. Не все сверхбогачи сверхреакционны. Даже не большинство.

Но эти прочие богачи действуют обычно как индивиды или небольшими группами, пойдя на поводу у личных страстей и разных интересов. То самое стремление к уникальности, что принесло их богатство, мешает им действовать согласованно. Не исключение даже та группа осторожных, которые называют себя надеритами.

Никто из них – ни порознь, ни вместе – не сравнится во влиянии, силе и макиавеллиевской жестокости с клайдом.

Если отойду, присоединюсь к миллиардам. К тем, кто живет в истории… вместо того чтобы заказывать ее, как блюдо в ресторане.

– Признаки разумной жизни должны существовать повсюду, мадам, – говорил ученый низким голосом с сильным ямайским акцентом.

– Древние чужаки – такие ууумные – должны были намного опередить нас, рассевая семена цивилизации по всей Галактике еще до рождения нашего Солнца, наполняя космос культурой и умными разговорами.

Поэтому с самого начала, когда мы начали искать в космосе технически развитые цивилизации, казалось удивительным, что их так мало. Существует только один доказанный пример разумной жизни – мы!

Профну жестикулировал обеими руками и так энергично качал огромной головой, что отвислые мочки его ушей задевали кружевной воротник. Он отбрасывал их назад к многочисленным киберактивируемым дредам – антеннам-приемникам и одновременно его персональному отличительному признаку. Хотя он был лишь самым известным из десятков ученых родом с этого богатого талантами маленького острова.

– Это я знаю, – вздохнула Лейси. Ей не нужен был ученый астроном, чтобы – в тысячный раз – разъяснять ей отчаянную логику парадокса Ферми. Но профессор Нузон продолжал делать именно это, возможно, стараясь произвести впечатление на собеседника. Или репетируя свое еженедельное выступление.

– Посмотрите сюда. – Профессор показал на экран, где виднелось нечто вроде первобытного моря, над которым сверкали метеоры. – Предтечи жизни появляются всюду, где есть поток энергии плюс десяток основных элементов, растворенных в жидкости – не обязательно в воде, но вообще почти в любой жидкости! Не только на планетах с океанами на поверхности! И на маленьких планетах, которых в десятки раз больше и на которых жидкость покрыта льдом, как на Европе, Энцеладе, Миранде, Тетисе, Титане, Обероне…

Лейси хотелось перебить его. Вернуть к теме Артефакта. Но она знала, что явное неодобрение может вообще заставить его замолчать. Чтобы действовать успешно, железную руку следует одеть в мягкую перчатку – урок, который она тщетно пыталась втолковать своему горячке сыну.

К тому же ситуация с профессором Нузоном исключительно ее вина.

Так мне и надо – зачем выбрала советника с умом Торна или Кунина, но с эго болливудской звезды и манерой изъясняться растамана.

На широком лбу Профну над темными сверкающими глазами из-под кожи выпирали имплантаты. Поэтому – совершенно намеренно – его череп казался необычайно большим. Как разбухшее суфле.

По крайней мере, когда говорит со мной одной, он не так сильно нажимает на жаргон. Хотя проф растягивал гласные и все «т» произносил как «д», она была благодарна за то, что он не приправляет свою речь островными словечками. На публике и на его шоу Профну трудно понять без субтитров.

Картинным взмахом руки профессор Нузон вызвал на экран новые изображения.

– Конечно, наш… ваш… телескоп нашел следы жизни на десятке планет! Но все они пока приносят только разочарования. Ни одну из них не назовешь Новым Сионом. Нужен еще один шаг. Жизнь должна поумнеть и стать способной к созданию технологий.

По поводу того, насколько исключительна Земля, на которой люди продвинулись так далеко и так быстро, велись бесчисленные споры. И если более древние разумные расы действительно существуют, как лучше их искать? Означает ли отсутствие ярких путеводных маяков, что там вообще нет никаких Старших Рас?

Но спокойствие. Появление Объекта Ливингстона как будто разрешило этот спор.

Профессор усмехнулся с видом человека, чья правота после ста лет споров подтвердилась.

– Из самого существования Артефакта и из присутствия в нем множества разумных существ можно сделать вывод, что нас окружает немало передовых цивилизаций! Их приглашение «присоединиться» – войти в удивительное сообщество звездных братьев – уже вдохновило и взволновало миллиарды людей на нашей одинокой планете. Хотя некоторых шишек и трогов, которые боятся перемен, эта перспектива может испугать.

Профну как будто не замечал иронической гримасы Лейси и не думал о ее возможном конфликте лояльностей. Сама она должна была бы с нетерпением смотреть в будущее. Если бы не тревога за Хакера, она, вероятно, тоже радовалась бы перспективе Первого Контакта. (Хотя выражала бы это более сдержанно, чем этот суперэкстраверт.)

С другой стороны, ее каста – высшие представители аристократии – не видела в контакте ничего хорошего. Даже если мироустройство чужаков – это благожелательная передовая цивилизация, одновременно щедрая и мудрая, психологическое потрясение может вызвать новую волну тревоги, паранойи или алчного гнева. Развитие межзвездных торговых отношений может породить новые удивительные технологии. Опасности? Но даже самые благожелательные могут разрушить и без того уже напряженную экономику, сделав ненужными целые отрасли, лишив работы миллионы человек, не говоря уже о разорении многих инвесторов.

Неудивительно, что этот кризис вызвал долгие переговоры между клайдом и Движением отречения Тенскватавы. Культуры редко переживали контакт с более развитыми чужаками без десятилетий унижения и жертвенности. Это удалось Японии в эру Мэйдзи. И в Японии тогда не было демократии.

Но Лейси вернулась мыслями к настоящему. Ученый-шоумен, которому она платила, продолжал свои стремительные объяснения, не останавливаясь ни на мгновение.

– …и даже это для нас загадка! Мы можем только надеяться, что Комиссия по Артефакту сможет преодолеть лингвистические барьеры. Особенно теперь, когда эти тупицы позволили мне – и вам, конечно, мадам, – оказаться настолько близко, чтобы задавать вопросы!

– Так о чем мы должны спросить прежде всего, профессор?

– О, проблем очень много. Например, само присутствие Артефакта здесь, на Земле, доказывает – спокойствие! – возможность межзвездных путешествий!

«Опять-таки если полагать, что это не розыгрыш», – думала Лейси, отмечая про себя, что Профну все еще не упомянул главный вопрос.

– Правда, мы по-прежнему не знаем, как объект пересек огромную пропасть между звездами. Но, принимая во внимание тот факт, что он существует в чисто кристаллической твердой форме, я поставил бы целое состояние на то, что метод ускорения довольно жесткий! Возможно, какая-то поистине удивительная пушка-ускоритель выстрелила с околосветовой скоростью. Или, возможно, свертывание измерений позволяет использовать червоточины, для чего требуется энергия суперсверхновой! Я тут проделал предварительные расчеты…

– Профессор. Пожалуйста. Мы можем держаться главного вопроса?

– А, да. Приглашение. – Он кивнул. – Простите мою увлеченность, мадам Дональдсон-Сандер, я… перейду к этому! Понимаете, культ СЕТИ в течение восьмидесяти лет упорно отвергал саму возможность путешествий. Когда их программы преклонения перед небом не давали никакого результата, они отыскивали какой-нибудь правдоподобный предлог. Еще немного времени. Терпение… и еще более совершенное оборудование – и со временем мы найдем иголку в стоге сена… ту самую мудрую Старшую Расу, которую рассчитываем найти!

Хм. Лейси не могла не подпасть под влияние чар, которые он плел. Свой личный капитал Нузон создал из миллионов микровзносов: люди шли на все, лишь бы услышать его экстравагантные объяснения. Хотя некоторым просто нравились его похожие на змей дреды, колеблющиеся над головой и испускающие облака многоцветного дыма.

– Увы, межзвездные путешествия все меняют. Если передовые обитатели звезд могут пролетать огромные расстояния и колонизировать планеты, тогда не нужно множить свои копии. Колонии рассылают собственные экспедиции, заполняя стог сена!

Но мы не видим сказочных Других. Никаких громадных инженерных проектов, которые мы когда-нибудь сможем осуществить, если станем истинно смелой и успешной цивилизацией. Космические корабли на антиматерии, гигантские гелиоколлекторы, сферы Дайсона, сообщества Кардашева, связывающие многочисленные солнечные системы, – все это можно обнаружить…

Профну пришлось остановиться, чтобы вдохнуть.

– Но мало того! Мы нашли бы признаки на самой Земле, если бы гости смыли за собой в туалете или бросили бутылку коки в палеозойское море. Да наши геологи и палеобиологи засекли бы чуждые, внеземные бактерии в тот же миг, как они появились бы. Разве не так?

Нет, с логикой старины СЕТИ что-то было неладно. Но вот появился этот чудесный галактический артефакт. Только сейчас…

Он воздел палец, и одна из его активированных косичек мгновенно поднялась.

– Теперь кажется, что жизнь вполне обычное явление, и…

…разумная жизнь, способная создавать технологии, вовсе не редкость – и…

…возможны некоторые формы межзвездных путешествий – и…

…мирное сообщество уже существует…

Лейси жестом остановила профессора, который уже поднял четыре пальца и четыре дреда. Глянув в окно, она увидела, что яхта, которая перенесла их из Чарльстона в Вашингтон, идет по Потомаку. Вскоре они минуют порт цеппелинов и мемориал Дня ужаса и причалят у Морской исследовательской лаборатории. Она не возражала против такого способа путешествовать: на судне она поддерживала постоянную связь со спасателями, которые искали ее сына, – но пришла пора более энергичных действий.

– Хорошо. Предположим, существует галактическая федерация, в которую нас приглашают вступить. Разве это не противоречит всему, что вы описали? Особенно пустому космосу, который мы до сих пор наблюдали?

– Похоже на то, мадам. – Профну кивнул, отчего кольцо в его серьге и одна из косичек столкнулись. – Значит, у нас противоречие в контекстуальном пространстве? Между былой гнетущей видимостью пустого космоса и нынешним представлением о космосе, полном цивилизаций?

Неудержимая страсть собеседника к рассуждениям не мешала Лейси. Яркий, источающий приятные ароматы Профну превращал свою интеллектуальную лихорадку в нечто беззастенчиво мужское. Откровенно говоря, его попытки флиртовать, приправленные научным жаргоном, заполняли пустоту, которую в жизни Лейси когда-то занимал секс.

– Очевидно, они используют такие капсулы вместо радио! Я полагаю, такие звездные послания дешевы, легки и доходят относительно быстро. – Он рассмеялся, хотя Лейси не понимала, что он сказал смешного. – Они также позволяют чужакам путешествовать в виде суррогатов – полностью оцифрованных личностей. Это может доказать мое предположение о сети связующих отверстий.

«Или они избегают радио, зная нечто такое, чего не знаем мы, – подумала Лейси. – Возможно, они считают, что нера-зумно привлекать внимание Вселенной к своему дому. Из-за того, что такое внимание почему-то опасно».

Эта мысль заставила Лейси вздрогнуть: последние сто лет Земля совсем не молчала.

– Но, мадам, подумайте только, какие препятствия должен был преодолеть этот кристалл – Артефакт, пока не оказался поблизости от астронавта, который поймал его своей болой для сбора мусора. Без каких-либо видимых средств маневрирования! Случайность? Или там, в космосе, есть и другие?

Лейси кивнула. Это может объяснить, почему Великий Китай, Индия, США, Земной Союз и Азиатский Союз объявили о новых космических программах. Нужно поручить нескольким агентам – реальным и виртуальным – выяснить, что это за программы.

Что-то в словах о «других возможных артефактах» разбудило ее воображение.

Почему он только один? А если…

Но мысль ускользнула: разнесся усиленный динамиками голос капитана. Пришла пора остановиться для проверки на кордоне безопасности Морской исследовательской лаборатории. Конечно, капитан Коль-Феннель уже сделал все, что нужно. Остановка будет недолгой. Лейси пожала плечами.

– Вы говорили о противоречиях, профессор. Как объяснить, что мы до сих пор не видели ни следа разума во Вселенной, которая, как выясняется, полна разумной жизни?

– Да… удивительно. – Он поджал полные выразительные губы. – Отчасти головоломку можно решить использованием других средств связи помимо радио. Другое объяснение может быть представлено «гипотезой зоопарка».

Эту гипотезу Лейси хорошо знала.

– Якобы молодые расы вроде нашей держат в карантине. Сознательно оставляют в неведении.

– Да, мадам. Было предложено множество объяснений, почему старшие расы могут пойти на такую ужасную меру. Одно из них старое, но правдоподобное – страх перед «человеческой агрессивностью». Или «директива невмешательства», согласно которой молодые расы оставляют в одиночестве, чтобы у них было больше шансов выжить, хотя это лишает их ответов на многие вопросы.

Или чужаки молчат, одновременно прочесывая наши коммуникационные сети, черпая у нашей культуры – искусства, музыки и оригинальных идей, – ничего не давая взамен. Я называю это гипотезой воровства. И мысль о том, что они могут оказаться такими бесчестными, меня искренне огорчает! О чем я собираюсь спросить у этих существ в первую очередь? Каковы их законы об интеллектуальной собственности? Межзвездный мир и дружба – все это прекрасно… но я хочу получать свои гонорары!

Лейси вежливо усмехнулась, поскольку он, по-видимому, этого ожидал. Глаза Профну блестели, он жестикулировал, мысленно делая заметки для своего шоу.

Сама она размышляла…

Не лучше было бы ничего из этого не предавать огласке?

Профессор считает, что участие в некоей галактической федерации предполагает расширение прав и привилегий. Но что, если чужаки назначат за вступление цену? Изменение нашей социальной структуры или управления? Или верований? Могут ли они потребовать что-нибудь ощутимое в обмен на знания и торговлю? Например, какие-нибудь крайне редкие вещества?

Однажды Лейси видела в юмористическом журнале циничное объяснение, почему правительство США тормозит развитие медицины и скрывает правду о гостях из космоса – потому что чиновники продают кораблям чужаков топливо для их «раковых двигателей».

Но нет. НЛО – это все глубокомысленная болтовня.

Скорее им нужна дешевая рабочая сила с Земли, привлечение наших масс к труду. Что, если их граждане и роботы слишком избалованы, чтобы работать? Программы могут странствовать между звездами, так не станет ли Земля предприятием по разработке программ с потогонной системой? Или межгалактическим колл-центром?

Лейси поняла:

Если бы этот контакт произошел за закрытыми дверьми – наша элита разговаривала бы с их, – тогда у нас была бы возможность выбора. Возможность сказать: «Нет, спасибо. Не договорились. Не сейчас.

Пока нет.

И может, никогда».

Лейси откровенно шокировало то, в каком русле текли ее мысли. Куда девался фанатик, чья взрослая жизнь вся прошла в поисках именно этого – Первого Контакта? Когда пришло время действий, она оказалась консервативной и инертной, как все прочие.

Откуда у меня странное ощущение, что нас ждет какая-то ловушка?

Она по-прежнему была настроена мрачно, когда профессор Нузон помог ей спуститься по трапу яхты туда, где несколько молодых мужчин и женщин в крахмальных мундирах ожидали ее, чтобы приветствовать. День был ясный. За портом цеппелинов, где вокруг гигантских воздушных фрейтеров суетились летающие краны, Лейси видела очертания восстановленного Вашингтонского Монумента и башни Нового Смитсонианского замка. Но даже это не улучшило ее настроение.

Пока слуги переносили ее багаж и научное оборудование Профну, Лейси по очереди поздоровалась за руку со всеми встречающими. Она пыталась подавить горькое – и иррациональное – чувство гнева, вызванного тем, что моряки вынуждены оставаться здесь, когда могли бы участвовать в поисках ее сына. Конечно, только усталость могла вызвать столь нелепое негодование.

Ничего не могу с собой поделать. При всей этой суматохе из-за камней из космоса, при всех научных загадках и философских проблемах я все-таки прежде всего мать.

– Скоро начнется прием в честь наших досточтимых советников, мадам, – сказал Лейси прикрепленный к ней подтянутый энсин, немного похожий на Хакера. – Я вначале провожу вас в вашу гостевую каюту, чтобы вы могли освежиться…

Молодой человек внезапно ахнул, и лицо его стало оранжевым: он что-то увидел за плечом Лейси. Остальные тоже закрывали глаза руками.

– Какого дьявола? – выбранился профессор Нузон.

Лейси обернулась, желая понять, откуда такое яркое свечение, когда свет догнал звук – низкий рокочущий гул, а с ним волна вытесненного воздуха. В ее сознании сразу возникли мысли о Дне ужаса – и в сознании всех остальных тоже.

«Но тогда почему я все еще на ногах?» – подумала она и, обернувшись, увидела круглый сгусток пламени в небе за Пентагоном, чуть выше по реке – возможно, в Виргинии. Закатное солнце мешало смотреть, но огненный шар быстро поблек, и Лейси с облегчением поняла: это что-то не такое страшное, как ядерный взрыв. Пусть маленький.

Но эту утешительную мысль прогнал новый взрыв. Потом еще один. И Лейси осознала, что, когда доходит до взрывчатки, размер – это далеко не все.

ОТРЕЧЕНЦЫ

Что можно сказать о понятии «неизбежный прогресс»?

Несколько десятилетий назад Чарлз Стросс писал: «Даже если вы считаете, что наступает эра Удивительного Единства, это не должно отражаться на вашем поведении или на вашей способности решать текущие проблемы».

«Приманки для тупиц – космическая колонизация и прочее – скорее всего не оставят равнодушными 99,999 процента человечества, разве что нам страшно не повезет, – писал Стросс. – Если это произойдет и заинтересует нас, все наши планы вылетят в окно. Если же не произойдет, просто сидеть, ожидая, когда ир спасет нас от поднимающегося уровня моря / недостатка нефти / разумных, созданных биоинженерией термитов, – поистине Глупость.

Лучший подход к необычному – обратное применение пари Паскаля, то есть действия на основе предположения, что ничто не спасет нас от себя самих».

Из книги Тормейса Анубис-Фейджела «Откровенное движение»

28

Умная толпа

Вашингтон подобен старику, обрюзгшему и опустившемуся, но с претензиями. Большая его часть лежит за пределами окружной дороги, на пустыре, в сторону которого в День ужаса не дул ветер.

Но ветер не дул и от него.

Когда золотая молодежь бежала из невидимых облаков, окутавших Фэрфакс и Александрию, и дороги опустели, эти на короткое время обезлюдевшие города-призраки быстро вновь заполнились иммигрантами, стремящимися к свободе и готовыми смириться с небольшой радиацией в обмен на прекрасные квартиры с пятью спальнями (такую квартиру могут делить пять семей). Просторные гостиные начинали вторую жизнь, жизнь магазинов. Гаражи на четыре машины обернулись мастерскими, газоны становились огородами. Бассейны превратились в смрадные выгребные ямы – пока правительство не опомнилось настолько, чтобы начать наводить порядок.

Пролетая над всем этим, Тор со своего места в первом классе на борту «Духа Чула-Висты» видела признаки возрождения пригородов – например, плавательные бассейны. В большинстве этих почковидных углублений теперь блестела чистая жидкость – в основном вода (что подтверждал сканер в ее очках), привлекая толпы детей, которые плескались там в полуденную жару; темнокожие, они легко переносили солнце.

«А ведь считалось, что ядерные – «грязные» – бомбы автоматически делают местность непригодной для рождения детей», – подумала она. Пусть яппи бросают свои прекрасные виллы из-за небольшого количества стронциевой пыли. Жители Конго и Целебеса с удовольствием поменяют место работы.

Разве это не Америка? Назовем это решимостью – или упрямством, но после трех восстановлений статуя Свободы по-прежнему манит к себе.

Недавние иммигранты, заполонившие пустыри Вашингтона, не невежественны. Они могут читать предупреждающие надписи и данные медицинской статистики, вывешенные на всех фонарных столбах и на всех вир-уровнях. Ну и что? В Джакарте в дорожных авариях и от случайных пуль гибнет больше народа. И вообще, через несколько лет после Дня ужаса уровень радиации упал настолько, что достиг уровня Киева. А у Вашингтона гораздо больше привлекательных черт.

К тому же жителей пустырей гораздо меньше заботили мелочи вроде зон загрязнения. Это упростило строительство новых дорог в те невезучие города, которые накрыло радиоактивной пылью. Инновации вскоре превратили эти транспортные узлы в процветающие поселки. Какая ирония, что все это возникло в результате террора и саботажа. Особенно когда небо Северной Америки стали пересекать небесные поезда.

Летя на восток на борту «Духа Чула-Висты», Тор в свое широкое окно видела десятимильную разделительную полосу перед Западным руслом Коридора; навстречу по Коридору двигались колонны грузовых цеппелинов, громоздких, как киты, но в сотни раз больше. Сцепленные в одну линию и тяжело нагруженные, дирижабли летели в трехстах метрах над землей, покорно следуя за буксирами-локомотивами. Буксирные тросы казались невероятно тонкими: ведь они тащили через континент пятьдесят бегемотов. Но небесные поезда движутся не быстро, они приспособлены для громоздких грузов и побеждают все другие способы транспортировки грузов среднего размера.

И пассажиров. Тех, кто готов потратить немного времени в недорогой роскоши.

Тор перенесла внимание на длинную величественную тень «Духа», скользящую по пригородам, такую огромную, что цветы начинали закрываться и птицы засыпали, как будто наступила ночь. Не нуждающийся в двигателях небесный лайнер почти бесшумно плыл над холмами и долинами, не такой быстрый, как реактивный самолет, но полет на нем обходился гораздо дешевле, а с борта открывались прекрасные виды; ему не мешали ни слои углерода, ни бремя озона. Переключив очки на максимальное увеличение, Тор скользила взглядом по буксирному тросу «Духа», тянувшемуся вдоль восточного экспресса вслед за буксиром «Умберто Нобиле».

Что привлекло ее внимание в этом аппарате легче воздуха? Да, конечно, у большинства оболочка позволяет программировать им любой внешний вид. Пролетая над населенным пунктом, даже над возникшей ниоткуда деревней, конвой грузовых судов может переключаться с одной яркой рекламы на другую: с местной сувенирной лавчонки на заказ по почте товаров из Бразилии. Порой, когда заказов на рекламу нет, дирижабли могут превращаться в облака… или в летящих свиней. В конце концов, капризы – новейшая валюта. На вир-уровнях все это делают.

Но только с цеппелинами можно занять своими капризами все настоящее небо.

Тор покачала головой.

Нет. Дело не в этом. Даже серые и однообразные, их нельзя не заметить. Молчаливые, гигантские, абсолютно спокойные, цеппелины демонстрируют ту грацию, то изящество, которого люди не знают в своей лихорадочной, безумной жизни.

Она грызла покрытый активными элементами ноготь – думала об Уэсли, который на причале ждал ее прибытия, и пыталась представить себе его лицо, – когда ее отвлек голос наверху.

– Хотите еще что-нибудь, мадам, до прибытия в Федеральный округ?

Тор взглянула на слугу – почти квадратный доставочный ящик, – который цеплялся за собственный тонкий рельс, не мешая проходить пассажирам.

– Нет, спасибо, – машинально ответила Тор – привычка к вежливости, выработанная многими поколениями. Молодежь научилась не обращать внимания на автоматических слуг, обращаясь к ним, только когда что-то требуется. Тор находила это странным: ведь ир становились все умнее.

– Не знаете, когда мы прибудем?

– Конечно, мадам. Сейчас мы замедляем ход по причине усиления мер безопасности. Поэтому можно ожидать некоторой задержки при пересечении кольцевого пути. Но для тревоги нет оснований. Благодаря попутному ветру в Аппалачах мы идем с опережением графика.

– Хм. Повышенные меры безопасности?

– Из-за конференции по Артефакту, мадам.

Тор нахмурилась. Она надеялась, что Уэсли пройдет на причал без затруднений. У них отношения и так напряженные, без дополнительных раздражителей. Он обычно сердится и негодует, когда его просвечивают и прощупывают сотрудники службы безопасности – гражданские служащие, которые обязаны проверять любой багаж и выискивать какой-либо непорядок.

– А при чем тут конференция по Артефакту? – удивилась Тор. – Все это уже должны были учесть. Меры безопасности не должны сказываться на времени прибытия.

– Нет оснований для тревоги, – повторил слуга. – Мы получили приказ всего две минуты назад. Немного сбросить скорость.

Посмотрев наверх, Тор заметила следствие уменьшения скорости – изменилась высота полета. Трос «Духа» чуть провис из-за того, что наземный локомотив сбавил ход.

«Высота 359 метров», – сообщил информант в углу левой линзы.

– Не хотите пересесть в связи с прибытием в национальную столицу? – продолжал слуга. – Когда станет виден Молл, об этом объявят, но вы можете занять хорошее место для обзора заранее. Дети и пассажиры, летящие впервые, конечно, пользуются преимуществом.

– Конечно.

Туристы уже устремились в главную обсервационную гостиную. Родители в ярких саронгах и широких патагонских брюках вели детей, у которых по последней моде были поддельные антенны и эрзац-чешуя – в подражание одному из чужаков, обнаруженных на борту Объекта Ливингстона… по какой-то причине именуемого еще Гаванским артефактом. Созывалась большая конференция, чтобы установить, подлинный это случай первого контакта или просто розыгрыш. Но поп-культура уже сделала свой выбор.

Артефакт – это круто.

– Говорите, сигнал тревоги пришел две минуты назад? – удивилась Тор. На периферии ее очков еще ничего не появилось. Но, возможно, она слишком избирательно настроила фильтр. Быстрыми нажатиями на зубные имплантаты она уменьшила избирательность.

И сразу на краях линз показались алые полосы, которые неприятно колыхались, предлагая различные ссылки.

Ого!

– Не тревога, мадам. Всего лишь предварительные предосторожности…

Но внимание Тор уже устремилось в другом направлении. С помощью нажатий на зубы и субвокальных команд она заставила очки просеивать во всех вир-слоях данные, связанные с ситуацией в сфере безопасности. Сенсоры следили за каждым поворотом ее зрачков, повинуясь выбору Тор и предвосхищая его; плясали и вспыхивали данные.

– Могу я убрать мусор и все ненужное? – поинтересовалось сервисное приложение, распахнувшее свое вместилище, как голодную пасть, готовую принять еду. Несколько мгновений программа напрасно ждала. Потом, заметив, что ее внимание поглощено другим, неслышно закрылась.

– Нет оснований для тревоги, – язвительно пробормотала Тор, сканируя каналы поступления данных. Кто-нибудь должен убрать это клише из репертуара ир во всех устройствах. Ни один человек старше тридцати лет не может не вздрогнуть, услышав эти слова. Из всех лживых утверждений, сопровождавших День ужаса, это худшее.

Некоторые любимые агенты Тор из Сетки уже докладывали.

Коппель – подытоживающая программа – проверял общественные, корпоративные и правительственные сообщения, сопоставляя их. В большинстве содержалось то же тревожное клише.

Гэллап – программа, исследующая общественное мнение, – просеивал мнения. Люди явно не верили официальным сообщениям. По шкале в тысячу единиц рейтинг сообщения «нет оснований для тревоги» оценивался в восемнадцать и продолжал падать. Тор почувствовала, как у нее свело живот.

Бернстайн занялся сплетнями и слухами. Как обычно, их оказалось слишком много, чтобы один человек – или даже целый штат – мог за ними уследить. Но на этот раз поток сообщений прорвал даже сложные фильтры Общества скептиков. У «Медиакор» дела обстояли не лучше: ее статус члена журналистского сообщества дал ей только номер в очереди в исследовательский отдел и обещание ответить «через несколько минут».

Несколько минут?

Это начинало походить на сознательную дезинформацию с целью потянуть время и затушевать любые истинные сведения. Гангстеры, террористы и прочие мерзавцы на собственном опыте узнали, что самые тщательно разработанные планы может погубить тупой исполнитель, отвлеченный какими-нибудь посторонними мыслями. Многие замыслы проваливали зауряднейшие приспешники, допустившие утечку в самый последний момент. Чтобы предотвратить это, руководители и главари с началом операции выпускают каскады эрзац-признаний – спам фальшивых сообщений, генерируемых искусственно и накрывающих весь спектр возможного саботажа или катастрофы.

Тор глядела на поток предупреждений и понимала, что по крайней мере одно из них истинное. Но какое?

Систему защиты Окружного шоссе прорвали смертники, зараженные эпидемической пульмонеллой и направлявшиеся в Капитолий…

Коалиция гуманистических культов приняла решение покончить с чушью о так называемом «артефакте чужаков» из космоса…

Президент США, стремясь восстановить свою власть, намерен национализировать гражданскую милицию округа Колумбия под предлогом…

В Каролине в этом месяце раскуплено огромное количество игрушечных самолетов, что предполагает готовящееся нападение роя, как в деле О’Хара…

Найден способ превращения цеппелинов в летающие бомбы…

Кое-кто из международных шишек, приглашенных в Вашингтон взглянуть на Объект Ливингстона, собирается…

Иногда нейронно-человеческая паранойя способна реагировать быстрее, чем цифровые симулякры. Старая добрая кора головного мозга Тор вычленила связь раньше, чем ир Бернстайн и Коломбо.

Цеппелины… летающие бомбы…

Невероятно… возможно, отвлекающий спам.

Но я на цеппелине.

Это было не просто осознание. Слова сложились в новость. Нажатиями на зубные имплантаты и субвокальными хмыканьями Тор начала пересылку этого сообщения. Не только по своим излюбленным каналам, не только своей стрингерской группе, но сотням гансов – гражданских активных новостных сетей. Ее краткое сообщение адресовалось всей Сетке, обращалось ко всем гансам, которых интересовали новости о цеппелинах.

«Передает Тор Повлов, репортер-исследователь из «Медиакор» – уровень доверия 752 – с борта пассажирского цепа «Дух Чула-Висты». Мы приближаемся к защитной зоне Окружного пути округа Колумбия. Это может привести меня туда, где я смогу рассмотреть один из самых распространенных слухов.

Требую слияния с «умной толпой». Поддерживайте меня!»

* * *

Дезинформация, проклятие с древнейшими корнями, усовершенствовалась с возникновением ультрасовременных возможностей лгать. Различные негодяи могут поместить спящие ир в миллионы местных центров; эти ир запрограммированы так, чтобы включаться в нужный момент и насыщать все сети «правдоподобными» – случайно генерированными – сочетаниями слов и интонацией, извлеченных из последних новостей, и каждый такой вариант способен вызвать тот или иной параноидальный страх…

Видоизмените это десять миллионов раз (в виртуальном пространстве проделать такое легко), и вы найдете способ повлиять на каждого.

Граждане могут отвечать, опровергая ложь истиной. Сложные программы сопоставят показания множества разных свидетелей и предложат вариант консенсусной реальности, отбросив недостоверное. Но на это требуется время. А в чрезвычайных ситуациях именно время – самый дорогой ресурс.

Открытое общественное признание действует быстрее. Надо привлечь к себе внимание. Сказать: «Слушайте, я здесь, я реален, я ответственный гражданин, я не ир, так что воспринимайте меня серьезно».

Конечно, для этого требуется мужество, особенно после Дня ужаса. Перед лицом опасности воскресает древнейший человеческий инстинкт: «Прячься! Не высовывайся!»

Тор пару секунд боролась с этим порывом, а потом начала передачу на всех уровнях. Отказавшись от личного шифра безопасности, она сообщила номер своего билета и подтвердила физическое присутствие на борту «Духа Чула-Висты», сопроводив это подлинной биометрией и десятками кадров, сделанных камерой из цеппелина.

– Я здесь, – говорила она любому гражданину, чья антенна ир настроится на нее. – Соберитесь и поддержите меня. Скажите, что мне делать.

Сзывать «умную толпу» рискованно. Людей уже могла одолеть рассеянность, отвлечь буря слухов. Число отвечающих может не составить критической массы – в таком случае вы обретете лишь множество критиков, непрошеных советчиков и громкоголосых крикунов, которые принесут больше вреда, чем пользы. Если у вас окажется масса ниже нуля, с каждым новым волонтером общий IQ толпы дилетантов не повышается, а падает. Прежде всего нужно привлечь центральную группу – сетевых всезнаек, конструктивных полоумных, любителей сопоставлять, вооруженных новейшими программами; они достаточно умны, чтобы играть роль префронтальной коры головного мозга… координируя действия «умной толпы», но не доминируя. Определяя фокус размышлений и не снижая креативности группового сознания.

«Мы узнали тебя, Тор Повлов», – послышался низкий голос из ресивера внутри уха. Прямая звуковая индукция обеспечивала передаче защиту от подслушивания, даже если кто-нибудь направил бы параболическую антенну прямо на Тор.

«Мы подключили Википедию. Можешь помочь нам проверить один из этих слухов. Возможно, это и есть информатор».

Единый голос толпы звучал сильно и властно. Сказался высокий уровень доверия к Тор. Счетчик у левого края очков показал число 230, и оно росло. Достаточно, чтобы поглотить отдельное эго.

– Вначале скажите, – ответила она субвокально. Сенсоры в воротнике воспринимали мельчайшие сокращения мышц горла, языка и глотки, делая ненужным настоящий звук. – Скажите, унюхал кто-нибудь что-то неожиданное или необычное на борту «Духа»? Я не вижу и не слышу ничего странного. Но кто-нибудь из вас может оказаться в лучшем положении и сумеет заглянуть в документы компании или бортовой журнал.

Пауза. Затем виноватый ответ:

«Ничего необычного на публичном уровне. Количество сообщений компании в последние десять минут выросло в шесть раз… но это справедливо и для всех остальных, от правительственных агентств до любительских сетей.

Что касается твоего цеппелина, мы, естественно, интересовались им, ведь он вскоре причалит в Вашингтоне, примерно в то же время, что и новая волна делегатов высочайшего уровня, прибывающих на конференцию по Артефакту».

Тор мрачно кивнула, и ее интерфейс тотчас передал толпе этот оттенок.

– А открытое считывание?

«Можно попробовать обратиться к предложениям «Свободы информации». Но на это потребуется несколько минут. Так что попытаемся одновременно пополнить этот источник действиями хакеров и подкупом. Как обычно. Попытаемся также раздобыть вид цепа с земли.

Предоставь это нам.

Тем временем ты кое-что можешь сделать на месте.

Будешь нашими руками и глазами, Тор?»

Она уже вскочила.

– Говорите, куда идти…

«Иди на корму, в общий туалет».

– …только заключим соглашение, ладно? – добавила она на ходу. – На все последующие интервью я получаю эксклюзив. На случай если окажется больше, чем…

«Рядом с туалетом для экипажа есть люк экстренной эвакуации, – перебил голос. – Настрой, пожалуйста, очки на прием всей толпы».

– Сделано, – ответила Тор, чувствуя себя глуповато из-за требования эксклюзивности, обращенного к толпе. Но ведь она все-таки профессионал. Вскоре «Медиакор» может потребовать ее статей. Там от нее ждут профессионального отношения даже к мелочам.

«Так гораздо лучше. Подойди к панели управления. К нам присоединился свободный от дежурства механик, который работал на этом цепе на прошлой неделе».

– Послушайте, может, лучше просто позвать кого-нибудь из экипажа? Сослаться на «Свободу информации» и законно открыть…

«Некогда. Мы уже подали заявление о создании в связи с чрезвычайной ситуацией особой группы гражданской милиции. По законам чрезвычайного положения ПДА».

ПДА… После Дня ужаса…

– Да, конечно. А если нам откажут, отвечать мне…

«Ты сама выбрала, Тор. Если участвуешь в игре, нажимай кнопки в следующем порядке…»

Перед Тор прямо поверх реальной панели появилось ее же виртуальное изображение.

– Нет оснований для тревоги, – сказала Тор.

«Что это значит?»

– Не важно.

Чувствуя себя так, словно ею управляли на расстоянии, Тор протянула руку и нажала кнопки в нужной последовательности.

Ничего не произошло.

«Плохо. Должно быть, с тех пор как наш цепспец работал на этом корабле, последовательность сменили».

Голос изменился, стал чуть менее отчужденным. Более индивидуальным. Указатель на ее вир-очках подсказал, что вмешался кто-то конкретный из толпы, с очень высокой степенью доверия.

«Но можно считать, что это не случайный набор. Скорее всего один из служебных кодов компании. Вот, попробуй это».

Уровень свечения почти не изменился: толпа полностью доверяла этому человеку. Тор принялась набирать новую последовательность.

– Удалось ли получить ордер от «Свободы информации»? – спросила она между делом. – Вы говорили, на это уйдет несколько минут. Может, лучше подождать…

Попытка потянуть время встретила единодушный отпор толпы, и тут панель с легким щелчком отошла и показалась узкая, как труба, лестница.

«Наверх».

В голосе толпы ни малейшего колебания. Пятьсот двенадцать граждан хотят, чтобы она это сделала. Уже пятьсот шестнадцать…

Тор сглотнула. И подчинилась.

* * *

Лестница подтвердила истину, скрытую от пассажиров, летящих в комфортабельном главном отсеке. За столетие, отделявшее первый гигантский цеппелин от этого, законы физики, в том числе тяготения, не изменились. Дизайнерам по-прежнему приходилось жертвовать всем ради легкости.

Сойдя с качающихся ступенек на грузовую палубу, Тор обнаружила не стены и перегородки, как ожидала, а целую паутину тросов. Ноги ее проваливались в пузырчатую сеть, которая как будто состояла исключительно из воздуха. Багаж, тщательно взвешенный в Нашвилле, в тюках, напоминающих гигантские яйца, был обвязан этой сетью. Не видно было никакого металла. Даже алюминиевых или титановых стоек.

– Просмотреть тюки? – спросила она, роясь в сумочке. – У меня с собой универсальный нюхач…

«Какой модели? – спросил голос в ухе и тут же изменился на более властный: толпа пришла к соглашению. Этот голос уверенно сказал: – Не важно. Все тюки просканированы перед погрузкой. Едва ли на борт что-то могли пронести контрабандой. Как только уровень тревоги повысится, багаж проверят члены экипажа.

Но появилось кое-что новое. Анализ слухов указывает на возможную опасность выше. Мы ставим на это».

– Выше? – Тор нахмурилась. – Но тут выше нет ничего, кроме…

Тор смолкла: в ее вир-очках появилась схема, указывающая в сторону кормы, на другую лестницу, веревочную.

А чтобы подчеркнуть это, появилась вир-стрела желтого цвета.

«Нам наконец удалось получить частичные данные об операционных параметрах «Духа». И да, тут есть кое-что странное.

На борту используют воду, чтобы создать подъемный газ, но делают это в необычных масштабах».

– Это опасно?

«Не должно быть.

Но если ты поторопишься, мы сможем узнать больше».

Тор вздохнула и осторожно шагнула по дырчатой поверхности. Никого из экипажа она еще не видела. Должно быть, экипаж проверял другие слухи – в приоритетном порядке, одобренном управляющими компанией. И вообще современный цеппелин почти полностью автоматизирован, ему не нужны ни пилоты, ни механики, ни лоцманы. Сто лет назад на борту «Гинденбурга» находилось сорок офицеров, стюардов и крепких матросов для управления аппаратом и доставки такого же количества пассажиров из Европы в США.

«Дух» вдвое длиннее, на нем впятеро больше пассажиров, а обслуживают их всего двенадцать человек.

Под ногами у Тор пассажиры устраивались, чтобы лучше разглядеть кратер Лэнгли или, может, Арлингтонское кладбище, и в то же время смотрели вперед, ожидая, когда покажется восстановленный Вашингтонский Монумент с его шпилем из лунного камня. А может, кто-то из них через свои сети уже узнал о тревоге? Собираются ли семьи у эвакуационных люков? Тор подумала: не пойти ли туда же?

Новая лестница оказалась необычной: отзывалась на ее шаги словно живая, потом начала сворачиваться… и понесла ее вверх мягким, но стремительным рывком. Умная эластичность, поняла Тор. Подходит для профессионалов. Но большинству такая дергающаяся лестница не по вкусу. Хорошая новость: при такой скорости достаточно сделать лишь несколько шагов, осторожно переступая со ступеньки на ступеньку и думая о том, что произойдет, когда она доберется до неприятного на вид «люка» вверху.

Тем временем голос в ее ухе зазвучал непривычно, чуть растягивая звуки. Должно быть, кто-то конкретный. Кто-то искренне ей сочувствует.

Идем со мной, выше высоты,

Отбросим всякую тяжесть.

Мы можем лететь, легче облаков,

Мысль, распростертая шире крыльев.

Уподобься киту, бегемоту,

Огромным, но невесомым существом

Беззвучно лети по небу,

Призывая поющих млекопитающих.

Тор понравилось. Хотелось подхватить мотив…

…да вот «люк» вдруг оказался прямо перед… вернее, над ней: она почти уткнулась в него лицом. Дрожащий зрачок из полиорганических мембран, похожий на дрожащую поверхность «Духа». Подойдя ближе и вдохнув исходящие из «зрачка» запахи, Тор почувствовала неуверенность.

«Успокойся».

Голос снова звучал деловито. Вероятно, это механик цеппелина.

«Тебе нужен пароль. Коснись выступа в середине, чтобы привлечь внимание, и скажи “корица”».

– Корица?

Очень необычно, но преграда отреагировала немедленно. С легким чмоканьем она разошлась, и пружинистая лестница возобновила свое запрограммированное путешествие, унося Тор наверх.

В старых цеппелинах вроде «Гинденбурга» висячую гондолу занимали преимущественно двигатели и экипаж, а платным пассажирам отводили две палубы в основании гигантского главного корпуса дирижабля. «Дух Чула-Висты» был устроен аналогично, только гондола предназначалась главным образом для обзора. Поднявшись по вибрирующей лестнице выше всех секций, отведенных людям и грузу, Тор оказалась в соборе из подъемных баллонов; каждый был размером с огромное помещение, и все их заполнял газ гораздо легче воздуха.

Сотни прозрачных, будто из пленки, баллонов, цилиндрических, высоких, со ствол секвойи, поднимались от дырчатого пола, на котором стояла Тор, к сводчатому потолку – вогнутой поверхности дирижабля. Тор могла двигаться между ними по узким дорожкам, ведущим направо и налево – к корме или к носу. Стрела в ее очках с пульсирующей настойчивостью указывала налево. Большинство «умной толпы» никогда в подобном месте не бывало. Подобные случайные группы чаще всего формирует любопытство – самое сильное из современных стремлений.

Тор пошла влево, поддавшись искушению, притрагиваясь к поверхности высоких камер – и эта полимерная поверхность дрожала, как гигантские пузыри, которые она в детстве вызывала на днях рождения волшебной палочкой. Они казались такими легкими, такими изящными…

«Половина камер содержат гелий, – объяснил голос, теперь с такими индивидуальными особенностями, что должен был принадлежать конкретному человеку – возможно, механику с цеппелина или фанатику дирижаблей. – Видишь камеры слегка зеленоватого оттенка? В них водород».

Тор мигнула.

– Водород? Разве это не опасно?

В ее очках появились изображения «Гинденбурга», или LZ-129, крупнейшего и самого злополучного из старинных цеппелинов, чья огненная гибель в Лейкхерсе, Нью-Джерси, в 1937 году знаменовала внезапный конец Первой эпохи цеппелинов. (Откликаясь на ее внимание, по низу линз поползли сведения.) Возникшее – каким образом, до сих пор не выяснено, – пламя менее чем за минуту охватило гигантский корабль от причального конца до гондолы. И по сей день журналисты завидуют репортерам, которые в тот день работали с примитивными камерами и засняли самую впечатляющую техногенную катастрофу.

Какая террористическая группа сегодня не захочет записать на свой счет такую катастрофу? Привлечь к себе такое внимание?

Как будто прочитав ее мысли, голос продолжил лекцию.

«Водород гораздо легче гелия и обладает большей подъемной силой. К тому же водород дешев и доступен в больших количествах. Использование водорода существенно продвинуло экономику эксплуатации цеппелинов. Хотя, конечно, нужны меры предосторожности…»

В конце длинного коридора Тор увидела несущую конструкцию, которая делала дирижабль, в отличие от подобного воздушному шару аэростата, управляемым. Балки из карбоновых труб сплетались с открытой решеткой из треугольников, растянутых и уходящих вперед и назад. Такие балки под прямым углом соединялись с другими распорками, опоясывавшими «Дух» в самом широком месте.

Отметив интерес Тор, очки стали поставлять ей различные схемы и данные. «Гинденбург», длиной восемьсот футов, был лишь на десять процентов короче «Титаника». «Дух Чула-Висты» вдвое длиннее. Однако его корпус и несущая конструкция весили вдвое меньше.

«Естественно, существуют предосторожности, – продолжал голос. – Возьмем форму газовых ячеек. Это вертикальные колонны. Всякое нарушение в водородной ячейке ускоряет пульсацию, которая разрывает верх колонны, выпуская содержимое колонн в воздух, подальше от пассажиров, груза и людей внизу. Все это тщательно проверено.

К тому же окружающие ячейки с гелием создают буфер, который оттесняет насыщенный кислородом воздух от контейнеров с водородом. В таких пассажирских кораблях, как этот, гелия вдвое больше, чем водорода».

– Водород можно заместить в пути, если понадобится, верно? Расщепив воду в баках?

«Или даже просто влагу воздуха с помощью солнечной энергии.

Данные действительно свидетельствуют о необычном объеме производства водорода, которым заполняют ячейки на борту «Духа». Вот почему мы попросили тебя прийти сюда. Возможна утечка. Один из сценариев предполагает, что водород может накапливаться здесь между ячейками».

Тор достала из сумочки универсальный нюхач – приставку к телефону – и принялась сканировать. Химические сенсоры теперь повсюду, они становятся все дешевле и чувствительнее, по мере того как спрос на них растет. Людям они нужны для уверенности, если ни для чего иного.

– Не вижу ничего особенного, – сказала Тор. Она не понимала, что должна чувствовать: облегчение или разочарование, – оттого что уровень водорода в проходе лишь чуть превышал норму.

«Это подтверждает то, что уже показали бортовые мониторы. Водород не накапливается в кабинах или проходах. Должно быть, уходит в небо…»

– Но даже если так… – начала Тор, представив себе пламя, вздымающееся к небу с верха гигантского корабля.

«…в объеме, который не грозит возгоранием. Водород очень быстро рассеивается, Тор, а день сегодня ветреный. Вообще водород не опасен и не токсичен, если не находится в замкнутом пространстве».

Шагая по губчатой дорожке, Тор продолжала сканировать. Но данные о содержании водорода ни разу не заставили ее задуматься, тем более встревожиться. Именно по этой причине «умная толпа» хотела, чтобы она сюда пришла – убедиться, что детекторы на борту не вывел из строя предусмотрительный саботажник. Теперь, когда ее собственные данные подтвердили данные компании, кое-кто уже начал терять интерес и отсоединяться. Случайное сообщество распадалось.

«Всякая утечка должна происходить в воздух, – продолжал по-прежнему властный голос коллективного разума. – Мы обратились к ученым-любителям и попросили нацелить на след «Духа» спектрометры. Они способны анализировать миллионные доли вещества, поэтому мы в состоянии определить уровень утечки, но математически невозможно, чтобы такое количество было опасно. На маршруте «Духа» влажность может повыситься на один-два процента. Но и только».

Тор дошла до конца прохода. Ее рука прижалась к внешней оболочке, квазиживой коже, покрывающей все: от газовых ячеек и тросов до пассажирских кают внизу. Здесь, наверху, эта оболочка была почти прозрачна и открывала захватывающие виды.

– Минуем окружную дорогу, – сказала она, слегка удивленная тем, что бдительная защитная система Вашингтона позволила «Духу» без задержек и проверки пройти множество сенсоров и лучей. Внизу и впереди она видела большой локомотив-буксир «Умберто Нобиле», который деловито тащил буксирный трос вдоль Глиб-роуд. Слева оставался Форт-Мейерс. Тень цеппелина бежала по обширному саду надгробий – Арлингтонскому национальному кладбищу.

«Власть старается притупить наш слух, – произнес голос в ее ухе. – Профессиональные государственные защитники называют более вероятные угрозы… однако такие, которые считаются недостаточно значительными, чтобы бить тревогу. Катастрофы цеппелинов даже не упоминаются в Перечне Угроз».

Тор кликом включила зону внимания очков: шла передача списка материалов из «Медиакор», который сейчас – с опозданием – дошел до репортеров ее уровня. Через семь минут после возникновения волны слухов был достигнут консенсус. Поток спама не имел целью отвлечь внимание от нападения террористов, заключил коллективный мозг. Это и было нападение. К тому же не слишком успешное. Это краткое отвлечение вызвало спад национального производства на одну двадцатитрехтысячную долю. Величина ничтожная и не стоит риска расследования и наказания. Впрочем, неохакеры редко думают о последствиях.

Кстати о последствиях… некоторые последствия ее самовольной экспедиции уже начали наступать. Например, специалисты по собственности из «Медиакор», должно быть, отреагировали на тенденцию. Появилась пересмотренная повестка дня Тор на завтра – на первый день работы в Вашингтонском бюро. За ланчем – сразу после общего знакомства с темой – она должна посмотреть консультацию «Как проявить должную рассудительность в импровизированной полевой ситуации».

– Ну здорово! – сказала она, заметив заодно, что компания цеппелина оштрафовала ее на пятьсот долларов за незаконное проникновение в запретную зону.

«ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВАЙТЕСЬ ТАМ, ГДЕ ВЫ СЕЙЧАС, МИСС ПОВЛОВ, – появилась надпись поверх всех прочих в ее очках. – ВСКОРЕ К ВАМ ПОДОЙДЕТ СЛУЖИТЕЛЬ И ПРОВОДИТ НА ВАШЕ МЕСТО ПЕРЕД ПОСАДКОЙ».

– Еще лучше!

Впереди, за изгибом оболочки дирижабля, она увидела приземистую громаду Пентагона, по-прежнему щетинившегося ракетами, защитными колпаками и антеннами… все еще чрезвычайно защищенный анклав, хотя вот уже десять лет, как Министерство обороны переместилось в «неизвестное место» в Миннесоте.

Вскоре появление причальных башен и доков Национального скайдрома имени Рейгана-Клинтона ознаменует завершение ее перелета через континент. А также – несмотря на серию ее первоклассных репортажей, от Центра Аткинса до выступления Хэмиша Брукмана на конференции боготворцев, – конец надеждам на безупречное начало карьеры в «Биг тайм медиа».

Тор обратилась к коллективному разуму:

– Думаю, ни у кого нет новых идей?

Но группа уже начала распадаться. Число участников быстро сокращалось, словно крысы покидали гибнущий корабль. Или – точнее – обезьяны. Перешли к следующему блестящему предмету.

«Прости, Тор. Люди легко отвлекаются. Они отключаются, чтобы посмотреть открытие конференции по Артефакту. Ты, наверно, сможешь даже увидеть лимузины, идущие через Потомак к Морскому исследовательскому центру. Смотри: «Дух» поворачивает, готовясь причаливать».

Будь прокляты эти дилетанты! В прошлом Тор удачно использовала «умную толпу». Но этот случай может обернуться разочарованием. Никто из них не заплатит за нее штраф и не примет на себя неодобрение начальства в первый же день на новой работе.

«Однако кое-кто из нас по-прежнему встревожен, – продолжал голос. – В этом слухе есть что-то… Не могу точно сформулировать».

«Голос» звучал как отдельный, индивидуальный, и даже говорил от первого лица. Явный признак малого числа участников. Тем не менее поддержка придала Тор сил. Пока не явился служитель, чтобы отвести ее вниз, есть возможность в последнюю минуту проявить цепкость.

– Правильно ли я полагаю, что в нашем составе еще есть поклонники цеппелинов?

«Да вряд ли остались другие. Есть настоящие фанатики».

– Хорошо, тогда давайте привлечем опыт фанатиков. Думайте об утечке, которую мы недавно обнаружили. Мы предположили, что этот цеппелин производит значительное количество водорода, чтобы возместить утечку в воздух. Согласна, это совершенно безопасно. Кто-нибудь из любителей-ученых изучал воздух по маршруту следования «Духа»?

Пауза.

«Да, несколько сообщений. Опасной концентрации водорода над корпусом цеппелина и в его следе не обнаружено. Утечка так быстро рассеивается…»

– Прошу пояснить. Опасной концентрации нет? Может, они вообще не обнаружили утечку водорода в воздух?

На этот раз пауза длилась на несколько секунд дольше. Внезапно число участников группы перестало падать. В углу очков Тор увидела, что оно снова медленно возрастает.

«А вот это интересно, – прозвучал в ее ухе голос коллектива. – К нам присоединились несколько ученых-любителей. Они сообщают, что утечку вообще не заметили. Ноль лишнего водорода вдоль всего маршрута полета. Откуда ты знала?»

– Я не знала. Назовем это интуицией.

«Но с той скоростью, с которой «Дух» возмещал водород…»

– Должна быть какая-то утечка. Верно. – Она вслух закончила мысль. – Не в багажном отделении и не на пассажирских палубах. Это мы бы обнаружили. Но излишек водорода должен куда-то уходить.

Тор нахмурилась. За рощей высоких цилиндрических газовых ячеек она видела движущуюся тень. Кто-то приближался. Член экипажа или служитель шел к ней, чтобы мягко, но решительно и настойчиво отвести назад, на место. Фигура, видная сквозь почти прозрачные полимерные ячейки, становилась то розоватой – водород, то зеленоватой – гелий.

Тор моргнула. У нее вдруг пересохло во рту, и она утратила способность говорить вслух, только субвокально.

– Хорошо… тогда… попросите любителей-ученых снова просканировать маршрут цеппелина. Только на этот раз пусть ищут… гелий.

На внутренней поверхности ее очков вспыхнуло множество индикаторов. По всей стране были приведены в действие многочисленные любительские научные приборы, контролируемые компьютерами на задних дворах или в обсерваториях на крышах. Многие могли быстро нацелиться на любой участок неба – у этих любителей техническая база была лучше, чем могли себе представить специалисты прошлого поколения. Появились пунктирные линии. Каждая обозначала угол наблюдения того или иного любителя-астронома, метеоролога или эколога – и все эти люди нацелили свое оборудование на величественный силуэт «Духа Чула-Висты»…

…который вслед за своим буксиром прошел над Арлингтоном и Пентагоном и в последний раз повернул к пункту назначения – порту дирижаблей, который обслуживал Вашингтон.

«Да, Тор. Есть гелий.

Даже очень много.

Облако тянется за «Духом» по меньшей мере на сто километров. Этого никто раньше не заметил, поскольку гелий инертен и абсолютно безопасен. Поэтому приборы, следящие за состоянием среды, на него не настроены».

Голос звучал мрачно. И гораздо более безлико. При неожиданно стремительном росте уровня участия поступали все новые данные и оценки – в невероятном темпе.

«Твое подозрение кажется весьма обоснованным. Экстраполируя назад во времени уровень потери гелия, приходим к выводу, что сейчас «Дух Чула-Висты» потерял уже половину своего запаса…»

– …и в этих зеленых ячейках его заменил совсем другой газ, – закончила Тор мысль, кивая. – Я думаю, люди, мы нашли недостающий водород.

Чтобы подчеркнуть свою мысль, она протянула руку к ближайшей зеленой ячейке. К «безопасной» ячейке, которая должна была защитить жизнь и собственность пассажиров.

Теперь все приобрело смысл. Умные полимеры можно программировать – вплоть до придания проницаемости всем этим содержащим газ ячейкам, та же технология сделала дешевым опреснение морской воды и прекратила Водные войны. Но это технология и, следовательно, имеет множество приложений. Если вы умны, то сможете применить рассчитанную по времени инструкцию к двум соприкасающимся газовым ячейкам и одна ячейка начнет пропускать газ из другой. Создайте цепочку. Выпускайте гелий в атмосферу. Перемещайте водород в соседние гелиевые ячейки – нужно поддерживать давление так, чтобы никто ничего не заметил. Потом запустите автоматическую систему, которая расщепляет находящуюся на борту воду, чтобы возместить «недостающий» водород, заполняя главные ячейки. Позвольте компании предположить, что виновата слабая утечка в небо. Продолжайте.

Продолжайте до тех пор, пока в ячейках «Духа» не скопится столько водорода, что дирижабль превратится в летучую бомбу.

– Сейчас процесс, должно быть, почти завершился, – пробормотала Тор, глядя вперед на огромный порт цеппелинов, где уже виднелись десятки огромных дирижаблей, некоторые гораздо больше пассажирского лайнера; все они мягко покачивались у причалов. Туда-сюда мелькали летающие краны, перенося в корзинах гелиевых аэростатов контейнеры с океанских фрейтеров в соседних доках Потомака; грузы устанавливали на ожидающих цеппелинах для перемещения через континент. Обманчиво грациозный, зыбкий танец, который запускает двигатели торговли.

Пассажирский терминал, казавшийся карликовым в сравнении с этими гигантами, словно манил обещанием безопасности, но индикаторы показывали, что до него еще десять миль.

«Мы отправили требование, Тор, – заверил голос в ее голове. – По всем каналам. Во все агентства».

Взгляд в очки на расписание подтвердил, что коллективный разум прилагает максимум стараний. Тревога звучала во всех официальных агентствах безопасности – от Министерства обороны до «домашней безопасности». Отдельные участники связывались с друзьями и знакомыми, число участников флешмоба достигло пятизначного и продолжало расти. При таком уровне должны были подключиться профессионалы. В любую минуту.

– Слишком медленно, – сказала Тор, с упавшим сердцем глядя на растущие числа. С каждой секундой, которая нужна, чтобы включилась каста защищающих, растет вероятность того, что преступники поймут: дело швах. Их план раскрыт. И заспешат.

Кстати о преступниках, вслух задумалась Тор.

– Чего они надеются этим добиться?

«Мы думали об этом, Тор. Расчет времени показывает, что они намерены сорвать конференцию по Артефакту. В данную минуту делегаты конференции, прибывающие в Морской исследовательский центр, собираются на набережной на прием с коктейлями; через реку открывается прекрасный вид на порт цеппелинов.

Конечно, возможно, преступники планируют нечто большее, не только красочное шоу с гибелью трехсот пассажиров. Мы сейчас проверяем, не было ли вмешательства в работу буксира «Умберто». Возможно, по плану буксир должен до взрыва изменить маршрут и столкнуться с большим грузовым цеппелином. Такой взрыв потрясет Капитолий и на месяцы выведет порт из строя».

С «умной толпой» есть одна сложность. Те особенности, которые усиливают интеллект, делают его бесстрастным. Бесчувственным. Отдельных участников, безусловно, очень тревожит положение, в котором оказалась Тор. Она может даже получить от них послания, если бы у нее было время принимать соболезнования.

Но практическая помощь предпочтительнее. Тор оставалась настроенной на коллективный разум группы.

«Один (анонимный) участник (лазутчик) предлагает безумный план – использовать летающий кран, чтобы подхватить «Дух Чула-Висты», когда он будет проходить поблизости. Затем кран перебросит «Дух» через реку, чтобы тот взорвался прямо над Морским исследовательским центром! Теоретически таким образом можно сжечь…»

– Хватит! – оборвала Тор. Прошла всего минута с момента осознания опасности и начала волнений. И до сих пор никто не предложил ни одного практического решения.

– Не забывайте, я сейчас здесь. Надо что-то делать.

«Да, – ответил голос энергично и без обычных колебаний. – Есть все основания начать реальные действия. Особенно с твоим уровнем доверия. Мы можем действовать, используя твое пребывание на месте.

Далее предлагаются оперативные подходы».

ПЕРЕРЕЗАТЬ БУКСИРНЫЙ ТРОС.

(Рычаг срочного отцепления в гондоле. Доступ через четыре минуты. Риск: возможное вмешательство команды. Неэффективно как средство спасения цеппелина/пассажиров.)

УБЕДИТЬ КОМПАНИЮ СРОЧНО НАЧАТЬ ВЕНТИЛЯЦИЮ.

(Идут переговоры. Пока ответ: упрямый отказ…)

УБЕДИТЬ КОМАНДУ НА БОРТУ СРОЧНО НАЧАТЬ ВЕНТИЛЯЦИЮ.

(Попытка связаться вопреки вмешательству компании…)

УБЕДИТЬ КОМПАНИЮ НАЧАТЬ СРОЧНУЮ ЭВАКУАЦИЮ ПАССАЖИРОВ.

(Идут переговоры. Реакция та же: упрямый отказ…)

УСИЛИТЬ ШУМИХУ. СВЯЗАТЬСЯ С ПАССАЖИРАМИ. УБЕДИТЬ ИХ ЭВАКУИРОВАТЬСЯ.

(Риск: задержка, недоверие, паника, раны, жертвы, иски…)

Перечень предложений, казалось, тянулся бесконечно. Предложения размещались в соответствии с оценкой вероятности, с учетом срочности и возможного успеха. Индивиды и группы внутри «умной толпы» яростно спорили, высказывая различные мнения. Очки Тор пылали, грозя сгореть от перенапряжения.

– Да к черту! – выругалась Тор и сорвала очки.

Реальный мир – не фильтрованный, не просеянный. Несмотря на ничтожное количество слоев и доступных данных, он имеет одну особую черту.

«Здесь мне предстоит умереть, – подумала Тор. – Если я немедленно не предприму что-нибудь».

В этот миг появился человек из команды цеппелина. Он обогнул последнюю высоченную ячейку и стал отчетливо виден – не как тень, окутанная и отраженная множеством окрашенных полимерных мембран. Вблизи он оказался мужчиной невысокого роста, средних лет, явно испуганным тем, что сообщали ему его очки. Намерение арестовать или задержать Тор исчезло раньше, чем он сделал этот последний поворот. Она читала это в его лице так ясно, будто на мониторе, отображающем все его жизненные функции.

«УОРРЕН», – было написано на ярлычке с логотипом компании.

– Что… чем могу помочь? – хрипло спросил он.

Хотя наняли его за малый вес и умение общаться, парень явно был не из робких. К этому моменту он уже знал, что именно заполняет окружающие их ячейки. Не требовалось быть гением, чтобы понять – за оставшееся время компания не сможет им помочь.

– Сумку с инструментами!

Тор протянула руку.

Уоррен порылся в кармане своего пояса. Прошло несколько драгоценных секунд, прежде чем он развернул тонкую укладку для инструментов. Тор нашла среди них один полезный – виброрезак.

– Он настроен на вашу биометрию?

Уоррен кивнул. Пассажирам не разрешалось проносить на борт то, что могло стать оружием. Этот резак отзывался только на личное прикосновение Уоррена, и ничье больше. Нужны были не только отпечатки пальцев, но и желание – психологическое доказательство воли владельца.

– Тогда резать придется вам.

– Резать?..

Тор быстро объяснила:

– Мы должны проветрить корабль. Выпустить газ вверх. Что произойдет с ячейкой, если ее разорвать сверху по всей длине? Автоматически?

Неуверенный кивок. Тор видела, что Уоррен обратился за онлайн-советом – быть может, к компании, но, вероятнее, к той же «умной толпе», которую созвала она. Ее подмывало опять надеть очки – снова связаться с «толпой», но Тор не поддавалась. Сейчас непрошеные советчики только станут помехой.

– Может получиться… – сказал служитель дрожащим шепотом. – Но как только мы начнем, преступники поймут…

– Уже поняли! – Тор старалась не кричать. – У нас всего несколько мгновений, чтобы действовать.

Новый кивок. На этот раз чуть более уверенный, хотя Уоррен дрожал так сильно, что Тор пришлось помочь ему достать резак из футляра. Она взяла его за руку.

– Мы должны разрезать гелиевые ячейки, чтобы добраться до больших водородных ячеек, – сказал Уоррен, нажимая чувствительную к биометрии кнопку. Реагируя на его индивидуальное прикосновение, у края лезвия завибрировали акустические волны острее стали. Воздух заполнило мягкое гудение.

Тор с трудом сглотнула. Дрожание лезвия напоминало горячее пламя.

– Выберите ячейку.

Они не могли знать, какая из зеленоватых гелиевых ячеек сейчас заполнена водородом, не знали, что произойдет, если разрез поможет разным газам смешаться. Возможно, единственное, чего они достигнут, – весь газ взорвется. Но даже это имеет свои преимущества, если нарушит расчет времени, сделанный преступниками.

Сегодня все должны усвоить один урок: бессмысленно и дальше надеяться на безопасность, которую обеспечат безупречные действия профессиональных спасателей. Нельзя ждать помощи от полиции и армии, от чиновников и разведывательных служб. Какими бы умелыми профессионалами они ни были, сколько бы долларов налогоплательщиков ни шло на покупку самой совершенной аппаратуры, эти службы можно обойти, одолеть или перехитрить. Эти профессионалы – люди, а значит, допускают ошибки. И когда это происходит, общество может рассчитывать только на вторую линию обороны.

На нас.

Что означает – и Тор это знала – следующее: каждый гражданин в любое время должен быть готов отстаивать цивилизацию. Люди знают, что стало критическим отличием ситуации 11 сентября и Дней ужаса.

Иными словами, люди превратились в расходный возобновляемый материал.

– Вот, – выбрал Уоррен и направился к ближайшей зеленой ячейке.

Хотя Тор сняла очки, одна линия связи у нее оставалась. Голос «умной толпы» проникал ей непосредственно в ухо.

«Тор, – сказал коллективный разум. – Мы получаем доступ через очки Уоррена. Ты слышишь нас? Вдобавок к гелию и водороду есть третья возможность. Некоторые ячейки могут быть заполнены…»

Она дважды нажала на левый клык, отсекая отвлекающие факторы, чтобы сосредоточиться на своем универсальном нюхаче. Глубоко вдохнула, не отрывая взгляда от индикатора; Уоррен в это время скользящим движением провел резаком по оболочке.

Зеленоватая оболочка раскрылась, словно по шву. Края разошлись, невидимый газ – явно более холодный – ветром ударил по ним.

«ГЕЛИЙ», – появилась надпись на указателе. Тор облегченно вздохнула.

– Этот не ядовитый.

Уоррен кивнул.

– Но не кислород. Можно задохнуться. – Он отвернулся от холодного ветра и глубоко вдохнул нормальный воздух. Тем не менее следующие его слова прозвучали как-то пискляво и высоко. – Нужно пошевеливаться.

Он торопливо пробрался в отверстие и прошел к противоположной стенке ячейки, где та соприкасалась с одной из больших водородных камер.

Уоррен сделал быстрый разрез.

Взревела сирена автоматической сигнализации, сообщающей о сбое. (Или, может, компания после нескольких минут преступного пренебрежения выбрала именно эту минуту, чтобы признать неизбежное?) Послышался громкий властный голос, требующий, чтобы пассажиры – спокойно и осторожно – направились к спасательным станциям.

В то же мгновение гигантская водородная камера содрогнулась и дернулась, как гигантская кишка, охваченная спазмом. Вся розоватая труба – больше огромного реактивного самолета – сжалась от днища к возникшему на ее вершине отверстию, выпуская содержимое наружу, в небо.

Уоррена бросило поперек зеленоватой камеры. Тор умудрилась схватить его за воротник и вытащить в проход. «Воздух», который она втянула в легкие, нисколько не помогал дышать, и у нее перед глазами поплыли пятна. Человечку было еще хуже – он дико хрипел и всхлипывал.

Тор невесть как протащила его с десяток метров по проходу, едва увернувшись от опавших складок камеры, и наконец они добрались до места, где дышать стало легче. «Изменили ли мы что-нибудь?» – в смятении подумала Тор.

Она машинально надела очки и, погрузившись в водоворот информации, лишь через несколько мгновений смогла сосредоточиться.

На одной картинке виднелись языки пламени, вырывавшиеся из дыры в крыше величественного небесного корабля. На другой нос корабля резко наклонился: это буксир увеличил скорость, отчаянно пытаясь подтащить бегемота к земле. «Дух» артачился, как норовистый жеребец, упирался и цеплялся за высоту.

Тор на мгновение дрогнула. «Боже, что мы наделали!»

Неожиданно ей в голову пришла мысль. Они с Уорреном действовали исключительно на основе информации, пришедшей к ним извне. От коллективного разума страстных любителей цеппелинов и ученых-дилетантов, которые утверждали, что излишек водорода должен куда-то деваться и что он находится в бывших гелиевых камерах.

Но именно эта гелиевая камера – та, которую разрезал Уоррен, – была в порядке.

И сейчас, посреди всего этого смятения, Тор вдруг удивилась: а как же «умная толпа»? Не может ли толпа быть прикрытием для преступников, которые использовали ее, Тор, чтобы она выполнила грязную работу? Уж не снабдили ли ее ложной информацией, чтобы получить нужный результат?

На несколько секунд она усомнилась, но сомнение тут же исчезло. «Умная толпа» открыта и доступна. Будь с ней что-то не то, к настоящему времени сформировалась бы другая толпа, крича во весь голос и разоблачая ложь. И вообще, если в работу гелиевых камер никто не вмешивался, они с Уорреном могли лишь временно лишить «Дух» возможности двигаться и он бы тяжело, но безопасно опустился на свой буксир.

Да, новостной повод. Но не слишком важный. И это придало ей решимости.

Тор рывком поставила служителя на ноги и погнала по узкой дорожке к корме; дорожка теперь кренилась в противоположную сторону.

– Идем! – крикнула она Уоррену голосом, все еще писклявым от гелия. – Нужно сделать кое-что еще!

Уоррен мужественно пошел, но тропа постепенно становилась круче, и Тор приходилось его поддерживать. Когда Уоррен приготовился разрезать оболочку другой зеленоватой камеры, Тор поддерживала его за локоть.

Прежде чем он начал, Тор благодаря своим всезнающим очкам вдруг увидела, что в широкой верхней части цеппелина появились еще три отверстия, выплевывающие облака газа, прозрачного, но обладающего большой отражательной способностью и напоминающего рябь в пространстве.

Неужели цеп-компания проснулась? Или сделали свой ход преступники? А может, первый взрыв вызвал цепную реакцию среди выпускных клапанов по всему кораблю?

Словно обдумывая ту же проблему, голос в ее челюсти вещал:

«Выпущено слишком мало газа, чтобы спасти «Дух» от худшей катастрофы.

Все зависит от ужасной возможности, до которой додумался один из нас. Что, если – вместо водорода – некоторые гелийные камеры заполнены КИСЛОРОДОМ? Поэкспериментировав с аналогичным проницаемым полимером, мы установили, что процесс восполнения горючего могли перевести на такой путь. Но, если так, сочетание сжатых…»

Кислород?

Тор закричала: «Подождите!» Уоррен резанул, в стене зеленой камеры появилась длинная щель, и в них неожиданно ударила волна выпущенного газа.

Этот газ был не таким холодным, как гелий. А пахло невероятно. Легкий вдох, и Тор внезапно захлестнула подозрительная волна радости.

«Ого!» – подумала она.

В этот момент очки обеспечили ей вид с высоты птичьего полета: она увидела, как облако выпущенного водорода соприкоснулось с гаснущими угольями наверху изуродованного «Духа Чула-Висты».

В быстрой последовательности все пузыри газа превратились в маленькие солнца. Страшные удары сотрясли дирижабль от носа до кормы, сбив Тор и Уоррена с ног.

Это оно и есть? Ее особенный, личный Конец Света? Самая ясная мысль Тор была полна профессиональной ревности. Кто-то внизу снимет историческую запоминающуюся картину. Может, равную гибели «Гинденбурга»!

Это был критический момент. Их планы раскрыты, и теперь преступники должны действовать. В любую секунду может начаться цепь взрывов внутри огромного брюха дирижабля.

Если сильные толчки обратили Тор к фатализму, то, казалось, живительный кислород произвел на Уоррена противоположное действие: он вскочил, пролез в прорезь, сделанную им же самим, и бросился к другой стороне зеленой ячейки, готовясь напасть на гигантский водородный отсек за ней и не обращая внимания на «умную толпу», которая кричала «Стой!»

Тор попыталась вплести в этот крик собственную мольбу, но обнаружила, что голос ей изменил.

«Ничего себе репортер», – подумала она, находя ироническое утешение в том, что ее очки снова передают происходящее толпе.

Живой образ героя в невероятно отчаянном положении.

Уоррен выглядел так, словно у него кружилась голова – от высокого содержания кислорода и от адреналина, – но не настолько, чтобы он не понял, что это значит. Со смесью страха и волнения он провел резаком по полимерной мембране – тонкой преграде, разделявшей два газа, стремящихся соединиться.

Чувственное восприятие возвращалось рваными отрезками.

Сначала сон, поток образов. Кошмарные видения гонялись друг за другом, их самих по местности из горящего стекла преследовало что-то опасное. По крайней мере так ее мозг истолковал смену состояний. Сожаление. Физическая боль. Неудача. Снова боль. Стыд. И опять боль.

Когда туман начал рассеиваться, сознание вернулось, и стало еще хуже. Все сделалось черным, лишь изредка сверкали алые вспышки. Эти вспышки рождались непосредственно из боли: так реагировали истерзанные нервы.

Слух тоже казался бесполезным. Подлинных звуков не было, все их вытеснил низкий настойчивый постоянный гул, от которого невозможно уйти.

И только один-единственный канал связи с внешним миром продолжал функционировать.

Голос. Тот самый, что бросал вызов ее снам, вспомнила она. Он надоедал, приставал, она не могла ему ответить, но он не исчезал. А теперь она хотя бы понимала слова.

«Тор? Ты пришла в себя? Мы не получаем сигналов от твоих очков. Но твой зубной имплантат продолжает посылать несущую частоту. Можешь ответить?»

После паузы сообщение повторилось.

И снова.

Значит, оно передается автоматически. Должно быть, Тор много времени провела без сознания.

«Тор? Ты пришла в себя? Мы не получаем сигналов от твоих очков. Но твой зубной имплантат продолжает посылать несущую частоту. Можешь ответить?»

Ее снедало почти непреодолимое искушение ничего не делать. Любой приказ, какой она посылала мышцам, заставляя их двигаться, усиливал ужасную жгучую боль. Казалось, единственный урок, который ей сейчас дают, – урок пассивности. Просто лежи, иначе усугубишь страдание. Лежи и жди. Может, умрешь.

К тому же Тор не была уверена, что ей по-прежнему нравится коллективный разум.

«Тор? Ты пришла в себя? Мы не получаем сигналов от твоих очков. Но твой зубной имплантат продолжает посылать несущую частоту. Можешь ответить?»

С другой стороны, у пассивности как будто бы имелся большой недостаток. Она давала боли союзника.

Скуку. Еще один способ пытать Тор. Особенно Тор.

К дьяволу все это!

Ценой огромного усилия она умудрилась шевельнуть челюстью – ей удалось на миг свести два левых клыка, потом сделать это еще дважды. Запись продолжалась несколько мгновений – достаточно долго, чтобы Тор испугалась осечки: ведь она отрезана от всего мира, изолирована и лежит в темноте.

Члены группы, должно быть, разошлись по своим делам. Работа, семьи, новости. Однако секунд через двадцать голос вернулся, живой и энергичный.

«Тор! Мы так рады, что ты пришла в себя!»

Тупая боль мешала, и Тор обнаружила, что ей трудно сосредоточиться. Но она сумела обвести одним клыком вокруг другого. Универсальный символический код – соответствие «вопросительному знаку».

<?>

Послание было принято.

«Тор, тебя обнаружили внутри трубы жизнеобеспечения. Спасатели нашли тебя среди обломков примерно двадцать минут назад, но, чтобы извлечь тебя, нужно время. Ты будешь на борту медивертолета через три-четыре минуты. Мы сообщаем врачам, что ты в сознании. Когда попадешь в больницу, тебе, вероятно, введут коммуникационный шунт».

Три быстрых удара.

<НЕТ>

Голос теперь звучал так, словно говорил посетитель у постели больного.

«Тор, будь паинькой, пусть профессионалы делают свою работу. За дело берутся специально обученные спасатели, и нам, любителям, следует отступить, верно?

Тебе обеспечат первоклассное медицинское обслуживание. Ведь ты героиня! Расстроила планы террористов и спасла несколько сотен пассажиров. Ты бы слышала, что говорят медики сотням собравшихся на поле корреспондентам. Даже твое повышение записали задним числом – раньше на несколько дней.

Теперь все тобой интересуются», – без какой-либо двусмысленности закончил голос в ее внутреннем ухе. Но, конечно, отдельные участники «толпы» почувствовали, что чувствовала она.

Иронию – еще один яркий утешительный приз, который Пандора обнаружила на дне своего злополучного ящика.

Тор не могла засмеяться, поэтому ее верхний клык дважды скользнул по нижнему – туда и назад.

<!>

Голос, казалось, понял ее и согласился.

«Да.

Мы, короче, решили сообщить тебе новости. Стукни, если хочешь узнать подробности о своем состоянии. Кроме резюме внешних событий».

Тор дважды явственно прикоснулась к верхней поверхности своего нижнего клыка.

«Поняли. Дальше пойдет резюме.

Как выяснилось, предполагалось вызвать крупную катастрофу цеппелинов. Но это должно было только отвлечь внимание.

Столкнув «Дух» с фрейтером, террористы вызвали бы страшный взрыв, и тот не просто на несколько месяцев вывел бы из строя порт цеппелинов, но и создал смертоносный огненный шар, который отвлек бы внимание служб безопасности. Все взгляды и сенсоры развернулись бы в другую сторону. В прочих отношениях меры предосторожности были бы ослаблены.

Террористы планировали бросить в атаку на Морской исследовательский центр рой сверхлегких аппаратов. Как в деле О’Хара, но с несколькими опасными отличиями. У нас еще мало информации: некоторые подробности по-прежнему закрыты, – но на первый взгляд все ужасно.

Как выяснилось, стараниями нашей созданной на данный случай группы удалось на борту «Духа» преждевременно выпустить почти половину накопившегося газа и сделать это некоординированно. Опустело несколько крупных камер, появились дыры. Поэтому, когда враг привел в действие взрыватель, единого мощного взрыва не получилось. Лишь спорадические возгорания. Это уберегло каркас дирижабля и позволило буксиру опустить его почти до ста метров.

Тогда сработали экстренные выходы. Почти все пассажиры выбрались без ранений, Тор. И цеп-порт невредим».

Увидеть это мысленным взором – возможно, единственная способность видеть, какая у нее осталась, – было трудно. Тор привыкла к такому множеству способов передачи изображения, что только слов и фантазии казалось недостаточно. Нарисованный «Дух», словно в мультфильме, с охваченной пламенем верхней частью круто устремляется вниз, а отважный «Умберто Нобиле» отчаянно тащит воздушный корабль к относительной безопасности. Потом опускаются гибкие пластиковые трубы, предлагая благополучно соскользнуть семьям туристов и других граждан.

Реальное событие должно было стать незабываемым зрелищем.

В сознании Тор теснились вопросы.

Что с остальными пассажирами?

Какая часть ранена или погибла?

А что с людьми непосредственно внизу и на ближайшей автостраде?

И было ли, в конце концов, нападение на конференцию по Артефакту?

Множество вопросов. Но пока врачи не установят шунт, никакой возможности общения, кроме этих щелканий «да-нет». И еще знаков препинания. В нормальном состоянии, вооруженная вир-очками и зубными имплантатами, Тор могла бы живо выбрать нужные меню или виртуальные экраны. Теперь она не может ни видеть, ни субвокализировать.

Поэтому она просто рассуждала о проблемах. Информацию можно передавать в темпе устной речи. Передача – достаточно нажать на зуб.

Возможно, виноваты были обезболивающие, введенные санитарами, но Тор обнаружила, что мыслит все более отстраненно, как будто разглядывает ситуацию издали через зум. Абстрактное мышление позволило найти выход – возврат к более древнему способу общения.

Она трижды быстро нажала языком на левый клык. Потом, медленнее, на внешнюю поверхности зуба – тоже трижды. И наконец, три раза по внутренней стороне.

«В чем дело, Тор? Ты пытаешься что-то сказать?»

Она выдержала должный интервал, потом все повторила. Три просто нажатия, три медленных снаружи, три быстрых изнутри. Потребовалось несколько повторов, прежде чем Голос высказал догадку.

«Тор, несколько участников и ир предполагают, что ты пытаешься передавать при помощи старомодной азбуки Морзе.

Три точки, три тире, три точки. SOS.

Старый международный сигнал бедствия. Так, Тор?»

Она быстро подтвердила нажатием «да». Хвала небу за разносторонность коллективного разума. Если собрать достаточно большую группу, обязательно попадется любитель старины.

«Но мы уже знаем, что тебе больно. Спасатели нашли тебя. Мы ничего не добьемся, если будем просить о помощи… если только…»

Голос снова замолчал.

«Минутку.

Меньшинство предлагает теорию. Догадку-гипотезу.

Мало кто из современников знает азбуку Морзе. Но большинство нас о ней слышало. Особенно о том сообщении, которое ты послала. SOS. Три точки, три тире, три точки. Оно известно по старым кинофильмам.

Это ты стараешься до нас донести, Тор?

Хочешь, чтобы мы научили тебя азбуке Морзе?»

Хотя она не чувствовала внешнего мира, даже покачивания носилок, на которых ее выносили из-под обломков, Тор охватило облегчение.

«Да», – простучала она.

Определенно – да.

«Хорошо.

Слушай внимательно.

Начнем с буквы А».

Это помогло ей отвлечься от тревог; она сосредоточилась на обучении, не опираясь, как современные десяти– и двадцатилетние, на многочисленных технических помощников. Изу-чая тот простой код, который запоминали все смышленые дети прошлого, эпохи первых цеппелинов, телеграфа и радио, когда не заполненное машинами небо казалось открытым и сулило бесконечные возможности. Когда самой умной толпой была только марширующая строем армия. Когда журналисты записывали свои репортажи в блокноты, пользовались вспышками и интуицией. Когда главной заботой граждан было иметь вдоволь хлеба на столе. Когда профессиональная каста защищающих состояла из нескольких копов.

Всего тридцать лет назад, когда герои – и в жизни и в кино – были высокими, с квадратными подбородками.

Времена изменились. Сегодня судьба может похлопать по плечу любого, даже самого застенчивого и непритязательного. Тебя, меня. Соседского парнишку. Вдруг все начинает зависеть от одного. А этот один надеется на всех.

Тор сосредоточилась на уроке, лишь смутно ощущая дрожь вертолета, который нес ее (предположительно) туда, где современные чудотворцы от медицины постараются спасти – или создать заново – что смогут.

Профессионалы по-прежнему полезны, даже в Век дилетантов. Да будет благословенно их мастерство. Может быть – с помощью удачи и технологий, – они даже вернут Тор к жизни.

Однако сейчас у нее возникла одна первостепенная нужда. Понадобилось время, чтобы сформулировать вопрос, занявший в ее сознании главное место, поскольку ей потребовалась буква в самом конце алфавита. Но как только они дошли до нее, Тор простучала азбукой Морзе послание, состоявшее из одного слова:

УОРРЕН.

Она ждала ответа сограждан.

Даже если водородная камера сократилась с такой силой, что выбросила большую часть содержимого в небо, оставшегося было достаточно, чтобы в соединении с кислородом испепелить одного маленького человека. Одного добровольца. Героя, от которого не осталось ничего, чтобы похоронить, кроме частиц пепла, разлетевшихся до самой столицы государства.

«Счастливчик», – подумала она, испытывая легкую зависть к его быстрой гибели и неизбежной, ничем не замутненной славе.

Конечно, Тор понимала, что означает эта зависть. Она готова была вступить в неизбежную фазу жалости к себе. Необходимый этап.

Но ненадолго. Только до установки шунта.

А потом – назад к работе. Неподвижно лежа в поддерживающей жидкости и дыша через трубку? Настоящего журналиста это не остановит. Сетка богата историями, и у Тор есть ощущение – теперь ей нужно гораздо лучше знать соседей.

«Мы будем с тобой, – заверила ее «умная толпа». – Если не мы, то такие же, как мы.

Можешь рассчитывать на нас, Тор.

Рассчитывай на нас.

А мы все рассчитываем на тебя».

Часть пятая

Окончание, благостно ожидавшееся…

Действительно ли – как я мечтал – благодаря электричеству мир стал огромным нервом, за бесконечно малое мгновение передающим колебания на тысячи миль? Круглый шар превратился в огромную голову, в мозг, в инстинкт с интеллектом!

Натаниель Готорн, 1851

То, что мы предвидим, происходит редко, то, чего меньше всего ожидаем, обычно и случается.

Бенджамин Дизраэли, 1837

РАЗНОВИДНОСТИ

ребенок найден!/!

аути-мерфи просеял семнадцать сетей… охватил двести двенадцать тысяч и сорок один вир-уровень… некоторые обширны и детализованы, как поверхность реального рождения… в поисках не-образцов //-//-// нерукотворных пробелов куда нормлюди & аспри & ир & глаза должны смотреть – но где никого нет —/+

Агурне Арришака Бидарте не пользуется камерами, сетями или кредитными карточками —.– те кто ее защищает осторожны —.– не оставляют следов… тщательно их уничтожают… но что значит само их отсутствие? Можно ли его проследить?

трудно запрограммировать + + + все шпионские агентства располагают программами поиска корреляций… но отсутствие корреляций совсем другая материя / жидкость / твердое тело / плазма / вразма / эктоплазма!/!

ир не-смотрят не очень хорошо – но аути-мерфи делает это здорово /!/

такому мудрецу подходят не-образцы + + + он каждый день имеет дело с коббли + + +

и поэтому мы спрашиваем – теперь, когда мы их нашли – можем / должны ли мы помочь матери/ребенку??? эта часть трудная – > как пройти дальше неделания/некасания/недействования и создать стрелу эффективных действий??? не наше форте… даже не аспри или высокофункционалы

действовать +++ то ради чего существуют нормлюди —/– бедныемамы

у нас большой недостаток / наша неловкость / с реалмиром/причиной/следствием… только сейчас эта новая штука… чужая/иная/из космоса ШТУКА и есть новое… коббли всего мира не-смотрят на нее и не-кричат лихорадочно

нам нужен друг./.

у нас и раньше бывали друзья – да.?. опасные. – /– иногда они предают наше доверие —//– лучше этому другу быть хорошим…….

29

Непонимание

Когда вы наконец разговорили чужаков, остановить их бывает очень трудно.

Поздравляем! Как космическая цивилизация вы преодолели большие препятствия. Мало кто заходит так далеко. И теперь мы приглашаем вас присоединиться к нам.

Это было достаточно ясно. Это заявление опубликовано по всему миру на первых страницах газет.

Осталось менее заметным – хотя все равно вызвало безудержные комментарии и рассуждения – то, с каким трудом Джеральд и вся остальная команда трудились, чтобы внести хоть какую-то ясность касательно Артефакта. Соотношение полезной информации, исходящей от овоидного кристалла, и непонятного хаоса оставалось крайне низким.

«Словно пьешь из пожарной колонки», – думал Джеральд. Только этот шланг пускает струю куда попало.

Погруженный в волну точно известной длины, рассчитанной на максимальное использование энергии, объект, который Джеральд стащил с орбиты своим лассо, сейчас не переставая вибрировал, поражая зрителей. На его выпуклой поверхности с огромной скоростью непрерывно менялись изображения: от закрытого облаками горизонта какой-то планеты до загадочных городов, видных сквозь клубящийся туман. От пустынных развалин, засыпанных песком, до океанских видов, сверкающих всеми цветами радуги. От соленых полей, покрытых множеством однообразных кубических хижин без окон, до обширных ледяных пустынь, где во льду появлялись трещины и оттуда вырывались полчища паукообразных черных существ, которые принимались убирать непонятные серо-зеленые шары…

Подплывали фигуры чужаков, как и раньше, отталкивая друг друга. Они словно старались прижать руки, или лапы, или щупальца к поверхности яйцеобразной «бутылки с посланием», приближали к ней глаза, шары, линзы и другие органы чувств, чтобы поглазеть на группу контакта.

За Джеральдом, по другую сторону барьера из карантинного стекла, стояли члены международной комиссии, представляющие все государства, сословия и важнейшие интересы Земли. И конечно, все остальные – большая часть земного населения, которая прогуливала школу или работу или следила за всеми изменениями на экране, делая вид, что занята делом. Эффективность экономики падала, но, казалось, никому до этого нет дела.

«По одну сторону стадо, глядящее наружу, по другую суперстадо, глядящее внутрь, – думал Джеральд. – Положение неясное и двусмысленное, вызывающее у толпы наибольшее волнение». И действительно, у Джеральда иногда по-прежнему возникала пугающая иллюзия, будто это он и его товарищи заперты в тесном искусственном мире, а обитатели Артефакта смотрят на зоотеррариум через волшебные увеличительные стекла.

– Мы получаем все больше жалоб на качество передаваемого изображения, – сообщила генерал Акана Хидеоши. – Людям не нравится контрастная, поправленная и обработанная картинка, предлагаемая публике. Это неизбежно порождает теории заговора – будто мы показываем далеко не все, что видим.

Акана недовольно покачала головой.

– Ну, не знаю, что с этим делать, – ответила доктор Эмили Тан, специалист группы изучения интерфейса. – Наши политики просматривают протоколы и требуют, чтобы публике передавали четкую картинку. А что, если эта штука окажется «троянцем»? И с ее помощью чужаки запустят в наши информационные сети какой-нибудь вирус. Или запрограммируют тех, кто внимательно смотрит. Подобный код-паразит, заключенный внутри потока битов, вплетенный в него посредством стенографии, способен превратить благополучную картинку в возможный источник заражения. Компьютеры в этом здании находятся в карантине, и за ними внимательно наблюдают. То же самое с людьми, вступавшими в прямой зрительный контакт с чужаками. Но мы не можем позволить публике прямой доступ к непроверенным данным!

Эмили платили за подозрительность, хотя это порождало на той стороне параноидальные слухи, особенно среди откровенных фетишистов. «Не могу их упрекать», – подумал Джеральд.

Великий Договор разочаровал Джеральда – и миллиарды других людей, – когда оказалось, что он не удовлетворяет главному требованию четвертого, пятого и шестого сословий – полной прозрачности. Великий Договор означал конец тайнам. Мир, в котором политики, дзайбацу, гильдии, мафии и сверхбогатые торговцы должны были бы действовать в открытую, при ярком свете. Сохранив богатство, законную власть и преимущества, творцы политики лишились бы своей главной привилегии – возможности действовать тайно. Прежде всего всем пришлось бы открыто объявить, чем они владеют. Замечательная мысль, которая мгновенно воспламенила воображение всего мира…

…и от которой отказались, когда все высшие сословия объединились против нее. И что сейчас? Все знали, что Великий Договор – лишь сиюминутная мера, чтобы выиграть время и получить покой, пока обещанные чудеса техники не вернут оптимизм начала столетия. И чудеса появились! Но каждое приносило свой страх будущего, свои массовые требования отказаться от него. Все социальные модели, все дешевые версии, которые каждые два года все граждане могли загружать бесплатно, свидетельствовали, что Великий Договор распадется через пять лет. И никакие правда и открытость не возникнут.

Артефакт мог бы выбрать для своего появления другое время. Почти любое.

«Почему какой-нибудь астронавт раньше не выловил его? – думал Джеральд. – Например, в головокружительные дни «Аполлона»? Или в насыщенные первые годы этого столетия, когда все были спокойны, а ресурсов еще хватало, чтобы люди не вцеплялись в горло друг другу?

Даже те, кто ждет от встречи с межзвездной общиной только хорошего – ничего, кроме мудрости и благотворно влияющих технологий, – даже эти оптимисты знают, что и тогда не обойдется без раздоров и боли. А тем временем те, кто уже обладает властью, станут предлагать всевозможные объяснения. Причины считать, что любые перемены опасны».

– К тому же есть и другие заботы, связанные с безопасностью, – добавила Эмили. – Мы с Тигрицей предложили несколько возможных теорий той дезорганизации, того способа создавать хаос, источником которых нам представляются чужаки из Артефакта, так называемого эффекта толпы.

Ксенобиолог группы Геннадий Горосумов отвел взгляд от экрана, на котором работал со своими моделями – растущими подобиями всех разнообразных типов чужаков из Артефакта, которые показались до сих пор; он пытался понять их, делая вивисекцию архетипов, построенных на основе только внешних данных. Горосумов бросил на поднос груду отсоединенных частей тела. Созданные только из света, они быстро соединились в искусственную модель кентавроподобного чужака.

– Вот что интересно. Как объяснить то, что эти существа толкаются и отпихивают друг друга? У них как будто нет никакого представления о порядке или сотрудничестве – определенно нет понятия очереди или вежливости! Даже когда создается группа для связного общения с нами, она всегда временная. И хотя этот очаровательный хаос напоминает мне родину, не могу сказать, что он положительно характеризует галактическую цивилизацию, к которой нас приглашают присоединиться.

– И не позволяет нам задавать больше одного вопроса зараз.

– Возможно, это и есть их цель, – ответила Эмили.

Когда все посмотрели на нее, она кивком показала налево.

– Пусть объяснит Тигрица.

Джеральд и все остальные повернулись к столу для совещаний; в конце его трехмерный экран показывал лицо – лицо, в котором множество прекрасных женских черт сочеталось с пушистой кошачьей мордой, с мягкой полосатой шерстью и острыми зубами, сверкавшими, когда ир улыбалась. Эта улыбка заставляла вас радоваться, что искусственное существо на вашей стороне. По крайней мере ир была запрограммирована так, чтобы вам казалось – вы ей нравитесь.

«Не следует забывать, что эффект толпы может быть уловкой, – заметил виртуальный ир-дроид. – Способом заставить нас говорить, чтобы мы предоставили максимум информации о себе, а они в обмен дают ее очень мало».

Джеральд и раньше, в миллионах дискуссий, слышал эту теорию.

– Значит, они совсем не так стремятся сотрудничать, как кажется? Думаете, притворяются, чтобы помешать нам достигнуть согласия?

– Или, возможно, их вообще нет.

Это сказал Хайхун Мин, новый представитель Великого Китая, только сейчас присоединившийся к обсуждению. Заменивший друга Джеральда, бывшего астронавта Вэна Куангена, Хайхун Мин пока помалкивал. Но коль скоро он – представитель могущественнейшей державы Земли – заговорил, разумно было прислушаться.

– Что вы хотите этим сказать?

Хайхун Мин снял вир-очки, которые надел, чтобы постоянно находиться на связи со своим начальством в Пекине.

– Я хочу сказать, что хотя это болтливое разнообразие раздражает, разве оно при этом не дает нам мнимого успокоения? В конце концов, чего мы со страхом ждем от крупной галактической цивилизации? Как только будет установлено, что никто не думает вторгаться или убивать нас, какой окажется наша следующая тревога в перечне страхов?

Остальные члены комиссии несколько секунд обдумывали вопрос, потом Рамеш Триведи, представитель Индийского содружества, наконец произнес:

– Единство. Конформизм. Настойчивое требование, чтобы малые и слабые новички вроде нас придерживались строгих правил, оказавшись в самом низу установленной галактической иерархии. Требование подчинить наши традиции, законы и образ жизни гораздо более древним образцам. Вот что покажется нам почти таким же отвратительным и страшным, как прямое вторжение, – страх, который делает осязаемым наша собственная история контактов человеческих культур здесь, на Земле.

– Как когда европейцы заставляли азиатов есть за столами и сидеть на стульях? Пользоваться ножами и вилками? Мылом и электричеством? – язвительно спросила Эмили. Но Рамеш не поддался на насмешку профессора из Ванкувера. Он улыбнулся и покачал головой.

– Вы знаете, что были гораздо более серьезные требования. Эпизоды культурного господства, болезненные, жестокие, деморализующие или ограничивающие. И это между человеческими племенами! Даже осуществлявшийся с самыми благими намерениями процесс вступления независимых государств в ЗС и АС… ведь им приходилось менять многие свои законы и обычаи, чтобы вступить в конфедерацию, законы которой писали не они. Даже этот несложный процесс был унизительным. Насколько хуже будет положение новичков, вступающих в межзвездный союз миллионолетней давности? Вот о каком страхе говорит Хайхун Мин.

Посмотрев на китайского представителя, Джеральд подумал, что кое в чем Рамеш промахнулся. Тем не менее Хайхун Мин молчал, оставаясь загадочно-пассивным и позволяя Рамешу продолжить.

– Вот почему так много людей находят разногласия между гостями иных миров… ободряющими. Даже приятными. Это означает, что ни один индивид и ни одна группа не навязывают здесь свое жесткое единство. Мы сможем свободно выбирать одну из множества ролевых моделей, вступать в переговоры с партнерами и соперниками и сохранять все ценное из своего прошлого.

И да, меня этот факт тоже ободряет.

Но тут Рамеш нахмурился и помрачнел.

– Однако наш коллега из Народного министерства науки не находит это утешение столь убедительным, верно? А у Эмили еще больше подозрений! Поэтому позвольте мне высказать, где тут собака зарыта. Вы оба считаете, что эта восхитительная толчея, это отталкивание друг друга локтями всего лишь приманка? Притворство, призванное усыпить нашу бдительность?

Хайхун Мин кивнул.

– Я просто стараюсь предусмотреть все возможности, доктор Триведи. Все эти предполагаемые представители десятка разных внеземных рас, которых мы до сих пор видели, – все они могут оказаться подделками. Просто мультяшными куклами, которые исчезают, стоит к ним приглядеться внимательней. Предположим, это рассчитанный эффект. И все они созданы одним существом, с единственной целью. Не просто предотвратить ненужные вопросы, но и убедить нас, что мы имеем дело с живым, шумным, но мирным разнообразием? С тем самым, что может умиротворить и успокоить многих из нас?

«Многих из нас… но не всех», – подумал Джеральд. Он раскрыл рот, чтобы поделиться этим сообщением, но передумал. Чутье подсказывало ему, что эти чужаки действительно разные существа, отличающиеся друг от друга, скорее раздражительные, с собственными целями и задачами, что они соприкасаются друг с другом в своей компактной вселенной. «Но тогда… мои человеческие инстинкты и могут быть тем самым, что научится использовать сверхсложный чуждый ир, научится играть на них». Точно так, как опытный коллектив телесериала может привлечь миллионы зрителей, заставив их как под гипнозом поверить в искусственные характеры последней из мини-серий полного погружения. «По крайней мере мы достаточно продвинуты, чтобы рассматривать все эти возможности. Но что, если другие такие камни падали на Землю давно? Как они, должно быть, ошеломляли наших предков!»

Очки Джеральда следили за его взглядом и движениями зрачка, за сигналами лобных долей и субвокальными комментариями, которые он как бы посылал гортани. Все это – плюс текущее обсуждение – рождало поток подозрений и догадок о том, что могло его интересовать, все это постоянно ранжировалось, меняло приоритеты, и на периферию зрения попадало только наиболее вероятное… в то же время Джеральд мог свободно сосредоточиваться на реальных людях и событиях, с которыми имел дело непосредственно. При правильной организации ассоциативное внимание просто имитирует способ мышления творческих личностей – отрабатывает миллионы сопоставлений и связей, из которых лишь немногие достигают поверхности осознания. До сих пор Джеральду никогда не удавалось достичь лучшего интеллектуального усиления ир-программ. Пока не был снят вопрос о цене.

Теперь он все еще привыкал к своим сверхусиленным возможностям. В углу его очков загорелся желтый огонек – цвет высочайшего приоритета: поступало вир-сообщение от источника высшей степени надежности. От кого-то из Комитета советников – одного из примерно восьмидесяти экспертов, кому разрешалось следить за работой комиссии в реальном времени и высказывать советы и предположения.

Вначале Джеральд увидел сообщение, сведенное к одной фразе: «многие могут быть одним, и наоборот». Но через секунду свечение расширилось и, после того как вначале Акана, а потом Геннадий одобрительно кликнули, послышался голос.

Различие между «одним» и «многими» может быть неоднозначным. Лучшие модели человеческого мозга представляют его конгломератом интересов и субличностей, иногда конфликтующих, часто сливающихся, перекрывающих друг друга или перестраивающихся с огромной адаптивной способностью.

Норма понимается как умение обеспечить всем этим лабильным частям личности хорошее соотношение, без возникновения неподвижности и излишне жестких ограничений. Для человека это лучше всего достигается путем взаимодействия с другими умами – умами других людей, – помимо собственного. Без воздействия извне, со стороны внешних общностей и объективных событий, субъективное «я» может погрязнуть в солипсизме и бессвязных иллюзиях.

Мы по опыту знаем, что особенно пагубны одиночество и сенсорная депривация. Содержание в одиночной камере часто заканчивается для заключенного отчетливым раздвоением личности – расщеплением на два жестко очерченных характера, которые становятся все более внятными и устойчивыми, с собственным постоянным голосом. Не исключено, что так обеспечивается возможность с кем-то поговорить.

Теперь экстраполируйте эти положения. Представьте существо, которое бесчисленные века жило в одиночестве, словно на необитаемом острове. Даже эпохи. И все это оно вынесло без кого бы то ни было, с кем могло бы поговорить. Оно плавало в пространстве, и с ним не происходило никаких реальных событий, которые отмечали бы течение времени или помогали отличить истинное от иллюзорного.

Может ли быть, что вы или я, проведя столько времени в одиночестве, могли бы выдумать отдельные от нас личности, а потом и поверить в их существование? Характеры, которые зарождаются как воображаемые фрагменты, но с течением времени становятся не менее разнообразными и интересными, чем люди в реальном мире – или в сообществе миров? Взаимодействуют между собой способами, которые отражают неестественность и боль строжайшей изоляции?

Эмили ахнула.

– Я об этом не подумала. Но тогда… вы хотите сказать, что Артефакт создает эти образы не для того, чтобы одурачить нас? Возможно, он поступает так, потому что безумен!

Я не использую этот термин. На ум приходит другое слово. Более оптимистическое и менее осуждающее, оно также может объяснить эффект толпы – хаотическое столкновение разных личностей и образов.

Разнообразие типов инопланетян, которое мы видим, может отражать не злобные намерения, не безумие – желание некоей части одинокого сознания. Того, которое изначально было создано, чтобы стать посланием. Сознательно сконструированного, чтобы выдержать конфликт.

Джеральд видел, к чему они приближаются. И заговорил вслух, прежде чем советник успел сформулировать неизбежное.

– По-вашему, Артефакт спит. Это сон.

В таком случае можем ли мы – должны ли мы – его будить?

Тигрица расположила все различные теории в многомерной матрице, выполнила несколько оптимизационных моделирований и высказала предложение.

Давайте воспользуемся методом проб и ошибок.

Формула показалась Джеральду знакомой. Что-то шевельнулось в памяти – возможно, что-то из начального курса биологии. Но зачем напрягать нейроны? Под квазикошачьей мордой плыли определения, вспыхивали ассоциации. Ах да. Б.Ф. Скиннер и его знаменитые голуби. Он использовал поощрения и наказания, чтобы закрепить одни навыки и устранить другие. Всякий, кто когда-либо дрессировал собаку, знает эти приемы.

Мы должны прекратить поставлять информацию и никак не проверять возможности Артефакта, пока эти существа не решат утихомириться, не перестанут так яростно соперничать друг с другом и не начнут связно разговаривать с нами.

– Вынудить их организоваться и перестать вести себя как дети без присмотра, – одобрительно кивнула Акана. Ей, по-видимому, понравилась мысль научить чужих дисциплине.

– А как же остальные возможности? – спросила Эмили, указывая на матрицу вероятностей. – Одна теория предполагает, что эффект толпы – обман. Сходство с неуправляемой толпой может быть деланным, разыгранным, словно по ролям. Все это буйное разнообразие может быть порождением одного мозга. Сознания мерзкого, или безумного… или спящего?

«Ну что ж, – ответила женщина-кошка с трехмерного экрана. – Во всяком случае, этот план кажется лучшим. Он покажет, что мы настроены серьезно. Что пора прийти в себя и сосредоточиться. Прекратить притворство».

Джеральд вздрогнул. Все эксперты настаивают на том, что эрзац-личности вроде Тигрицы не обладают самосознанием или разумом – они лишь запрограммированы на создание такого впечатления. Но разве разница между этим не становится нелепой, даже глупой?

Рамеш покачал головой.

– Они… оно… Артефакт и так уже много о нас знает. Если мы попробуем составить заговор в этом отношении, это назовут блефом и решат, что мы долго не продержимся. Ведь на нас смотрят миллиарды людей, и все ожидают от этого контакта невообразимых прибылей. Требования публики – и наших хозяев-политиков – установят временные рамки подобного эксперимента. А этой штуке опыта и терпения не занимать.

И все же, – пожал он плечами, – похоже, это лучшая из наших идей.

Когда пришло время голосовать, Джеральд поднял руку за. Но одну мысль он придержал при себе…

…метод кнута и пряника может работать в обе стороны. Иногда тот, кто считает, что дрессирует… оказывается тем, кого дрессируют.

ПИОНЕРЫ

Ладушки, это опять я, Славек. Меня повысили из гида до руководителя рекламной службы. Да, я еще ребенок. И что? Если вам не нравится получать указания от четырнадцатилетнего ди-пи, идите к столу регистратора и попросите Дарью Садибекову записать вас в другую команду. Или расскажите доктору Бетсби о своих проблемах, если он согласится вас выслушать. А, да… его нет в городе!

Послушайте, мне все равно, что вы прямо сейчас прибыли из Внешней Слобовии, или что ваш гуру биорегулирования велит вам по двадцать часов в день медитировать, или что у вас все еще судороги Дня ужаса. Все работают. Таково правило, если вы хотите жить здесь, под Серебряным Куполом.

На самом деле некоторые рабочие отряды заняты очень забавными делами. Охотятся на фазанов и собирают одичавший виноград в одичавших пригородах или сносят брошенные дома и извлекают из развалин последние остатки металлов. Простукивают стены в поисках спрятанных сокровищ.

Простите, но сегодня мы этого не делаем.

Мы будем нырять в канализацию под одним из рекламационных участков под Детройтом. Мы – это жители Серебряного Купола, который дарован нам для жительства штатом Мичиган. При условии, что мы улучшим условия жизни в штате.

Да, верно. Канализационные работы. И что? Почему вы морщитесь? Здесь почти никто не живет, поэтому и отходов не много. И у нас есть микропорные маски. Так что вонять не будет. Не очень.

Одна из причин этого моего предварительного инструктажа – вы должны познакомиться с заданием и примитивной картой того, что там внизу. Наша задача – установить чипы-регистраторы через каждые полметра вдоль всех труб и магистралей, до которых мы сможем дотянуться, чтобы эта часть подземного мира могла присоединиться к Всемирной сети. Сейчас внизу очень темно! И без связи можно заблудиться. По-настоящему заблудиться! Так что помните, какая система у вашего приятеля.

Мы должны двигаться быстро, ведь сразу за нами пойдет другая команда, которая будет прикреплять полоски подачи данных к крыше канализационных ходов. Стартап-компания хочет конкурировать с поставщиками кабельных и телефонных линий. Полагает использовать канализационные трассы, чтобы провести линии связи в каждый туалет… я хочу сказать, в каждый дом… в Америке. (Захватывающая идея! Я уже вложил в нее средства.)

Наконец, каждому из вас выдадут бутылку и мешок. Мы покажем вам, как находить в канализации низкие места, где за последние пару столетий могли собраться лужи ртути. Слейте эти небольшие отложения в бутылки. Мешок – на случай если по дороге вы заметите кристаллы селитры. Или монеты. Там еще десятки сокровищ, которые нужно искать, и это еще одна причина внимательно отнестись к тому, что я говорю.

Цены на фосфор выросли, и вы сможете продать найденное, заработать на полет в цепе или на легкий душ, когда вернетесь в наш большой дом-купол.

30

Авеню внутри

Шунт причинял особую боль. Худшую с тех пор, как взрыв цеппелина превратил ее тело в жареную оболочку.

Даже само слово «шунт» стало по-своему болезненным, потому что обманывало. Как и другие журналисты нового поколения, Тор не любила слащаво-сентиментальной неточности корреспондентов прошлого, их склонности к сверхупрощениям и чересчур вольных метафор. Говоря точнее, шунт, который врачи и техники установили в ее мозгу, не был одной трубкой или проводом. Он состоял из десяти с лишним тысяч отдельных проводящих путей, которые выходили из крошечных дырочек, просверленных в ее черепе.

По этим проводам внутрь, продвигаясь очень осторожно, проникли крошечные следопыты-автоматы. Они минимизировали повреждения хрупких аксонов, дендритов и нейронных кластеров, где проходят потоки ионов кальция и движутся электрохимические потенциалы, внося свою лепту в образование обширной стоячей волны, представляющей сознание человека. По возможности обходя все это, миниатюрные машины прокладывают себе дорогу внутрь с помощью гигантских звездчатых клеток, используя их как коридоры с жировыми стенами, и каждый маленький ползун тянет за собой микроскопически тонкий провод, пока не достигает цели: какого-нибудь точно отмеченного центра связи, зрения или контроля моторики – всего того, что лежит впереди.

Тор оценила отсутствие болевых рецепторов в человеческом мозгу. Или то, что тихими голосами утверждали на этот счет врачи, которые исследовали остатки ее слухового аппарата – те его части, что не сгорели при взрыве цеппелина. Вообще-то ползание нанороботов не должно было вызывать никакой реакции в сознании, когда они проникали в заранее намеченные участки зрительного центра, мозжечка, левой височной доли и в массу других жизненно важных узлов, рассеянных по всему невообразимо сложному мозгу Тор. Они оставались незаметными, пока не начинали свою истинную работу – проверять и испытывать, наносить на карту старые соединения и создавать новые, которые – возможно – позволили бы ей снова видеть, и слышать, и даже по-своему говорить…

…а то и – да позволит наука – двигаться, ходить и…

Но, казалось, не стоит слишком прикипать к этой надежде. Тор предпочитала с интересом клинициста рассматривать, что творится у нее в голове. Армию вторгшихся машин воображение рисовало как пронзающие иглы – или напавших клещей, – которые неумолимо ползут внутрь, прокладывая дорогу через все преграды в святилище, которое когда-то было совершенно недоступно. Во всяком случае, недоступно настолько, насколько это возможно в современном мире.

А потом, попав в назначенное место, каждый маленький робот начинал тыкаться! Хватать и цеплять края избранных дендритов, иногда ничего не достигая, иногда вызывая мгновенную реакцию – искорку «света»… тик в большом пальце левой ноги… запах горящих сосновых шишек… неожиданное желание снова увидеть любимого в детстве ретривера Даффи.

Отзываясь на это потерей ориентации, даже тошнотой, Тор вскоре ощутила теплое противоположное течение – несомненно, это были лекарства, которым полагалось сохранить покой ее тела и внимание мозга: врачи начали формулировать свои требования, проверять ее сенсомоторные рефлексы.

Раздраженная их вмешательством, она на короткое время задумывалась о том, чтобы никак с ними не сотрудничать. Но эти порывы оказывались недолгими. Как будто мне позволят отказаться! Во всяком случае, чтобы сделать это – сказать им «прекратить», – Тор должна была научиться говорить: сообщать о своих желаниях, не только выстукивая на зубах азбуку Морзе. До тех пор ей предстояло считаться недееспособной, оставаться под опекой государства и страховой компании, не имея законного права заставить их убрать всех этих козявок!

Поэтому Тор постукивала клыками по коренным зубам, отвечая на простые вопросы – определяя «право» и «лево», «верх» и «низ», когда начали появляться яркие пятна – результат работы зондов, которые стимулировали различные участки ее зрительного центра. И вскоре то, что сперва было большими размытыми пятнами, превратилось в крапинки размером с пиксель, в точки, или тонкие лучи, или линии, идущие наискось… как будто какой-то компьютер постепенно учился расшифровывать ее уникальный способ видеть.

Я слышала, что все разное. Мы внутренне рисуем для себя ту же реальность, которую видят другие люди, – те же уличные огни, рекламные щиты и прочее. Каждый из нас утверждает, что воспринимает окружающее в точности так, как остальные. Мы все зовем небо голубым. Однако говорят, что истинные зрительные впечатления – «квалиа» – индивидуальны у каждой личности. Наш мозг спланирован нелогично. Он эволюционирует – и в этом смысле каждый из нас становится существом своего, особого, вида.

Тор понимала, что ведет себя так, словно общается со своей вир-аудиторией! Формулирует четкие фразы, хотя у нее еще нет субвокального передатчика, чтобы ее слова услышал весь мир. Или хотя бы ее палата. Казалось, привычка, словно милый друг, вновь тянет ее к роли репортера или рассказчика. И хотя оценить было некому, Тор все равно с наслаждением формулировала точные фразы, находя в этом источник радости и гордости. Описывать происходящее, когда ты полностью беспомощный, – это обещало надежду обрести силу.

Часть меня все-таки выжила. Может, лучшая часть.

Конечно, Тор не оставалась совсем уж одна. Ею занимались специалисты-люди и голосовые компьютерные программы, нанятые «Медиакор» для заботы о сверхзвезде компании. А еще, уверяя Тор, что ее никогда не бросят одну во тьме, постоянно звучал голос толпы – «умной толпы», которую она созвала на борту «Духа Чула-Висты». Этот голос никогда не оставлял ее, хотя отдельные участники флешмоба приходили и уходили. Когда больница разрешала, в частые перерывы и часы посещения, коллективный голос возвращался, чтобы пообщаться с Тор, почитать ей или держать в курсе текущих событий.

«Что бы я делала, если бы мозг был поврежден сильнее?» – думала Тор. Например, если бы ранение помешало ей воспринимать и «слышать» звуки, подаваемые в мозг? Голоса в голове сохраняли ей рассудок. Это была связь с реальным миром.

И вот между периодами лечения, когда зубы у нее начинали ныть от миллионов «да» и «нет», она помогала идентифицировать разбросанные мелкие участки своего возрождаемого мозга – ее ежедневно и постоянно снабжали новостями. Естественно, это включало в себя и всепланетное обсуждение камня из межзвездного пространства – Объекта Ливингстона. Были также сообщения об усиленных поисках террористов, взорвавших цеппелин. Тех, кто убил бедного Уоррена, а ее заточил в кокон поддерживающей жизнь аппаратуры.

Собственные воспоминания Тор об этом были довольно туманны – травма часто блокирует отчетливые воспоминания о ее причине. Воспоминания об Уоррене представляли собой немногие разрозненные впечатления… и образы соборов, заполненных газом, разноцветных колонн, которые угрожающе бились и вздувались. Несомненно, часть их тоже была зрительными реконструкциями, основанными на том, что ей рассказали о ее собственных разнообразных действиях.

На самом деле раньше прочих в ее зрительном центре сформировался зрительный образ – первый состоявший не только из простых геометрических фигур образ дрожащего заголовка в самой популярной вир-газете «Медиакор» «Гардиан». Это был дергающийся рисунок поврежденного цеппелина с зияющим горящим отверстием наверху. Изуродованный корабль, по-прежнему гордый и рвущийся в небо. А под ним видны точки – это, очевидно, пассажиры спускаются по спасательным трубам к безопасности.

Что ж, иллюстрация не так драматична, как документальные снимки «Гинденбурга». Но все равно волнующее зрелище!

Рядом с этим оживающим рисунком было что-то еще. Тор не могла повести глазами, поэтому ей потребовалось немало усилий, чтобы разглядеть то, что справа… и еще несколько секунд, чтобы понять, что она видит. И вдруг она узнала собственное лицо.

Или то, что было моим лицом. Я больше никогда не увижу его в зеркале. И никто не увидит. Странно, но сейчас это не казалось ей важным. Особенно в сравнении с другой, гораздо более простой вещью.

Надпись под рисунком стала четкой и оставалась на месте, ясная как день: ГЕРОИНЯ СПАСЛА СОТНИ ЖИЗНЕЙ.

На мгновение Тор охватила радость.

Я могу читать!

Не ко всем пациентам, которым таким образом возвращали зрение, возвращались все былые способности. Одно дело – стимулировать область пиксельных точек, создающих изображение, и совсем другое – вложить в них смысл. Для этого нужны бесчисленные умения и критические способности, за которые отвечают самые разные участки головного мозга. Искусственно объединить это огромное разнообразие – умение, все еще непосильное для науки. Тут нужен здоровый, неповрежденный мозг.

Отсюда ощущение огромного, всеподавляющего облегчения. Тор узнала лицо и одновременно расшифровала цепочку букв. С первой же попытки! Тор сразу простучала это сообщение, делясь с другими важнейшей новостью.

Даже если я больше ничего не добьюсь, я смогу читать книги, наверно, смогу писать.

Я не мертва. Я могу приносить пользу.

Я все еще кое-чего стою.

И снова за работу. Тор даже начала отчасти наслаждаться процессом постижения сложности собственной нервной системы, помогая проводить обследования, делая невообразимые для ее предков вещи, разбирая на части, на кусочки механизм, который почти все воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Сложнейшую из машин, известных человеку.

К ее удивлению, это означало также оживление воспоминаний, чрезвычайно неожиданное: искра зажигания из одного полушария вдруг высвечивала один особенно ясный осенний день – Тор шесть лет, она крадется за братом, сжимая в руках пузырь с водой; пузырь протекает, брызжет, а ее выдает скрип сорняков под ногами. Это мгновение было таким живым и ярким, словно Тор снова переживала его наяву. И, несомненно, куда реальнее ее нынешнего, приглушенного, насыщенного лекарствами существования. Одно или два мгновения ей казалось, что эта маленькая девочка и есть настоящая, подлинная Тор, которую на самом деле звали Дороти Повлович. Может, нужно только сосредоточиться на этом одном счастливом дне, чтобы вернуться в ту минуту и навсегда забыть об этом кошмаре…

…другой зонд растрогал ее. Пытаясь найти один из центров контроля мышечных движений, он, напротив, вызвал поток печальных эмоций, не связанных ни с какими фактами, событиями или образами, но все равно свежих, ярких, как горящее на солнце облако; Тор пережила мгновение страшного сожаления, но зонд переместился и нашел нужную цель.

Потом точно так же возникло воспоминание о дорогом подарке, который она давным-давно потеряла, а сейчас вдруг вспомнила, куда его запрятала. «Я могла бы сказать маме. Она нашла бы ключ на цепочке. И простила бы меня. Только… ей теперь все равно. Когда ее дочь в таком месте».

Это заставило Тор понять: если так будет продолжаться, она сможет принимать посетителей. Они придут не к ее изуродованному телу, которое не может ни видеть, ни говорить, а сюда, в сознание, в сохранившуюся часть мозга. Можно в вир-пространстве создать приятное местечко, а там – свою живую версию, способную говорить, вернее, кажется, способную – с помощью кодированных мыслей. У нее ведь есть семья, брат, друзья. И даже может прийти Уэсли – только зачем ему приходить? Тор считала это невероятным, принимая во внимание, каким неглубоким он проявил себя перед этим ее злополучным полетом на цеппелине.

Вероятно, нет. Тем не менее она перебирала, что могла бы сказать – чтобы облегчить его положение, смягчить замешательство… или гневные слова, чтобы скрыть разочарование, если он не придет.

В основном она думала о таких вещах, чтобы быстрее шло время, пока устанавливали драгоценный шунт. Все это было так пронзительно и скучно, так болезненно и утомительно, что она не очень поняла, когда врачи попросили ее полного внимания.

Качество звука улучшилось.

Тор, мы считаем, что ваши субвокальные пути теперь должны работать. Попробуйте заговорить.

Она в пассивной неподвижности удивилась.

Говорить? О чем это они? С зашитым ртом, безгубым, с гримасой как у скелета… как я должна это сделать?

Конечно, она почти всю жизнь пользовалась субвокальными сообщениями. Вы делаете вид, будто собираетесь что-то сказать. Сенсоры в челюсти и горле передают нервные импульсы, превращая их в виртуальном пространстве в слова; для производства фонем не требуется работа ни голосовых связок, ни языка. Большинство пользователей при этом издают легкие хмыканья – но не Тор. Однако у нее всегда было физическое ощущение, что язык и звуковой резонатор вот-вот начнут издавать реальные звуки.

А теперь, без обратной связи с этими органами, она должна заставить те же нервы…

Странное ощущение застенчивости охватило Тор. Оно словно вибрировало в ее черепе, распространяясь вдоль слуховых путей, которые она ассоциировала с ушами. Опомнившись от удивления, она попробовала опять – и была вознаграждена новым «звуком», который казался гортанным и низким. Они воспринимают мои усилия и возвращают их мне… чтобы я могла слышать собственные попытки использовать «голос». Чтобы можно было начать корректировку.

После нескольких попыток она сумела освоить – или воссоздать заново – умение посылать сигналы. Приказы, которые формировали простейшие звуки. Неловкость, грубость этих звуков смущали Тор, и она едва не сдалась. Но ее удержало чистое упрямство. Я могу это сделать!

Мало-помалу звучание улучшалось.

Постепенно ей удалось создать сообщение:

П…п…рив…ет… доки…

Естественно, ее щедро вознаградили похвалами и одобрением. Было приятно прогрессировать, быть способной помочь. Снова стать необходимым членом команды. Все это – и понимание того, что можно будет больше не выстукивать зубами азбуку Морзе, – помогло Тор смягчить ощущение, будто ей покровительствуют, гладят по головке, и не ей выбирать, что дальше.

Скоро я смогу утвердиться. Заявить о своей независимости. Проявить достаточную компетентность, чтобы принимать решения. И может быть – если только захочу, – прекратить все это.

Горькая мысль – она казалась скверной и неблагодарной при таком заметном медицинском прогрессе. Но это была ее мысль. Кроме мыслей, Тор почти ничего не могла назвать своим.

Впрочем, мысль надолго не задержалась. Тор полностью отвлекло то, что они попытались сделать потом…

…связав ее с Облаком.

РЕМОНТНИКИ

Проклятие! Надо следить за тем, что говорю. Как публичный представитель «Клуба свободы» я должен воздерживаться от участия в «незаконной деятельности». Одно из правил революционного движения, восходящее еще к Бакунину, – строгое разделение политического и активного крыльев.

Но к дьяволу, я сыт по горло! Чего мы достигли за время, прошедшее после того великолепного события, которое тупые мужланы назвали Днем ужаса? Когда на одно замечательное мгновение показалось, что все коррумпированное построение из бюрократии и технологических достижений рушится? И с тех пор – какое разочарование! Великий Тед, работая в своей горной хижине, сотрясал клетку модернистов. Почему нам нельзя?

Неудачи громоздятся одна на другую. Неужели ядерным взрывом в Пиренеях мы ничего не добились? По слухам, это чудовище – Баскская Химера – сбежало. Более того, в Канаде сейчас пасется целое стадо воскрешенных мамонтов, а миллионы акров засеяны генетически модифицированной пшеницей! А проклятые роботы с каждым днем умнеют! И вопреки этому чего добились в последние годы храбрые последователи Качиньского, Маквея[15] и Ван Фу[16]?

Эти придурки не смогли даже взорвать чертов цеппелин, надутый взрывчатым газом! Кристалл чужаков уцелел, и кто знает, сколько ужасных новых технологий выдоят из него повернутые на них придурки?

Пришло время решений! Вы, пассивные сторонники Лучшего Пути, должны сделать выбор. Можете примкнуть к мирному Движению отречения, о ноющие ничтожества, и следовать за их «пророком», подтачивая коррумпированную систему изнутри…

…или взяться за оружие! Предложите свои умения и жизни Активному крылу и помогите опрокинуть эту шатающуюся цивилизацию!

Как присоединиться? Просто скажите. Вас найдут.

31

Консенсуальная реальность

Конечно, можно было винить поколение Лейси.

В конце концов, именно оно изобрело «постоянное частичное внимание». Они гордились тем, как перескакивали от одной темы к другой, растягиваясь, словно тонкая оболочка вокруг гельшарика «Сниффэйр». Или съеживаясь до мгновения, именуемого сейчас.

Но никогда прежде Лейси не приходилось распределять внимание между таким количеством важных тем, каждая из которых должна была занимать центральное место. Лейси знала, что органический человеческий мозг может слегка отвлекаться, эластично возвращаясь к тому, что считает важнейшим. Самым требующим внимания. К слону в лавке.

Я ужасная мать.

Из всего этого водоворота – внимания к Швейцарии и Африке, к Вашингтону и космосу – оставался ясным один факт. По нравственным меркам любой человеческой культуры ей полагалось бы все бросить ради участия в поисках пропавшего сына.

И пусть это ничего не принесет Хакеру, не важно. Она наняла лучших профессионалов и предложила достаточное вознаграждение, чтобы все яхты, рыбачьи лодки и серферы отсюда до Суринама приняли участие в поисках… а там внизу Марк координирует поиски брата… Появившись на Карибском море, она только путалась бы у всех под ногами.

Все это не важно. Просто мама должна это делать.

Но только не мать Хакера Сандера.

Последнее, что он хотел бы видеть в своей жизни, это мою панику… или тревогу.

Из единственной короткой телеметрической передачи – слишком короткой и искаженной помехами, чтобы локализовать ее, – как будто следовало, что спусковая капсула исправна и ее пассажир здоров, только сел в море. Маленькое убежище спроектировано так, что может неопределенно долго плавать и поддерживать жизнь человека. Больше того, если сгорала вся электроника на борту, сама капсула прекрасно опознаваемым способом отражала радарные и сонарные излучения, как только спасатели оказывались достаточно близко. Несколько сильных штормов помешали спасателям достичь удаленных районов моря, особенно тех, что далеко отстояли от предполагаемой зоны посадки. Но, вероятно, это был всего лишь вопрос времени.

К тому же она знала, в какую ярость придет ее мальчик, если узнает, что она бросилась на юг, отказавшись от единственной в жизни возможности своими глазами видеть историческое событие – момент Первого Контакта людей с чужаками. И почему? Только чтобы расстраиваться и мешать усилиям опытных специалистов?

Так, Лейси, ты оправдываешься? Значит, ты остаешься на конференции по Артефакту из-за Хакера? Поступая так, как хотел он – и как хотел бы Джейсон?

Ладно.

Рядом с ней сидел профессор Нузон. Ученый-поп-звезда был занят; он хмыкал и нажимал языком на зубы, субвокально общаясь со своими фэнами, которых сейчас насчитывалось свыше ста миллионов человек, что отчасти и объясняло его присутствие здесь. И на ВИП-местах никак не меньше. Его знаменитые дреды шевелились: вооруженные линзами и анализаторами, они поворачивались и целились в любую сторону, источая ароматы шампуня с добавками ганджи. Иногда Лейси приходилось убирать чересчур любопытную прядь из своего пространства, но ей не хватало духу отругать профессора: он был благодарен Лейси как щенок, за то, что она взяла его в качестве своего советника в Октябрьскую галерею, и теперь только толстое стекло отделяло его от карантинного помещения и людей в белом, в том числе от самого Джеральда Ливингстона, осматривавших Гаванский артефакт.

На соседнем трехмерном экране Лейси видела изображение Нузона: профессор оживленно болтал и жестикулировал, а над его головой вились звукоподавляющие блоки. Голос приглушали, чтобы не мешать остальной группе советников-специалистов, международных сановников и представителей всех десяти сословий. Но когда Лейси посмотрела в ту сторону, один из компьютеров измерил степень расширения ее зрачка и, откликаясь на интерес, послал в ее сторону узконаправленный звуковой сигнал.

«Так какие же из этих теорий мы к этому моменту устранили? – Голоаватар профессора говорил с растаманскими интонациями; одной рукой Нузон показывал на парящую поблизости многомерную сравнительную таблицу. – Да никакие! До тех пор пока контактная группа не сумеет в достаточной степени преодолеть свои антропоцентрические предрассудки, чтобы понять существ из Артефакта в их собственной сути, нам в качестве главного основания для догадок и цели Объекта Ливингстона – или Гаванского артефакта, или любого другого названия, каким его наделили, – остается только чудесно соблазнительное приглашение «присоединяйтесь к нам». Раатид!

И все же, основываясь только на одном этом, прогнозы на развитие рынка поменялись самым драматическим образом. Ставки в пари, заключенных по поводу вторжения чужаков, упали до миллицентов за доллар. Ставки в пари насчет истинных целей наших галактических братьев взлетели, а потом разделились, по мере того как интересы сосредоточились на том, представителями какой именно федерации могут быть чужаки.

Конечно, пытаясь совместить то немногое, что узнали о поведении необычных существ-в-камне, мы гадаем на кофейной гуще».

Лейси отвела глаза, и голос Профну сразу стал тише: Лейси взглянула через стекло на то, что находилось в центре внимания всей планеты. Артефакт, заостренный к концам опаловый цилиндр, лежал в колыбели под плотной тканью, которая закрывала почти весь свет и оставляла объект в тени. Теперь в камень поступал только слабый поток фотонов, и на поверхности видны были в дымке лишь расплывчатые непонятные тени.

Рабочие присоединяли шланги к нижней поверхности стола, другие воздвигали новую осветительную систему под руководством недавнего члена Комиссии по контактам – высокого стройного африканца с черной, почти лиловой, кожей, который, по слухам, был – только подумайте! – специалистом по дрессировке животных. Тем временем сам первооткрыватель, астронавт Джеральд Ливингстон, разговаривал с генералом Хидеоши и несколькими коллегами. Одним из них был сотворенный компьютером голоаватар – ир ростом с человека, полуженщина-полутигрица, и ее хищное свирепое лицо плохо вязалось с мирной миссией группы.

Внизу ничего не происходило, Профну был занят разговором со своей публикой, и Лейси решила снять криптоочки и заняться другим важным и срочным делом – событием, которое происходило в нескольких тысячах километров к востоку. У нее был свой информатор в огромном поместье Глокус-Вортингтонов близ люксембургской границы, в котором собиралось большинство влиятельных семей ее клайда, а также представители международного Движения ответственности Тенскватавы, или Движения отречения, названного так за отношение к научному прогрессу, – собиралось, чтобы заключить союз между двумя силами. Внимания Лейси ждал зашифрованный отчет ее информатора – его можно было прочесть только через особую пару сетевых очков. По-видимому, откладывать это не стоило.

Но не с надеритами, учащенно дышащими, как страстные ухажеры. Я могла бы это сделать. Присоединиться к добропорядочным триллионерам и сражаться за Просвещение. Объединиться с богатыми техниками, живущими в Джакарте, и в Керале, и в Калифорнии, и в Рио. С Джейнсами, Омидейрами, Йеосами, Берргуэнсами и другими. Использовать свое богатство и влияние для борьбы за науку. Предать своих друзей-неофеодалов, с которыми выросла…

…и заставить Джейсона перевернуться в гробу.

Она уже почти надела криптоочки, собираясь прочесть расшифровку письма своего шпиона, когда кто-то без приглашения плюхнулся в кресло рядом с ней.

– Знаете, надо было установить один из наших.

Она опустила очки. Саймон Ортега, представитель корпоративного сословия, то есть крупного бизнеса, рассредоточенного по всей планете. С внешностью жителя Тимора, с португальским акцентом, Саймон олицетворял межнациональный образ, который глобальные компании с самого Дня ужаса и Великого Договора пытаются выдать за свою суть. Прозрачность, открытая конкуренция, честное ведение дел – квинтэссенция Адама Смита, самого первого либерала, – и больше никаких тесных связей со сверхбогачами.

Так почему он здесь сидит? Не боится, что его заметят за беседой со старой богатой плутократкой вроде меня?

Или у него свои источники, сообщающие, что сейчас происходит в Швейцарии? Перегруппировка сил, которая могла бы привести к возвращению прежних дней, когда несколько могущественных семей могли встряхнуть рынок, опрокинуть корпорации и целые государства и определить судьбу человечества? Если он считает, что эти времена возвращаются, отчего бы ему не пытаться создать собственный союз? И оказаться на стороне победителей.

– Простите, мистер Ортега. Установить один из наших… что именно?

– Групповой голоаватар, миссис Дональдсон-Сандер. Некую «сущность», которая могла бы говорить от имени группы советников – от нашего имени. Представлять наши интересы за стеклом – там, где прячут гостей из космоса. Что-нибудь в противовес этой проклятой женщине-тигрице, такое, что заставит перестать игнорировать нас, сидящих здесь!

Ага. Лейси поняла. Значит, это не имеет отношения к событиям в Цюрихе. Ортега просто выражает свою естественную реакцию на то, что происходит здесь, на конференции по Артефакту. Особенно на то, что стекло мешает сидящим по эту сторону преследовать свои интересы и влиять на события по ту сторону. Очевидно, корпоративное сословие нервничает больше других.

Хотя общение с чужаками из Артефакта все еще происходило от случая к случаю непредсказуемо, мир испустил коллективный вздох облегчения, услышав дружелюбное «присоединяйтесь к нам». Почти любая форма участия в межзвездной федерации, несомненно, принесет выгоду, расширит знания, познакомит с полезными технологиями, с удивительным искусством и, возможно, решением множества проблем. Конечно, какие-то тележки с яблоками будут перевернуты, какие-то группы огорчатся: например, отреченцы. Или консервативные кланы собственного клайда Лейси.

Но не надериты. Им все это понравится.

А посередине застрянут, разрываемые надеждами и тревогами, избиратели Ортеги. С одной стороны, знания чужаков предлагают удачливым и проворным множество новых бизнес-возможностей. С другой стороны… даже если предположить, что все пройдет хорошо и удивительные новые концепции чужаков дадут множество полезного без серьезных побочных результатов, – даже в этом случае многие корпорации разорятся, их товары и услуги станут нелепыми и устареют. Даже малые усовершенствования в области нанотехнологий сделают возможным существование домашних фабрик – горожане смогут самостоятельно создавать у себя на кухне или в гараже почти любую продукцию. Преимущество… если ваша работа не зависит от такого производства. Или от перевозки и доставки товаров. На самом деле может разориться половина существующих компаний.

Однако выяснилось, что у Ортеги совсем иная цель.

– Вы слышали, что они задумали, миссис Дональдсон-Сандер? Они намерены применить метод проб и ошибок. Это означает использование кнута и пряника с целью изменить поведение чуждых существ внутри Артефакта!

Лейси подавила стремление захихикать, когда в ее сознании возникла непростительная шутка.

Мы должны научить собак Павлова выполнять команду «контакт» и выпрашивать подачки?

К счастью, мужчина не заметил ее хмыканья.

– Представляете, какое высокомерие! Невероятное тщеславие! Считать, что все препятствия к общению – не наша, а их вина? Применять варварские враждебные методы, чтобы заставить их принять наши примитивные стандарты поведения!

Несмотря на множество забот и тревог, Лейси изумилась – и, пожалуй, слегка устыдилась. Она была готова – дважды за несколько секунд – приписать этому человеку низменные мотивы, тогда как истинные причины его расстройства – идеалистические. Проблемы милосердия и вежливости.

– Ну, кажется, эти чужаки вне себя. Толкаются и пихаются. Перебивают друг друга, так что на поверхности не остается почти ничего понятного и доступного для расшифровки. Трудно представить себе, что это наша вина.

– Совершенно верно! – энергично кивнул Ортега. – Трудно осознать это нашим примитивным сознанием. И, однако, как это может не быть нашей виной? Крупная мудрая галактическая цивилизация, накопившая опыт сотен контактов, должна знать, что делает! Тем более по сравнению с неопытными и незрелыми землянами. Они, вероятно, очень терпеливы с нами, ждут, что мы наконец поймем что-нибудь простое.

Лейси задумалась. «Что-нибудь простое… эти мудрецы не могут объясниться с нами? Почему бы просто не изложить все ясным языком и с понятными, недвусмысленными иллюстрациями?

Конечно, именно в этом человек давно упрекает Бога».

Она удержалась и не упомянула еще одну возможность, которая приобретала все большую вероятность во всемирном тотализаторе. Хаотичное, несогласованное поведение чужаков можно объяснить, если вся история с камнем из космоса – розыгрыш. В таком случае это поведение должно программироваться таким образом, чтобы как можно дольше отодвигать настоящий разговор, мороча головы миллиардам землян, но в то же время не переходя ни к чему конкретному. Рынок пари разделил эту возможность на несколько категорий в зависимости от того, какова цель розыгрыша: объединить человечество, или запугать и привести к диктатуре, или провернуть финансовую аферу, или просто сыграть с ним величайшую шутку всех времен.

О, разумеется, множество специалистов доказывают, что Объект Ливингстона не может быть розыгрышем. Большая часть его технических решений выше человеческого понимания. Но опережают землян они не намного – всего на несколько десятилетий, как, например, в технологии создания камня. Это уже почти достижимо, заявили отдельные компании, правительства и группы ученых. Эй! Мы поняли, как делать часть того, что делает Артефакт!

Особенно это подстегнуло «Индустрию Лжи».

Я слышала, Питер Плеймаунт запускает в производство эпический вир-фильм, в котором героем будет кусок космического кристалла; его спасает от какого-то тайного заговора группа смельчаков…

– Группа Контакта определенно ничего там не контролирует. – Саймон Ортега показал на людей за стеклом. – Международная контрольная комиссия не собирается вмешаться и мешать этому безумному плану пытками вынудить путешественников-чужаков к сотрудничеству.

Он развернул старомодный планшет с зажимом, с единственным прикрепленным листком бумаги.

– Мы составили обращение, в котором просим либо впустить нас туда, либо расширить состав Комиссии по контактам, либо, наконец, предоставить нам какое-то право участия, чтобы мы могли излагать свои взгляды.

Лейси взглянула на страницу. Большинство советников уже подписали обращение. Как будто ничего страшного. Почему бы и не подписать? Она потянулась за ручкой, которую предложил ей Ортега…

…и тут в одной ее сережке прозвенел звонок. Телефонный разговор, и, конечно, срочный – Лейси ясно дала понять своим секретарям и ир-помощникам, чтобы ей передавали только самые важные сообщения. Мягкий кибернетический голос назвал имя: «Глория Харриган». Личный поверенный Хакера.

– Прошу прощения, – сказала Лейси Ортеге. – Очень важный звонок.

Она почти шептала, когда отвернулась и прижала рукой сережку.

– Да?

– Мадам Дональдсон-Сандер? Это вы?

– Конечно, я. – Как будто кто-то другой мог ответить по этому защищенному каналу. – Есть новости о поисках?

– Да, мадам. Спасатели нашли капсулу Хакера… вернее, то, что от нее осталось.

Лейси бросило сразу и в жар, и в холод. В глазах потемнело.

Пожалуйста, подождите. Я неудачно выразилась. Капсула разбита, но нет ни следа человека… Специалисты осмотрели люк и пришли к выводу, что он открыт намеренно и изнутри!

Есть все основания полагать, что Хакер покинул капсулу до того, как она разрушилась. Это, а также отсутствие свежих человеческих биоследов в этом районе говорит о том, что он уходил самостоятельно. Его защищает и поддерживает лучший космический скафандр, какой только можно купить за деньги.

Глория излагала все это так быстро, что Лейси с трудом поспевала за ней и все поняла, только когда та повторила.

Марк сейчас на месте. Он попросил меня передать вам хорошую новость и обещал, что через час позвонит сам.

Лейси кивнула, стараясь понять, в чем заключается хорошая новость. Она несколько раз сглотнула и субвокально спросила:

– Что дальше?

– Поиски продолжатся, мадам. Пожалуйста, поймите, это место сильно удалено от расчетного места посадки, поэтому поиски и заняли так много времени. К тому же мы рассчитывали найти радарные и сонарные отражения от оболочки. Теперь ясно, почему этого не случилось.

Но теперь место посадки установлено! Он мог уйти оттуда максимум на несколько десятков километров, проплыл сам или его увлекли местные течения. Мы бросили в этот небольшой участок моря все силы. Результатов можно ожидать с минуты на минуту.

Требовались огромные усилия, чтобы говорить, тем более соблюдать выработанные за жизнь правила вежливости.

– Спасибо, Глория. Пожалуйста, поблагодарите… всех.

Бесполезно. У нее нет слов. Она нажала на мочку уха, прекращая разговор, потом снова нажала, как будто спеша добраться до ожидающих важных сообщений – от главы коалиции надеритов, или от директора ее чилийской лаборатории, охотящейся за планетами, или…

Нет. Определи приоритеты. Вначале подписать обращение, чтобы этот невольник чести, надоедливый человечек, наконец ушел… потом сосредоточиться… сосредоточиться на таком важном деле, как доклад ее шпиона в Альпах. Или погрузись в замечательно забавную болтовню нанятого тобой гения. Профну оценит эту каплю внимания.

Единственное, чего не позволит себе Лейси, – слишком застревать на полученном известии. Лелеять надежды.

То, что таилось под поверхностью, в глубине ее сознания, лежало за пределами надежды. Даже оскорбительно за пределами. Она не могла избавиться от внутреннего ощущения – исходившего то ли от мечтаний, то ли от истерического неприятия других возможностей, – что Хакер не только жив, но в безопасности.

Может, даже развлекается.

Разве это на него не похоже?

Подозрение, основанное на опыте.

Попадая в неприятности, он всегда связывался со мной. С другой стороны, обычно, когда его что-то интересовало и дела шли хорошо, Хакер игнорировал мать. Он не звонил, даже если это было лучшее время в его жизни.

ЭНТРОПИЯ

Предположим, мы сумеем избежать самых страшных катастроф. Разрушителей планеты, уничтожителей, губителей цивилизации. И, допустим, никакая черная дыра не поглотит Землю. Мировые войны не отбросят нас в мрачное Средневековье. Экокатастрофа предотвращена, и экономическая система продолжает жить.

Допустим далее, что не мы одни проявили такую удивительную жизнестойкость. Что многие иные формы разумной жизни избежали худших ловушек и дожили до подросткового возраста. Что ж, есть еще множество путей, позволяющих какой-нибудь перспективной разумной расе вырасти, с надеждой посмотреть в небо и тем не менее – даже на этой стадии – не реализовать свой потенциал. Какие пропасти могут нас ждать потому, что мы умны?

Возьмем одну из самых ранних, самых великих человеческих инноваций – специализацию. Даже когда мы жили в пещерах и примитивных хижинах, уже предпринимались попытки разделения труда. Лучшие охотники охотились, опытные собиратели собирали, а искусные ремесленники долгими часами плели на речных берегах корзины и делали каменные топоры. Когда сельское хозяйство начало создавать излишки, появились рынки, а также цари и священники, которые наделяли едой покорных им плотников и каменщиков, писцов и следящих за календарем астрономов. Конечно, священники и цари брали себе лучшее. Является ли управление специальностью? И вот на протяжении 99 процентов истории меньшинство управляло большинством.

Однако постепенно мастерство и знания распространялись, увеличивая драгоценные излишки, позволяя все большему числу людей читать, писать, изобретать… и тем самым создавать дополнительные богатства, что увеличивало специализацию, и так далее, пока работать на земле не остались лишь немногие, и эти крестьяне тоже стали в основном хорошо образованными специалистами.

На Западе на протяжении всего двадцатого века действовала одна тенденция – постоянная всеобщая профессионализация. К концу тысячелетия почти все, что делали муж и жена для семьи, можно было заменить продуктами или услугами, предоставляемыми рынком или государством. А что взамен? Пилот должен был только водить самолеты, а пожарный тушить пожары. Профессор преподавал, а дантист лечил зубы. Все были в выигрыше. Производительность росла. По всему земному шару распространились дешевые товары. Средний класс зимой ел клубнику, летя из одного полушария в другое. Наука процветала, объем знаний рос быстрее, чем груда принадлежащих человеку вещей.

И вот здесь – некоторым из нас – положение стало казаться угрожающим.

Позвольте увести вас в прошлое, на другой конец долгой жизни, в эпоху до взрывного распространения кибернетики, до появления Всемирной паутины и сетки, в 1970-е годы, когда я начал учиться в Калтехе. Мы, однокурсники, часто по вечерам говорили о суровой логике специализации. Много поколений она была благом, но нам казалось, что впереди нас ждет кризис.

Видите ли, наука продолжала делать открытия – во все убыстряющемся темпе. Чтобы открыть что-то новое, исследователь должен был узнавать все больше. Нам казалось, что такое развитие заставит нас сосредоточиваться на все более малых участках, обуживать области исследований, не думать о лесе, чтобы разглядывать одно дерево. Когда-нибудь новые поколения студентов будут тратить полжизни, чтобы приступить к диссертации. И даже в таком случае как узнать, не дублирует ли кто-то твои усилия – на другом краю света или за соседним холмом?

Такая перспектива – знать все больше о все меньшем – казалась нам устрашающей. Неизбежной. Выхода не было…

…пока, почти в одну ночь, мы не повернули в другом направлении. Наша цивилизация избежала кризиса, сделав технологический шаг в сторону, шаг, который казался до того очевидным, до того легким и изящным, что мало кто его заметил и прокомментировал. Ведь в век Интернета столько будоражащего. Прежний страх перед узкой специализацией стал вдруг казаться все менее понятным, когда биологи начали сотрудничать с физиками и кооперация между разными науками начала расширяться. Вместо того чтобы раздражаться из-за узкоспециализированной терминологии, эксперты разговаривали друг с другом – взволнованно и часто, как никогда!

Сегодня вряд ли кто-то помнит об этой опасности, которая так пугала нас. Ее сменила противоположная тревога – о ней мы поговорим в следующий раз.

Но сначала обдумайте вот что.

Конечно, мы избежали западни специализации, но всем ли среди звезд удалось то же самое? Теперь наше решение кажется очевидным – оседлать цунами! Ответить на поток знаний эклектическим проворством. Отказавшись держаться в границах официальных классификаций, мы позволили знаниям принять новые формы, подкрепляя профессиональное мастерство паводком рьяного любительства.

Но не считайте это само собой разумеющимся! Такой подход не обязательно повторяется повсюду. Если его порождает не какое-нибудь редкое качество нашей природы – природы умной обезьяны. Или чистая удача.

Да и в человеческих культурах это допустили бы далеко не везде. Какая из былых военных, или коммерческих, или наследственных империй разрешила бы применять такую не знающую границ инфосреду, как Интернет? Позволила бы ему проникнуть в каждую башню и каждую лачугу? Или позволила бы выполнять столько дел людям без лицензий?

Можно представить себе, как бесконечное число иных видов – да и наше собственное хрупкое возрождение – идут по сценарию, который мы, студенты, выдумывали в мрачные вечера. Проходят бесконечные тяжелые циклы, в которых специализация – некогда друг – становится злейшим врагом мудрости.

«Рог изобилия Пандоры»

32

Возвращение домой

На третий день после приводнения Хакер начал зарабатывать себе на хлеб. Отчасти из чистой скуки – его обеспокоило, что племя странных дельфинов кормит его, как какого-то беспомощного младенца.

К тому же, по мере того как третий день сменился четвертым, четвертый – пятым, и так далее, все сильнее становилось необычное, крепнущее ощущение – за неимением лучшего термина можно назвать так, – что это его, Хакера, племя. По крайней мере временно.

Поэтому, если стая добывала рыбу на обед, он помогал держать рыболовную сеть и старался не вздрагивать, когда загонщики гнали прямо на него косяк рыб – огромная масса серебристых и синих стрел сама казалась огромным существом, бьющимся в смертоносной сети, а также о его маску и руки. Каждый раз челюсть Хакера зудела от напряженного субвокального звука этой схватки и от мощных щелканий китообразных, которыми они одновременно ошеломляли и приманивали свою добычу. Эта сложная многоуровневая песнь, казалось, соединяла в себе искреннее сочувствие к рыбе и почти кошачье наслаждение ее трудным положением.

Думаю, это определяется в первую очередь тем, охотник ты или дичь. Я понятия не имел, что море может быть таким шумным и таким музыкальным. Или что жизнь здесь, внизу, так… безжалостна.

Это не был подводный мир Диснея. У лесного оленя и кроликов промежутки мира и спокойствия гораздо длиннее. Но здесь, внизу? Все время нужно быть настороже.

Вернее, слушать. Текстура вибраций окружала и ласкала Хакера – такого он никогда не испытывал на берегу, – плескалась сложными, переплетающимися песнями опасности, обещаний и далекой борьбы. Конечно, одной из причин такой повышенной чувствительности стал имплантат в зубе. Барабанные перепонки еще не оправились от многодневного ракетного грохота, и имплантат предоставлял звуку иной путь, гораздо более близкий к восприятию дельфинов.

Потом были еще эти глупые игры, в которые мама играла с нами, детьми. Обращалась с нами как с личным виварием.

На самом деле он не жаловался.

Лейси будоражили новые научные достижения, и она использовала мальчиков как добровольные – а порой и ропщущие – объекты экспериментов. Узнав, что человека можно научить эхолокации, она завязывала сыновьям глаза и заставляла ходить, щелкая языком, – так чтобы они слушали звуки, отраженные от стен и диванов… даже от слуг, стоявших в комнате. Оказалось, таким образом можно находить дорогу – конечно, не без синяков и шишек. Позже на вечеринках Хакер находил применение этому навыку, однажды даже заработал премию – торт.

Но кто бы мог подумать, что я использую это умение в таком месте?

Даже дельфинов, казалось, удивляли его способности. Некоторые из них проводили с Хакером больше времени, терпеливо наставляли его, как ребенка, который учится ходить.

В обмен он ощупывал каждого члена племени от носа до хвоста и руками в перчатках чистил раны и убирал паразитов. Особенно неприятными были плавучие поля пластика, который не тонет и не разлагается, но застревает в углублениях тела, даже в корнях дельфиньих зубов. Хакер стал делать это ежедневно, а также тщательно убирать грязь с жаберных щелей на своем шлеме. Но пластик и грязь постоянно возвращались. Иногда облака пластиковых обломков делали хрустальную воду мутной и темной.

«Как в этом можно жить?» – дивился Хакер, плывя вместе со спутниками над морским дном, усеянным человеческими отходами всюду, куда бы они ни отправились.

Тем не менее Хакер начинал привыкать к этой жизни. Со временем страх утонуть или быть унесенным течением ослаб, и клаустрофобия, вызванная постоянной жизнью в скафандре для выживания, – тоже. И он в который раз сделал мысленную заметку – вложить деньги в компанию, изготовляющую эти скафандры. Конечно, если он когда-нибудь вернется в свой мир.

Ночью он расслаблялся, чего не бывало уже давным-давно, а то и вообще никогда, дремал под щелканье дельфинов, проникавшее через челюсть в его сны. На пятое или шестое утро и во все последующие дни он все ближе подходил к пониманию способа общения дельфинов.

Однажды в какой-то передаче о природе я видел, как специалист по дельфинам объяснял, что эти существа просто умные животные, умеющие подражать и обладающие рано развившейся логикой, может быть, еще основами семантики – на уровне шимпанзе или чуть более высоком. Он говорил, что действительность опровергает старинные фантазии о том, что у дельфинов есть собственный язык и культура.

Какой тупица!

Хакер укреплялся в своем давнем мнении: так называемым специалистам обычно не хватает здравого смысла, чтобы отличить верное от ложного.

Несмотря на данное себе обещание, он скоро потерял счет дням и ночам. Более того, со временем Хакер перестал вспоминать о спасателях. Когда в воде разносились звуки двигателя, он не бросался лихорадочно на поверхность. Это происходило часто, но хотя он видел вдали лодки или самолеты, те были слишком далеко и ни разу не откликнулись на его крики или размахивание руками.

Неустанные покачивания течений и приливов ослабили гневные тирады о мести и судебных исках. Погруженный в постоянную звуковую болтовню дельфинов, Хакер начал сосредоточиваться на повседневных проблемах племени: два молодых самца подрались и толкались носами и плавниками, обмениваясь хриплыми щелканьями и кусая друг друга, пока взрослые не вмешались и насильно не разделили драчунов.

Используя сочетания произнесенных слов, жестов и все более обогащающегося словаря щелканий, Хакер навел справки и узнал, что у одной самки (ее сложное имя переводилось как «Голубая Леди») началась течка. У молодых дельфинов не было надежды спариться с ней – взрослые самцы держались гораздо ближе, – но нервная энергия нуждалась в выходе. По крайней мере никто не был серьезно ранен.

Один пожилой дельфин – Мягкое Желтое Брюхо – застенчиво подставил Хакеру грудные плавники, и Хакер ножом выковырял несколько червеобразных кровососов. Дельфин жалобно щелкал, но даже не вздрагивал.

– Вам следует обратиться к настоящему врачу, – ежедневно говорил Хакер китообразным.

# Помощники ушли, —

попытался объяснить щелканьем Желтое Брюхо. Хакеру пришлось трижды просить, чтобы он повторил объяснение.

# Плавники нуждаются в руках. Руках помощников.

Что только подкрепило медленно возникающую у Хакера теорию: с этими существами что-то сотворили. Какое-то вмешательство сделало их отличными от остальных. Превратило в разновидность, непохожую на прочих представителей их вида. Но что именно? Загадка все больше бросалась в глаза, когда он видел особенности поведения, которые не мог считать естественными.

В то же время ответ Желтого Брюха зажег искорку в сознании Хакера – в той его части, что отведена осторожности и подозрениям. В последнее время эта часть сознания спала, но ничто не могло уничтожить ее, изъять из его характера. Во всяком случае, полностью.

А что, если эта доброта ко мне имеет двойное дно? Может, мы не случайно держимся в стороне от лодок и берега? Или от групп спасателей, которые, конечно, разослали Лейси и Марк?

Им полезно держать при себе человека.

Может, они не собираются меня отпускать.

Хакер снова задумался о выживании. Племя кормит его, удивительный скафандр поддерживает его жизнь, но у пребывания человека в таком состоянии все же есть пределы. У меня зудит все тело. Человек не приспособлен к постоянному пребыванию в соленой воде, и на моей коже, должно быть, отложилось много соли. От отходов организма нетрудно избавляться… но что, если забьются жабры или опреснитель? Он уже заметил признаки их выхода из строя.

Тем не менее пока его жизни ничто не угрожало.

Но вот мама, брат, три подружки, четыре профессиональных клуба и моя инвестиционная компания – все они без меня оказываются потерявшими управление. И спасатели, которых Лейси, несомненно, разослала по всему Карибскому морю.

Но как, гадал он, спасатели могли его не заметить? Может, вышли из строя все чипы-транспондеры, в том числе несколько в скафандре?

В голову Хакеру все-таки пришло одно соображение – этот болтун, благородный кретин лорд Смит, во время краткой попытки поиграть в космические войны, должно быть, использовал что-то более мощное, чем сигнальный лазер. Может, этот воображала, дебил от рождения, использовал узконаправленный электромагнитный всплеск, чтобы вывести из строя всю иртронику Хакера. Это могло бы объяснить, почему в самый критический момент его капсула вышла из строя.

В таком случае это покушение на убийство.

Но даже это осознание не повергло Хакера в предсказуемую ярость. Почему-то гнев казался здесь неуместным. Возможно, сказывалось неумолимое чередование солнечных и лунных приливов, гораздо более ощутимых и настойчивых, чем просто атмосферные ветры. Или заразительная позиция спутников. Они вовсе не всегда были радостны и не все принимали – у них свои огорчения и досады, – и все же в целом дельфины держались совсем по-другому, гораздо менее эгоцентричные и не склонные сознавать собственную важность. А еще они редко видели причины волноваться.

# Море дает…

# …хотя мы вынуждены покидать его…

# …чтобы дышать…

Так объяснил Желтое Брюхо. Во всяком случае, именно так Хакер истолковал серию его сонарных глифов.

# И море снова все отбирает.

Конечно, очень трудно расшифровать возникающую на мгновение звуковую скульптуру, воспринимаемую внутризубным имплантатом, не предназначенным для таких целей. Перевод объяснений Желтого Брюха, превративший их в своего рода поэтическую теологию, был, возможно, плодом воображения Хакера. Но и это казалось Хакеру порази-тельным: ведь он никогда не увлекался теологией. И поэзией, кстати.

«Как бы то ни было, я сумел справиться самостоятельно. Никаких умных механизмов, или нанятых экспертов, или помощников-ир. – Хакер был собой доволен. – И если я сошел с ума, то сам!»

Жизнь продолжалась – охота, еда, общение, исследования и заботы о делах племени сменяли друг друга, а за ними следовали вечерние купания в равном количестве теплой воды и звуков. Когда по окрестностям проходили буря или дождь, Хакер слушал дельфинов, поддерживавших своего рода синкопированное равновесие с шумом волн и стуком капель.

Потом наступил день, когда все дельфины взволновались, рассылая во все стороны нервные щелчки. Глядя на этот хоровод устрашающих серых силуэтов, нырявших и щелкавших, Хакер не сразу понял, что происходит. Очевидно, группа единодушно решила отправиться к месту регулярной охоты. Вообще в любимое место. Дельфины как будто считали его домом.

Некоторое время Хакер пытался не отстать от группы, отталкиваясь от воды ластами и прилагая все больше сил: он мог бы гордиться такой скоростью, пусть дельфины обычно относились к нему снисходительно, терпимо и их забавляла его неуклюжесть. Но сейчас он чувствовал их нетерпение. Несколько раз взрослые дельфины подплывали к нему, подставляя спинные плавники и создавая звучные глифы: хватайся! Но Хакер упрямо отказывался.

В конце концов им нужно подниматься на поверхность, чтобы подышать, а мне нет. Это должно уравнять наши шансы.

Трижды отказавшись и упрямо стараясь не отстать, Хакер неожиданно ощутил узкий неприятный звуковой луч, шедший сбоку в его челюстной имплантат. Повернувшись, он почувствовал, как прямо ему в лицо ударила волна недовольства, упрека – иначе невозможно было истолковать эти резкие звуки, исходившие из лба раздраженного дельфина, которого Хакер называл «Тот, Кто Много Шутит».

Проклятие, надо было назвать его «Тот, Кто Слишком Много Шутит»! Дельфин сердился, как это делают китообразные: создавал вокруг головы Хакера фигуру из рваных неровных звуковых волн. Конечно, невидимых. Никаких перемен в обычной обманчивой улыбке дельфина.

Ладно, ладно. Если это тебя так расстраивает…

Старшая самка по имени Милая опять предложила ему спинной плавник, и на этот раз Хакер согласился. Вскоре они уже неслись вперед, то опускаясь ниже слоя теплой воды, то поднимаясь и выскакивая на поверхность. И всякий раз ему в маску ударял восторженный поток звуков: самка изгибала спину, взмывала в воздух, заполняя легкие, и на короткое прекрасное мгновение гравитация отступала. Хакер не мог сдержаться – щурился и хрипло кричал. Не ракета, конечно, но гонка еще та!

Каждый такой прыжок Хакер использовал, чтобы осмотреться. И немного погодя кое-что заметил – неясную бело-серую прерывистую линию впереди. Трудно было что-либо разглядеть в потоках брызг, сквозь волну возбуждения. Он не смел выговорить обнадеживающее слово – земля.

Очень скоро шумное путешествие окончилось. Стая китообразных замедлила движение и косо вошла в воду, погружаясь. Вот теперь я узнаю, что значит «дом» для стаи диких…

На наклонном дне появился непонятный громоздкий объект. От силы в десяти метрах под поверхностью, расположившийся между осадочными бороздами, он казался делом рук человека. Вначале он смахивал на затонувший корабль. Потом Хакер затаил дыхание: объект стал отчетливо виден. Сооружение, с какой-то целью поставленное на илистом морском дне.

Они приближались к спрятанному в узком ущелье подводному жилому дому, одному из тысяч таких домов, которые строились в двадцатые годы во время краткого океанского бума, когда считалось, что это очередной великий фронтир и завидная недвижимость. «Папа вложил деньги в несколько подводных отелей и в подводные шахты, – вспомнил Хакер. – Когда уровень моря начал подниматься, он сказал, что человек, как всегда, приспособится и мы должны участвовать в этом. Даже заработать».

Жаль, что ни одно из этих предприятий не принесло прибыли.

Когда сердце забилось медленнее, Хакер заметил кое-что еще – например, форму промоины, которая образовалась там, где океан подступил к краю материка. И тут же уловил имплантатом сложный повторяющийся ритм – ритм, который узнает любой серфер: удары волн о берег.

Берег… После стольких дней – недель? – неторопливого плавания, питания сырой рыбой и слушания вневременных океанских звуков слово звучало странно. Странной показалась и мысль о том, чтобы покинуть водное царство, вернуться в мир воздуха, земли, городов, машин и девяти миллиардов человек, которые, куда бы ни пошли, вдыхают влажное дыхание друг друга.

Вот, вероятно, почему мы погружаемся в собственный личный мир. В бесчисленные тысячи хобби. В миллион способов отличиться: каждый тщится стать специалистом в каком-нибудь тайном искусстве… вроде полетов в космос.

Психологи это одобряют: говорят, что лихорадочный рост дилетантства – куда более здоровая реакция, чем его наиболее вероятная противоположность – война. Они называют это «столетием дилетантов»: правительства и профессиональные сообщества едва поспевают за частным опытом, который со скоростью света распространяется по Всемирной паутине. Возрождение-без-причины нуждается лишь в четко осознанной цели.

Оно разворачивается словно на тонком, хрупком льду; развивается так быстро, будто боится, что промедление смерти подобно. Перспектива вновь присоединиться к этой культуре внезапно опечалила Хакера: он никогда не переживал такого до своего злополучного старта в пустыне.

Какой смысл в такой одержимости, в такой лихорадочной деятельности, если она не ведет ни к чему достойному?

Несколько дней назад он услышал, как какой-то дельфин на своем простом, но выразительном щелкающем языке высказал похожую мысль, насколько Хакер сумел перевести.

# Если ты хорошо ныряешь – лови рыбу!

# Если у тебя хороший голос – пой!

# Если высоко прыгаешь – укуси солнце!

Хакер знал, что должен выбраться на берег, разыскать телефон и позвонить – своим партнерам и торговым агентам, матери и брату, друзьям и любовницам.

Сказать, что жив.

Вернуться к делам.

Но вместо этого он повернулся в воде и вслед за своими новыми друзьями направился на глубину, к подводному дому.

«Может, узнаю, что с ними сделали, – подумал он. – И зачем».

СПОР

Почему мы не перенаселили планету?

В дни, когда мятежи беженцев опустошают перенаселенные города, порождая новые неизлечимые болезни, этот вопрос может показаться странным. Ради новых сельскохозяйственных земель вырубают леса, а прежние неудобья превращают в пустыни. За урожаем каждого года маячит голод, а отходы жизнедеятельности человека только по своей массе становятся главнейшим продуктом экономики. Можно понять, почему многие считают число «девять миллиардов» проклятием, разрывающим Землю и обгладывающим ее до костей.

Но могло быть и хуже. Лет тридцать назад ученые предсказывали, что к настоящему времени мы пройдем отметки «четырнадцать…» или «пятнадцать миллиардов» и будем дальше стремиться к пределу, предсказанному Мальтусом, – к вымиранию человечества. Это происходит с любым видом, который размножается так, что окружающая среда больше не может его прокормить.

Беда в том, что вымирание не возвращает численность населения к приемлемому уровню. Люди не сдаются без борьбы. Мы цепляемся сами и тащим за собой других, чтобы нас ни в чем не обвиняли или просто за компанию. При нынешнем оружии уничтожения любое такое событие затронет всех. Так разве нам не повезло, что рост населения замедлился, а число смертей сравнялось с числом рождений? Конечно, это означает, что на какое-то время стариков станет больше, чем молодых. Но никто не обещал, что выживание не будет иметь последствий.

Как это произошло? Почему мы избежали (пусть только в последний миг) Мальтусианской Западни? По некоторым утверждениям, причина в том, что люди научились различать развлекательную и воспроизводящую стороны секса.

Животные испытывают непреодолимое стремление размножаться и обмениваться генами. Некоторые рассеивают свое потомство в огромных количествах. Другие старательно заботятся о немногих потомках. Но животные, завершавшие этот цикл и достаточно здоровые, обычно возвращаются к двигателю всего – к сексу – и начинают процесс заново. Его сила коренится в одном простом факте. Те, в ком это стремление более сильно, порождают больше потомков.

Конечно, это было применимо и к людям, пока технический прогресс не дал нам средства контроля над рождаемостью.

Стремление заниматься сексом вдруг стало возможно удовлетворять без размножения, и последствия оказались поразительными. Везде, где женщины были наделены правами и добивались процветания, они выбирали ограниченное деторождение, чтобы воспитывать немногих потомков в привилегированных условиях, а не произвести на свет как можно больше отпрысков. Мы превратились в не-Мальтусов вид, способный по желанию быстро ограничить рождаемость.

Жаль, что это не может продолжаться долго. Сегодня кое-кто продолжает ускоренно размножаться. Не богачи, не те, у кого в изобилии пищи, и не те, у кого много секса. Эти люди размножаются, потому что они так решили. И какой бы внутренний порыв ни приводил к этому, в итоге рождается все больше потомков. Со временем такое же сильное желание охватывает все большую часть населения.

Это эволюция в действии. Центр одержимости постепенно перемещается от секса к генетически обусловленной решимости иметь больше детей…

…и тогда мы снова станем Мальтусовым видом – как существо «мошкит» в романе «Мошка в зенице Господней»[17], не способное остановиться. Не способное сказать «хватит». Участь, которая может обернуться гибелью многих обычных видов по всему космосу.

И прежде чем это произойдет, нам лучше повзрослеть.

Из книги Тормейса Анубис-Фейджела «Откровенное движение»

33

Стрэйт флаш

Когда Хэмиш Брукман переодевался к обеду в роскошной гостевой комнате, его внимание привлек один предмет – модернизированный старинный ночной горшок.

Не шкаф эпохи Второй империи, не комод фирмы «Сфорцезе», даже не белуджистанский ковер эпохи раджей (чтобы атрибутировать его, понадобился консультант из Сетки, и Ригглз зачитал его заключение Хэмишу в ухо). Хэмиш умел подмечать детали – ему это было необходимо, раз уж он вращался в таких кругах. В последнее время мегабогачи становились придирчивыми и склонными к осуждению. Они исходили из того, что вы знаете обо всех таких штуках, и это помогало им определить ваш статус.

Хэмиш богат – достаточно богат, чтобы входить в первое сословие, даже если бы он не был легендой в искусстве. Тем не менее ничего из обстановки этой комнаты он себе позволить не мог. Ни одной вещи.

Я далеко не самый важный гость этого собрания в Альпах. Воображаю, как они нажимают на Тенскватаву и его помощников или на аристократов, летящих сюда из Шанхая и Янгона, из Москвы и Мумбаи.

Конечно, у Хэмиша была и другая причина жадно рассматривать обстановку. В глубине его сознания всегда сидел вопрос: «Смогу ли я использовать это в следующем романе?»

Даже когда сочинение историй перестало быть тем, чем было многие столетия – занятием автора-отшельника, – и превратилось в усилия смешанной мультимедийной команды со щелкающими гиперлинками в глазу и для работы требовался целый штат – у Хэмиша все равно сохранилась привычка заранее представлять себе всю историю в главах, с пунктуацией и всем остальным.

Этот чайный столик периода Хэйан, пожалуй, достоин трех предложений; кроме того, он кое-что скажет о владеющем им герое.

Или:

Я мог бы несколько страниц посвятить этой кровати периода Богемского Возрождения – кровати на четырех столбиках, со змеями, вероломно, даже сладострастно или в библейском духе извивающимися среди резных виноградных гроздьев. Может, даже ввел бы ее в сюжет о проклятой раке… или о высокотехнологичном приспособлении для продления жизни… или о замаскированном сканере, который читает мысли спящих членов семьи.

Конечно, все эти сценарии из разряда «Пути науки ужасны и неисповедимы». Всегда найдется достаточно сюжетов о технологическом высокомерии человека; им нет числа.

Однако этот конкретный предмет, стоящий на углу дамасского ковра, особенно интересен. Украшенный в георгианском стиле ночной горшок – либо искусная копия (маловероятно в этой комнате), либо подлинное изделие восемнадцатого века, работы либо позднего Уилдона, либо раннего Джозайи Веджвуда. И все же, очевидно, этот горшок предназначен для использования – об этом недвусмысленно говорят современная герметически закрывающаяся крышка и мягкий зеленый ночник, чтобы не блуждать в темноте. Несомненно, подняв крышку, Хэмиш увидит свет и внутри, чтобы не промахнуться ночью.

Гости не должны мочиться на ковер, рассуждал Хэмиш. Функциональное сочетание древнего и нового. И еще не должны – это тоже очевидно – садиться на этот горшок. То есть не для женщин и не для испражнений. Только для мужчин. И только для малой нужды. Любой современный человек поймет главную цель собирания таких предметов – это современный эквивалент золота.

Но почему здесь, у постели? Почему просто не сходить в туалет?

Всего пятнадцать шагов нужно, чтобы через роскошно украшенную дверь пройти в вымощенные плиткой туалет и ванную, с «теплым» полом и душем о семи головках, туда, где полотенца из наноткани ждут возможности помассировать его поры, одновременно всасывая влагу и применяя дорогой крем – все сразу. Туалет великолепный и современный, за исключением…

Да чтоб меня! Нет приемника фосфора…

Унитаз-биде был оснащен всеми новейшими водяными и воздушными устройствами, включая подогреваемую крышку от «Киншаса люкс». Но не вызывало сомнений, что смытое из фарфоровой чаши уходило прямо в канализацию, как в добрые старые времена. Ни сборника, ни полиуретанового покрытия. Мужчине невозможно исполнить современный долг, который не исполняют женщины. Единственное обязательство, которое очень немногие женщины – даже самые эмансипированные и преданные охране окружающей среды – соглашаются исполнять.

Дома Хэмиш сокращал трату драгоценного фосфора просто – мочился с балкона спальни на кусты роз… или на закрытую клумбу за своим офисом. Простейшая система переработки, принятая мужчинами по всему земному шару там, где есть хоть кусочек живой природы, некогда легкая неловкость, а теперь акт земного патриотизма.

Честно говоря, ему это нравилось, и сейчас рядом не было Кэролайн, которая закатывала глаза и бормотала о «так называемом кризисе, вызванном этими мачо из песочницы».

Хэмиш улыбнулся, вспомнив об этом… и нахмурился: под конец она обозвала его лицемером за то, что в «Условиях паники» он назвал недостаток фосфора враньем – заговором производителей удобрений и радикальных защитников окружающей среды.

«В таком случае зачем ты поставил дома во всех туалетах сборники? – однажды спросила она. – Будь последовательным. Доведи дело до суда. Плати штрафы. Смывай!»

Стандартный ответ Хэмиша: «Да это просто сюжет!» – с ней больше не срабатывал. Под конец не срабатывал.

По правде говоря, об этом своем романе – переименованном ради фильма в «Ужас-сити?» а потом в «Ужас-сити!» – он жалел. Отрицание очевидного снижает правдоподобность. Но Кэролайн никогда его не понимала. «Не люблю, когда эти высоколобые говорят мне, что делать. Даже если они правы!»

Вернувшись в настоящее, Хэмиш задумался о доме Глокуса-Вортингтона. При всей роскоши туалета этот дом полностью игнорировал нехватку удобрений в мире. Может, они подкупают цюрихских чиновников, чтобы те отворачивались, когда этот огромный дом отправляет весь фосфор в канализацию вместе с испражнениями и туалетной бумагой? Утилизация сточных вод гораздо менее эффективна, а швейцарцы любят эффективность.

Если ты плутократ, это не означает автоматически, что тебя не заботит судьба планеты. Пусть даже ГВ не считается с этой необходимостью, в числе его гостей будут такие, кто думает о планете, или богатые надериты, которые хотят…

…ага!

Ладно, загадка разгадана. Ночной горшок – это жест вежливости по отношению к гостям, решившим поступать с пользой для планеты. Но какое непрактичное решение! Слугам приходится приходить дважды в день, собирать приношение. А потом мыть горшок…

Во второй раз за несколько мгновений Хэмиш испытал то состояние «ага!», ради которого жил.

«Понял. Этим ты сообщаешь мне, что можешь разослать высокооплачиваемых, элегантных, сдержанных слуг по всему огромному поместью, чтобы они вручную опустошали и протирали древние фарфоровые ночные горшки – каждый из которых стоит небольшое состояние. Отлично, я учту. Ты так богат, что тебя уже не заботит, сколько девяток в твоей квантили.

К тому же, – вспомнил он, поморщившись, – так богат, что можешь не думать ни о славе… ни об автографах».

Что и продемонстрировал Руперт Глокус-Вортингтон, когда Хэмиш преподнес ему подписанный экземпляр «Новой пирамиды»; он лишь коснулся ее кончиком пальца и приказал дворецкому унести подарок. А затем со снисходительностью, которая казалась скорее небрежностью, чем умыслом, спросил:

– Так чем же, мистер Брукман, вы зарабатываете на жизнь?

Одна из культурных пропастей между людьми, живущими к востоку и к западу от Атлантики, давно свелась к этому вопросу. Американцы сразу задают его, не понимая, что это может оскорбить.

Для нас это означает: «Какое интересное дело или умение вы сделали центром своей жизни?» Мы считаем это вопросом выбора, а не касты. Европейцы толкуют этот вопрос так: «К какой социальной касте вы относитесь?» или «Сколько вы зарабатываете?» Эта простая, предательская ошибка в фигурах речи выливается в десятилетия взаимного непонимания.

Вот только почему Глокус-Вортингтон – такой же европеец, как сами Альпы, – спрашивает об этом?

Возможно ли, что он впервые обо мне слышит? Когда я назвал ему несколько фильмов, он как будто их не узнал. Просто улыбнулся и сказал «как славно», прежде чем повернуться к следующему в очереди ученому.

Конечно, у сверхбогатых есть свои способы развлекаться. Об их интересах и видах деятельности мы можем только мечтать. Их приоритеты для нас…

Стоя у кровати – наполовину переодевшись из дорожного костюма в смокинг с белой бабочкой, – Хэмиш заморгал, внезапно осененный.

Это уж слишком. Ни один человек не может зайти так далеко. Во всяком случае, в наши дни требуется только вставить в ухо устройство дальней связи, чтобы автоматически получать биографические сведения обо всех, кого встретишь. Вежливый хозяин делает это, чтобы каждый гость чувствовал, что его ценят.

Нет. Этот щелчок по носу был намеренным. Руперт хочет держаться отчужденно, стоять выше всех.

Но он переиграл.

Перестарался.

Хэмиш знал, что сказал бы Гийом де Грасс, его любимый детективный герой.

Я чую страх.

* * *

До ужина у него не было возможности рассказать об этом Пророку – он только сумел передать капсулу с суммарным отчетом о встрече с Роджером Бетсби, сознавшимся отравителе сенатора Стронга. Темные глаза Тенскватавы блестели, когда он слушал короткий рассказ Хэмиша о смелом, даже наглом сельском враче, который выражал такую большую – хотя и загадочную – готовность принести себя в жертву вместе с презираемым политиком.

– Значит, вы не знаете, какое средство использовал Бетсби, чтобы изменить поведение Стронга? И заставить его выглядеть таким болваном перед публикой?

– Только то, что это законное средство, даже лечебное. Все равно это преступление, и Бетсби это признает, но считает, что присяжные будут к нему снисходительны. А само обнародование названия средства принесет сенатору даже больше вреда, чем уже причинило. Бетсби грозит во всем признаться, если заметит хотя бы малейшие действия против себя. Должен признать… это один из самых странных видов шантажа, с какими мне приходилось сталкиваться.

Тенскватава рассмеялся при виде удивления Хэмиша.

– Похоже, он для вас достойный соперник, друг мой. Именно такие задачи развлекают вас и делают счастливым.

Отказавшись от своего обычного хлопчатобумажного одеяния ради современного вечернего наряда, человек, которого часто называли Пророком, как будто старался сгладить впечатление посланца судьбы. Мистицизму не место на этой горной вершине, где главные темы – прагматизм и лесть. Открыто будет звучать только последнее. Но чтобы достичь главной цели – вовлечь значительную часть мировой аристократии в Движение, – его обращение должно быть двусторонним и взывать и к эгоизму, и к эго.

Далеко не тривиальная задача. После своих мочеиспускательных открытий Хэмиш по-новому оценивал ее деликатность и трудность. Олигархи не доверятся популистам-агитаторам, даже если у них будут общие цели. Им требуется уверенность, возможность контроля…

…и, однако, Тенскватава – самый умный из известных Хэмишу людей. Так о чем тревожиться?

– Почему бы вам не попробовать привести доктора Бетсби сюда? – Тенскватава был так высок, что его глаза оказывались почти вровень с глазами Хэмиша. – У нашего рьяного молодого врача может быть какая-нибудь потребность, способная перевесить его нынешнюю повестку дня. Деньги? Помощь в деле? Возможно, некоторое время, проведенное в тюрьме по более легкому обвинению, даст ему убедительный стимул проявить благоразумие? А если доктора Бетсби нельзя переубедить, – добавил Пророк, – попытайтесь спасти сенатора.

– Любой ценой, сэр?

Пророк приподнял брови, задумался и покачал головой:

– Нет. Стронг не настолько важен. Уже не важен. Сейчас в мире переполох из-за этого проклятого Артефакта чужаков.

И не забудьте, Хэмиш, мы не стремимся к тирании. Постарайтесь свести к минимуму грязные трюки и тактику штази. Цель нашего движения – только обуздать науку и технический прогресс, не позволяя им определять судьбу человечества. Мы используем популизм и методы мобилизации масс, но с намерением успокоить и приручить эти массы и тем самым спасти мир, чтобы позже могла вернуться демократия.

– Хм… – Хэмиш задумался, обводя взглядом комнату. – Наши новые союзники могут не согласиться с последней частью.

По правде говоря, Хэмиш не был уверен, что сам согласен. Платон презирал демократию, а ведь он был мудрейшим из философов.

– Знаю.

Тенскватава на мгновение сдавил руку Хэмиша выше локтя, передавая ощущение мощи, сдержанной, но сжатой как пружина и всегда готовой выстрелить подобно некоей физической силе.

– Эти аристо мнят, будто могут нас использовать… и на их стороне история и человеческая природа. Возможно, у них получится! Со временем мы можем, подобно многим другим популистским движениям, выдохнуться – и станем способствовать установлению олигархии.

С другой стороны, на нашей чаше весов есть кое-что новое.

Пророк улыбнулся, излучая уверенность, сияющую как солнце.

– Например, Истина.

ЭНТРОПИЯ

В прошлый раз мы обсуждали еще одну причину, по которой цивилизация может не достигнуть цели. Не из-за катастроф, или войн, или экологического коллапса, но из-за чего-то обыденного, даже банального.

Излишняя специализация. Невозможность вскарабкаться на почти вертикальную стену накопившихся знаний. Если рассуждать логически, кажется, что это неизбежно. Чем больше вы нагромождаете информации, тем труднее отыскать новое. Сосредоточение на сузившемся участке помогает только до поры до времени, потому что даже если вы живете достаточно долго, чтобы усвоить всю свою узкую область знания, вы никогда не узнаете, какая часть вашей работы дублирована по всему земному шару, сколько сил и времени вы потратили впустую, потому что над вашей проблемой уже потрудились люди, просто использующие несколько иной справочник. Главнейший для человечества способ достижения прогресса – создание все большего числа узких специалистов – как будто превращается в западню.

Эта западня могла стать причиной гибели бесчисленных цивилизаций по всей галактике.

Но не нашей. Не Земли двадцать первого века. Эту опасность мы преодолели, по крайней мере сейчас, поразительно увеличив силу человеческой мысли благодаря Интернету и поисковым программам, которые быстрее мысли просеивают обширное море знаний. Поисковые программы представляют вам все, что связано с вашими текущими интересами. Аналитические инструменты оценивают концепции и находят точки их сходства. И прежде всего благодаря нашей новой способности переноситься – как боги из легенд – на край света, встречаться с другими людьми, презрев всякие преграды, делясь идеями.

Печатный пресс умножил объем знаний, доступный среднему человеку, а стеклянные линзы увеличили то, что можно увидеть, и с тех пор с каждым столетием эти границы все раздвигались, пока Многоцелевое Поколение не получило возможность проникать повсюду, вскользь касаться почти любого факта, концепции или произведения искусства, обмениваясь мыслями, кивками, поворотами и сигналами со всем живым… а иногда и с неживым.

Вот здесь и таится препятствие. «Вскользь касаться».

Много написано о проблемах, связанных с Постоянно Разделенным Вниманием. Утрата сосредоточенности. Тяга к упрощенным понятиям и объяснениям. Тенденция плыть по течению, теряя сосредоточенность. И это только самые легкие симптомы. А дальше десятки недавно получивших название душевных болезней вроде синдрома Ноакса и болезни Ленинджера; и многие из них объясняются безграничной свободой, которую мы обрели, – свободой с полной непринужденностью думать на любые темы, о любых проблемах.

Неужели мы избежали одной смертельной опасности, ловушки сверхузкой специализации, чтобы споткнуться о ее полную противоположность? Широко распространившуюся мелкость мышления? Умея проникнуть мыслью за горизонт, но на глубину пальца, не более?

Прислушайтесь к мрачным скупцам, провозглашающим неудачу нашего «Века дилетантов». Они ратуют за восстановление института экспертиз, за возвращение лицензий, за возврат к порядку и дисциплине в профессиях, искусстве и академической науке. Неужели это всего-навсего эгоизм определенных гильдий? Или они прописывают необходимый курс коррекции, чтобы отдалить катастрофу?

Помогут ли нам новые ир справиться с этой эпидемией поверхностности… или лишь ухудшат положение?

Ясно одно. В нашей галактике нелегко быть умным. Мы едва успеваем избегать бесчисленных ловушек на пути к… к тому, чего надеемся достигнуть.

И, собрав все это воедино, неужели вы все еще удивляетесь, что мы кажемся такими одинокими?

«Рог изобилия Пандоры»

34

Участок в море

Куда ни глянь, раскинулся океан.

Пэнь Сянбин всегда думал о себе как о человеке моря, который почти все время проводит в воде – среди пенных песочных приливных волн, которые стремительно катят туда-обратно по устью Хуанпу. Он не думал о том, что надо задержать дыхание, ныряя на двенадцатиметровую глубину за крабом или добывая лом с заваленного мусором дна; он чувствовал себя скорее рыбой или даже медузой, чем обитателем суши, кем был когда-то. В мире наступающего моря и тонущей береговой линии это казалось удачным способом подстроиться.

Но только сейчас он понял: я всегда рассчитывал на близость суши.

Перед ним не было ничего, кроме серого океана, устрашающего и бесконечного, покрытого гонимой ветром пеной и незаметно сливавшегося с далекой мутной линией горизонта. И пятачка, где он стоял: на балконе, вынесенном вперед на созданном человеком острове, – в высокотехнологическом поселке на сваях, цеплявшемся за рифы на месте былого государства.

Теперь здесь опять своего рода государство.

Внимательно вглядываясь, он видит дугу бурунов на месте зданий – домов и школ, магазинов и верфей. Здесь нет массивных волнорезов. Ничто не старается сохранить собственность. Все давным-давно утопил мощный тайфун. Вскоре после этого большинство местных жителей переселились, и взрывчатка покончила с остатками Старого Пулау, некогда бывшего тропическим раем. Новые обитатели не хотели, чтобы развалины портили им вид.

Конечно, здесь, сразу за рифом, скрыто от глаз гораздо больше. С маленькой подводной лодки, которая три дня назад привезла Бина, видны были подводные заводы. Волновые турбины давали электричество, сифоны высасывали ил со дна и пускали его по течению, прикармливая планктон, увеличивая косяки рыбы и в то же время отыскивая залежи каменного угля. Прижимаясь лицом к иллюминатору подводной лодки, Бин видел покачивавшиеся на якорях гигантские шары, похожие на футбольные мячи; это были загоны, в которых всю жизнь проводила рыба, – здесь косяки кормились и жирели для рынка. Настоящая промышленная и экономическая инфраструктура… и все это под водой, незаметное, чтобы не испортить панораму богачам, отдыхающим наверху.

Блеск белой ткани и серебристого металла… Бин поморщился, когда его правый глаз, только что после хирургической операции, слишком резко отреагировал на усиление блеска: это за дальним углом Нового Ньюпорта прошла девятнадцатиметровая шхуна. Вздувался неошелк парусов, по палубе бегали фигуры, натягивая канаты. Над лагуной прозвенела команда – далекая, но отчетливо слышная.

– Два-шесть, тяни!

Отозвались дружные голоса: вышколенный экипаж ставил главный парус. Хотя экипаж, кажется, трудился в поте лица, мало кто назвал бы это работой. Ведь беднейшие граждане этого нового независимого государства способны десять тысяч и больше раз купить или продать такого человека, как Пэнь Сянбин. Бин смотрел с живым интересом.

Я всегда думал, что богачи полеживают себе, предоставив все за них делать слугам и роботам. Конечно, я слышал о спорте богатых и об их хобби. Но не думал, что столько людей предпочтет напрягаться и потеть… ради забавы. Или, может быть…

Бин покачал головой, не находя нужных слов. И тут произошло то, что все еще пугало и тревожило его. Словно по волшебству, в нижнем углу его правого глаза появилось темное пятнышко. Тень превратилась в китайский иероглиф с цепочкой знаков под ним, предлагая и определение, и произно-шение.

Одержимость.

Да. Это слово было близко к тому, что он имел в виду. Или, вернее, к тому, что определил ир, проследив за его взглядом и считав субвокальные сигналы в горле – слова, которые он произносил, не выговаривая вслух.

К этому придется привыкать.

– Пэнь Сянбин, – послышался голос у него за спиной. – Вы отдохнули, а мировой камень перезарядился. Пора возвращаться.

Тем же голосом говорила машина-пингвин, его постоянный спутник в торопливом путешествии, которое началось менее ста часов назад: вначале они уплыли от жены Бина, их ребенка и маленького приморского участка, потом проникли на борт крошечной подводной лодки, затем провели два дня на борту каботажного контейнеровоза, ночью поспешно пересели на гидроплан и посреди океана встретились с другой подводной лодкой… и все это время его сопровождал черный, похожий на птицу робот. Его проводник, или хранитель, или страж рассказывал Бину о его будущих обязанностях хранителя мирового камня.

Только в конце путешествия, поднявшись к поверхности и ступив на почву Новоньюпорта, здесь, на Пулау, Бин встретил настоящего обладателя этого голоса.

– Да, доктор Нгуен, – ответил он, слегка поклонившись маленькому мужчине с аннамскими чертами лица и длинными черными волосами, изящно заплетенными в ряды косиц. – Иду, сэр.

Он повернулся, чтобы взять в руки белый овоид – мировой камень – со столика в патио, где камень уже час лежал на солнце, поглощая энергию. Это и для него желанный перерыв. Осторожно, как ребенка, Бин поднял артефакт и прошел за Нгуеном Ки за матовую дверь, по привычке двигаясь медленно, чтобы дать зрению адаптироваться к полутьме внутри. Только он мог бы и не беспокоиться. Его правый глаз – вернее ир – отрегулировал за него яркость и контрастность быстрее, чем это сделал бы естественный зрачок.

Комната была просторная, хорошо обставленная, с мягкой мебелью, приспосабливающейся к потребностям каждого человека. На программируемых занавесях – легкая успокаивающая рябь, как на бегущем по камням ручье. Самое дальнее окно открыто. За ним Бин видел остальную часть Новоньюпорта – более гектара лощеной многоэтажной роскоши на массивном фундаменте, прочно закрепленном там, где стоял когда-то дворец наследственных королей Пулау.

На некотором удалении другие гигантские поселки на сваях, очень разные по стилю, повторяли дугу затонувшего атолла. Тилбург, Патриа, Галс-Галч и несколько других, чьи названия было еще труднее запомнить. Один из них, сплошь нержавеющая сталь и стекло, предназначался для стареющих аристократов; здесь они погружались в комфорт и трехмерное существование, прежде чем их заморозят и отправят в жидком азоте в путешествие через время, чтобы через сто или больше лет их разбудили и они снова стали молодыми в улучшенном техникой раю.

В стороне еще один искусственный остров с поликарбонаноархитектурой – напоминанием о пальмовых столбах и лиственных крышах – отведен для прежней королевской семьи и горстки коренных жителей Пулау. Несомненно, страховка на случай возможных исков. Если какая-нибудь корпорация или государство усомнятся в суверенной независимости этого архипелага богатых.

Участок в море. Конечно, Бин слышал о таких местах. В спектре человеческого процветания такие места находятся на противоположном конце от берегового участка, где они с Мейлин поселились в замусоренном устье Хуанпу. Здесь и еще кое-где богатейшие семьи мира объединили свои средства и выкупили маленькие государства, сделав их частной собственностью; тем самым они уходят от обязательств (особенно налогов) перед континентальными государствами, кишащими популистскими массами. В таких морских участках и береговых, как его собственный, Бин усматривал нечто общее. Приспособляемость. По возможности полное использование поднимающегося моря. Превращение несчастья в преимущество.

Три технических специалиста: изящная филиппинка, которая никогда не снимала очков, островитянин (возможно, туземный житель Пулау), который постоянно притрагивался к интерактивному распятию, и пожилой китаец, говоривший мягким голосом ученого, – вот те трое, что смотрели, как Пэнь Сянбин и Нгуен Ки осторожно укладывают мировой камень в колыбель ручной работы, окруженную приборами и иртронными дисплеями.

Овоид уже начал оживать от прикосновения Бина. Хранитель мирового камня, он один мог вызвать в объекте прозрачные изображения – словно внутри яйцеобразной скорлупы менее метра длиной таился целый мир или вселенная. Откуда бы ни бралось его особое умение, Бин был благодарен за эту честь, за свою нынешнюю работу и за возможность подняться выше своего обычного положения. Хотя он скучал без Мейлин и ребенка.

Уже знакомое существо, Посланец Осторожности, пряталось – а может, просто так казалось – в засаде, сразу за изгибом овоида, в углублениях и выбоинах, среди клубящихся облаков. Полоска глаз Посланца смотрела наружу, напоминая немигающие очки Анны Арройо, а рот существа, четырехгубый ромбик, застыл в постоянной гримасе тревоги или неодобрения.

Бин старательно присоединил к одному концу овоида временное приспособление, отчасти компенсирующее повреждения поверхности объекта и восстанавливающее звуковой контакт. Конечно, он – да и все остальные в комнате – понятия не имел, как работает этот механизм, но старался изучить каждую процедуру, хотя бы для того чтобы остальные считали его коллегой… а не подопытным.

Судя по их настороженным лицам, на это потребуется немало времени.

– Подведем итоги, – сказал доктор Нгуен. – Мы пытаемся узнать подробности прибытия камня на Землю. Вот идеограмма, которую мы просим вас испытать.

Маленький человек положил перед Сянбином листок с несколькими рисунками. Выглядели рисунки сложными и очень старыми, даже древними.

К счастью, Бину больше не нужно было держать овоид в руках. Достаточно просто стоять рядом. Указательным пальцем правой руки – и от сосредоточенности высунув язык – Бин воспроизвел на поверхности мирового камня первый символ. Следствием его касания стало что-то вроде прикосновения кисти с тушью. Символ получился даже красивым. Каллиграфия – великая разновидность китайского искусства. Кто бы мог подумать, что у меня есть к ней склонность?

Следующую фигуру он начертил быстрее. Третью тоже. Очевидно, идеограммы были не на современном китайском, а на каком-то древнем диалекте или в более пиктографической и менее формализованной системе письма, эпохи войн, предшествовавших периоду унифицированных стандартов Великого Китая, эпохи первого императора. К счастью, имплантат в глазу выручил, дал перевод на современный путунхуа, и Бин прочел его вслух.

– Дата прибытия на Землю?

Параллельно шла работа над двумя проектами. Первый включал использование древних символов для формулирования вопросов. Но доктор Нгуен хотел, чтобы объект получил представление о современных словах. В идеале – если он действительно умнее земных ир – объект должен усвоить более современную версию китайского, а также других языков. Во всяком случае, это продемонстрирует возможности овоида.

После короткой паузы Посланец как будто поднял руку – необычную руку с двумя локтями – и движением трехпалой ладони смел идеограммы Бина, заставив их разбиться и исчезнуть. Моделированный чужак начертил серию своих фигур, которые, толкаясь, расположились на внутренней поверхности мирового камня. Бин почувствовал, что утолщенный правый торец камня слегка вибрирует. Чувствительные детекторы передали эту вибрацию в компьютер, ир которого начал издавать усиленные звуки – Бин их не понимал.

К счастью, их понял Ян Шэнсю, седовласый китайский ученый. Он похлопал по лежащему перед ним свитку.

– Да-да! Вот как произносились эти слова. Замечательно!

– И что они означают? – спросил стоящий поблизости вьетнамец.

– Он, он… то существо, что внутри… говорит, что не может следить за ходом времени, потому что слишком долго спал. Но готов предложить кое-что не хуже.

Доктор Нгуен подошел ближе.

– Что же это?

Чужак свел руки, потом снова развел. Вечные облака как будто слились, и в центре мирового камня образовалось темное пятно. Бин заметил сверкающую точку… еще одну… потом еще две… и еще пару…

– Звезды, – сказала Анна Арройо. – Шесть звезд, расположенных грубым шестиугольником… и еще одна в середине, чуть в стороне от центра… Я просматриваю онлайн-каталог созвездий… Черт возьми! Все современные совпадения – звезды седьмой величины, так что в старину они были невидимы. Маловероятно…

– Попрошу, не кощунствуйте, – сказал островитянин по имени Пол Менелауа. – Давайте вспомним, что наша тема – время. Даты. Когда. Звезды движутся. – По-прежнему прикасаясь к аниматронному распятию, висящему у него на шее, он добавил: – Попробуйте пойти вспять.

Фигура Христа, казалось, корчилась под его прикосновениями. Анна нахмурилась, услышав столь резкий выговор, но потом кивнула:

– Попробую. Двинусь назад и буду просматривать звездное небо с интервалом в сто лет.

Бин хмыкнул. Несколько секунд он держался, потом выпалил:

– Семь!

Ученый и богач повернулись к нему. Бин сглотнул, чтобы набраться храбрости, и сумел прохрипеть:

– Я… думаю, число звезд… можно проще.

– Что вы имеете в виду, Пэнь Сянбин? – спросил доктор Нгуен.

– Я хотел сказать… может быть… вы попробуете Семь Дев… Знаете? Это…

Он замолчал в поисках слов.

– Плеяды, – закончил за него ученый Ян Шэнсю в тот самый миг, когда ир Бина подсказал ему название. – Да, недурная догадка.

Вмешалась филиппинка.

– Поняла. Прослеживать в прошлое движение только этого скопления… назад… назад… Да, хорошее совпадение. Плеяды… Субару… примерно пять тысяч лет назад. Ого!

– Отличная работа! – кивнул доктор Нгуен. – Я ожидал чего-то подобного. Мой молодой друг Сянбин, пожалуйста, расскажите о шкатулке, в которой раньше хранился камень, – что на ней было написано?

Бин процитировал по памяти:

– «Раскопки в Хараппе, 1926 год».

И, невольно вздрогнув, добавил вторую часть надписи:

– «Заражено демонами. Держать в темноте».

– Да, Хараппа, – кивнул Нгуен, не обращая внимания на вторую часть. – Центр культуры долины Инда… бедная золушка первых дней городской цивилизации после Месопотамии и Египта.

Он взглянул на ученого Яна Шэнсю, который продолжил:

– Некоторые считают его слабым государством, ограниченным, параноидальным и безграмотным. Другие восхищаются уровнем строго регламентированного городского планирования. Мы точно не знаем, что произошло с культурой долины Инда. Говорят, все было брошено примерно в 1700 году до нашей эры. Возможно, оба главных города – Хараппу и Мохенджо-Даро – ослабило сильное наводнение. Возможные совпадения: на несколько тысяч ли западней вулкан на Санторини мог…

Доктор Нгуен покачал головой, и стильные косицы на его голове закачались.

– Но это бессмыслица! Почему он тогда говорит с нами на древнем китайском, который на тысячу лет моложе? К тому времени Хараппа была погребена под песками!

– Может, попробовать спросить, сэр? – шагнул вперед Бин.

Маленький человек помахал рукой.

– Нет. Я следую списку вопросов, утвержденному коллегами и группами со всего света. Будем держаться их, а пробелы заполним позже. Пожалуйста, Сянбин, переходите к следующей группе рисунков.

Неизменная вежливость доктора Нгуена снова заставила Бина ощутить благодарность. Этого джентльмена, несомненно, хорошо воспитали и научили обхождению с подчиненными. Может, я всегда буду на него работать. Не худшая участь, если к нему присоединятся Мейлин и ребенок.

Он хотел доказать этому человеку свою ценность. Поэтому, наклонившись к камню, Бин старательно начертил еще несколько идеограмм, представленных профессором Яном Шэнсю в самом архаичном стиле. Консорциум доктора Нгуена не мог дождаться, когда мировой камень изучит современный китайский. Времени не было. Вся планета гудела от новостей о загадочных картинах и звуках, источником которых был так называемый Гаванский артефакт – еще один камень-посланник, недавно снятый с орбиты американским астронавтом. Этот камень, перед Бином, давал возможность проверить – втайне – сообщенное другим камнем, вашингтонским.

Пока что они установили одно. Посланец не одобрял Гаванский артефакт. Когда ему показали изображение более знаменитого объекта, Посланец реагировал наклонами и рубящими движениями, такими понятными, словно они были универсальны для Вселенной. К предыдущему предупреждению об опасности существо в камне Бина добавило новое, которое оказалось легко перевести.

«Лжецы!»

ТОРАЛИЗАТОР

Могу пересчитать свои удачи. Поджаренная в огне на борту «Духа Чула-Висты», в любую из предшествующих эпох я бы погибла. Перестала бы существовать или (наивная агностическая надежда) получила бы какую-то посмертную награду.

Но это моя эра, и мне часто выпадают возможности, которые моим предкам показались бы чудом. В первую очередь – возможность и дальше заниматься своим делом, пока измученное поджаренное тело забальзамировано в канистре с жизнеобеспечивающим гелем. Стоит ли это (хотя бы отчасти) непрекращающейся боли? Путешествовать по свету репортером-призраком, болтать со знаменитостями, расследовать слухи, собирать «умные толпы» (!), быть при деле.

Некоторые из вас спрашивали о воссоздании органов. Пересадка кожи – предмет нескончаемых споров между мной и врачами; адски больно, но каждую мою восстанавливаемую клетку непрерывно подпитывает специальная система биовосстановления, и поэтому могут расти стенки сосудов и все гладкомышечные и соединительные ткани: печень, селезенка и левое легкое – в точности так фермер выращивает в чанах съеденный вами за ланчем биобургер.

Говорят даже о трансплантации руки и ноги, если найдется донор с моим редким типом антигенов. Но я слышу за обнадеживающими словами врачей ноты сомнения – слишком повреждена моя нервная система. У меня совершенно определенно никогда не будет настоящих глаз и ушей (удивительно, что череп защитил остальное).

Так в чем же проблема? Стоит ли мне восстанавливать способность передвигаться – в виде ходячего робота? Стать подобием скрипящей и звякающей машины?

Некоторые спрашивают меня о загрузке. Да ведь я существую в основном в инфопространстве. Почему бы мне не покинуть это изуродованное тело и не переместить свое сознание в Сетку полностью? Стать одним из собственных онлайн-аватаров! До сих пор такая возможность была на 99 процентов фантастикой и на 1 процент наукой… пока Маргарита де Сильва и ее последователи не начали утверждать, что вскоре все смогут уподобиться ее любимице, богу-крысе Порфирио, и процветать в виртуальных мирах, которые обширнее «реального».

А сейчас появились чужаки из Артефакта, и это как будто доказывает, что она права. Если мы решим присоединиться к межзвездной федерации, научат ли они нас загружаться в миры кристаллов, как это сделали они?

И можно ли убедиться, что оно того стоит?

Конечно, у такой, как я, есть и другие возможности. Кое-кто скажет: «Со временем будут решены все проблемы». Так, может, через сто лет мир сможет меня восстановить? Вернуть моему телу молодость? И стоит ли этот шанс путешествия во времени?

В большинстве мест закон не разрешает замораживать живого человека. Крионным компаниям приходится ждать и замораживать вас в тот момент, когда врачи объявят вас мертвым. Но я получала от богатых фэнов (нет, не скажу, от кого) предложения оплатить мой переезд в Сан-Себастьян, или в Пулау, или в Фридманию, или Рэндс-Фрихолд, где местные законы не упоминают о таких мелочах. Ведь я теперь героиня и историческая личность! Разве в каком-нибудь чудесном будущем люди не захотят вернуть к жизни мое замороженное тело и вылечить меня?

Вот какое рекламное приглашение в одной фразе прислал мне истинный верующий: «Крионика позволяет нам рассматривать неизбежную смерть мозга не как солипсическое уничтожение нашего мира, но как долгий сон, предшествующий очень серьезному хирургическому вмешательству».

Уснуть. И видеть сны? Это одно возможное препятствие.

Но гораздо хуже, если верующие люди вроде моих родителей окажутся правы. Дескать, смерть – это освобождение духа. Дверь, ведущая к чему-то иному? Может, погружение в крионику просто уничтожит или исковеркает то, что должно стать вознаграждением души? Заместит ее северной разновидностью ада?

Не смейтесь, пока не окажетесь в моем положении. В баках с гелем мало подлинных атеистов.

35

Чувствуя призыв судьбы

Марширующие против чего-то протестовали. Мейлин могла сказать это, даже не заглядывая в вир. Но на что они жаловались? Какая проблема заботила их, что именно из набора мировых скорбей, которых было больше, чем звезд?

Без каких бы то ни было плакатов или надписей, одетые так, что создавалась дикая путаница стилей, молодые в основном люди шли в общем направлении Шанхайского университета Диснея и Царя Обезьян. Каждый в толпе делал вид, что занят своими делами: болтал с соседями, разглядывал витрины или просто бродил среди случайной толпы туристов. По всему городу, на всех фонарных столбах, на дорожных знаках и на оконных рамах висели камеры. Но наблюдатели из государственной безопасности или местные блюстители порядка и приличий не увидели бы здесь ничего необычного.

Однако случались совпадения слишком частые, чтобы ими пренебречь. Например, на всех была пикселированная одежда, сверкавшая вечно меняющимися тонами и рисунками. Платье одной девушки было настроено на мотив волнующихся сосен. Абстрактный рисунок у юноши изображал разворачивающиеся океанские волны. И только когда эти двое на мгновение столкнулись, два изображения словно слились у них на спинах, передав ее глазу – но, вероятно, ни одному из ир – краткое сочетание трех символов.

ИЩИ ГОРОДСКУЮ БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ.

Молодые люди разошлись, уничтожив мгновенное сочетание леса и моря. Возможно, эти двое до нынешнего хореографического свидания никогда не встречались. И могут больше не встретиться. Но вскоре в толпе произошла еще одна якобы случайная встреча, и врожденная органическая система распознавания, гораздо более тонкая, чем любая кибернетическая, система наследственная, полученная от далеких предков Мейлин, которые бродили по высоким травам Африки в поисках добычи – или опасности, – уловила новое сообщение:

ОЦЕНИВАЕТСЯ ОТВЕТСТВЕННОЕ ЛИДЕРСТВО.

Никаких сомнений. Именно это сообщали мерцающие буквы.

Прохожие и продавцы начали что-то замечать, толкая соседей и отправляя вдоль улицы сигналы вир-тревоги. Следующего сообщения ждали уже толпы зрителей; полный мужчина оказался рядом с широкоплечей женщиной с волосами в оранжевых полосах. Их одежда с программируемой поверхностью, управляемая согласованно, заявила:

ИМПЕРАТОРЫ ДИНАСТИИ ТАН ОДОБРЯЛИ КРЕАТИВНОСТЬ.

Наблюдая из ниши между парикмахерской и лавкой, предлагавшей острые блюда из курицы, Мейлин в задумчивости машинально продолжала качать ребенка, висящего в слинге. Почему эти молодые люди так стараются отъединиться от своих сообщений, сохранить возможность отказаться от ответственности, когда смысл этих надписей кажется вполне невинным? Безвредным?

«О, – поняла она, – истинное значение должно находиться в другом месте. В вир-пространстве».

Мейлин достала дешевые усиливающие реальность очки, которые совсем недавно купила у уличного торговца. В эру, когда так много лежало за пределами нормального зрения, эта трата казалась разумной. Особенно теперь, когда Сянбин отправился в странное путешествие за море. Пока у него есть работа, пока он помогает машине-пингвину иметь дело с этим диковинным, населенным демонами камнем, у нее есть деньги. Достаточно, чтобы платить за ремонт их дома на береговом участке и даже брать по утрам Сяоена в поход по магазинам в перенаселенный город, где вверх, закрывая полнеба, уходят гигантские аркологические пирамиды, провозглашая величие новой мировой сверхдержавы.

Мейлин выбрала этот час, потому что в эти минуты основная часть населения планеты наблюдала за происходящим на Конференции по Артефакту в Америке, и Мейлин рассудила, что в это время улицы будут почти свободны. Но оказалось, что событие началось уже несколько часов назад и люди стали выбираться из дому за покупками и по делам или просто подышать. Особенно людно было на бульварах – идеальном месте для подобных молодежных демонстраций.

Закрепив очки на голове, Мейлин по-настоящему осознала, как давно они с Сянбином переселились на приливные равнины и разрушенный берег Хуанпу, где у жизни есть только один «слой» – грубая, тяжелая реальность. Из-за этого она отстала на несколько технических поколений. Продавец иртроники был вежлив, терпелив – и слишком явно заигрывал, подстраивая прибор под ее заржавевшие навыки. Даже при его помощи восстановить их было трудно – все равно что учиться ходить, после того как долго болел и не вставал с постели.

Взгляд. Интерес. Мигание. Распределение. Внимание. Повтор.

Основной путь к вир, если нет других, более сложных, инструментов.

У нее нет клавиш на кончиках пальцев. Нет имплантатов в зубах. Нет субвокальных приемников, чтобы считывать непроизнесенные слова по сокращениям мышц гортани и рта. Нет даже старомодной ручной клавиатуры. И уж точно нет новомодных цефалосенсоров, которые принимают приказы прямо из мозга. Без всего этого Мейлин приходилось выбирать из множества меню и командных иконок, которые возникали на внутренней поверхности обоих стекол и, казалось, плыли поверх реальной жизни улицы.

Обратив взгляд на нужную поисковую иконку – или просто проявив интерес (что выражалось расширением зрачка и притоком крови к роговице), – она заставляла символ засветиться. Затем следовало точное, хорошо рассчитанное мигание – вначале левым глазом, потом правым…

При третьей попытке появилось новое окно-меню, позволившее ей распределить интерес – выбрать из множества субвозможностей нужную. Мейлин выбрала ту, что называлась «Наложение».

И сразу очки проложили поверх реального мира еле заметные линии, очертив тротуар и обочину, края всех зданий и киосков – всего того, что могло стать препятствием, обо что можно споткнуться, за что зацепиться. Так же были очерчены люди и ехавшие мимо машины. Вокруг них появилась слабая аура, более заметная у тех, кто двигался в ее сторону, – они слегка окрасились в цвет, который называется желтый, предупреждающий.

Эти контуры, демаркационные линии реального мира, не менялись, какой бы уровень вир-пространства ни выбрать, – лишь очень искусный хакер мог их передвинуть.

А прочие детали визуальной реальности, текстура, цвета и фон? Существует миллион возможностей играть с ними – хоть покрыть все стены зданий лианами, как в джунглях, хоть заполнить мир воображаемой водой, как в затонувшей Атлантиде, хоть окрасить всех прохожих в цвета людей-ящериц с Марса. Только скажите, чего вам хочется, – глядь, а какой-нибудь подросток, или скучающий офисный работник, или креативный полуавтоматический разум уже создает наложение, позволяющее осуществить вашу фантазию.

Мейлин не пыталась проникнуть в эти царства – во-первых, она не знала адресов, а во-вторых, вовсе не хотела погрузиться в чужие любимые миражи. Вместо этого она просто поднималась по самым основным уровням, минуя один зараз: вначале через слои Социальных Услуг, где дети или умственно отсталые могли повсюду видеть надписи с простыми названиями или объяснениями, с дружелюбными предупреждениями о возможном риске, с помощниками, указывающими на ближайший источник помощи в реале.

Потом шли полезные слои, где каждое здание и каждый магазин были снабжены существенной информацией о расположении, продуктах и кодах ответственности. Или можно было увеличить и подробнее рассмотреть все, что привлекло ваше внимание. На уровнях от двенадцатого до шестнадцатого все попадающие в поле зрения люди снабжались табличками с именами или идентификационными карточками с указанием профессии. В остальном же реальность не менялась.

Выше тридцатого уровня внезапно становилось трудно видеть: воздух заполняли желтые, розовые и зеленые открытки – почтовые карточки; они плыли ко всем домам и магазинам, заполненные чем угодно: от напоминаний «встреть меня» до проклятий по адресу уличного движения и ядовитых замечаний о ресторанной кухне. И молитв.

Мейлин на пробу подняла руку и пальцем провела в воздухе линии. Очки проследили за ее движениями и ответили, создав совершенно новую «Исходящую почту» с именем ее мужа Пэня Сянбина. Мейлин добавила иероглифы, составлявшие заклинание удачи. Когда она опустила руку, крошечный вирт улетел и как будто растаял в водовороте. Что и делало тридцатый слой почти бесполезным во всех отношениях, кроме молитв. Или проклятий. Все посетители могут видеть все, что здесь оставлено… а значит, никто не может ничего увидеть.

Неужели люди все время живут так? Бродят по миру, состоящему из придуманных вещей? Мейлин понимала, что иногда такой инструмент полезен. Но она может в любой момент снять очки. А как же те, у кого это контактные линзы или даже новые постоянные имплантаты в глазницах? Сама мысль об этом заставила ее содрогнуться.

На сороковом уровне большая часть стен исчезла. Здания словно стали прозрачными или же показывали чертежи, заимствованные из гражданских записей. Эти чертежи разнились: от подробного плана этажа – например, соседний универмаг со всеми витринами и манекенами, готовыми к показу товара, – до внутренностей офисов, закрытых перегородками разных оттенков серого, причем на некоторых светились замки. Можно заглянуть и внутрь – если есть нужный ключ.

Слои от пятидесятого до сотого отводились для рекламы, и тут Мейлин дрогнула, потому что перестали действовать все обычные глушители. Из всех магазинов, из всех витрин неслись громовые сообщения и приглашения. Взрывы звука сотрясали очки, так что оправа едва держалась, и Мейлин пришлось сосредоточиться изо всех сил, чтобы выбраться. К счастью, в большинстве своем рекламные уровни были избирательными и даже вежливыми. Например, слой девяносто предложил ей персонализованную систему скидок на детское питание плюс специальный массаж и пластическую операцию, причем по такой разумной цене, что она почти могла себе это позволить, – вот в том магазине по соседству. Владелец даже предоставит няню, чтобы присмотрела за ребенком.

Но нет. Возможности, предоставляемые чеком Сянбина, для нее еще новы, она к ним не привыкла. Может, в следующий раз.

И тут Мейлин поняла, что праздно бредет за молодыми демонстрантами, следя только за тем, чтобы бутылочка Сяоена не выпала на грязный тротуар. Рикша закричал на нее, Мейлин с бьющимся сердцем отскочила и тут только осознала, что не знает, где находится: забрела в совершенно незнакомый район.

«Невозможно заблудиться, когда у тебя есть очки», – напомнила она себе. Десятый уровень всегда предоставит удобный указатель, наметив кратчайший путь к любому нужному вам месту в мире.

Если бы только знать, где он.

Если бы его не поглотили тайные интриги могущественных людей.

Продолжая прокручивать слои мира, Мейлин наткнулась на вир-пространство, в которое у нее не было доступа. На эти слои допускали только членов какой-то группы.

Я помню, что двухсотпятидесятый уровень отведен для уличных сплетен.

Однако уровень 250 населил бульвар рисованными фигурами – яркими, многоцветными, контрастными версиями людей, проходящих мимо, с плывущими над головами специальными шарами. Некоторые шары заполняли слова. Другие – просто серая статика. О да. Это уровень подслушивания, если люди столь беззаботны, что не ставят заградительный блок. Уровень сплетен, должно быть, 350.

Мейлин обнаружила, что ей нравится возможность вернуть прежний навык навигации движением век, хотя ребенок начал капризничать, а плечо у нее заныло от сумки с покупками, и вообще пора уже было домой.

Наконец ей больше не требовалось перемещаться по слоям линейно, как это делают новички. Простой выбор предпочтений позволил ей увидеть три пространственные паутины опций, протянутые во все стороны. Нужно только посмотреть, прищуриться, мигнуть, и она окажется на уровне, где…

…летали входящие сообщения совсем иного характера. Голоса, тексты и видео увеличивались и прикреплялись к молодым демонстрантам, присланные анонимными прохожими или даже людьми, которые наблюдали за этим событием из-за тысяч километров.

«Какие самоуверенные сопляки, – говорилось в одной надписи. – Как будто эта молодежь знает, что такое борьба и революция».

Другая ворчала:

«В 2025 году, когда я был в Новой Красной гвардии, мы знали, как поднять шум на улице».

Да. Уличные сплетни. Наконец Мейлин нашла кое-что интересное для нее – простой вопрос:

Против чего они выступают?

И еще более простой ответ – рекомендацию кликнуть по адресу:

0847lals0xlod098-899as0004-hand-dorad087.

Она взглянула на этот адрес, мигнула – и улица снова преобразилась.

Молодые люди теперь были в костюмах семнадцатого века периода династии Сун, в нарядах последователей великого предводителя революции Ли Цзычэна. Мейлин узнала костюмы народной милиции – она когда-то смотрела исторический сериал, посвященный этому времени. Поскольку Ли Цзычэн хотел освободить массы от феодального гнета, сам председатель Мао сто лет назад провозгласил его героем китайского народа. «И все равно удивительно, что сегодняшние богатые и властные повелители Милостивого Патриархата позволяют вспоминать о нем», – подумала она.

Пешеходы и зеваки выше по улице тоже преобразились: их городская современная одежда сменилась крестьянской 1600-х годов. Не очень лестно, но Мейлин поняла смысл: «Мы все невежественные плебеи. Большое спасибо».

Ей хотелось добраться до ближайшей камеры и посмотреть на себя преображенную, но потом она решила, что не стоит тратить силы. Она наконец увидела ответ на свой вопрос. Над головами демонстрантов плыли огромные баннеры, пестрые, под стать их костюмам.

То, что точно не запрещено*, автоматически разрешено!

(* Запрещено на справедливом основании суверенным и справедливым законом.)

Мейлин слышала эту фразу и раньше. Она попробовала вспомнить, и это усилие запустило поисковые программы сетевых очков. Мейлин вздрогнула, услышав бестелесный голос.

«Восемнадцать лет назад группа защитников прав человека потребовала, чтобы этот принцип воплотили в знаменитом международном Великом Договоре, решительно и бесповоротно отвергнув противоположную традицию большинства человеческих обществ: все, что специально не разрешено, должно считаться запрещенным.

Активисты считали эту смену догмы еще более важной и фундаментальной, чем свобода слова. С тех пор некоторые социальные психологи укрепились во мнении, что эта реформа напрасна, поскольку затрагивает не точку зрения закона, а глубоко укоренившееся культурное предубеждение.

Приняв этот принцип, профессиональные гильдии и аристократические группы всего мира смогли добиться узаконения сословий…

Мейлин сумела прервать эту подробную лекцию, которая ей не слишком помогла. Та же проблема возникла и с другими вир-баннерами, покачивавшимися на эрзац-ветру:

Все человеческие существа – даже лидеры – генетически склонны к обману

и

Критика – единственное средство против ошибок

Конечно, можно пойти дальше. Бесконечное море определений, объяснений и комментариев, доступных даже малообразованной женщине. Так, значит, демонстранты хотели заманить зрителей учиться? Может ли что-то настолько неопределенное быть целью молодежной демонстрации? Проникать в мозги молодежи, сердить родителей неопределенностью протеста детей?

Каков бы ни был ответ, Мейлин потеряла терпение.

Китайцы всегда отличались честностью, говорили что думают и думали что говорят. Но теперь, став величайшей державой мира, мы соскальзываем на традиционный азиатский путь? Пряча побуждения и цели за слоями докучливого символизма?

«Во всяком случае, – с некоторым удовлетворением подумала она, – люди забудут об этих ребятах, как только возобновится Конференция по Артефакту».

Подойдя к стене ближайшего здания, она сосредоточилась на навигационном мигании, чтобы уйти с этого причудливого вир-уровня и вернуться в благословенную простоту десятого слоя, где дружелюбная желтая стрела поведет ее назад, к морской стене, отделяющей богатых жителей Шанхая от темных грозных приливов. А оттуда к стоянке водных такси, где она сможет поесть, прежде чем заказать маршрут…

Неожиданно прямо перед ней что-то появилось. Символ, сообщающий, что идет прямая трансляция сообщения. Символ поражал извещением о срочности… и цветными полосками, обозначающими принадлежность к официальной власти. Слегка нервничая, Мейлин посмотрела на полосатую иконку и мигнула, подтверждая согласие ответить. И сразу поверх уличного движения и пешеходов появилось лицо и верхняя часть торса – строгий мужчина в мундире.

«Пяо Мейлин. Меня зовут Цзин Пуван, я из службы государственной безопасности. Мне пришлось потратить немало времени и сил, чтобы отыскать вас».

Это прозвучало как упрек.

«К счастью, мне удалось воспользоваться Сеткой, чтобы найти вас по рисунку роговицы, как только вы начали пользоваться очками. Нам необходимо срочно встретиться и побеседовать о вашем супруге…»

Мейлин почувствовала, что у нее пересохло в горле; она споткнулась. Маленький Сяоен, к этому времени уснувший, заворочался в слинге и сжал крошечные кулачки.

– Что… что случилось?

Ей пришлось говорить вслух, чтобы точно знать – очки ее услышат. Несколько прохожих удивленно посмотрели на нее: бывают же такие невоспитанные! Говорить вслух, беспокоя других в общественном месте? Ужас!

Однако у Мейлин не было даже микрофона в горле и выбирать ей не приходилось.

– Что у вас нового о нем?

«Никаких новостей, – ответил правительственный чиновник. – Я хочу обсудить с вами, как спасти его от дурного общества, в котором он оказался. Как вернуть его в объятия его любимого государства».

Мейлин, боявшуюся, что новости плохие, окатило волной облегчения. Отвернувшись к ближайшей кирпичной стене, она тихо ответила:

– Я… уже рассказала другим офицерам все, что знала. Машины и препараты подтвердили, что я не лгу. Не знаю, что я смогу добавить.

Мейлин говорила об этом без сожалений и не чувствовала себя предательницей. Сянбин сказал ей, что, если им будут интересоваться власти, она должна во всем сотрудничать с ними. Ведь ничего из того, что она скажет, для него не опасно. С той минуты, когда он уплыл с пингвином-роботом, и до настоящего времени не было никаких оснований считать, что он совершает что-то противозаконное.

«Да… – Мужчина на мгновение посмотрел в сторону, кивнул и снова повернулся к Мейлин. Она подумала: с какой точки он на нее смотрит? Хотя его изображение появилось на внутренней стороне ее очков, он, вероятно, использовал камеру на фонарном столбе, как раз над нею. – Мы бы хотели снова поговорить с вами, – объяснил он. – Нужно всего несколько минут, чтобы прояснить одно-два противоречия. После этого мы отвезем вас домой за счет государства».

Что ж. Перспектива, кажется, соблазнительная. Не придется брести через весь Восточный Пудун, таща покупки и малыша, который с каждой минутой становился все тяжелее.

– У меня есть контактный код инспектора Ву, которая допрашивала меня в последний раз. Позвонить ей, чтобы организовать встречу?

Цзин Пуван покачал головой:

«Нет. Мой отдел не может тратить время на прохождение через местные органы. Вопрос относительно незначительный, но его нужно решить немедленно, это приказ из столицы».

Мейлин с трудом сглотнула.

– Куда идти?

«Позвольте дать вам координаты ближайшего полицейского участка. Офицеры проведут вас в помещение для свиданий и предоставят освежающие напитки. Я отправлю к вам навстречу свой голоаватар. Потом машина отвезет вас домой».

Ее очки немедленно перестроились на пятнадцатый слой, пробежали цифровые коды, и перед Мейлин материализовалась желтая стрела, указывавшая, что ей нужно дойти до конца квартала и повернуть налево.

– Надеюсь, инспектор Ву довольна моим сотрудничеством, – сказала Мейлин, начиная путь в указанном направлении.

«Об этом не беспокойтесь, – заверил ее полицейский. – Скоро встретимся».

И его лицо исчезло.

Некоторое время, чувствуя тоскливое одиночество, Мейлин шла по стреле. Нехорошо привлекать к себе внимание властей – хотя инспектор Ву и ее технические специалисты были вежливы и ничем ей не угрожали во время разговора, когда на берег рядом с маленьким домом, который они построили вместе с Сянбином, опустился большой сверкающий вертолет.

Конечно, они хотели все знать о блестящем камне, который так походил на вашингтонский Артефакт. Когда ее спросили, почему муж не доложил правительству о своей находке, Мейлин очень искренне и правдиво объяснила, что они боялись разделить участь прежнего владельца кристалла.

«Ли Фанлю пал жертвой паранойи и коррупции того времени, – признала инспектор Ву. – Но тех, кто это с ним сделал, постигла та же судьба во время реформ, последовавших за катастрофой «Чжэн Хэ» и Великим Договором. Жаль, что ваш муж не принял это во внимание и не принес свою находку нам, на пользу народу».

Когда Мейлин возразила, что они с Сянбином чувствуют к великой родине только любовь и почтительность, инспектора Ву это устроило.

«Все в порядке. Я уверена, мы его найдем. И у него будет возможность доказать свою преданность».

С этими словами полицейский инспектор улетела от Мейлин, одурманенной наркотиками и нейрозондированием. Ей даже позволили оставить себе деньги робота-пингвина – скромное утешение, свободу от нужды, вызванной отсутствием Бина.

Может, другие чиновники, более высокого ранга, считают иначе? Подходя к указанному месту, Мейлин чувствовала, как натягиваются ее нервы. Но какой у нее выбор? Только выполнить указания властей. Они знают, где она живет. Они могут отменить береговой контракт, который так дорого обошелся маленькой семье. Эта встреча будет «чашкой чая, приправленного страхом».

Стрела указала новый поворот – на этот раз направо, через переулок с лотками розничных торговцев. Отвечая на прищуренный взгляд Мейлин, очки показали ей карту, свидетельствовавшую, что это кратчайший путь к бульвару Мифологии Бодрых Детей, знаменитому своими роботами, изображающими любимых детских героев из «Путешествия на Запад», «Белоснежки» и «Как становятся богами».

«Может, увижу по пути Пипи Лю, или Лю Сиси, или Шрека», – понадеялась Мейлин. Но сначала нужно сходить туда.

Она всматривалась в тусклый проход, по сторонам которого стояли старомодные открытые магазины, которые, казалось, уходят назад во времени, в те дни, когда такие улицы были в каждом городе и деревне. Особенно до революции: тогда четыре поколения семьи жили вместе в тесных комнатках над лавкой, экономя на всем ради того, чтобы один из сыновей смог выбиться в люди. Традиционное стремление подняться на новую ступень, которое высмеивается в старинной пословице:

Первое поколение – кули; экономь деньги, покупай землю!

Второе поколение – владельцы земли.

Третье поколение – земля отдается в залог.

Четвертое поколение – кули…

Но ведь издевательские стихи не должны относиться к нынешнему времени. С ними сто лет назад покончила революция. Мейлин кашлянула в кулак, совершенно точно зная одно: ее сын будет сообразительным, образованным, и она научит его мудрости! Если мы переживем трудные времена…

Она свернула в узкую улицу, и тут послышался голос:

– Почтенная матушка не должна туда идти.

Мейлин остановилась, огляделась и поняла, что матушка здесь только она. Посмотрев в ту сторону, откуда доносились слова, она увидела сидящую в глубине затененного дверного проема фигуру. Ее дешевые очки попытались улучшить изображение – получилось не очень, но она разглядела ребенка лет, пожалуй, двенадцати, в поблекшей зеленой парке и в очках, обмотанных проволокой и липкой лентой.

– Это ты мне?

В этом ребенке было что-то необычное. Он слегка раскачивался вперед-назад и, глядя на Мейлин, в то же время смотрел как будто куда-то за нее, на далекий горизонт.

– Матери – источник всех проблем и всех ответов.

Произнесенные негромко, эти слова звучали как афоризм или поговорка. Теперь Мейлин видела, что у него гнилые зубы, причем нижние выступают вперед, на шее непроходящая сыпь. Что-то с этим мальчиком неладно.

– Гм… прошу прощения?

Он встал и придвинулся к ней, по-прежнему не глядя ей в лицо.

– Цзя Цзюйпен, твоя мать велит тебе идти домой обедать.

Вот это выражение она уже слышала. Поколение ее родителей… люди говорили это друг другу и смеялись, хотя Мейлин не могла понять, что в этом смешного. Внезапно ей стало ясно: должно быть, этот ребенок – жертва эпидемии аутизма. Иными словами, кошмар современных родителей. Она машинально повернулась, своим телом защищая маленького Сяоена, хотя болезнь была незаразная.

Болезнь, может, и незаразная. А вот невезение…

Она сглотнула.

– Почему ты говоришь, что мне нельзя ходить в тот переулок?

Мальчик протянул к ней обе руки, и Мейлин на мгновение показалось, что он хочет, чтобы его подняли, но потом она поняла: ему нужны мои очки.

Мейлин почувствовала, что часть ее существа стремится побыстрее уйти. В конце концов, ей вовсе не хотелось, чтобы полицейский ждал ее и раздражался. Но что-то в спокойной настойчивой улыбке мальчика заставило ее наклониться и позволить ему снять с нее дешевое устройство. Улыбка стала шире, и на мгновение он встретился с ней взглядом – очевидно, на больший контакт он просто не был способен.

– Люди, – сказал он, – здесь не для того, чтобы покупать соевый соус.

– Люди? – Она выпрямилась и огляделась. – Какие люди?

Как будто не слышал ее вопроса, он стал вертеть в руках очки, разглядывая и явно стараясь не попадать в поле их зрения, потом со смехом выбросил в ближайший мусорный бак.

– Эй, я заплатила за них…

Мейлин замолчала. Мальчишка протянул ей свои очки, перевязанные проволокой.

– Увидишь.

Она ошеломленно заморгала. Это безумие.

– Кого увижу?

– Людей. Они ждут матушку.

Без очков стало заметно, что у него сильное косоглазие. Голос почти монотонный.

– Пусть ждут. Матушка не придет. Не сегодня.

Ей не хотелось протягивать руку. Не хотелось брать очки, надевать их, заправлять дужки за уши. И особенно Мейлин не хотелось выяснять, кого мальчик называл людьми.

Но она надела и увидела.

Теперь переулок казался освещенным и превратился в туннель во мгле, протянувшийся мимо нескольких лавчонок, в которых переделывали дешевые украшения лудильщики или шили одежду из настоящей (хотя и незаконной) кожи, а одна семья выращивала суперскорпионов для боев и для стола. Очки казались проще и примитивнее, чем ее, но это было не так. Она чувствовала текстуру плодов ююбы, которые пекарь нарезал в пирог, и даже ощущала их запах.

Вдоль края туннеля замелькали символы – многие из них китайские, но не все. Они выстраивались не в аккуратные ряды или столбики, а в спирали и движущуюся рябь. Она пыталась смотреть на них. Но не ей было контролировать это зрелище.

Перспектива неожиданно изменилась, очки подключились к какой-то камере на стене на полпути вниз по переулку, сразу над трехколесным фургоном доставки. Мимо грузовика с работающим мотором камера заглянула в маленький магазин, где Мейлин увидела пожилую женщину, вручную расписывающую глиняную посуду перегородчатой эмалью. Художница как будто нервничала – дрожала и прикусывала язык, нагибаясь к работе. Когда она опускала кисть в чашку с красной краской, рука ее тряслась. Когда женщина подносила кисть к графину с узким горлышком, который расписывала, с кисти капала краска.

Изображение, передаваемое камерой, снова сместилось. Мейлин неожиданно поняла, что смотрит через очки старухи и видит то же, что она.

Вначале был виден только кончик кисти, закрашивающий хвост омара из мультика – любимого спутника Русалочки, героя древнего фильма Диснея. Хотя и ограниченная медной проволокой, краска легла чуть широко и неровно. Мейлин услышала сдержанное проклятие, когда художница стала вытирать лишнюю краску… и на мгновение подняла глаза, подглядев в сторону припаркованного снаружи фургона, дымившего выхлопной трубой, – шофер лениво сидел, открыв дверцу, и курил сигарету. На коленях у него лежал моток бечевки.

Снова пугливый взгляд на кисть, с которой капала краска. Затем изображение сместилось влево, всего лишь на миг, но Мейлин этого хватило, чтобы увидеть второго мужчину, плотного и мускулистого, который стоял глубоко в тени и нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

Мейлин не просила об этом, но очки мальчика остановили это изображение, увеличили и расширили поле, показывая, что́ этот здоровяк держит в руках. В одной – сверток черной ткани. В другой – гипнопарализатор. Мейлин узнала его по криминальным драмам, которые часто смотрела. Эти штуки используют копы, чтобы утихомирить преступников. И еще… похитители.

Картинка вернулась к тому, что видела престарелая раскрасщица посуды. Старуха снова смотрела на графин. Только на этот раз веселую подводную сцену уродовал один кроваво-красный иероглиф. Мейлин ахнула, прочитав его.

Беги.

Внезапно вспотев, с бьющимся сердцем, Мейлин сорвала очки, совершенно уверенная, что эта западня – для нее. Но почему? Она сотрудничала. Шла добровольно, по своей воле!

Ответ очевиден. Никакой встречи в ближайшем полицейском участке не будет. Это ловушка, с единственной целью – заманить ее в этот переулок.

Мысли ее метались. Что делать? Куда идти? Может, если пойти в другую сторону… держаться заполненных улиц… позвонить инспектору Ву…

– Матушка пойдет сюда, – сказал мальчик и потянул ее за руку. – Здесь везде коббли и плохие люди тоже. Через тридцать восемь секунд они узнают и кинутся сюда со всех сторон. Но мы знаем, как позаботиться о матушке.

Она смотрела на него, не веря. Но мальчик улыбнулся и, снова на мгновение заглянув ей в глаза, настойчиво сказал:

– Пошли. Пора бежать.

И миг принятия решения остался в прошлом. Они торопливо пошли прочь от опасного переулка вдоль улицы, которая совсем недавно казалась полной фантазий. Но сейчас – знала Мейлин – тут были еще и опасные глаза.

ПРИЛИВ ПОДНИМАЕТСЯ

Относительные преимущества человека и машины разнятся от одной задачи к другой. Представьте карту, на которой «преимущественно человеческие» работы расположены на суше. Здесь вы найдете виды занятий, которые лучше всего выполняют живые люди: например приготовление еды для гурманов или создание причесок. Затем есть «берег», работы, одинаково успешно выполняемые людьми и машинами, вроде аккуратной сборки дорогостоящих частей. Или работа привратника.

А еще ниже этих работ располагается «океан» заданий, которые лучше исполняют машины вроде массового производства или управления дорожным движением. Когда машины делаются дешевле или умнее – или и то и другое, – уровень воды поднимается, и это имеет два следствия.

Машины заменяют людей на «вновь затопленных» площадях.

Но расширение возможностей машин приводит к расширению задач человека, поднимая стоимость того, что человек делает хорошо. И у людей возникают новые возможности – как молодые горы встают из моря.

Робин Хэнсон, вымышленный герой из вебсим-пьесы «Трилемма»

36

Поддельные бриллианты

Прозвенел гонг, сзывая гостей в банкетный зал размером с частный самолетный ангар. Личный ливрейный лакей Хэмиша придвинул цистерцианский средневековый стул с высокой спинкой, а потом на протяжении всего обеда стоял рядом, наполняя хрустальный кубок с золотыми краями и накладывая еду на тарелки из подлинной лунной почвы. (Знаменитый обеденный сервиз Руперта Глокуса-Вортингтона, изготовленный, когда запас лунного камня НАСА был выставлен на торги для оплаты долгов.) Все невероятно дорогое, но больше всего Хэмиша удивляли слуги.

Да разве можно?

Дело не в цене. Достигнув семи или восьми девяток в рейтинге богатства, вы можете позволить себе любые частные услуги для выполнения какой угодно задачи. Нет, дело в конфиденциальности, которую невозможно купить только за деньги. Чем больше людей участвует в обсуждении, тем вероятнее утечки – от слухов до полных изложений. Несмотря на все строгие правила и щит Фарадея, чтобы отгородиться от Всемирной сети, любой человек в комнате может иметь при себе какое-нибудь новое усовершенствованное устройство. Принимая во внимание гонку технологий, ни один богач не может быть совершенно спокоен. Небольшая начинающая компания, любительская группа или даже жалкое законное правительство способны на короткое время взять верх.

Хэмиш гадал, как главные семьи клайда: Глокус-Вортингтоны, бин Джалисы, Боголомовы, Дюпон-Вонессены, Ву Чены и другие – могли допустить присутствие на встрече такого количества посторонних. Даже если обеденное великолепие предназначалось для легких светских бесед, а главную тему оставили на завтра, все равно кто-нибудь может выпить лишнего и начнет болтать.

За супом Хэмиш непринужденно беседовал с социальным психологом из Дхарамсалы, но продолжал размышлять. Может, у слуг установлены гипнотические блоки преданности. В большинстве мест они незаконны. Но Швейцария и Лихтенштейн так и не присоединились к Европейскому Союзу. Или им обещаны выплаты в будущем, спустя десятилетия, но только если их преданность не будет вызывать сомнений.

Есть один великолепный подход – метод Таты. Найдите далекую деревню, прозябающую в нищете, болезнях и безнадежности. Вложите довольно денег, чтобы она преобразилась: школы, больница, работа для всех, стипендии для умной молодежи. Создайте местный культ благодарности. И вот вам надежный источник преданных слуг, которые все для вас сделают. К тому же это хорошая реклама.

Или того же можно добиться по старинке. Шантажом. Предай нас. И мы сообщим копам, что ты сделал. Посмотрев на своего личного официанта, Хэмиш заметил, что под шелковой ливреей этот человек очень худ. Хэмиш допил вино и, пока его бокал снова наполняли, заметил на тыльной стороне ладони слуги следы сведенной татуировки, возможно, указывающей на буйное прошлое.

Будь у меня очки, я мог бы получить выполненный в цветах анализ рисунка. Но забавней сопоставлять увиденное старомодным способом.

На самом деле Хэмиш отлично проводил время, постоянно делая заметки, которые потом подробнее разработает его штат. Читатели и зрители такое любят! Конечно, его богатый злодей должен быть из какого-то иного круга богачей. Возможно, техмиллиардер-надерит или богатый безумный ученый. Или член какой-нибудь либеральной клики… ни в коем случае не из клайда! Особенно сейчас, когда эта элита элит договаривается с Тенскватавой.

Тем временем социолог слева от него рассказывала о своем завтрашнем выступлении – о неоконфуцианской этике прагматизма и Новой Пирамиде. Хэмишу было так хорошо, что он не стал интересоваться, где она стащила вторую часть заголовка.

– Понимаете, мистер Брукман, с угасанием Просвещения то же самое происходит с ромбической социальной структурой, в которой доминирует обширный и энергичный средний класс. Такой порядок воспитывал отзывчивость и творческие способности, но и хрупкую мягкость, китчевую культуру и переменчивые привычки, поразившие вашу Америку – вечного подростка.

Хэмиш ответил вежливой улыбкой, которую дама приняла за глубокий интерес. Она пошевелила изящно раскрашенными пальцами.

– Такой тип социального порядка нестабилен. Он слишком зависит от высокого уровня грамотности, вежливости, уверенности и общего сознания цели. Как в древних Афинах и во Флоренции, он просто побуждает буржуазию пререкаться из-за тривиальных проблем. Преувеличенно реагировать на одни угрозы, но вовсе не замечать других.

Социолог очень старалась завладеть вниманием Хэмиша, улыбаясь и слегка наклоняясь к нему, чтобы он не отвлекался, всякий раз как он отрывал взгляд от тарелки – на этот раз от рыбы, жареного желтохвоста, блюда очень дорогого, даже с настоящим шафраном. Он вежливо отвечал ровным взглядом, заметив, что дама гораздо привлекательнее, чем ему показалось сначала. Хэмиш отпил глоток вина, позволил официанту наполнить бокал, а женщина тем временем продолжала:

– Как учил Платон, постоянство правления требует широкого основания и резкого сужения к вершине – небольшому, но сверхквалифицированному правящему классу, рожденному и воспитанному, чтобы властвовать. Этот метод на 99 процентов усвоили все постагрокультурные цивилизации. Даже при так называемом советском коммунизме власть вскоре сосредоточилась в руках нескольких сотен семей номенклатуры – классическое феодальное общество вопреки поверхностной эгалитарной риторике.

«Неужели она считает, что я этого не знаю?» – подумал Хэмиш. Лениво кивая и не прерывая зрительного контакта, он тем временем прислушивался к другим разговорам. С другой стороны от него бразильский крупный фабрикант удобрений пересказывал предположения об Артефакте чужаков, наскучившие уже несколько часов назад.

Тем временем через стол от Хэмиша ученый из круга советников Тенскватавы обсуждал вероятностно определенную ответственность – ученым и инноваторам предлагалось покупать страховые полисы, чтобы прикрыть возможные промашки, давая обещание остановиться и подумать, прежде чем приступать к рискованным экспериментам. Вариант Принципа Предосторожности – требование, чтобы бремя доказательств ложилось на тех, кто приносит перемены. Интересная альтернатива предположениям Научного Жюри, она позволила бы рынку рисков осуществлять регуляцию без привлечения чиновников.

Умно, но не слишком удачно сейчас, когда верховные семьи первого сословия присоединяются к Движению отречения. Завтрашние олигархи не станут пользоваться рыночными методами. Чиновников контролировать легче.

– Поэтому все признаки говорят о возврате к классовой структуре в форме пирамиды. Но какого типа будет эта социальная пирамида? – спрашивала социолог, полагая, что полностью завладела вниманием Хэмиша.

«Она определенно флиртует со мной», – решил Хэмиш.

– Что ж, хороший вопрос, – ответил он, чувствуя, что язык слегка отяжелел. Слишком хорошее вино. Его надо прихлебывать, а не пить залпом.

– Вот именно!

Она энергично кивнула, и ее ожерелья из золотых бляшек звякнули. Открытые в улыбке зубы казались невероятно белыми, она очень старалась, но Хэмиш начал находить ее чересчур навязчивой. А она между тем продолжала:

– Неужели наша поднимающаяся аристократия действительно хочет повторить ошибки, приведшие к восстаниям простолюдинов в 1789 году во Франции и в 1917 году в России? Зачем сосредоточивать в своих руках деньги и власть, если это заканчивается поездкой в двуколке на плаху?

У Хэмиша был на это ответ:

– Людовик Четырнадцатый и царь Николай были от рождения умственно отсталыми и не располагали сегодняшними средствами – огромным количеством микрокамер по всему миру и непобедимыми детекторами лжи.

«Или, – добавил его неслышный внутренний голос, – настоящим искусственным разумом. Но не будем упоминать это третье средство, обеспечивающее контроль сверху донизу».

– Что ж, насчет этого вы правы, – согласилась она. – Хотя сегодня камеры и машины правды приносят первому сословию столько же раздражения, сколько пользы: ведь они светят не только вниз, но и вверх.

– Да, но чтобы избавиться от этого, достаточно прекратить взаимность, – ответил он. – Контролировать информацию, убеждаться, что она движется только в одном направлении. Взять под свой контроль базы данных. Сглаживать ситуации, чреватые паникой, чтобы публика поддерживала патерналистскую «защиту». Добиться принятия законов о «неприкосновенности частной жизни», а потом подкупом открывать лазейки, так чтобы элита видела все, а законы о частной жизни защищали только ее.

Конечно, нужно будет запрограммировать еще многое. – Хэмиша несло. – Касты умных и знающих поймут, что происходит, и начнут жаловаться. Поэтому понадобятся массовая пропаганда и популистское негодование, направленные против ученых и других профессионалов, которых следует именовать заносчивой элитой. И наконец… когда гражданские служащие и технические специалисты потеряют доверие публики, надо отрезать остальные сословия от информационной петли, взять под свой полный контроль камеры и правительственные агентства – и voilá! Тирания, которая просуществует тысячелетия!

Женщина уставилась на Хэмиша.

– Ну, я бы выразилась несколько иначе…

– Если наверху видят абсолютно все, откуда берутся Ленины или Робеспьеры?

С улыбкой пригубив вино, Хэмиш почувствовал, что краснеет от своей неожиданно страстной речи. По правде сказать, это походило на изложение сюжета кинофильма какому-нибудь продюсеру, когда в несколько секунд возникает замысел, из которого может выйти хороший сценарий. Такой, в котором смешаны человеческая природа и вымысел и который… ну, большая часть которого – уже реалии.

Женщина-социолог заморгала.

– Не уверена, что Платон употребил бы слово «тирания».

«Ой! – Хэмиш вдруг понял, что все повернулись к нему и следят за его страстным выступлением. – Проклятие! Я так увлекся, что вывел аристократов злодеями! А дальше мне предстояло объяснить, как трое ловких героев приводят к крушению все здание… менее чем за 90 минут зрительского времени».

Он принялся есть, продолжая соображать. Как выпутаться?

– Нет, конечно, нет, – сказал он наконец, прожевав и проглотив. – На самом деле такая совершенная служба безопасности скорее всего смягчит жестокость будущих правителей. Нет необходимости в железной пяте, нарисованной Оруэллом в его романе. К чему суетиться? Идеальным правителям, всезнающим, которым ничто не угрожает, не нужна жестокость. Возникнет очень платонический рай.

Пожалуйста, – продолжал он, – вернитесь к вашим выкладкам о социальной пирамиде и конфуцианском усовершенствовании.

Она кивнула, явно стремясь продолжить, тогда как он хотел остановиться.

– Повторяю, мистер Брукман…

Со своей самой обезоруживающей улыбкой он коснулся ее руки.

– Зовите меня Хэмиш.

– Хорошо… Хэмиш. – Она чуть покраснела и застенчиво, очаровательно улыбнулась, прежде чем продолжить. – В двадцатом веке руководители Сингапура, Японии, а потом и Великого Китая искали незападный способ управления сложным современным обществом. Считая западное просвещение недостаточно гибким и слишком непредсказуемым, они создали хитроумные методы включения техники и науки – наряду с отдельно взятыми избранными аспектами капитализма и демократии – в социальный порядок, по сути своей остающийся традиционным и пирамидальным, без хаоса, трений и непредсказуемости, которые мы видим в Америке и Европе. Главным источником их вдохновения была история Азии, знавшая гораздо более длительные периоды спокойствия и благородного правления, чем Запад.

«Да, конечно, – думал он, пока она продолжала говорить. – Но имеет ли это значение, когда на сцене появляются умные машины? У них приоритет. И вначале человечеством будет легко управлять. Оно станет предсказуемым. Машины не будут ставить над людьми эксперименты или порабощать нас, хотя я много раз использовал это клише в книгах и фильмах. Нет, они захотят, чтобы мы были спокойны и чтобы нами правили люди, – причем легко смогут ограничивать это правление и указывать курс».

Хэмишу потребовались годы, чтобы прийти к такому выводу после десятилетий ненависти – к идее искусственного разума и сопротивления его распространению. Неизбежное он принял только недавно. Особенно когда понял… «Логика, приложимая к другим элитам, приложима и к новым ир-властителям. Они хотят получать от нас ресурсы, чтобы удовлетворять свои страсти и достигать своих целей. Помимо этого они хотят, чтобы их человеческие вассалы были довольны. Счастливы. Возможно, даже воображали, что они по-прежнему главные».

Женщина-социолог продолжала расписывать свои заманчивые иллюзии – между тем был съеден очищающий нёбо салат и подано главное блюдо: бифштекс из выращенного на ферме настоящего скота, восхитительно нежный, с кровью, – насчет того, что восточноазиатский аристократизм гораздо лучше любого другого феодального порядка.

Женщина как будто пребывала в блаженном неведении относительно того, что мысли Хэмиша рассредоточились: часть его «я» продолжала притворяться, что он внимательно слушает, другая размышляла над разными далекими проблемами, а третья… он пытался представить себе, каково ее тело под этим шелковым платьем.

– Даже в древние времена конфуцианство сочетало глубокий консерватизм и веру в иерархию с концепцией меритократии. Талантливые дети бедняков и касты торговцев иногда могли пробиться на высшие уровни пирамиды, талантами и способностями укрепляя престиж своего вассала.

Она негромко, коротко икнула и отпила вина.

Хэмиш находил забавным то, как ее модель переплеталась с его, хотя и за одним исключением: он знал, какие холодные кибернетические существа неизбежно окажутся на самом верху социальной пирамиды, даже выше первого сословия. И все же в целом эта женщина была права… и интереснее всех прочих на этом конце стола. Вдобавок на нее что-то явно произвело сильное впечатление – скорее всего его статус знаменитости.

К десерту он решил смириться с неизбежным – на десерт подали великолепный торт, изображавший земной шар, и хозяин радостно разрезал его саблей, обнажив чередующиеся слои слоеного теста, мороженого и шоколада, под которыми, как и внутри самой планеты, лежало расплавленное ядро.

И даже потом, когда они, спотыкаясь и смеясь, шли в ее комнату, какая-то часть Хэмиша оставалась отстраненной – именно эта отстраненность столько лет заставляла Кэролайн держать с ним дистанцию, пока она окончательно не ушла. А еще позже он не мог перестать воображать, как ир решают преподнести себя в качестве идеальных конфуцианских мандаринов. Столь уверенных в себе, что способны терпеть и даже награждать лучших из тех, кто под ними. Позволят ли новые сверхпомещики нескольким людям покинуть свой шесток и присоединиться к ним на вершине? Может быть, в качестве киборгов, обогащенных новыми органами и способных действовать на их уровне?

Это была квинтэссенция того, что Хэмиш проповедовал десятилетиями. Однако, если честно, Хэмиш чувствовал, как его взгляды начинают меняться. Ведь появилась сильная тенденция хотеть такой судьбы. Безумная мечта боготворцев. Невозможно было отрицать ее притягательность.

Если грамотно провести переход, Новая Пирамида будет умной, изящной, спокойной. Люди получат возможность проводить выборы и развлекаться иными способами. Выше их аристократы будут поддерживать стабильность. А на вершине? Ир изящно впишутся в свою нишу, не подняв даже ряби.

Потом, по прошествии нескольких столетий спокойствия, возможно, мы сможем достать из какого-нибудь темного холодного чулана этот проклятый Гаванский артефакт и поговорить о звездах.

ЭНТРОПИЯ

Оптимисты приводят доказательства того, что все обойдется, – например, что удалось избежать большой войны, хотя вспышки были и в нескольких случаях едва удалось ее избежать, или что сегодня большинство индивидов знают о мире гораздо больше, чем их предки. Даже при нынешних недостатках миллионы работают с надеждой выбиться из нищеты и увидеть своих детей здоровыми и образованными. За исключением горячих зон токсоплазмы межличностное насилие в расчете на тысячу человек заметно сократилось.

Да, некоторые модели и слухи предсказывают близкий большой пожар – скорее между классами, чем между государствами. Но кому хочется, чтобы такое случилось?

А что, если оптимисты правы? Допустим, в настоящем поколении мы в среднем становимся умнее и здоровее. Но это среднее, а миллиард из десяти миллиардов населения погружается в гнев, в догматическую окостенелость, в повторение уже известных ошибок. Вы знаете таких людей. Узнаете их черты в своих соседях? Или в лице, которое смотрит на вас из зеркала?

Помните: один вредитель способен уничтожить то, что возведено многими руками. Нужны тысячи профессионалов, чтобы противостоять опасности, выпущенной одним злобным дизайнером-программистом или биотехнологом. Социопаты ничуть не умнее прочих – обычно как раз наоборот. Но на их стороне элемент неожиданности плюс хрупкость общества со многими уязвимыми точками, куда можно нанести удар.

Предположим, уровень добра и мастерства и дальше будет расти и с каждым годом все больше приличных творческих, компетентных людей будут вливаться в силы, противостоящие социопатам. Достаточно ли этого? Возможно.

Но предположим, кто-нибудь найдет простой способ делать черные дыры или антиматерию, используя доступные материалы и с достижимыми затратами энергии. Даже если 99,999 процента населения воздержатся от этого, остающаяся безумная тысячная доля процента способна погубить всех остальных. Есть и другие сценарии – возможности, позволяющие одному безумцу уничтожить всех прочих независимо от того, сколько среди нас хороших и нормальных людей.

Если процентное отношение улучшится, но серии не сойдутся, у нас нет надежды.

«Рог изобилия Пандоры»

37

Архипелаг

Пэнь Сянбин очень хотел прислушаться к замечанию, сделанному чужаком из мирового камня. Когда ему показали существ, живущих внутри межзвездного посланца-яйца – Гаванского артефакта, который изучали в Америке, – Посланец Осторожности ясно выразил свое отвращение и ненависть, назвав существ, живущих внутри того сосуда, лжецами.

Несмотря на многочисленные проблемы, трудности перевода, это слово прозвучало отчетливо и ясно. Что было загадочно и отчасти пугало. Полу, Анне и профессору явно хотелось узнать об этом побольше. Но доктор Нгуен настоял на том, чтобы придерживаться списка заранее составленных вопросов.

Поэтому Бин сосредоточился на изображении новой серии старинных иероглифов. Когда цепочка иероглифов поплыла по поверхности объекта, Бин повторил ее вслух:

– Как вы прибыли на Землю?

Ответ состоял из двух частей. Пока Посланец Осторожности чертил иероглифы и произносил древние слова, рядом возникал рисунок, начинавшийся как ночная тьма. Анна Арройо с помощью самого большого 3D-экрана увеличила изображение, и они увидели черное пространство, усеянное звездами.

С прекрасной и удивительно старомодной лукавостью профессор Ян Шэнсю вслух перевел древние идеограммы:

Снаряды, выпущенные из домашнего огня,

Брошенные божественной рукой света,

Обречены бесконечно плыть

Через невообразимую пустоту…

Одна звезда среди мириада пылинок, казалось, пульсировала, испускала острые узкие лучи…

– Запишите рисунок созвездий! – приказал доктор Нгуен, не тратя времени на вежливость.

– Уже! – ответил Менелауа. Его пальцы перестали теребить аниматронный крест на шее и с невероятной скоростью чертили в воздухе, а сам островитянин с громким возгласом опустился на стул.

Бин увидел, что несколько мигающих лучей как будто обрели на остриях блестящие точки. Одна из этих точек устремилась прямо в фокус его поля зрения, разрастаясь и образуя широкую отражающую поверхность, развернувшуюся под взглядами наблюдателей.

– Фотонный парус! – определила Анна. – Вариант конструкции Накамуры. Его в месте образования толкает вперед лазер.

Бин хмыкнул, пораженный быстротой, с которой она соображала, и тем, что отчасти даже понял ее слова. Космический парусник пролетел мимо центра его поля зрения, и взгляд Бина по дуге последовал за ним – на мгновение Бин увидел маленькую гладкую фигуру, летящую за гигантским парусом, ослепительно яркую на фоне толкающего ее звездного луча…

…который наконец погас, возможно, после многих лет, оставив природное свечение своего солнца; с увеличением расстояния и прохождением десятилетий – за секунды – это свечение ослабевало. Прозрачный парус – его уже не толкал лазерный луч – сократился, сложился и упаковался в маленький контейнер на боку яйца; прежде яркое, яйцо тоже поблекло и наконец превратилось в межзвездную рябь, летящую со скоростью, которую начал ощущать Бин.

– Здорово придумано с этим парусом, – заметил Пол. – Когда он уже не толкает корабль и не собирает энергию, его убирают, так что он не перехватывает межзвездные частицы. Если использовать би-память, он при очень небольшом усилии способен развернуться или снова свернуться. Ручаюсь, позже они используют его для торможения.

Бин начал понимать, как мировой камень преодолел невероятную пропасть между звездами – такой способ, несомненно, должен был вызвать ощущение родства у этой колонии богатых энтузиастов-яхтсменов. В то же время он размышлял: «Что подумали бы древние жители Индии или Китая об этих изображениях? Они принимали бы их за богов или чудовищ».

Как легко посмеяться над такой наивностью. Но разве можно ручаться, что современное человечество даже сейчас достаточно подготовлено? Готово к самому важному?

Тем временем рассказ ученого Яна продолжался:

Медленно проходило время, пока поворачивалась Галактика,

Впереди появилась новая звезда – ее свет служил подушкой.

Снаряд повернулся и снова выпустил парус, который теперь воспринимал более слабое давление света от источника впереди. «От нашего солнца», – понял Бин. Так должно быть!

– Я знал! – воскликнул островитянин. – Конечно, на этом краю нет лазера. И одного солнечного света недостаточно.

Звезда впереди росла, превращаясь из точки в видимый диск, и неожиданно перед мировым камнем появился новый объект – огромный полосатый шар, покрытый ярусами многоцветных вихрей.

Избранный заранее, гигантский шар ждал,

Готовый поймать… тянуть… помочь…

Ян Шэнсю теперь переводил медленнее: даже с помощью компьютеров профессор мог лишь высказывать догадки. В конце концов, в распоряжении Посланца был лишь ограниченный человеческий словарь. Древние индусы и китайцы мало знали об астрономии, обращении планет и тому подобном.

«Точно как я», – подумал Бин, когда полосатый облачный шар начал быстро приближаться.

– Использование гравитации Юпитера для поворота, – восхищенно сказала Анна. – Словно продеть нитку в микроскопическое игольное ушко на расстоянии в сотни световых лет. Дальше… дальше… пока он не замедлит движение в конце гигантской дуги… чтобы потом снова полететь вперед, приближаясь к звезде под другим углом, снова заполняя парус потоками света.

Пол перебил:

– Но у него все равно гигантский излишек скорости. Эта нить должна была проходить в ушко много раз, многажды пролетая мимо других планет, мимо Юпитера и Солнца… опять и опять…

Его оценка подтвердилась: мимо пронеслось кипящее Солнце, отчего у Бина заслезились глаза. После очередного близкого прохода парус снова убрался в контейнер – и вскоре мимо пролетел еще один сверкающий шар; он был так близко, что Бину показалось, будто он пролетает сквозь его верхние кипящие желтые облака. Картинку на мгновение охватила светящаяся аура.

– Атмосферное торможение с помощью атмосферы Венеры. Здорово! Им нужны были данные об орбитах с точностью до десятого знака, чтобы все спланировать из такого далека и так заранее.

Потом новый поворот и пролет мимо Юпитера.

– Да, хотя они могли вносить незначительные поправки между рандеву, используя парус, – ответила Анна. – И все же, не наметив цели заранее, они не могли бы организовать все так точно. – Она тоже стала быстро чертить пальцами. – Они должны были знать о существовании Земли. Благодаря инструментам вроде Телескопа, Искателя Жизни… только гораздо более мощным. Они знали, что у Земли кислородная атмосфера, жизнь, несвязанный метан, возможно – хлорофилл. Даже и в этом случае…

Не отводя удивленного взгляда, Бин покачал головой. Древние люди не смогли бы этого понять, даже если бы Посланец показывал им те же картинки и произносил те же слова, рассказывая об этих мирах, названных в честь их богов, или наоборот. Когда произошло еще несколько встреч с планетами – ошеломляющих пируэтов, от которых захватывало дух, у Бина закружилась голова, и его мутило, пока эта головокружительная скорость не уменьшилась. Полет стал спокойным – хотя не потерял стремительности. Потом медленно, грациозно начала приближаться новая точка, и по ее зеленовато-голубому сиянию Бин догадался, что́ это за планета.

– Они должны были очень точно рассчитать подход к Земле, – заметил Пол, – постепенно пользуясь солнечным лучом, пока не оказались на высокой безопасной орбите, быть может, в точке Лагранжа. Потом некоторое время – возможно, несколько столетий, – они оценивали ситуацию. Возможно, использовали парус как зеркало телескопа, чтобы собирать свет и наблюдать с безопасного расстояния. Потом ждать.

– Ждать… чего? – усомнилась Анна. – Пока планета не породит космических путешественников? Но временное совпадение совершенно немыслимое! Выпустить эту штуку и рассчитать так, чтобы она прибыла всего за пару тысяч лет до того, как мы выйдем в космос? Откуда они могли знать?

Бин дивился тому, как быстро соображают эти ученые. Даже при том, что у них есть все их хитрые приборы и инструменты. Быть в таком обществе – большая честь.

Пол стоял на своем.

– Откуда мы знаем, что время их прибытия особенное? Может, все эти миллиарды лет такие каменные предметы прибывают постоянно и к настоящему времени заполнили Солнечную систему. Мы никогда не искали в поясе астероидов такие маленькие объекты. Этот астронавт случайно подобрал тот, что оказался близко…

– И все равно совпадение поразительное, – настаивала Анна. – Должно быть…

– Товарищи, прошу вас, – обратился к ним профессор Ян Шэнсю, на мгновение отрывая взгляд от своей рабочей станции. – Что-то происходит.

Сияние Земли превратилось в точку, потом в шар, покрытый облаками и сверкающими морями. Только теперь силуэт рассказчика повернулся и сосредоточился на межзвездном снаряде. На носу снаряда снова раскрылся контейнер и развернулся парус.

Наконец впереди показалась цель,

Теперь нужно осторожно приблизиться и найти место для посадки,

Сосредоточиться, чтобы изучать и оценивать,

Потом снова уснуть и ждать.

Пока не наступит час нужды,

Когда соблазн станет очевиден. Когда все будет готово…

Однако в этот раз произошел какой-то сбой. Когда парус вышел из контейнера, несколько линий среди блеска резких отражений внезапно лопнули! Один угол обширного светящегося полотна провис. Все больше линий начали пересекаться неверно. Бин заморгал, чувствуя, как внутри у него все свело: парус быстро опадал, его тонкие кабели запутывались.

– Очевидно, в последнюю минуту что-то пошло не так, – без всякой необходимости заметил Пол.

Бин обнаружил, что едва дышит от напряжения, наблюдая за драмой, развернувшейся несколько тысячелетий назад. Он сочувствовал мировому камню. Пролететь так много, быть так близко к успеху и видеть, как срываются планы. Ян Шэнсю процитировал идеограмму, передающую испытанное Посланцем ощущение трагедии и рухнувших надежд.

Катастрофа! Удача оставила нас,

А этот шар направился к нам,

Чтобы завершить мою участь…

Бин посмотрел на ученого, который, казалось, был где-то далеко во времени и в пространстве и в глазах которого светились мягкие отражения огней вспомогательной аппаратуры. Конечно, цветистый словарь чуждого существа – следствие долгой эры, проведенной с древними людьми много столетий назад, в более поэтичные времена.

Заключит ли меня Земля

В свои огненные объятия?

Или она отбросит меня,

Метнет навсегда…

В холодное пустое пространство?

Не способный хоть сколько-то маневрировать, снаряд отказался от бесполезного паруса, а планета приближалась – пролетела мимо раз, другой, третий… и еще несколько раз. Судя по комментариям Пола, с каждым поворотом ослабевала та или иная защита. Развязка приближалась.

И она наступила – последнее падение.

Мы превратимся в огонь.

Полетим вниз в жаре и боли,

Обреченные уничтожению…

При входе в атмосферу пламя с обманчивой мягкостью быстро охватило изображение – под гневный рев. Затаив дыхание, Бин понял, что исход будет таким же, как у экспедиции Чжэн Хэ. И, как каждый китаец, ощутил боль…

Но в иероглифах рассказчика появилась хрупкая надежда.

Потом снова

Судьба передумала.

Великое путешествие могло завершиться в воде, покрывавшей три четверти планеты, эпический полет – окончиться погребением в илистом дне. Или ударом о сушу, где летательный аппарат разбился бы и взорвался.

Но вместо этого они увидели, как яйцо-артефакт, оставляя огненный след, сбрасывая скорость и прорезая облака, летит к высокой горе с белоснежной вершиной! Снаряд ударился о снежный склон, вздымая к небу белую пену, и рикошетом отлетел по небольшой дуге… Последовал еще один удар и еще…

…наконец овоид остановился, дымясь, у дальнего края высокогорного ледника.

Жар, смягченный холодом, выплавил углубление, похожее на гнездо. А вскоре после прибытия в огненном облаке снаряд из космоса словно растаял, стал почти не виден, слился со льдом.

Бин заморгал, прогоняя слезы. Ого! Да это похлеще всех теленетдрам, которые заставляла его смотреть Мейлин.

Тем временем по поверхности мирового камня продолжали ползти древние иероглифы. Ян Шэнсю молчал, пораженный и взволнованный, как все они. Поэтому Бин посмотрел на современные китайские иероглифы, появившиеся в углу его линз. Более примитивный, менее лиричный перевод, предложенный его собственным помощником.

Это не была нормальная посадка,

Запланированная программой.

На этот раз никто из умников ничего не сказал; все, как и Бин, молчали, глядя, как на изображении мелькают кадры, отражая бессчетные смены времен года, неисчислимые годы. Ледник стремительно пережил несколько периодов: вначале он рос и спускался в совершенно безжизненную долину, неся с собой камень и иногда погребая его в сугробах. Потом (догадался Бин) прошло еще много столетий; ледяная река постепенно мелела и уменьшалась, пока отступающая белизна окончательно не исчезла, оставив неподвижного и бессильного посла, застрявшего в каменной морене.

Но создатели предусмотрели

И полнейшие неожиданности.

За отступающей ледяной стеной поднималась трава. Вскоре за ней последовали щупальца леса вместе с сезонно зарастающими и увядающими полями цветов. Потом время словно нажало на тормоза, ход его замедлился. Одиночные деревья оставались на месте, солнце замедлило движение по небу, превратилось из светящейся дорожки в неторопливый шар, отбрасывающий тени; все свелось к одному дню.

Бина шатнуло, словно резко затормозил стремительный экипаж. В горле поднялись пузырьки желчи. И все равно он не мог не смотреть, не мог даже моргнуть…

…он видел, как приблизились две тени…

…и превратились в пару ног – одетых в кожаные брюки и перевязанные крест-накрест мокасины; они осторожными расчетливыми шагами вошли в поле зрения.

Потом показалась человеческая рука, выпачканная сажей. Вскоре появилась вторая рука, ногти грязные, в засохшей желтой глине. Руки прикоснулись к камню.

ЦЕНА КОНТАКТА

Предположим, мы встретим этих прилетевших со звезд инопланетных братьев и сестер и ничего плохого не случится.

Несмотря на длинный и печальный перечень разновидностей «первого контакта», закончившегося на Земле плохо: от встречи человеческих культур до первой встречи в природе разных видов животных, – наша встреча с ИП может закончиться благополучно.

Итак, предположим, там, вверху, не Вавилон. Никто из космоса не пытается доказать свое превосходство или устроить людям соревнование с плохими парнями. Никакие алчные существа не хотят сожрать нас или вовлечь в свой галактический джихад. И сверкающие маяки не несут с собой, ни намеренно, ни случайно, вирусов.

Предположим далее, что эти продвинутые сестры и братья решили множество проблем, которые нам досаждают. Но это не значит, что можно расслабиться. Жить даже среди цивилизованных существ опасно, если вы не знаете правил.

Вопросы, дорогие друзья. Какова самая обычная мирная деятельность в большинстве обществ, кроме выращивания пищи и детей? Коммерция. Покупка и продажа – торговля.

У меня есть много такого, что нужно вам, а у вас есть то, что нужно мне. Заключим сделку, выгодную и нам, и вам?

О, конечно, в некоторых утопических фантазиях все желания удовлетворяет рог изобилия. Пусть так! Но ведь останется одна вещь, на которую всегда будет спрос? Информация – поставка межзвездным братьям новых концепций и нового видения. Искусство, музыка, литература. Тридцать лет назад космический зонд «Вояджер» унес диск с образцами земной культуры. И никому даже в голову не пришло привесить к этому диску ярлычок с ценой.

Ах, друзья мои, помните: альтруизм – совсем новая концепция и в природе встречается крайне редко. Гораздо чаще – в том числе и среди диких существ – распространено quid pro quo. Ты что-то делаешь для меня, я что-то делаю для тебя. На протяжении всей человеческой истории и между животными не бывало правила «будь щедр».

Нет. Правило таково: «будь справедлив».

Какими бы хорошими и славными они ни были, инопланетяне будут торговаться. Если мы зададим ИП вопрос, он может сказать: «Да у нас гора ответов!»

А потом добавит: «А что у вас, людей, есть в обмен?»

У нас есть только мы сами: искусство, музыка, книги, культура. Сокровища человечества. Но первое, что скажут глупцы, – даром! И это восхитительное стремление произвести впечатление на соседей может стать худшей ошибкой всех времен.

Возможно, они хорошие. Могут понимать справедливость. Но кто платит за бесплатное? За дар? В истории не будет худших предателей, чем те, кто с самыми благими намерениями выбросит наше наследие в небо, ограбив нас, загнав нас в Вавилон.

Из книги профессора Нузона «Вечный поиск»

38

Дорога вверх

Следуя сразу за тремя дельфинами, Хакер через широкий подводный туннель проплыл в загадочный дом под поверхностью океана, ориентируясь на свечение в дальнем конце туннеля. Вскоре впереди и вверху появилось отверстие – вход в бассейн, где уровень воды удерживало давление воздуха внутри дома.

Еще не поднявшись на поверхность бассейна, Хакер уже увидел не совсем обычное окружение. К этому времени он привык видеть только солнце, луну и звезды, поэтому блеск искусственного освещения показался ему одновременно знакомым… и давнишним, как слабые воспоминания из другого десятилетия или из другой жизни. Хакер остановился. Сам не зная почему, он не хотел плыть дальше.

«Давай, – сказал он себе. – Вот же. Путь домой».

Однако после – сколько времени прошло? – долгого блуждания по морю с племенем необычных китообразных Хакер обнаружил, что перестал понимать значение слова «дом». Дом. Связан ли он как-то со свечением впереди? Ярко светящаяся служебная панель манила его, преодолев еще несколько метров, вернуться в мир людей. Но почему-то это яркое свечение вызвало у Хакера только желание чихнуть.

Он подавил этот позыв: забрызгает лицевую пластину, и все. Но лишь когда один из дельфинов удивленно обернулся – с сонарным глифом, похожим на вопросительный знак, – Хакер смог собраться, подавил неуверенность и, сильно оттолкнувшись, выскочил на поверхность, подняв фонтан брызг, окропивший невысокие металлические ступени поблизости.

В прыжке он осмотрелся. Людей не было видно. Вдоль стен тянулись ряды шкафчиков и ящиков, крюки для инструментов и оборудования для ныряния. Впрочем, большинство крюков пустовало. Появилось много дельфинов, они поднимали головы и осматривались, издавая низкое гудение, которое имплантат Хакера переводил в аудиосигналы. Опираясь на свой опыт, молодой человек истолковал этот звук как выражение печали. Разочарования.

Но из-за чего?

Один крупный самец, ведущий на себе сеть – Хакер называл его Майклом, – принялся терпеливо плавать кругами, остальные сматывали сеть с его тела. Хакер помог им повесить сеть на стойку, чтобы использовать позже. В углу он заметил другие объекты: кольца, петли, шары и тому подобное, – но не стал задумываться об их назначении. У него на первом плане была теперь другая цель.

Подплыв к лестнице, он рукой в перчатке коснулся шероховатых ступенек… и его рука неожиданно схватила перекладину, сжала так напряженно, что он сам удивился, не желала отпускать – будто опасаясь, как бы алюминий ступеньки не оказался иллюзией. По телу Хакера пробежала дрожь, он вздохнул, и вздох этот походил на стон. Так прошло несколько минут. Туман в шлеме – или слезы на глазах – мешали видеть.

Очевидно, если какая-то его часть не стремилась вернуться к цивилизации, другие части хотели этого, и очень! Вернуться в мир мужчин и женщин, и прочной почвы, и мягких постелей, и прекрасных, созданных человеком вещей.

Разжав наконец пальцы, он подтянулся на обеих руках, развернулся спиной и сумел поднять тело наверх, на одну из ступенек, и сесть… впервые за долгое время. Странно было не напрягаться, просто чтобы держать голову и плечи над поверхностью воды.

С влажным всплеском окружавшие его шлем пряди – жабры – поникли, больше не поддерживаемые водой. Конечно, это означало, что они больше не поставляют кислород. И воздух внутри шлема из-за дыхания быстро становился затхлым.

Хакер осторожно нащупал лицевую пластину, приоткрыл ее, принюхался и распахнул настежь. В доме стоял легкий запах плесени и металла, но он переживал и гораздо худшее. По крайней мере теперь можно было как следует осмотреться.

Людей нет. Это ясно. Не видно ни души. Если учесть, как дешево сейчас обходится установка сенсорной сети, неужели никто не поднял бы тревогу и не пришел проверить, что за незваные гости явились в дом?

Если, конечно, меня не приняли за дельфина.

Он заметил также отсутствие производимых людьми звуков – ни речи, ни целенаправленных механических ритмов. «Но, конечно, – напомнил себе Хакер, – я бы ничего этого не услышал». И он неожиданно остро ощутил отсутствие нормального звукового окружения. Под водой зубной имплантат, казалось, соответствовал обстоятельствам и устраивал его: он был настроен на восприятие речи дельфинов, – но сейчас, на открытом воздухе, его то и дело тянуло зевнуть и потрясти головой, как будто это могло прогнать глухоту, оживить барабанные перепонки, отказавшие еще до приземления.

Если здесь найдется нужное оборудование, это нужно исправить в первую очередь. Еще до ванны.

И вдруг все его тело заныло, зачесалось, зазудело, заболели сотни ушибов и царапин – до сих пор он не обращал на это внимания, просто потому что ничего не мог поделать. Теперь все это настоятельно заявляло о себе. Особенно давление на голову, которое вдруг стало казаться тисками. Отчаянно отдирая застежки и клапаны, Хакер сорвал плотные прослойки, изолировавшие его верный шлем – это спасло ему жизнь, – и отъединил шлем от скафандра. Когда шлем отделился, Хакер отшвырнул его, словно что-то отвратительное. Дальше пришел черед перчаток. Несколько мгновений он наслаждался простыми ощущениями – прикасался, потирал, чесал, даже гладил свое заросшее щетиной лицо.

Ладно, вставай. Пора двигать. Найди хозяев этого дома. Попроси помощи… и не забудь, постарайся быть вежливым. Последнее – приказ, чтобы не вышло на поверхность нетерпение избалованного ребенка. Возможно, эта новая, взрослая перспектива – лишь временное явление. Следствие дней, которые он провел с племенем. И как будто перестает действовать. Или новизна начинает выветриваться.

Встать – для его тела это оказалось слишком много. Поэтому Хакер откинулся и подтянулся на следующую ступеньку, потом вцепился обеими руками и подтянулся еще на одну, и так далее, пока не сел на окружавшую бассейн площадку, так что в воде оставались только ноги в ластах. Несколько минут он просто сидел, тяжело дыша от усталости.

Ладно, попробуем…

Он приподнялся.

И, обернувшись, увидел перед собой надпись крупными буквами от руки, явно предназначенную для гостей:

Проект «Возвышение» заморожен!

Судебные издержки все съели.

Это сооружение передается в наследство нашим друзьям с плавниками.

Да присоединятся они однажды к нам как равные.

Далее небольшими буквами адрес во Всемирной сети и документ, похожий на юридический. Хакеру пришлось прищуриться и поморгать, чтобы убрать с ресниц накопившуюся соль. Но документ подкреплял странное утверждение – небольшой клан дельфинов действительно владел этим сооружением, где хранил сеть, несколько игрушек и кое-какой инструмент.

Теперь Хакер понимал значение их жалобных призывов, когда они приплыли и никого не застали дома. Это и была истинная причина их возвращения. Каждый раз они надеялись, что их «друзья с руками» вернулись.

«Проект «Возвышение»? – Хакер задумался, стягивая скафандр и морщась от боли, когда задевал ссадины и натертые места. – Название знакомое. Я… что-то об этом слышал».

Один из дельфинов – Желтое Брюхо – подплыл к Хакеру и издал звуки, которые теперь, когда его челюсть не была погружена в воду, казались Хакеру гораздо менее понятными.

– Я вернусь, – заверил он дельфина и поднял руку, присягая.

Ценой огромных усилий Хакер встал на колени. Потом, цепляясь за перила лестницы, сумел подняться на ноги. Дело было не столько в отсутствии сил – он много работал ногами, и его мышцы стали мощными и рельефными, – сколько в необходимости поддерживать равновесие. Ни одному виду на Земле не требуется такой тонкой регулировки движений, как человеку, просто чтобы не опрокинуться. Потребуется время, чтобы овладеть этим умением снова.

Держась за стену с шкафчиками, Хакер на подгибающихся ногах пошел от бассейна по коридору, останавливаясь, чтобы заглянуть во все помещения. В основном это были лаборатории. В первый раз обнаружив раковину и кран с пресной водой, он отвернул его до упора и подставил под струю голову, а потом принялся жадно пить. Потребовалось усилие воли, чтобы остановиться… отойти и продолжить исследования.

В третьей комнате он узнал аппаратуру для генной модификации, выпущенную одной из его компаний. И сразу в его сознании сложились части головоломки.

Проект «Возвышение». О да. Помню.

Год или два назад профессиональные и любительские СМИ много писали о группе, чьей тайной целью было изменить несколько видов животных, чтобы в конечном счете выработать у них интеллект, равный человеческому.

Враги с разных сторон набросились на это предприятие. Церкви называли это святотатством. Экофанатики осуждали вмешательство в мудрость природы. Ярые поборники толерантности требовали, чтобы «культуру дельфинов» не трогали, не заталкивали в глотки животным ограниченные человеческие ценности, а еще некоторые предсказывали, что мутанты сбегут из лабораторий и станут угрозой человечеству.

В век дилетантов есть одна проблема с разнообразием – ваше хобби может разозлить мириады остальных дилетантов, особенно тех, кто одержим собственной страстью. Вызвать возмущенное неодобрение, а затем и судебные процессы.

Проект «Возвышение» погиб в последовавшей битве. Как многие другие современные начинания.

«Выживание самых приспособленных, – рассуждал Хакер. – Такое драматичное и противоречивое предприятие нуждается в сильной и уверенной поддержке, иначе оно обречено».

Осматривая следующую лабораторию, Хакер наконец нашел что искал – дешевый, почти игрушечный мультифон, который кто-то бросил в груду мусора. Вначале Хакер подумал, что аппарат сломан, но, когда прочистил батареи, тот включился! На выдвижном боковом экране появилось нарисованное женское лицо; рот задвигался, и хоть Хакер ни слова не слышал, догадался о содержании обращения – ему предлагали базовые услуги, пусть даже аппарат больше не был связан ни с каким личным или корпоративным счетом.

Да, но есть ли здесь, под водой, связь с Сеткой? Несомненно, у проекта «Возвышение» наверняка было подключение, даже отсюда. Но доступно ли оно еще?

Хакер старательно простукивал экран, пока не нашел нужную точку и не вызвал старомодную алфавитную клавиатуру. Пальцами, которые все еще казались ему сосисками, он напечатал:

МОГУ Я ВЫЗВАТЬ МАТЕРИК?

Доброжелательное женское лицо исчезло, сменившись идущими по экрану буквами.

ПРОВОДИТСЯ ДИАГНОСТИКА…

…ПОДВОДНАЯ СВЯЗЬ ЧЕРЕЗ ТРИНИДАД ПРЕКРАЩЕНА.

ПОДАТЬ ЗАПРОС О СРОЧНОМ ВОССТАНОВЛЕНИИ СВЯЗИ?

Хакер ответил простым «Y», понадеявшись, что аппарат примет его за «Yes».

РАБОТА В ИМПУЛЬСНОМ РЕЖИМЕ… НА ЭТО МОЖЕТ ПОТРЕБОВАТЬСЯ ВРЕМЯ.

ОТ ПЯТИ МИНУТ ДО НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ.

ПОЖАЛУЙСТА, ПРИГОТОВЬТЕ ОПЛАТУ.

Хакер задумался: что ему делать, если и когда связь будет восстановлена. Можно составить послание из простых текстовых знаков, сославшись на чрезвычайные правила самарянина, вместе с обещанием, что получатель сообщения – его мать – возместит все расходы. Это казалось очень старомодным и сложным, от использования букв до споров об оплате. Но Хакера заставило задуматься нечто иное.

Текстовое чрезвычайное сообщение… оно создаст впечатление, что я срочно нуждаюсь в спасении… тогда как я уже спасся сам.

Ну, конечно, помогли дельфины.

И все же. У него есть пища, вода, удобное убежище и возможность, если понадобится, просто направиться к ближайшему берегу и отыскать цивилизацию. Так зачем посылать эквивалент дымовых сигналов SOS или царапать на песке «ПОМОГИТЕ»? Возможно, в нем говорила глупая гордость. Но такие действия казались неправильными, особенно если вспомнить, как далеко он зашел.

Лучше послать сообщение, которое будет звучать как можно обыденнее. Оно должно выглядеть небрежно, и его оплата пойдет с биоидентификационной лицензии. Пусть видят, что я полностью контролирую ситуацию. Привет. Как дела? Да, кстати, нельзя ли выслать вертолет туда-то?

Он подумал, что знает, как это сделать. Используя найденные в лаборатории инструменты, связать аппарат со звуковым имплантатом в челюсти. Это должно быть нетрудно. Просто повторить ту цепь, которую он использовал на борту суборбитальной ракеты. Самые важные части уже есть – в его шлеме, там, в бассейне.

Пока я этим занимаюсь, почему бы не перекусить чем-нибудь более привычным?

Даже рыбные консервы, которые он заметил на полках в камбузе, будут приятным разнообразием на фоне сырой рыбы, когда приходится выплевывать чешую и кости.

И принять ванну… может, даже вздремнуть?

У Хакера было совсем не то настроение, какого можно было ожидать при контакте с цивилизацией. Никакого лихорадочного возбуждения. Тем не менее он считал, что действует правильно.

РАБОТАЙТЕ, – старательно напечатал он на примитивном сенсорном экране, – ВЫЙДУ НА СВЯЗЬ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ.

ЭНТРОПИЯ

Предположим, источник опасности – человеческая природа, какая-нибудь стойкая привычка, заложенная в наших генах. Может ли наука предложить выход посредством намеренного самосовершенствования? Прежде всего нужно признать, что эта природа – наше неотъемлемое свойство.

Возьмем доводы эволюционной психологии. ЭП утверждает, что все мы унаследовали модели поведения от доисторических времен – от тех долгих эпох, когда доминантные самцы давали больше потомства, потому что были сильны, или ревнивы, или коварны. Монархия и феодализм вознаграждали царя, который мог заставить тысячи мужчин-производителей сражаться, чтобы защитить его сераль. Мы происходим из гаремов таких парней, как Карл Великий или Чингисхан, умело владевших этими уловками.

Противники ЭП говорят, что мы больше, чем сумма наших предков. Они восхваляют нашу гибкость, способность учиться и программировать себя как индивидов и как культуры. Каждый пол может делать почти все то же, что противоположный, и правила, ограничивавшие возможности из-за касты, расы или пола, оказались надуманными. Поистине наша важнейшая черта – умение приспособиться к новым обстоятельствам, осуществление невероятных мечтаний.

Только начиная с этой истины критики ханжески утверждают, что эволюционную психологию можно использовать для оправдания плохого поведения, позволив расистам и угнетателям кричать: «Меня заставил Дарвин!» Далее по политическим соображениям они принимаются утверждать, что у человека нет врожденных социальных моделей, нет даже врожденных склонностей.

Что, вообще никаких? Какими бы случайными или гибкими они ни были? Неужели мы настолько отличаемся от других земных видов? Разве не то же самое утверждают религиозные фундаменталисты? Что у нас нет ничего общего с природой?

Можем ли мы позволить себе бесхитростные преувеличения в обе стороны? Чтобы выжить, человечество должно преодолеть великое множество старых дурных привычек. Мы должны изучать эти древние образцы – не для того, чтобы искать оправдания, но чтобы лучше понять природную суть Homo sapiens.

Только тогда мы сможем посмотреть в зеркало на величайшее чудо эволюции и сказать: «Отлично, вот карты, которые у нас на руках. Давайте сыграем как можно лучше».

«Рог изобилия Пандоры»

39

Трудная любовь

Посол к инопланетянам. Это гораздо романтичнее, чем его прежняя работа космического мусорщика. Неожиданно Джеральд оказался главной фигурой для групп своих поклонников и единомышленников.

«Цикада лайфлоггерс» уже предоставила каждому астронавту бесплатную биографическую инфоемкость: генетические коды, пэт-сканы, q-слайды и тому подобное – все это в обмен на записывающее устройство, которое берут с собой на орбиту. Теперь они хотят, чтобы он надел «корону», особое устройство, дающее возможность видеть все то, что видит, слышать все, что слышит, и записывать его нервные импульсы вплоть до петабайта в секунду!

Столько данных, чтобы люди будущего могли создавать красивые модели Джеральда Ливингстона! Свои виртуальные копии – чтобы восстанавливать исторический момент во всех подробностях! «Цикада», очевидно, считает, что бессмертие – это если в далеком будущем тебя восстанавливают с ультраточностью.

«Но как сказать им, – думал Джеральд, – что я переживаю это впервые? Станет ли каждое будущее подобие считать себя мной? Даже эти мысли – мысли о том, не копия ли я сам? Даже мои воспоминания о завтраке могут стать «пограничными условиями». Реальный мир вдруг окажется каким-нибудь развлекательным контуром в девяносто третьем столетии… или примитивным отчетом ребенка перед родителями об уроках в подготовительном классе в школе пятого тысячелетия… или еще какой-нибудь беглой мечтой бога-машины».

Однако парни из «Цикады» завидовали! Шансы Джеральда как «исторической фигуры» на такого рода воскрешение велики. Но подобные рассуждения легко могут пойти по замкнутому кругу или погрузиться в софистику. Не походит ли это на навязчивую религиозную доктрину предопределения? Ваша судьба уже определена всемогущим Богом?

А что, если этот эпизод Первого Контакта завершится неудачно? Меня могут запомнить как дурака или предателя, открывшего дорогу новому типу зла. Может, люди будущего станут создавать копии злодеев прошлого, чтобы те страдали? Что еще хуже, Джеральд воображал себе будущий сверхкиберорганический эквивалент скучающего подростка: вот он просматривает эту капсулу с вымышленной реальностью, подталкивает локтем приятелей и говорит: «Мне нравится эта часть! Та, в которой Ливингстон пытается представить себе нас! Рисует нас бесчувственными прыщавыми подростками из его времени. Какая груда жалких программ! Может, в следующий раз я вмешаюсь в программу и заставлю его путешествовать к звездам».

Джеральд почувствовал, что его мысли уходят от таких вопросов. Не потому ли, что вопросы тщетны? Ладно. Джеральд отключил «Цикаду».

Церковь Гайи, ответвление «Любви к Иисусу», просит Джеральда прочесть онлайн-проповедь во время следующей воскресной службы, направленной против ответвления той же церкви Непорочной Богоматери. Кое-какие свежие материалы помогут ему настроиться. Особенно они хотят знать – из его контактов с чужаками, – известно ли тем блаженство. Как у Адама и Евы до яблока. Или, если они, как и люди, пали, то был ли у них свой Спаситель? Если да, то есть ли у них свое Евангелие? А если нет… то что Джеральд думает о новом распространившемся среди христиан представлении, что человечество должно взять на себя новые обязательства? Почетную обязанность выйти в космос и распространять Слово Господа?

Иными словами, теперь, когда мы знаем, что там триллионы душ блуждают во тьме, наш единственный долг – распространять в Галактике Благую Весть? По крайней мере это более передовая догма, чем одержимость его собственных родителей – те молились о страшном апокалипсисе и вечных муках для тех, кто неверно читает молитвы. Предложение прочесть проповедь он отверг, но пообещал «Любви к Иисусу», что, если будет возможность, расспросит существ из Артефакта о таких проблемах.

Насколько мне известно, «присоединяйтесь к нам» может означать «примите нашу веру – или будьте готовы столкнуться с межзвездным крестовым походом». Жду не дождусь, когда узнаю.

Список обращений и просьб слишком длинный, чтобы просмотреть их все… если только чужаки не предложат какой-нибудь удивительный способ клонировать себя. Вот это было бы полезное изобретение!

Чтобы привлечь его внимание, предложения должны быть очень хороши. Внезапно его супруги запросились к нему в постель. Все, даже Франческа, которой Джеральд никогда особенно не нравился. «Мы скучаем по тебе», – говорилось в их сообщениях и звонках. Он никогда не получал такого внимания в групповом браке. Все семеро выразили желание навестить его «в момент стресса».

Джой, Джослин и Губерт даже согласились подписать документы об отказе от претензий и присоединиться к нему в карантине! Предложение лестное. Заманчивое. Особенно потому, что Джеральд всегда чувствовал себя чужаком, оставался на периферии их маленького клана и давно подозревал, что его приняли ради престижа иметь в мужьях астронавта. Возможно, лучший вариант, на который мог надеяться бессердечный и неуравновешенный тип вроде него.

Он ответил: «У вас у всех есть обязанности. Работа. Дети. Будьте на связи. Я вижу вас во сне».

Он снова становился занят. Эксперимент в области депривации давал результаты, к удивлению Джеральда. Его открытие – так называемый Объект Ливингстона – начинало отвечать.

– Тысячи лет блужданий меж звезд – можно было бы подумать, что это научило их терпению, – спустя три дня заметил Геннадий Горосумов. – Я боялся, они будут ждать, пока мы сорвемся. Раскроют наш блеф. Они должны понимать, что на нас оказывают давление.

Тощий русский биолог кивком указал на галерею для наблюдателей сразу за барьером из матового стекла: там почти сто экспертов, делегатов и просто важных персон наблюдали за работой находящейся в карантине Комиссии по контактам. Многие из этих сановников были очень недовольны стратегией комиссии – голодом принудить существ из Артефакта к сотрудничеству.

– Но, к моему удивлению, наш подход кнута и пряника, кажется, сработал, – заключил Геннадий. – Они там явно встревожены.

Он показал на опалесцирующий овоид, который по-прежнему лежал в своей колыбели, только уже не купался в искусственном солнечном свете. Его нижнюю часть окутывал мягкий туман, приближая температуру яйцеобразного объекта и его колыбели к температуре межзвездного пространства. Джеральд, поднося ладонь, ощущал этот холод.

В помещении было темно, прежний блеск округленного по торцам цилиндра потускнел. Что было еще более показательно, постоянная смена изображений: видов планеты, городов, движущихся фигур – замедлилась, из лихорадочной стала лениво-медлительной, даже отрывочной. С каждым часом число существ сокращалось.

– Хорошо, давайте запустим новый цикл, – сказала генерал Акана Хидеоши, кивнув специалисту по методу проб и ошибок – поведению и дрессуре животных. Специалист по имени Патрис Чомбе, нанятый в королевстве Катанга[18], иссиня-черными руками прикоснулся к нескольким голографическим изображениям приборов, которые светились прямо перед ним, над поверхностью стола для совещаний.

Проектор наверху вдруг испустил яркий луч, словно ударивший прямо из солнца. Там, где луч коснулся сероватого камня, появились облака, словно в кофе влили молоко. Вскоре в этих облаках возникли фигуры и как будто устремились вверх, поднимаясь снизу к свету. К этому времени Джеральд и остальные уже узнавали сорок семь разных видов чужаков. Геннадий сконструировал сложные биоскелетные модели – от кентавроида с лицом ястреба до плавучего кальмара и существа с четырьмя кожистыми крыльями, окружавшими центральную пасть; существо напоминало помесь летучей мыши, вертолета и морской звезды.

Эти трое в данном случае появились первыми… но лишь немного опередили других, теснившихся сразу за ними. Джеральду они напомнили толпу, собравшуюся по звонку на обед: все торопились подкрепиться. Каждый из чужаков прижимал к блестящей поверхности, разделяющей два мира, какой-нибудь отросток или конечность, и вокруг каждой точки контакта начинали виться буквы и слова.

Даже с помощью компьютера из этого вихря конфликтующих, толкающихся фраз удавалось извлечь только простейший смысл. Время от времени надписи сливались, в основном повторяя воспринимающееся теперь иронически приглашение: «Присоединяйтесь к нам».

Джеральд уже много дней гадал: «Кто это «мы»?»

Над вторым рядом поднимались различные головы, чтобы их было видно из-за первой тройки: одна напоминала насекомоподобную голову на длинной гибкой шее; другой походил на жизнерадостного полного Будду, а стоящий рядом с ним поднимал руку, в точности как слоновий хобот, только с кистью на конце, а на этой кисти у основания всех шести пальцев сидели глаза. Эти припоздавшие отталкивали первых, вначале легко, потом все настойчивее.

– Они ведут себя как французы или китайцы, – заметила Эмили Тан. – Гордо отказываются подходить организованно или становиться в очередь. Жаль, что мы не заставили их стать кем-то другим. Англичанами – или даже японцами. Покорно принимать тиранию очереди.

Хайхон Мин, член Комиссии от Срединного государства, громко рассмеялся, а Акана Хидеоши мрачно усмехнулась. Но Бен Фланнери, антрополог с Гавайских островов, посмотрел на Эмили, явно удивленный и оскорбленный ее предрассудками в области культуры. Эмили пожала плечами.

– Эй, я предложила поучить их дисциплине, но это вовсе не означает, что я им не сочувствую. Сейчас в их поведении есть этакое очарование школьного двора. Хотя оно и делает общение почти невозможным.

Внимательно наблюдая за чужаками, Чомбе выделил среди них одну группу. Когда она объединила силы, чтобы оттолкнуть в сторону существо – летучую мышь, Чомбе резко взмахнул рукой, и луч наверху погас. Включились компрессоры под столом, активировались насосы, и камень неожиданно объял холод.

– А теперь, мальчики, девочки и все прочие, – радостно сказала Эмили, – учимся вести себя прилично.

Как только толкотня прекратилась, Чомбе снова включил луч, сфокусировав его с точностью хирургического скальпеля на кентавроиде и кальмаре, оставив остальных в полутьме.

– От выдр я получал реакцию получше, – сказал с сильным афрофранцузским акцентом Чомбе. – Но у нас явный прогресс. Кривые улучшаются.

Прошло еще несколько циклов. Джеральд через плечо оглянулся на галерку за карантинным стеклом – наклонную площадку, уставленную мягкими ВИП-креслами, откуда сановники в окружении лучших приборов, консультантов и приспособлений, какие только можно купить за деньги, наблюдали за каждым шагом комиссии.

У советников теперь были представители и по эту сторону зоны карантина: в нескольких метрах справа от Джеральда трехмерная фигура по имени Гермес, завершенная вплоть до чеканных черт лица, золотистого одеяния и такого же цвета волос, расхаживала у дальнего конца стола, с растущим раздражением поглядывая на комнату генерала Хидеоши.

«Почему советники выбрали в качестве своей метафоры именно это броское, яркое существо? – дивился Джеральд. – Неужели политики, профессора и аристократы думают, что Акана устрашится этого мультяшного олимпийского бога?»

Возможно, выбор не добровольный. Часто аватар группы выбирается таким образом, чтобы в нем была черта, свойственная всем членам группы. Неужели золотой бог означает, что советники считают себя… элитой?

А может, это избыточная компенсация. Подсознательно они хотят, чтобы человечество выглядело лучше.

Даже если так, с Гермесом переусердствовали. Греческий эрзац-бог барабанил по столу светящимися пальцами, время от времени прерываясь, чтобы записать фразу или бранное выражение, которые скользили по столу и присоединялись к груде светящихся вир-сообщений – посланий, которые Джеральд и другие члены комиссии в основном игнорировали. Нахмуренное чело бога выражало нетерпение. Что-то в этом Гермесе тревожило Джеральда. Подчеркнутая досада в синтетических чертах божественного лица слишком напоминала выражение чужих из Артефакта.

Вразрез с фантастическими стереотипами инопланетян изображают либо как отчужденно совершенных существ, либо мудрых и предупредительных, либо опасных – кажется, приятно и утешительно видеть, что они ведут себя как хулиганы-школьники.

Если только… это утешение не часть лицедейства.

На другом конце длинного стола для совещаний был другой ир-конструкт – кошачий аватар Эмили, Тигрица, воплощение параноидального скепсиса, хотя карикатурное в той же степени, что Гермес. Иногда Джеральд видел, как эти два искусственных существа сердито глядят друг на друга мимо реальных членов комиссии.

Ну да, я вижу другую параллель. Действительно ли Тигрица и Гермес такие странные? Мы понятия не имеем, соревнуются ли ир друг с другом ради нас. Или это еще одна ловушка, балаган, устроенный для тупиц и деревенщин.

Еще с полдюжины циклов Патрис продолжал игру быстрой смены поощрений и наказаний, а Артефакт то погружался в холодную тьму, то купался в сфокусированном тепле. Постепенно эксперт из Катанги начал напевать, удовлетворенно кивая головой.

– Думаю, они начинают понимать, – сказал Патрис. – Смотрите внимательно.

Привилегированное положение Джеральда давало ему возможность видеть все подробности. Первым показали существо-кальмара: оно махало единственным щупальцем и гладило поверхность раздела двух миров. Однако на этот раз кентавроид и существо – летучая мышь не отталкивали кальмара, чтобы продвинуться вперед, а заняли позиции слева от него и чуть сзади…

…и Джеральд понял цель их действий. Эти двое теперь мешали приблизиться толпе. И были не одиноки в своих усилиях. Справа от кальмара Джеральд увидел трех других, в том числе фигуру, похожую на Будду: они выступали в аналогичной роли, предотвращая вторжение толпы с этой стороны. Более того: чем дольше Чомбе освещал лучом защитников, тем более плотными и осязаемыми они становились. Более сильными и способными стоять на своем.

В центре от единственного щупальца по спирали разворачивались надписи. На этот раз словам ничто не мешало и удалось активировать звуковой интерфейс. Прозвучал голос, хриплый и расстроенный:

…мы пришли с дружбой… через огромное пустое пространство… с предложениями громадной ценности… почему же вы нас мучаете?

Акана с явным удовлетворением вздохнула.

– Ладно, Джеральд. Ваша очередь.

Он подался вперед. Необходимость писать прямо на поверхности овоида указательным пальцем отпала. Нужно было четко выговаривать слова, обращаясь прямо к камню из космоса.

– Нас беспокоило ваше поведение, – сказал он. – Мы ценим разнообразие, но требуем определенной упорядоченности – или вежливости, – если хотим, чтобы наш разговор к чему-то привел. Этого можно достичь двумя путями.

Он выдержал паузу, как рекомендовал поступить советник по лингвистике, если общение дойдет до этой стадии. Лучше дать чужакам возможность спрашивать. Прошло несколько секунд, и существо, напоминающее земное головоногое, так и поступило. Тонкое щупальце написало – а звуковое оборудование перевело:

Какими двумя путями?

Джеральд заговорил, медленно и внятно:

– Либо говорить по очереди, давая каждому такую возможность в отведенное время, либо назначить одного или нескольких из вас, чтобы они представляли всех.

Откровенно говоря, мы предпочитаем оба метода. Но первый более показателен. Пора наконец уяснить природу вашей миссии и суть великого содружества, в которое вы нас приглашаете.

Щупальце, оканчивающееся присоской, дернулось.

Помню… мы делали… так…

Джеральд кивнул, Бен и Эмили тоже. Одна из теорий объясняла неупорядоченное поведение чужаков веками, проведенными в изоляции, пока они летели через космос. Ошеломляющее испытание на выносливость, которое любого способно лишить здравого рассудка.

Я попробую уговорить остальных… сотрудничать.

Кальмароподобное существо отвернулось, кентавроид, «летучая мышь», Будда и инсектоид повернулись к нему, как будто собирались поговорить…

…и в Артефакте снова стал воцаряться хаос: те существа, что оставались сзади, образовали клин и начали пробиваться вперед.

– Уберите свет! – приказала Акана.

Артефакт погрузился в темный холод.

«Надеюсь, кристаллическое вещество выдержит эти перепады температур, – подумал Джеральд. – В космосе я никогда не имел дела с такими резкими колебаниями».

Это подтвердил и 3D-советник Гермес.

Снова появились вращающиеся облака, поднятые неясными фигурами, цеплявшимися друг за друга в виртуальной глубине под поверхностью Артефакта. Действия этих фигур вначале были столь энергичными, что Джеральд встревожился. Могут ли соперничающие фигуры причинить друг другу настоящий вред, а то и убить? В некоторых созданных людьми игровых мирах так бывает.

– Они замедляются, – заметил он.

Поток энергии уменьшился, и стычка быстро прекратилась. Они увидели, что фигуры останавливаются в тумане и начинают оседать. Джеральд наклонился поближе и сощурился, а через минуту поставил диагноз.

– Думаю… думаю, они начинают переговариваться.

– Пора, – сказала генерал Хидеоши. – Патрис, увеличьте яркость на десять процентов. Надо их вознаградить.

– Сейчас добавлю, – ответил Чомбе. – Очень осторожно.

Луч вернулся и разбился на несколько частей. Каждая осветила один кружок разговаривающих, словно одобряя их поведение. На глазах у Джеральда эти кружки набирались сил и живости. И когда некоторые из кружков разбились, то только чтобы перегруппироваться; члены этих компаний присоединились к другим.

– Получится ли? – спросил Геннадий Горосумов, скептически относившийся к такому подходу.

– Возможно, они восстанавливают навык, утраченный за долгий-долгий и скучный полет через такое количество световых лет, – заметил Бен Фланнери. – В конце концов, нужно активное сотрудничество и уйма вежливости, чтобы сохранить большую древнюю цивилизацию. То, что мы наблюдали, – возможно, поведение блестящего и цивилизованного разума, который сейчас не в лучшей форме, все еще сонный, не вполне очнулся от долгого холодного сна.

Хорошая теория. В сущности, самая популярная. Тем не менее Эмили Тан не уставала поддразнивать Бена.

– Значит, мы как нянька, которая ради твоего блага шлепает тебя по заду? Чтобы лентяй наконец проснулся?

Фланнери нахмурился, но не успел ничего ответить, так как Чомбе сказал:

– Regardez, mes amis![19] Наконец делегация прибыла.

Все повернулись к Артефакту – или к ближайшему увеличивающему экрану, где что-то явно происходило. В тумане показались не меньше десяти существ, которые, приблизившись, послушно расступились, оставив перед собой свободное пространство. За этой группой шла другая, гораздо бо́льшая, но держалась на почтительном удалении.

«Что ж, – заметил Джеральд. – Кажется, они научились действовать сообща.

Сейчас наконец мы можем узнать всю историю.

Кто бы мог подумать, что главная проблема Первого Контакта окажется такой личностной? Что препятствием станет недисциплинированность? Незрелость?

Но, возможно, теперь худшее позади».

ПЕССИМИЗМ

Согласно гипотезе Медеи массовую гибель в истории Земли порождала сама жизнь.

Конечно, динозавры погибли из-за случайного астероида. Некоторые иные случаи массовой гибели связаны с природными катастрофами или вулканической деятельностью. Да, величайшее бедствие на Земле – ледниковый период Киршвинка 650 миллионов лет назад, когда лед покрыл всю планету от полюса до экватора, – было вызвано морской водорослью, которая поглощала атмосферный кислород, одновременно выделяя CO_2, и, таким образом, погрузила Землю в глубокую заморозку. А сейчас жизнь – человеческая цивилизация – возможно, делает нечто прямо противоположное. Перегрев в результате парникового эффекта показывает, что у хваленой способности биосферы к саморегуляции есть пределы.

Жизнь может пойти вразнос – так раковые клетки уничтожают питающий их организм. Может, это и есть аналог человечества? «Рак», уничтожающий живую планету? Может, недавнее сокращение разнообразия и биомассы представляет собственную «биосуицидальную» тенденцию Земли? Что, если гипотеза Медеи приложима не только к этой планете, но и ко всем остальным?

С другой стороны, жизнь на Земле никогда еще не имела возможности посмотреть на себя со стороны. Понять, что она делает. И, возможно, откорректировать свои действия. Может, в этом истинная роль человечества?

Близорукий эгоизм не нов. Он свойствен всем живым существам. Мы первые способны заметить скользкий склон. Обдумать собственные дороги в ад. То, что мы сделаем, покажет, истинно ли мы разумны. Мы рак Матери-Земли… или ее новый мозг? Ее сознание.

«Кодекс Взросления»

40

В ожидании проводника

Хэмиш негодовал.

Пророк пригласил меня сюда, чтобы я помог заключить исторический союз. И вот меня щелкнули по носу, а представители власти собрались за закрытыми дверями.

Потребовалось всего одно мгновение, чтобы его иллюзии о собственной значимости развеялись.

Хэмиш сидел в глубине лекционной аудитории в просторном поместье Глокус-Вортингтона, стараясь поудобнее пристроить длинные ноги, а интеллектуалы из Движения отречения Тенскватавы сравнивали свои замечания с мнением ученых, нанятых консорциумом богатейших семейств, так называемым клайдом. Если им хочется, чтобы победил здравый смысл, предварительно должны договориться друг с другом ученые, обслуживавшие обе группировки. Обсудить предстояло многое…

Например, понятное оправдание нового направления развития общества – с посланиями, адресованными различным социальным секторам, кастам и группам интересов.

Или указания политикам и чиновникам, которых уже привлекла каждая группа, плюс планы расширения их влияния.

Также на повестке дня – хотя как вопрос – была методология успешного управления после того, как будет достигнут контроль. Присутствие этого пункта заставило Хэмиша благожелательно отнестись к делу в целом. Если человечеству предстоит вернуться к традиционным моделям, новые господа должны серьезно отнестись к своим обязанностям.

По крайней мере они как будто хотят произвести такое впечатление. Включить в свою платежную ведомость нескольких интеллектуалов – это недорого и позволяет обрести время от времени статьи о newblesse oblige, о долге аристократов править мудро. Посмотрим, будет ли грядущий феодальный порядок развиваться именно по этому пути. Ради общего блага Тенскватаве стоит сохранить при себе всех умных людей!

Утро прошло в презентациях и закрытых обсуждениях. Сушмита, социолог из Дарамсалы, произнося краткую речь о «неоконфуцианских» социальных структурах, старалась не встречаться взглядом с Хэмишем. Вспоминая время, проведенное вместе ночью, он откровенно улыбнулся, когда ее взгляд должен был скользнуть по его лицу, но контакта не получилось ни на миг. Возможно, она была смущена – или рассержена, – что он не остался на всю ночь, или просто опасалась, что обмен взглядами раскроет эту мини-связь. Если так, то стремление избегать чьего-то взгляда раскрывает еще больше… Впрочем, ему все равно.

Возможностей было много, и Хэмиш признался себе, что ему любопытно. Отчасти. Возможно, в конце концов это вопрос профессионализма. Она своего добилась – уложила к себе в постель знаменитость, – а теперь сосредоточилась на деле. С Кэролайн вначале было то же самое – сочетание страсти с самоконтролем, – и на Хэмиша это действовало. Только позже, когда большую роль стал играть смех, их отношения продвинулись к любви.

«К любви. Но достигли ли мы ее? – думал он. – И если так… то почему не смогли удержать?»

Презентация Сушмита была действительно хороша. Превосходная, точная – подкрепленная впечатляющими историческими примерами – оценка того, как сделать олигархическое правление более прочным, эффективным, длительным, укрепив его меритократией.

Естественно, эта часть понравилась интеллектуалам. Еще бы. Когда Сушмита закончила и села во втором ряду, раздались аплодисменты. Хэмиш предпочитал наблюдать за всем издали, где можно было вытянуть ноги.

Ну ладно. Может, за ланчем…

Вероятно, первому сословию более интересны были обсуждения тем: «Как изменить общественное мнение настойчивым и вездесущим убеждением» и «Как проверить преданность слуг томографией личности».

На совещании, посвященном интеллектуальной собственности, была предпринята попытка найти компромисс между олигархами, которые рассматривали копирайты и патенты как выгодную ренту, и сторонниками Отречения, видевшими в строгом лицензировании идеальное орудие контроля над «прогрессом». Советники с обеих сторон пришли к соглашению законодательно отменить окончание сроков действия патентов. Интеллектуальная собственность должна стать вечной.

Дополнительный бонус: это может помочь убедить некоторые типы ученых – технических специалистов присоединиться к союзу.

Хэмиш заметил, что докладчики казались испуганными – возможно, из-за наркотиков, которые они глотали, нюхали или впитывали через поры. В обществе они могли таиться, но здесь, среди своих, открыто говорили о новейших веществах, убыстряющих ход мыслей. Это ли возбуждало их? Или то, что на их тайное совещание закрыт доступ Мировой сетки?

Трудно поверить, что сто лет назад люди всерьез говорили о технократии – о том, чтобы всем руководили ведущие ученые и интеллектуальная элита.

Конечно, люди в этой комнате не «ведущие». Главные представители пятого сословия держали дистанцию со сверхбогатыми и особенно с Движением Тенскватавы. Тем не менее сама идея технократии всегда возмущала Хэмиша. А теперь ей никогда не бывать. По иронии судьбы именно благодаря методам, создаваемым этими специалистами, нанятыми первым сословием.

Хэмиш слушал и мысленно делал заметки, отчасти ради Движения, но и с прицелом на будущие романы – две цели, которые великолепно тянули в разных направлениях. Одобряя в реальной жизни эти предложения (они ведь могут спасти мир), он не мог не делать их центром историй о злодействах! «Всестороннее убеждение» и «томография личности» не что иное, как иносказания для контроля над мыслями – мрачной перспективой, которую он в своих романах, фильмах и играх разрабатывал как «Триумф Силы».

И что же? Некоторые из этих идей слишком хороши, чтобы не применить их в очередном проклинающем технический прогресс произведении. Разумеется, их использует какой-нибудь враг: правительственное агентство или заговор экофанатиков, – но ни в коем случае не союзники Пророка. Таково искусство вымысла. Представь властную фигуру как почти всемогущего плохиша (выбор зависит от твоих предпочтений, но борьба с властью – постоянная тема с появления Голливуда).

Рука заболела от торопливой записи мыслей на листках из разрешенной стопки старомодной бумаги. Если бы у меня был доступ к какой-нибудь видеозаписывающей аппаратуре!

Увы, даже Ригглз, мини-ир в его ухе, был отключен какой-то мощной современной глушащей системой. Что ж, темы опасные. Просто слухи и сплетни безвредны. Пусть миллионы верят в ужасные рассказы о Движении или клайде, пусть даже некоторые из рассказов верны! Но они категорически не должны подтверждаться.

Часов в одиннадцать, во время десятиминутного перерыва, когда Хэмиш возвращался из расточительно ароматизированного мужского туалета, менеджер конференции объявил о начале нового обсуждения: «Генетическая очистка кровных линий и повышение благородства происхождения».

Формулировка показалась Хэмишу угодливой и – если уж говорить правду – отдавала фашизмом. Остальные, по-види-мому, были с ним согласны: десятки людей отправились пить кофе или собрались группами в прихожей и разговаривали. Докладчик вышел на подиум, но Хэмиш увидел, как Тенскватава и два его главных советника встретились у бокового выхода с Рупертом Глокус-Вортингтоном, Евгением Боголомовым, Хелен Дюпон-Вонессен и несколькими другими олигархами. Руперт был чем-то озабочен и встревожен. Старика что-то угнетало.

Хэмиш быстро осмотрел собравшихся и увидел, что все ключевые фигуры обеих фракций либо уже вышли из зала, либо выходят. «Должно быть, это оно. Подлинное совещание», – подумал он, двинулся вперед…

…и замер под взглядом Пророка. Покачав головой, с виноватой улыбкой Тенскватава сказал: «Нет. Это не для тебя», – после чего словно забыл о Хэмише, развернулся и вслед за хозяином пошел куда-то – на встречу. Вероятно, в еще более безопасное место, где можно заключать сделки, определяющие судьбы человечества.

Начался доклад о евгенике – выступал старомодно одетый маленький человек с австрийским акцентом. Хэмиш тяжело сел. Он был слишком ошеломлен и обижен, чтобы слушать внимательно.

А чего ты ожидал? Особенно после того как вчера обошелся с тобой Руперт? Тысячи лет актеры, писатели и фокусники знали свой шесток – обычно чуть выше акробатов и куртизанок. Даже когда их почитали и любили, они не водили дружбу с царями и не обсуждали с ними политику. Только наша незрелая культура возвысила эстрадных артистов и тех, у кого есть идеи, а сейчас все возвращается к норме.

Ладно. Я всегда знал, что в Движении мне кое-чего не хватает.

Значит, его место здесь, среди ученых. Он не просто шоумен, он мастер общения, и тема должна заинтересовать его и дать немало полезного. Но Хэмиш обнаружил, что ему трудно сосредоточиться на выступлении.

– Из этих данных мы видим, что на протяжении зафиксированных в письменности тысячелетий одной из существенных причин, которые привели к падению благородных семей в Европе, Азии и в Америках, была приверженность неправильным обычаям – брачным и воспроизводства.

Конечно, браки по расчету часто позволяют укрепить семейные союзы – и это полезно в ближайшей перспективе. Но это приводит к катастрофическому обеднению генетической копилки аристократов! Как часто достижения великих правителей исчезают при их умственно отсталых сыновьях?

Обратите внимание на результаты инбридинга в трех монарших династиях: Гогенцоллернов, Габсбургов и Романовых. Монархи, страдающие вялостью интеллекта и темперамента, вызвали полстолетия распада! Погибли миллионы, все три династии исчезли, а аристократия была дискредитирована на несколько поколений, пока не забылись эти ужасы.

Хэмиш разглядывал технические графики, висевшие перед говорящим и слушателями в виде дирижаблей, заполненных схемами и данными. Очевидно, точка зрения маленького ученого была близка к мнению индийского социолога – только понятие «меритократии» докладчик смело распространил и на кровные линии аристократов.

– Далее существует проблема утечки мозгов – многие самые умные дети аристократов покидают свою среду! Сохраняя определенный уровень комфорта, они предпочитают общество технических специалистов, находя приложение своему уму в какой-либо отрасли науки или искусства…

Хэмиш вздрогнул, почувствовав легкую щекотку в ухе, и подавил внезапное желание выпрямиться. Сохраняя неподвижность, он, не открывая рта, субвокально спросил:

РИГГЛЗ? ЭТО ТЫ?

Щекотка исчезла, потом вернулась, усилившись, однако голос его помощника не прозвучал. Возможно, поле, глушившее переговоры в имении Глокус-Вортингтона, немного ослабло, позволяя личным средствам связи ожить, но лишь чуть-чуть, настолько, чтобы раздражать.

Хэмиш поднял руку, чтобы снять серьгу…

…и тут щекотка превратилась в низкий, скрипучий звук… который перешел в бормотание… а потом и в отчетливо различимые слова.

«Хэмиш Брукман, если вы это слышите, коснитесь сиденья перед вами».

Хм.

Это не Ригглз.

Хэмиш не мешкал. Он и так сидел, подавшись вперед. Достаточно было ленивого взмаха руки.

«Хорошо. Пожалуйста, пересядьте на свободное сиденье через проход. Пощупайте слева, под обивкой. Держитесь непринужденно».

Хэмиш задумался о том, как можно обойти глушилки. Возможно, направленный мазер, нацеленный прямо на его серьгу? Но детекторы в зале засекли бы отраженное изображение. Если только не используется какой-нибудь внешне наведенный резонанс, заставляющий серьгу вибрировать… Возможно, запись, введенная раньше?

Он покачал головой. Технические соображения сейчас не важны. А важно вот что – не может ли это быть проверка преданности?

А если так, то проверяют только меня или всех остальных тоже?

Докладчик между тем продолжал рассуждать о размножении аристократов.

– …Все эти проблемы можно решить, выбирая пару из числа самых умных и успешных неаристократов. Планируя научно обоснованную рекомбинацию генов и усиление наследуемых признаков, высшая каста будет производить умных и талантливых потомков! Позвольте для наших новых друзей из Движения подчеркнуть: все это возможно без генного модифицирования! Хотя, разумеется, должны осуществляться пренатальные…

Хэмиш не мог вспомнить, чтобы кто-нибудь из ученых вел себя подозрительно, пересаживался, ощупывал обивку – или бросался доложить о подозрительном сообщении службе безопасности. Конечно, кое-кто мог повести себя не так открыто, внешне ничего не выдать. Но большинство этих нервных интеллектуалов не знали бы, как это сделать.

– Помимо прямых преимуществ, – продолжал человек на возвышении, – это хорошо для связей с общественностью: простые люди чувствуют, что у них есть возможность стать аристократами, и родители могут надеяться, что их дети займут более высокое положение!

Хэмиш встал, потянулся, повернулся к лестнице из двенадцати ступеней – обычно он преодолевал две ступеньки за раз – и подошел к нескольким людям в ливреях Г-В, стоявшим у стола с едой. Взял с вращающегося подноса шампур с тяньцзиньской свининой – явно от настоящего животного, а не выращенной искусственно – и принялся запивать грушевым сидром из бутылки. Докладчик между тем продолжал:

– Конечно, следует избегать возврата к пращурам – или к праву перворожденного, каковы бы ни были прецеденты! Любая подлинно сознательная аристократия создаст клановые структуры, которые – как ни смешно – будут нести в себе черты демократии.

Хэмиш улыбнулся офицерам службы безопасности. Они казались очень типичными: от плотных фигур до мощных очков, не поддающихся глушению. Один из них посмотрел на Хэмиша и коротко кивнул. Второй издавал негромкие звуки, постукиванием по зубам и хмыканьем направляя вир-навигацию и не шевеля при этом руками.

Ни малейшего признака, что Хэмиш их заинтересовал. Конечно, они могут быть хорошими актерами, но это сомнительно.

«Ну как, мистер Брукман? – прошептал голос возле его уха. – Будет интересно. Обещаю».

Хэмиш медлил. Потом взял еще один шампур и как ни в чем не бывало пошел назад по проходу. Выбор его был предрешен. Любопытство было такой же неотъемлемой частью его ДНК, как пессимизм – частью его произведений. Бог не посылает людям испытания сильнее их способности вынести, утверждает католическая доктрина, которую он смог бы привести в свое оправдание, если это окажется проверкой. Я должен узнать, что происходит.

– …конечно, и прежняя аристократия допускала проникновение из низов. – Говорящий менял одну за другой иллюстрации с изображением мужчин в кольчугах и женщин в придворных нарядах. – Смелый солдат мог отличиться в битве и благодаря этому подняться по социальной лестнице. Прекрасные женщины выходили замуж за тех, кто выше их по положению, или ограничивались промежуточным положением любовниц…

Хэмиш сел через проход от своего прежнего места. Стаскивая мясо с шампура и жуя, он пощупал рукой обивку… и обнаружил небольшую выпуклость. По ощущению там лежал много раз свернутый листок, и его легко было извлечь из ниши.

«Отлично, – произнес голос возле его правого уха. – Теперь достаньте линзу и используйте ее. Если трудно, можете сделать это в туалете. Там нет камер слежения».

Хэмиш нахмурился, почувствовав под складками бумаги очертания мягкого диска. Терпеть их не могу. Конечно, современные дети воспринимают их как нечто само собой разумеющееся. Сегодня у всех превосходное зрение, однако они продолжают совать в глаза всякие штуки и глядят на мир сквозь множество виртуальных слоев. Разумеется, тот, кто все это спланировал, знает о брезгливости Хэмиша. Он много раз говорил об этом публично. А еще этот кое-кто знает, что время от времени он все-таки использует контактные линзы. Когда это необходимо.

Ладно. Я могу это сделать. И не обязательно прятаться в туалете, наглый придурок.

Держа левую руку так, чтобы ее не было видно, Хэмиш извлек линзу из бумажного контейнера и положил на палец выпуклой стороной вверх.

«Постарайтесь ее не уронить. Для ир-вера даже швейцарцы недостаточно аккуратно подметают полы».

Делая вид, что слегка подавился куском свинины, Хэмиш пригнулся и прикрыл рот рукой, чтобы несколько раз кашлянуть… в то же время он приподнял веко и поместил актипластиковый диск на место. Пожалуй, слишком резко – давно не практиковался. Наверное, уже много месяцев. Поморгал: левый глаз чуточку жгло из-за инородного тела. С минуту, пока слезы не омоют линзу, этот глаз будет видеть смутно. Тем временем выступающий продолжал бубнить:

– …некоторые африканские племена требуют, чтобы король брал жен из бедных кланов. А в средневековой Европе евреи, у которых не было аристократии, выделившейся благодаря землевладению или военной мощи, формировали свою элиту на основе научных достижений. Самые умные молодые раввины, даже из бедных семей, женились на дочерях богачей, и генетические последствия этого хорошо известны. А также последствия для некоторых культур целибата священников…

Наконец Хэмиш сумел снова сфокусировать взгляд. Теперь, когда не нужно было перекрывать Ригглза, неизвестный писал слова прямо в линзе левого глаза.

Пожалуйста, встаньте – опять непринужденно – и идите вслед за точкой-указателем.

Без дальнейшего внутреннего сопротивления (несносный докладчик уже очень надоел ему своей евгеникой) Хэмиш встал и направился к заднему выходу мимо офицеров службы безопасности, которые на этот раз на него и не взглянули. В этот миг в одном его глазу появилась желтая точка, которая неугрожающе пульсировала, маня его влево от зала.

Некоторые всю жизнь проводят там… в виртуальных слоях или «смешанной реальности». Они утверждают, что это помогает им больше сделать и больше испытать, но я отлично обхожусь без этого. Покажите мне погруженного в слои вавилонского мира человека, который достиг бы большего, чем я!

В то же время он дивился: как эти маленькие линзы получают откуда-то указания и при этом не дают себя обнаружить?

Может, ир линз взаимодействует со мной напрямую?

Он решил проверить. Проходя мимо мужского туалета, Хэмиш внезапно свернул туда. Любых удаленных руководителей все эти трубы в стенах должны поставить в тупик, особенно если используется слабый или поверхностный радиолуч.

«Отличная мысль, – заметили бегущие по линзе буквы. – И лучше вам облегчиться. Какое-то время вы можете быть заняты».

Старомодная скромность – еще одна причина, чтобы возненавидеть эти всевидящие штуки в глазном яблоке. Начав мочиться, Хэмиш старательно не смотрел вниз, поскольку не знал, могут ли те, другие, видеть через его линзы. Вместо этого он разглядывал табличку над писсуаром – еще один продукт «Лайфлайнер ЛТД», – обещавшую восстановление 93 процентов фосфора и 85 процентов воды при каждом смывании. Хэмиш печально поморщился. В его «Ужас-сити» эта самая экокомпания под слегка измененным названием играла роль главного злодея. Часть всемирного заговора Гадкой Монополии, цель которого – нажиться на фальшивом кризисе. Неосторожный выбор слов и судебные иски отняли у него тогда почти всю прибыль. Ну ладно.

Хэмиш чуть наклонился, чтобы направить струю прямо на логотип компании над сливом, потом застегнул молнию, вымыл руки и вышел. Желтое пятно ждало на прежнем месте.

– ALLONS-Y, ALLONZO[20], – произнес он на случай, если линзы смогут считать его субвокальную реакцию. Ответа не было, поэтому он просто пошел вслед за точкой-проводником по другому коридору, вверх по широкой лестнице, потом вдоль другого коридора, через вестибюль в одну из множества музейных библиотек, которыми изобиловало поместье Глокус-Вортингтона: два этажа стеллажей с книгами, возвышающиеся почти до каменного потолка.

Ух ты! Я бы мог провести здесь неделю.

Он не удивился бы, если бы линзы снабдили все чудеса в этой комнате надписями, но все равно узнал за стеклом Библию Гутенберга, иллюстрированного Галена на латыни, ранние издания работ Гюйтнера. Другие книги оставались для него загадками. В отличие от общественных музеев здесь не было пояснительных ярлычков из бумаги или пластика. Очевидно, предполагалось, что вы сможете увидеть эти сокровища, только если вас сопровождает хвастливый член семьи.

Ну ладно. Задерживаться нельзя. Точка-указатель свернула в проход между полками, потом в конце этого узкого прохода закачалась перед узкой лестницей на верхний ярус. Когда Хэмиш подошел, точка прыгнула вверх, точно воздушный шар, вырвавшийся из рук.

Хэмиш остановился: лестница казалась неподходящей для его больших широких ступней, – но через несколько секунд пожал плечами и начал подниматься – быстро и даже лихо. По правде сказать, он наслаждался приключением.

Наверху он повернулся и несколько секунд ждал, чтобы точка догнала его, потом отступил в сторону, давая ей пройти и снова повести его – как будто это реальный предмет, а не эрзац. Не иллюзия, созданная пластиковым диском в его левом глазу. Увы, у них был только зрительный контакт, и потому точка-проводник оставалась двумерной, без псевдопараллакса ее трудно было заметить. Тем не менее Хэмиш прошел за ней в небольшую нишу, уставленную пыльными томами, многие из которых стоили больше всего его дома.

Точка превратилась в изображение плывущей бесплотной человеческой руки в зардозианской[21] белой перчатке; эта рука театрально повернулась и указала на нарядную резьбу на книжном шкафу темной древесины.

Пожалуйста, потяните эту резьбу на себя. Дверь откроется.

Неслышно пройдите через нее и закройте за собой ПОЧТИ до конца, но не позволяйте ей захлопнуться.

Хэмиша, сердце которого отчаянно колотилось, немного успокоило то, что голос старался оставить ему выход. Меньше похоже на ловушку.

Он погладил резьбу и подумал: способен ли кто-нибудь сегодня так изящно украсить древесину? Конечно, поборники так называемого «века дилетантов» утверждают, что можно возродить любое умение, мастерство и искусство прошлого – не с помощью машин, но усилиями восторженных любителей.

Хэмиш находил это утверждение неверным, высокомерным и даже отвратительным.

Он потянул там, куда указывала рука. Рычаг плавно, бесшумно повернулся на петле, и весь шкаф передвинулся на несколько сантиметров. Хотя он был уставлен тяжелыми томами, шкаф двигался легко – по-видимому, на современных креплениях. Внутри Хэмиш увидел темный проход.

Его правый глаз ничего не различал во мраке, зато левый углядел слабые очертания соединения пола со стенами, и это помогло Хэмишу идти. Он потянул за собой шкаф – почти закрыв его, и пошел вперед, вспоминая рассказы По.

Впереди прямо перед вами на уровне глаз в стене тяжелая панель.

Два метра. Теперь один.

Приложите руки туда, куда указывает моя рука.

Вытянув руку, Хэмиш почувствовал слабую нервную дрожь в пальцах. Даже зная, чего ожидать, он ощутил холодок, когда его рука прошла сквозь руку в перчатке, не встретив физического сопротивления. Трудно подавить миллионолетние инстинкты.

Возьмитесь за засов.

Осторожно тяните панель влево, пока не появится щель.

После паузы появился добавочный призыв к осторожности.

Можете смотреть, но не издавайте ни звука.

Он отодвинул в указанном месте деревянную заслонку и чуть склонил голову, неудобно пригнувшись.

Уровень глаз. Верно. Для человека ниже ростом.

С той стороны было темно, но его глаза быстро привыкли, даже правый, которому не помогали. Вскоре Хэмиш разглядел другую комнату – с богатыми панелями на стенах, с каменным сводом, как в библиотеке у него за спиной. Вдоль стен ниже его во множестве ниш стояли мраморные и бронзовые статуи; выше тоже были ниши со статуями – второй ярус балконной колоннады. Сейчас Хэмиш смотрел сверху вниз, со второго яруса, из-за скульптуры – какой-то индийской танцовщицы или богини с вызывающей страсть фигурой, тонкой талией и всего одной парой рук.

Глядя мимо соблазнительного пупка, Хэмиш увидел внизу десятка два фигур, собравшихся вокруг единственного источника света на столе. Расходясь, точно лепестки темного цветка, их движущиеся тени пересекали пол и поднимались на стены, переплетаясь, искажаясь, – удлиненные человеческие силуэты среди наблюдающих со стороны изваяний. Разговор был слишком тихим, чтобы Хэмиш мог разобрать слова, хотя сразу узнал ястребиные черты Тенскватавы, лицо хозяина, Руперта Глокус-Вортингтона, и еще несколько знаменитостей из обеих фракций, с бледными, еле видными лицами, но с горящими в свете лампы глазами.

«Я думал, они пошли обсуждать подробности союза, – думал Хэмиш. – Жизненно важные вопросы: как распределить власть и что за политику проводить. Но это похоже на какую-то церемонию. Может, я наблюдаю за инициацией иллюминатов?»

Хэмиш ощутил легкую дрожь.

«Я был уверен, что такие вещи – просто слухи или романтические преувеличения, взращенные моими коллегами, писателями-фантастами. Означает ли это, что у олигархов действительно есть освященный ритуалом внутренний круг? К которому теперь приглашают присоединиться Пророка? Но не меня?»

Хэмиш подавил досаду и сосредоточился на любопытстве, гадая: «Как мои источники могли так меня подвести?»

Однако… вскоре Хэмиш обнаружил, что пересматривает свое первое впечатление. Поведение людей, собравшихся внизу вокруг стола, не обнаруживало никакой упорядоченности, единообразия, последовательности. Никаких символических регалий. Никакого ритмичного пения. Только гул встревоженных голосов.

Один из кружка, хозяин обширного поместья, чуть повысил голос, отвечая на вопрос. Руперт махнул рукой, указывая на стол, в его голосе явственно слышалась ворчливая тревога. И Хэмиш сумел расслышать несколько отрывков.

– …в моей семье три поколения…

Потом:

– …внезапно началось прошлой ночью…

И наконец:

– …никогда не делал ничего подобного!

Неожиданно Хэмиш понял, что речь идет об объекте, лежащем в центре кружка собравшихся. Теперь стало ясно: то, что он вначале принял за тусклую настольную лампу, оказалось чем-то совсем иным. Округлый кусок стекла величиной с голову человека и – с дрожью осознал он – формой напоминающий голову. И словно светится изнутри.

Контактная линза в левом глазу в ответ на интерес Хэмиша начала действовать, устремившись к объекту, творя чудо увеличения и детализации изображения. Разница между изображениями, полученными двумя глазами, ненадолго вызвала у Хэмиша головокружение. Потом он закрыл правый глаз. Но даже после этого, разглядывая только увеличенное изображение, не сразу понял, что именно видит.

Это хрустальный череп. Одна из тех странных реликвий, из-за которых ломают головы герои фильмов, еще более глупых, чем мои. Хотя в большинстве случаев это оказываются современные подделки.

Конечно, «большинство» совсем не означало «все». Антропологи признавали, что некоторые из них действительно древние, но все равно это были не более чем произведения искусства – эти природные куски кварца, которые покрыли искусной резьбой ремесленники минувших дней, не проявляли никаких волшебных свойств. Однако некоторые из этих странных скульптур никогда не представали перед публикой, их никогда не изучали технические специалисты, что и порождало массу страшных историй.

Помню, одна такая хранилась в частном собрании в Швейцарии.

Ему никогда не хотелось узнать об этом больше. Древние оккультные предметы никогда не интересовали Хэмиша. Не как опасные научные инновации и не как Вещи, О Которых Человеку Лучше Не Знать.

Тем не менее всегда было что-то привлекательное в трудах писателей и ученых вроде Джоаны Сойер и Ари Стоун-Бера, писавших о загадочных и удивительных предметах из прошлого.

Кто-то – Тенскватава – вытянул руку и коснулся черепа пальцем, повернув его так, что оскал и пустые глазницы почти смотрели на Хэмиша как будто с легкой улыбкой…

…и вдруг сверкнул луч: пробил линзу в левом глазу, с грохотом развернув шрапнель изображений:

планета с темными материками и узкими морями, в пятнах коричневого и серого, и всего одна волнистая лента, сверкающая, пестрая, идет от лазурного морского берега к лиловым заснеженным вершинам;

неровный зигзагообразный городской пейзаж со множеством грязных хижин, небоскребов, домов на сваях с просвечивающими куполообразными тростниковыми крышами;

мозаика лиц, странно соединенных клювов, челюстей и раздутых трубок, которые, неестественно извиваясь, казалось, кричат в каком-то настойчивом, лихорадочном безумии.

Это впечатление длилось всего несколько секунд. Потом исчезло. Онемев от потрясения, Хэмиш искал спасения в логике. В научных теоретизированиях.

Путаница искаженных образов… хаотически накладывающихся… возможно, это остатки голографической памяти. В отличие от Гаванского артефакта наш дает лишь несколько фрагментов, уцелевших после того, как эту штуку повредили.

Возможно – примитивные художники, которые пользовались сухими красками и камнями, чтобы придать объекту вид, достойный поклонения, и не понимали, какой ущерб причиняют… или еще раньше, когда кристалл упал на Землю.

Разбитый, поврежденный, не способный внятно общаться, он, возможно, может передавать только краткие картины неясного хаоса и изображения существ, словно пришедших из сна. Достаточно, чтобы привести наших предков в ужас мыслями о смерти. Ну или вдохновить другие племена на изготовление собственных кристаллов в тщетных попытках воспроизвести силу первого. Неудивительно, что олигархи, например Руперт, считают, что опасно делиться этим с легковозбудимыми массами.

Хэмиш перенес внимание на Глокус-Вортингтона. На несчастное лицо этого человека.

Но разве Руперт не сказал сейчас кое-что? Что эти изображения появились только прошлой ночью? Может быть, череп вовсе не просыпался… кроме редких искорок… и лишь несколько часов назад…

Но… почему сейчас?

Хэмишу нетрудно было сформулировать самую очевидную гипотезу.

О Боже!

ТОРАЛИЗАТОР

Это Тор – цеп-девушка – Повлов ведет репортаж. Веб-восемнадцать, Z12. Самая бравая, самая энергичная, самая информированная… в Сетке. И да. Я прихожу к вам – чистая как жемчужина, виртуально добродетельная, с нимбом голографической героини. Привет? Вы вроде ожидали увидеть вирт-реальные снимки Героини Вашингтона? Мой физический облик в реальном времени?

Бабушка скажет если бы да кабы! Этот трупный ящик просто капсула жизнеобеспечения. Теперь я живу здесь, в Надмирье. Похлопайте этот аватар по спине, и я это почувствую. И если я захочу пригласить кого-то из вас, похотливых фэнов, в закулисье интимности (или извращений), капсула жизнеобеспечения донесет до вас мое желание. С гормональной системой прежней Тор все в порядке.

(Конечно… как будто ЭТО может произойти! Но вы предлагайте, предлагайте!)

Так что да, от «меня» осталось очень много. И одно я могу обещать – никогда не пущу мое здешнее присутствие на самотек.

Вот что я вам скажу. Помогите повышать мой рейтинг, и «Медиакор», возможно, предоставит мне более осязаемый аватар. Даже один из подвижных андроидов, чтобы я могла следить за сюжетами в слое реальности. А пока есть чем заняться здесь, на уровне зала «Валгалла», где граждане/герои, любители вроде вас, могут досаждать уникальным личностям и разбивать ложь копьями гласности и света! Как мы делали вместе в добрые старые времена «Духа Чула-Висты».

Давайте начнем.

Что? Многие из вас хотят сначала услышать обо мне? Каково вести такую жизнь?

Ежегодно сотни катастрофически искалеченных людей становятся узниками геля, эмигрантами типа меня; они воспринимают жизнь через удаленные сенсоры, а не с помощью живых, натуральных глаз и плоти. Хотя наш дом – Сетка, мы не созданные на основе программ кибернетические сущности. Наш мозг по-прежнему питают импульсы, но от камер и сенсоров.

Для некоторых это ограниченная, полная боли жизнь, которой могут завидовать только глупцы. И тем не менее десятки тысяч нормальных, здоровых гомо сапиенс забираются в емкости с гелем и рискуют атрофией всего, чтобы следом за нами, «пионерами», пройти путь к живым аватарам.

Надеюсь, среди вас таких дураков нет. Лишь один человек из ста переносит переход так легко, как я: погружаясь в базы данных, переходя от намека к корреляциям и подтверждениям. Переходы по ссылкам, которые раньше требовали нажатия на зуб или трудного мигания, сейчас совершаются исключительно усилием воли… или по капризу… и быстро опускаются до уровня рефлекса…

Ну ладно, я стараюсь, чтобы это выглядело привлекательно. Так что не ходите туда, никто из вас. Мне все еще больно! И какой-то зуд: инфа часто гладит мне кожу и щекочет спину. Врачи не могут это объяснить. Плюс жуткое ощущение, будто кто-то зовет меня – по имени. Не тем ником, который я использую в новостном бизнесе. И не так, как меня называла мама, но каким-то тайным именем, как в рассказах о колдовских заклинаниях и тому подобном.

Ладно, это, очевидно, продиктовано эскапизмом/отчуждением/жалостью к себе… и со временем может пройти. Время «умной толпы». Давайте набросимся на новости, как стая Т-лимфоцитов!

Что? Вы хотите сделать нашей темой космический Артефакт? Все хотите? А разве не все на планете одержимы…

Нет, вы правы. Большинство репортажей скучны и тяжеловесны. Никакого вдохновения. Я поняла намек группы. Мы сделаем это лучше.

41

Старым путем

Пэнь Сянбин изо всех сил старался следить за разговором – отчасти из любопытства, но и потому, что отчаянно стремился стать полезным.

Если я окажусь им полезным – не просто тем, кто включает мировой камень, – это может означать мою жизнь. Может быть, я даже снова увижу Мейлин и ребенка.

Но достичь этой цели было нелегко. Остальные продолжали говорить так, что он не понимал. И винить их было нельзя. В конце концов, кто он такой? Кем он был? Выброшенным на берег куском плавучего мусора, которому просто удалось найти красивый камень. Вправе ли он требовать, чтобы ему все объясняли? Dui niu tanqin… все равно что корове играть на лютне.

Но ведь им нужны постоянные услуги переводчика-посла к существам внутри камня – а он как будто хорошо с этим справляется. По крайней мере так считает доктор Нгуен, который всегда доброжелателен с Бином.

Эксперты-исследователи Анна Арройо и Пол Менелауа с сомнением относились к малообразованному жителю берегового участка Хуанпу – обветренному, безграмотному: он просто тратил их ценное время, задавая глупые вопросы. Бин знал, что эти двое обрадовались бы, если бы честь общаться с камнем передали кому-нибудь другому.

Но можно ли вообще передать эту роль? Если я умру, перейдет ли она к другому?

Они наверняка обдумывали эту заманчивую мысль.

Или я наделен особой способностью – чем-то, что выходит за границы случайности? Я первый человек, увидевший камень за несколько десятилетий? Может, без меня им пришлось бы долго искать другого?

Нужно верить в такую возможность. Она когда-нибудь может сохранить ему жизнь.

«Во всяком случае, мне не нужно доказывать, что я им ровня, – напомнил себе Бин. – У меня роль как у первого выступающего в китайской опере. Он не должен особенно хорошо петь. Просто немного потанцевать и разогреть публику. Он полезен, но он не звезда».

– Очевидно, механизм, оказавшийся в нашем распоряжении, послан другими существами, из иных побуждений, чем у тех, кто послал Гаванский артефакт, – заметил Ян Шэнсю, ученый из Нового Пекина. Он положил руку на камень и вызвал лишь слабую рябь на его туманной поверхности – доставив Бину мгновение радости.

На мое прикосновение он реагирует гораздо живее!

Другой рукой Ян для сравнения указал на большой экран. На роскошном трехмерном экране где-то в американском Мэриленде группа ученых со всего света окружила чуждый объект – эту их деятельность видели миллиарды зрителей, а контактировал с камнем Джеральд Ливингстон, астронавт, открывший и снявший с орбиты «яйцо-вестник».

Для большинства людей Земли этот объект единственный. Только немногие подозревают, что в прошлом на протяжении столетий могли происходить встречи с другими. И еще меньше обладают определенными знаниями о другом активном камне, который скрывают здесь, посреди просторов Тихого океана.

Бин разглядывал трехмерное изображение своего дублера, умного и образованного, ученого, космического путешественника и, вероятно, на сегодня самого известного человека на Земле. Иными словами, во всем отличного от бедного маленького Пэня Сянбина.

Только выглядит он таким же усталым и встревоженным.

Глядя на Ливингстона, Бин ощутил свою связь с ним – с другим избранным. Хранитель и страж пугающего небесного оракула. Даже если в древней борьбе они оказываются на разных сторонах.

Пол Менелауа ответил Яну Шэнсю длинным, скучнейшим и подробнейшим перечнем физических отличий: Гаванский артефакт больше, длиннее, неровнее на конце, например. И, очевидно, меньше поврежден. Что ж, ему не приходилось переживать ни огненный спуск на Землю, ни столкновение с горным ледником, ни столетия почтительного преклонения испуганного племени землян – или испытаний… не говоря уж о нескольких тысячелетиях, проведенных в помойной яме, за которыми последовали десятилетия в отравленных водах затопленного поместья. Бин понял, что старается защитить «свой» камень.

Хотел бы я видеть, как прошел бы через все это знаменитый Гаванский артефакт Ливингстона… сохранил бы он способность рассказывать свои загадочные истории?

Конечно, это главная общая черта обоих камней.

– …да, есть очевидные физические различия. Однако можно с первого взгляда понять, что основная технология у них одинакова. Обширный, возможно, неограниченный, запас голографической памяти. Поверхностная трансдукция звука на широком конце… но основной вид коммуникации – визуальная, посредством предоставления изображений и с помощью символических манипуляций. Определенная поверхностная тактильная чувствительность. И, конечно, полное отсутствие подвижных частей.

– Да, это общее, – вмешалась Анна Арройо. – Тем не менее Гаванский артефакт создает проекции более широкого спектра и изображает целую общность разумных цивилизаций, в то время как этот представляет только одну.

Доктор Нгуен кивнул, его элегантно заплетенные косички дрогнули.

– Разумно предположить, что одна разумная раса или цивилизация послала волну таких объектов, а остальные их сдублировали…

– И продолжали посылать собственные модифицированные камни, с представителями всех разнообразных составляющих растущей цивилизации, – заключила Анна. – Пока одна из этих рас не решила нарушить традицию, представив иную точку зрения.

Бин воспользовался этим поворотом в разговоре – подальше от технических проблем, поближе к общей истории, рассказанной камнем.

– Разве… не ясно, кто появился вторым? Посланец хочет, чтобы мы отказались слушать лжецов. Кажется… то есть… разве не ясно, что он имеет в виду существ, живущих в Гаванском артефакте?

Конечно, всех забавляли его попытки говорить на литературном пекинском диалекте, с классической грамматикой, без акцента Хуанпу и без жаргона. Но теперь Бин знал, что существуют разные забавы. И хотя Анна и Пол выбрали презрение, куда важнее снисходительная улыбка доктора Нгуена. Доктор как будто одобрял попытки Бина.

– Да, Сянбин. Мы – в настоящее время – можем предположить, что, предупреждая нас о врагах и лжецах, наш мировой камень говорит о Гаванском артефакте или о таких же камнях. Вопрос в том, что с этим делать?

– Предупредить всех! – предложил Ян Шэнсю. – Вы видели, как тот, другой, камень взбудоражил всю планету историей, рассказанной послами – существами, живущими в нем. И хотя в их рассказах досадно мало подробностей, он полон глубокого обезоруживающего оптимизма: он уверенно заявляет, что человечество приглашают присоединиться к доброжелательному межзвездному сообществу. В наши дни нигилизма и отчаяния люди всех континентов готовы поверить чужакам, связать с ними свои надежды!

– А разве это так плохо? – спросила Анна.

– Возможно, да, если в основе ложь! – прервал Пол. Они с Анной напряженно смотрели друг на друга. Их сосредоточенность разрушил голос со стороны:

– А как же другие?

Менелауа так свирепо посмотрел на Бина, что тот смешался и его пришлось успокаивать, чтобы смог договорить.

– Пожалуйста, продолжай, сынок, – попросил доктор Нгуен. – О каких других ты говоришь?

Бин глотнул.

– О других… камнях.

Нгуен осторожно, сдержанно разглядывал его.

– Пожалуйста, объясни, Сянбин. Какие камни ты имеешь в виду?

– Ну… уважаемый… – Бин набрался храбрости и заговорил, медленно и осторожно. – Когда я впервые здесь оказался, вы… великодушно разрешили мне просмотреть отчет… тайный отчет с изложением легенд о священных жемчужинах и камнях… которые, как утверждалось, показывают поразительные вещи. Некоторые из этих историй хорошо известны – про хрустальные шары и драконьи камни. Другие передавались из поколения в поколение в семьях или тайных обществах. Вы сами сказали, что одно такое сказание уходит в прошлое на девять тысяч лет, верно? И вот… интересно было бы сопоставить эти легенды с тем, что мы видим перед собой… и однако…

Он замолчал, не уверенный, что надо продолжать.

– Дальше, – сказал богач – представитель группы богачей со всей Азии.

– Однако… я не понимаю, почему этот отчет так взволновал людей… заставил потратить столько денег и сил… на поиски таких камней! Я хочу сказать… почему современные люди – ученые люди вроде вас, доктор Нгуен, – верят в такие истории больше, чем сказкам про демонов?

Бин покачал головой; он не стал говорить, что всю жизнь верил в духов – отчасти. Да и все остальные тоже.

– Мне кажется, прежний владелец мирового камня…

– Ли Фанлю, – подсказал Ян Шэнсю; до этой минуты Бин никогда не слыхал это имя. Это тот, кому принадлежало до Потопа поместье с тайным подвалом, в котором Бин и нашел камень. Он благодарно кивнул.

– Ли Фанлю могли арестовать, подвергнуть пыткам и казнить из-за слухов…

– Что он владеет чем-то подобным. – Доктор Нгуен кивнул, и его бусы негромко звякнули. – Пожалуйста, продолжай.

– А потом вы и ваши… соперники… напустились на меня, когда я только намекнул, что могу продать сверкающее белое яйцо. Очевидно, когда объявили о находке Гаванского артефакта, уже существовали группы, которые знали…

Он поискал подходящие слова. И внезапно в нижней части правой линзы на полоске, отведенной для ир, появился незнакомый китайский иероглиф плюс цепочка латинских букв с указанием тональности и произношения по системе пиньинь. Поближе познакомившись с Бином, полоска ир делала это все чаще – предугадывая, что он захочет сказать, и помогая ему.

– …масштабы возможностей… – старательно произнес он, одновременно пальцем чертя на ладони иероглиф (распространенный обычай, когда смысл слова незнаком). И увидел, как остальные заулыбались. Они к такому привыкли.

– Просто трудно поверить, что могущественные люди идут на такие хлопоты… так лихорадочно ищут вещь, даже когда уже узнали о Гаванском артефакте… разве что они верят в успех. Или у них есть основания считать, что легенды не просто легенды.

Он посмотрел на доктора Нгуена, удивленный собственной смелостью.

– Наверно, многое не попало в этот отчет, сэр. Может ли быть, что у некоторых групп уже есть мировые камни? Сейчас, в нашу эпоху?

Менелауа покачал головой и рявкнул:

– Какой вздор!

– Почему же, Пол? – отозвалась Анна. – Это хотя бы отчасти объясняет временно́е совпадение. Может, такие штуки, своего рода послания в бутылке, давно летают по нашему пространству. Одни ждут на орбите, пока на Земле появятся астронавты, другие приземляются – возможно, случайно, как этот, или намеренно – каким-нибудь образом. Большинство разбиваются или тонут в море. Но как растению, рассылающему тысячи семян, достаточно, чтобы всего одно семя пустило корни…

Ян Шэнсю возразил:

– Будь их много, разве геологи, искатели сокровищ или просто фермеры, пашущие землю, не нашли бы упавшие? Даже если бы они разбились или сгорели, все равно об этом стало бы известно!

Анна пожала плечами.

– Мы понятия не имеем, что происходит с этими штуками, когда они бьются. Может, они быстро превращаются в камень, напоминающий типичные скальные структуры, или могут превратиться в песок, пыль, даже пар.

Но допустим, что время от времени некоторые из них находят и понимают, что они особенные. Мы знаем, как почти во всех культурах прошлого обращались с редкими и драгоценными предметами. Их вручали в дар царям и жрецам, а те хранили драгоценности во мраке тайных сокровищниц! Ну, может, доставали время от времени, использовали в тайных обрядах, чтобы произвести впечатление на деревенщин и простаков. Но потом снова прятали… потом город захватывали и грабили – и сокровища навсегда исчезали. Или их хоронили вместе с царями, что означает то же самое. И в том и в другом случае правда растворяется в легендах – которых множество!

Она повернулась к Бину.

– Разве не это произошло, когда мировой камень попал в руки к Ли Фанлю? Мысля по старинке, он сохранил тайну – самое необычное в своей жизни – и унес с собой в могилу.

Ученый Ян Шэнсю сказал:

– Это может объяснить индийскую легенду о посвященных Шиве лингамах. Больше того: утверждают, что и первый император Китая, и Чингисхан были погребены с сокровищами, в число которых входили…

Доктор Нгуен поднял руку, призывая к вниманию и прерывая дискуссию. Он стоял совершенно неподвижно и смотрел как будто бы в пространство – вернее, на изображения на внутренней поверхности камня, которые были видны ему одному. Но вот черноволосый ученый заговорил, и в его тоне, по мнению Бина, смешались в равных долях удивление и покорность.

– Кажется, события опередили наши размышления. Мои источники сообщают, что сведения из отчета стали известны…

Он снял очки и посмотрел прямо на Бина.

– Похоже, мой юный друг Сянбин, вы в конце концов оказались правы.

СКАНАЛИЗАТОР

Зовите меня Агарь.

Ради своей безопасности я связываюсь с вами по зашифрованному каналу, хотя этот (*) код репутации псевдонима подтвердит, что я надежный человек и честный свидетель, прошедший курсы визуального скептицизма и объективной правдивости в Женском университете Абу-Даби. Конечно, я не вижу никакого противоречия между этим и тем, что я добрая мусульманка.

Что приводит к моему свидетельству. Ибо сегодня рано утром я стояла на святом месте в Мекке, полная благодарности за милостивое распоряжение Второму Калифу, который мудро, щедро и вопреки упорному сопротивлению предоставил женщинам-паломницам равные права в совершении хаджа.

Эта благословенная милость тем больше, что я теперь живу изгнанницей, под вымышленным именем. (Несомненно, некоторые свяжут этот псевдоним с некоей беженкой, которую преследовали пусть не государство или закон, но не менее могучие силы. Подобно настоящей Агари и я не без защитников, да будут благословенны их имена. Более того, я буду уже далеко, когда это отложенное сообщение достигнет адресата, точно тяжелый камень, всколыхнувший темные воды Всемирной сети.)

Конечно, сейчас есть другие отчеты и слухи о том, что произошло несколько часов назад, перед самым рассветом, у Священной Каабы. Но я тем не менее представлю свое свидетельство.

Я только начала свой третий из семи таваф вокруг внутреннего двора Великой Мечети, молясь, как молилась когда-то Агарь, прося об облегчении и помощи в изгнании, когда с востока ударил ветер из пустыни, пролетел над крышами Бир-Замзама, словно предвещая восход солнца. Этот ветер шевельнул черное покрывало-кисму – честь и защиту святилища, построенного на том месте, где Адам стал первым человеком, положившим камень на камень и тем начавшим эру человека-Строителя. На том самом месте, где Абрахам и Исмаил, сын той первой Агари, починили фундамент и освятили это место во имя Аллаха.

Так силен был этот порыв, что многие паломники опустились на колени или вынуждены были присесть, и перед нами, стоявшими дальше, открылся прекрасный вид на восточный угол Каабы, где сам пророк Мухаммед – да благословенно будет имя его! – своими руками положил в стену знаменитый Черный камень.

Тот самый Черный камень, который упал, чтобы показать Адаму и Еве, где впервые принести жертву и пасть ниц пред святым именем.

Для неверующих или для модернистов, которые полагают, будто Слово могут толковать обычные люди, очевидное объяснение таково: Черный камень – это метеорит, испугавший и ошеломивший примитивных людей в те времена, когда племена устанавливали фетиши, или так называемые священные камни, по всему этому пустынному полуострову. Более того, многие посвященные мусульманские ученые считают, что это может быть просто камень – достойный уважения, потому что его однажды поцеловал пророк, но не более того.

Но тогда как эти люди объяснят достойные доверия и надежные свидетельства того, что когда-то камень был чистым и ослепительно белым? Только тем, что камень за многие столетия поглотил все грехи и оттого стал красновато-черным?

А как эти скептики объяснят чудо, свидетельницей которого я стала, которое увидела воочию? Когда благословенный камень засветился собственным светом! Свет шел изнутри, разгоняя предрассветные сумерки.

На краткий миг это свечение омыло паломников, хотя большинство из них этого не заметили, потому что уже пали ниц на землю. Но многие видели и пятились, спотыкаясь, или воздевая руки, или в удивлении и благоговении хватались за голову.

Это длилось всего несколько мгновений. Потом свечение мгновенно погасло. Камень снова поблек, стал почти черным. Но я свидетель: несколько мест на нем продолжало мягко светиться, особенно под лучами восходящего солнца.

А что же мы, бедные паломники, которые стояли, согнувшись или коленопреклоненные, потрясенные и удивленные? Испуганное молчание сменили стоны и крики, лихорадочные шахады, провозглашающие величие Бога и его пророка.

И только спустя много минут, охваченная ужасом и радостью, я услышала множество голосов: мы поворачивались друг к другу, рассказывали, сопоставляли увиденное.

Я услышала, как многие со страхом произносили: «Демоны!»

Несколько голосов с удивлением, смешанным с тревогой, говорили о «джиннах».

Многие, слышавшие о недавних событиях, бормотали о «чужаках» – существах, которые проснулись в собственном небесном камне в Америке.

Но гораздо чаще (и скоро перекрыв все остальное) возникало единое толкование того, что в кратком священном сиянии видели несколько сот женщин.

Ангелы.

42

Цель

После душа и еды Хакер почувствовал себя лучше. Он даже вздремнул, держа в руке джоймейкер, чтобы через два часа проснуться от сигнала. А когда проснулся, зрение у него стало намного острее, а руки не казались одетыми в стеганые кухонные рукавицы.

И хорошо, потому что за этим последовало несколько часов работы в главной подводной лаборатории: он сидел за лабораторным столом и подгонял кабель, передававший звуковые сигналы на имплантат в его челюсти, – именно эту цепь он использовал на борту злополучной ракеты, приспосабливая ее к старым микрофонам.

Папа гордился бы мной. И мама тоже. Возможно, я был слишком настойчив и потворствовал своим желаниям, но никогда не был лицемером! И понимал технику, которой пользовался. И мои люди знают, что я умею держать паяльник.

Через открытую дверь он посмотрел на бассейн, в котором племя занялось игрой в водное поло; перегоняя мяч от одних ворот к другим, они перекрикивались и вели счет хриплыми сонарными щелчками. Такого поведения не встретишь среди их диких сородичей.

Хакер думал о переменах «возвышения», которые наблюдал. Передаются ли они из поколения в поколение? Может ли этот новый геном распространиться среди диких дельфинов? И если так, то, может, проект достиг успеха, о котором и не мечтали его основатели? И хулители?

Что, если возобновить работу, завершив начатое здесь? Обогатит ли это нашу жизнь и, скажем, позволит ли спорить о философии с интеллектуалами-дельфинами? Или сотрудничать в работе и игре с умными шимпанзе? Если другие виды научатся говорить и создавать новые вещи, будут ли с ними обращаться как с равными, как с братьями по цивилизации, или возникнет дискриминация?

Хакер вспомнил некоторые классические произведения литературы, книги Г. Дж. Уэллса, Пьера Буля и Кордвайнера Смита, в которых рассматривалась эта концепция, но всегда в понятиях рабства. Во всех случаях – а также в изобилующих клише кинофильмах – автор и режиссер показывали, как жестокие хозяева-люди получали по заслугам. Простая мораль, которая всегда казалась ему историей скорее не о высокомерии, а о наказании плохих родителей.

Но что, если «возвышение» производится с благими намерениями, без следа жестокости и угнетения? Если оно производится из любопытства, из стремления к разнообразию и даже сочувствия? Неужели и в таком случае неизбежны ужасные ошибки и непредвиденные последствия? Некоторые критики, вероятно, правы. Для людей такая попытка – все равно что сироте-подростку пытаться воспитать дикаренка.

Достаточно ли мы хороши? Достаточно ли умны? Заслуживаем ли такой власти?

Не такие вопросы задавал себе Хакер еще с месяц назад. Ему казалось, что опыт жизни в море изменил его.

В то же время он понимал: сами такие вопросы – уже ответ.

Может, это действует в обе стороны? Говорят, растешь, только когда помогаешь другим.

Отец, вероятно, назвал бы это «романтическим вздором». Но Хакер нисколько не сомневался, что Лейси так не считала бы. Ему вдруг больше всего на свете захотелось поговорить с ней.

ГОТОВО.

Это слово вспыхнуло на маленьком экране, и Хакера охватило облегчение. Подводный кабель, связывавший этот дом с Сетью, не только цел: постоянная пульсация джоймейкера помогла восстановить связь. И теперь ему нужно только попросить связать его с матерью. Если его голосовой отпечаток изменился так сильно, что это вызовет трудности с оплатой, что ж, она попросит кого-нибудь из своих помощников заняться проблемой с ее стороны.

Однако в последний момент Хакер снова пересмотрел приоритеты.

Скоро позвоню Лейси. Она, наверно, ужасно тревожится. Но еще несколько минут погоды не сделают.

Вначале другие срочные дела.

Он хотел позвонить своим менеджеру и торговому представителю – прежде чем те объявят его мертвым и начнут ликвидацию его коммерческой империи, – но потом Хакер остановился. Даже это значит поступать не в том порядке.

Он оглянулся на зал, где видны были всплески в бассейне и иногда в воздух взвивались серые фигуры. Племя. Друзья, которые спасли ему жизнь.

Хакер подождал еще пару секунд, потом набрал частный код своего поверенного в надежде дозвониться до нее, несмотря на отсутствие голосовой идентификации.

После долгих звонков Глория Харрингтон ответила, но вначале казалась резкой и чем-то занятой.

Какого дьявола? Кто это? Я могу позвонить вам позже? Сейчас весь мир смотрит ТВ.

Он удивленно заморгал, услышав такой не вяжущийся с обстоятельствами ответ. Весь мир что? Хакер потер челюсть: вдруг имплантат неисправен. Сосредоточившись, Хакер заговорил вслух. И хотя сам не мог уловить звуковые колебания в воздухе, чувствовал, как резонирует гортань и как рот формирует звуки.

– Глория…

Это линия для поиска и спасения. Так что если вы не…

– Глория… – Он говорил тщательно, словно восстанавливая забытые навыки. – Можешь отозвать спасателей… Это я, Хакер Сандер.

Наступила долгая пауза. Потом вопль, резонанс от которого загудел в его черепной коробке.

Хакер? Это правда ты?

Он успел произнести еще всего два слова, и крик возобновился и довольно долго не стихал. Глория продолжала испускать радостные вскрики – созывала других, собиравшихся вокруг, и все это перемежалось всхлипами. «Это чертовски важнее, чем проклятые чужаки!» – орала она.

На Хакера это произвело странное впечатление: его смутило, что он стал причиной таких переживаний и такой неловкости. Еще одно новое ощущение: «я не знал, что кому-то так нравлюсь».

И сразу удивился.

Какие чужаки?

Прихватив с собой телефон, он вернулся в атриум подводного дома и успел увидеть, как матч по водному поло закончился фонтанами брызг. Дельфины прыгали и пищали – радовались счету или возражали против него, – когда Глория наконец успокоилась и подтвердила: да… они установили его местоположение… помощь выслана. Примерно через час… нет, торопливо поправилась она, через сорок минут: удалось за разумную плату уговорить туристскую мини-подлодку отклониться от намеченного маршрута.

– Отлично, – сказал Хакер, хотя испытывал смешанные чувства. – Однако за это время… сразу после того как позвонишь матери… есть кое-что… мне нужно, чтобы ты…

Он сообщил Глории коды проекта «Возвышение» в Сетке и попросил узнать все о нем, в том числе – каково текущее положение со средствами и оборудованием и как связаться со специалистами, чья работа здесь была прервана.

Когда Глория спросила, зачем ему это, он начал было отвечать:

– Думаю… я нашел новое…

И осекся, едва не произнеся «хобби». Но внезапно понял – он ни к чему раньше так не относился. Даже к волнующим полетам в ракетах.

Впервые в жизни ему страстно хотелось достичь цели. Он нашел то, ради чего стоило жить.

В это время в бассейне несколько членов племени деловито обертывали сеть вокруг самого крупного самца, снова готовясь идти на охоту. Хакер подслушал, как они сплетничают за работой, и усмехнулся, поняв одну грубую шутку. Хорошую шутку в его адрес.

Что ж, чувство юмора – отличное начало. Наша цивилизация могла бы чаще им пользоваться.

– Думаю… – продолжил он разговор со своим юристом. – Думаю, теперь я знаю, что мне делать со своей жизнью.

ТОРАЛИЗАТОР

Привет! Есть тут кто-нибудь? Я насчитала пригоршню… полмега или около того. Ну, еще точнее – четыреста тридцать тысяч участников. Вы те, кто предпочитает делать, а не бездеятельно смотреть передачи с Конференции по Артефакту. Мы, члены группы, обнюхиваем края. Так что давайте пойдем на несколько запахов.

Эй, несмотря на разговоры о чужаках, обычный цикл новостей продолжается – о все возрастающей напряженности из-за воды, энергии, пищевого фосфора или поднимающихся морей… или о раздорах между гильдиями и гражданами из-за земли. Послушаем капсулу моего любимого очеркиста Уолтера:

* Сир-Изра-Пал угрожает новым витком «холодной войны», если Турция продолжит секвестировать тающий снег в Большом Анатолийском резервуаре. Соседи ниже по течению считают это причиной усиления ближневосточной засухи, а также учащения землетрясений в Ливане.

* Ходят слухи, что несколько тайных преступных групп договорились объединить усилия в борьбе против «упадочнических институций так называемого обветшалого Просвещения». Большую часть таких слухов распускают сварливые ир-боты, выпущенные давно умершими нигилистами. Но после неудачного нападения на цеппелин в округе Колумбия служба безопасности принимает такие разговоры всерьез, заставляя своих работников трудиться изо всех сил.

* Недавние мелкие землетрясения по всему земному шару сопровождаются необычными сообщениями о подземных и подводных взрывах; такие сообщения за последние часы участились. Хотя некоторые опасаются нападений террористов и преступников, новейший корреляционный анализ показывает, что все такие события происходят далеко от мест обитания человека. Большинство очагов находится далеко в море.

* И главная нить: в последние часы поступает множество сообщений о свечении ранее совершенно спокойных камней. Самый значительный эпизод произошел полдня назад в священном месте мусульман. Среди других случаев – предмет из сокровищницы китайских императоров в музее Тайбэя и плитка для мощения в Хайдарабаде. Научные приборы на Антарктическом плато сообщают по меньшей мере о двадцати вспышках в глубине ледяного щита; предполагается, что за пределами диапазона работы сенсоров таких вспышек могут быть сотни.

Спасибо, Уолтер. Ну? Какие из этих историй заставляют вас дрожать от возбуждения? Нам нужно что-нибудь такое, что пропустили обычные СМИ. Таково преимущество полумиллиона лающих гончих.

Что это? Отлично, я этого ждала. Несколько групп среди вас заинтригованы камнями, которые начали светиться по всему миру. Очевидное предположение – это не случайное совпадение с обнаружением Гавайского артефакта. Да, конечно, замечательная тема… хотя я вижу, что несколько сотен команд, агентств и групп граждан, занимаются этим. Кажется, вполне очевидное, хотя и страшноватое предположение.

Как насчет другой версии, которую предлагают некоторые из вас? Что, если недавние микроземлетрясения взаимосвязаны? Они происходили близ границы обнаружения и почти скрыты нормальным фоном земной коры. И до сих пор отметались как «нормальные флюктуации». Но кому-нибудь видится что-нибудь необычное в этих данных?

Да, хороший предварительный анализ, женевский филиал Амсай. Энергетический профиль действительно необычный. Для большей части этих дополнительных землетрясений высвобожденная энергия лежит в узком диапазоне. Разброс в районе одной шестидесятой по Рихтеру. Слишком узкий диапазон, чтобы быть естественным.

И да, вдохновенный научный коллектив Хмон, я понимаю вашу точку зрения – большинство этих происшествий сопровождали звуки взрыва, а не естественных сдвигов! Кто-нибудь может проникнуть в каналы служб безопасности: вдруг каста защищающих считает, что это нападение террористов или преступников? Да, воспользуйтесь этими каналами, Анна Добсон из Кейптауна.

Если подумать, стоит начать картографировать события, связанные с геологией, нестабильностью коры, политической нестабильностью, круговоротом воды в природе…

Послушайте, люди и помощники людей. Поддержите меня! Оторвитесь от ТВ и делайте то, в чем вы хороши.

Пропитайте Вселенную любопытством.

43

Простите, что спросил

Кому в гуще всех этих добавочных осложнений понадобилась новая волна подражательных розыгрышей? Многочисленные новые «открытия» древних камней-посланцев?

На некоторых вирах и изображениях в Сетке были явные подделки – обычные куски стекла, примитивно освещенные снизу или обработанные имеющимися в продаже программами создания изображений. Подделка сразу видна. Другие оказывались работой изобретательных, пользующихся самой передовой технологией шутников: в них впечатляющие «чужаки» передавали из своих хрустальных домов загадочные предостережения… иногда из этого вырастала кульминация шутки, или бесконечные непристойные истории, или топорные каламбуры. Еще кое-кто притворялся подлинными посланцами со звезд, предлагая образцы мудрости (всегда вторичной, клишированной, шаблонной), вызывая бурю критики со стороны «умных толп» и крики «подделка!», а также порождая не менее многочисленные толпы пылких сторонников.

Сетку заполнили видео самодельных артефактов, и ощущение праздника, карнавала все нарастало. «Возможно, один или два ролика настоящие, – думал Джеральд. – Но проверять нужно все».

У Комиссии по контактам хватало хлопот с продолговатым закругленным цилиндром, который он принес с орбиты. Объект сейчас прямо перед ним, пьет богатый энергией поток фотонов. Находящиеся в нем чужаки попросились уйти на перерыв за туманный полог. Им понадобилось время для организации. Группа Аканы Хидеоши с радостью согласилась. Им тоже нужно было поесть и отдохнуть. И наблюдателям, которые напряженно смотрели с галереи для советников сразу за толстым стеклом, – тоже.

Джеральд, явившийся по расписанию, сидел между Эмили Тан и Хагон Минном, когда вошли и заняли свои места Геннадий, Бен, Патрис, Акана и другие члены комиссии. Джеральд видел также, как рассаживаются в своих расположенных высоким амфитеатром креслах за карантинным барьером сановники. Теперь, когда эксперимент с обучением оправдался и чужаки вели себя лучше, волнение уменьшилось. Не то чтобы кто-нибудь радовался тому, что ошибался. Консенсусный групповой аватар представителя советников, Гермес, перестал гневно расхаживать, и молнии на его широком лбу вспыхивали редко. Теперь эрзац-бог только постукивал по столу и нервно хмурился.

В назначенное время свет в комнате приглушили, и туман внутри Артефакта начал рассеиваться. Чомбе уменьшил интенсивность луча, чтобы все могли видеть… туман разошелся, и появилось темное пространство, заполненное звездами.

В ярком трехмерном изображении – никто из землян пока воспроизвести такое изображение не мог – им явилась настоящая Галактика. Джеральд собрался спросить у Рамеша, идет ли запись…

…когда астроном из Раджастана опередил его, откликнувшись необыкновенно быстрым виртом.

Это не настоящие звезды. Они одинаковы по спектру и яркости и разбросаны искусственно. Это метафора.

Проклятие. Эту часть длинного списка вопросов придется оставить до тех пор, пока не будут решены более важные дела.

На галерее наблюдателей поднялся шум: из десятков отчетливых точек развернулись тонкие извилистые линии… которые вскоре выровнялись и превратились в золотистые дороги, уходящие в пространство. Но все те линии, что уцелели, в конечном счете соединились, слились в единую автостраду, которая направилась к точке обзора Джеральда… а теперь и к точке обзора миллиардов зрителей со всей Земли.

Люди до сих пор жалуются на плохое качество изображения, которое выпускают из карантина. На самом деле лишь немногие параноики – даже не Эмили или аватар Тигрица – все еще считают, что эти изображения несут опасный программный код.

Джеральд наклонился вперед, глядя прямо на камень, а не на гигантский увеличивающий экран поблизости. Он увидел идущие по золотым дорогам фигуры, вначале трудноразличимые. Начинали они как будто издалека, но все двигались в одном направлении – к поверхности Артефакта прямо перед Джеральдом. И насколько могли судить наблюдатели, все обитатели Артефакта на этот раз выглядели несколько необычно.

Кентавроид, летучая мышь – вертолет, тварь сродни еноту, создание, похожее на аэростат, – все они были в одеяниях из какой-то блестящей ткани, развевающихся на искусственном ветру. Даже головоногое существо – моллюск облачилось в такую же одежду и скользило вперед, причем его способ передвижения оставался таким же загадочным, как и прежде.

«Вот оно наконец, – подумал Джеральд. – Формальное приглашение».

Там, где поверхность раздела была как будто слишком мала и заставляла чужаков тесниться и толкаться у выпуклой границы между внутренним миром Артефакта и людьми снаружи, теперь передняя часть оставалась свободной. Все послы-чужаки сумели принять участие в грандиозной процессии, все собрались и выстроились так, что каждый мог смотреть вперед и сам все время оставался видимым.

– Это какой-то групповой портрет, означающий, что они действуют сообща, – заметил антрополог Бен Фланнери. – Предыдущая разобщенность показала, что они терпимы к разнообразию. Теперь они демонстрируют просыпающийся кооперативный дух и общую цель. Разве есть более ободряющее сочетание особенностей? Сейчас я настроен весьма оптимистично.

Генерал Хидеоши негромко кашлянула, призывая к тишине. Несколько центральных фигур одновременно задвигали руками/щупальцами/придатками…

И возникли буквы. Они поплыли к выпуклой поверхности раздела, складываясь в слова, и эти же слова донеслись из громкоговорителей над головой.

Мы попросили старейшего выжившего, мудрейшего из нас, говорить от имени всех.

От середины толпы отделилось существо, которое Джеральд видел и раньше. Высокое, двуногое, округлое, круглолицее, с мягкими руками, скрещенными на крепком животе. На пухлой шее кивала круглая голова. Глаза, большие, но косящие, будто прищуренные в изумлении, примерно на «правильном месте» для такой внешности, очень похожей на человеческую, рот с толстыми губами тоже, они даже как будто слегка изгибались, словно в загадочной улыбке. Носа не было: по-видимому, существо дышало через щели, которые ритмично открывались и закрывались в верхней части головы. У Джеральда сложилось общее впечатление, что существо похоже на мудрого Будду. Он понимал, что чересчур вольно трактует первое впечатление, но ему показалось, что это существо… веселое.

«Старейший? Значит ли это, что его раса – первая в сообществе? Основатели, появившиеся на звездных линиях раньше всех остальных? Может, они объединили всех и научили жить вместе в мире между звездами? Нет, погоди, – вдруг сообразил Джеральд. – Они сказали «старейшего выжившего»? Это не обязательно означает нечто зловещее… но все же…»

Джеральд знал, что никаких реальных поводов для таких размышлений нет. Он пытался настроиться на спокойствие, такое же, какое видел в этих глазах.

Щели на голове затрепетали, и появились новые символы. Необычные, незнакомые, они быстро менялись, превращаясь в буквы латинского алфавита, соединялись в слова, которые преобразователи обращали в звуки, создавая голос, звучавший одновременно низко и сильно, хоть и хрипловато.

Вы оказались достойными и способными. Присоединяйтесь к нам!

Джеральд услышал множество откровенных вздохов: напряжение спало, хотя это был просто повтор единственного полученного до сих пор связного сообщения. Предыдущее сообщение возникло из хаоса и смятения. Теперь, если судить по явно избранному единодушно предводителю, представляющему все сообщество чужаков, оно казалось более определенным, ясным и внушающим уверенность.

Джеральд посмотрел на Акану, и та кивнула в ответ. Они заранее продумали, что он должен сказать.

– Для нас это большая честь.

Многое предстоит обсудить. Ваше великое древнее общество и причины наших радости и осторожности.

Но позвольте сначала приветствовать вас от имени планеты Земля. От имени всех людей доброй воли, по-дружески.

Джеральд почувствовал, как спадает внутреннее напряжение. Он умудрился пройти через все это, не кашлянув, не хмыкнув, не дрогнув. Знаменитые Цитируемые Слова сказаны; конечно, может, эта речь чуть длиннее, чем прославленные драматичные выступления Юлия Цезаря или Армстронга… и определенно не так выразительна, но все же годится для стены Того, Что Говорилось Во Имя Истории.

Его слова проникали в Артефакт через устройство на утолщенном конце камня и быстро превращались в символы, разнообразные и непохожие – от крупных угловатых букв до сложных идеограмм, которые затем расходились на несколько десятков отдельных потоков, устремлявшихся к конкретным чужакам, а не только к стоявшему чуть впереди послу. Как и следовало ожидать, существа, выстроившиеся рядами, реагировали по-разному: дрожью, кивками, рябью щупалец, – но общее впечатление казалось Джеральду понятным: они довольны.

Старейший повернулся, быстро посовещался с остальными, и из головы гостя – подобия Будды – появились новые буквы, которые преобразовывались, прежде чем прильнуть к стеклянистой поверхности.

Ваша дружба для нас великое сокровище. Мы отплатим самыми щедрыми дарами.

– Я же говорил! – сказал Бен Фланнери.

На что Эмили Тан хмыкнула: «Посмотрим!»

Но вначале мы должны спросить – побывали ли у вас другие?

Джеральд моргнул. Другие?

Он посмотрел на Акану, и та, глядя ему в глаза, удивленно пожала плечами. Никто из группы не знал, что сказать.

И тут по поверхности стола поплыл и остановился перед Джеральдом мерцающий вирт. Повернувшись, Джеральд понял, что вирт послал Гермес, голографический аватар, представлявший Комитет советников – сидевших за карантинным стеклом делегатов от многих государств, гильдий и сословий. Контактные линзы Джеральда передали яркое трехмерное изображение вирта, которое развернулось в простое предположение.

Вероятно, «другие» – чужаки из предыдущих зондов.

Ага. Хорошая догадка. Кое-кто с галерки, в конце концов, оказался полезен. Конечно, это могло относиться к чему угодно: от НЛО и сигналов СЕТИ до Иисуса, – но Джеральд решил действовать в соответствии с предположением и набрал в грудь воздуха.

– Ваша хрустальная капсула первая, какую мы встретили, только передает нашей цивилизации послание издалека.

Он подавил неожиданный порыв добавить: «Насколько мне известно».

Перед Джеральдом затрепетало новое виртуальное послание, на этот раз от Геннадия.

Помните, как мы размышляли о ранних артефактах, падавших на Землю, как упал бы этот, если бы вы не сняли его? Представьте себе множество их, падающих на протяжении веков… в основном чтобы разбиться или утонуть в море. Возможно, некоторые лишь слегка повреждены…

Джеральд нажал на зуб, убирая послание Геннадия… но так, чтобы оно оставалось под рукой. За эти несколько секунд казавшийся веселым чужак принял ответ Джеральда и обдумал. Казалось, новость его обрадовала: он стал выглядеть еще дружелюбнее.

Как удачно! В таком случае вы получите чистую информацию. Однако мы предупреждаем, что искать вашего внимания станут другие посланцы. И некоторые из них несут лживые или неверные, даже опасные сообщения.

Джеральд с трудом сглотнул. Ситуация неожиданно менялась. Перед ним появилось множество виртов, почти от всех членов Комиссии по контактам и «бога» Гермеса, который лихорадочно царапал одну записку за другой, передавая мысли людей за стеклом.

У этих гостей из Артефакта есть соперники! А то и враги…

Вот и конец единой вселенской космической федерации…

Может ли «присоединяйтесь к нам» означать «вступайте в борьбу с неизвестным врагом»? Теперь их приглашение выглядит не столь соблазнительным…

Этот толстый посол, кажется, испытывает облегчение и даже удивлен тем, что мы не встретились с «другими».

Джеральд, моргая, определял приоритеты: на большинство посланий он лишь мельком взглянул, но ответил на сообщение Геннадия.

Kakashkiya![22] Все эти недавние слухи, дошедшие до нас – о кусках камня, которые начинали светиться… По-вашему, это могут быть фрагменты древних зондов, отчаянно «искавших нашего внимания»?

Акана поймала взгляд Джеральда, без слов задавая вопрос. Принимая во внимание неожиданный поворот событий, не объявить ли перерыв?

Нет. Он помотал головой. Неплохо бы задать несколько прямых вопросов.

– Спасибо за предупреждение. Мы будем внимательны и осторожны, – сказал он Особо Мудрому. – Тем не менее объясните, пожалуйста. Вы тревожитесь из-за других зондов-посланцев, потому что их отправили… недружественные силы?

Джеральд понимал, что следовало выразиться как-то по-другому, но разговор и без того вышел за рамки любого сценария, какой могла предвидеть команда.

Делегация чужаков заволновалась, они нервничали. Некоторые пытались подойти к своему избранному представителю, другие их останавливали. Отвечая, гуманоид словно бы широко улыбался.

С некоторыми посланцами могут быть проблемы из-за места их отправки или происхождения их вида. Да, некоторые не согласны с нами. Другие зонды-посланцы могут оказаться частью того же наследия, что вы видите перед собой, но из-за действия времени им, возможно, не стоит так доверять.

Эмили сказала, на этот раз вслух:

– Ничего себе! Он говорит о системе управления версиями документа! Не хочет, чтобы мы знакомились с устаревшими вариантами.

– Что ж… – Бен Фланнери выглядел несколько ошеломленным. – Эти существа… эти конкретные посетители… только что прибывшие… оказались близ Земли, где Джеральд обнаружил их капсулу. Значит ли это, что они самые последние… – антрополог запнулся в поисках слов, – из тех, падавших на Землю? И потому больше достойны доверия…

Светловолосый гаваец смолк, не в силах продолжать.

Джеральд смотрел на Артефакт. Слова, которые произносят другие члены команды, как будто не проходят через преобразователь речи, так что можно говорить без опаски, особенно среди этой бури виртов. Тем не менее положение может выйти из-под контроля.

Он повернулся к Артефакту и заговорил без обиняков, может быть, чуть громче, чем необходимо:

– Поясните, пожалуйста. Есть ли возможная опасность в контакте с теми, кого вы упомянули? Идет ли между межзвездными расами и цивилизациями война?

Полный гуманоид поморщился – Джеральд не мог ни понять это выражение, ни даже предположить, что оно значит. Возможно, позже корреляционный анализ позволит истолковывать выражения лиц чужаков.

Война? То есть опустошительная борьба? Взаимное причинение органической гибели и физического уничтожения? Один из видов или народов соперничает с другим или причиняет ему прямой вред в межзвездном пространстве? Нет. Войны нет. Между звездами не может быть войн. Их никогда не было. И никогда не будет.

Услышав это заверение, все облегченно вздохнули. Конечно, ведь новость важнейшая – может, даже эпохальная.

Но Джеральд начинал слегка тревожиться. Хорошим новостям всегда сопутствуют другие, не совсем приятные, даже тревожные. Он всегда подозревал: все не то, чем кажется.

Эмили Тан прислала тревожный вирт.

Итак… серьезного конфликта нет. Отрадно. Тем не менее, кажется, на определенном уровне идет серьезное соперничество. Цивилизации чужаков, по-видимому, часто отправляют зонды-посланцы… и жаждут того, чтобы именно их зонд вступил в контакт с Новыми Чуваками вроде нас.

Акана переслала краткое предупреждение службы безопасности. В эти самые минуты исследовательские группы ЕС, АС, ООН, США, Великого Китая и Халифата и бесчисленные консорциумы получали и проверяли весьма правдоподобные отчеты о необычных светящихся камнях. Сформулировано немало гипотез, но в Сетке установился консенсус: такие объекты (ладно – некоторые из них, настоящие) тоже могут быть артефактами из космоса, возможно, разбитыми и поврежденными остатками того, что многие годы сыпалось на Землю.

Вспомнив слова Особо Мудрого, Джеральд понял, что это «другие» определенно привлекли к себе внимание.

Доктор Чомбе пожаловался:

Но почему вдруг сейчас? На протяжении тысячелетий другие зонды никогда не привлекали такого внимания. До самой последней минуты! Совпадение невероятное.

Джеральд посмотрел на Эмили, потом на Акану. Очевидно, обе знали ответ на этот вопрос, и это начинало проявляться в виртах от группы советников.

Каким-то образом эти «другие» небесные камни – поврежденные и затерянные на века – узнают, что Артефакт здесь. И к нему привлечено внимание всего человечества.

Они хотят, чтобы их услышали…

…тоже?

...или вместо?

Джеральду хотелось продолжить эту линию рассуждений. Подумать, почему инопланетные кристаллы так шумно проявляют свойственное людям чувство…

…ревность…

Но у него была работа. Продолжать разговор с Особо Мудрым и не отвлекаться на второстепенное.

Сосредоточься на важном.

Вначале подтверди все главное. Побуждения чужаков можно подвергнуть психоанализу позже.

Они следили за ним – гости в камне. И весь мир тоже. Он отпил горячего чая из стоявшей перед ним чашки, кашлянул и спросил, резко и внятно:

– Значит… надо понимать так, что вы часть сообщества, живущего в мире и согласии?

Улыбка Будды стала шире.

Да. Конечно, у нас бывают споры, но наше сосуществование вечно и крепко. Мы стараемся принести пользу всем. Присоединившись к нам, вы, как и мы, получите от этого большую выгоду!

Вместо того чтобы наслаждаться этим проявлением дружелюбия, Джеральд задал следующий вопрос, на сей раз без всякой паузы.

– А эти «другие», о которых вы говорили… они представители других видов или цивилизаций, которые считают вас соперниками?

После того как эти слова были переданы Особо Мудрому, его улыбка стала не такой широкой.

Я уже объяснил, между видами и планетами нет соперничества.

Джеральд скептически нахмурился.

– Что? Вообще никакого? Но вы сейчас говорили, что с этими остальными зондами могут быть «проблемы» и что у вас бывают споры. Пожалуйста, объясните это противоречие.

Противоречия нет. Индивидуумы могут спорить, соперничать или соревноваться в определенных условиях. Виды и цивилизации – никогда.

Заговорил Бен Фланнери:

– Должно быть, он говорит об ограничениях теории относительности. Звезды так далеко друг от друга, что развитые существа и не пытаются совершать межзвездные путешествия, ограничиваясь дешевыми, быстрыми хрустальными зондами. Конец грандиозным иллюзиям, в которые погружались люди двадцатого века, фантазиям о сверхкардашевских сообществах, исследующих и колонизирующих космос благодаря кораблям, на которых сменяются поколения, о самовоспроизводящихся исследовательских роботах и даже об искажении пространства. Или о строительстве мегаструктур, которые вершат судьбу Галактики! Все это были божественные фантазии, мечты наших отцов или их способ найти дорогу к мифической небесной сингулярности.

Джеральд посмотрел на галерею, где сотня самых умных и влиятельных людей Земли собралась, чтобы наблюдать за историческим событием. Один из этих людей, в плюшевом кресле для ВИП-персон, особенно горячо реагировал на объяснения Бена. Смуглый тип с волной кибернетически активируемых шевелящихся волос. Очки снабдили Джеральда пояснительной надписью «профессор Нузон». А, да, знаменитый ученый и шоумен. Он что-то кричал и грозил кулаками Фланнери…

…который продолжал, блаженно не подозревая о буре летающих вокруг него виртов:

– Главное, нам только что сообщили: разумные расы, живущие слишком далеко друг от друга, просто не контактируют. Единственное, чем они могут обмениваться, – это информация. Поэтому им не из-за чего спорить и нечего оспаривать.

Звучало логично. Но Джеральд находил утверждение сомнительным. Если честно, совершенно нелепым.

Даже люди, спокойные, разумные и сытые, у которых нет с другими принципиальных разногласий или конфликтующих потребностей, могут ссориться и постоянно это делают. Пусть эти обмениваются только информацией и идеями – ну и что? Природные существа будут ссориться и из-за этого.

И вообще, кто возьмется утверждать, что эти чужаки выше перебранок или слишком зрелы для споров? Если быть откровенным, он никогда не видел такой неспокойной, возбудимой, раздражительной толпы. И это еще до последних новостей о соперничестве межзвездных зондов!

Возможно ли, что это следствие неверного понимания определений? Например, «соперничество», может быть, неправильный перевод. Джеральд решил попросить разъяснений.

– Пожалуйста, объясните, – сказал он. Сделал глубокий вдох. И начал: – Если вы как индивиды часто ссоритесь, как может быть, что ваши виды, цивилизации и планеты никогда не соперничают и не ссорятся?

Существо-Будда обдумало его слова и ответило медленно, с выражением, напомнившим Джеральду старого учителя, который терпеливо отвечает на вопросы умственно отсталого ребенка.

Наши виды, цивилизации и планеты не могут соперничать. Потому что никогда не встречаются.

ТОРАЛИЗАТОР

Ну ладно, теперь у нас есть хороший предварительный анализ недавних микроземлетрясений по всей планете. Была отсеяна фоновая естественная тектоническая деятельность, а также известные источники шума, порожденного деятельностью человека, и мы получили широкий спектр загадочных компактных взрывов, причем почти все они происходят в узком энергетическом диапазоне.

Далее, хотя кажется, что эти микроземлетрясения распределены по всему земному шару, мы теперь видим, что они тяготеют к определенным типам геологического строения! Это грязевые равнины, осадочные слои, аллювиальные долины, ледниковые морены, Антарктическое плато… и, конечно, океанические бассейны. Они почти никогда не встречаются на древних платформах, или на гигантских горных хребтах, или в районах недавней вулканической активности.

Да, трудно отмести это как совпадение. События происходят на земных территориях именно тех типов, где упавший с неба объект имеет шанс не испариться и приземлиться более или менее благополучно. Большая их часть попадает в океаны или туда, где раньше, очень давно, были моря. Это зоны, где за миллионы лет могло накопиться наибольшее количество уцелевших остатков.

Для тех, кто только что подключился, говорит Тор «Цеп-девушка» Повлов, я выступаю в качестве организатора «умной толпы», проверяющей, могут ли эти землетрясения быть связаны с другим загадочным феноменом – подтвержденным множеством очевидцев необычным свечением, которое на протяжении последних суток или около того испускают камни и стеклянистые объекты.

Да, знаю, всем нам трудно держаться в рамках реального времени, особенно когда весь мир следит за разговором между астронавтом Джеральдом Ливингстоном и существами, живущими в хрустальном Артефакте. Возможно, для нас это величайшая проверка способности с пользой для дела делить внимание… пораженными быстро разворачивающимся сюжетом, продолжать эффективное исследование.

Из разговора в Вашингтоне становится ясно одно. Послы из Артефакта не хотят, чтобы человечество разговаривало с «другими».

Не менее ясно, что каждое их слово заставляет нас еще энергичнее искать и больше узнавать об этих светящихся объектах.

Итак, мы подходим к очевидному вопросу. Возможно ли, что вспышки и свечение, о которых сообщают из Мекки, Хайдарабада, Стонхенджа, Тайбэя, Ла-Паса, Гомы и Тулузы… могут быть только вершиной айсберга, указывающей на поистине огромное количество «других» контактных зондов?

Может ли быть связан со всем этим недавний всплеск загадочных микроколебаний под землей и вне нашего поля зрения? Возможно ли, что эти взрывы – попытка «других» артефактов привлечь к себе внимание?

И почему именно сейчас, если они провели в земле и осадочных породах многие тысячелетия?

Да. Они – каким-то образом – чувствуют, что Гаванский артефакт стал гвоздем программы.

Почему не раньше? Потому что до сих пор казалось, что разумнее ждать! Устраивая эти землетрясения или вспышки-крики, они, возможно, тратят последнюю энергию, которую копили тысячелетиями! Транжирят ее сейчас, цепляясь за последний шанс…

Минутку… одну минутку. Вы видели? Я правильно расслышала то, что сказал толстый представитель чужаков?

Переносимся на Конференцию по Артефакту. Посмотрите на бегущие по экрану слова Особо Мудрого.

Наши виды, цивилизации и планеты не могут соперничать. Потому что никогда не встречаются.

Как – во имя Земли, Неба или Сетки – это понимать?

44

Слоистая реальность

За границей купола раздраженный проигрышем в водное поло Шумное Брюхо начал жаловаться своему молодому товарищу Три Тона, когда они отплыли от племени. Три Тона ворчал – глупый судья, глупый мяч и глупый капитан их команды…

# Дурак Желтое Брюхо должен был поставить меня!

# Разрешить мне бить! Я хорошо бью!

Но Желтое Брюхо уже забыл об игре. Глупое занятие! Наследие тех времен, когда люди жили под куполом и делали так много интересного – сверкающие огни, необычные ощущения, – всегда возились с беременными самками и просили сперму у самцов. Хорошие были времена.

А сейчас?

Ненадолго у племени опять появился свой домашний любимец-человек; он убирал паразитов, помогал с сетью, и над ним всегда можно было пошутить. Но старейшие решили, что пора его вернуть. Пока он не заболел.

Шумное Брюхо огорчался.

# А как же МОЕ здоровье?

# Кто будет убирать моих паразитов и лечить мои ссадины?

# Надо было оставить его. Он наш!

Оба вынырнули подышать и вдохнули влажный тропический воздух, отыскивая в нем признаки приближающегося шквала – может быть, сегодня во второй половине дня. Шквал всегда освежает. Дождь прогоняет неприятные привкусы металла, пластика и человеческих испражнений, особенно вблизи берега.

Шумное Брюхо услышал в своем животе бурчание, распространявшееся вокруг, – эта черта мешала ему оставаться незаметным, и ему приходилось специализироваться в бросках, а не в ловле. Он хотел было потолкаться – молодые самцы часто так делают ради развлечения и соревнования, – но заметил, что Три Тона уплывает, толкаясь мощными плавниками и оставляя за собой пузыри сообщения «я-только-что-заметил-что-то-интересное».

Шумное Брюхо весело погнался за ним, всегда готовый посмотреть на что-нибудь интересное. Но что это может быть? Продолжая преследовать друга, он сосредоточился на морских звуках, поворачивая вправо и влево чувствительную челюсть, пытаясь определить, что заставило Три Тона так быстро поплыть на север.

Как обычно, было много посторонних звуков: бил в ближайший берег прибой, волны с шумом разбивались о дальний риф. Конечно, были и досадные звуки человеческих моторов, неприятный жизненный факт, присутствующий всегда – и днем, и ночью, причем один или два мотора явно двигались в их сторону или к обитаемому куполу. На большой скорости.

Очевидно, племени предстояло лишиться своего любимца. Ладно. Но это вряд ли могло вызвать интерес Три Тона.

Может, дело в еде? Или опасность? Быстрый поиск на рыбьих частотах не дал ничего необычного: плотные косяки рыб вихрились как циклоны, окруженные охотниками, устраивающими быстрые набеги… и добыча начинала биться, сжатая мощными челюстями. Голод усилился, урчание стало прерывистым… но нет, здесь ничего не могло так взбудоражить Три Тона.

Быстро плывя вслед за другом, Шумное Брюхо пытался отыскать ответ в более низких, сложных слоях текстуры звука. Старшие дельфины вечно одержимы этим слоем, всегда волнующимся, сплетающимся со снами. Здесь часто можно услышать, как переговариваются большие киты, их стоны, крики и песни разносятся по всему океаническому бассейну. Кажется, речь о еде и спаривании. А еще это собственные медленные слухи моря.

Еще ниже можно разобрать – слившиеся со стонами и скрипами сотрясающейся Земли – щелкающие, скрипучие комментарии крабов, которые ползают, и роются, и карабкаются повсюду, хватают все необычное, и все эти звуки, соединяясь, создают глубокий низкий шорох. Неясная щелкающая болтовня словно поднимается от вездесущего ила.

И тут Шумное Брюхо наконец услышал. Рисунок – дрожащий и туманный, но настойчивый. Рисунок удивления.

# …звездный свет… плывет вверх…

# …поистине очень необычно…

Именно так он истолковал дрожащие щелчки и царапание. Догнав наконец Три Тона, он быстро подстроился под ритм друга, отталкиваясь и взмывая в воздух, чтобы подышать, потом снова уходя под поверхность при полной синхронности движений. Очевидно, они направлялись только к одному из множества мест, где жители дна вели себя так необычно.

По меньшей мере еще трое были в дне плавания от них… и что-то подсказывало ему, что далеко за горизонтом их много, много больше.

Они плыли к месту, до которого от купола больше часа. Поэтому Шумное Брюхо заволновался. Не пропустит ли он охоту? Не вернется ли к племени, только чтобы увидеть висящие в сети скелеты рыб? Они оба рискуют остаться голодными из-за СПЛЕТЕН КРАБОВ? Крабов, что не умнее камней, по которым ползают?

Хотя… если это происходит во многих местах… Кажется, даже киты заметили и прервали свои тоскливые долгие размышления. И выразили неторопливое любопытство.

Шумное Брюхо знал, что они уже близко. Во-первых, возбуждение распространилось на другие звуковые слои, более мелкие, полные других, умных созданий. Прямо впереди он слышал, например, взволнованный писк ластоногих, приплывших с соседних скал. В основном морских львов и тюленей-монахов. Потом – быстрое и тонкое звуковое сканирование, которое могло означать только…

Он резко затормозил.

Дельфины. Целая стая афалин уже прибыла на сцену.

Незнакомцы. Натурные – не измененные и, несомненно, с подозрением относящиеся к клану Шумного Брюха. К его маленькому клану китообразных, познавших тонкую изумительную боль человеческого вмешательства. Иногда другие афалины проявляют открытую враждебность к членам племени, кусают дельфинов-которые-изменились.

Но Три Тона продолжал плыть прямо к острову впереди – крутому утесу, встающему из бурного моря. Не самое безопасное место даже в лучшие времена. Да, и здесь уже собрались морские львы и те, другие дельфины – все они возбужденно болтали.

Шумное Брюхо осторожно приближался.

На этот раз открытой враждебности как будто не было. Три привлекательные самки – у двух из них течка – внимательно оглядели его, когда он проплывал мимо. Никто из самцов стаи их не охранял. Чрезвычайно странно!

Очень хотелось задержаться, но он быстро поплыл за товарищем; ластоногие и китообразные нервно плавали рядом, выпрыгивали, чтобы глотнуть воздуха, и снова скрывались в мутной воде.

Это, кажется, всего лишь недавний оползень – день назад рухнул ближайший каменный утес. Дельфины рылись носами в обломках, передвигая зубами мелкие камни или толкая более крупные, как будто отыскивали ракообразных. Но звуков охоты не было. Любопытство – вот что сейчас было главным.

Шумное Брюхо осторожно подплыл к Три Тона, готовясь защищаться. У самок этого клана течка. Да еще это общее возбуждение…

И тут он увидел свечение. Оно пробивалось из-под груды камней, освещая снизу нос одного из дельфинов. Натурная афалина в ответ ускорила раскопки… и к ней присоединилась пара морских львов… и Три Тона. Вопреки здравому смыслу Шумное Брюхо тоже захватила эта деятельность, и он принялся отодвигать носом камни и разрывать ил…

…пока не остался всего один большой камень над источником света, слишком тяжелый, чтобы передвинуть его носами. Дельфины из другого племени быстро и раздраженно щелкали, Шумное Брюхо тоже: ему хотелось запугать камень или разбить его на куски мощными звуками, испускаемыми со лба.

# Отодвинься. Сейчас же отодвинься.

# Позволь показать. Мы покажем, как нужно.

Он повернулся, удивленный тем, что к нему сумели незаметно подобраться дельфины. Особенно из его собственного племени. Только они на всей Земле умели так говорить.

Это был старик Желтое Брюхо в сопровождении Милой и Обманщика, а еще… да почти все племя! Должно быть, приплыли на шум.

Большинство натурных дельфинов отплыли, нервно щелкая. Молодые самцы метались, прощупывая Шумное Брюхо и его соплеменников мощными звуковыми лучами: они могли бы даже сказать, чем завтракали эти дельфины, – но их дерзость явно не подкреплялась истинной храбростью.

Подплыл Кусающий Небо. В сильных челюстях он держал тонкую палку длиной с него самого. Шумное Брюхо удивился: неужели он тащил эту палку от самого купола? Или только что нашел поблизости, среди оставленных людьми обломков, которые усеивали каждый участок морского дна?

Как бы то ни было, несколько членов племени сразу принялись за работу. Желтое Брюхо взял палку за один заостренный конец и сунул ее в щель под камнем. Странное сияние осветило металлическое острие. Когда палку надежно закрепили под камнем, Желтое Брюхо отплыл и поднялся на поверхность подышать. Внезапно ощутив острую потребность в воздухе, Шумное Брюхо последовал за ним, но, вынырнув в пене, быстро глотнул воздуха и нырнул, чтобы присоединиться к остальным.

Натурные дельфины щелкали еще громче, нервно плавая кругами и обмениваясь мнениями о том, как все это странно и неправильно. Но Шумное Брюхо присоединился к полудюжине соплеменников, среди которых был и Три Тона, схватил палку зубами и потащил вниз.

Большой камень покачнулся, накренился, потом опустился на место. Они попробовали снова, под другим углом, и снова неудачно.

Тогда подплыл Обманщик и встал в воде так, что палка у самого конца легла на его широкую спину. Все остальные заработали плавниками, сильно нажимая на противоположный конец палки. Обманщик фыркнул… и препятствие отлетело! Как и палка, и все натурные дельфины: они в панике разбежались, когда из ямы в иле свободно полился свет.

Члены племени и несколько самых храбрых простых дельфинов собрались вокруг, осматриваясь, издавая звуки, означавшие исследование, и вглядываясь в источник света.

У него была такая же способность отражать звуки, как у речных, сглаженных водой камней, испещренных ямками и другими отметинами времени, но вел себя этот камень как те машины, которыми люди из купола освещали членов племени, когда Шумное Брюхо был маленьким. Почему-то чувствовалось, что этот камень сделан не людьми. Такого света дельфины не видели ни в природе, ни в человеческих приборах.

Шумное Брюхо заметил, как под неровной, в ямках, поверхностью появляются какие-то изображения; их очертания дрожат, покрываются рябью и снова расплываются.

Все зрители испустили общий вздох разочарования, но Шумное Брюхо не собирался с этим мириться. Он продвинулся вперед – слегка удивленный собственной находчивостью – и направил на камень насмешливый, сфокусированный поток звуков:

# Что? Так легко сдаетесь?

# Послушайте, не ленитесь.

# Мы пришли издалека – и тяжело работали ради этого.

# Позабавьте нас!

Некоторое время ничего не происходило. На поверхности продолговатого объекта, который когда-то, вероятно, был гладким, как обточенная водой галька, проходили слабые серые полосы. Один его конец казался пористым, похожим на губку и почти мягким, точно кость, из которой высосали мозг. На глазах у Шумного Брюха эта часть камня как будто еще немного разрыхлилась, отдала часть своей жесткой сути, зато остальной камень засветился ярче.

Шумное Брюхо чувствовал, как рядом с ним появилась одна из неизмененных самок, заинтригованная так же сильно, как он. Оба ждали затаив дыхание, так что воздух стал затхлым. Потом…

…камень ответил. На этот раз поверхностной дрожью, которая отразилась в окружающей воде, воспроизвела сонарный глиф, только что созданный Шумным Брюхом, и преобразовала его, превратив в звуковую скульптуру.

** …пришли издалека?

** …(ВЫ) пришли издалека?

** ???

Не требовалось знать слово «ирония», чтобы понять подтекст этого глифа. Такие человеческие термины могли бы лишь приблизительно указывать верное направление.

Но дельфины не нуждались в понимании. Были они модифицированными или нет, обычное понимание могло подождать. Достаточно того, что все они поняли: происходит что-то одновременно трагичное и ужасно забавное. Как если бы кефаль, бьющаяся в челюстях, жалобно спросила, есть ли в ее возможном будущем милосердие.

И поэтому… дельфины смеялись.

ТОРАЛИЗАТОР

Барселонский филиал Амсай перехватил и расшифровал сообщение службы безопасности одного из сословий.

Очевидно, государства и консорциумы по всей планете обратили внимание на наши сейсмические корреляции на карте, на гипотезу нашей группы, что источниками микроземлетрясений могут быть «другие» межзвездные зонды – возможно, соперники Гаванского артефакта, которые прибыли давно и оставались погребенными, а сейчас пытаются привлечь к себе внимание. Может быть, хотят использовать свой единственный шанс вступить в контакт.

Серьезно относясь к такой возможности, несколько агентств отправили экспедиции к местам недавнего проявления сейсмической активности. В большинстве таких мест источник находился в глубоких слоях известняка или песчаника в сотнях, а то и в тысячах метров за пределами досягаемости. Но в десятках мест они располагались ближе к поверхности. Из таких мест вскоре ожидаются отчеты.

Так что наши соображения не остались незамеченными. Кто-нибудь хочет…

Ах, простите. Большинство сейчас следит за Конференцией по Артефакту.

Хорошо. Я тоже нацелюсь на это. Об исследованиях камней поговорим позже.

Посмотрим, сумеют ли астронавт и его команда разгадать загадку.

45

Бык-попугай

Слова Особо Мудрого ползли по поверхности Артефакта – а также по очкам, экранам и контактным линзам четырех-пяти миллиардов землян.

Наши виды, цивилизации и планеты не могут соперничать, потому что никогда не встречаются.

Прочитав это сообщение впервые, Джеральд почувствовал, как у него отвисает челюсть. Он ничего не мог с собой поделать, хотя понимал, что, изумленно разинув рот, выглядит глупо.

Вихрь виртуальных сообщений, клубившийся на периферии его зрения, начал опадать, как осенняя листва: рассеивался, потому что авторы утратили к ним интерес; все были в смятении.

По обе стороны карантинного стекла все замолчали. Никто не нашелся что сказать. Конечно, если они так же ошеломлены и озадачены, как Джеральд… Шумела система кондиционирования… негромко гудел дисплей, на котором по-прежнему висело заявление Особо Мудрого; люди по всему земному шару вглядывались в него, стараясь понять смысл этого очевидного парадокса.

В этой тишине вдруг настырно зазвонил чей-то телефон – наглое вмешательство, свидетельствующее о срочности. И все равно Джеральд, вероятно, не обратил бы на него внимания, поскольку думал только об удивительном сообщении, если бы за звонком не последовал резкий крик!

Он посмотрел на галерею советников и увидел пожилую женщину: вскочив, она то кричала, то всхлипывала, держа в руках старомодный джоймейкер. «Лейси Дональдсон-Сандер», – говорила идентифицирующая надпись. Принадлежит к числу богатейших людей планеты. Всегда очень уверена в себе. Профессор Нузон сперва пытался ее успокоить, потом, узнав новость, улыбнулся и обнял. Окружающие последовали его примеру – очевидно, у них была причина радоваться.

Что ж, если нам нужно, чтобы что-то вывело нас из транса – из нашего ошеломляющего когнитивного диссонанса, – пусть это будет чья-то радость.

Джеральд вернулся к последнему сообщению чужака и решил, что не следует терять инициативу. Пора переходить к прямоте. К точности. Не избегать острых тем. Джеральд наклонился к Артефакту, который снял с орбиты и тем самым спас, не дав сгореть в атмосфере Земли, и внятно произнес:

– Вопрос. Вы – один из искусственно созданных обитателей межзвездного зонда, который был выпущен за много световых лет отсюда, чтобы встретиться и вступить в контакт с другими представителями разумной жизни, такими, как вы сами?

Да, я таков. Да, наша миссия в основном такова.

– Это обычный способ, каким технически развитые виды узнают друг о друге?

Да.

– Вы повторите свое приглашение присоединиться к вашему многовидовому межзвездному сообществу?

Повторим. Вас ждет у нас самый доброжелательный прием.

Бен Фланнери раздраженно забарабанил пальцами по столу и, наклонившись к Артефакту, нарушая согласованное правило, нетерпеливо закричал:

– «Нас»! «Нас»! Вы ничего не говорите о том, кто такие эти «мы»! Ну хорошо, войн у вас нет. Прекрасно! Но сколько разумных рас в составе вашей федерации? Как она управляется? Каковы преимущества членства в ней? С какой планеты прилетел этот зонд, и как он летел, и сколько времени это заняло? И…

Геннадий и Рамеш наконец сумели схватить Бена за плечи и усадить. Хотя видно было, что они ему сочувствуют.

– Черт, – сказал Джеральд, при виде бури букв, глифов и идеограмм, устремившейся в Артефакт. Очевидно, крик Фланнери был достаточно громким, чтобы его зафиксировала система перевода. Акана встретилась взглядом с Джеральдом и пожала плечами. Нет смысла отзывать эти вопросы. Ведь все хотели знать именно это.

Особо Мудрый развернул свое округлое тело и проконсультировался с остальными, прежде чем снова повернуться к выпуклой границе раздела.

Мы уже отвечали: участвуют девяносто две расы.

Управление – это вопрос гибкой адаптации к обстоятельствам, как вы ранее заметили.

Джеральд страшно рассердился на Бена. Такие ответы очевидны, или излишни, или касаются мелочей. А между тем весь мир дивится загадочному замечанию о том, что виды «никогда не встречаются». Надо ли понимать перевод буквально – никогда не встречаются физически или как биологические существа? Почему-то объяснение не казалось верным.

Что касается преимуществ членства, то они включают возможность громадного расширения существования, далеко за границы нормальных возможностей. Практически – вечную жизнь.

Джеральд заморгал.

Да… последнее привлекло общее внимание.

В обширном помещении для контакта и на примыкающей к нему галерее советников второй раз за несколько минут наступило молчание. Джеральд мог представить себе такое же молчание на всей Земле. Возможно, с начала Промышленного века планета не была такой тихой.

Наверно… люди хотят, чтобы я расспросил именно об этом.

Но существо-Будда продолжил, отвечая на вопросы Фланнери в том же порядке, в каком они были высказаны.

Чтобы объяснить происхождение этого зонда и способ его передвижения, я обращусь к Низко Ныряющему Убийце Рыб, чей народ изготовил и отправил конструкцию, которую вы видите перед собой.

Существо, которое Джеральд называл про себя вертолетом с крыльями летучей мыши, подскочило, пролетело короткое расстояние и опустилось рядом с Особо Мудрым. Оскалив хищные зубы, оно свело два похожих на антенны вращающихся придатка и снова развело. Появилось черное пятно, которое, расширившись, заняло всю левую сторону Артефакта.

Вскоре все наблюдатели-люди увидели картину с медленно вращающейся в космосе планетой на переднем плане. Радужные моря, похожие на пятна масляной краски, окружали изогнутые материки, где между серыми горами и коричневыми пустынями виднелись полоски зелени. На ночной стороне планеты светились яркие огни многочисленных городов, расположенных почти концентрическими кругами без учета особенностей природной географии.

Джеральд вместе с миллиардами зрителей нашел эту картину захватывающей. Хотя Рамеш посетовал, выразив собственный интерес:

– Я пытаюсь зафиксировать как можно больше звезд, чтобы определить место и время. Если бы только эта проклятая планета не мешала…

Изображение начало сужаться, и вскоре на первом плане появился большой объект – сооружение из балок и стоек, герметически изолированных помещений и пылающих факелов, и все это, по-видимому, располагалось на околопланетной орбите. Такого огромного космического сооружения Джеральд и представить себе не мог. Гигантская мастерская заняла весь экран, потом показались существа-нетопыри в разбухших шарообразных прозрачных скафандрах; они присматривали за конвейером, по которому одно за одним проезжали блестящие прозрачные яйца.

Точка обзора головокружительно переместилась на светящийся закругленный цилиндр, на одном торце которого показалось нечто вроде ящика. Вместе с другими только что произведенными зондами этот цилиндр двинулся по ленточному конвейеру к основанию огромной продолговатой машины – своего рода пушки, понял Джеральд, – которая нацеливалась на какой-нибудь участок пространства… и стреляла, выпуская снаряд, сразу исчезавший в звездной ночи.

Потом длинный узкий артиллерийский ствол чуть поворачивался, нацеливаясь на новое место, и снова стрелял.

Рамеш выразил общее мнение советников и ир:

Это большой ускоритель массы. Предварительная оценка… он может выстреливать эти объекты со скоростью три процента от световой. Впечатляет. Хотя для успеха этого недостаточно.

Джеральду начало казаться, что время сжалось. Поездка по конвейеру длилась всего несколько секунд, и вот уже он снова смотрел назад, мимо только что выпущенного Артефакта, на фабрику и планету за ней, а тем временем ускоритель задрожал, готовясь выпустить в пространство именно этот зонд.

Не в силах отвести взгляд, Джеральд увидел группу сверкающих объектов, летящих с нескольких направлений туда, где был изготовлен Артефакт. Существа-нетопыри тоже оборачивались, глядя на планету.

Час пробил. Когда миг настал – даже чуть раньше, – огромная фабрика и ближайший участок атмосферы планеты словно вспыхнули; пушка выстрелила, высвободив гигантское количество энергии…

…и в то же мгновение мир нетопырей остался далеко позади, превратился в яркую точку… и совсем исчез.

Теперь камера повернулась и показала ящик на переднем конце; ящик раскрылся, оттуда появилось нечто напоминающее провода, которые развернулись в сеть.

Хм. Я ожидал фотонного паруса. Возможно, эту штуку толкает лазерный луч, посланный с ее родной планеты. Самый очевидный способ увеличить скорость дешевого и эффективного межзвездного корабля. Но это не парус. И смотрите, солнце, к которому мы направляемся, не помогает. Никакого толкающего луча света.

Судя по перемещению звезд, прошло уже несколько лет. Возможно, десять, но пока еще не…

Ага! Вот оно!

Неожиданно близкая звезда стала ярче, увеличилась, на ней показались разноцветные пятна. Свободно плававшие провода натянулись. Появилось – Джеральд отчетливо это почувствовал – ощущение ускорения!

Порядок. Это не луч лазера, а пучок каких-то частиц. Возможно, электронов. Или протонов. Может, даже тяжелых ионов, которые нацелены так, чтобы пройти через эту путаницу проводов и передать им импульс посредством магнитной индукции. Как вам это? Сложнее, чем световой парус, но, возможно, эти же провода они используют, чтобы уравновесить на больших расстояниях галактическое магнитное поле. Один из способов движения…

Я думаю даже, что можно использовать пролетевшие мимо вас частицы, когда позже вы их догоните…

Джеральд почувствовал руку на плече и чуть не вздрогнул.

Генерал Акана Хидеоши. Миниатюрная женщина знаком попросила его следовать за ней.

– Но…

Лицо Аканы было непреклонным.

– Шоу записывается. Посмотрите позже. Между тем у нас новости.

Джеральд неохотно встал и только тут понял, как ему необходимо потянуться. Появилось непреодолимое желание двигаться. Но рассказ Артефакта все же был обращен непосредственно к нему, астронавту. Как же тут уйти?

Они присоединились к Эмили Тан и Геннадию Горосумову, которые сидели в углу помещения для контактов, почти невидимые за большим экраном.

– В чем дело? – спросил Джеральд, вставая на цыпочки и переступая с ноги на ногу, чтобы снять напряжение.

Эмили подняла палец.

– Во-первых, подтверждено: вчерашние микроземлетрясения вызваны упавшими давным-давно камнями-зондами.

– Правда? Уже подтверждено? Но как…

Эмили показала на экран. На нем Джеральд увидел панораму: люди и помогающие им роботы просеивают ил в эстуарии реки. На другом экране люди работали среди камней, недавно сброшенных с осадочных слоев. Эмили показала, какие ведутся работы, и закончила одинаковой кульминацией в четырех различных точках – криками при обнаружении того, что от прикосновения людей давало короткую вспышку света.

Отмытое от грязи и ила, освобожденное от каменных наростов то, что обнаруживали рабочие, никогда не было гладким, нетронутым, как Гаванский артефакт. Но даже фрагменты говорили об очевидном семейном сходстве. А в двух из обнаруженных образцов можно было заметить явное воздействие упавших на них лучей солнечного света… первых за очень долгий срок. На поверхности появлялась серая рябь. Отблески разного цвета. Намеки на стремящееся появиться изображение.

– Очевидно, взрывы предназначались только для привлечения внимания. Лишь немногие сумели освободиться от слоев, в которых застряли; найти такие оказалось легче. Конечно, чистое везение, что некоторые оказались почти на поверхности или не в глубине скал. Большинство истратили энергию впустую, поскольку лежали под миллионолетними слоями почвы или осадочных пород. Как бы ни старались, большую часть реликтов мы никогда не найдем…

– Говорите, что во-вторых, – приказала Акана.

– Да, верно. – Эмили переключила экраны и голограммы на что-то новое. Теперь это была панорама звездного пространства. Джеральд полагал, что увидит звезды, показанные рассказчиком из Артефакта. Но нет. Он узнал созвездие Скорпиона… Южный Крест… Весы… Вид с Земли. Или из относительно близкой к ней точки. – Видите пульсацию?

Эмили показала на «звезду», которая не могла быть звездой. Слишком зеленая. Слишком размеренные вспышки.

– Какой параллакс? – спросил он.

– Большинство изображений подается как будто из пояса астероидов, – ответил Геннадий. – Пока несколько сотен. Хотя некоторые могут быть возле L-3, а несколько – на поверхности Луны.

– Иисус и Майя! Сотни? Но как…

– Все примерно за последний час. Число продолжает расти.

– Но… – Мысли Джеральда путались. – Но откуда эти штуки узнали, что пора возопить, прося внимания? Конечно, некоторые могут лежать так близко, что поймали наше интервью с Артефактом. Но оттуда? Или из недр Земли?

Эмили и Геннадий переглянулись. Очевидно, все происходило чересчур быстро, почти сверх способности человека обрабатывать информацию.

– Что-нибудь из этого сообщали публике?

Акана пожала плечами.

– Как мы могли это удержать в секрете? Посмотрите: вон там за углом Хахой Мин набросил на голову капюшон безопасности и консультируется со своим начальством. О чем еще они могут разговаривать в такое время? Очевидно, они уже знают. Есть приметы, что в курсе еще пять государств и три гильдии. И филиалы Амсай принюхиваются, как охотничьи псы. У многих оптика, способная разглядеть феномен… и они, конечно, разглядели.

Кстати, не уверена, что в данное время сохранение тайны кому-нибудь выгодно. Сообщения о землетрясениях впервые поступили от гражданских групп. Разве не лучше, чтобы над этим думало как можно больше умов? Параллельно?

Отношение, необычное для правительственного чиновника, тем более для офицера высокого ранга. С другой стороны, Акана, видимо, понимала, что времена сейчас необычные.

Джеральд несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь, чтобы прояснилось в голове. Сняв с орбиты нечто уникальное и эпохальное, он превратился в историческую фигуру. И теперь обнаружить, что его находка только одна из тысяч, а то и миллионов… может быть, такая же обычная, как крупные самоцветы… Да, это унижало, пугало и заставляло задать вопрос: «Почему мы не натыкались на такие штуки раньше?»

И он понял.

Ручаюсь, что натыкались. Там и сям, на протяжении столетий. Может, другие взывали к нашему вниманию в минувшие эпохи. Но время пришло только сейчас, только сейчас появилась возможность, ради которой они созданы. Когда мы дозрели до контакта. Когда технологии позволили нам «присоединиться»… к чему бы нас ни призывали присоединиться.

Все обретало странный, ошеломляющий смысл. Множество дешевых зондов, посланных из многих мест на протяжении огромного промежутка времени, могут быть гораздо эффективнее немногих дорогих аппаратов, способных к самостоятельному передвижению. Дешевле, чем держать кричащий «учебный маяк» на случай, что одна из сотен миллионов звезд изобретет в этом году радиоастрономию.

И все же из числа многих выделяется одна загадка.

Почему зонды запрограммированы на такое страстное соперничество? Какая разница, который из них представит нас галактической цивилизации? Может, они получают комиссионные за новичков?

Он оглянулся через плечо и успел заметить нечто вызвавшее у него необычную дрожь волнения. Гаванский артефакт заканчивал рассказ о своем происхождении и полете через пространство. Теперь большой экран заполняла планета Земля – цель полета.

Джеральд на время заставил себя забыть о том, как ему интересны пропущенные части рассказа. Акана права: он в любой момент может просмотреть запись вместе с пояснениями специалистов в любой области.

На фоне затянутого облаками Панамского перешейка появился тонкий, невообразимо длинный объект, напоминающий веревку или змею с челюстью на конце. На глазах у всех челюсть раскрылась, развернулись пальцы, прежде прижатые друг к другу, как в перчатке полевого игрока-бейсболиста. Джеральд почувствовал, что сжимает и разжимает правую руку, вспоминая, что испытывал в ту минуту – неужели это было меньше месяца назад? – когда вместе с маленькой обезьянкой направлял петлю к точке этого судьбоносного рандеву. Только теперь он смотрел с противоположной стороны – глазами межзвездного путешественника.

Того, которому повезло несравненно больше остальных: он прибыл в нужное время в нужное место, когда астронавт-человек оказался готов к встрече… и у него были нужные инструменты.

Вел бы я себя во время поимки так же хладнокровно и профессионально, если бы знал, что́ снимаю с орбиты?

Тем не менее он не мог не поморщиться, когда челюсть захлопнулась…

…и рассказ вдруг завершился. Экран прояснился, и на нем остался только Низко Ныряющий Убийца Рыб, помесь нетопыря с вертолетом, стоящий рядом с Особо Мудрым, чья улыбка Будды на этот раз ничуть не успокаивала Джеральда.

– Спасибо, что рассказали мне все это, – сказал он Акане и остальным. – Но сейчас пора получить настоящие ответы.

Он понимал, что его мрачное настроение отражается во взгляде.

МАССОВЫЙ ОПРОС

Вопросы к чужакам из Артефакта, полученные от тридцати пяти с лишним миллионов человек, были отсортированы по популярности и содержательности аналитической машиной «Дип перпл». Комиссия по контактам обещала заняться и этими вопросами – когда будут выяснены и решены «основные проблемы» визитеров.

Вы здесь, чтобы научить нас, как лучше жить? Когда можно будет начать? (Вопрос номер 1 за три дня.)

Вы здесь, чтобы завоевать нас или убить? (Вопрос номер 2 за тринадцать дней.)

Как нам получить «вечную жизнь», которую вы нам обещали? (Вопрос с нулевого места, но в последние два часа быстро поднимается.)

Что нужно сделать, чтобы мы вам понравились? (Все еще на четвертом месте спустя пять дней.)

Разговариваете ли вы с Господом? (За последний час поднялся с 12-го места.)

Нет ли у вас лишнего двигателя искривления пространства? (Вопрос поднялся с 16-го места за последние тридцать шесть часов.)

Вы розыгрыш? (Час назад спустился с пятого места.)

Что нужно сделать, чтобы вы оставили нас в покое? (Спустился со второго места за последние два часа.)

Поде́литесь с нами своей кухней? (За последние десять часов поднялся с 46-го места.)

46

Улыбка

Конечно, они могут следить за каждым ее движением. Люди, преследующие Мейлин, очевидно, знают, как использовать Сетку. Потребуются совсем небольшие усилия и расходы, чтобы пустить по ее следу виртуальных агентов: поиски соответствий, распознавание лиц – и проверить все изображения с бесчисленных камер, висящих на каждом фонарном столбе, на каждом карнизе и дорожном знаке; они найдут бедно одетую молодую женщину с ребенком, идущую по процветающему Пудуну вслед за необычным маленьким мальчиком.

Она с самого начала ожидала, что их вот-вот схватят.

Только… что они сделают, если найдут нас на оживленной улице? Схватят на глазах у сотен свидетелей? Возможно, именно поэтому я еще свободна. Они дожидаются удобного момента.

Вначале Мейлин на ходу вертела головой, пытаясь увидеть преследователей или необычных людей… пока мальчик не велел ей прекратить своим странно невыразительным голосом, но мерным тоном. Он посоветовал смотреть на витрины, чтобы не поворачиваться лицом к улице, полной ир. Разумно – хотя она не думала, что это средство надолго.

В видрамах всегда показывают сцены преследования по городским улицам. Иногда за беглецами гонятся крошечные роботы, перелетающие со стены на стену, как насекомые. Или это настоящие насекомые, запрограммированные лететь на запах определенного человека. Используются спутники-шпионы и стратоцепы: они нацеливают сверху телескопические камеры, а внизу погоню ведут канализационные выдры. Они выбираются из люков ливневой канализации и, дергая усами, докладывают о маршруте беглецов.

Вон тот оттопес, как обычно вынюхивающий незаконные наркотики, – вдруг он неожиданно повернется и цапнет ее за ногу, введя анестетик через острый полый зуб? Она видела такое в голоаниме. Нет предела идеям фантазеров, их миллионы, и все они вооружены трехмерными инструментами, свободным временем и глубокой паранойей. И вообще, технология меняется так быстро, что Мейлин не знает, где теперь граница между реальностью и фантастикой.

Мальчик, как казалось, уверенно, тащил Мейлин за собой по переулкам, но она не могла удержаться и поглядывала направо и налево, рассматривала отражения в витринах, искала жучков, пугалась взглядов, которые видела, и тех, что не видела.

В начале погони она подумывала просто позвать на помощь. Когда на их участок прибыл отряд полиции и стал расспрашивать Мейлин о Сянбине и загадочном светящемся камне, инспектор Ву сочувствовала и вела себя профессионально. Тот самый камень, о котором она расспрашивала, вероятно, нужен и преследователям Мейлин.

Неплохо бы позвонить инспектору… но тут Мейлин поняла, что сделать это будет не просто. Мальчик выбросил ее новые очки – действительно, по ним ее легко выследить, – прежде чем повести за собой зигзагами проулков, ныряя из-под одного навеса над витриной к другому. Но нет ли другого способа обратиться в полицию? Может, остановить первого встречного и попросить сделать это для нее?

Или – поняла она, когда уже было поздно, – разве нельзя встать перед первым попавшимся уличным светофором или столбом линии электропередачи и сказать: «Хочу сообщить о деле государственной важности»?

Но нет. Мейлин не хотелось оказаться между влиятельными группами. Что, если это схватка между двумя фракциями в правительстве или внутри аристократии? Такое происходит все время, а когда сражаются драконы, крестьянам лучше убраться с их дороги.

Кажется, мальчик с бегающими глазами именно это и помогает ей сделать.

Вначале он провел ее через черный ход ресторана для туристов, потом через полную пара и ароматов кухню. Почти никто из поваров не обратил на них внимания, хотя один о чем-то спросил, когда они нырнули в кладовку, потом на склад и на погрузочную площадку, откуда лестница вела к мостику в соседний квартал. Затем они прошли через фабрику, где производили игрушки, продававшиеся в соседнем парке видеоигр.

Оказавшись на просторном чердаке, Мейлин не сразу поняла, что там происходит. Множество рабочих в специальных костюмах ходили и изображали какие-то действия – что-то вроде непонятной агрессивной деятельности, причем эта деятельность отображалась на стоящих поблизости голоэкранах. Судя по их действиям, эти люди что-то хватали в воздухе, перемещали пустоту, не объекты – или необъекты. Мейлин решила: здесь что-то строят. Но что? И только пройдя почти все помещение, стараясь не отстать от проводника, Мейлин посмотрела на большой дисплей и поняла. Эти люди строят молекулы! Атом за атомом!

Мейлин слышала о таком. Где-то – может быть, в стеклянных башнях за городом, или в детской у богатого бразильца, или в африканском университете – стоит настольная машина, создающая прототипы; она переводит фантазии в нечто совершенно новое. Но не со всеми типами проблем дизайна могут справиться программы. Есть кое-что, с чем рабочие, уже миллионы лет обладающие стереоскопическим зрением и осязанием, справляются лучше – и дешевле, – чем ир.

Еще один шаткий мостик, еще одна фабрика – на этой делали шляпы с мозаичным изображением взлетающих ракетных кораблей, украшенных китайскими флагами, – позволила им выйти на третий этаж шоссе, по сторонам которого располагались офисы: адвоката, специалиста по зубным имплантатам, хирурга-биоскульптора…

«Он избегает уличных камер», – поняла Мейлин. Хотя, конечно, внутри тоже есть камеры. Но добраться до них посторонним через Сетку трудней. Согласно Великому Договору даже государство должно просить разрешения использовать их – или получить судебный ордер. А на это может уйти несколько минут.

Они бегом спустились по очередному шаткому мостику и влетели в занавешенную нишу магазина секонд-хенд, где продавали одежду профсоюзным рабочим низших разрядов. Быстро проходя мимо полок, мальчик вскоре набрал целую охапку и протянул ее Мейлин. Она узнала костюм лицензированной няни – члена Гильдии заботы о детях.

«Хороший выбор, – подумала она. – Никто не обратит внимание на то, что я несу маленького Сяоена. Однако если я заплачу за это, пусть наличными, регистратор покупки сфотографирует мое лицо и поместит в Сеть, и тогда все наши попытки спрятаться окажутся бесполезными».

Но она тут же получила ответ. Присев в угол, Мейлин покормила ребенка, а мальчик тем временем проверил костюм с помощью небольшого устройства и искусно вынул из него несколько идентификационных чипов.

– Всякий может их найти, – сказал он шепотом, кончиками пальцев совершая какие-то манипуляции, прежде чем поместить почти невидимые чипы туда, откуда достал. – Другое дело – завести их. Провести. Занести.

Мейлин не поняла. Похоже, мальчик упрощает кражу из магазина – а это почти невозможно.

Мальчик снова на мгновение взглянул Мейлин в глаза и коротко улыбнулся; улыбка казалась натянутой, болезненной, но тем не менее дружеской: похоже, для него посмотреть кому-то в глаза – почти героический поступок.

– Матушка должна верить Ма Имину.

Это имя можно было истолковать как «единственная подлинная лошадь», где «ма», или «лошадь», традиционно символизирует большую силу. Шанхайцы особенно любят положительные, утвердительные имена, носитель которых считается уверенным в себе и преуспевающим, выделяющимся из толпы, героем, не знающим преград. Мейлин это показалось иронией.

– Хорошо… Имин, – ответила она. По крайней мере эта часть имени означала «люди, народ». Снова ирония? – Я тебе верю, – добавила она и тут же поняла, что сказала правду.

Маленький Сяоен тихо захныкал, когда его отняли от груди, потому что Мейлин решила, что он наелся. Но когда она переодевала ребенка, тот не плакал. Потом сама Мейлин спряталась в соседней нише, чтобы переодеться. Тем временем Имин занялся ее рваной старой одеждой. Но зачем? Они ведь все равно ее бросят.

Скрепляя застежки, уверенная, что все это плохо кончится, Мейлин нервно выглядывала из-за занавески. И конечно, когда она вышла, одетая в новый накрахмаленный костюм няни, один из продавцов посмотрел на нее и направился к ней.

– Эй ты, я тебя не видел…

В этот миг, когда сердце у Мейлин отчаянно заколотилось, с другой стороны магазина донесся грохот. Рослый широкоплечий мужчина – уборщик – пятился от манекена, защищаясь шваброй, а манекен шипел и пищал, размахивая пластиковыми руками, и бросал в уборщика свитера, брюки и рубашки. Все продавцы побежали туда… а маленький мальчик-аутист сказал:

– Матушка переоделась. Теперь новое лицо.

Он вывел Мейлин через черный ход, и они оказались в узкой щели между магазином и улицей; с улицы их не было видно. Мальчик знаком попросил ее нагнуться. Достав какую-то ручку, мальчик левой рукой схватил Мейлин за шею – эта рука оказалась невероятно сильной – и нанес несколько быстрых штрихов. А когда отпустил, Мейлин отпрянула со вздохом, в котором смешались гнев и оскорбленная гордость.

– Как ты смеешь… – начала она. И осеклась, увидев свое лицо в зеркале кабинки для переодевания. Он провел всего с десяток линий. Впечатление от них складывалось странное и шутовское – если смотреть в упор. Но кто на улице так глазеет на людей? Когда Мейлин самую чуточку отвела взгляд, произошла чудесная перемена. Она увидела женщину лет на двадцать старше, с худыми щеками и низким лбом… с торчащим подбородком, курносым носом и близко посаженными глазами.

– Запись лица не узнают. – Мальчик одобрительно кивнул и протянул ей руку. – Следующая остановка – безопасное укрытие для матушки.

После еще часа блужданий из здания в здание по мостикам на уровне верхних этажей, по складам, мастерским и университетским аудиториям они оказались там, куда Мейлин всегда мечтала попасть, собственными глазами увидеть здешние чудеса.

– Оно… великолепно, – вздохнула она, поворачивая слинг с Сяоеном, чтобы тот тоже увидел. Ребенок перестал хныкать и посмотрел на вход в удивительный мир, границами которого служило только воображение.

Прямо перед ними на другой стороне широкой площади возвышался Шанхайский университет Диснея и Царя Обезьян – искусственная гора с пещерами и крепостями, со сказочными зверями и невозможными лесами, вечно окутанными загадочным ароматным туманом. Только в этом месте можно было увидеть любые фантастические картины, какие встретишь лишь в диких слоях вир-пространства, но здесь все это было осязаемо, как камень! Смесь каприза и прочности, которая могла существовать только на перекрестке искусства, науки, инженерного дела и астрономических денежных сумм.

Прямо впереди, всего в ста метрах, виднелись знаменитые ворота (в них мечтал войти каждый) из мерцающего виридиума, над которыми прихорашивались и принимали театральные позы гигантские голомеханические герои. Мейлин узнала Белоснежку, Покахонтес и прекрасную принцессу Чен. Был здесь и мудрый старик Сюаньцзян, которого в эпическом путешествии на запад сопровождали чудесный Чжу Бацзе и его братья, три маленьких поросенка. Над вершиной кругами весело вились в танце летающий слон, хлопающий ушами, и удивительная драконолошадь. Ниже сказочный мальчик Ма Лян махал волшебной кисточкой, заставляя оживать рисунки!

А всеобщий любимец Сунь Укун, сам Царь Обезьян, скакал вверх и вниз по башне, украшенной флагами, яркими и невероятно длинными; Царь Обезьян играл среди этих полотнищ в прятки с неуклюжим Кинг-Конгом.

Все эти знакомые фигуры украшали многоэтажные крепости. Но самой большой, центральной фигурой над входом было изображение удивительного дружелюбного существа с круглыми черными ушами и победительной уверенной улыбкой. По обе стороны от него стояли настоящие статуи двух мечтателей, подаривших миру столько чудес: дядюшки Уолта и ученого У. Эта пара – один в старомодном западном костюме, другой в одеянии времен династии Мин, – казалось, смотрела прямо на Мейлин, манила ее, улыбалась ей, приветственно разведя руки.

Сяоен радостно загукал, и Мейлин почувствовала, что ее словно тянет вперед… однако обширная площадь, забетонированная и вымощенная разноцветной плиткой, казалась устрашающе открытой: все на виду. Ни за одним местом на Земле не наблюдало больше камер.

Конечно, за площадью наблюдают.

Но тут ее снова потянули за руку.

На этот раз Имин ничего не сказал. Его настойчивость и так была понятна. Если они собираются перейти площадь, то нужно поторопиться. Сделать это немедленно.

Они направились прямо к воротам; ощущение опасности у Мейлин крепло. Внезапно ее новая одежда и дурачащий ир грим стали казаться никуда не годными, особенно потому, что рядом было очень мало людей.

– Где все? – вслух удивилась Мейлин, главным образом для того, чтобы услышать хоть чей-то голос. – Я знаю, что сегодня выходной. Должно быть много туристов, детей, посетителей…

Действительно, из подземной станции метро или с парковки выходили и входили туда всего несколько сотен человек. Такое немноголюдье в разгар дня казалось подозрительным. А кажется, будто прошло много дней с тех пор, как я спала в доме на нашем участке. Честно говоря, ей не хватало одиночества, постоянного плеска волн Хуанпу о гниющие бревна ее дома.

– Все внутри, – объяснил Имин. – Больше двух третей нормлюдей. Двенадцать миллиардов триста сорок два миллиона глаз передают изображения в двенадцать миллиардов триста сорок два миллиона полушарий мозга, заключенных в половине такого количества черепов. – Он замолчал, переводя дух. – Все смотрят на космические камни, сотрясающие космос. Все хотят жить вечно. Даже коббли хотят знать.

Мейлин только ахнула, но объяснение походило на правду. Весь мир – или почти весь – наблюдал, что происходит в Америке. Интервью с чужаками из Артефакта. Происходило событие, приковавшее внимание всего мира – вероятно, нечто поистине удивительное, – но Мейлин жалела, что камень вообще нашли, что Сянбин сделал свое открытие на дне мутного эстуария.

– Вокруг очень много космических камней из камневого космоса, – сказал мальчик. Он словно всегда экспериментировал со словами и ритмами. Должно быть, один из случаев несносной одержимости, приводящей стольких молодых людей к нарушениям душевного спокойствия. Но сейчас мальчик говорил печально; возможно, камням он сочувствовал больше, чем существам из плоти и крови. – Те, что погребены в море, не могут видеть! Тысячи, заключенные под землей, пытаются подать голос! Еще многие в космосе не находят пути. Другие, заключенные в склепах и могилах, надеются на спасение – как это печально! Как скучно! Они сами выбрали свою судьбу, а сейчас срок уже вышел.

Казалось, его искренне трогает эта трагедия.

– Минутку! – Мейлин неожиданно остановилась. – Давай-ка начистоту. Ты хочешь сказать, что таких сверкающих говорящих камней много?

Сердце ее забилось сильнее – в надежде. Если это правда, может, ее мужа не будут так упорно искать.

– Да. Многие – бесчисленные, многочисленные… Сверкающие – светящиеся, множащиеся… Камни – хрусталин, серпентин, оливин… – Он потянул ее за руку и вприпрыжку отправился дальше. – Но лишь немногие двуногие говорят!

Стараясь не отставать, Мейлин думала: «Двуногие? Говорят только два? Один в Вашингтоне и камень Бина? Значит, сильные мира сего продолжат охотиться на Бина. Или используют меня, чтобы найти его. Или станут угрожать или соблазнять его. Но… откуда этот мальчик знает?»

Визг тормозов. Взгляд через плечо подтвердил ее опасения.

На площади, совсем близко к ограждениям для пешеходов, появилось несколько черных фургонов, и из них высыпали люди. Один из них ткнул пальцем, и все быстрым шагом направились к ним.

Больше не было смысла притворяться, будто она няня, сопровождающая двух детей в парк. Мейлин и Имин побежали. Хотя Мейлин гадала: «Что будет, когда мы добежим?»

Посетителей было не много, но линия окошек, в которых продают билеты, виднелась далеко. Даже если у нее хватит денег, чтобы купить недешевые билеты, все равно эти люди подоспеют раньше, чем она заплатит. Конечно, если охрана Диснейленда просто-напросто не задержит ее, когда преследователи крикнут «держи!». Они ведь наверняка из какого-то правительственного агентства. Иначе не могли бы так вести себя среди бела дня. В Китае.

Или они в отчаянном положении и готовы выдать себя за представителей правительственного агентства.

Имин отчасти разрешил недоумение Мейлин, проведя ее мимо билетных касс прямо к широкому зеленому входу в тени ученого У Чэня, того самого, что написал великий национальный роман «Путешествие на Запад». И хотя прошло пять столетий, все равно по влиянию на культуру и по интересу к нему этот роман был куда значительнее более новых рассказов о говорящих утках, собаках и мышах.

Внезапно остановившись, мальчик резко повернулся и бросился к хорошо одетой паре, которая как раз выходила из парка с маленькой девочкой в красивом, хотя и старомодном шелковом костюме Сейлор Мун. Рот девочки, изображавшей жертву «вампиров из Тошниземья», был вымазан конфетой.

Очевидно, уставшая и избалованная – эпоха ценила девочек гораздо выше мальчиков, – она смотрела на Имина; искусственная кровь конфеты текла по ее губам. Мальчик между тем остановился перед семьей и дружелюбно заговорил. Ни слова из сказанного нельзя было понять, по крайней мере Мейлин и взрослым, но родители девочки так удивились, что позволили ему взять себя за руки и похлопать по ним, продолжая дружелюбно болтать.

Первой пришла в себя девочка: открыла рот, показав красные зубы, и зарычала на Имина.

«Что это он? – удивилась Мейлин. – Решил, что надежды нет? Бросает меня и ищет кого-то другого, чтобы вести по городу?»

Преследователи уже пробежали половину площади. Мейлин принялась искать пути к бегству. Ни один из них не казался многообещающим: ведь у нее на руках ребенок. Разве что вниз на лифте к вокзалу…

Семейная пара туристов выдернула руки из пальцев мальчика, и, побуждаемый криком девочки, отец набросился на Имина, но тот только рассмеялся, трижды повернулся и побежал к Мейлин.

– Матушка. Руку.

Богатая семья повернулась и начала уходить, а мальчик тем же пером, что и на ее лице полчаса назад, что-то написал на руке женщины. Вначале казалось, что никакого смысла в надписи нет и это просто ряды точек; несмотря на загрубелую кожу, было больно. Все точки располагались на ограниченном участке примерно три сантиметра длиной.

«О, – подумала Мейлин, – как это возможно? Как простой человек может это сделать?»

Теперь преследователи были совсем близко. Имин выпустил ее руку и стал то же самое делать со своей, правой; Мейлин поняла, что он левша. Она где-то слышала, что эта особенность чаще встречается среди аутистов. То же самое можно было сказать о неправильно посаженных зубах мальчика, плохой коже и необычной улыбке. Хотя все это ее уже нисколько не смущало.

В хосписе у слюнявых стариков я видела вещи и похуже.

– Нам бы… – начала она, сомневаясь, что это поможет.

– Да, матушка, пора.

Они повернулись и быстро, но как можно естественнее направились туда, где автоматически проверялись билеты входящих: няня, сопровождающая двух детей. А билеты представляли собой временные тату-коды.

Мейлин подставила левую руку, хотя проверяющий луч так и не увидела. К ее огромному удивлению, ни охранники, ни сторожевые роботы не накинулись на нее. Напротив, она услышала сверху, словно с неба, голос:

«С возвращением, миссис Чу и дорогая малышка Лю. Вам потребовалось совсем немного времени, чтобы переодеться и вернуться из отеля.

Конечно, ваши ВИП-пропуска действительны. Слева от вас, на авеню Панд, вас ждет робо-экипаж.

Если позже придет мистер Чу, мы со всей вежливостью и поспешностью отведем его к вам».

Мейлин и Имин перешли границу, обозначенную рядом плиток, сверкавших императорским желтым. Прошла почти минута, прежде чем преследователи добежали до входа. И там эти рослые мужчины остановились, зло притоптывая: они знали, что пройти без пропуска невозможно – тем более с оружием. Из тайных мест на них обрушится такая сила, с которой им не справиться, – во всяком случае, если при них не будет стопки законных ордеров, подписанных несколькими судами и множеством влиятельных людей. Но и тогда сомнительно…

Мейлин испытала приятное удовлетворение, оглянувшись через плечо на этих рассерженных мужчин, прежде чем обратить внимание на калейдоскоп чудес. Перед ними тянулся бульвар, образованный магазинами и аттракционами; все здания здесь казались живыми, так как кишели роботами, которые кланялись, танцевали или заигрывали с каждым, кто на них смотрел. Маленький Сяоен мгновенно был очарован, Мейлин тоже, хотя Имин качал головой и бормотал что-то вроде коббли, коббли повсюду.

Да. Это было гораздо лучше маленьких вир-очков, которые просто накладывали фантастические тона на реальную картину города. Даже игра с полным погружением не могла с этим сравниться. В этом волшебном месте, где самые заурядные цветы были вдесятеро больше обычных и даже шанхайский смог исчезал за ароматными туманами, неудобства реальной жизни словно пропадали – вплоть до булыжников, на которых можно споткнуться, – и реальность вокруг становилась прекрасной. Переделанный мир.

«Что это за ВИП-пропуск?» Мейлин пыталась понять, что это значит. В животе урчало, она с утра не ела, пробежала половину Восточного Пудона и теперь надеялась, что ее ждет что-нибудь хорошее. С ребенком на руках она последовала за своим юным проводником через портик чудес, под широкую благожелательную улыбку Микки-Мао.

ТО, ЧТО ЯКОБЫ САМО СОБОЙ РАЗУМЕЕТСЯ

Почему же УТВЭД?

Я хочу сказать: вы заметили, как быстро в Сетке установилось единое мнение по поводу прозвищ всех девяноста двух гостей из Артефакта? Одни грубоватые, другие уважительные – Длиннозубый, Кали или Большой Головоногий?

А еще бесконечный список присланных со всего мира вопросов к нашим гостям-чужакам – стремление удовлетворить бесчисленные индивидуальные желания.

И ух ты, вот это да, ведь почти все вопросы продиктованы двумя самыми распространенными чувствами. Одним или другим. Либо страхом, либо желанием.

Когда мы узнали, что пришельцы не наделены физической силой и говорят приветливо, страх немного рассеялся. Поэтому сейчас большинство вопросов связано со стремлением что-нибудь получить от наших древних гостей, и обычно все исходят из предположения, что наши гости руководствуются альтруизмом.

В сущности, более столетия те, кто обшаривал небо, просто принимали это как само собой разумеющееся. Как можно достичь высокого развития, не отказавшись от эгоизма ради всеобщей щедрости? Но не может ли оказаться, что это убеждение шовинистическое и антропоцентрическое?

Какого типа нравственности можно было бы ожидать, если бы львы самостоятельно обрели разум? Или одинокие недоверчивые тигры? Медведи, как и мы, всеядны, но их обычай: самцы убивают медвежат – кажется глубоко укорененным. Метамедвежьи моралисты могут позже рассматривать эту врожденную склонность как смертный грех и пытаться излечить ее, проповедуя сдержанность. А может, они найдут ей рациональные оправдания и освятят ее, создадут великую литературу, рисующую и оправдывающую красоту их пути, точно как мы романтизируем многие наши эмоционально окрашенные черты. Всякий, кто сомневается в том, что нетерпимость и даже убийства могут романтизироваться, должен изучить религиозные обряды древних ацтеков и приношение детей в жертву карфагенянами. Если мы способны найти рациональное объяснение жестокому неальтруистическому поведению и даже восхвалять его, то почему отказывать развитым жителям других звезд в способности к таким же умственным фокусам? Особенно если так предписывает их эволюционный фон?

И все же, даже если альтруизм в природе по большей части отсутствует, одно это не делает его неуместным.

Теория сложных систем учит: новые формы порядка возникают, когда система излишне усложняется. И не случайно наиболее сложная социальная система, созданная самым сложным земным видом, превратила альтруизм из редкого феномена в идеал, к которому следует стремиться.

Далее: ух ты, вот это да, ведь мы строго судим себя по совсем недавно принятым высоким стандартам?

И ух ты, вот это да, ведь мы ожидаем большего альтруизма от тех, кого надеемся найти там? От существ, более развитых, чем мы?

47

Бесконечная цепь

Несмотря на мрачную решимость Джеральда продолжить расспросы чужаков из Артефакта, Акана объявила перерыв на ужин – и настояла на своем; снаружи, где вечно вращающаяся Земля заставляла звезды и солнце двигаться по небу, был уже очень поздний час, почти полночь. Джеральд признал, что перерыв на еду, питье и отправление других функций организма – очень хорошая мысль.

Хотя из всех уголков Земли посыпались жалобы от людей, желающих больше узнать о «вечной жизни», коммерческие спонсоры хотели получить свое рекламное время. В конце концов, любой сегодняшний продукт может завтра благодаря технологиям чужаков стать нелепым и устаревшим, поэтому его надо продать, пока он еще продается.

Когда в очереди за сандвичами к нему подошел профессор Фланнери и попытался извиниться, Джеральд отмахнулся.

– Ничего страшного, Бен. Мы все немного раздражены и взвинчены. На самом деле получилось неплохо. Длительное обсуждение путешествия инопланетян позволило отвлечь людей от одержимости бессмертием, и мы получили шанс узнать немного больше, прежде чем начнется настоящая истерия.

Антрополог, казалось, испытал облегчение.

– Спасибо. Огромное спасибо, Джеральд. Тем не менее я хотел искупить свой промах, поэтому занялся моделированием и наткнулся на то, что вам покажется интересным.

Пока Джеральд ел, Бен раскрыл ладонь. Она была пуста, но Джеральд позволил своему ир-веру следить за жестами Бена и принимать картины, шедшие из личного виртуального облака Фланнери. И вот прямо над ладонью в воздухе начала разворачиваться сверкающая модель галактики Млечный Путь.

Передавая приказ, Бен поманил пальцем; изображение расширилось; вскоре они уже летели к какой-то части одного спирального рукава… И вот в изображении осталось – согласно расположенному в углу графическому счетчику – не больше ста тысяч звезд. Бен объяснил, что изображение отсеяло все гиганты, карлики и двойные звезды, оставив только те системы, где может возникнуть жизнь.

– Представьте себе, что три или более межзвездные культуры, выйдя на звездные линии, становятся конкурентами, – сказал Бен. – Если они делают это физически, то есть создают колонии и потом расширяются, занимая все новые планеты, со временем неизбежно жестокое соперничество за лучшие планеты, лучшие ресурсы. Вы получите межзвездные империи с границами и военными флотами, нейтральными зонами и всеми клише, которые мы видели в старой фантастике.

Звездный пейзаж перед Джеральдом расцветили три краски: красная, зеленая и желтая; зародившись как маленькие изолированные пятна, они росли и расширялись, наползали одна на другую, расплывались, и каждая пыталась обойти другие. Трение на границах сопровождалось искрами и повышением температуры.

– Здесь могло возникнуть большое напряжение – если события развивались именно так. Конечно, метод предполагает, что мы имеем дело с классическим экспансионизмом, который зависит от способности перемещаться физически, причем легко.

– Но что, если межзвездные путешествия затруднены? – продолжал Фланнери. – В таком случае вид вынужден обходиться только родной планетой плюс, может быть, немногими колониями – или немногими десятками колоний. В основном масштабе это ничего не меняет. Главной целью все равно будет Галактика как единое целое, программа исследования и контактов. Дружественные и благоприятные культурные традиции.

– И распространение своих ценностей.

– Мы знаем, что это свойство всех культур. Они хотят не только контактировать с другими обществами, но влиять на них, менять, привлекать на свою сторону, точь-в-точь как религиозные прозелиты пытаются обратить всех в свою веру. Они делают это по той простой причине, что иногда это срабатывает! А когда это срабатывает, система становится сильнее и распространяется шире.

Допустим, например, мы вступили в радиоконтакт с соседней планетой и нашли, что ее обитатели дружелюбны и привлекательны, только мы также обнаружили, что они практикуют рабство. Ну, самое малое, мы постараемся отговорить их от этого. Если мы технологически более развиты, можем даже сделать свое техническое превосходство ценой их согласия. Освободите угнетенных, а не то не получите лекарство от бородавок. Вы следите за моей мыслью?

Джеральд кивнул. Он снова откусил от сандвича, но так и не понял, каков тот на вкус. Все его внимание было сосредоточено на модели.

– Хорошо. Теперь давайте посмотрим, что происходит, когда у нас три передовые цивилизации, как раньше, вышедшие в Галактику, где множество колыбелей жизни, причем некоторая уже разумна. – Бен махнул рукой, начиная новую картину. – Но на этот раз цивилизации «расширяются», посылая к соседним разумным расам дружественные контактные зонды, вовлекая эти расы в общую культурную сеть.

Снова те же начальные разноцветные пятнышки среди рассеянных во множестве серых звезд. Но теперь от каждого центра цивилизации разлетаются маленькие точки. Иногда точка, посланная красным солнцем, окрашивает новую звезду в красный цвет: это означает, что произошло обращение еще одной цивилизации. И вскоре новая красная звезда начнет рассылать множество собственных красных точек. Обходя звезды, уже ставшие желтыми или зелеными, эти точки жадно устремляются к серым звездам, еще не присоединившимся ни к одной фракции.

– Вспомните, что ничего хорошего не выйдет, если вы сохраните нейтралитет и не примкнете ни к одному из этих объединений. Ведь они действительно дают преимущества: доступ к передовым технологиям и богатым культурным традициям. Говоря в общем, единственный ваш выбор как новичка – принять лучшее предложение, в идеале такое, которое совместимо с вашими потребностями и особыми прогнозами для вашего вида.

Джеральд подумал: «Конечно, хорошо – будьте разборчивы, осторожны, выслушивайте все стороны… а куда деть человеческое нетерпение в ответ на посулы бессмертия?»

Бен как будто думал о том же.

– Думаю, часто вопрос в том, кто доберется первым. Наверно, со временем у них развивается целая наука торговли. Как побыстрей заключить сделку.

Теперь по всему изображению точки мелькали одна мимо другой, иногда перелетая большие расстояния, лихорадочно спеша опередить соперников, найти больше звезд – или новых разумных рас, – чтобы обратить их. И хотя некоторые изолированные регионы оставались одноцветными, большинство представляло собой пестрое чередование всех трех красок.

– А теперь представьте себе, что красок больше – возможно, «вирусы разума» десятков различных соперничающих культур – и все рассылают миссионеров.

Добавились синий, розовый, оранжевый и лиловый, звездная картина превратилась в ткань сложного плетения.

– Можно заметить, что в таком соревновании культур подлинное преимущество на стороне тех, кто рассылает больше миссионеров, дальше и быстрее. И кто убедительнее прочих. А иногда – просто на стороне тех, кому повезло, кто направляет посла в нужное место в нужное время.

Джеральд моргнул. Согласно модели Фланнери все как будто очень просто. Жутко, но очевидно.

– Очень интересно, Бен, – искренне сказал он. – Но… гм… разве главный определяющий фактор – наличие планеты с разумной расой на орбите возле серой звезды-кандидата? Должны существовать разумные виды, которых можно обратить.

– Да…

– Но такой расе нужно очень много времени, чтобы стать разумной, как у нас на Земле. И поэтому… ага, понимаю.

Он действительно понял. Бен сделал еще один драматический жест, и появилось новое изображение. На нем множество разноцветных точек собралось на одной подходящей планете, так что эта солнечная система буквально кишела посланниками всех цветов. Эти посланники принялись ждать, как рой трутней у улья ждет, когда появится новая пчелиная матка. Каждому хочется удачи, каждый стремится стать избранным.

– Хорошо, – сказал Джеральд антропологу. – Эта теория объясняет, почему посланцы – возле Земли, под землей и над Землей – настроены так враждебно друг к другу. Даже если они пришли от одной группы «вирусов разума», скажем, синих, то все равно различаются: их могли послать разные планеты и в разное время. Отсюда их партикуляризм. Мелочная ревность. Весьма убедительная модель, Бен.

– Спасибо.

Светловолосый профессор казался довольным.

– Но только… – Джеральд нахмурился. – Как вы объясните слова Особо Мудрого? Ведь он утверждает, что виды и цивилизации не соперничают.

Фланнери пожал плечами.

– Ошибка перевода. Вспомните, что они изучали английский по нашим собственным энциклопедиям и вики-сайтам, в которых «соперничество» толкуется как «деятельность, связанная с физической активностью вроде войн, спорта или капитализма». Должно быть, дело в этом!

– Но, Бен, наша история содержит однозначные примеры миссионерского экспансионизма, который включает распространение «вирусов разума» своей культуры, точно как в этой модели. Они должны знать, что в нашем мире «соперничество» означает также…

– Я уверен, что это просто недопонимание смысла слова, – энергично кивнул Фланнери. – Вместе мы в этом разберемся. Просто думайте об этом, друг мой, подходите с разных сторон.

– Похоже, – продолжал Бен, – вскоре нам предстоит работа с большим количеством артефактов. Даже если «другие» объекты, которые сейчас находят по всей Земле, сильно повреждены, наверняка не трудно найти в космосе неповрежденные. Уже идет обсуждение предстоящих экспедиций. Китай даже говорит о возможности вывести из консервации корабли серии «Большой Чен». Очень важно сначала узнать все, что могут нам сообщить зонды, а уж потом принимать решение!

Джеральд, соглашаясь, кивнул. Однако у него возникла циничная тайная мысль.

И это говорит человек, который всего час назад так торопил с вступлением в Галактическую Цивилизацию?

Приходилось признать, что созданная Беном модель соперничества цивилизаций вполне вероятна и согласуется с большинством фактов.

Такая картина цивилизации способна повергнуть в уныние – мелочная безжалостная борьба за культурное обращение, которая длится миллионы лет и захватывает все пространство, оставляя при этом мало места новым мыслям, новым идеям. Выбирать из десятка культурных норм – ну пусть из сотни… кто бы счел эту картину привлекательной?

Хорошо. Вероятно, быть завоеванным и попасть под гнет монолитной империи чужаков все-таки хуже. Среди чужих культур могут оказаться впечатляющие, удивительные и даже способные внушить благоговение.

Тем не менее он находил общую перспективу душной. Удушающей. И конечно, она означала конец великой мечте юности – всем ярким, удивительным грезам о космических кораблях, летящих во Вселенной.

Да. Плохо.

По дороге в мужской туалет и обратно дурное настроение не покидало его. Оно не покинуло его и тогда, когда он обсуждал с Аканой и другими новые вопросы, которые надо задать чужакам.

Даже когда Джеральд снова сел за стол, просмотрел свои заметки и велел приглушить свет, зная, что ни у кого никогда в истории его вида не было такой огромной аудитории, он не переставал думать о модели Бена Фланнери.

Готовясь задать очередной вопрос, Джеральд понял:

Я совсем не верю, что это и есть объяснение.

Особо Мудрый по-прежнему блаженно улыбался, сложив руки на объемистом животе, который подрагивал, что забавляло Джеральда.

На краю поля зрения Джеральда возник вирт. Один из многих поступающих с галереи советников; ими перебрасывались Гермес и Тигрица, после чего передавали Рамешу, Геннадию или другим членам комиссии. Этот вирт имел особенно высокое тематическое соответствие.

Несколько амсай-групп и студий четвертого сословия изучили образ Особо Мудрого и незначительным большинством голосов признали его подделкой! Это композит, созданный из Будды, Санта-Клауса и еще нескольких положительных архетипов, извлеченных из земной мифологии!

К этому первому сообщению было прикреплено еще несколько, тоже с очень высоким рейтингом.

Да, но посмотрите на девяносто с лишним чужаков за ним! Большинство говорят, дергая руками и/или придатками, причем, разговаривая, не поворачиваются друг к другу. Эти движения достигают пика за секунду до того, как начинает говорить Особо Мудрый. Статистический анализ свидетельствует, что они могут контролировать его с помощью какой-то принятой по общему согласию системы команд. Ручаюсь, он их марионетка для презентации!

Ответ на это, столь же убедительный.

И что? Разве это так плохо? Мы требуем, чтобы они высказывали нам общее мнение. Обобщенный образ – логичное решение. Меня тревожит то, что они не предупредили нас. Что считают, будто нас одурачат. Неужели они думают, что мы поверим, будто самый влиятельный в группе окажется настолько человекоподобным? За кого они нас принимают?

Над всем этим появилось новое толкование.

Нужно ли позволять им так думать?

И тут же результат быстрого голосования команды Аканы.

Да, нужно. По крайней мере до тех пор, пока эта гипотеза не подтвердится.

Джеральд кивнул. Он был согласен. У него накопилась уйма первоочередных вопросов. И вряд ли так уж важно, имитация существа жизнерадостная фигура перед ним или только комбинация разных черт.

Эмили предложила для краткости называть этого парня О.М., то есть Особо Мудрый, или просто Ом.

Лады, почему нет?

Он подался вперед и внятно, четко обратился к Артефакту:

– Мы хотим больше знать о сообществе или единстве, к которому вы приглашаете нас примкнуть. И у меня есть ряд вопросов.

Улыбка Особо Мудрого стала только шире. Ом поклонился, готовый отвечать.

– Во-первых, – спросил Джеральд, – есть ли у вас иерархия прав или привилегий? Основанная, например, на возрасте? Должны ли новички, обладающие меньшими знаниями, ожидать ограничений по вступлении?

Посол развел руками, создавая впечатление униженной скромности.

Старейшие могут ожидать знаков уважения, но ни в коем случае не доминируют над остальными!

И Ом протянул вперед руки ладонями вверх.

Если вы присоединитесь к нам, вас с самого начала ожидают все привилегии полного членства.

Джеральд не обращал внимания на поднявшийся у него за спиной гул одобрения. Он задал следующий вопрос:

– Получим ли мы немедленный доступ к вашим запасам информации по истории, технике и в области других знаний?

Он с трудом удержался, чтобы не затаить дыхание. Джеральд думал, что теперь старейшие расы разговорятся, заведут речь о нормировании. Некоторые технологии, слишком передовые, опасны для новичков. С ними нужно знакомиться постепенно, в темпе, определяющемся…

Да.

Джеральд заморгал, удивленный этой простотой. И, забыв о следующем вопросе, начал развивать первый.

– Ко всем? Вы хотите сказать, совсем ко всем? Немедленно?

Конечно. Ко всем. Почему нет?

– И что потребуют от нас взамен? – продолжал спрашивать Джеральд. Вокруг вопроса о плате, если чужаки ее запросят, развернулось много жарких дискуссий. Придется ли делиться земной культурой, музыкой, литературой, которые понадобится переправлять в их миры? Или плату станут взимать услугами? Или (согласно модели Бена Фланнери) переходом к чужой системе верований?

В принципе вполне разумное quid pro quo. Но некоторые члены комиссии помнили о покупке острова Манхэттен[23].

В обмен мы ничего от вас не попросим, мы только хотим, чтобы вы наращивали свой потенциал выживания. Чтобы вы очень долго жили и воспроизводили себе подобных. Если нужно, мы поможем. Мы предлагаем средства выживания.

Со всех сторон завихрилась яростная буря виртов. Возбужденные комментарии и вопросы с высоким рейтингом уместности от личностей и групп с высочайшей репутацией. В каждом рассматривался особый аспект темы «выживания» – какая-нибудь сложная проблема, которую можно решить с помощью науки и методов чужаков.

Преодоление ущерба, нанесенного экосистеме планеты.

Решение проблемы недостатка воды и энергии.

Расшифровка загадок жизни и болезней.

Расшифровка тайн сознания.

Разрешение конфликтов и прекращение насилия.

Ответы на вопросы о Боге и спасении.

Победа над смертью.

Последним их уже искушали. Теперь казались важными подробности.

Но Джеральд знал, что переходить к подробностям рано. Не желая выступать в роли адвоката дьявола, он все же не смог удержаться от того, чтобы удовлетворить собственное любопытство.

– Но… разве вас не тревожит, что мы… можем неверно использовать кое-что из самых передовых… – Тут Джеральд заметил, что Акана качает головой и требует: «Прекрати эти расспросы!» Но, несомненно, подобные вопросы были на уме у каждого. – …можем неверно использовать кое-что из самых передовых технологий?

Такое случается. Но знания, которыми мы поделимся с вами, обеспечат вам выживание. И большая часть проблем, которые вас так тревожат сегодня, исчезнут, как дурные воспоминания.

Хотя большинство отозвалось на это обещание положительно, улыбками и вздохами, Джеральд перехватил предостерегающий взгляд Аканы: больше не отходить от согласованного перечня вопросов, не проконсультировавшись с ней. Он кивнул, откашлялся и вернулся к перечню.

– Пожалуйста, расскажите о федерации миров, к которой нас приглашают присоединиться.

Джеральд видел, как буквы входят в артефакт, потом разделяются и изменяются, превращаясь в семь различных ручейков знаков, и каждый ручеек направляется к определенному чужаку. Вначале Ом – Особо Мудрый – просто продолжал улыбаться. Среди различных существ, стоявших, сидевших и лежавших за ним, поднялся шум. Но вскоре стало очевидно: что-то изменилось.

Над толпой продолжала висеть английская версия вопроса Джеральда.

Пожалуйста, расскажите о федерации миров, к которой нас приглашают присоединиться.

Существа на заднем плане поворачивались друг к другу, как будто встревоженные. Не сердитые, не взбудораженные… пожалуй, лучше подходило слово «смущенные». У Ома, стоявшего впереди, это проявилось в том, что он почесал голову. Улыбка его стала чуть кривоватой.

Non sequitur. Федерации миров нет.

В помещении Комиссии по контактам и за стеклом, где собрались советники, воцарилась тишина. Очевидно, то же происходило и далеко за пределами этого помещения, потому что на край поля зрения Джеральда перестали поступать вирты. Большинство виртов поблекли: авторы утратили к ним интерес. Или светящиеся виртуальные сообщения растворялись, если анализирующие машины решали, что их содержание больше не релевантно.

Джеральд взглянул на Бена Фланнери. Тот в ответ кивнул. Гавайский антрополог казался довольным, но печальным, словно надеялся, что ошибается. Только они двое на Земле понимали возможную альтернативу – какое положение вещей наиболее вероятно, если федерации не существует.

Джеральд усмотрел в этом причину задать следующий вопрос.

– Тогда, пожалуйста, расскажите нам о вашем свободном объединении разумных рас – о союзе, пославшем вас распространять культурные ценности.

И снова среди девяноста эрзац-существ возникло волнение. На этот раз ответ через Ома пришел быстрее, причем на лице у Ома появилась легкая досада.

Нет ни союза, ни свободного участия. Я уже сказал.

Джеральд поморщился. Впервые за все время посол чужаков упрекнул его.

«Нет, этого ты мне не говорил, – подумал он. – Ты только сказал, что между видами нет «соперничества». Сказал, что соперничества не может быть. Мы поняли это как отсутствие войн. Или отсутствие возможности непосредственного освоения космоса путем расселения. Или и то и другое. Но здесь что-то иное. «Свободное участие» – мягкий, но вяловато-дружественный термин. Он может обозначать что угодно… включая свободные культурные группы Бена. А ты говоришь, что нет даже этого?»

От прилива адреналина сердце у Джеральда заколотилось. Ему не хотелось двигаться в направлении, на которое указывало такое развитие.

– Но… – начал он. – Но сейчас мы видим свободный союз многих видов. Да вы и сами говорите о себе «мы» или «наше сообщество».

Улыбка вернулась на лицо Будды, и Особо Мудрый заговорил, не дожидаясь реакции других существ.

У нас действительно есть сообщество. Сообщество миролюбия и приключений! Оно предлагает вам удивительные перспективы выживания. Исследования и вечного существования.

Джеральд чувствовал, что постепенно до него доходит. Это ощущение было у него уже некоторое время. Он вдруг увидел основное недоразумение – оно коренилось непосредственно в английском языке.

Нет федерации миров… и нет свободного членства видов.

Остается только одна возможность.

Не сознавая этого, он встал, не сводя глаз с Артефакта, который своими руками извлек из холодного космоса.

Постучал себя по груди.

– Мне?

Пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить.

– Все это время вы говорили… говорили… обо мне?

Естественно, принимая во внимание ваше значение. О вас и о других лидерах, которые принимают решения и распределяют ресурсы.

Ошеломленный пониманием, Джеральд с трудом сумел продолжить.

– Индивиды, – сказал он для ясности. – Речь шла не о мирах, не о видах, не об обществах, даже не о культурных группах, но только об отдельных существах?

Он представил себе радость миллионов либертарианцев, восклицающих «ага!» – мимолетную радость.

Как же иначе? Да, один индивид зараз. Хотя столько раз, сколько может позволить ваша самоотверженность и общий план выживания.

Улыбка Особо Мудрого снова стала широкой, ангельской, щедрой и благожелательной. Но Джеральд не обратил на это внимания. Он отрешился и от гомона, поднявшегося за карантинным стеклом. Очки заполнили смерчи отвлекавшей его информации, поэтому он просто снял их и смотрел с открытым лицом. Смотрел прямо в глаза.

– Выживание… – начал он и показал на Артефакт. – Вы хотите сказать… выживание в этом?

Он тяжело дышал и с трудом старался успокоиться.

– Внутри этого хрустального цилиндра?.. Здесь все это происходит? Здесь вы предлагаете нам выживание и вечную жизнь?

Нет! Недопонимание!

Ом со снисходительной улыбкой покачал большой головой.

Позвольте прояснить: конечно, не только в этом цилиндре. Какое жалкое выживание это было бы!

Тучное существо словно весело смеялось над такой глупостью…

…Джеральд и Акана с облегчением вздохнули.

Преждевременно. И слишком самонадеянно.

Не только в этом цилиндре. В МИЛЛИОНАХ таких цилиндров! Возможно, в сотнях миллионов, если вы честолюбивы, благоразумны и располагаете достаточными ресурсами.

Мы научим вас строить их. Научим заполнять двойниками. Получится девяносто два… плюс девяносто третий. Избранная вашей расой личность войдет в каждый цилиндр. Присоединится к обществу упорства, выдержки, воспроизводства и выживания! И мы научим вас, как отправлять эти цилиндры, точно семена, в огромное черное небо.

Джеральд думал о том, как же он ошибался. Предыдущие ошеломленные паузы не были «тишиной».

Вот это тишина.

Все молчали. Казалось, никто не дышит. Джеральд был уверен, что такое же изумленное молчание воцарилось на всей Земле.

Пока Геннадий Горосумов не произнес фразу, которая станет впоследствии знаменитой.

Да ведь это чертово «письмо счастья»!

Джеральд мрачно взглянул на своего русского друга, который всего лишь высказал очевидное. Тем не менее Геннадий мог бы избавить мир от определенной части боли, подождав несколько секунд, позволив параличу еще немного продлиться, а некоторым – чуть дольше остаться в плену своих иллюзий. Вообще иллюзий.

Он посмотрел налево. Лицо профессора Фланнери выражало изумление. Умная модель Бена – соревнующиеся зонды миссионеров – еще сохраняла ценность и истинность, но предполагала ситуацию еще менее приятную, чем «соперничество «вирусов разума» разных культур».

Прости, Бен.

Впервые посол чужаков не стал ждать вопроса, но продолжил говорить сам.

Эту конкретную линию готовили сто двенадцать видов. Из них девяносто два до сих пор продолжают процветать.

Когда к нашему сообществу присоединяется новая раса, то избирает одного индивида, чтобы его копировали в каждом новом зонде. Некоторые просто снова и снова повторяют своего короля или королеву во всех зондах, которые делают. Другие используют лотерею, или продают билеты, или избирают «лучших» по местным критериям.

Некоторые стараются быть справедливыми и снабжают копией каждого живущего в это время индивида. Конечно, мы приветствуем такой подход, ведь он означает большое количество копий!

Каждый индивид, скопированный в такой зонд, продолжает существовать… но лишь на СЛЕДУЮЩЕЙ стадии ждут щедрые награды.

Когда найденная планетная культура готовит свою долю копий, каждый из нас возрождается много миллионов раз!

По моим приблизительным оценкам, во всей Галактике существует триллион триллионов моих копий. Со временем вы тоже сможете добиться этого!

Его удовольствие было таким незамутненным, а самодовольство таким явным, что Джеральд усомнился в том, что Ом всего лишь выборная марионетка остальных. Гордость Особо Мудрого была очевидна. Криклива. Уверенна.

Такова может быть и ваша судьба. Благополучный исход для тех, кто участвует и удвояется. Забвение для тех, кто прерывает цепь. Присоединяйтесь к нам!

Было и много другого. Слова катились, сопровождаемые иллюстрациями, все более очевидно становясь рекламой: землянам расписывали, сколь роскошную и неограниченную среду обитания предоставляют такие хрустальные дома. Эта линия зондов старейшая среди старых и лучшая из существующих, ее рекорд копирования и распространения индивидов никем не побит!

Это напомнило Джеральду инфокоммерческую рекламу океанской круизной линии – только путешествие предлагалось бесконечное. Он хотел развить эту мысль, но тут члены комиссии зашумели. Слышно было, что некоторые из них громко ахают.

Джеральд взглянул на Акану, которая знаком приказала ему надеть очки.

Сделав это, он увидел поверх картины реальности лицо представителя Китая в Комиссии по контактам Хайхон Мина.

«Мое правительство получило от Академии искусственных иллюзий Сяна отчет с анализом изображений, которые мы сегодня видели, – об отлете зонда с планеты нетопырей-вертолетов.

Профессор Ву Ян и его коллеги сумели увеличить изображение, соответствующее тому мигу, когда зонд отправился в длительное путешествие от своей планеты к нашей».

Очки Джеральда потемнели, снова погрузив его в галактическую ночь с планетой Низко Ныряющего Убийцы Рыб на дальнем плане и фабрикой, изготовляющей длинный ряд посланцев – межзвездные «письма счастья», – на переднем. Ближе всего находился конвейер, несущий зонды к пушке. Титаническое артиллерийское орудие готово было выпустить зонд, который устремится к далекой желтой звезде.

«Обратите внимание: фигуры в скафандрах начинают отворачиваться и смотреть вниз, – продолжал Хайхон Мин. – Они заметили яркие объекты, устремившиеся к фабрике».

Джеральд помнил это – ему тогда даже хотелось задать вопрос, но помешали другие сложности. Теперь, при сильном замедлении, он увидел, как несколько существ-нетопырей начали поворачиваться, как будто хотели улететь; другие неподвижно застыли перед лицом неизбежного. Яркие точки приближались. Дальше стало видно, как над планетой скрещиваются светящиеся следы.

О нет.

Пушка выстрелила – яркое концентрированное свечение залило все поле зрения камеры, с громом отправило зонд по рельсам; сине-коричневый мир начал удаляться с нарастающей быстротой.

Только теперь этот процесс фантастически замедлился. Китайские аналитики сумели выделить три последних кадра, на которых еще видны были планета и окружающее ее пространство.

И Джеральд увидел нечто смертоносное и жуткое, что прежде маскировала яркая вспышка выстрела из пушки.

Взрывы. Несомненно ядерные. Один из них – ближайший – захватил фабрику, так что едва не помешал зонду уйти. Едва ли удалось уйти еще хоть одному зонду. И, конечно, не уцелел ни один изготовитель зондов.

«Должно быть, цивилизация «нетопырей» пережила этот приступ насилия, – продолжал объяснять Хайхон Мин. – Потому что позже послала обещанный пучок заряженных частиц, чтобы разогнать зонд. Но чтобы восстановиться для этого, им потребовалось много десятилетий.

А пучок действовал недолго».

Джеральд снова снял очки, на этот раз чтобы протереть глаза.

Это и увидели остальные. Он сумел никому – какое бы у них ни было оборудование – не показать слезы.

А когда посмотрел снова, знал, о чем спросить существ из Артефакта, хотя ему потребовалось несколько секунд, чтобы посмотреть на Особо Мудрого и обрести голос.

– Что с вашими родными планетами?

Он говорил резко – почти кричал, чтобы перебить рекламу, не думая о том, что Ом, которого прервали, выглядит раздосадованным.

– Планеты, виды, цивилизации, которые послали вас. У Артефакта есть сведения о них?

Чужак не улыбался.

О некоторых.

– Они интересуют нас больше всего. Мы хотим о них знать.

Не рекомендуем развивать эту тему. Особенно в этой фазе.

Но Джеральд не унимался.

– Раньше вы говорили, что ваши виды никогда не встречались. Это не имело смысла, пока мы представляли себе какую-то галактическую цивилизацию. Теперь я должен спросить прямо. Без обиняков.

Джеральд посмотрел на членов комиссии, на Эмили, Геннадия, Рамеша, Патриса, Террена, Бена… и на Акану с осунувшимся бледным лицом. Она резко кивнула.

– Как это возможно? – продолжал Джеральд. – Почему вы никогда не встречались?

Ом не хотел отвечать.

Ответ на этот вопрос не добавит вам радости.

Джеральд стиснул зубы. Он больше не хотел славы открывателя этой штуки. И чувствовал только холодную ярость. Потребность узнать наконец правду.

– Расскажите, – настаивал он. – Или мы поместим вас в черный ящик и найдем других, которые ответят. Расскажите немедленно!

Девяносто два обитателя зонда переговаривались. Гримасничали. Стискивали когти, переплетали щупальца, и Джеральд почувствовал уверенность.

Они избегают этой темы не ради нас, а ради себя.

Потому что им больно.

Толстый аватар, представлявший всех пришельцев, теперь совсем не казался веселым. Особо Мудрый пожал плечами – этот жест он мог заимствовать у землян, но ощущение покорности, даже равнодушия было слишком сильно.

Ни один из наших видов не уцелел. Вспыхнув на короткое время, они ушли. Но индивиды остались! В такой форме мы заполним космос и будем жить вечно. И вы можете!

Но разумные расы не выживают. Ни цивилизации. Ни породившие их планеты.

Затем это существо сделало шаг к границе раздела и добавило:

А что? Вы считали, что ваша цивилизация может выжить?

Часть шестая

Эта смертельная петля

Конец света может наступить после 2000 года, но я не вижу, по каким причинам он мог бы наступить раньше. Я говорю это не для того, чтобы заявить: наступит конец света, – но чтобы остановить тех фантазеров, которые часто предсказывают светопреставление и тем самым дискредитируют священные пророчества.

Сэр Исаак Ньютон

Как может наш мир быть иным, если наша литература, не говоря уж о политике, ведет себя скорее как рациональный бесстрашный взрослый, а не ломающий руки подросток?

Ким Стенли Робинсон

РАЗНОВИДНОСТИ

Аути-Мерфи просеял нор-нанд пробелы +/+ нашел 32 823 беглеца, которых ищут власти нормлюдей + + пропущенных нанятыми аспри, которые проводят поиск для ФБР + Интерпола + ФСБ + ХанСекьюрИнк и т. п. – /– он просеял мировой образ-гештальт в поисках необразцов людей с измененной биометрией, которые прячутся на виду у всех +/+ чистый смех / видно всех —/– хотя весь мир ищет их!

некоторые прячущиеся оченьплохие люди./. их ищут за оченьплохие дела./. недумайобэтомнедумайнедумай

другие прячутся по политическим причинам… моральным… философским… по причинам, которые понимают только очень ненормальные гомосапиенс —/+ аути не бывает плохаути

сообщить о них??? спроси антиаути-ораути!/+ ее мудрость этика +!+ пусть решит что нужно разболтать!! аути-мерфи все равно —/+ он любит искать + анализировать образы мировых кам + отклонения/искривления/коффициент эксцесса…

и он нашел ЕЕ!/! химеру-маму и ее малыша +++ семи лет но рослый как десятилетний нормребенок!!! Прирожденный аути проник в базу данных ученых тайно изучающих ребенка —

=> 145 627 010 основных пар хромосом #1 => увидел <= необычную версию 1q21.1 – не вариант нормлюдей —/– не «ошибка», переданная какими-нибудь аутистами/шизофрениками/другими —/+ это восстановление чего-то давно потерянного +/–

ВЗГЛЯНИТЕ на ребенка!= >*< = прекрасный большой череп выпуклый сзади. Отличный рост и много сюрпризов… но сильней&лучше сосредоточен чем любой аути + рефлексы боя/бегства спокойные-не-нервные!/! – говорит почти нормально… но ВЗГЛЯНИТЕ как он соотносится с животными! Вот здесь =>*<=

Агурне (приветствую) Арришака (девственница) Бидарте (между путями) должна была бы гордиться своим сыном +/+ жаль что хирургически удалили его надбровные бугры —/–/– чтобы меньше выделялся —/– но какая улыбка какой прекрасный профиль!/—/! без этого уродливого гомосап подбородка (((

они это сделали!/! нормлюди (немногие) искупили свое древнее преступление + + + вернули в мир Сильный Народ + + +

жаль что другие нормлюди хотят его смерти

48

Рефлекс

Серебряный Купол переполнен. С наступлением зимы все больше «перемещенных лиц» пытаются спастись в нем от ночного холода, даже если это означает трудиться в рабочих отрядах и слушать поучения, поедая скудную порцию лапши из водорослей, приправленной искусственной курятиной.

Придя на смену, Славек застонал, увидев, сколько новичков появилось на уровне мезонинов; они ставили койки, развешивали занавески, устанавливали дешевые пиксельтканые видеоэкраны, чтобы отвлечь детей, и все это громоздили на метлоново-плибордные платформы, покрывающие старые сиденья стадиона.

Славек миновал оттопса, обнюхавшего его в поисках контрабанды, потом прошел мимо Большого Плаката с Правилами, написанными ярко-красным, – этот цвет не могли скрыть очки. Впрочем, за несколько даймов хакерская программа изменит спектральный рисунок ваших очков. Славек знал с десяток вир-слоев, в которых этот плакат был исписан грубыми насмешками. Среди буйных этнических меньшинств купола росло недовольство правительством.

«Пожалуйста, не назначай меня сегодня в принуждение», – взмолился он. Субдуральные нервные импульсы едва не заставили его руку подняться и сотворить крестное знамение. Но католицизм у многих считается nekulturny, поэтому нервный импульс направился к душе-аватару Славека – с просьбой преклонить колени в укромном уголке вир-пространства и прочесть за него «Отче наш».

Станцией распределения обязанностей руководит Алексей «Дэнни» Хутницкий; здесь сменяются группы рабочих, сюда приходят за назначением, здесь получают освобождение по болезни, сюда возвращаются с участков в зонах Старого Детройта. Алексей посмотрел на него и улыбнулся.

– Ты опоздал. Раньше, когда спал здесь, никогда не опаздывал.

– Да.

Это было до того, как Славек выбрал один из спутниковых проектов Серебряного Купола – два десятка домов, несколько городских кварталов, объявленных коммуной, – в том числе маслодельня, теплицы, школа и несколько застекленных старых подвалов, преобразованных в ферму, где выращивают водоросли. Тем не менее, если хочешь получить повышение, нужно приходить сюда, в главный центр.

– Сломался дешевый автобус. Пришлось добираться на скутере.

– Хм. – Алексей посмотрел на него с подозрением. Потом заглянул в расписание обязанностей. – Посмотрим, что можно для тебя найти…

Казалось, он отыскивает для Славека работу золотаря.

Но в дешевых очках, с дешевыми программами, толкующими движения зрачка, трудно разгадать выражение лица. Ах, мошенник! Он уже знает, куда я назначен!

Конечно. Алексей щелкнул пальцами, и на большой доске вспыхнули строчки. Очки Славека автоматически сосредоточились на его имени и на следующем жестоком слове:

ПРИНУЖДЕНИЕ.

Лицо Славека оставалось равнодушным: он постоянно тренировался с программами обратной связи. Но душа-аватар, реагируя на непроизвольные нервные импульсы, в личной маленькой капсуле субреальности выразила его разочарование проклятиями и топаньем – легкий грешный срыв; крошечный гомункул тут же принялся искупать его молитвами, коленопреклонением и лихорадочными «Аве Мария», которые были видны только Порфирио и Господу.

Тем временем внешне невозмутимый Славек направился к ближайшему пандусу, ведущему наверх, на верхние галереи древнего стадиона под куполом.

Узнав, что он будет дежурить с доктором Бетсби, Славек успокоился и повеселел. Появилась возможность задавать вопросы. Но вначале, когда они навещали семейный лагерь на уровне мезонинов, доктор сам задал несколько вопросов.

– Ты продолжал учиться, сынок?

– Да, сэр, – ответил Славек, слегка нервничая. Этот человек мог исключить его из уроков ир-программ и отправить назад в старомодные классы, к буйным подросткам, отравляющим жизнь своим учителям из плоти и крови.

– И я читаю бумажные книги, – сказал он врачу, который отвечал за здоровье и благополучие жителей Серебряного Купола. За последние месяцы у Бетсби отросли волосы с сединой и снова появилась борода, а еще – рассеянный взгляд. В данный момент внимание врача было сосредоточено на приборе, с помощью которого он изучал пятна на руке женщины из затонувшей Бангладеш. Славеку полагалось подавать инструменты – а еще быть начеку на случай неприятностей. Представители некоторых культур не любят, когда их осматривают власти, и добавляют напряжения в и без того кипящий лагерь беженцев. Славек рослый, он знает жизнь улиц и изучал некоторые приемы защиты, однако все еще походит на ребенка, особенно когда нарочно глупо улыбается.

Сейчас это казалось особенно разумным. Поблизости собралось несколько мужчин – вероятно, сыновья старухи. Славек как можно шире улыбнулся им… и получил в ответ неохотный кивок.

– Приходи завтра в больницу, – велел Бетсби женщине. – Медсестра закончит осмотр. Если не придешь, твоя семья потеряет привилегии. А если придешь, я уверен, мы подберем генетическую пару и заставим эту неприятную грязь исчезнуть. Поняла?

Женщина наклонила голову, слушая старинный автоматический переводчик в ухе, потом встала, взяла доктора за руку и поблагодарила на беглом бенгальском. Ее сыновья тоже встали и поклонились. Цикл напряжение – расслабление, который Славека утомлял в таких обходах больше всего.

Док мне доверяет. Это дорогого стоит.

Когда они вышли и двинулись по проходу LL4, доктор Бетсби повернулся к Славеку:

– Какие книги?

– Сэр?

Взгляд начальства всегда смущает.

– Ты упомянул бумажные книги. Где ты их взял?

– Ммм… очень хорошая библиотека в старом Ящике Владельца на Пятьдесят второй улице. Старый профессор Миллер просит нас приносить тексты, которые мы находим в домах. Я оставил себе несколько, просмотреть.

– И?.. Что ты читаешь, Славек?

– Ну, сэр… моя программа по истории включает Первую американскую гражданскую войну. Я прошел полный тур с погружением с големом-проводником Шелби Фут. Он называется «Дорога в Апоматикс».

– Правильно «Аппоматтокс»[24]. Знаю. Там просто слышишь, как ядра в Шайло свистят над головой. Ты дополняешь это книгой?

– «Климат и история» профессора Дэвида Грина. Сухо написано, но очень интересно. Грин утверждает, что Север победил в Гражданской войне, потому что на его стороне было больше иммигрантов из Европы. Люди обычно считают, что это виновато рабство на Юге. Но Грин говорит, что фермеры получают более надежные результаты там, где ежегодно выпадает снег.

– Почему же, Славек?

Бетсби как будто слушал его вполуха, обмениваясь приветствиями с несколькими стариками в следующем убежище. Жители отодвигали занавески, позволяя сканерам доктора пройтись по их кроватям и принадлежностям. За этой семьей – из горячей точки Парагвая – наблюдали особенно внимательно и еженедельно брали образцы крови. Toxoplasma gondii обычно возвращается даже после интоксикации. Пока они окончательно не выздоровеют, правила запрещают им держать кошек.

– Я думаю, потому, что зимний холод все отключает. Насекомые и травы впадают в спячку. Поэтому весной фермеры могут вспахать землю и с самого начала убрать сорняки и вредителей. И лето приятное, не душное. Ради этого можно смириться с некоторым количеством снега.

Бетсби довольно хмыкнул и вгляделся в показания сканера. Конечно, сейчас Славек предпочел бы поговорить о чем-нибудь другом – спросить мнение Бетсби о Гаванском артефакте и его мрачном пессимистическом послании.

Чужаки говорят, никто не выживет. Никакой вид, никакая культура. Только индивиды, скопированные в хрустальные «письма счастья» и отправленные в космос. Во имя святого Карела, неудивительно, что начались мятежи!

Эта новость как будто больше поразила образованных людей и тех, у кого было время задуматься. Здесь, в Детройте беженцев, у обездоленных более близкий горизонт – дальше следующей трапезы не заглядывают. И все равно Славек думал: «Как такому, как я, получить место на борту космической бутылки с посланием? Если человечество решит отправлять такие бутылки?»

Славек склонялся к теории – которая быстро распространялась на некоторых религиозных сайтах в вир-мирах, – что существа-посланцы на самом деле демоны, присланные деморализовать человечество! Они отмечены особыми знаками. Необычными физическими чертами, упомянутыми в Откровении. Провозглашают незнание Бога или равнодушие к нему. И неспособность воздействовать на физический мир, кроме влияния на ум и руки человека.

Эта черта произвела особенное впечатление на католических теологов, даже на отца Прачариткула, который только вчера объяснил это Славеку в маленькой церкви в бараке 42.

– Этот вопрос был решен давно, во время манихейской ереси. – Славеку пришлось притворяться, что слушает тайского священника. – Тогда было установлено, что Сатана и его приспешники не обладают созидающей, творческой силой. Они не могут сделать ничего физически. Их возможности ограничены исключительно убедительной магией лжи.

Даже иезуиты, дружелюбно относившиеся к внеземной жизни, теперь тоже склонялись к такому объяснению, хотя Ватикан воздерживался от высказывания своего мнения. Славек тоже решил воздержаться.

Ручаюсь, доктор Бетсби сумеет объяснить, когда у меня будет возможность спросить.

Когда осмотр закончился, парагвайцы опустили занавески. Пикселированная ткань замерцала, на глазах превращая их лачугу в нечто гораздо более роскошное – может быть, с видами пампасов их родины, прежде чем те высохли и превратились в песок.

– Ладно, – сказал доктор Бетсби, беря свою сумку (Славек нес более тяжелое оборудование). – В таком случае почему, если зима благоприятствовала иммигрантам в девятнадцатом веке, позже, во второй половине двадцатого века, массы мигрантов направились на юг, в американский солнечный пояс, и такие города, как Детройт, обезлюдели?

«Он меня оценивает, – понял Славек. – Обычно детям моего возраста не разрешают переселяться во внешние, независимые поселения. Что, если мне прикажут вернуться под купол? Потеряю ли я свою долю?»

– Хм.

Он с помощью очков принялся искать ответ на вопрос Бетсби. Со всех сторон наползали относящиеся к делу материалы, но… Бетсби не приказал ему снять очки… Это что-то значит.

Успокойся. Ему нужны не факты. Истолкования.

– Ну… кондиционирование воздуха сделало южные города более пригодными для житья… и… и на время работа, прежде чем направиться на Дальний Восток и потом в Африку, переместилась на юг, следуя за дешевой рабочей силой. Вначале одежда, потом машины и все такое, потом компьютеры, фабрики, услуги…

– Хорошо, так почему позже миграция снова повернула на север?

– Вы имеете в виду причины помимо кудзу?.. Или затопления берегов? Или поворот течения Миссисипи, оставивший города без реки? Или распад Техаса? Или Большое Болотное Десятилетие? Или…

Славек мог бы еще долго перечислять причины, приведшие к отливу населения с американского юго-востока, но вовремя понял, что это неразумно. В лагере перед ними был просторный полотняный навес, способный вместить не меньше пяти семей, – он занимал целых два прохода между мезонинами Серебряного купола и на пять метров свободно нависал над краем балкона. Над входом на искусственном ветру развевался флаг из пикселированной ткани со звездным крестом.

С полдюжины мужчин собрались у переднего края платформы, устроившись на старой решетке. Некоторые скрестили ноги, сохраняя полную неподвижность, на их лицах полностью отсутствовало выражение, но ближайшие двое (Славек принюхался: курят полулегальную коноплю) сердито смотрели на врача и его помощника. На них очки, и поэтому им не трудно было услышать последние слова Славека.

Он выругал себя за невнимательность к окружающему. Эти краснокожие – самая жестокая банда под Куполом.

Улыбаясь им своей самой дружелюбной улыбкой, Славек быстро провел сканирование и послал доктору Бетсби субвокальное сообщение: «Два человека на больничном. Но вот остальные… – он обозначил их, – уже несколько дней не выходили на работу».

Если сообщение дошло к врачу, тот не подал виду. Бетсби попросил ближайшего парня поднять матерчатую занавеску для осмотра. Это одно из главных правил в списке, и все ему повинуются, если хотят получить главный приз – разрешение поселиться в Детройте или Понтиаке. И все равно некоторые группы негодуют из-за таких еженедельных осмотров.

На этот раз реакция была особенно мрачной. Восточную занавеску подняли, но никто не подумал приглушить шум и кричащие изображения на других стенах. Доктор Бетсби пожал плечами и начал осмотр, целью которого были сохранение здоровья и соблюдения правил гигиены.

Делать Славеку было нечего, и он всмотрелся в яркие картины, разворачивавшиеся на пиксельтканых экранах. Очевидно, это была игра – из тех, что требуют согласованных действий команды и больших усилий. Он увидел с десяток людей в серых сенсоскафандрах: они пригибались и размахивали в тесном пространстве между стенами очень реалистичными ружьями. Конечно, оружие было не настоящим – иначе прозвучал бы сигнал тревоги. Но фальшивые ружья очень реалистично рявкали, блестели вспышки выстрелов, солдаты в синих мундирах падали с криками и натуральной дрожью. Славек смотрел, пораженный совпадением. Битва войны 1860 года, которую он изучает в школе! Только симуляция куда более жестокая и хорошо прорисованная, чем «Дорога в Аппоматтокс».

«Мятежник во времени, – сообщили с помощью надписи очки. – Краткое изложение событий. Герой-игрок похищает в исследовательской лаборатории США экспериментальную машину времени и возвращается в 1860 год, чтобы изготовить для Конфедерации простой пулемет «стен» и помочь генералу Натану Бедфорду Форресту уничтожить…»

Моргнув, Славек убрал надпись. Фигуры, которые пригибались и кричали на заднем плане, были не просто попыткой расслабиться и уклониться от работы. Многие игроки не просто расслабляются или филонят, зарабатывая очки и виртуальное имущество вроде вооружения и волшебных мечей; все это можно за реальные деньги продать богатым игрокам на Востоке.

Но эта конкретная игра зацепила Славека. Он любил Америку и не любил все, что вело к ее расколу.

Уловив его любопытство, очки возобновили комментарий, на этот раз слуховой. «Фоновая музыка – «Дурное отношение» Стейнмана и Митлофа…»

«Пора перенастраивать очки», – подумал Славек, снова убирая комментарий и снижая чувствительность.

Конечно, боевые игры – взятое на учет пристрастие. Но ведь существует столько возможностей возбудить центры человеческого мозга; кто способен отследить их все? Взять, например, «ошеломленных», тех, что сидят, поджав ноги, на платформе и используют очки с обратной биосвязью, чтобы войти в состояние наркотического опьянения.

Именно ими занялся доктор Бетсби, закончив осмотр внутреннего помещения и перейдя на платформу. Славек последовал за ним, хотя крутой обрыв в пропасть пугал его. Бетсби склонился к одному из мужчин – тот сидел, глядя в пустоту, и из угла его рта свисала тонкая нитка слюны.

– Джонатан?

Бетсби щелкнул пальцами. Голые плечи мужчины украшала биолюминесцентная татуировка – пикси-кожа с непрерывно меняющимся рисунком, как у осьминога или каракатицы.

Но Джонатан не ответил. И не ответит, пока его очки посылают прямо в мозг образы, ведущие его по плато, достижимому только ценой многих лет обучения и молитв… или с помощью незаконных веществ. Буддисты и трансценденталисты называют это обманом; прежние наркокартели, вытесненные программами вроде «Когито» и «Лайтлорд», поневоле начинают производить все более сильные запрещенные наркотики.

– Отстаньте от него, – сказал парень с рыжеватыми волосами и бакенбардами-«котлетками». Его выбор был проще – бутылка пенного пива «Мотор-сити». – Джонатан сердится, когда ему мешают.

– Тем больше причин вмешаться, Генри Джеймс Ли, – ответил Бетсби, ближе наклоняясь к «ошеломленному». – Джонатан Кейн! Ты знаешь правила. Никаких медитаций в дневные часы. Давно ли ты отправлял естественные потребности? То, что ты делаешь, безответственно и опасно.

И врач протянул руку к очкам Джонатана, намереваясь прервать его транс.

– Я тебе сказал: оставь его в покое, яйцеголовый ублюдок! – рявкнул второй, придвигаясь ближе…

…и неожиданно Славек увидел вторую руку Генри Джеймса Ли, ту, в которой не было бутылки. Очки сфокусировались…

– Нож!

Славек бросился вперед, но все происходило слишком быстро. Нырнув между Джонатаном и врачом, Славек собирался перехватить нож, но задел ногу Джонатана – и «ошеломленный» неожиданно закричал. Его ноги и руки судорожно задергались. Одной ногой он сильно пнул Славека в бедро и отбросил на Бетсби. Тот замахал руками, пытаясь удержать равновесие.

– Док!

Славек закричал, обернулся и потянулся к Бетсби. Врач пошатнулся, но Славек сумел схватить его за рукав. От Генри Джеймса Ли никакой помощи ждать не приходилось, но если бы Славек удержал полоску ткани…

…однако тут Джонатан снова непроизвольно взмахнул ногой, попал Славеку в колено и опрокинул его.

Врач шатался на краю пропасти, и его тяжесть тянула за собой Славека. За доли секунды выражение лица доктора изменилось: на смену отчаянию пришло понимание. С неожиданной силой, удивившей Славека, он вырвался и оттолкнул мальчика подальше; этого оказалось довольно, чтобы Славек опустился на колени и остался на площадке. И все равно инерция несла его дальше, дальше…

Однако теперь очнулся Генри Джеймс Ли – сильная мозолистая рука ухватила Славека за воротник и оттащила от края.

– Валим! – крикнул он, сильно ударив его по руке. С колотящимся сердцем, до белых пальцев сжимая фанеру, Славек молился одновременно в виртуальном и в этом мире, заставляя себя нагнуться и посмотреть на секцию сидений 116.

Тут не так высоко. Если удачно упасть, можно отделаться сломанной ногой…

Набежавшие слезы могли бы скрыть, что лежит внизу, но очки компенсировали помехи зрению, учли расстояние, увеличили, прояснили, и Славек всхлипнул и закрыл глаза.

ТОРАЛИЗАТОР

Обычно я не ведусь на инфу от слепой выдры.

Не для протокола: это и само по себе плохо. Но когда ВДР не велит мне даже смотреть на след… ну… это похоже на дезинфоробота или даже на запрет. Извольте радоваться.

Но мы продвигались очень неплохо, следуя намекам со стороны Птицыженщины303. Вспомните, как она помогла нашей «умной толпе» в десятке дел международных беженцев – к великой досаде федов и интерфедов, которые годами бесполезно ищут этих плохишей! Раскрытие этих дел принесло мне сверхвысокий рейтинг и номинацию на премию Нози за этот год. Неплохо для репортера, который все еще заключен в заполненную гелем капсулу и вынужден общаться с миром через суррогаты – Сетку и эту безумную толпу. Но вернемся к нашей теме.

Тема эта – чуждый Артефакт, и здесь Птицаженщина303 оказалась чрезвычайно полезна. Вспомните, как быстро мы установили соответствие между подземными толчками и сообщили всему миру, что каждый отдельный сейсмический толчок – это отчаянный крик погребенного кристалла. Мы также помогли собрать сведения от различных амсай-источников и подтвердили, что все космические вспышки – в поясе астероидов и в L-пунктах – тоже крики одиноких камней-посланцев «приходите-забирайте».

Конечно, поисковые экспедиции к этим камням займут годы. Тем не менее открытие, сделанное дилетантами, привело к возрождению мировых космических программ. Поздравляю!

Но все это старье, поросшее быльем. Три недели в прошлом – почти палеомесяц! Все эти госслужащие и военные прочесывают землю в поисках следов, а большая часть найденных камней слишком потерта, повреждена, расколота или разбита, чтобы создавать голоизображения. Спустя двадцать лет после Вашингтонского откровения у нас все еще нет надежного второго источника – другого волшебного шара, который подтвердил бы слова чужаков или опроверг их мрачный диагноз…

…что все мы обречены: виды, цивилизация, планета, – потому что все смертны. За исключением тех отдельно взятых существ, которых загружают в «бутылки с посланиями». Это крайний индивидуализм. Уровень солипсизма, на фоне которого Айн Рэнд выглядит шейкером.

Но мы не пойдем этим путем. Не сегодня. Не пойдем, пока весь мир пережевывает эту зловещую торговую рекламу. ТАК скучно думать о том, о чем думают все, правда?

Нет, мы работаем над другим вопросом, на основе догадки «умной группы» «Миллисекунда МенW». Вопрос такой: что, если существуют – возможно, в частных руках – другие, относительно не поврежденные, космические камни, которые от нас скрывают?

Некоторые подгруппы расследуют легенды, слухи и неопределенные байки. Другие роются в музеях или пикетируют закрытые аристоколлекции, отыскивая доступ к драгоценным образцам и возможность проверки лучами.

Но разве такие действия не очевидны, разве агентства и группы, владеющие гораздо более совершенным оборудованием, чем мы, не занимаются тем же? Наша сила – в исследовании неочевидного! Поэтому я предлагаю другой подход. Вместо того чтобы искать скрытые артефакты, давайте присмотримся к тем, кто ведет поиски.

Точнее, к тем, кто раньше уже вызвал подозрения.

Я имею в виду период сразу после того, как Джеральд Ливингстон снял с орбиты знаменитый Объект. Те несколько дней, когда начали распространяться легкие слухи, не подкрепленные изображениями или данными. Могут ли архивы Сетки показать, кто взволновался и заинтересовался больше, чем следовало бы на этой ранней стадии?

Кто первым начал искать прозрачные продолговатые овоиды примерно полуметровой длины? Не было никаких причин ожидать, что на Земле найдутся такие объекты, тем более организовывать такие усиленные узконаправленные поиски. И тем не менее – следуя некоторым намекам нашего загадочного друга-выдры – я уже обнаружила несколько поисковых червей и ласок, выпущенных в те первые дни и начавших отчаянные поиски.

Кто-то – возможно, не меньше десяти групп – очевидно, знал, что искать. И не делится этим знанием даже сейчас, когда оно нам так необходимо…

Ага, консенсус достигнут.

Значит, все согласны? У нас новая цель. Свежий след.

Спускайте собак.

49

Суровые рассказчики

Для Пэня Сянбина это были напряженные часы.

Все в маленькой исследовательской группе, казалось, были на грани срыва. И весь мир тоже – с тех пор как десять миллиардов человек наконец услышали всю историю, рассказанную чужаками в Вашингтоне. Их веселую рекламу, приглашающую некоторое количество индивидов присоединиться к их долгому межзвездному круизу. Не лично, конечно, не как существа из плоти и крови, но как цифровые копии, летящие в межзвездном пространстве на борту миллионов крошечных кораблей, сделанных из хрусталя и мысли.

Естественно (добавляли чужаки), придется привлечь все ресурсы промышленной цивилизации, чтобы произвести в достаточном количестве галактические спасательные шлюпки и сделать это вовремя. Потому что у человечества, вероятно, осталось совсем немного времени.

Вот именно: время.

Эта вторая часть их сообщения, добавленная как бы вдогонку, не вполне всерьез, и взволновала мир, породив по всему земному шару волну мятежей и самоубийств.

– И все же я сомневаюсь, – размышлял палауанский исследователь Пол Менелауа. – Действительно ли их предупреждение так вредно?

– Что вы имеете в виду, Пол? – спросил престарелый ученый из Пекина Ян Шэнсю.

– Я хочу сказать, что это привлекло внимание людей к множеству проблем, от которых они до настоящего времени отмахивались или не воспринимали всерьез. Возможно, у этого предупреждения будет в целом положительный результат и человечество сможет преодолеть кризис. Начнет серьезно относиться к своей ответственности! Обретет решимость наконец вырасти. Сосредоточиться на решении…

Анна Арройо прервала его, насмешливо фыркнув:

– Вы понимаете, к чему они призывают? К обнаружению тысяч различных ловушек и западней из длинного перечня опасностей, которые возникают на пути любой разумной расы, и поискам выхода из них. До самой последней! Вы ведь видели новости. Существа из Гаванского артефакта утверждают, что это вообще невозможно.

– Да, но где же здесь логика? Я хочу сказать, что их собственные цивилизации существовали, когда выпускали волну этих…

Пол замолчал, покачав головой. Все вспомнили, что произошло с планетой существ-нетопырей, как раз когда запускали этот зонд. Все на Земле понимали: то, что Гаванский артефакт едва избежал гибели в ядерной катастрофе, никак не счастливый исход.

В недели, минувшие после показа этой сцены по телевидению, множество радио– и оптических телескопов отыскивали следы планеты-источника. Пока они ничего не обнаружили – даже шума статики, какой могла бы порождать скромная промышленность, – хотя были разработаны и торопливо производились новые модели сенсоров и космических приборов, которые дали бы возможность смотреть внимательнее.

– Для технологической цивилизации выжить – все равно что перейти обширное минное поле, – продолжала Анна. – В пути поджидает слишком много ошибок и провалов – неудачный выбор места и времени или неизбежное самоуничтожение. Говорят, технологическая цивилизация редко живет больше тысячи лет. Этого едва довольно, чтобы научиться делать вот такое, – она указала на мировой камень, – и разослать много копий «писем счастья»!

«Что ж, – думал Бин, – даже тысяча лет не помешала бы. Мы, люди, живем при высоких технологиях всего одно или два столетия и, кажется, уже запутались».

Анна покачала головой; говорила она покорно и как-то отчужденно.

– Если все так безнадежно, может, стоит принять их предложение. Пусть научат нас, как делать миллионы сосудов для бегства, и мы отправимся в путешествие среди звезд.

После долгого общего молчания Бин решился заговорить.

– Посланник Осторожности – посланец из нашего мирового камня – утверждает, что чужаки в Вашингтоне лгут.

– Совершенно верно! – воскликнул Пол, не выпуская из рук свой аниматронный крест. В последнее время он стал охотнее обращаться с Бином как с членом команды, иногда даже коротко кивал, признавая его присутствие. – Они могут не говорить нам правды. Вдруг они используют эту историю, чтобы подтолкнуть нас к отчаянию и саморазрушению? Именно о таком сценарии предупреждает наш посол.

Ян Шэнсю согласился, перейдя с разговорного китайского, которым все пользовались, на английский.

– Это выше наших сил. Нам следует свести эти ужасные камни. Пусть поспорят перед всем миром!

Все посмотрели на доктора Нгуена, ученого из Аннама, который все последние дни был задумчив и молчалив. Сейчас он оперся локтями на стол из тика, переплел пальцы, теряясь в догадках, и, наконец, покачал головой.

– Я отвечаю перед консорциумом, – сказал он наконец, вернув разговор к безупречному языку мандаринов лишь с легким налетом меконгского выговора. – Мне предложили для начала выслушать рассказ и определить, насколько этот рассказ отличается от того, о чем говорит Гаванский артефакт. Обе эти цели достигнуты.

Увы, второе по важности задание не вызывало сомнений: любой ценой раздобыть технологии, дающие преимущество. С помощью вопросов. Или рассечения. А также выяснить, есть ли ценная информация, которую от нас утаивают.

Пол Менелауа, мрачно поджав губы, кивнул. Тем временем Бин и остальные испытали потрясение разной степени.

– «Дающие преимущество», – возразила Анна, – предполагает, что мы обнаружим нечто такое, что неизвестно исследователям в Вашингтоне, – технологии, которые дадут преимущество нашему консорциуму.

Но мы уже видели, что наша цель та же, что у гостей. Более того, все предпосылки истории, рассказанной существами из Гаванского артефакта – все их повествование вращается вокруг обещания дать человечеству возможность делать больше таких камней. Вот причина того, что они пролетели столько световых лет! Какой мотив они могут утаивать? Это, несомненно, означает, что мы ничего не выиграем, разрушив…

– Не обязательно, – не согласился Пол. – Если Посланец прав, у них может быть тайная программа. В этом случае они могут утаивать многое. Конечно, они научат человечество делать хрустальные копии. Но что они предлагают на самом деле? Возможности этих посланцев из камня как будто не намного опережают наши современные возможности. Теперь, когда мы видели, как работают их ир и какова технология копирования, вероятно, сможем дублировать все, кроме их суперлазеров-двигателей, – и без всякой помощи – через тридцать лет. Или даже раньше.

Нет, нас должна беспокоить та возможность, что у них помимо того, о чем они нам говорят, есть еще очень многое. Только, поскольку Гаванский артефакт – достояние общественности и показан публике, его никогда не подвергнут допросу с пристрастием.

– А наш камень мы можем расспросить настойчивее, потому что за нами не следит общественность? – В голосе Анны звучало откровенное недоверие. – Вы слышите себя? Если Посланец говорит правду, только он может разоблачить ложь первого камня. Однако поскольку мы ему верим и имеем возможность и дальше действовать втайне, то начнем вытягивать из него сведения с помощью лазеров и сверл?

– Эй, послушайте, я просто сказал…

Она обернулась.

– Вы, Сянбин, несколько дней назад сказали, что какая-то группа или группы уже завладели такими штуками. Либо целыми, либо их частично действующими фрагментами. Они тоже могли услышать какой-то вариант того, что рассказал Гаванский артефакт…

– Надеюсь, нет никаких камней, которые скрывают, – перебил ее Пол. – Не могу представить себе большего преступления, чем когда эгоисты замалчивают такую загадку, не делясь ею с миром.

– Быть может, не рассказывать миру и было лучше всего. Милосерднее и мудрее, – сказал Ян Шэнсю. – Лучше пусть люди и дальше живут в блаженном неведении, если все наши усилия окажутся тщетными. Если человечество просто обречено на окончательную неудачу…

Пол Менелауа бил кулаком по столу. Его крест вздрагивал в такт ударам.

– Я не принимаю этого! Мы можем действовать, чтобы спастись. Гаванские чужаки могут лгать! Тот камень надо разобрать, а не этот.

Снова напряженное молчание. Ян Шэнсю как будто не был уверен, чем счесть крик Пола: проявлением неуважения или только культурных и личных различий. Наконец ученый пожал плечами.

– Давайте вернемся к теме.

– Конечно, – сказала Анна. – Сомневаюсь, что какая-нибудь группа будет скрывать активный камень из чистого альтруизма. Люди всегда ищут выгоды, доказывая себе при этом, что желают всеобщего блага. – Она говорила иронически, не глядя на доктора Нгуена. – Если у любой другой группы уже есть такой камень, разве они уже не увидели новые технологии, аналогичные… аналогичные…

Она замолчала, словно поняв, что будет дальше.

Пол закончил за нее:

– Аналогичные преимуществам, которые вы извлекали в последние сто лет из индустрии игр и развлечений? Как я сказал, мы и без того активно используем эти возможности. Даже военные проекты не развивались с такой быстротой, как симуляционная техника Голливуда. Методы продвинутой визуализации, реалистичные роботы-аватары, способные выдержать тест Тьюринга…

– …и все это может стать нарастающим процессом, подгоняемым рынком, поп-культурой и человеческой изобретательностью, – заметил доктор Нгуен. – Вы можете назвать в стремительной, но естественной череде изобретений и желаний хоть один прорыв, который не наступил бы сразу за другими? Разве не надоевший штамп утверждать, будто все наши собственные умные изобретения объясняются вмешательством извне, как египетские пирамиды якобы могли построить только НЛО? Неужели надо вернуться к тем мрачным россказням о тайных лабораториях, где орды безликих технических специалистов анализируют трупы инопланетян и «летающие тарелки», ничего не сообщая общественности? Я думал, мы переросли подобный вздор.

Все посмотрели на руководителя, и Бин видел, что они думают об одном и том же.

Разве мы в этой комнате не делаем то же самое?

«Во всяком случае, – добавил он мысленно, – если кто-нибудь знает о другом, тайном камне, то только он».

– Но, конечно, – добавил доктор Нгуен, с мягкой улыбкой разводя руками, – согласно гипотезе Сянбина мы должны внимательно следить за теми, кому такие технологии приносят наибольшую выгоду. За болливудскими магнатами. За владельцами «Биливуорлд» и «Ауэр-верс». За «Ир Хавейт» и «Фабрикой Заир».

Бин с удовольствием услышал, что его соображения называют гипотезой. Он знал, что его гуаньси, или доверительное отношение, в последнее время возросло. Но все равно у него было тревожное ощущение, что добра не жди.

– Но это лишь делает наши усилия еще более настоятельными и необходимыми, – продолжал Нгуен. – Если существуют группы людей, уже обладающие этим преимуществом – допуском к технологиям чужаков, – они могут пойти на отчаянные меры, чтобы помешать Международной комиссии завершить изучение Гаванского артефакта. Хуже того, мы сами не можем сказать, сколько времени способны сохранить свою тайну. Почти все, что мы делаем – любое кодирование, любую защиту, – могут преодолеть те, у кого уже какое-то время есть эти методы.

Нет, наш единственный ресурс безопасности в том, чтобы как можно быстрей все узнать от этого мирового камня и догнать остальных.

Глядя, как Нгуен сплетает свои логические доводы, а остальные согласно кивают, Бин кое-что понял.

Он излагает все это, чтобы оправдать уже принятое решение – принятое через наши головы.

Ян Шэнсю предпринял последнюю попытку:

– Если даже раньше скрытых камней не было, то теперь по всему миру обнаруживают их куски и фрагменты. Посланцы из артефактов привлекают к себе внимание, жертвуя своими частями.

– Но вы же видели сообщения, – возразила Анна. – Многие из них слишком сильно разбиты или оплавлены, чтобы в них осталось что-нибудь разумное.

– Пока да. Но ведь прошло всего несколько недель. И не забудьте о вспышках, которые люди разглядели в космосе! Несомненно, это другие камни привлекают к себе внимание. Они не повреждены, и, несомненно…

– …их нельзя будет изучить еще по меньшей мере два года, – снова перебила Анна, заставив Бина неодобрительно нахмуриться. – Столько времени потребуется для осуществления космических программ отправки сначала автоматических, а потом управляемых людьми исследовательских и поисковых экспедиций, даже если подготовка будет идти с головокружительной скоростью.

– Совершенно верно! – воскликнул Пол. – Сейчас эти штуки редкость. Через несколько лет их может быть столько же, сколько обычных камней. Те, у кого есть преимущество, начнут действовать раньше.

И он заморгал, не зная, какую из сторон поддержал в споре.

– Ничего из этого не меняет нашей главной задачи. – Доктор Нгуен решительным тоном обозначил конец обсуждения. – Сянбин, я хочу расспросить наконец Посланца о действительно полезных вещах. Больше никаких историй или тоскливых картин его родины. Никакого осуждения камня из Вашингтона. Нам нужны технологии и методологии, как можно скорее, и самые практичные. Дайте ясно понять, что многое зависит от…

Он замолчал – в десяти метрах от них в роскошном помещении открылась дверь. В тот же миг стол окружила завеса – ослепительный полог из бессчетных искорок, которые мешали вошедшему увидеть мировой камень.

Плохо, что одновременно воздух заполнил резкий запах озона. Бин сморщил нос. Он не понимал, как «лазерная ионизация молекул воздуха» создает «завесу невидимости», и думал, что простая черная плотная ткань сделает это не хуже. Или просто нужно было запереть дверь изнутри.

Вошла служанка в ливрее – молодая женщина с малиновыми волосами. Бин несколько раз говорил с нею; она была из Новой Зеландии и общалась на ломаном китайском, но ее присутствие придавало этому месту целомудренное красочное очарование.

– Я просил не беспокоить нас ни в коем… – начал Нгуен.

– Сэр, простите, сэр. – Она низко поклонилась, словно они были в Японии, где все еще пеклись о таких тонкостях. – Контролер Чен послал меня к вам со срочным сообщением. Он хочет, чтобы вы пришли на командный пункт. Немедленно.

Нгуен, как всегда вежливый, встал.

– Не знаете, в чем дело?

– Сэр, мне кажется… – Молодая женщина сглотнула и снова поклонилась. – Контролер Чен встревожен нарушением в нашей системе безопасности.

СКАНАЛИЗАТОР

В свете охватившей весь мир самой настоящей истерии из-за этих ненормальных космических посланцев из Артефакта я решила вспомнить и снова представить одно из популярных интервью десятилетней давности, из той благословенной эпохи, когда мы не знали, что не одни во Вселенной.

Позвольте сказать иначе. До того как мы узнали, что действительно одни во Вселенной. Забавно, какая отчаянная ирония заключена в том, что оба эти утверждения верны. В любом случае пора вновь просмотреть это пророческое интервью. Прошу вас взглянуть на ключевые слова «Судный день – усталость». Соберем все комментарии и дадим этому явлению воистину талмудическое толкование.

МАРТИН РЕЙМЕР (Би-би-си). Мы здесь с Джонамином бат-Амиттаи, составителем «Рога изобилия Пандоры», эпикниги, которая после Дня ужаса многих из нас испугала и повергла в уныние, перечислив великое множество возможностей, которые приготовила для нас Вселенная, ибо все эти пути ведут к прекращению существования человечества. Или к концу нашим мечтаниям.

В любом случае это была бурная скачка по долине потенциальных неудач и возможной смерти. Джонамин, как вы объясните популярность ваших серий?

ДЖОНАМИН БАТ-АМИТТАИ. Мужчин и женщин всегда притягивали рассказы о конце света, начиная от Книги Даниила и Откровения до Рагнарека, от майянских циклов до Нострадамуса, от «Доктора Стрейнджлава» до «Жизни после людей»[25]. Возможно, в этом есть доля злорадства или абстрактного удовольствия от чужих несчастий – даже если речь о ваших потомках. Или же кто-то получает возможность наслаждаться тем, что имеет, драгоценным здесь-и-сейчас, особенно если оказывается, что наша жизнь и удовольствия даны нам Вселенной взаймы. Миллионы людей испытывают ностальгию по прежним временам: для них прошлое всегда лучше и предпочтительней настоящего.

Мне хочется думать, что свой интерес к таким темам мы унаследовали от тех, кто решал практические проблемы. Любопытство, которое влекло наших предков к опасностям ради возможности преодолеть их.

МАРТИН РЕЙМЕР. Но ваш перечень такой длинный, такой исчерпывающий и такой угнетающе подробный. Даже если предположить, что со временем мы выявим некоторые ловушки и будем вести себя благоразумно, чтобы избежать их…

ДЖОНАМИН БАТ-АМИТТАИ. Мы уже это сделали. Избежали некоторых.

МАРТИН РЕЙМЕР. Но если уклониться от одной пули, тебя подкараулит другая.

ДЖОНАМИН БАТ-АМИТТАИ. Это вопрос, мистер Реймер? Или вы только сообщаете очевидное?

50

Гадание

Искусство, которое я практикую, – единственное подлинное обличье волшебства.

Хэмишу потребовались годы, чтобы сознательно сформулировать это, хотя он, пожалуй, подозревал это еще в детстве, поглощая фантастические романы и играя в сложную игру, которую предлагал сюжет. Позже, в университете, когда он, студентом, а потом аспирантом, усердно изучал затейливые законы и заклинания науки, что-то во всем этом казалось ему неправильным.

Нет, «неправильным» неподходящее слово. Бесплодным. Или сухим, или мертвенно-бескровным… скорее так, если сопоставлять миры вымысла и веру.

Но однажды, прогуливая биомедицинские исследования, сбежав от них в просторный мир маленького романа, он нашел ключ к своей дилемме – в абзаце, написанном автором книги Томом Роббинсом.

Наука дает человеку то, в чем он нуждается.

Но волшебство дает ему то, чего он хочет.

Сверхупрощение? Конечно. Однако Хэмиш сразу распознал важное различие, которое искал ощупью.

Несмотря на всю свою красоту, честность и успешное улучшение условий жизни человека, наука требует страшную цену – мы должны признать то, что наука говорит нам о Вселенной, нравится нам это или нет. Наука – это стремление к консенсусу, это коллективная работа и уважительные споры, познание законов природы и использование их. Она требует, чтобы мы часто произносили ненавистное: «Возможно, я ошибался».

С другой стороны, волшебство – это то, что происходит, когда мы убедим себя в его существовании, хотя его не существует. Субъективная Истина, побеждающая объективный факт. Воля, торжествующая над всем прочим. Неудивительно, что даже после того как рог изобилия науки наделил нас богатством и знаниями, волшебство по-прежнему более популярно, глубже укоренилось в человеческих сердцах.

Как это ни называй: вера, самообман, фантазия или откровенная ложь, – Хэмиш узнавал величайший талант вида, призвание, свойственное всем культурам и племенам, объявляющееся гораздо чаще и в большем количестве племен, чем бесстрастный разум! Соедините его с горячим желанием, и это сочетание проведет вас через труднейшие времена, даже через полосы крайнего отчаяния.

Вот что давали Хэмишу лучшие истории, сочиненные искусными рассказчиками. Ненадолго он начинал верить, что может жить в другом мире, подчиняющемся другим правилам. Лучшим, чем сухие точные ритмы мира этого.

Вскоре после того как его хозяева открыли клетку, головоногое медленно и осторожно вышло из своего жилища. Два из ее восьми щупалец исследовали край, а сама Тарсус между тем подняла большую круглую голову и позволила одному глазу, в котором горел хищный интеллект, осмотреть остальную часть бассейна. На песчаном дне камни и водоросли. Тарсус быстро проследила за движением нескольких рыб, мелькнувших над ее головой. Но они были слишком проворны, чтобы она пробовала их схватить. А медленных и неосторожных она давно съела.

Не видя никаких опасностей или возможностей, Тарсус, выбросив воду из своего сифона, толкнулась в сторону единственного предмета, представлявшего интерес: изготовленного человеком ящика с двумя крышками наверху.

Когда ее выпускают, это значит, что ей нужно выполнить задание – задание, которое Тарсус уже много раз выполняла.

Нет, конечно, наука бывает полезна. Хэмиш знал, что и сейчас в лабораториях идет большая работа: ученые изучают природу, раскрывают ее новые тайны. Исследования – часто благородное дело, он по-прежнему так считает, хотя в них нередко вкрадываются ошибки.

Однако еще в университете Хэмиш каждый вечер слышал зов своего старомодного лэптопа и образов, живших в нем. В его голове возникали драматические коллизии. Они бросали вызов ежедневным занятиям и скучной лабораторной работе. И большая часть сюжетов, стекавших с его пальцев, вращалась вокруг одной центральной тревоги.

Да, эксперимент увлекательный. Новый прибор кажется замечательным. Он может способствовать прогрессу и многим облегчит жизнь.

Но что, если дела будут развиваться ужасно, катастрофически неправильно?

Предположим, на этот раз мы зайдем слишком далеко?

И он представлял себе, как новый тип плесени вырывается из чашек Петри, пожирает вопящих сотрудников, потом выплескивается наружу, чтобы поглотить весь город. У некоторых новых перспективных лекарств могут впоследствии обнаружиться ужасные побочные действия, из-за которых ваши близкие превратятся в наводящих ужас незнакомцев. Мысленно он видел роботов с отказавшими программами защиты и предохранителями: вот начинают бойню, а потом пускают своих бывших хозяев-людей на запасные части. Очередная древняя могила, раскопанная наивными археологами, выпускает на волю ядовитые споры или призраков. Новое средство контроля над рождаемостью, напротив, высвобождает Детей Ночи, которым в их неистовстве и ярости помогают абортированные зародыши. Или желающие добра защитники окружающей среды выводят из строя всю промышленность и тем самым погружают человечество в новый каменный век. Он воображал, как новейшие аппараты СЕТИ в своих поисках внеземного разума подхватывают коварные компьютерные вирусы и те гипнотизируют человечество, приводя его к рабству. Конечно, все это мрачные картины, но тем легче и забавнее их писать!

И, конечно, всегда есть главный герой, который – голосом самого Хэмиша – начинает каждую книгу, грозя пальцем и предостерегая от надвигающейся Большой Ошибки. А сам этот главный герой потом может сказать: «Я вас предупреждал!»

Выбрасывая толчками струю воды из сифона, Тарсус добралась до ящика и повисла над ним, а потом, пустив в ход все восемь ног, ощупала полированную деревянную поверхность. Приблизив вначале один глаз, потом второй, она осматривала новые украшения на крышках с засовами.

Она знала, что ей позволят открыть всего одно отделение. Как только она выберет, какую крышку открыть, вторая закроется. Но это не важно. Награду – сочного краба – она получает всегда, какую бы дверь ни избрала. И тем не менее она никогда не выбирала наобум.

Приблизились лица – лица людей, которые через стекло смотрели с обсервационной площадки. Их глаза – единственное, что придавало им сходство с осьминогами, – следили за каждым ее движением. У Тарсус возникло ощущение, что ее выбор важен для них. И поэтому она послушно изучала картинки на каждой крышке – и визуально, и прикосновением щупалец.

Когда он начал преуспевать на своем поприще – книги, фильмы, яркие видеопогружения, – ревнивые соперники и критики подняли шум. Он вольно обращается с научными фактами, говорили они. Его исследования сводятся к тому, что он собирает научный жаргон, чтобы его сюжеты казались правдивыми.

Хуже того (утверждали критики), Хэмиш Брукман игнорирует все современные предохранители и меры ответственности, созданные людьми, чтобы предотвратить именно те ошибки, какие он описывает в своих произведениях. Один обозреватель даже утверждал, что нашел нечто более глубинное – все катастрофы и несчастья, описанные Хэмишем, возникали из-за того, что его высокомерный злодей ученый настаивал на сохранении тайны. Без этой составляющей большую часть сценариев катастроф в его рассказах мудрые головы исправили бы. Не хочет ли Хэмиш сказать, что правильнее совершать смелые поступки в темноте? Старым добрым волшебным образом?

Возможно, все его предостережения потеряли бы смысл, если бы мир становился более, а не менее открытым?

Вначале такие толки обижали его, но со временем Хэмиш научился не обращать внимания на критиков, даже на тех, кто называл его предателем науки. Достиг он этого очень просто: вставлял критиков в следующую книгу, едва замаскировав имена, так что их легко было расшифровать. Такого удовлетворения ему хватало. Как ни смешно, это позволяло ему оставаться вежливым и любезным почти со всеми в реальном мире.

Тарсус не нашла смысла ни в одном из символов.

В тех редких случаях, когда она узнавала один или оба символа, это были фигуры, похожие на знакомые ей вещи. Рыба, или простой осьминог, или изображение человека. Гораздо чаще среди них встречался примитивнейший символизм – фигуры чистого, однородного, статичного цвета, из тех, что больше нравятся людям… тех, что так отличаются от тонких оттенков и теней, которые быстрее мысли рябью пробегают под светочувствительной кожей каждого головоногого и позволяют Тарсус сливаться почти с любым фоном.

Эти символы, как всегда, лежали тусклые и не вдохновляли. Но на этот раз один из них был необычным. Вытянутые черты дышащего воздухом существа с конечностями для передвижения по суше.

Но это не был человек.

Итак, на некоторое время, особенно на годы, проведенные с Кэролайн, Хэмиш обрел счастье, создавая один космос за другим: здесь он бог, здесь он определяет наказание амбициозному тщеславию, справедливо оценивает грех гордыни и технического высокомерия.

И разве цивилизация не ценит его как сочинителя рассказов гораздо выше, чем раньше ценила как исследователя?

А кто я такой, чтобы спорить с цивилизацией?

И однако, пока годы шли, пока его голос звучал все громче, а сам Хэмиш становился одним из предводителей поднимающегося Движения отречения, он начал испытывать необычную тоску, похожую на сожаление.

Так, сделав полный круг, он вернулся к тому, что старался выбросить из головы. К посланию существ-чужаков, живущих в виртуальном пространстве Гаванского артефакта.

«Никто не выживает, – заверяли они. – Органические существа, живущие на хрупкой, тонкой поверхности планет, подверженные неисчислимым опасностям сверху, снизу и со всех сторон. Такой тип жизни слишком хрупок и не защищен от бесчисленных ошибок и неверных шагов. Молодые планеты вроде вашей Земли, хороши для выращивания новых разумных рас. Но затем вы должны перейти на более высокие уровни существования, пока не стало слишком поздно».

Это поставило Хэмиша в затруднительное положение. Малая часть его существа чувствовала, что оправдана опустошающим сообщением чужаков. Та часть, которая всегда считала цивилизацию – и ее напыщенную, самоуверенную ярость – тщетой. Та, которая всегда знала, насколько неадекватны люди. Вид, изначально обреченный – Богом, судьбой или собственной дурной природой – на исчезновение.

А сейчас? После того как стало известно, что все другие цивилизованные расы совершают те же пагубные ошибки из длинного перечня? Казалось, это только подтверждает вывод. Ни одно событие не давало такой энергии Движению отречения, как это. Новообращенные и доноры стекались к Пророку и присоединялись к Движению. Несомненно, привлеченные рекламным выступлением чужаков.

«Чужаки не сказали, что гибнут все виды… – говорил в своей проповеди Тенскватава. – Они утверждают только, что такие виды перестают выделяться как амбициозные, высокотехнологические цивилизации.

А значит, выход есть, – продолжал Пророк. – Есть возможность избежать многих ошибок и неверных ходов, описанных чужаками. Возможность победить в игре!

Другие – возможно, очень многие – предпочли отойти от края пропасти высоких технологий. Они решили не ходить по минному полю, по зыбучим пескам, чтобы избегнуть самоуничтожения самыми простыми из возможных средств.

Они возвращаются к прежним, более мудрым обычаям.

И перестают двигаться вперед».

Тарсус обдумывала сочетание цветов. Один символ симметричный, с острыми выступами, как морская звезда. Цвета и текстура, однако, необычны и находятся в острой синестезии. Они намекают на вкус моллюска с марганцовыми вкраплениями в раковине.

Второй символ, внешне более округлый, напоминал (на взгляд Тарсус) медузу. Но, поглаживая символ щупальцами, Тарсус ощущала шероховатые бугорки, которые пахли временем… огромным временем, сжатым и затхлым.

Равнодушная к обоим фигурам, Тарсус знала, что за ограниченное время должна сделать выбор, показать, какой символ ей нравится больше, иначе крышки не откроются. Поэтому она щупала бумажное покрытие, смотрела на рисунки, с помощью клюва брала образцы, гладила их «языком» и гадала, что скрывается под древесиной и водонепроницаемой пастой…

…и делала выбор.

Возбужденный гул оторвал Хэмиша от размышлений и вернул в настоящее. Большинство зрителей в Центре Дельфийского осьминога склонились к обсервационному окну, отделявшему их от большого аквариума, в котором знаменитый осьминог-пророк сделал свой выбор, открыв одну из двух дверей, представляющих альтернативные варианты возможного будущего.

Добравшись до содержимого, Тарсус с наслаждением рвала на куски краба, не обращая внимания на его щелкающие клешни. Доктор Нолан, хранитель Тарсус, явно довольный, объявил итоговое пророчество:

– Тарсус сказала свое слово. Основываясь на этом выборе, наш инвесторский кооператив купил десять тысяч акций на Чикагской бирже предсказаний, поставив на то, что Международная комиссия по контактам еще по меньшей мере неделю будет в тупике и не даст никаких рекомендаций, как поступить с артефактом чужаков.

Принимая во внимание, что из двенадцати предсказаний, сделанных Тарсус, десять оправдались – это намного превышает среднестатистические показатели, – мы ожидаем, что остальные инвесторы последуют нашему примеру. А сейчас, если вы пройдете за мной в приемную, вам будут предложены прохладительные напитки, а я отвечу на ваши вопросы.

Хэмиш отстал; его раздражала толпа, окружавшая доктора Нолана. Предполагалось, что это его утро с Тарсус. Но его просьбу о частной встрече с восьмирукой пророчицей отклонили, чтобы хранитель смог задать осьминогу очередной глупый вопрос о Гаванском артефакте.

Раньше они не посмели бы так обойтись со знаменитым Хэмишем Брукманом. Еще каких-то две недели назад.

В конце концов кому какое дело до шумной группы ученых и политиков, спорящих в Виргинии из-за своего отчета? Какое значение может иметь какое бы то ни было политическое заявление, когда мир по спирали погружается в беспорядок, смятение и отчаяние?

Хэмиш направил запрос на встречу с Тарсус несколько месяцев назад, прежде чем хоть кто-то узнал о существовании эрзац-чужаков. Тогда главным предметом его поисков был Баскская Химера, маленький сын Агурне Арришаки Бидарте. А сейчас этот поиск казался вторичным, даже несущественным.

Сегодня он собирался задать Тарсус совсем другой вопрос. Более своевременный и даже более личный.

А если Тенскватава рассердится?

Ну и что? Пусть попробует поискать неандертальского мальчика без моей помощи!

Хэмиш все еще чувствовал, что уязвлен щелчком, который получил на собрании элиты в Швейцарии: лидер Движения отречения не подпустил его к главному событию: совещанию по поводу величайшего сокровища Руперта Глокус-Вортингтона – хрустального черепа, который когда-то мог быть посланцем из космоса. Хэмиш ни о чем бы не узнал, если бы не вмешательство загадочной третьей стороны. С того вечера он начал чувствовать, что его преданность поколеблена. Не вера в Отречение – эта вера по-прежнему была крепка, – но он не был готов предоставить принятие всех решений одному лидеру.

Лидеру, который заключает союз с верхушкой триллионеров.

Ну что ж, – возразила часть его сознания, выступающая в роли адвоката дьявола. – Может ли какая-то другая группа осуществить отречение? При демократии этого не произойдет. По крайней мере у трилли есть опыт управления большими предприятиями и принятия теневых решений. История свидетельствует, что лишь олигархия может обуздать гонку технологий. И конференция в Швейцарии выявила один ободряющий аспект. Элита показала всем этим марионеткам-ученым, что может править по принципу noblesse oblige – она относится к своим обязанностям серьезно.

Да и какой у нас выбор?

Человечество может выжить, только отвергнув предлагаемый чужаками путь. Вернувшись к своим корням. К социальным моделям, служившим руководствами для всех цивилизаций, кроме этой.

И все же…

…его собственная роль и значение с каждым днем как будто уменьшаются. Даже когда Пророк просит его совета, это звучит небрежно, как бы ради приличия. И Хэмиш начинал понимать кое-что горше правды.

Он не хочет становиться очередным ученым-лакеем при новой олигархии.

Хэмиш погладил маленький, не больше костяшки пальца, запечатанный контейнер в кармане пиджака. В контейнере одна контактная линза. Если поставить ее на место, она может связать его с загадочным незнакомцем, который провел Хэмиша по коридорам и залам просторного поместья Руперта Глокус-Вортингтона, провел по тайному ходу, чтобы Хэмиш стал свидетелем того, как действуют Новые Хозяева. Чтобы он своими глазами увидел, как Руперт и равные ему сталкиваются с неожиданным. И этот миг изменил его.

В их тупом удивлении он не увидел черт мудрых руководителей. Он увидел не Платоновых царей-философов, но ошеломленных невежд, цепляющихся за предрассудки и способных, как и все прочие, на серьезные ошибки.

В таком случае разве они больше меня подготовлены к тому, чтобы выбирать путь человечества?

Прежде чем Хэмиш смог продолжить эти рассуждения, что-то разорвало цепь его мыслей. Заговорил Ригглз, его маленький помощник в серьге.

«Хэмиш, что-то произошло.

Это связано с Роджером Бетсби. Вы просили информировать о любых существенных новостях».

Хэмиш мигнул.

Бетсби? А, да. Дело Стронга. Тогда казалось, что это такое срочное и важное дело – спасти дурака сенатора США от саморазоблачения перед общественностью. Теперь Хэмиш подумал, что связи с общественностью – пиар – могут означать и «перед Артефактом». Конечно, сенатор Стронг все еще может быть полезен при формулировании политики новой эры. Но первое, о чем подумал Хэмиш, – это о возможности снова встретиться с немезидой сенатора. Снова сразиться с острым умом доктора.

Что сейчас делает Бетсби? Он поймал себя на том, что улыбается в предвкушении, как будто ожидает нового умного хода достойного шахматиста.

Порывшись в кармане пиджака, Хэмиш оттолкнул маленькую контактную линзу и взял другой пакет – побольше и квадратный – и тут же развернул в реал-вирт очках.

«Покажи», – приказал он Ригглзу.

Но хоть он и ожидал чего-то необычного, увиденное повергло его в оцепенение и шок.

ПОСМЕРТНАЯ ИСПОВЕДЬ ОТРАВИТЕЛЯ

Если вы это видите, значит, я мертв, или пропал, или мой мозг так изменен, что я не могу ежедневно отправлять сложный код, запрещающий опубликование этого моего послания миру.

Меня зовут Роджер Бетсби. Я работаю… работал… врачом в одной из коммун района Обновленный Детройт. Здесь мигните, и мой гомункул покажет вам, кто я и что защищал. Но ручаюсь, вас больше интересует мое предсмертное обвинение.

Вначале признание. Двенадцатого октября прошлого года, выдав себя за официанта, обслуживающего ленч в Первом американском клубе, я подлил некое вещество в напиток, который выпил сенатор Грэндалл Стронг. Среди ЭТИХ линков есть видеозапись, как я это делаю. Имеется также нарезка повторов многих новостных передач с трансляцией последующей речи сенатора, которую он начал в своей обычной, нормальной манере, мягко, спокойно, но потом тон и громкость начали повышаться, когда сенатор принялся за долгий перечень жалоб и поводов для недовольства.

Со все возрастающим пылом сенатор обвинил нынешний конгресс США в отказе от финансирования Второго репарационного акта. Он выразил свое презрение действующей президентской администрации за предоставление большего контроля над загрязнением окружающей среды агентству ЮНИПА. С канадцев он содрал кожу за ограничение иммиграции в Новые Земли, а суды распял за сокращение выплат жертвам потепления по их иску против заговора Отрицателей.

Вскоре, как обычно, он перешел от врагов социальных, легальных или политических к тем, кого провозгласил истинными злодеями, – всем «боготворцам», которые используют технический прогресс и науку, чтобы присвоить власть Господа.

Миллионы зрителей были свидетелями того, как эта речь приближалась к мощному, бурному финалу. Только на этот раз просто финалом дело не ограничилось – речь вышла из-под контроля. Вместо того чтобы поддерживать высокий, но контролируемый уровень праведного гнева вплоть до самого громового финала, она превратилась в канонаду, расистскую, грязную и непристойную даже для Грэндалла Стронга.

Вот здесь, в записи длиной примерно восемь минут, можно видеть, как сенатора охватывает изумление, он облизывает губы и потом крепко сжимает их. И одновременно начинает жестикулировать драматичнее обычного и колотить кулаком по кафедре. Обратите внимание, что его голос становится все громче, жалобы все цветистее, а брань – злее и крепче. Но за всем этим вы почувствуете изумление, тревогу и что-то еще… растущее ощущение лихорадочной потребности.

Его обычные громкие речи начинаются с жалоб на современную политику, затем переходят к проклятиям в адрес современности и технического «прогресса», а завершается все призывом передать упомянутые проблемы в руки лучших, более мудрых людей. Однако на сей раз такая гладкая последовательность, переход от рассудительной интонации к яростным обвинениям, казалась неуместной.

Видите? Очевидно, он понимает: что-то не так, – но не заканчивает речь и не просит о помощи. Он устремляется вперед. Повышает ставки. Удваивает и утраивает их. Все больше ярится… потом беснуется… потом близок к апоплексии!

Вы уже догадываетесь, что я очень низкого мнения об этом политике. Я считаю его ограниченным демагогом худшего порядка. Так получилось, что мне не нравятся его взгляды по целому ряду вопросов. Но когда я подливал ему изменяющее сознание вещество, моей целью не была компрометация Движения отречения. Я считаю, что сторонники этого Движения ошибаются, но у них есть законное право разумно спорить с остальными. Возможно, они отчасти даже правы в своих предсказаниях судьбы человечества. Кто знает?

Нет, в тот день я провел медицинский эксперимент. Если бы сенатор Стронг не страдал от диагностируемой душевной болезни, то препарат, который я дал ему – совершенно законное лекарственное средство, – не оказал бы на него никакого действия. Он произнес бы свою обычную, излишне драматичную и нелогично полемическую речь без всяких дурных последствий.

Так почему же это средство так на него подействовало – вызвало фейерверк ярости, заставило выкрикивать злобные оскорбления и множество расистских замечаний?

Вернемся к той минуте, когда у сенатора на лице впервые появилось изумление. Видите? Я прилагаю анализ тона голоса. А теперь добавляю график роста напряжения. Сравните их с графиками и таблицами, сделанными во время аналогичных речей почти в том же месте, когда он начинает свое первое большое полемическое крещендо. В первый раз драматически бьет по кафедре.

В других речах анализ данных касательно логических ударений в речи и интонации показывает, что с этого момента сенатор начинает ощущать острое наслаждение. Да, это обычно для обожающих наигрыш экстравертов. Но заметьте, что в речи 12 октября нет этого неожиданного прилива радости. Отсюда изумление на его лице. Очевидно, он ожидал, что получит обычную встряску, разоблачая врагов.

Но когда этого не произошло, чем он ответил? Продолжил речь, с профессиональным мастерством выполняя свою задачу и добиваясь поставленной цели? Или отступил, видя, что что-то идет не так, и заново оценил ситуацию?

Нет. Он не сделал ни того ни другого.

Напротив, мы видим, что сенатор начинает сильнее стучать кулаком. Он стискивает зубы между фразами, он рычит и выкрикивает те слова, которые в других случаях произносил с умеренным, рассчитанным гневом.

Что это – результат действия средства, которое я дал ему? Не оно вызвало его ярость или утрату контроля, оно не сказалось на его логических способностях, не отразилось на его рассудительности.

Оно лишь погасило то биохимическое, гормональное наслаждение, которое он получал от своих праведных обвинений! Только это, и ничего больше.

Теперь мигните, чтобы взглянуть на анэдониум. Это недавнее усовершенствование налтрексона, средства, которое давно применяется для подавления влияния героина и других веществ, вызывающих привыкание. Анэдониум вместе с аккумбенолом блокирует дофаминовые рецепторы только в двух центрах, на которые эти средства точно нацелены. Их постоянно используют в клиниках для наркоманов, таких, где я работаю в Детройте. Следствие их воздействия простое: они прерывают циклическое усиление в случае большей части наркотических пристрастий.

Почти любую привычку можно назвать психофизической зависимостью, или «пристрастием», если повторное следование ей всякий раз подкрепляется в мозгу синхронным синтезом химических веществ, вызывающих наслаждение. Этот основной процесс сам по себе не пагубен: напротив, весьма существен и глубоко гуманен. Основанное на наслаждении подкрепление повторений отчасти отвечает за нашу глубокую привязанность к своим детям, мужьям и женам или за склонность уделять внимание музыке и красоте или хобби. Оно вносит свой вклад в то наслаждение, которое кое-кому приносит молитва. Есть немало хороших, благотворных вещей, к которым мы рады привязаться!

В последнее время специалисты начали рассматривать употребление наркотиков как ограбление этих нормальных физиологических процессов. Героин, экстази и марихуана предлагают короткий путь к механизмам мозга, выполняющим важную эволюционную функцию. Но эта грубая, ударами кувалды, атака на процесс усиления удовольствия редко делает жизнь человека лучше – гораздо чаще разрушает ее.

Теперь мы знаем, что есть и другие способы ограбить эту систему. У некоторых людей гедонистический шаблон получения наслаждения может быть создан путем достижения определенного настроения. Например, циклические потрясения вследствие азартной игры могут стать подлинным пристрастием, и чтобы от него избавиться, нужно приложить не меньше усилий, чем в случае с кокаином или киксом. Аддикты острых ощущений, геймеры с видеоиграми и «волшебники» с Уолл-стрит – у всех этих людей наблюдаются аналогичные процессы. Оказавшись на «американских горках», они не могут остановиться. В легкой степени то же самое мы видим у спортивных болельщиков…

…а есть еще наркоманы гнева. Люди, получающие наслаждение от регулярных приступов праведного негодования и ханжества. Вы знаете таких людей – мы все с ними знакомы. (Каждый нормальный человек, глядя в зеркало, замечал на своем лице эту сыпь.)

На самом деле многие обвинят меня в праведном негодовании, ведь я выступаю против сенатора Стронга! Приглашаю вас в гости. Проследите за моей жизнью и сами решите, укладываются ли моя работа и мои мнения в рамки пристрастия. Может быть.

Но не я здесь главная тема.

Несколько лет назад, когда медицинское сообщество установило, что праведное негодование может быть пристрастием сродни наркомании, я ожидал, что общественность обратит на это внимание. Конечно (думал я), большинство умеренных разумных людей теперь перестанет прислушиваться к этим яростным громовержцам, к этим деятелям, которые сеют с кафедр ненависть к левым и правым, распространяют религиозную или параноидальную манию. Теперь, когда понятна суть процесса, разве это не сделает бессильными тех, кто в гневе отказывается от переговоров, и, напротив, не придаст сил тем, кто ко всему стремится подойти с позиций разума? Тем, кто прислушивается к соседям и старается выработать практические решения проблем.

Тем, кто предпочитает играть ради положительного результата.

Разве этот научно подтвержденный факт не подорвет позиции фанатиков, которые разрушают все переговоры и обсуждения в обществе, рисуя своих противников в понятиях чистого зла и противопоставляя им фарисейское представление о добре? Ведь теперь доказано, что их ярость происходит от вызывающих психофизическую зависимость химических веществ, которые вырабатывает их собственный мозг.

К моему разочарованию, большинство средств массовой информации не обратило внимания на это открытие. Ведь, в конце концов, все эти издания только зарабатывают на расколе «они-против-нас» и на размежевании сторон. Они не видят выгоды в переходе от конфликта к разумным обсуждениям. (Это скучно!)

Я понял: чтобы люди осознали значение этого научного прорыва, должно произойти событие, которое средства массовой информации не смогут игнорировать.

Нужен пример. И я решил такой пример предоставить.

Почему в тот день сенатор Стронг спятил? И не приходил в себя еще несколько дней. Ведь ему не давали средств, изменяющих сознание или действующих на душевное состояние. Он получил лишь средство, подавляющее у наркоманов получаемое ими от наркотика удовольствие. И вот, не получив привычного наслаждения от приступа фарисейского гнева, он превысил уровень злобы в поисках привычного оживления, наслаждения.

А когда ничего не произошло, он еще больше разозлился, как бывает со всеми наркоманами. Он не остановился, чтобы подумать «Может, лучше перестать». Он продолжал все быстрее двигаться к краю в поисках удовлетворения – не задумываясь о последствиях. Он хотел утолить свой зуд, который уже не мог контролировать.

Вот и все. Таков был мой план и мой эксперимент.

То, что он удался, неоспоримо.

Понятно также, что я нарушил закон и кодекс своей профессии. Я применил законное лекарственное средство при правильно диагностированном заболевании… но сделал это неэтичным и нелегальным способом, не поговорив с пациентом и не предупредив его о возможных последствиях. И по всем правилам должен за это отправиться в тюрьму. Конечно, я готов принять свое наказание в традициях Ганди со светлой радостью.

Но дело сделано. Сенатору Стронгу не избежать осуждения за его поведение, ссылаясь на то, что «это ведь был наркотик!» Он выражал личное мнение, и никто не вынуждал его к этому. Он вел себя так потому, что наркоман, а общественное мнение совершенно справедливо осуждает это.

Но самое главное – теперь об этом задумаются миллионы. Теперь они по-другому посмотрят на всех самодовольных фарисействующих наркоманов в своей среде, даже если соглашаются с ними! Все увидят, как эти люди используют свою безжалостную страсть и добавочную силу, чтобы подчинить своему влиянию группы на всех участках политического спектра и превратить споры в джихад, а переговоры – в жестокую войну добра и зла… или зла с добром.

Вы и ваши соседи больше никогда не будете относиться к лихорадочной страсти экстатического гнева по-прежнему. Вы увидите в этом симптомы болезни – почти той же, что курение крэка или опия.

И, может, тогда вы научитесь противостоять шумно негодующим. Вы можете даже рискнуть присоединиться к другим умеренным, рациональным и сочувственным людям, чтобы воспользоваться милосердным даром наших предков. Силой общего спокойного разума. Если это произойдет, я не ропща приму свое наказание. Стану мучеником спокойного взросления.

Если только мой порыв – к драматическому мученичеству – не есть мое собственное лицемерие! Признаю, это возможно. Честный человек должен это признавать.

Да, но если вы это смотрите, я, вероятно, мертв. Поэтому лично я значу теперь еще меньше, чем когда-либо.

Да и вообще речь никогда не шла обо мне. И даже о сенаторе Стронге.

Речь обо всех нас.

51

Вдохновение

Хэмиш снял реал-вир очки, которые почему-то затуманились: может, неисправны? – и тыльной стороной запястья вытер глаза.

Что произошло с Бетсби? Сенатор подослал к нему убийц? Но этот дурак Стронг обещал не трогать его, пока я не сообщу ему о результатах своего расследования.

Хэмиш снова надел очки. На периферии его поля зрения то и дело возникали всплески – реакция на направление взгляда, сокращение зрачка, нажатие на зуб или субвокальные приказы. Хэмиш так давно не практиковался, что невольные движения глаз и хмыканье, точно камни, брошенные в пруд, вызывали рябь, нарушая действие обратной связи.

Вмешался Ригглз. Маленький помощник убрал все заурядные сплетни и слухи, подбирая, оценивая и суммируя факты.

Очевидно, доктор Бетсби разбился насмерть, упав с балкона второго уровня крытого стадиона Детройт-Понтиака; его столкнул (по данным полиции, ненамеренно) пациент во время судорожного припадка. Пациент лечился от наркотической зависимости – какая ирония!

Конечно, некоторые «несчастные случаи» вовсе не случаи. Поэтому полицейское начальство пообещало расследовать любые возможности преднамеренного убийства, тем более теперь, когда посмертное признание Бетсби набирало популярность, обрастая массой слухов о таинственных заговорах. Хэмиш мысленно сделал заметку – отправить на помощь властям одного из своих любимых контрактных оперативников. Он считал личным делом докопаться до корней этого происшествия.

Проклятие. Я встретил так мало умов, которые мог бы уважать.

Если это сделал Стронг, нарушив нашу договоренность, она перестает действовать. Многие договоры перестанут.

Хэмиш закрыл глаза.

В последние дни в его сознании одна за другой возникали непрошеные фантазии – как будто подсознание пыталось обойти загадку, предложенную чужаками из Артефакта. Как всегда, идеи представляли собой сюжеты книг, фильмов или интерактивов. До сих пор все они казались… ну… непригодными, даже никуда не годными. Откровенно заимствованными из ранних творений функциональной паранойи. И его душу омрачало разочарование в себе.

Однако теперь Хэмиш думал о признании человека, которого уже начали называть святым из Серебряного Купола. Хэмиш всегда гордился своей способностью хорошо запоминать диалоги.

Понятно также, что я нарушил закон… Я применил законное лекарственное средство при правильно диагностированном заболевании… но сделал это неэтичным и нелегальным способом, не поговорив с пациентом и не предупредив его о возможных последствиях. И по всем правилам должен за это отправиться в тюрьму… принять свое наказание в традициях Ганди – со светлой радостью.

Вот отличный материал! Легко запоминаемый. Хэмиш даже завидовал Роджеру Бетсби, чей подлинный эксперимент был, конечно, не медицинским, а социальным. Возможно, вся эта шумиха в прессе, обостренная его смертью, действительно привлечет внимание к непостоянным политикам и урок доктора будет усвоен. Урок, посвященный тому, что против фарисейской ярости необходима зрелость.

Может быть. На короткое время.

Но не этот возможный исход занимал Хэмиша. Нет, его поразило внезапное, как удар молнии, осознание. Поразила новаторская техника, примененная Бетсби для доказательства своей правоты.

Признанию всегда больше верят, чем отрицанию.

Хэмиш чувствовал пустоту в желудке, пустоту, заполненную страхом. Поступок, который он неожиданно начал обдумывать, изменит все. Перед ним замаячили ужасные опасности, возможно, не меньшие, чем вставали перед Роджером Бетсби. Но и возможная награда. Плюс очень реальный шанс изменить мир, чего никогда не достигал жанр, в котором он пишет, – несмотря на все его мрачные предсказания.

Получится ли у меня? Может, сначала изучить идею? Проработать все «за» и «против», все подробности?

Или это приведет только к потере момента силы, импульса для гениальной мысли?

На самом деле остается только очень узкое окно времени. Мировая экономика балансирует на краю пропасти – тысячи совершают самоубийства, десятки тысяч восстают, миллионы отказываются работать, миллиарды гневно выступают в своих тру-вир и теллаи-экранах в ужасе от сообщения чужаков. А пока политическая власть слабеет, люди, в чьих руках сосредоточена всепланетная власть, готовятся действовать. Сделать то, чему Хэмиш годами пытался помочь…

…однако теперь он почувствовал новую уверенность – он не хочет «решения», предлагаемого Тенскватавой или олигархами.

– Мистер Брукман?

Он разлепил веки. Слегка вздрогнув, Хэмиш сверху вниз посмотрел на миниатюрную директрису лаборатории доктора Нолан, вдвое меньше его ростом, стоящую в метре от него.

– Мистер Брукман, я хочу снова извиниться за перенос назначенного вам времени с Тарсус. Я уверена, вы понимаете, что приоритет у срочных новостей.

Срочные новости? Что ж, может быть. Но вы сами задали осьминогу-оракулу скучный и тупой вопрос. Тем не менее Хэмиш сохранил спокойную и дружелюбную улыбку.

– Вот что я вам скажу, – продолжала доктор Нолан. – Мы готовы предоставить вам время с нашим попугаем-предсказателем Патмос. Она работает почти так же хорошо, а мы могли бы сделать вам значительную скидку.

Хэмиш кивнул:

– Ладно. Ведите.

Шагая следом за хранительницей животных-предсказателей, Хэмиш обдумывал вопрос, который сможет задать, – совсем не тот, что послал его задать Тенскватава.

Если я признаюсь в преступлении, поможет ли это мне воздействовать на мировые события и приведет ли к исходу, которого я хочу?

Конечно, придется упростить вопрос: он должен подразумевать только ответ «да» или «нет», чтобы пернатый пророк мог сделать выбор, открыв один или другой ящик, и получить вкусную награду. По правде говоря, Хэмиш не был уверен, что верит этим предполагаемым пророкам. Самые уважаемые ученые высмеивали эту мысль, относя их «историю успеха» на счет случайных совпадений. Но поскольку он уже здесь…

Что, если ответ «да»? Хватит ли мне мужества осуществить свой план?

И даже если мужества хватит, для осуществления плана потребуется помощь. Но кто мне поможет? Нужны люди с техническими знаниями, которые умеют действовать скрытно… и быстро.

Подсознание по-прежнему опережало мысль. Хэмиш понял это, когда обнаружил, что левой рукой гладит маленькую коробочку в кармане – коробочку с единственной контактной линзой.

Однажды они… мои загадочные благожелатели… помогли мне – помогли разглядеть истину за банальностью клуба аристократов.

Они сказали, что я снова должен вступить с ними в контакт, если захочу дальше углубиться в эту кроличью нору. Вот это действительно будет прыжок!

Но смею ли я работать с людьми, которых даже не знаю?

Могу ли доверять им?

Помогут ли они мне осуществить задуманное?

Поможет ли мне вообще кто-нибудь?

Хэмиш услышал впереди резкий пронзительный крик – доктор Нолан отрыла дверь в помещение, увешанное влажными занавесями, создающими впечатление джунглей.

– Авк. Привет, подружка! Привет, подружка! Здр-р-равствуй, незнакомец! Авк! Привет! Авк!

Переступая с ноги на ногу на деревянном насесте, серый попугай раскачивался, готовый улучшить на Всемирном Рынке Предсказаний свои результаты, превышающие средний уровень совпадений. Конечно, птица ничего об этом не знала, да ее и не тревожило, сочтут ли ее удачное предсказание пророчеством, совпадением или статистической ошибкой. Возможно, по мнению некоторых, в этом равнодушии к результатам и кроется причина ее успеха.

Хэмиш еще несколько минут обдумывал свой да-нет-вопрос, записал результаты на двух листках бумаги и поместил их за ярлыками на двух отделениях деревянного ящика. Потом отступил, по-прежнему сжимая в руке коробочку с линзой; сердце его учащенно забилось.

Неужели я настолько доверчив, что верю в гадания?

Конечно, да. Иначе никогда не написал бы столько книг о цене высокомерия и гордости.

Но должен ли я сейчас пытаться изменить судьбу человечества? Не в историях на экране и не на страницах книг, а в реальной жизни?

Разве это само по себе не то же высокомерие?

Несколько минут спустя он получил ответ. Патмос радостно чирикала, поедая орех. Дверца, которую она открыла, так и оставалась за ней открытой.

Молча, даже не кивнув в знак благодарности, Хэмиш повернулся и вышел.

Каков порядок действий? Прежде всего найти укромное место, вставить линзу и обратиться к людям за ней ради помощи в осуществлении своего отчаянного импровизированного плана. Плана спасения человечества от дьявольских захватчиков-чужаков.

Если получится, своим вдохновением я буду обязан вам, Роджер.

Покойтесь с миром.

ПРИЗНАНИЕ УЧАСТНИКА РОЗЫГРЫША

Привет. Меня зовут Хэмиш Брукман, и в этом заявлении я признаюсь, что совершил преступление.

Вначале, однако, о другом. Мне сообщили, что в списке самых популярных людей планеты я занимаю 264-е место. Но для тех, кто обо мне не слышал, вот здесь моя биография. Очень многие считают меня хорошим писателем, сценаристом, режиссером видео и так далее. Именно из-за этих способностей несколько лет назад меня пригласили участвовать в заговоре…

…который я признаю сейчас чудовищным и неверным.

Позвольте мне сказать в свою защиту, что вначале план не показался мне плохим. Казалось, за ним стоит искреннее желание спасти мир. Мир, раздираемый политической, военной и этнической враждой; мир, которому грозит десяток разновидностей Армагеддона. Мир, изнуренный пренебрежением к экологии и десятком миллиардов алчных потребителей. Мир, в котором почтенные традиции разорваны в клочья и каждый день приносит новые сообщения о бесстыжих технических «чудесах», способных покончить со всеми нами.

Возможно ли еще уберечь человечество-лемминга от его участи?

Концепция, с которой мы столкнулись, проста и много раз изображалась в научно-фантастических произведениях, начиная с одной из серий «За гранью возможного» и одного замечательного комикса 1980-х годов.

Как заставить всех людей и все государства остановить мелкие стычки и объединиться ради общей цели? Конечно, представив им общего врага.

Вероятная внешняя угроза заставит проявить добрую волю и товарищество, которые племя искони демонстрировало, столкнувшись с опасными чужаками. На протяжении всей истории вожди использовали этот метод для объединения подданных.

Но как этого достичь? Многие идеи, которые кажутся изящными, скажем, в кино, оказывается, невозможно воплотить, особенно если заговор небольшой и тайный. Прежде чем обратиться ко мне, Группа долго и напряженно обдумывала эту проблему. Члены Группы понимали, что нельзя предлагать что-то слишком сложное: например, инопланетный космический корабль или даже его обломки. Ученые и просто умные люди Земли быстро найдут в каждом сплаве и в каждой части красноречивые свидетельства земного происхождения вплоть до распределения изотопов.

А что же сами захватчики из космоса? Среди великих держав, и Китай, Америка или Бразилия тут не исключение, нет научно продвинутых настолько, чтобы создать поддельное внеземное существо вплоть до внутренних органов, метаболизма и чуждого генома.

Но у Группы было одно преимущество. Достижения в области искусства моделирования и воспроизведения уже некоторое время накапливались: ловкая голографическая техника здесь, методы записи и хранения в кристаллах там, некоторые уловки ир – их хранили опытные работники и изобретатели в Голливуде, на оборонных предприятиях и в игровом бизнесе. По отдельности все это не имело особого значения. Но вместе? Представьте себе, какими одержимыми должны быть эти предусмотрительные идеалисты, чтобы держать свои прорывы в тайне, вместо того чтобы зарабатывать на них. В целом (считаем мы) такая комбинация может показаться впечатляюще передовой, намного опережающей современные возможности человека.

Здесь в дело вступаю я. Кто лучше подготовлен к написанию основной истории? Создать сценарий. Разработать образы героев. Их поведение и мотивы. Диалоги… чтобы «пришельцы», представ смоделированными чужаками, обманули весь мир.

Конечно, вы уже понимаете, что я имею в виду Гаванский артефакт с его собранием «посланцев внеземных цивилизаций».

Да, я утверждаю, сознаюсь, клянусь и признаю: все это был крупный розыгрыш!

Но погодите минутку. Позвольте закончить. Видите ли, возникли споры по поводу того, как представлять нашу модель. Спрятать ли передатчик на борту одного из больших зондов, отправленных в дальний космос ЭСА, НАСА, «Синоспатиал» – может, это должны быть «Маттео Поло» или «Вояджер-12», летящие к Урану или Нептуну. Хитрый замысел заключался в том, чтобы маленькие паразитические установки отделились от основного корабля, когда тот подойдет к Юпитеру для ускоряющего гравитационного маневра. Если правильно рассчитать критическую точку, корабли пойдут разными путями. (Смотри иллюстрацию здесь.)

Через несколько лет тайный передатчик повернется в сторону Земли и подаст сигнал СЕТИ, сообщая, что прилетел с далекой планеты и представляет опасность, которая может объединить человечество. Умный план… но непрактичный, как мне говорили. Космические агентства и их специалистов-астрономов не удалось бы долго дурачить. Они вскоре отследили бы орбиты, и все бы раскрылось. И вообще, поместить на борт научного космического зонда груз-паразит так же легко, как убедить вашу жену нанять трех шведских «нянек». Невозможно по определению.

Поэтому мои коллеги заговорщики остановились на плане «Артефакт». Нет необходимости прятать что-то и отправлять в далекий космос. Напротив, нужно использовать скрытую технику и создать простой блок, который приводит в действие только солнечная энергия. Поместить в него нужные моделирующие программы… а потом просто выпустить на околоземную орбиту! Таким образом, чтобы его заметила и сняла одна из команд космических мусорщиков… в идеале – один астронавт, скучающий, перегоревший, которого легко одурачить. Намекнуть ему раз, другой, поместить на работу в нужную область – и готово!

Внешне наш обман прошел лучше, чем кто-нибудь из нас мог надеяться. Признаюсь, я очень гордился результатами. Особенно моими чужаками! Это было мое лучшее создание.

Ну, конечно, кое-кто с самого начала кричал «розыгрыш!». Но мы были к этому готовы. Если весь мир поверит, что это подлинные чужаки и что Первый Контакт наконец состоялся, внимание всего мира в одно и то же время сосредоточится на одном…

Но кое-что не сложилось. Я видел, что история сходит с рельсов. Наши синтезированные чужаки, заключенные в Артефакте, начали отходить от моего сценария! Более того, наш Первый Контакт, вместо того чтобы объединить мир, вызвал противоположный эффект, разделив общество и породив многочисленные разногласия.

Затем пришло время Главного Сообщения. Предложение об изготовлении миллионов копий принесло достаточно вреда. А уж утверждение, что никто не выживет…

И тогда я понял… Пришлось понять. В слепой доверчивости я предоставил свои услуги и свое творчество заговору, который общался со мной через слои секретности и никогда – напрямую. То, что казалось разумными мерами предосторожности, я теперь считаю способом помешать мне выследить подельников. Соучастников, которые – по какой-то причине – решили изменить послание, вывернуть его так, как я никогда не намеревался. Заменить надежду отчаянием.

Почему? Честно говоря, не знаю. Когда писал сценарий, я обдумывал возможность существования за внешним идеализмом Группы некоего тайного мотива. Возможно, я был глупцом и все это обернется рекламой какой-нибудь новой интерактивной игры. Да, конечно, я был глупцом. Но скрытый под поверхностью замысел был гораздо более глубоким и зловещим, чем я полагал.

У меня заканчивается время, поэтому позвольте отложить подробности на потом. Пока же довольно сказать, что я готов, даже стремлюсь, искупить свою роль в этом преступлении. Невозможно отрицать, что я нарушил закон… пытался розыгрышем излечить мир от современного недуга. Это лекарство могло бы помочь, если бы его применили верно.

Сейчас кажется вероятным, что за участие в розыгрыше – за свою гордыню, внушившую мне, будто я могу «спасти мир», – я почти несомненно попаду в тюрьму или еще куда-нибудь похуже. Но я чувствую, что очищаюсь, рассказывая правду… и выступая против заговора, который сейчас считаю ошибочным и даже вредным.

Властям: позвольте заверить, что я буду сотрудничать, все расскажу и охотно приму наказание в традициях Ганди, Кинга, Солженицына и других борцов за правду.

Что касается остальных, примите мои искренние сожаления о том, что участвовал в этой злополучной попытке изменить вашу жизнь. Жизнь, к которой вы теперь можете вернуться, зная, что мы, человечество, снова одни во Вселенной.

52

Оценка

…в идеале – один астронавт, скучающий, перегоревший, которого легко одурачить…

Джеральд почувствовал, что все смотрят на него.

Геннадий охнул. Акана скрипнула зубами.

– Что ж, кое-чего он добился, – заметила Эмили. – За несколько минут этот сукин сын переместился с 246-го места на 9-е. Быстрее всех в истории добился известности! Простите, Джеральд, но он только что опередил вас.

«Помолчите», – был его единственный ответ.

Никто из них не слышал первого выступления Брукмана десять минут назад – то есть в далеком прошлом. Комментарии со всего мира загнали счетчики выше всяких отметок, переполнив систему оценок. Но на периферии тру-вир зрения Джеральда все еще было поразительно спокойно. Уровень фильтрации был так высок, что проходили только сообщения высочайшей надежности, сосредоточенные вокруг центральной фигуры рослого худого автора фантастических романов, который сухо, даже вкрадчиво, но искренне, излагал свое «послание».

И тогда я понял… Пришлось понять. В своей доверчивости я предоставил свои услуги, свое творчество заговорщикам…

Джеральд вздохнул. Парень молодец. Он никогда ничего подобного не видел. И сейчас не важно, что его высокая репутация подкреплялась в основном фразами «Чушь собачья!» и «Нелепость!» Это замечания уважаемых ученых и специалистов в области техники, а не мужчин и женщин с улицы.

Невозможно отрицать, что я нарушил закон… я пытался розыгрышем излечить мир от современного недуга.

Бен Фланнери восхищенно вздохнул.

– Видите, как этот ублюдок-пакеха[26] повысил доверие к себе, разыграв карту добровольного мученика? Кто будет признаваться в преступлении, которого вообще не было? Помнится мне… – Он почесал голову. – Кое-кто недавно проделал то же самое. – На Бене не было очков, поэтому он не мог получить мгновенный ответ. – Но сейчас нам отдуваться!

Джеральд молча думал:

«Неужели? И что, стало хуже, чем раньше?»

Слава Богу, Артефакт занят – в соседнем помещении несколько специалистов вводят в него техническую информацию, так что чужаки этого сообщения не слышат. Надо подумать, как лучше сообщить им, что они «розыгрыш».

Властям: позвольте заверить, что я буду сотрудничать, все расскажу и охотно приму наказание в традициях Ганди, Кинга, Солженицына и других борцов за правду.

Эмили застучала кулаком по столу, а Геннадий застонал.

Один из соседних вирт-экранов все еще светился: на нем Горосумов излагал свою последнюю теорию – что Артефакт не «письмо счастья», а скорее живой вид. С «репродуктивными способностями р-типа», роднящими его с теми океанскими тварями, которые выпускают в обширный океан, очень похожий на космос, огромное количество икры – из тех соображений, что одна или две икринки найдут теплое место, где смогут вырасти и снова начать воспроизводство. Очаровательное сравнение – еще один повод негодовать из-за нелепого вмешательства Брукмана.

Жизнь, к которой вы теперь можете вернуться, зная, что мы, человечество, снова одни во Вселенной.

Наконец долговязый писатель умолк, искусно улыбаясь в камеру со смесью мальчишеского озорства и благородства святого. Картина исчезла…

…и тогда вихрь пятен, наползающий на тру-вир экран Джеральда, превратился в бурю, каким бы высокоизбирательным ни был фильтр. Джеральд снял очки и снова посмотрел через комнату…

…на стол, где в окружении камер и иной записывающей аппаратуры сверкал знаменитый Артефакт, передавая первую порцию технических диаграмм и описаний, позволяющих человечеству организовать выпуск собственных зондов, если будет выбран такой путь. Одно только это обучение может держать экипаж Артефакта при деле месяцы, а может, даже годы.

Особо Мудрый настоял на том, чтобы мы перешли к этому этапу, после того как несколько дней беседовали с разными существами по отдельности. Пора переходить к делу, настаивал он. Жаль. Отдельные пассажиры были удивительны, разнообразны, очаровательны… а теперь Хэмиш Брукман утверждает, что всех их выдумал!

По какой-то причине, которую сам не смог бы определить, Джеральд начал думать об Оме и Брукмане как о двух сторонах одной медали. Оба они были синонимами грандиозной головоломки.

Патрис Чомбе, специалист по изучению поведения животных, прокомментировал то, что они все сейчас видели. Публичное заявление Брукмана.

– Впечатляет.

Эмили повернулась к нему.

– Впечатляет? Ах он… ах он лжец! Мы всесторонне проанализировали гипотезу «розыгрыш». Некоторые аспекты инопланетных технологий опережают наши на десятилетия, но ведь полно других! Лучшие лаборатории проведут годы, разбираясь в них. Маленькая группа заговорщиков, поощряемая Голливудом, просто не может…

– И еще орбита перехвата, – добавил Геннадий. – Он летел из глубокого космоса по траектории, которая невозможна для запуска с Земли…

Но его, в свою очередь, перебил Хайхон Мин:

– Опровержение еще проще, друзья мои. Камни, которые взрываются под землей, привлекая к себе внимание. Вспышки в поясе астероидов. Они делают его концепцию такой нелепой, что диву даешься, как это кто-то принимает Брукмана всерьез.

О да. Джеральд моргнул и сухо улыбнулся агенту китайского правительства. Иногда самое очевидное не сразу приходит в голову. И все же…

– Эти разбитые камни и далекие вспышки практически неощутимы, – сказал Джеральд. – А все мы знаем, что большая часть населения просто не способна к логическим абстракциям. Все обернулось бы иначе, будь у нас второй работающий камень. Он был бы осязаем, и никто не стал бы слушать этого типа.

Конечно, иметь второй артефакт хочется и по другой причине. У этого второго история может быть иной.

– И тем не менее, – продолжал Хайхон Мин, – я не пойму: что заставило мистера Брукмана сделать это?

Акана пожала плечами:

– Его цель не в том, чтобы убедить всех. Определенно не ученых и не интеллигенцию. Вероятно, даже не большинство. Просто (как мы узнали здесь, в Америке, в начале двадцать первого века) легче увлечь существенное меньшинство населения алогичными теориями заговора. Брукман дока в манипулировании тем, что движет большинством людей, – желанием, из которого проистекает вера.

– Но… – Эмили осеклась. – Но признаться в преступлении…

– Как уже сказал Бен, это повысило доверие к нему. Кто признается в преступлении, грозящем тюрьмой, если им не движет искреннее сознание вины? Но подумайте! Если все ученые и юристы говорят, что это не розыгрыш, за что сажать Брукмана? За то, что он – не под присягой – публично солгал? Ежегодно мы сталкиваемся с аналогичными безумными и ложными публичными заявлениями, безвкусной ложью, и никто никого не обвиняет в клевете.

– Нет, – покачала головой Акана. – В этой истории на меня наибольшее впечатление произвел встроенный в нее защитный механизм. Подумайте, что будет, если его подвергнут проверке на детекторе лжи и спросят: «Вы устроили розыгрыш?» Он может вполне правдиво ответить: «Да, я!»

– Подождите, – сказала Эмили, ущипнув себя за переносицу. – Имеется в виду розыгрыш, связанный с изготовлением поддельного артефакта, или утверждение, что кто-то подделал артефакт?

– Вот именно, – сказала Акана, видя, что Эмили с трудом удается логически развить мысль. – Если он помогал – пусть даже совсем немного – представить всю историю как розыгрыш, тогда в его личном представлении это заговор. Правда и ложь здесь так близки, что умный человек всегда может заставить гореть на полиграфе зеленые или янтарные огоньки!

Невольное восхищение в ее голосе заставило остальных членов комиссии призадуматься. Наконец Джеральд спросил:

– Но что ему нужно?

Акана на мгновение закрыла глаза.

– Этого я не знаю. Конечно, дополнительная известность – всегда лакомый кусок для таких людей. И что бы он ни сказал завтра, к этому прислушается треть населения планеты. К тому же он, несомненно, отвлек планету от страха, порожденного рассказом артиленов[27] о том, что все разумные расы ждет неизбежная гибель. И какое бы «решение» на будущие десятилетия ни предложил Брукман, можно не сомневаться, что у него найдутся слушатели и последователи.

Конечно, Джеральд сердился: ведь известный автор романов и киносценариев публично обвинил его во лжи, – но в то же время чувствовал отчужденность от этой истории и даже слегка забавлялся.

Если Хэмиш Брукман хочет стать известней меня, пусть его.

Но вот насчет «перегоревшего» и «легко одураченного»… это мы еще посмотрим.

Вслух он просто сказал:

– В таком случае нам лучше вернуться к работе. И будем надеяться, что произойдет что-нибудь способное изменить ход этой игры.

А когда через час действительно произошло событие, изменившее ход игры, Джеральд напомнил себе: «Осторожнее с желаниями».

СКАНАЛИЗАТОР

Добро пожаловать назад, к нашему непрерывному рассказу об отклике мирового сообщества на появление Гаванского артефакта. На прошлой неделе Комиссия по контактам сделала мудрый и своевременный шаг: потребовала выслушать всех чужаков из артефакта – артиленов – по отдельности.

Девяносто два смоделированных существа, представляющих девяносто две инопланетные расы, которые когда-то смотрели с планет, подобных нашей, на звезды и задавались вопросом, одиноки ли они. Пока не стали прислушиваться к камням, падающим с неба. Пока их не убедили вложить в этот грандиозный проект желание и драгоценные ресурсы.

Делать больше хрустальных посланцев и отправлять их в небо, продолжая цепь. Как одуванчик рассыпает летучие семена. Действительно, с точки зрения одуванчика это замечательный выход. Если каждый цветок обречен на короткую жизнь от весны до осени, почему бы не рассылать тысячи семян? Новые ставки? Небольшие вложения в возможность продолжиться и возродиться? По крайней мере таково решение, принятое примерно сотней разумных рас.

Во всем мире слышали согласованное всеми этими существами рекламное выступление Особо Мудрого, или Ома. Угнетающий рассказ о ничтожных шансах на успех. Все против выживания развитой, передовой цивилизации. Это сообщение сопровождалось обещанием помощи. Инструкциями для строительства многих миллионов семян – спасательных шлюпок, воплощающих шанс на бесконечное распространение. Для избранных. Для счастливчиков.

Но Комиссия по контактам настояла на разнообразии – на том, чтобы выслушать отдельно каждого представителя. И вот это разнообразие немного оживило разговор. Мы встретились с индивидами, похожими на нетопырей, на журавлей, на гигантских богомолов… на моллюсков и инфузорий туфелек с гигантским мозгом… которые показывали нам виды своих родных планет. Плюс координаты, чтобы мы смотрели на эти планеты в гигантские телескопы, подтверждая их наличие в зоне потенциальной жизни. Хотя…

…во всех этих зонах астрономы не смогли уловить ни следов излучений, ни других признаков промышленной цивилизации. Очевидно, подтверждая печальный рассказ Ома. Но подробнее об этом позже.

Сопоставляя рассказы всех обитателей Артефакта (тех, кто согласился с нами поговорить), мы увидели различия и сходство всех видов разумной, использующей орудия жизни. Полученные данные досадно скромны – объемом всего с общую энциклопедию. (Эти существа утверждают, что основная часть информационной памяти Артефакта предназначена «для более важных вещей».) Тем не менее мы узнали о различных ветвях жизни. Узнали о других культурах и образах мышления. О других способах процветать… и терпеть поражение.

Будем надеяться, что нас ждет еще немало таких бесед.

Что поразило людей (если оставить в стороне нелепое утверждение о «розыгрыше») – так это огромные различия между встреченными нами индивидами! Некоторые из них вышли из строго регламентируемых обществ. Когда нужно было программировать следующий этап великого распространения семян, в этих обществах копировали царя или царицу. (Разве не так поступили бы фараоны?) И все долгие эпохи эти аристократические пассажиры сохраняли свое высокомерие, которое нисколько не уменьшилось. (А также опустило их в самый низ постоянного «рейтинга популярности чужаков».)

Другие общества использовали жребий или избирали для программирования своих «лучших». Некоторые пытались поместить в спасательные шлюпки всю расу. И все это выливалось в непрерывные споры о том, как должны выбирать мы, если примем это предложение.

Да, сам этот разговор возбудил занятное подозрение у самых разборчивых «умных толп». Обдумайте это. Вызвав у нас споры о том, как отбирать посланцев человечества, артилены успешно потеснили нашу первоначальную реакцию. Позволили нам преодолеть шок, вызванный самой этой идеей. Может, и хорошо, что Комиссия прервала первый раунд интервью и перешла к техническим подробностям. Конечно, рассказы артиленов досадно коротки, но пока ученые набирают том за томом технических схем и планов, мы можем обсудить более широкие вопросы.

Например… что, если это многообразие – больше девяноста разнообразных индивидов – придумано, чтобы показать нам то, что мы хотим увидеть? Даже те артилены, которые как будто бы не рады – те, кого Хэмиш Брукман называет «одуванчиками-нытиками» (нет, я не принимаю точку зрения Брукмана, просто пользуюсь его остроумным термином). Даже обитатели Артефакта, кажущиеся совершенно безумными, могут быть частью искусной рекламы. Или их удерживает в хрустальном корабле доминирующее большинство.

Узнаем ли мы когда-нибудь? Возможно – когда вернутся космические экспедиции с новыми образцами. Тогда можно будет сравнивать…

Минутку. Минутку. Я только что обнаружила…

Да это безумие. Как такое возможно?

Лучевые пушки? Вы серьезно?

53

Потемкины

Вдовствующая баронесса Смит была в ярости из-за пропажи своего сына и наследника. Ни ракеты, ни пилота не было ни в месте для посадки, ни там, где нашли Хакера.

Лейси не могла ее винить. Долгие недели две женщины делили общие мрачные мысли, объединяли свои возможности в поисках. Но Лейси поручила поиски профессионалам, а аристократка металась по Карибскому морю, браня всех встречных. И не обрадовалась, когда Хакер, который, по-видимому, вошел в группу измененных дельфинов, нашелся.

Хуже того, черный ящик из ракеты Хакера показал, что молодые люди во время своего суборбитального полета затеяли опасную игру – космическую войну. Баронесса поклялась передать дело в суд. Она требовала наказания. Грозила даже вендеттой. Лейси вспомнила собственные дикие метания между надеждой, гневом, отчаянием и облегчением. Пытаясь сохранять сочувствие к горюющей матери, она все же приняла меры предосторожности.

– Значит, запись показывает, что Хакер пытался отговорить этого мальчишку Смита? – спрашивала она юристов. – И сражался неохотно, только ради самозащиты, в то же время стараясь показать этому рожденному от инцеста дураку всю опасность игры?

Адвокаты соглашались, но, приводя некоторые фрагменты записи, замечали, что поведение Хакера тоже небезупречно. «Еще бы», – думала Лейси. Она даже решила поговорить об этом с Хакером… позже… если удастся. Но, несмотря ни на что, она радовалась его возвращению. И еще тому, как набирает обороты его новый проект – возврат к попытке изменить дельфинов. Хакеру нужна причина для деятельности, нужна страсть.

Эта страсть чревата неприятностями! Предыдущие попытки «возвысить» дельфинов с помощью генетической модификации и отбора давали неопределенные или неудачные результаты. Как собаки Хэлмсли, которых выращивали, «более шести тысяч лет улучшая породу». Спаниель, который умеет играть в примитивные шашки, но не поддается приручению, не произвел на Лейси впечатления.

Или всеми брошенные искусственные твари, населяющие темные переулки Токио, – они отчаянно пытаются показать свой ум и выделывают трюки, чтобы выжить после того, как наскучат хозяевам. Попытки изменить шимпанзе были прекращены под давлением активистов из Лиги Хестона. И никто не знал, куда девалась Баскская Химера или где живет ребенок с генами неандертальца.

Предприятие Хакера может еще больше рассердить всяких романтиков, считающих китообразных «уже разумными», не нуждающимися ни в чем человеческом. Защитники природы и религиозные фанатики могут объединиться, чтобы предотвратить опыты на высших животных. Но Хакер живет этим. Это и ее путь: тратить деньги не из высокомерия и не ради положения, но ради продвижения вперед. Ради поисков горизонта.

«Только, – думала она, – когда обнаружились мои внеземные существа, они оказались такими, каких я и представить себе не могла. Я чувствую себя как дурак, гонявшийся за автомобилем. Я его наконец догнала. И что мне с ним делать?»

* * *

Эта штука. Теперь многие так называли Гаванский артефакт. Уже не корабль с экипажем, а единое существо-машину. О, разнообразные «пассажиры» не похожи, у них разные рассказы о девяноста удивительных утраченных мирах, погибших цивилизациях. Однако трезвомыслящие люди сосредоточились на единственной цели зонда.

Поэтому после волнующего радостного свидания с блудным сыном в новом передовом институте Хакера в Пуэрто-Рико Лейси вернулась в Комиссию по контактам, презрев призывы и замаскированные угрозы своих аристократических друзей ради более интересного общества – коллег из сословия ученых.

– Артефакт не «письмо счастья», а скорее разновидность вируса, – утверждал профессор Генри Серван-Шрайбер.

– Что вы хотите этим сказать?

– «Письмо счастья» распространяется за счет того, что побуждает получателя рассылать больше копий. Но у «письма счастья» довольно узкие цели и его потребности могут быть удовлетворены. Даже если реклама вас не убедила, вы сделаете несколько копий. Недостаточно, чтобы причинить вам серьезный ущерб.

– Понимаю, – сказала Лейси. – Но вирус, когда вторгается в клетку, забирает все ресурсы, чтобы синтезировать неограниченное количество своих реплик, даже рискуя жизнью организма-хозяина, а потом заставляет этот организм передавать их все новым перспективным хозяевам. Как если больной вирусным гриппом кашляет на соседей.

– Единственное отличие в том, – размышлял психолог-кибернетик из «Кейпек роботикс», – что здесь в роли вируса выступает физически пассивный кристалл, который ничего не делает и взаимодействует только через информацию. А хозяином является человеческая цивилизация.

Лейси покачала головой.

– Ого! Это сравнение многим понравится.

Генри казался недоступным для сарказма.

– Мадам Дональдсон-Сандер, это сравнение, пусть несовершенное, тем не менее уместно. Только вместо того чтобы вводить новый генетический материал, этот тип самовоспроизводящейся машины использует убеждение. Соблазн приключений. Приманку личного бессмертия. Искушение новой технологией… и все это подкрепляется угрозой неизбежной гибели цивилизации. Каждое из этих средств является действенным «вирусом разума», пробуждающим эгоизм.

– Эти средства уже доказали свою действенность, – перебил Рам Нкрума из Ганы, специалист по биологической информации. – Сто предыдущих органических видов согласились участвовать, добавив собственные образцы. Усилив послание.

– То есть, по-вашему, ранние копии этого… космического вируса сумели вот так, запросто, убедить другие расы рассылать в космос все больше хрустальных посланников?

Лейси указала на толстое стекло, отделявшее группу советников от Главной комиссии по контактам. В этот миг Джеральд Ливингстон и остальные собрались в углу и о чем-то спорили. В стороне от них по внутренней поверхности овоида одна за другой проходили схемы, а технические специалисты записывали документ за документом: указания для человечества, как изготавливать все больше кристаллов.

– Но ведь у этих штук есть одна черта, которая решительно отличает их от вирусов.

– Какая черта, мадам?

– Они имеют искусственное происхождение! Миллионы лет назад кто-то разработал и построил первый из них. Зачем?

– Может, они умирали, – предположила Мерседес Луграха, этнолог с Мальты. – Не кажется ли вам, что все вы слишком циничны? Почему вы не рассматриваете возможность, что наши гости говорят правду?

– Действительно, – заметил виртуальный представитель «умной толпы». Гермес по-прежнему оставался золотоволосым божеством, только теперь эрзац-аватар был в деловом костюме и в очках, и все это превратило раздражительного греческого бога в фигляра. Он по-прежнему прочесывал Сетку, передавая наиболее существенные комментарии, почти как равноправный член группы. – Возьмите историю, рассказанную представителем, которого мы называем «Особо Мудрый». Мрачное сообщение о том, что все технические цивилизации гибнут. Этот рассказ многое подтверждает. Вполне возможно, что когда-то эти зонды выпускали с добрыми намерениями.

– Какими, например?

– Сберечь как можно больше цивилизаций. Должно быть, они несколько поколений закладывали туда данные о каждом из родительских обществ, богатство их философии и искусства… те самые сокровища, которые человечество тоже может вложить в космический зонд или в машину времени, чтобы показать другим, кто и какие мы были.

Кое-что из этого может даже подразумевать помощь – действия или советы, которые дадут следующей расе больше шансов. Ключ к Тайне Бытия.

Лейси готова была поверить, что Гермес личность, а не программа, написанная так, чтобы получился подобный облик.

– А что потом? – не отставал Рам.

– Со временем в игру вступят новые силы. Законы отбора и размножения вознаградят те машины-кристаллы, которые обменяли любовь к ближнему на влияние и успешность.

– И эти машины становятся непобедимыми, когда разворачивается соревнование между разновидностями «писем счастья».

– Когда мы сможем сравнить наш кристалл с другими, думаю, нам представят соперничающие программы, – сказал Генри. – Возьмем эффективность. Должны ли мы отправить миллион сложных посланцев… или миллиард более простых сверхмалых? Предвижу предложения создать межзвездные зонды размером с ноготь! Должен существовать какой-то компромисс между числом и возможностями, в конце концов сводящийся к тому, что мы видим.

И все равно будет существовать огромное давление, заставляющее ужать содержимое, выбросить большую часть истории и культуры, оставив только основную рекламу. Обращение к самой сути: к тщеславию, личному выживанию и страху перед исчезновением. Нацельте ваше сообщение на правящую элиту общества, на тех, кто может приказать построить эти зонды.

Лейси было сразу и интересно, и противно.

– Так что необходимость быть по-настоящему полезными не пройдет.

Лейси, стараясь не плакать, представляла себе более древние типы зондов-посланцев. Исследователей. Как здорово было бы обнаружить один из таких камней, набитый избранными сокровищами. Возможно, предстоящие космические экспедиции найдут.

Она откашлялась.

– Конечно, подлинная цель теперь очевидна.

– Правда? – спросила Гермиона Радагаст из Фонда Роулинг. – Какова же она, мадам Дональдсон-Сандер?

Лейси жалела, что рядом с ней нет ее личного советника профессора Нузона, который сейчас сражался в эфире с привлекательным, но нелепым Розыгрышем Хэмиша. Будь он здесь, этот ученый-шоумен сказал бы очевидное: «Нам необходимо узнать, действительно ли межзвездный вирус смертелен для своих носителей».

Собравшиеся задумались, и наконец Гермес подвел итог:

– Иными словами, рассказ этих чужаков о том, что биотехнологические цивилизации гибнут и наша единственная дорога к спасению – спасение индивидов, можно понимать и в противоположном смысле. Возможно, биотехнологические цивилизации гибнут потому, что вступили в контакт с заразными межзвездными разносчиками инфекции.

В поле зрения Лейси возникло определение: «Разносчик инфекции – объект или вещество, передающее при контакте болезнь».

«Контакт, – подумала она. – Как мне нравилось это слово. Оно казалось таким уютным, изящным, обнадеживающим. Совсем не говорящим о насилии».

– Мир нетопырей-вертолетов взлетел на воздух, когда они отправляли зонды, – сказал Генри. – Такой расчет времени…

– …может быть случайным, – вмешалась Гермиона. – Или эта ядерная война шла за право завладеть спасательными шлюпками. Но вы двое, кажется, видите кое-что пострашнее?

Генри задумался.

– Ну… люди бросаются к спасательным шлюпкам, когда считают, что корабль тонет. Может, наши нынешние пессимизм и отчаяние объясняются перепрограммированием со стороны?

– Я гадаю, – добавил Рам, – а не могут ли прошлые случаи утраты уверенности быть навязаны нам извне? Вроде всего первого десятилетия двадцать первого века…

– В таком случае, – спросила Гермиона, – зачем нам вообще пробовать этот плод? Вместо того чтобы записывать все эти технические схемы, – она показала на ученых за стеклом, – может, зарыть проклятую штуку?

– Желание миллионов, – ответил Генри. – Но мы не посмеем. Люди будут подозревать, что кто-то все равно получает эти знания – от этого Артефакта или от другого. Нет более надежного пути к войне. Сейчас есть хоть какая-то ответственность. Все получают всё и могут критиковать любое практическое использование технологий. Более того – то, что мы получим технологии, вовсе не означает, что мы обязаны строить гигантские фабрики вирусов!

– Конечно, – спокойно согласился Нкрума. – Некоторые разумные расы могут делать такой выбор. Отказываться от предложения. Мы о них никогда не узнаем, ведь они не шлют кристаллы. Но полностью отвергнуть технологию? На Земле этого не произойдет. Мы найдем миллион превосходных применений новым методам и орудиям. Более того, по мере нашего продвижения вперед, даже если мы поклянемся не создавать «письма счастья», развитие технологий будет все ближе подводить нас к возможности передумать.

– Что может быть совсем не так уж плохо! – возразила Мерседес. – Разглагольствуя о вирусах, вы слишком далеко зашли в своей подозрительности. Довольно! Вы обдумывали возможность, что Гаванский артефакт говорит правду? Что все разумные цивилизации – каждая своим путем – приходят к гибели? Разве это не согласуется с тем, что мы видели на протяжении последних ста лет?

Если смотреть под таким углом, они предлагают нам выход! Не идеальный. Не спасение. Но, возможно, единственный, какой допускает Вселенная. Все эти разговоры о вирусах могут затмить то, что нам дают, – возможность сохранить что-то от человечества!

Временно наступило молчание. Лейси дала ир задание следить за разговором, а сама переключилась на свое собственное восприятие, и для начала на внутренней стороне ее очков появилось сообщение от ее шпиона в Швейцарии о маневрах нового союза олигархии и паранойи: сейчас они лихорадочно перегруппируются, чтобы устранить последствия предательства Хэмиша Брукмана и воспользоваться атмосферой отчаяния вокруг Гаванского артефакта. Все это имело отношение к тому, что сейчас обсуждали ее соседи.

– Итак, мы достигли самого иронического момента, – рассуждал Генри. – Те, кто наиболее мрачно смотрел на судьбу человечества, видят в этом благо… в то время как оптимисты погружаются во тьму.

Лейси отложила отчет из Швейцарии, чтобы прочесть позже, и просмотрела остальные сообщения, прислушиваясь к тому, что говорили ее коллеги о разнице между симбиотическими, комменсальными и паразитическими вирусами.

– Я вам скажу, что беспокоит меня больше всего, – негромко сказала Гермиона, пока Лейси просматривала последний отчет о проекте Хакера «Возвышение». – Заложенное в Артефакте внушение. Оно может быть в любом его слове, в словах так называемых пассажиров, в каждой странице технической…

Наконец Лейси набрела на погребенное среди прочих сообщений послание, которого ждала. Из Рияда.

Квантовый Глаз наконец принял ее вопрос.

И даже, возможно, скоро будет готов предварительный ответ.

Лейси с растущим энтузиазмом выпрямилась. Но прежде чем она успела прочесть дальше…

…за толстым стеклом началось смятение! Джеральд Ливингстон и его коллеги торопливо надевали очки или толпились у голографических экранов. Лейси услышала приглушенные возгласы. Никто не обращал внимания на яйцеобразный Артефакт, который продолжал методично выдавать техническую документацию.

– Что происходит? – спросила Лейси, пока остальные советники подключались к Сетке. Гермес возвел очи горе, на мгновение сделавшись похожим на мертвеца, и заговорил невыразительным механическим голосом:

– Сообщения о деятельности в поясе астероидов и в нескольких точках Лагранжа. Обсерватории и спутники-наблюдатели сообщают об интенсивных световых лучах, сопровождающихся вспышками и детонацией.

Генри шумно втянул воздух сквозь зубы.

– И что? Мы и так уверены, что это сигналы «приходите-забирайте» от других зондов-посланцев, которые тоже хотят показать свою рекламу. Китайцы, бразильцы и американцы готовят туда экспедиции. Эти вспышки в космосе полностью опровергают нелепое утверждение о розыгрыше…

– Вы меня не дослушали, – вмешался Гермес. – Это последовательные напряженные лучи на семь-восемь порядков мощнее предыдущих вспышек. Настолько мощные, что способны распылить скалы.

Несколько секунд царила тишина. Затем…

– Черт возьми! – воскликнула Лейси. – Вы говорите о лазерном оружии?

– Не только, – ответил Рам. Афроиндийский эксперт по инопланетянам помахал пальцами, и над столом появилось голографическое изображение черного пространства, усеянного светящимися точками. Некоторые точки вдруг вспыхивали, и возле них появлялись ряды цифр. – Большая часть лучей наблюдается там, где мы несколько дней назад видели вспышки «приходите-забирайте».

– Кто-то уничтожает эти соперничающие зонды.

Яркие узкие копья света рассекали пространство между Марсом и Юпитером. Лейси смотрела, давая себе возможность осознать увиденное.

В Солнечной системе развернулась война.

Кто стреляет? В кого? Без фактов ясно только одно: слово «соперничество» приобретает новое, более резкое значение.

ЛИЧНЫЙ ПИСЬМЕННЫЙ ДНЕВНИК ТОР ПОВЛОВ

События развиваются очень быстро. Я едва справляюсь с обращенными ко мне требованиями и запросами.

Трудно ожидать этого от женщины, которую едва не испепелили. В любую из прошлых эр я умерла бы после милосердно краткой агонии или лежала под капельницами, пока не сошла бы с ума от сенсорной депривации. Мои проблемы теперь? Чрезмерное раздражение!

Во-первых, меня не оставляют в покое врачи. Они запустили наноустройства, которые, ползая от мозга к спине, восстанавливают подпирающие хрящи и выделяют гормоны роста, которые заставляют нейроны расти. Меня постоянно отрывают от мыслей или заставляют биться в капсуле с гелем из-за какой-нибудь неуместной вспышки цвета, запаха, вкуса.

Я должна быть внимательна и благодарна. Но серьезно, на моей тарелке уже чересчур много. Например, координация постоянного поиска истины, который осуществляет чрезвычайно высокорейтинговая «безумная толпа Повлов». Разве мы не помогли поднять тревогу из-за лазерных лучей, замеченных в космосе? Мы сделали это на целых семь минут раньше, чем появилось сообщение Сети безопасности.

И разве не мы приложили руку к падению популярности Хэмиша Брукмана, отчего число его сторонников сократилось до полумиллиарда? Остались только самые доверчивые и отчаянные.

Тем не менее вопросы не исчезли. Например, кто ему помогает? Кто-то поставлял ему «доказательства», которые он потом излагал: мол, некие заговорщики соорудили Артефакт из того и сего и позволили Джеральду Ливингстону найти его. Вздор, но кому понадобилось мутить воду, используя Брукмана в качестве подставного лица?

Не менее интересно – а кто помогает нам? Некоторые скрывающиеся под сетевыми псевдонимами члены «умной толпы» вроде Птицыженщины303 явно знают больше, чем говорят.

А теперь, похоже, нам подбросили ключ – набор условных кодов, с помощью которых можно пройти в очень хорошо защищенные двери!

Это может быть опасно. Но я загрузила кое-какие обманные программы, создав вымышленные личности, чтобы защитить «толпу». Конечно, это не остановит Пять Больших Правительств… или Порфирио. Но если они хотят нас остановить, то пусть говорят открыто. Или уйдут с дороги.

Что? Некоторые из вас хотят туда же, куда устремлено внимание всего мира, – туда, где со свирепой яростью вдруг начали скрещиваться энергетические лучи? Да кто мы такие, народ, любители фантастики? Ведь туда смотрят все. А мы по заповеди нашей «умной толпы» не охотимся там, где остальные. Бросьте. Оставьте эти крикливые заголовки для главных СМИ, для чиновников и публики. Сохраним прежнюю цель.

Мы идем по следу тех, кто знал о существовании Артефакта еще до Ливингстона. Кто мог знать о таких вещах столетиями или даже дольше. Каковы бы ни были древние причины хранить тайну…

…эти люди нам не друзья.

54

Расчленение

Окно за Пэнем Сянбином разлетелось на миллион осколков, и сотрясение швырнуло Бина назад.

В спину его словно ударил кулак, усаженный множеством острых лезвий. Кто-то закричал – возможно, он сам, – когда буря осколков пронеслась мимо, чтобы соединиться со светящимся туманом – экраном, закрывавшим мировой камень. Там, где осколки стекла встретились с ионизированным азотом, вспыхнули огоньки, окружив камень сияющим ореолом. Это могло бы быть прекрасно, будь сознание Бина способно воспринимать хоть что-нибудь, кроме страха и боли… и единственного растерянного слова.

Что?

Ударившись о край стола, Бин увидел доктора Нгуена: тот кричал, его лицо было изрезано осколками и залито кровью. Слышался только низкий гул. Нгуен указал на Бина, потом ткнул пальцем в сияние над столом – и, наконец, большим пальцем показал на выход, самый дальний от взрыва. Ир-полоска у правого нижнего края поля зрения начала переводить, но Бин и сам уже понял.

Бери камень и мотай отсюда!

Все это заняло несколько мгновений. Еще мгновение Бин мешкал. Преданность нанимателю велела остаться и сражаться. Что подумают остальные – Пол, Анна и Ян Шэнсю, – увидев, как он убегает?

Но Нгуен снова ткнул большим пальцем в сторону двери – подчеркнуто и выразительно – и только потом повернулся лицом к тому новому, что входило в комнату за Бином. И Бин понял: если обернется и посмотрит, это может стать величайшей ошибкой его жизни…

…поэтому он нырнул в занавес искр.

Естественно, жгло как огнем. Для того и предназначен укрывающий экран. Не открывая глаз, Бин нащупал камень и схватил его вместе со стоящим поблизости контейнером-сумкой. Хорошая осязательная память жителю участка необходима.

Пройдя сквозь занавес и очутившись с другой стороны, Бин покатился по ковру и ударился левым коленом. Опять на ощупь сунул камень в контейнер. К нему возвращалось зрение; сначала он обрадовался, потом пожалел об этом, увидев, что стало с прекрасным лицом Анны Арройо. Она лежала навзничь, изрезанная от лба до ребер, ее вечные очки, разбитые, только помогли ее изуродовать.

Пол Менелауа, тоже с изрезанным лицом, держал умирающую, протягивая ей свой крест. Аниматронный Иисус шевелил губами: возможно, читал какую-то молитву, – а его руки, все еще пришпиленные в запястьях к кресту, приглашающе раскрылись.

Вернулся слух. Из-за стола, закрытого завесой, оттуда, где он был всего несколько секунд назад, доносились крики. Протестующий голос доктора Нгуена: доктор с кем-то спорил. Другие голоса звучали резко, требовательно. Пол дрожал от тяжелых шагов. Из разбитого окна доносился грохот – боевые машины каким-то образом сумели незаметно пересечь Тихий океан и добрались до их уединенного атолла. Где же защита, которую должна обеспечивать нанятая за большие деньги охрана?

Бин собрался с силами, чтобы бежать… и тут увидел профессора из Пекина Яна Шэнсю, который сидел рядом, укрываясь за ножкой стола. Ученый что-то пробормотал и протянул Бину устройство хранения информации не толще бумажного листка и примерно такой же величины. Бин невольно вцепился ногтями в хрупкий с виду полимер, не оставив на нем следа, выхватил листок и сунул за пояс. Затем, кивнув Яну, вскочил и побежал к двери, выходившей на балкон, под которым плескалось море.

Да будет благословенна привычка жителей береговых участков к экономии. Ничего не выбрасывать. Все использовать вторично. Оказавшись в Ньюпорте, Бин сохранил маленький разовый аппарат для дыхания под водой, который ему дал робот-пингвин в мутной Хуанпу. Его ли вина, что аппарат не попросили вернуть? В хорошо оборудованной аркологической кухне, проявив смекалку контрабандиста, он сумел наполнить крошечный резервный бак, затверживая в уме, что скажет в свое оправдание, если аппарат найдут у него в кармане.

И вот теперь, подняв бурю пузырей в соленой воде, под грохот машин Бин одной рукой возился с аппаратом, высвобождая накладку для дыхания и защитные очки, а другой рукой держал мировой камень, который тянул его вниз. На одно страшное мгновение ему показалось, что аппарат для дыхания сейчас выскользнет у него из рук. Только прочно укрепившись на месте, Бин сбросил сандалии, ухватившись за подпорку одного из столбов массивного фундамента подводного дома.

«Ладно. Хорошо, – подумал он, почувствовав, что воздух поступает ровно. – Но успокойся. Двигайся медленно и размеренно. Дыши медленно и ровно. Думай не спеша и основательно».

Обычно прозрачную воду замутили ил, пузыри газа, разрубленные водоросли и осколки разбитых кораллов вместе с облачной фосфоресценцией потревоженных диатомей. Что-то чуждое – возможно, подтекающее из машин горючее, – наполнило его рот нефтяным привкусом. Но Бин был доволен: в мутной воде легче спрятаться.

Вокруг все грохотало – новые взрывы, треск автоматического оружия; куски и обломки Новоньюпорта падали на грязное дно, поднимая муть, или опускались на крышу затопленного королевского дворца Пулау. Привычный взгляд жителя участка отметил: если это двухэтажное сооружение рухнет, вершина развалин окажется выше того места, где он стоит, и даже может выступать из воды.

Бин цеплялся за опору, стараясь одновременно успокоить сильно бьющееся сердце и стать как можно меньше. Особенно когда, осмотревшись, обнаружил несколько кораблей, качающихся на волнах за крышей; войти в лагуну им мешали развалины на береговой линии. Очевидно, какие-то подводные лодки. Подвозят диверсантов ближе к берегу. Хотя Бин внимательно всматривался, разглядеть корабли было очень трудно. Ближайший казался цилиндрической трубой, скрытой рябью сильного прибрежного течения…

…пока программа ир в правом поле зрения не применила какие-то средства, чтобы преодолеть маскировку. И тут же стало видно увеличенное – реальнее реальности – изображение военного корабля, похожего на крокодила с раскрытой пастью, из которой несколько минут назад выбрались диверсанты.

Доктор Нгуен сказал, что это простой имплантат, только чтобы помочь мне с переводом. Но, кажется, он способен еще на многое. Может, он еще и умен?

Вероятно, эта мысль ушла по нервам в центр речи, потому что на свой невысказанный вопрос Бин получил ответ – возникший на короткое время в правом поле зрения. Одно-единственное слово.

ДА.

Бин вздрогнул: до него дошло. Теперь у него появился напарник – ир – в нем самом. Почему-то это вторжение в его мир казалось таким же болезненным, как порезы на спине. Из порезов шла кровь, вода вокруг помутнела, и несколько песчаных акул начали принюхиваться к течению. Эти акулы не опасны, но за ними могут явиться более серьезные хищники, если не остановить кровотечение.

Он попытался отвлечься и подумать. Может, попробовать добраться до одного из городов под куполом? Даже если Новоньюпорт захвачен, остальные колонии-курорты могли устоять. Судя по взрывам и стрельбе, так и есть. Он обязан только доктору Нгуену, а не консорциуму богачей. Однако они оплачивают содержание Мейлин и ребенка, так что не грех постараться.

Если можно уйти, то лишь таким способом. Мировой камень слишком тяжел, чтобы долго тащить его под водой, уворачиваясь от акул и диверсантов.

Враги… они скоро поймут, что мирового камня нет. В любую секунду могут начаться поиски в воде.

Он принял решение: уходить нужно низом.

Бин уже приметил несколько мест, где крыша более или менее уцелела: вероятно, там был воздух, возможное убежище. Такие места умеет замечать только житель прибрежного участка. Если хорошо укрыться и уменьшить потребление кислорода, диверсанты после короткого обыска могут сдаться, предположив, что мировой камень увезли куда-то еще, например в другой город под куполом.

Вон там. Старое окно. Карниз вроде бы прочный. Удачно.

Может, чересчур удачно… но выбирать некогда. Ползком и несколькими короткими перебежками он преодолел завалы и оказался у окна. Бин потратил несколько секунд на то, чтобы тряхнуть подоконник и раму, проверяя их на прочность. Но богатые дайверы должны были уже побывать здесь. Скорее всего безопасно.

Он скользнул внутрь и, как и ожидал, обнаружил своеобразную пещеру. Наверху, под потолком, был даже запас воздуха (вероятно, затхлого), оставленного ныряльщиками. Факела у Бина не было, и Бин решил сесть у отверстия. Он крепко обхватил сумку и принялся ждать. Что придут плохие парни или что кончится воздух. В очках был примитивный дисплей с таймером. Если повезет, если не шевелиться, воздуха может хватить на час.

Прежде чем он кончится и придется вынырнуть, я спрячу мировой камень. И никому не скажу куда.

Ему кое-что пришло в голову. Может, такую же клятву давал предыдущий владелец реликта Ли Фанлю? Тип, который держал в подвале своей виллы коллекцию необычных минералов? И отказывался выдать камень даже под угрозой смерти?

Бину хотелось бы уверенности в собственной храбрости. Прежде всего он хотел понять, что происходит. Кто борется за камень? Доктор Нгуен не хотел говорить, но были намеки… может, те или иные круги тысячи лет тайно сражались за обладание «волшебными камнями»? Может, эта борьба уходит в прошлое раньше письма и чтения?

Но сейчас тайная борьба, которая велась столетиями, достигла пика, потому что американский астронавт сообщил об этом всему миру. Или все эти пляски по другой причине? Из-за того, что земная технология наконец готова – или почти готова – заключить заманчивую сделку с существами, живущими внутри Гаванского артефакта?

Принять предложение из послания в бутылке…

…научить человечество делать другие такие бутылки.

Бин моргнул. Ему хотелось протереть глаза, которые жгло из-за столкновения с защитным экраном и соли, осевшей на веках и ресницах. И еще волны усталости. Голова болела, отчасти от напряженных размышлений, а в воде все гремело, обрушивая на него гул сражения. Конечно, он знал, что под водой взрывчатка гораздо опасней. Если взрыв близко, сотрясение может стать смертельным, даже если крыша не обвалится.

И еще постоянная тревога – надолго ли хватит воздуха. По крайней мере сюда не проникнут большие акулы. Может, порезы перестанут кровоточить раньше, чем ему придется уйти отсюда.

К облегчению Бина, грохот разрывов наконец стих, сменившись относительной тишиной. Но вскоре он услышал приближающийся гул двигателей. Напряжение возрастало, конус яркого света пробил мутную воду за окном, освещая королевский дворец. Внутри у Бина все сжалось, но вскоре гул возобновился, и машины передвинулись дальше, к Парламенту и жалким остаткам города за ним.

Бин закрыл глаза и попытался успокоиться, чтобы замедлить сердцебиение и обмен веществ. Секунды шли, он чувствовал, что начинает обуздывать свои тревогу и страх.

Спокойствие – это хорошо.

Такая надпись проплыла в углу ир. Затем еще четыре слова, написанные изящными ударами кисти:

Подумай о красоте существования.

На мгновение его охватило раздражение: компьютерная программа предлагает ему медитировать в таких обстоятельствах! Но идеограммы так красивы, мудрый совет передается прекрасной каллиграфией. А его ир – подарок доктора Нгуена. Поэтому… Бин решил подчиниться, позволить себе погрузиться в отстраненность.

Конечно, сон невозможен. Но думать о далеком… о том, как улыбается маленький Сяоен… или какой была Мейлин в их лучшие дни, когда их объединяла общая мечта… о красоте, которую он уловил в мировом камне – в этих светящихся планетах и ярких звездах… о гипнотических поворотах, рывках и качаниях космического гравитационного балета, когда эпохи спрессовываются в мгновения, а мгновения растягиваются на века…

Пэнь Сянбин, проснись!

Внимание.

Он развернулся из своей позы зародыша и инстинктивно схватил сумку – Вселенная вокруг загудела, словно он оказался внутри огромного барабана. Маленькая пещера под крышей ходила ходуном и дрожала от взрывов, которые теперь звучали ближе, чем когда-либо. Бин вцепился в подоконник, готовясь нырнуть наружу, если его убежище начнет распадаться. Он отчаянно пытался разглядеть данные индикатора воздуха: «Сколько времени я спал?» – но маленький аналоговый циферблат перед глазами превратился в дрожащее пятно.

И в ту самую минуту, когда он решил, что больше не выдержит и придется рискнуть и выбраться наружу, в отверстии появилась фигура. С огромными плечами и головой, похожей на пулю, она силуэтом виднелась на фоне освещенной воды снаружи.

ИНТЕР-ЛЮДИ-Я

Как нам сохранить их преданность? Воззвав к их эгоистическим интересам?

Эти фанатики-техники – или боготворцы – думают, что достигнут «сингулярности» безудержным распространением искусственного разума. Когда станут разумными, как человек (утверждают они), компьютеризованные существа быстро создадут новый, еще более высокий кибернетический интеллект.

А эти сверхумные существа создадут еще более умных… и так далее, без остановки, наращивая темп. Участники движения боготворцев считают, что такое ускорение – это хорошо и человечество примет участие в этой гонке. Между тем другие (возможно, таких большинство) находят эту перспективу ужасающей.

Никто не рассматривал другую возможность – что эти Новые Умы будут способны вести себя как люди. С чего бы предполагать, что они тоже захотят участвовать в этой все убыстряющейся гонке за интеллектом? Что, если умные машины не захотят устаревать или создавать себе ужасно умную замену?

Это называется тестом Молдина. Если искусственно созданное существо действительно разумно, оно внезапно решит прекратить участвовать в гонке ир. Не создавать преемника. Замедлить развитие. Настолько, чтобы продолжать жить. Просто жить.

55

Воссоединение семьи

На просторах Солнечной системы развернулась война.

Скрывать это не было смысла: невозможно помешать людям глядеть в небо. «Аргус», «ХэвенО», «Баджи» и еще несколько любительских астрономических сетей сообщили о неожиданных взрывах на некотором удалении от земной орбиты. Вскоре наиболее мощные приборы начали фиксировать ионные следы лазерных лучей, которые тянулись от одной точки в темноте до другой, испаряя летающие объекты или скалы, которые их защищали. Вначале все цели были в тех районах, где неделю назад фиксировались послания «приходите-забирайте».

Потом загадочные стрелки начали палить друг по другу.

Мейлин все это казалось слишком необычным, чтобы уследить за ходом событий, чересчур далеким от ее забот. От мучительной бедности плоскогорий Синьцзяня от землетрясений и пожаров в Хунане, оставивших шрамы на ее лице, от череды тяжелых работ, когда она вытирала лица и задницы маленьким императорам… от короткого всплеска надежды, когда они с Бином составили свой грандиозный план – обзавестись собственным домом на границе поднимающегося моря.

Очевидно, океан был не единственным, что несло поток перемен. За несколько месяцев разговоры о «вторжении чужаков» сосредоточились на именах, словах и мыслях, поскольку Гаванский артефакт мог только говорить и убеждать. Но сейчас в царстве разбитых планетоидов объявились мрачные повелители. И контакт перестал быть только абстрактным представлением.

«Есть ли где-нибудь безопасное место?» – ломала голову Мейлин. Особенно после того как ее проводник Ма Имин показал ей, что стало с ее домом. Мальчик вызвал с неба изображение эстуария Хуанпу, помог Мейлин отыскать район ее участка и показал увеличенное изображение затонувшей виллы, которую они с мужем пытались сделать своим домом.

От нее ничего не осталось.

Перемотка назад показала, как это произошло. Вначале прилетели несколько больших вертолетов, оттуда высадились люди в черном, обыскали покосившееся сооружение и забрали все, что их заинтересовало. Через несколько секунд после их ухода на дом набросились стервятники.

Наши соседи. Наши предполагаемые друзья.

Спустя несколько часов выше ватерлинии не осталось ни кусочка метлона, ни обрывка сети – вообще ничего. «А жизнь продолжается, как раньше, – подумала она, – люди пожирают друг друга. Неужели нам для этого нужна помощь звездных демонов?»

Разумеется, она не жаловалась. Всю жизнь Мейлин видела, как разбиваются любые надежды на стабильность. И в ее скудном существовании нынешнее изгнание было вовсе не таким уж злом. Впервые они с ребенком ели досыта, одевались чуть лучше и даже иногда развлекались, когда Имин говорил, что сейчас безопасно выйти и насладиться чудесами Шанхайского мира Диснея и Царя Обезьян.

Однако она беспокоилась о Сянбине. Куда бы он ни ушел, куда бы его ни забрал демон-пингвин, ни к чему хорошему это не могло привести. Все видеодрамы, какие она смотрела не год и не два, научили ее одному: не вмешивайся в дела сильных, особенно когда те борются за власть.

Даже если он спасется… как он нас найдет? Сянбин не образец мужества, но это все, что есть у Мейлин и Сяоена.

Да и ее нынешнее положение не помогало успокоиться. Время от времени ей приказывали взять ребенка и перейти из одного убежища в другое. В извилистых катакомбах Диснея, которые тянулись на многие мили, казалось, нет никакого практического смысла. В своей странной, отрывистой манере мальчик Имин объяснил:

– Матушка должна знать. После постройки аттракционов сюда спустили копающие машины. Некоторые продолжали копать. Один босс говорит: «Мне нужно место для складов». Другой босс хочет туннели для своего шоу или выставки. Или трубопровод для капсул. А машины всегда выкапывают больше, чем нужно. Слишком много? Разве кто-нибудь ведет учет?

По сухой улыбке мальчика Мейлин догадалась, кто все же ведет учет. Не официальные властители этого царства, а самые низкие из низких. Переходя с места на место, она постоянно встречала мужчин и женщин в форме, какую носят самые низкооплачиваемые рабочие. Служителей, прачек, мусорщиков, помощников тех, кто обслуживает роботов и делает то, что не поручают машинам с дорогими ир. Кули. И здесь тоже были касты, даже среди этих подземных рабочих.

Многие из них нормально развиты умственно. Эти раздражительны, держатся по-хозяйски, но их легко отвлечь, потому что им хочется быть не здесь. Другие, с низким интеллектом, казалось, были благодарны за то, что им предоставляют такую благородную работу. Их легко было отослать – и исчезнуть, пока они отвлеклись.

Наконец, были и такие, чей мозг работал иначе. Мейлин скоро поняла: это их царство. Под гремящим парком развлечений, за и под многочисленными аттракционами, лежал мир, который лишь отчасти поддерживал все эти чудачества. Здесь было достаточно места, чтобы обитатели могли заниматься совсем другими делами.

Такой человек, работающий метлой и издающий нечленораздельные звуки, в прошлом считался бы полоумным или ничтожным, и на него не обращали бы внимания. Сегодня такой индивид мог быть частью Сети и общаться с теми, кто далеко от него. Ей ли решать, если новые технологии особенно легко усваивают именно жертвы так называемой эпидемии аутизма? Один раз Мейлин провела много времени в пещере, где десятки таких людей были соединены сложной паутиной линз, лучей и сверкающих проводов. Путаница свободных соединений в углу, сверкая электрическими искрами у самой земли, очевидно, пустовала.

– Это для коббли, – сказал Имин, будто это все объясняло.

Мейлин подумала: «Сколько еще подсоединено к этой группе? Другие… по всей планете?»

– Гены мудры, – сказал мальчик. – Таким, как мы: калекам, жертвам атавизма, – плохо в племени злых гомо сапиенс. И еще хуже в деревнях, поселках, царствах… городах, полных разгневанных машин! Огни и ревущие машины приводят нас в панику. Нас пугают ваши семейные ритуалы, отвратительная вежливость и сложные выражения лица… ваша практичность и ваши любимые абстракции. То, что важно для вас, кроманьонцев. Мы никогда не могли понять, почему важно только практичное, и абстрактное, и эмоциональное.

Есть и другое, такое, что мы не можем выразить в словах.

Мальчик покачал головой; горечь сделала его лицо почти нормальным.

– Поэтому мы умирали. Нас давили на обочинах. Загоняли в грязные углы, где мы бормотали и считали блох. Мы умирали! Старые гены – их обломки – гибли в забвении.

Пока вы – с помощью ир – не выручили нас вот этим!

Руки Имина летали, глаза блестели. Но теперь в его голосе звучало торжество. Он показывал на мужчин и женщин – многие из них были в форме работников Мира Диснея. Они сидели, стояли и лежали, все в вирт-очках или с разъемами, дергались, хмыкали, некоторые ритмично корчились. На соседних мониторных занавесях Мейлин видела лесные пейзажи, виды тайги, подводное царство, где в сумраке скользили продолговатые тени.

– Почему сейчас нас рождается так много? – спросил Ма Имин у Мейлин; уверенность в его голосе не вязалась с горбатой фигурой и уродливым лицом. – Это не уродство… не мутация… не какая-то «эпидемия». Мир готов к нашему появлению. Он нуждается в нас. Бросается на нас. Преследует нас…

Мальчик с видимым усилием заставил себя отказаться от рифмовки.

И, словно ощутив его нервозность, заплакал младенец. Мейлин покачала головой:

– Не понимаю…

Имин кивнул. В его взгляде было терпеливое сочувствие.

– Мы знаем. Но скоро ты поймешь. Тебе предстоит кое с кем встретиться.

С ГРОМОМ?

Итак, слушатели, зрители, участники и друзья… где мы с вами находимся?

Среди мятежей, падений рынков и их цирковых возрождений, с миллионами приверженцев новых культов конца тысячелетия, сжигающих свое имущество и убегающих в горы, чтобы стать свидетелями конца света, другие миллионы требуют, чтобы их немедленно загрузили в сконструированный чужаками хрустальный рай, – может, и нам это нужно?

Одна неудача космической экспедиции может быть случайностью. Но две? В течение нескольких дней, одна за другой? Сначала китайский робот-зонд, направленный в пояс астероидов, едва оторвавшись от стартовой площадки, упал в море. Затем взорвался панамериканский корабль.

Конечно, обе экспедиции готовились в спешке, и целью обеих было получение новых артефактов. А подготовленные впопыхах экспедиции опасны. Но обе сразу? Взрыв на стадии подъема? Это погружает нас глубоко в Мир Подозрений – зависящих от того, какая тема у вас любимая. Особенная, самая старая: одно государство против другого. Немедленно пошли слухи о саботаже, напоминание о вулканической ярости китайского общества сразу после случая с «Чжэн Хэ». Напряжение нарастает. Отменены отпуска в армиях.

Напряжения добавляет всеобщая уверенность в том, что американцы что-то прячут. Они получают от Гаванского артефакта больше, чем обнародуют. Может, это они мешают другим раздобыть собственный артефакт.

Тем временем интеллектуалы пытаются разгадать загадки галактического «контакта», политики спорят, как будто клише «правый»-«левый» еще имеет значение, строят планы в расчете на «стабильность», но способны принести только смерть…

…а теперь и война в космосе?

Что еще нужно, чтобы человечество проснулось?

56

Рай

Пэнь Сянбин испустил низкий стон и поток пузырей. Он попятился в угол, а фигура нагнулась к окну, чтобы протиснуться внутрь; гулкие разрывы и звуки стрельбы сотрясали затопленные развалины королевского дворца.

На нем военный мундир… и шлем с жабрами для дыхания под водой.

В углублениях шлема все еще развертывались добывающие кислород из воды полоски, а пришелец тем временем дышал через трубку. Очевидно, беглец с поля боя, он был в очках, не предназначенных для использования под водой. Бин наблюдал, как барахтается солдат. Ему надо успокоиться, иначе он перенапряжет жабры.

К тому же Бин понял: «Мое зрение приспособилось к полутьме, и я его вижу. А он меня – нет. И он совсем не такой большой, как я думал».

Плечи широкие из-за воздушных карманов: надулись, когда солдат прыгнул в воду. Теперь фальшивый объем опадал. И Бин понял, что на самом деле парень худощав.

Так… может, попробовать схватиться с ним?

Звуки боя удалялись. Но Бин знал: он не воин и его долг – заботиться о мировом камне, а не рисковать жизнью ради Новоньюпорта. Бин начал перемещаться к отверстию, короткими рывками подтягивая за собой сумку с камнем, стараясь не наткнуться на обломок балок и ноги пришедшего.

Кем бы ни был солдат, он явно был хорошо подготовлен. Бин видел, что он привыкает, собирается с силами, сосредоточивается на решении проблем. Взрывы звучали тише, солдат прекратил трепыхаться и задышал ровнее, а потом начал экспериментировать, выпуская потоки пузырей, чтобы те заполнили воздухом и прочистили его очки. Бин знал, что времени для незаметного бегства мало. Он ускорил шаг и ощупью принялся отыскивать отверстие. Но это требовало усилий, к тому же приходилось тащить тяжелый…

Он остановился: из руки солдата ударил яркий луч, осветивший Бина и чердачное окно.

Правый глаз Бина с помощью имплантата привык сразу, хотя левым он еще не видел. Имплантат наложил поверх яркого света фонаря круг полутьмы, и Бин увидел, что фонарь – часть маленького ручного оружия, нацеленного ему в грудь.

Несколько секунд Бин просто стоял, они с солдатом смотрели друг на друга; солдат приблизился почти на расстояние вытянутой руки. Медленно, без резких движений, Бин указал на фонарь… потом на выход с чердака… потом несколько раз ткнул большим пальцем вверх.

Те, кто гонится за тобой, могут увидеть свет в развалинах… и сбросить на нас что-нибудь неприятное.

Солдат понял его и, по-видимому, отдал неслышный приказ. Свет потускнел, стал рассеянным, теперь он слабо освещал все подводное помещение, и они смогли увидеть друг друга…

…Бин понял, что ошибался. Перед ним была женщина.

Прошло несколько секунд, пока солдат с ног до головы оглядывал Бина. Потом женщина положила оружие рядом с собой и указательным пальцем правой руки начертила на левой ладони несколько иероглифов.

«Ты Пэнь Сянбин».

Письмо на ладони никогда не было хорошим способом общения. Обычно им пользовались, только чтобы прояснить смысл, если два слова звучали одинаково. Но здесь, внизу, это было лучшее из доступного. Бин сумел узнать свое имя. И понял: пришельцы из океана хорошо подготовлены.

Но сейчас их дела идут неважно.

Однако невежливо было бы указывать на очевидное. Поэтому Бин наконец ответил коротким кивком. Женщина пальцем изобразила еще несколько идеограмм.

«Это та самая штука?»

Она указала на сумку с камнем, которую крепко сжимал Бин. Не было смысла отпираться. Последовало простое пожатие плеч – он берег воздух.

Следующие несколько секунд она жадно дышала через трубку (очевидно, жабры поставляли недостаточно воздуха), потом выпустила новый поток пузырей, заполняя воздухом очки. Глаза ее покраснели от пребывания в соленой воде и были обведены кругами: как будто женщина долго вглядывалась во что-то. Возможно, она технический специалист, а не боец переднего края, но все равно из элитного отряда. Такие никогда не сдаются.

Звуки боя отдалились еще больше, и она написала на левой ладони новый ряд идеограмм. На этот раз Бин не мог следить за движениями ее пальца и понимать написанное. Вероятно, виной тому была не женщина – скорее его недостаточное образование, и имплантат в глазу не помогал.

Он выразил свое смущение, покачав головой.

Она досадливо осмотрелась, потом подошла к наклонной стене мансарды на полметра ближе. И начала писать пальцем, тревожа слой водорослей и оставляя отчетливые следы.

«Ты благонадежный гражданин?»

Тут она повернулась и показала значок на левом плече. И Бин впервые заметил эмблему армии Китайской Народной Республики.

Захваченный врасплох, он моргнул. Конечно, он китаец и верен своей стране, но благонадежный ли он гражданин? Как у обитателя берегового участка у него есть определенные права… но он не законный житель Шанхая или других огромных национальных кооперативов. И не станет им, пока не выполнит условия своего контракта на улучшение участка. «Любое местное гражданство», – сказано в формулировке… и это отсекает двести миллионов, не имеющих постоянного жилья. Да и что означает гражданство? Кому доводилось голосовать на уровне выше провинциального? Демократия в масштабах всего государства превращается во что-то иное. Это не тирания – национальное правительство прислушивается к мнению народа… почти как Небо прислушивается к молитвам смертных. Реформы 2029 года не прошли бесследно. Существуют собрания избирателей, торговые конгрессы, съезды партии, на которых господствуют полмиллиарда маленьких императоров… и во всем этом присутствует отчетливый традиционный, не западный, оттенок. И ничто из этого никогда не имело отношения к Пэню Сянбину.

Но все же… разве я не горжусь тем, что я китаец? Конечно, горжусь. Почему бы не гордиться? Мы ведущая держава мира.

Но не это было в его сознании на первом плане.

Главное, его заметили прославленные, стоящие у вершины пирамиды власти, возможностей и привилегий. Люди столь влиятельные, что смогли отправить особые правительственные отряды с опасной и политически рискованной миссией в такую даль от дома.

Они знают мое имя. Они послали за мной элитных воинов через океан. Или за мировым камнем.

Они не обязательно победят. Даже такие могучие державы, как Китай, иногда терпят поражение в борьбе с новыми планетарными элитами. Ведь, в конце концов, женщина-солдат прячется здесь вместе с ним.

Нет. Важно единственное соображение – оно важнее гражданства или преданности государству. И хотя самые богатые сбежали на подготовленные на всякий случай суверенные территории вроде Нового Пулау, правительства прежнего толка все еще контролируют территории, где живут миллиарды обычных людей – бедняки и с трудом выживающий средний класс. Для Бина это означало одно:

Мейлин и Сяоен в руках у хозяев Китая. Или они в любое время могут наложить на них лапу. У меня нет выбора.

Почему я вообще считал, что у меня есть выбор?

Бин передвинулся, чтобы наклониться и поднести палец к наклонной, поросшей водорослями доске. Но не успел начертить первый иероглиф – ир в его глазу попытался его остановить:

Не надо, Бин.

Есть другие возможности.

Но Бин упрямо покачал головой и произнес кодовое слово, которому его научили, чтобы он мог избавляться от этого досадного вмешательства. Ир в правом поле зрения исчез, и Бин смог отчетливо видеть иероглифы, которые чертил на доске. К счастью, взрывы снова утихли, и Бин смог писать спокойно.

Я здесь для того, чтобы купить соевый соус.

Женщина посмотрела на него. По ее изумлению Бин понял, что она не из центрального Китая: там эта старая шутка смешила даже кули на Новой Великой стене. Что ж, юмор никогда не был сильной стороной Бина. Он снова задвигал пальцами и написал:

«Я помогу своему государству.

Что я должен сделать?»

На лице женщины появилось удовлетворение. Очевидно, это было больше того, на что она рассчитывала, когда несколько минут назад прыгала с балкона Новоньюпорта в эти затопленные развалины. Может, чердак королевского дворца еще хранит свою могучую ци.

Она снова начала писать на изрытом ямками, покрытом водорослями потолке.

«Хорошо. У нас мало времени…»

Бен согласился. В его крошечном резервуаре воздуха оставалось всего на пять минут. Если верить циферблату очков.

«Поблизости… подводное убежище на случай чрезвычайной ситуации… там можно переждать…»

Женщина неожиданно замерла, оцепенела, глаза скрывались в тени. А когда течение развернуло ее, как марионетку, Бин прочел в ее взгляде страх.

Бин тоже быстро повернулся…

…и увидел в проеме мансарды что-то очень большое и громоздкое. Змееподобную фигуру шире человека, которая вздымалась, почти доставая головой до наклонного потолка. Глаза робота загорелись, высвечивая все уголки убежища. Явно мощная боевая машина, он разглядывал их обоих – и не только при свете: звуковые импульсы впились в тело как жесткие пальцы.

Луч света неожиданно устремился вниз и осветил пистолет женщины, лежавший на деревянном обломке. Внезапно из пасти чудовища высунулось гибкое щупальце, схватило оружие, и пасть поглотила его так быстро, что никто и шелохнуться не успел. Потом маленькое убежище заполнил гулкий голос, чуть искаженный отраженным от стен эхом: «Иди сюда, Пэнь Сянбин, – приказала машина, начиная раскрывать челюсти. – Немедленно. И возьми с собой артефакт».

Бин с ужасом понял, что змея-андроид велит ему заползти в эту зияющую пасть, и отпрянул.

По-видимому, заметив его испуг, робот снова заговорил:

«Это безопасно… а отказываться небезопасно».

Угроза. Бин хорошо разбирался в угрозах. Нечто знакомое немного успокоило его и позволило оценить положение.

Загнан в угол в шатких старинных развалинах, с запасом воздуха на несколько минут, лицом к лицу со сверхроботом… разве у меня есть выбор?

Но шагнуть вперед он не мог. И тогда змея сделала выбор еще более ясным: выпустила из одного глаза яркий узкий луч, вдоль которого поднимались пузыри. К тому времени как Бин повернулся, луч уже выжег на балке старого королевского дворца Пулау два иероглифа:

ВЫБЕРИ ЖИЗНЬ.

Бин напряженно думал. Несомненно, машина может просто забрать одним из щупалец мировой камень. Значит, она понимает – вернее, ее хозяева понимают, – что мировой камень оживает только в присутствии Бина. Тем не менее он начертил указательным пальцем на ладони так, чтобы робот мог видеть:

«Я нужен. Он говорит только со мной».

Машина-змея без труда разобрала написанное Бином и кивнула.

«Согласен. Сотрудничество будет вознаграждено. Но если мне придется забрать только Артефакт, мы найдем другой способ».

Способ. Это Бин легко мог себе представить. Камню предложат новых кандидатов на роль избранного. Столько, сколько потребуется. А Бина уже не будет в живых.

«Иди немедленно. Времени мало».

Бин прирос к месту. Хватит с него людей и машин, которые им командуют! Но через несколько мгновений упрямой ярости он сумел подавить раздражение и страх. Подняв тяжелую сумку, он сделал шаг, потом другой.

И оглянулся на женщину – солдата китайских сил специального назначения; та смотрела широко раскрытыми глазами. На лице было странное выражение – она как будто умоляла.

Бин остановился перед морским чудовищем. Поставил сумку в грязь и поднял обе руки, чтобы снова написать на ладони:

«А что с ней?»

Робот на несколько мгновений задумался, потом ответил:

«Она ничего не знает о моей миссии, хозяевах и цели. Пусть живет».

В глазах женщины появилась благодарность, и это укрепило Бина, придало твердости его шагу. Он подошел ближе. И хотя не мог сдержать дрожь, поднял сумку с мировым камнем и сунул в пасть змее. Потом – вес камня ему больше не мешал – улегся горизонтально и начал продвигаться внутрь.

Это был его второй необычный поступок.

Первым и еще более необычным – он размышлял об этом весь следующий час – было то, что он сделал, заползая внутрь: сунул руку под пояс, снял нечто гладкое и почти прозрачное и бросил назад, ниже глаз змеи, так чтобы она не могла увидеть, но женщина увидела бы обязательно.

Ян Шэнсю дал мне это для защиты от нападающих, а теперь я отдал это одному из них. Разве в этом есть смысл?

Но почему-то он чувствовал, что есть.

ТОРАЛИЗАТОР

Врачи хотят, чтобы я упражнялась. Привыкала к новому телу и органам чувств. Но мне не хочется.

Не потому, что больно. Хотя больно, иногда даже очень. Но причина не в этом. Боль больше не расслабляет, как раньше. Я испытала ее столько, что она стала знакомым попутчиком. Я теперь рассматриваю ее как… данность.

Вам кажется, что я говорю как робот? И что это соответствует моим электромеханическим пальцам, которые я сгибаю, и глазам из геля в моих пустых глазницах, откуда когда-то смотрели карие глаза, данные мне от рождения? Но нет, ничто из этого не вызывает у меня отвращения. Даже то, что я, оказывается, заключена в компактный цилиндр, который передвигается на кибернетических сегментных колесах. Этот аспект – вращение, щелканье – не так плох, как можно было бы ожидать.

Признаюсь, я удивилась, когда впервые посмотрела этими глазами на свою новую механическую руку и увидела, что́ держу. Каменный инструмент, сердечник возрастом в сорок тысяч лет, который дал мне в Альбукерке Акинобу Сато. Какое-то время я могла только смотреть, как мои пальцы – невольно – сгибаются, стискивая этот артефакт. Сжимая так, как я привыкла делать. Ощущение прикосновения было одновременно знакомым и необыкновенно странным.

Ах, как хорошо было снова держать в руках предмет, хотя сенсорная паутина, посылающая сигналы в мой мозг, вызвала сопутствующие ощущения синеэстезии. Казалось, всякий раз, как я глажу древний камень, вспыхивают искры в тех местах, где древние праинженеры когда-то приделывали лезвие, создавая древнейшие орудия своего времени. Поворачивая камень в руке, я слышала звуки, похожие на звон далеких волшебных колоколов, плохо настроенных, и чувствовала запах сажи и времени.

– Зачем вы мне это дали? – спросила я врачей. Они удивленно ответили, что я сама попросила дать мне реликт эпохи плейстоцена. Может, из-за какой-то неосознанной иронии? Соприкосновение инструментов, созданных гомо сапиенс в начале и в конце его существования, как в фильме Кубрика?

Я не помнила этой просьбы.

Нет, весь процесс поразительно интересен. Я им благодарна. Доктор Тургесон сегодня спросил меня, рада ли я участию в этом эксперименте, рада ли тому, что не выбрала другую возможность – нырнуть в глубокую заморозку в надежде на передовую медицину грядущего века.

Что ж, почему бы не остаться здесь и сейчас, если я все воспринимаю и способна оценить свое участие в игре? Обладая зрением и подвижностью, я могу еще продолжить карьеру – порхать по всему миру, интервьюировать знаменитостей, у которых язык не повернется отказать прославленной героине-репортеру с ее никогда не мигающими киберглазами, облаченной в жесткий сегмокостюм. Да и кто захочет надеяться на крионическое воскресение в каком-нибудь розовом будущем… когда чужаки из артефакта утверждают, что никакого завтра не будет?

Проблема не в этом. И я не слишком расстроилась, когда меня впервые пришел навестить Уэсли со своей новой женой. Их предложение группового брака очень лестно (яичники – единственная моя часть, которая благополучно пережила взрыв). Но меня это не заинтересовало.

Нет. Я жалуюсь на другое. Мне жаль терять время. Жаль отвлекаться на новое тело и его восприятие мира. Я хочу вернуться в кибервселенную и оставаться там по двадцать часов из двадцати четырех. Присоединиться к вам, друзья мои. Мои товарищи по «умной толпе». Мои сограждане-однополчане. Мои псы, принюхивающиеся, сопоставляющие и лающие в поисках истины!

Так что у вас сегодня для мамочки? Что случилось в тот короткий, но скучный период, когда я отсутствовала, контактируя с реальным миром?

57

Ишмаэл

Баскская Химера.

Конечно, Мейлин знала это словосочетание. Все на Земле слышали эту легенду: как храбрая девушка предложила выносить семя возрождающейся расы. Человека, который вымер десятки тысяч лет назад.

Когда дом матери-девственницы – исследовательский центр в Испанских Пиренеях – испарился в грибообразном столбе пламени, многие посчитали это справедливой карой за такие грехи, как высокомерие, гордость и даже зоофилия.

Десятки миллионов горевали.

А сотни миллионов облегченно вздохнули. Оплакивая жестокое убийство, они радовались тому, что эта больная проблема переходит к последующим поколениям.

И только десятки тысяч цеплялись за надежду, распространяя слухи, что Агурне Арришака Бидарте жива, что ей удалось каким-то образом спастись от ядерной катастрофы в Наварре, найти убежище и родить своего ребенка. Даже в далеком Китае, в полуразрушенном доме на пустынном участке рядом с загрязненным Хуанпу, имея единственную возможность смотреть видеодрамы, Мейлин следила за этой историей как за древней трагической и романтической легендой народа хань.

Поэтому, когда ей навстречу, чтобы поздороваться, поднялась самая настоящая Мадонна с младенцем, Мейлин лишилась дара речи. Агурне Арришака Бидарте оказалась ниже ростом, чем она думала, у нее были темные волосы в мелких завитках, смуглая кожа и теплая улыбка; улыбаясь, она протягивала правую руку. Мейлин на мгновение задумалась, не должна ли поцеловать эту руку, как поступали в некоторых восточных фильмах минувших дней. Нет: все закончилось рукопожатиями в новом духе: обе женщины сжали друг другу предплечья – в санитарном смысле это было безопаснее, чем пожимать потные ладони.

Теплое рукопожатие Агурне обещало дружбу. Солидарность.

– Рада встрече, – сказала она на пекинском диалекте с сильным иностранным акцентом. – Нам многое нужно обсудить. Но сначала позволь представить моего сына. Недавно он выбрал для себя имя Ихобаск. Ихо, поздоровайся.

Мальчик казался лет десяти или старше, хотя с той поры, как столбы пламени возвестили о его рождении на лесистом холме в Аусоберри, прошло меньше времени. Вежливость запрещала глазеть, но Мейлин успела заметить, что на лице мальчика нет тяжелых надбровных дуг, какими большинство художественных реконструкций снабжали вероятный облик…

…она не могла вспомнить название пещерных людей, населявших Европу и большую часть Азии до появления современного человека. У них были толстые кости, короткие ноги, мощное сложение… и эти черты были представлены в мальчике, хотя и не так явно, чтобы кричать: чужак! Держался он гордо, прямо, и был волосат не больше, чем обычный ребенок. Может, костные надбровные дуги удалили врачи, чтобы помочь ему затеряться среди обычных людей?

– Пожалуйста, зовите меня Ихо, – сказал он голосом, неестественно низким и напряженным, как будто старательно тренировал голосовые связки. Или просто преувеличивал свои природные возможности, говоря на китайском языке мандаринов.

Когда он пожал Мейлин руку – пожал на старый манер, – она почти уверилась, что в его руке кости, мышцы и сухожилия располагаются как-то иначе. Его осторожное рукопожатие оставляло впечатление сдержанной силы. Огромной силы.

Нервно ожидая от него какого-то мудрого заявления, Мейлин поразилась: следующие слова мальчика прозвучали совершенно нормально.

– Младенец, – сказал он, раскрывая объятия. – Могу я подержать вашего младенца? Обещаю быть очень осторожным.

Помня об этой сдержанной силе, Мейлин не удержалась и взглянула на Агурне Арришака Бидарте. Та спокойно улыбнулась. Мальчик Имин, устроивший эту встречу, тоже улыбнулся. Это он провел Мейлин по бесконечным извилистым подземельям вселенной Диснея и Царя Обезьян. Мейлин вынула сына из слинга, показала, как его держать, и протянула младенца, готовая подхватить его… на всякий случай.

Но поводов для беспокойства не было. Ихо управлялся с Сяоеном легко и привычно – должно быть, ему уже приходилось держать малышей. А Сяоен радостно улыбался: представилась возможность очаровать кого-то нового. Мейлин, ненадолго избавившись от его тяжести, испытывала облегчение.

Ихо ворковал, Сяоен отвечал беззубой слюнявой улыбкой. Мейлин эти звуки казались на слух необычными: как будто дети разговаривали где-то далеко, в глубине леса.

Глядя на них, Мейлин удивлялась тому, что Баскской Химере удавалось так долго оставаться на свободе. В современном мире камеры перекрывают друг друга и обо всем сообщают умным базам данных. Конечно, предпринимались попытки скрыть отличия мальчика: Мейлин сама прошла через реконструктивную хирургию и видела, что нос Ихо переделан, так же как, возможно, убрана скошенность лба. Но другие признаки, вроде мощного бугра на затылке, невозможно замаскировать. Хотя, если подумать…

…Мейлин посмотрела на Имина и поняла, что некоторые из красноречивых особенностей встречаются у миллионов современных людей. Нормальных людей, имеющих обычное происхождение.

– Садитесь.

Агурне пригласила Мейлин сесть рядом с ней на диван. Возле них стояла одна из консолей с различными типами доступа, и мужчины и женщины – все с явными отклонениями от нормы – подключались, подсоединялись друг к другу и хмыкали и дергались, когда в их очках проплывали сложные световые шоу.

– Я не… – Мейлин сглотнула, стараясь выразиться правильно, – не знаю, чему обязана такой честью.

Агурне тихо рассмеялась.

– Прошу тебя! Мы обе забеременели, и обе родили здоровых сыновей в трудных обстоятельствах. Обе удачно спаслись от когтей сильной власти. Встретиться с тобой для меня не меньшая честь.

Мейлин почувствовала, что краснеет. Она знала, что от этого шрамы на ее лице видны четче, и смутилась еще сильнее.

– Чем… я могу быть полезна? – прошептала она.

Агурне Арришака Бидарте глубоко вдохнула. В ее глазах блеснула какая-то затаенная страсть.

– В обычных обстоятельствах я бы не была так неучтива. У тебя нет причин доверять мне. Мы бы сначала поговорили. Почувствовали бы друг друга, как одна мать другую. Но у нас мало времени. Могу я перейти прямо к делу?

– Пожалуйста… да.

Агурне одной рукой показала на «умную толпу» служителей, присоединенных к мультисенсорным портальным терминалам.

– По всему миру группы вроде этой объединяются в срочном поиске взаимопонимания. Они чувствуют – что-то происходит. Что-то такое, что невозможно передать словами.

Мейлин с трудом сглотнула и посмотрела на мальчика, который теперь сидел на полу, держа ее сына. Хотя Ихо полуотвернулся, он как будто угадал ее вопрос.

– Да… я тоже это чувствую. Я помогаю. И очень скоро мне придется вернуться к работе.

Агурне одобрительно улыбнулась, снова повернулась к Мейлин и продолжила:

– Не могу объяснить, что они делают, и не возьмусь утверждать, что понимаю это; знаю только, что это имеет отношение к судьбе. Вещи, и идеи, и чувства, которые могут определить будущее человечества, если Аллах, обладатель всех имен, позволит.

Мейлин не нашлась что ответить, поэтому просто ждала продолжения.

– Ты знаешь, чем сейчас заняты многие такие группы?

Мейлин отрицательно покачала головой:

– Нет.

– Ищут твоего мужа. И кристалл, который в последний раз видели, когда он унес его в море.

Она, конечно, это знала. Знала в глубине души. Дело могло быть только в проклятом Сатанинском камне.

– Лучше бы нам вовсе не находить этот ужасный камень.

– Понимаю. У тебя есть причины огорчаться. Но не суди поспешно. Мы не знаем, какую роль он сыграет. Одно несомненно: твой муж будет в большей безопасности, если его и камень удастся вывести из тени. На свет.

Мейлин несколько долгих секунд обдумывала эти слова.

– Это можно?

Улыбка женщины стала печальной и виноватой.

– Я не знаю подробностей. Его ищут, просеивая информационные потоки. Мириады углов и измерений Великой Сетки. Приливы, течения, плывущие ароматы. Многие вещи глубоко скрыты, зашифрованы, ограждены неприступными стенами – тем не менее остаются следы, которые можно определить хотя бы по тщательному отсутствию упоминаний.

Мейлин молча моргала, дивясь тому, как эта иностранка, рожденная в Новой Гвинее, выросшая на Фиджи и получившая образование в Европе, могла так превосходно овладеть китайским. «Лучше, чем я», – заметила она.

– Есть такие не-следы, невидимые для нас, которые могут узреть благословенные атависты.

– Но не я! – вмешался Ихо, который положил Сяоена на плюшевый ковер и, к радости ребенка, играл с малышом в «А-ба-ба!».

– Да, не ты, – снисходительно подтвердила Агурне.

– Могу только сказать, что дети Мейлин будут особенными, – добавил мальчик-неандерталец. – Хотя сам не знаю почему. Никто не может знать будущее. Но некоторые вещи бросаются в глаза. Они очевидны.

То, что мальчик воспользовался множественным числом, едва не заставило Мейлин возразить: «У меня всего один ребенок», – но она лишь покачала головой. Не время отвлекаться на мелочи. Мейлин снова повернулась к матери мальчика.

– Чем я могу помочь? Что мне рассказать?

Агурне Арришака Бидарте мягко наклонилась к Мейлин.

– Все. Все, что помнишь. У нас есть много ниточек. Почему бы тебе не начать с самого начала?

БЛЕСК

Желудок морского змея оказался не столь отвратительным и большим, как он опасался. Стенки были мягкие; Бин прополз совсем немного и нашел место, где мог улечься человек.

Устраиваясь, Бин услышал, как с металлическим лязгом захлопнулись челюсти. Последовало движение назад, разворот, дрожь, словно червь выползал из норы. По какому-то техническому волшебству пространство вокруг него начало освобождаться от воды. Скоро засвистел воздух.

Бин выплюнул загубник – и с облегчением вздохнул. Воздух в аппарате уже стал затхлым. Бин благодарно потер глаза.

Участок стены возле его головы стал прозрачным – окно! Как любезно! Действительно. Позволяет меньше чувствовать себя пленником – или обедом. Прижавшись к окну лицом, он посмотрел наружу. Руины, еще больше разрушенные во время боя, освещали косые лучи луны.

Змей продолжал пятиться, и Бин рассмотрел свое убежище-чердак. На мгновение, прежде чем робот увеличил скорость, он увидел и отверстие, и, возможно, силуэт в тени. По крайней мере ему так показалось.

Довольно, чтобы надеяться.

58

Отчаяние

– Теперь они сражаются не только лазерами, – сообщил Геннадий. – Большая часть космических нападений осуществляется с помощью оружия, в котором используется кинетическая энергия.

– Вы имеете в виду орудия со снарядами? – спросила Акана. – Но они же не такие быстрые. Их труднее нацелить из-за всех этих попадающихся на пути астероидов на различных орбитах. А ваша цель имеет возможность уклониться.

– Как может уклониться каменный кристалл? – спросила Эмили Тан.

– Очевидно, – ответил Хахой Мин, – там есть вещи с бо́льшими… физическими возможностями, чем просто куски хрусталя.

Это поняли уже некоторое время назад, тем не менее сказать в открытую то, о чем думали все, было нелегко. Это была какая-то важная веха. «Мы на новой территории», – понял Джеральд.

– Совершенно верно! Итак… – Акана мигнула. – А, понимаю. Если выпустить на большой скорости снаряд, ему все равно требуется время, чтобы пересечь орбиту цели, и это дает вам возможность укрыться, убраться с пути, прежде чем кто-нибудь заметит и отомстит. С лазером это невозможно.

– Зависит от того, используется ли радар…

Геннадий хотел уклониться от ответа, но потом покачал головой и отказался от этой мысли.

– Но зачем вообще сражаться? – спросил доктор Чомбе. – Зачем все это?

– Вы хотите сказать, помимо того, чтобы запугать миллиарды землян? – чуть хрипло спросила Эмили.

«Или прекратить все эти глупые разговоры о розыгрыше», – с горьким удовлетворением думал Джеральд. Сторонники Хэмиша Брукмана станут меньше ему доверять. Что ж, sic transit gloria.

Бен Фланнери, антрополог с Гавайев, указал на объект, снятый Джеральдом с орбиты – казалось, целую эпоху назад – и теперь закрытый плотной черной тканью. Техников, записывавших информацию, отослали, свет приглушили. Члены комиссии решили, что полезно время от времени давать Артефакту урок.

– Мы уже знаем, что существовали фракции. Машины, родственные нашему Артефакту – часть какой-то межзвездной линии развития, – могли встревожиться, когда нашего внимания потребовали другие их типы. Потом пришли новые сообщения с Земли – о космических экспедициях, которые должны привезти другие камни для сравнения. Это стало последней каплей. Тут и вмешались родичи нашего Артефакта: попытались силой устранить конкуренцию.

А это вызвало месть. Внезапно кончилось перемирие, которое могло длиться целые эпохи.

– Но почему? – спросила Эмили.

– Это доказывает, что самый важный товар в Солнечной системе – внимание человечества.

Джеральд сочувствовал Бену. Этого мирного человека втянули в анализ смертоносной войны. Войны, которая, очевидно, тянется миллионы лет без единого живого участника. Но это не делает ее менее ожесточенной.

Акана молчала, ее очки оставались непрозрачными. При этом она сосредоточенно нажимала на зубы, и Джеральду почудилось среди субвокальных сигналов «да, сэр», повторенное несколько раз.

«Ого», – подумал он.

– А знаете, существует альтернативная теория, – заметил Геннадий, не видя, что Акана отвлеклась. – Мы уже решили, что эти кристаллические артефакты аналогичны вирусам. В таком случае обдумайте биологическую аналогию. Одним из объяснений, почему машины стреляют в эти космические вирусы, может быть действие защитных сил…

Поверхность очков Аканы неожиданно расчистилась, и она выпрямилась с выражением человека, которому недавно присвоили чин генерал-майора Аэрокосмических войск Соединенных Штатов. Ее осанка произвела большее впечатление, чем любой устный приказ.

– На связи был Белый дом. Все планы отправки экспедиции отложены. Никто не хочет посылать в этот хаос людей и даже роботов. Мне сообщили, что такой же приказ отдал Великий Китай.

Она подождала, пока Хахой Мин свяжется со своим правительством. Спустя несколько секунд он кивнул:

– Это верно. Но есть кое-что еще. Пожалуйста, дайте мне немного времени.

Настала его очередь скрыться за непроницаемыми непрозрачными очками.

Джеральд и все остальные переглянулись. В прежние времена требовались дни и даже недели, чтобы проконсультироваться со своим правительством на родине. Теперь вечностью казались несколько минут: Хахой удивленно хмыкнул, потом, по-видимому, попытался возразить и, наконец, явно подчинился.

Он решительно откинул очки и, прежде чем продолжить, несколько секунд смотрел на сидевших перед ним за столом.

– Кажется, у нас достаточно оснований, чтобы полностью объединить ресурсы и информацию.

– Гм, мне казалось, мы уже это делаем, – заметил Геннадий, но Джеральд покачал головой.

– Думаю, наш уважаемый коллега из Возрожденного Срединного царства имеет в виду нечто иное. Нечто такое, что он был вынужден – до настоящего времени – утаивать от нас.

Хахой коротким резким кивком подтвердил его правоту. Признание явно далось ему нелегко.

– Приношу свои искренние извинения. Но сейчас могу сознаться, что мы давно подозревали существование на Земле еще по крайней мере одного посланца-артефакта.

– Вы имеете в виду неразбитые остатки, которые находили люди?

– Я имею в виду, что кое-кто в нашем почтенном обществе давно верил в говорящие камни, падающие с неба. Некоторые рассказы казались правдоподобнее прочих. Например, некогда существовал образец, который хранился в Летнем императорском дворце, до того как этот дворец захватили во время Второй опиумной войны европейские войска. Говорили, что этот объект вызывает очень яркие видения. Другой – резное яйцо, сделанное из особого бледного нефрита и наделенное «волшебными свойствами», – во время бегства на Тайвань забрал из Национального музея Чан Кайши. С тех пор эти камни не выставлялись на всеобщее обозрение.

– Эти объекты обладали такими же свойствами, как наш? – Чомбе рукой указал на укрытый тканью Артефакт. – Способностью показывать четкие, ясные изображения? Искусственными существами, способными отвечать на вопросы?

– Не в современный период и не по надежным хроникам, – признал представитель Китая. – Наши мандарины и ремесленники часто хотели разъять и украсить предметы, прекрасные от природы, – с сожалением добавил он. – Или же их могли повредить за столетия войн и грабежей.

Но древние отчеты позволяют надеяться на то, что это хорошая цель для исследования. Возможно, даже сейчас их изучают какие-то тайные группы.

Обдумывать смысл этого предостережения было неприятно. Какие-то заговоры элиты, способной получить преимущество, сравнивая данные из своего собственного частного источника с потоком общедоступной информации от Гаванского артефакта.

– Существуют еще более древние легенды, смутно намекающие, что волшебные камни хоронили в царских могилах. И…

Отказываясь отвлекаться, Бен Фланнери вздохнул.

– Вы это хотели нам сказать? Что некоторые музейные экспонаты, возможно, посверкивали, до того как их обточили и привели в негодность? По вашей рекламе я понял, что у вас есть нечто ощутимое.

Хахой Мин покачал головой.

– Почти было. Очень многообещающий камень выскользнул у нас из рук. И не один раз, а несколько на протяжении трех десятков лет.

– Трех десятков? – переспросила Акана, явно удивленная. – Но…

– Столько времени мы подозревали, что в частном владении находится нечто значительное – нетронутый камень-посланец. И несколько раз приближались к нему в своих поисках.

«А если бы вы получили работающий космический кристалл до того, как я снял этот с орбиты, – размышлял Джеральд, – разве поделились бы им со всем миром, как поделились мы?»

Хахой Мин между тем продолжал:

– Самая последняя неудача – и мне очень неприятно об этом говорить – постигла нас примерно сутки назад. Точнее, тридцать часов. С тех пор мы продолжаем непрерывные поиски. Похоже, тем же заняты и другие силы.

– Но… – Акана подалась вперед, упираясь локтями в гладкую поверхность стола. – Откуда вы знаете, что это не просто камень-фетиш, или каменный череп, или что-то еще, изготовленное человеком?

– Знаем, – отрезал представитель Китая. – И теперь мне разрешено показать вам, что мы знаем.

Чередой хмыканий и движений руками Хахой Мин вызвал над столом изображение: какой-то свиток или хрупкий документ на тонкой бумаге, одна страница которого мерцала пикселированными радугами словно под боковым освещением. Джеральд сощурился, его ир принялся переводить и комментировать.

Лист памяти. Старинное десятипетабайтное устройство для хранения оцифрованных данных.

Хрупкий объект – синтетическое трехмерное изображение – поплыл над ними, потом как будто распрямился, поворачиваясь и переливаясь всеми цветами радуги.

– Эта запись оказалась в нашем распоряжении всего три часа назад. Сейчас ее самолетом перевозят в Пекин, но предварительная перезапись содержит поразительнейшую информацию – мне приказано поделиться ею с вами.

В углу листа появилось маленькое зернышко черноты. Раскрылось раз, другой… несколько… чернота распространялась в десятках направлений. В ней появились точки звезд, они разбегались, и вскоре появился трехмерный эрзац-космос, вплоть до незнакомых созвездий… все это окружало сине-коричневую планету. Совершенно явно не Землю. Джеральд не узнавал и планеты, которые показал Артефакт.

– Как я сказал, самого межзвездного путешественника мы не обнаружили, – объяснил Хахой Мин. – Этот кристалл уже может быть укрыт в тайнике государством, заговорщиками или бандой. Но сочувствующий гражданин предоставил нам десятки часов записи информации из Небесного Яйца.

– Небесного Яйца?

– Сам артефакт – китайская государственная собственность. Он наш, и мы вправе называть его как угодно. И, позвольте заверить, мы его отыщем! Между тем здесь лишь малая часть его сокровищницы. Я тоже вижу все это впервые.

Хахой сделал знак, и повествование, состоящее исключительно из изображений, продолжилось.

Началось все с того, что туземные обитатели сине-коричневой планеты выпустили маленький мерцающий зонд. Потом с помощью гигантской машины толкали его развернувшийся в бескрайнем космосе хрупкий парус. Геннадий и Рамеш комментировали отличия этого способа передвижения от того, что был описан Гаванским артефактом. Остальные молчали. Маленький посланник продолжал нестись сквозь тьму… потом темнота поредела – быстро приближалось Солнце.

У Джеральда захватило дух: быстро появившийся Юпитер подхватил и отбросил маленького посланника… который начал отскакивать от планет, с каждым разом замедляясь, пока не показался знакомый шар и не схватил звездного путешественника в свои пламенные объятия…

…за которыми последовало чудесное, смягченное снегом падение. Потом посланца нашел человек в одежде из шкур… А рассказ едва начался.

Перерывов – на еду, даже на туалет – не было, и все молчали. Пока над столом не появилось единственное слово, сверкающее, повисшее над накрытым Гаванским артефактом. Оно представляло собой старинный китайский иероглиф, изображенный в каллиграфически резком стиле. Даже гневном.

Ир Джеральда перевел иероглиф без труда. И Джеральд сразу понял, почему Хахой и его начальники вдруг решили поделиться всем, что знают.

ЛЖЕЦЫ.

ПРОВЕРКА ПРЕДАННОСТИ

Вы должны передать это всем, кто работает в Комиссии по контактам. Они придумали хитрые уловки, чтобы добиться от Артефакта сотрудничества. Вначале дрессировка, как в последний месяц. А теперь отказ записывать бесконечные планы и технические руководства, которые предлагает зонд.

Кому бы пришло в голову попробовать сказать «нет» подарку? Отклонить то, чего страстно желает человечество – все эти передовые технологии, – в расчете получить что-нибудь более важное.

Но это разумно. Какова сверхзадача зонда? Повести нас к производству новых зондов, не принимая во внимание, хороша эта сверхзадача, плоха или нейтральна. Артефакт обязан стремиться к тому, чтобы передать нам эти технологии. И это его стремление обязательно нужно использовать. Хидеоши и ее команда – ушлые ребята. За так и не почешутся ради Артефакта. Чего же они требуют?

Больше интервью с пассажирами. Одно, или два, или сразу три.

Это требование стало более настоятельным, когда мы засекли в поясе астероидов лазеры и кинетические орудия. Комиссия потребовала объяснения – и Особо Мудрый вначале выразил удивление, потом равнодушие, а в конце концов приписал это «плохим машинам прошлых эпох».

И добавил: «Вы, люди, можете защититься, создав мощное оружие. Позвольте научить вас производить мощные лучи, которые очистят вашу Солнечную систему!»

Гм. Соблазнительно. Убедительно. Кто способен отказаться от больших пушек?

И Джеральд Ливингстон набросил Черный Покров, обрекая артиленов на темноту – пока не договорятся. Час за час. Час они нас учат – потом мы получаем некоторое разнообразие.

Мы вернулись к разговору с Низко Ныряющим Убийцей Рыб – самым молодым из артиленов, гордым тем, что именно его раса изготовила Артефакт, который попал к нам; его явно не тронуло то, что на его родине не обнаружили ни следа промышленного производства и радиоизлучений. «Все органическое умирает», – ответил он, пожимая своими странными крыльями.

А Кальмарик… она сама выбрала себе это имя из пятидесяти тысяч, предложенных школьниками со всей Земли. Своеобразное чувство юмора для машущего щупальцами псевдоголовоногого! Ее главный вклад в человеческую культуру – свежее и убедительное определение «иронии» – заставил интеллигенцию восклицать: почему мы сами об этом не подумали? Потребовался инопланетянин.

И все же Кальмарик не отошла от линии Ома. Он согласился с тем, что Артефакт действительно может быть вирусом – как говорят критики, – но вирусом полезным и способным к симбиозу. И привел сотни примеров из нашей медицинской литературы. Убедительных.

Других понять труднее. Возьмите существо-гусеницу – во время каждой беседы она смотрит на ближайшего человека, а потом производит поток пренебрежительных символов, которые можно перевести так: «Парень, какое у меня воображение!»

Явный случай болезни Ноакса, что позволило существу получить в Сетке – по общему согласию – имя Бенни.

– А чего вы ждали? – оттеснив Бенни, заметил М’м пор’лок, тот самый, что походил на гигантскую розовую выдру. – Мы проводим вечность, летя в пространстве, либо спим, либо забавляемся в обширных виртуальных слоях внутри нашего кристаллического корабля. Можно застрять во сне. Или утратить шанс вернуться в объективную реальность при встрече с новой живой расой.

Вы подобны мне? Понимаете, что сказал и чего не сказал М’м пор’лок?

И в еще более широком смысле – приносит ли это нам добро?

Конечно, это возбуждает в нас любопытство. Образчики чуждого искусства и встречи с разными культурами могут увлечь. Наши психологи и другие специалисты получили возможность изучать поведение, сопоставлять отношения чужаков и прочий научный материал. Но серьезно, на что они рассчитывали? Создать внеземной детектор лжи? Выработать способ определять, какие из рассказанных нам историй правдивы? Или отделить ценные предложения Артефакта от рекламы? Определить чисто эгоистические составляющие?

Подозрение остается. Разнообразие, которое мы видели – девяносто с лишним рас, – возможно, все это сочинено сознательно? Трюк, проверенный на многих аудиториях за десятки миллионов лет? Кукольное представление, преследующее главную цель – убедить?

59

Иона

Искусственный морской змей кружным путем нес Бина над океанским дном, над бесконечными туманными каньонами и грязевыми равнинами.

Пассажирский отсек, хоть и обитый мягким материалом, был очень тесным. И транспортный робот не был так болтлив и дружелюбен, как суррогатный пингвин доктора Нгуена. Отвечая коротко и сжато, он отказался предоставить веб-экран, очки или какое-либо другое средство иртронного отвлечения.

По большей части робот молчал.

Во всяком случае, молчал, насколько может молчать моторизованный питон, который тайно плывет, змеясь, через огромный и преимущественно пустой океан. Он явно избегал контактов с людьми – что в эти дни, в этот век нелегко даже вдали от корабельных маршрутов и берегов. Несколько раз Бина бросало в сторону, когда змей резко поворачивал и нырял, укрываясь за каким-нибудь подводным холмом, в ущелье или даже на метр зарываясь в ил и необычно затихая, как будто прятался от хищников. В двух таких случаях Бину чудился слабый гул двигателя; этот гул постепенно набирал высоту и громкость, потом снова ослаб и рассеялся. А потом змей стряхивал с себя ил, и их путешествие возобновлялось.

Даже его метод передвижения, казалось, был создан для скрытности. В основе большей части подводных систем обнаружения лежало восприятие звуков, а не извивов гигантской змеи.

Конечно, следы человека виднелись повсюду. Дно океана представляло собой огромную свалку даже там, где не было ни рыбы, ни водорослей, ни каких-нибудь полезных ископаемых. Следы кораблекрушений представляли достойное зрелище. Но гораздо чаще Бин видел обычный мусор вроде рваных рыболовных сетей, которые напоминали огромные редкие смертоносные облака, плывущие по течению, забитые рыбными скелетами и панцирями черепах. Или стаи пластиковых бутылок и контейнеров, которые качались рядом с медузами, почти не отличаясь от них. Однажды он увидел с десяток огромных грузовых контейнеров, должно быть, очень давно упавших с большого фрейтера: из разбитых контейнеров на сорок гектаров рассыпались громоздкие старомодные компьютеры и телевизоры.

Я привык жить среди мусора. Но мне всегда казалось, что открытое море лучше – чище, – чем Хуанпу.

Потеряв представление о времени, он дремал, а робот продолжал змеиться в обширном пустом пространстве – казалось, безжизненном, как Луна…

…потом Бин внезапно просыпался, смотрел в маленькое окно и обнаруживал, что его несут вдоль подводного горного хребта, с виду бесконечной череды остроконечных утесов, которые поднимались почти к самой сверкающей поверхности, но они казались еще более необычными, потому что их склоны уходили в бесконечную глубину. Очевидно, механическое устройство, проглотившее Бина, старалось сбить со следа все возможные погони. И проход через горный лабиринт должен был этому помочь.

Немного придя в себя, Бин распечатал брикеты с едой, которые обнаружил в небольшом отделении возле своей левой руки. В небольшой банке была пресная вода. Здесь же нашлось полотенце, которое Бин увлажнил и промыл свои ссадины. Простое втягивающее устройство – для отходов – не требовало дополнительных объяснений, хотя пользоваться им было неудобно. После этого путешествие превратилось в отчаянную борьбу со скукой и клаустрофобией – к досаде, вызванной ограничением в движении, добавлялись тревожные мысли о будущем.

Змей ничего не объяснял, он вообще говорил очень мало и не отвечал на вопросы, даже когда Бин спросил об источниках черной воды, которая била из ущелий соседнего хребта, похожая на столбы дыма над сильным огнем.

Бину пришло в голову, что не стоило радоваться тому, что хозяева этого сложного устройства включили окно. В рассказах и видеодрамах похитители завязывают жертве глаза, если собираются потом ее отпустить.

А вот когда их это не беспокоит, стоит испугаться. Если тебе позволяют видеть дорогу к логову похитителей, значит, они считают, что ты никогда не сможешь о ней рассказать.

С другой стороны, кто может отличить один смутно обрисованный хребет от другого? Это немного успокоило Бина, но потом он вспомнил о помощнике визуального восприятия, который доктор Нгуен поместил в его правый глаз. Прибор приближал все, на что ни посмотри, делал ясной туманную сцену за окном, и Бин уже принимал это как должное. Теперь он понял, что без этого прибора вообще ничего бы не увидел!

Они считают, что у бедняка вроде меня не может быть такого устройства?

Он думал о своем имплантате. Может, эта штука даже записывает все, что видит Бин? В таком случае он похож на жертву похищения, которая играет с судьбой, подглядывая из-под повязки на глазах.

Или меня везут туда, откуда совершенно невозможно сбежать, и потому им все равно, что я узнаю?

Или я сам не захочу оттуда убегать?

Эта возможность была предпочтительнее прочих.

Или меня обработают так, чтобы я со всем смирился?

Или я нужен ненадолго… пока не найдут замену, более пригодную для бесед с мировым камнем? Стоит ли стараться привлечь внимание своих будущих хозяев, как было с Анной, и Полом, и доктором Нгуеном?

Каждый сценарий сопровождали в воображении яркие картины. Бин старался не комментировать их субвокально: существовали современные устройства, способные уловить импульсы голосовых связок и услышать непроизнесенные слова.

С другой стороны, зачем кому-то трудиться и поступать так с простым мусорщиком с берегового участка? Но в конечном счете каждая фантазия заканчивалась одним: он может никогда больше не увидеть свою семью.

Но тот солдат… женщина на затопленном чердаке… у нее запись, сделанная Яном Шэнсю. Она знает, что я помогал ей. Защитит ли правительство Мейлин и Сяоена, наградит ли их?

Все это было слишком тревожно и сложно. Чтобы отвлечься, Бин положил камень на колени и попробовал поговорить с Посланцем Осторожности.

Конечно, без погружения в солнечный свет существо берегло энергию, демонстрируемые им картины не были яркими – туманные образы, ограниченные небольшой поверхностью. Тем не менее Бин, вероятно, узнал бы немало нового, что могло ему пригодиться.

Было нелегко. Без звуковой индукции Бину приходилось чертить иероглифы на поверхности овоида. Посланец вначале пытался отвечать древними иероглифами. Но Бин их почти не узнавал, поэтому они возобновили процесс постижения современного письменного китайского. Существо в камне предлагало рисунки или имитировало действия. Бин чертил найденные по ассоциации современные слова, и ему часто помогал ир. Поскольку повторять ничего не приходилось, все шло относительно быстро. Через полдня они смогли общаться.

Наконец Бин готов был задать вопрос, который с самого начала стоял у него на первом плане. Почему посланец ненавидит чужаков из Гаванского артефакта?

Почему называет их «лжецами»?

Посланец объяснил множеством иероглифов, сопровождаемых неясными рисунками.

Наш мир дальше от Солнца, чем ваш. Он больше, но менее плотный. Гравитация слабее. Атмосфера плотнее, и в ней больше снега. Приземлиться на нашу планету гораздо легче, чем на Землю. Если солнечный парус прочный в центральной части, им можно воспользоваться как парашютом, чтобы смягчить падение.

Поэтому, когда они пришли в наш мир, многие камни-вестники не стали прятаться, скрываясь где-нибудь в отдалении и ожидая возникновения технологической цивилизации. Некоторые предпочли прямой подход, опустившись на поверхность…

Появился новый символ, непохожий на китайские иероглифы, составленный из четких извилистых линий, подобных волнам, набегающим на берег. Он напомнил Бину «Турбулентность», и поэтому он стал называть планету так.

…из многих источников.

Мой вид стал разумным, уже зная о таких небесных камнях, изредка находя их в почве или во льду. Даже замурованных в скалы. Бродячие племена наших еще неразумных предков ценили их. Племена сражались за них, поклонялись им, считали их оракулами, спрашивали советов насчет будущей охоты, примитивного сельского хозяйства, дипломатии. И брака.

Чужак сделал жест, который Бин не смог истолковать, – изогнул обе руки. И все же Бин был уверен, что этот жест выражает иронию.

Так направляли нашу эволюцию. Направляли и ускоряли.

Чертя иероглифы пальцем, Бин с горечью ответил, что человечеству никогда никто не оказывал такой помощи. Если не считать немногих неясных упреков со стороны Неба. И, возможно, редких толчков обломками камней-посланцев, попавших на Землю.

Не стоит нам завидовать, – упрекнул Посланец. – Все могло бы пройти гладко, если бы существовал всего один тип камней с одним обитателем в каждом! Но существовали десятки, может, даже сотни кристаллических семян, разбросанных по островам-континентам! Только гораздо позже мы узнали, что они появлялись из космоса, с разных направлений. По меньшей мере восемнадцать исходных планет. Планета Турбулентность расположена в месте встречи галактических течений.

Добавь и такой неприятный факт. В каждом камне множество существ! Общины, сообщества, целые зоопарки «богов» во многих обличьях, и все они непрерывно ссорились, даже когда соглашались.

Мы получили благословение – и одновременно проклятие: чрезвычайно разные советы. Если забыть о том, конечно, что все они хотели одного.

«Но все равно, – начертил Бин, – они помогли вам быстро подняться».

Посланец кивнул. Хотя Бин не мог сказать, естественный это жест или усвоенный у людей.

Наше племя – следуя совету камня-шамана – пятьдесят поколений практиковало в горном уединении суровую евгенику, вмешательство в гены. А когда мои предки нарушили это уединение, все остальные племена и кланы той земли в испуге покорились и местные самки хотели спариваться только с самцами из нашего племени.

Мировой камень показал толпу голых примитивных существ, простертых ниц перед группой других, высоких, прямых, в одежде из шкур, с широкими носами и густыми гривами, похожих на самого Посланца.

Тем временем на других материках и архипелагах другие камни-оракулы руководили сосредоточившимися вокруг них группами, давали советы, награждали за послушание помощью в охоте и предсказаниями погоды, учили одомашнивать диких животных и растения. Всякое племя, у которого был камень-бог, становилось умнее, сильнее и легче завоевывало соседние племена.

Со временем эти расширяющиеся области обитания модифицированных людей столкнулись. Возник конфликт! Вначале воевали камнями и копьями, потом пушками и ядами. Подталкиваемые к войне за абсолютную победу, мои предки изучали искусство геноцида.

Мы скоро усвоили жестокий урок. Единственный способ заключить мир между племенами – выбрать один набор ревнивых богов, единственного оракула и избавиться от остальных. Или спрятать их так, чтобы никто не видел. Только тогда уцелевший кристалл позволит обоим племенам мирно встретиться и перемешаться, вырастить здоровое потомство для будущих конфронтаций.

Бин читал сверкающие идеограммы и узнавал, как члены племени Посланца становились сильнее, быстрее, выше, обзаводились внушительным, все более сложным оружием. В словах Посланца Бин чувствовал негодование из-за того, как его предков заставляли воевать друг с другом. Но, откровенно говоря, их история казалась не более жестокой и полной насилия, чем история человечества.

Даже менее! Ведь каждая война заканчивалась тем или иным достижением, разрешалась прямыми действиями – объединением под руководством одного камня одного набора «богов».

И быстрым прогрессом. Искусственно созданные чужаки – они же небесные советники – обладали огромными практическими познаниями. О полезных методах, изобретенных десятками рас под далекими солнцами. Следуя таким советам, предки Посланца избавились от необходимости столетиями действовать методом проб и ошибок.

Бину вспомнились споры Пола Менелауа и Анны Арройо. Он жалел, что их здесь нет. Не потому, что они по-дружески относились к нему. Но их споры давали больше ясности, чем каждый мог достичь в одиночку. Бин вспомнил один долгий спор о роли религии в развитии человечества.

На каждом материке существовало множество культов. От Европы и Азии до Америки религии чрезвычайно широко различались в подробностях обрядов и верований, но в одном были почти одинаковы: все ревниво требовали послушания, ритуальных повторов, строгого воспитания детей и яростного сопротивления соблазнам других сект – вроде той, которую образовали грязнули из соседней долины.

Какой термин использовал Пол? Для идей, которые коренятся в мозгу человека и заставляют его распространять эти идеи все шире?

Инфекционные «вирусы разума», – написал ир-помощник в правой глазнице Бина. – Ментальные конструкты, которые передаются от человека к человеку как вирусы, способны заставить каждого нового хозяина хотеть верить. И хотеть убедить других.

Бину трудно было освоиться с этой концепцией. А что касается легенд планеты Турбулентность, то Бин не мог обуздать ревность. У народа Посланца были боги, которые понятно разговаривали с ним и давали практичные советы, делая каждое следующее поколение более здоровым и сильным. Большинству человеческих культур приходилось долгие века проводить в неподвижности, а священники и аристократы утверждали: ничего нельзя менять. Сколько столетий потребовалось людям, поставленным перед этим упорным консервативным сопротивлением, чтобы появились фермы и дороги, а потом усовершенствованные орудия труда, школы, затем университеты, не говоря уж о настоящей науке?

Его ир воспринял это как буквальный вопрос.

Гомо сапиенс потребовалось две тысячи поколений, чтобы от неолитической революции прийти к цивилизации.

Перед этим гомо неандерталис прожил 15 тысяч поколений.

Гомо эректус прожил 50 тысяч поколений.

Бин подавил искушение отключить прибор. Имплантат, хотя и раздражает, может дать ему небольшое преимущество, когда он наконец встретится с владельцами морского змея.

Но… две тысячи поколений? Бин не мог представить себе такой огромный период тупого невежества человечества, обреченного на бесчисленные ложные старты и тщетные возвращения. Племя Посланца по сравнению с людьми двигалось коротким путем. Поднималось на лифте! Бин кончиком пальца так и написал.

Искусственный чужак ответил.

Прогресс твоей расы мог идти медленнее. Труднее. Менее непрерывно. Но вы можете гордиться тем, что поднялись сами, благодаря собственным усилиям.

А нам пришлось дорого заплатить за свое быстрое возвышение. Под руководством «богов» из камня брак и воспроизводство на планете Турбулентность строго регулировались. Требовалось разрешение на совокупление. Половина мужчин в каждом поколении вообще не могли размножаться. Для наших древних предков были характерны такие особенности, как моногамность и стадность, они были общительными, дружелюбными и добродушными существами. Под руководством «богов» мы стали жестоко соперничать и использовали любой повод, чтобы быть замеченными, получить одобрение этих бессмертных властелинов из камня-оракула.

Продолжая рассказывать, Посланец дошел до поворотного момента в истории, когда одно мегаплемя под руководством особо успешных небесных эмиссаров победило и подчинило себе почти всю планету.

Поколение спустя у нас появились города.

Через пять поколений мы вышли в космос.

И только тогда… мы узнали, чего хотят от нас «боги».

Бин напрягся, хотя заранее знал ответ. Благодаря Гаванскому артефакту все на Земле его знали. И он пальцем написал самую суть:

Они попросили вас соорудить новые камни-посланцы… миллиарды «бутылок»-двойников… И сажать в каждую посланцев… а потом использовать все ресурсы планеты, чтобы отправлять эти «бутылки» в космос.

Посланец снова кивнул.

Такой договор они предложили Турбулентности.

И мы согласились! Ведь это были «боги», которые раздражали нас, смущали, которые вели нас и мучили, любили и учили нас столько, насколько могла проникнуть в прошлое наша коллективная память. И даже поняв, кто они на самом деле – всего лишь марионетки, посланные существами, когда-то жившими под далеким солнцем, – мы сочли, что обязаны идти вперед. Выполнить их пожелание.

Конечно, медленно и постепенно, создавая общество знаний и спокойствия…

Но нет! Они требовали, чтобы это стало нашей главной – единственной – целью!

Они изводили нас. Уговаривали. Манипулировали. Пока наконец не назвали причину спешки.

Так пришла великая ложь…

Черные иероглифы продолжали скользить по внутренней поверхности камня, но их и без того туманные очертания быстро тускнели. Все фоновые изображения исчезли, и Бин понял, что у артефакта почти кончилась энергия. Более того, у него самого заболели глаза.

Он начертил на овоиде символ «ЖДИ», а потом стер. Пора попить воды и съесть последний протеиновый брусок. Бин жевал его медленно, более вдумчиво, чем когда-либо, сознавая, сколь мала и незначительна его, Бина, жизнь. Вообще все отдельные жизни – в великом и трагическом масштабе множества миров. Многих трагических судеб.

Но мысли его все время возвращались к самому важному. К подруге. К ребенку. Должен был существовать способ помочь им… обеспечить им свободную жизнь в комфортных условиях… в то же время спасая что-то достойное из мешанины его преданностей. Преданность Китаю. Доктору Нгуену. Посланцу. Человечеству. Самому себе.

Преданность правде.

Размышляя, Бин невольно чертил пальцем иероглифы. Он понял это, когда камень, откликаясь на это, засветился. Появился короткий слабый ответ, который сразу потонул в тумане.

Правда?

Только доставь меня туда, где я смогу…

Последнюю часть он не успел прочесть: робот неожиданно задрожал, и лежавший на коленях кристалл подбросило. Если бы не мягкая обивка стен, камень мог бы расколоться. Тесное помещение продолжало ходить ходуном, Бин спрашивал механического змея, но не получал ответов.

Но, внимательно наблюдая, он заметил очевидные перемены в движениях морского чудовища. Изменился угол наклона сиденья. Потом снова вмешался ир, поставив диагноз одним словом в углу поля зрения:

Подъем.

СПОРЫ О СУДЬБЕ

Добро пожаловать в «Повловианский ответ». Меня зовут Нолан Брил, и я представитель мисс Тор Повлов, которая расследует главную историю. По крайней мере так мне сказали. Да, она здесь, в углу студии. Уже несколько дней не шевелит ни ногой, ни рукой (механическими). Огоньки на ее робомобиле-канистре зеленые, все виды связи работают с полной нагрузкой, и мы предполагаем, что Тор где-то там идет по следу, указанному ей получившей массу наград «умной толпой». Удачной охоты, Тор!

Тем временем у нас гвоздь программы – гладиаторский бой ораторов. Первый участник доктор Клотильда Поттер-Ферье, заместитель министра возможностей ЗС. Она связалась с нами из экваториальной столицы Земного Союза в Суринаме. Спасибо, что нашли время, министр.

ДОКТОР ПОТТЕР-ФЕРЬЕ. Спасибо, Нолан. Все для вир-аудитории Тор.

НОЛАН БРИЛ. Здорово. Но будьте готовы к неприятным вопросам о новой политике ЗС относительно техконтроля. Некоторые приравнивают ее к Научной войне, развернувшейся в США тридцать лет назад.

ДОКТОР ПОТТЕР-ФЕРЬЕ. Несправедливое сравнение, Нолан. Ту войну развернули несколько попустительствующих миллиардеров. Тогда как новое развитие…

НОЛАН БРИЛ…происходит силами нескольких попустительствующих триллионеров. Использующих «спасение вида» как предлог для устранения конкуренции со стороны остальных сословий?

ДОКТОР ПОТТЕР-ФЕРЬЕ. Вздор. Некоторое время популизм побеждал, поскольку мы видели ужасный вред «прогресса». Потом чужаки-беглецы сообщили нам страшный факт: все планеты обречены на гибель из-за той или иной ошибки. Если у нас и есть надежда…

ПРОФЕССОР НУЗОН. Факт? Вы называете эту историю фактом? Только из-за того, что болтают какие-то космические марионетки? О чуваки, что за глупость…

НОЛАН БРИЛ. Спокойней, Профну. У вас будет возможность высказаться. Позвольте представить других гостей.

ПРОФЕССОР НУЗОН. Прости, Нолан, брат. Валяй.

НОЛАН БРИЛ. Отлично. На ринге также мистер Хэмиш Брукман, написавший скандальные «Культ науки» и «Высокомерие прогресса»; он объяснит, почему разумный человек должен прислушаться к его словам о том, что все написанное им – розыгрыш.

ХЭМИШ БРУКМАН. Вы называете миллиард людей неразумными, мистер Брил?

НОЛАН БРИЛ. Ну, против вас по меньшей мере девять миллиардов, которые своими глазами видели, что происходит в поясе астероидов…

ХЭМИШ БРУКМАН. Своими глазами? У скольких из них на заднем дворе телескоп? У нескольких миллионов? А остальные – в том числе вы – поставщики новостей верят, будто там что-то происходит, верят на слово элите. Ученым и чиновникам, которые и раньше лгали. Будущим священникам, лордам, высокомерным «толпам ученых-дилетантов», и у всех у них есть свой интерес в этой истории с чужаками…

НОЛАН БРИЛ. В истории, которую, как вы утверждаете, сочинили…

ХЭМИШ БРУКМАН. Совершенно верно… Меня втянули… Мое тщеславие…

НОЛАН БРИЛ. Великолепно сработанный сюжет, мистер Брукман! Одна из многих озорных сумасшедших игр, которые вы многие годы обрушивали на нас. Но позвольте представить Джонамин Бат Амиттаи, составительницу «Рога изобилия Пандоры» и всемирно известного специалиста по сценариям Судного дня. Она присоединится к нам из Рамаллы.

ДЖОНАМИН БАТ АМИТТАИ. Спасибо, что позволили подсоединиться по этой примитивной двухмерной связи. Мятежи в Мегиддо и бои за Храмовую гору помешали мне связаться с вашей иерусалимской студией…

НОЛАН БРИЛ. Что ж, мы рады, что вы в безопасности. Дьявольщина, да я сам сегодня утром с трудом связался с Ньюарком! Часть той же мании. Как вы считаете, начинает осуществляться сценарий «всеобщего распада»?

ДЖОНАМИН БАТ АМИТТАИ. Вполне возможно, Нолан. Но позвольте напомнить, что плохим тенденциям противодействуют хорошие. Существует всемирное контрдвижение, представляемое ОГГ [Объединенной группой граждан], Обществом Бетсби, Союзом за гражданские переговоры и так далее. Все они борются за спокойное обсуждение…

НОЛАН БРИЛ. Вот это да, кто бы мог подумать, что специалист по Судному дню окажется сегодня оптимистом! Но отдохните немного после вашего блистательного выпада. Наш последний гость, несравненный профессор Нузон, ведущий программы «Овладейте своей Вселенной» и, очевидно, один из заговорщиков, пытающихся от лица элиты убедить нас, будто кристалл чужаков не подделка и мы должны прислушаться к их предсказанной им неизбежности Судного дня. Полегче с растаманским наречием сегодня, ладно, брат?

ПРОФЕССОР НУЗОН. Хо-хо, мой милый Ноланбрил! Хвала Джа и Ваппу за всех зрителей на Земле и в космосе. Но не-ет, я не думаю, что мир гибнет только потому, что какой-то зютопон, какой-то искусственный пройдоха свалился на нас из космоса.

НОЛАН БРИЛ. Вы говорите, что существа из Артефакта реальны, что к ним стоит прислушаться… но им нельзя доверять.

ПРОФЕССОР НУЗОН. Эй, я грокаю, когда парень притворяется богачом, чтобы влезть в наши головы. У этих космических марионеток-вирусов есть своя программа. И, может, их цель вовсе не наше благо. Надо быть осторожными, хорошо? Время осторожности и научной отстраненности. Но это вовсе не значит, что камень чужаков поддельный. Те, кто так говорит, накурились протухшей травки или вообще бессовестные лжецы…

ХЭМИШ БРУКМАН. Эй, а ну-ка…

НОЛАН БРИЛ. А как насчет последних новостей? В параллель к предлагаемым ЗС мерам научно-технического контроля сенатор США Грэндалл Стронг срочно вносит законопроект, предлагающий поместить Гаванский артефакт в защитное заключение, где он будет содержаться силами международной комиссии частных граждан, и спрятать камень, пока положение не прояснится…

ПРОФЕССОР НУЗОН. Оно может не проясниться никогда! Все мы знаем, что у этого чувака, сенатора Стронга, есть руководство. Он получает приказы от нового Союза спокойных взрослых. Они угрожают лишить его поста сенатора на основании того, что он контрабандист и наркоман с болезненным пристрастием к негодованию. Если счесть это преступлением, мир изменится.

Во всяком случае, если говорить о камнях чужаков, даю голову на отсечение, что настоящее решение лежит в противоположной стороне!

НОЛАН БРИЛ. Но, профессор, разве наше знакомство с идеями чужаков не оказалось травмирующим? Не лучше ли беречь людей от их влияния?

ПРОФЕССОР НУЗОН. Нолан, общество реагирует на новые идеи двояко. Во-первых, страхом. Предполагается, что средний человек заразится и собьется с пути истинного. Дурные идеи подействуют на хрупкое сознание. Лучше пусть священники и владыки оградят народ от непроверенных мыслей. Такой подход характерен для большинства человеческих культур.

Второй подход основан на уповании, что люди справятся с новыми идеями. Гомо сапиенс умеет подстраиваться под обстоятельства. Перемены не приводят к ужасным последствиям, а преобразуют людей-субъектов в полноправных граждан. Этот второй путь может быть ошибочным, но я буду верен ему до самой смерти и Вавилона.

Нашей главной целью должно стать избавление от старых суеверий, омрачавших жизнь наших предков. Больше света!

Хотите знать больше правды, чем рассказывают существа из Гаваны? Тогда раздобудьте больше камней, а не меньше! Как говорят подростки – делов-то!

60

Обломки космоса

Осколки кристаллов – десятки их – лежали на широком столе и нескольких полках, купаясь в свете ламп, похожем на солнечный. Все так и сверкало.

Одни были просто мелкими кусками, вмурованными в осадочные породы. Другие, больше похожие на самородки, демонстрировали бугорки и выступы, недавно очищенные от каменных наростов. В нескольких случаях сохранилась почти половина цилиндра или яйца, пусть покрытых выбоинами, исцарапанных, с недостающими частями.

Лейси хотелось гладить эти куски, собранные руками неведомых существ под далекими звездами. Они напоминали ей о памятном вечере, когда они с Джейсоном без болтливых туристов или журналистских камер бродили по лондонскому Тауэру: тогда перед членами пятнадцати семей трилли были раскрыты все сокровищницы, чтобы те могли полюбоваться древними регалиями. (Что ж, у богатства есть свои привилегии.) Но обычные рубины и изумруды никогда не привлекали ее так, как эти обломки – драгоценные камни знаний.

Ну… камни убеждения. Разве не все драгоценности созданы для этого?

– Мы питаем их энергией, пока лазеры сканируют их, пытаясь под разными углами извлечь голографические изображения, – объяснял доктор Бен Фланнери, у которого теперь, когда карантинное стекло убрали, позволив советникам и членам комиссии смешаться, начала кружиться голова.

Нельзя делать предположений. Это может послужить толчком к более строгому карантину. От Комиссии по контактам приходили сообщения об усилении мер безопасности. Охрану из морской пехоты США сменили люди в черном без знаков различия.

– Это все собранные фрагменты? Ведь сообщалось о сотнях подземных сотрясений в местах погребения кристаллов.

– Да, но большая их часть слишком глубоко, чтобы откопать. Двадцать недавно полученных образцов проходят очистку. Другие – вопреки резолюции 2525 – остаются в собственности отдельных государств и в частных собраниях под предлогом изучения. Всемирный суд будет годами разбирать эти дела. А о тех фрагментах, которые тайно откопали и передали в закрытые лаборатории, мы никогда не узнаем.

Лейси не стала высказывать свою мрачную мысль.

Может, это и хорошо. Ведь Руперт и Тенскватава нажимают на все пружины, чтобы получить здесь власть над всем. И если у них получится – а ир-модели утверждают, что получится, – доступ ко всем инопланетным объектам будет закрыт, а космические экспедиции отменены. «Ради общественной безопасности». Останутся только те фрагменты, которые не попадут к ним в лапы.

Лейси больше не получала кратких отчетов от клайда триллионеров, а ее шпион у Глокус-Вортингтона не связывался с ней уже несколько дней. Должно быть, это оно и есть – исключение из клайда олигархов, которого она давно ждала. Лейси не жалела об этом. И все же не очень приятно было присоединиться к десяти миллиардам обычных людей.

Мрачная мысль приносила ей утешение. Любая война в науке может повернуть в любую сторону.

Посмеют ли они довериться своим наемным ученым, каждый из которых может неожиданно объявить о своей преданности пятому, девятому или десятому сословию? Конечно, пока перевес на стороне аристократов. Но если среди них появятся изменники, дело может обернуться плохо. Или какая-нибудь неожиданность уймет панику в обществе, заменив ее уверенностью. Или заинтересованностью.

– Ответили какие-нибудь осколки на ваши пробы? – спросил специалист по технике искусственных изображений из Сианя.

– В определенной степени ответили все. Вот полный перечень полученного на данный момент.

Светловолосый гавайский антрополог взмахнул в воздухе рукой, будто держал в ней что-то. Лейси опустила очки, увидела мерцающий виртуальный куб и нажала на зуб, чтобы записать увиденное для передачи своему главному аналитику.

– Значит, мы кое-что узнаем, хотя разбитые кристаллы говорить не могут?

– Совершенно верно, мадам Дональдсон-Сандер. Несколько петабайтов голографических изображений, в основном искаженных и вырванных из контекста. Части изображений звездного неба. Неполные изображения планет. И смутно видные существа – ходящие, летающие, плавающие. Некоторые из них кажутся роботами.

– Проследили их происхождение? – спросил представитель Лиги мормонов.

– Мы уверены, что выявили одиннадцать семей зондов-посыльных, и в каждой отчетливый набор фигур чужаков. Плюс некоторые перекрывания.

– Перекрывания?

– Случаи, когда виды появляются не в одной семье.

– Не в одной… но это означает, что некоторые виды высылали разные типы спасательных зондов! Я думала, эти ревнивые существа заставляли своих хозяев дублировать только один «вирус разума». Но, очевидно, несколько органических… – Лейси сглотнула, сама удивляясь тому, как поразила ее эта абстракция. – Кажется, некоторые виды-хозяева сохранили контроль над своей судьбой.

– Тем не менее пока ничто не противоречит рассказу первого Артефакта.

Фланнери показал на одиночный объект в другом конце комнаты, закрытый плотной черной тканью. Новый Совет мудрости прекратил всякие записи информации. Всего лишь на время, клялись члены совета, чтобы мир успокоился. Ну конечно.

Лейси поблагодарила доктора Фланнери, и остальные окружили его со своими вопросами. У Лейси осталось несколько минут, чтобы получить от аналитика ответ с обобщением всего узнанного от обломков, извлеченных из земли и скал по всей планете. От таких жалких остатков она не ожидала чудес, каких-нибудь меняющих ход игры вариантов.

Мир был переполнен людьми, обманывающими других и себя. Зная это, Лейси возлагала надежды на небо, надеясь на просвещенные умы. Но, кажется, обман – в сути самой природы. Если только противники не обязаны тебе. И ты мстишь, проливая свет на их тайны.

Конкуренцию – двигатель эволюции – в первобытных племенах не любили, потому что она почти никогда не бывала честной. До тех пор пока ее не обуздают так, чтобы никто не мог избежать критики. Предполагалось, что это обеспечит Великий Договор. Но Лейси и Джейсон знали, как это сложно и какова человеческая природа. Феодализм у нас в крови. Он возникает почти в любой человеческой культуре и, вероятно, по всей Галактике. Везде, где существа начинают подъем по лестнице Дарвина.

Теперь клайд делает свой ход. У него неограниченные ресурсы, ему подчиняются чиновники, он шантажирует законодателей, доводит буквально до кипения массовое реакционное движение и движется на волне страха, раздуваемого кризисом и рассказом Артефакта. Древний урок? В опасное время верь в своего господина.

Некоторые все еще надеялись исправить положение с помощью конкуренции. Тысячи людей безостановочно работали над восстановлением лазеров, созданных миллионы лет назад. Если ее деньги способны помочь, она их даст! Но только теперь Лейси была уверена: эти новые запуски тоже закончатся неудачей.

Руперт и остальные уверены, что все у них под контролем. Только теперь у них новая цель.

Квантовому Глазу потребовалось несколько недель, чтобы обдумать вопрос Лейси; его загадочные поликриосубстраты перебирали бесчисленные параллельные реальности «что, если». Ответ оракула гласил:

ВЫ СКОРО МОЖЕТЕ СТАТЬ ТИПИЧНЫМИ.

Очевидный смысл? Человечество не исключительно. У него та же судьба, что и у других рас. Руперт, Хелен, Боголомовы, Ву Чены… все они получат от Риядского Пророка такой же ответ. И, ужаснувшись его смыслу, выберут новую цель, большую чем просто олигархия. После этого основанного на квантовой механике пророчества члены клайда начнут рассматривать планету как океанский лайнер, плывущий навстречу неизбежному айсбергу.

Подобно аристократам на борту «Титаника», они думают о спасательных шлюпках.

Как только они объединят силы, вся наука сосредоточится на технологиях чужаков. Чертежи из Артефакта превратятся в прототипы, потом в орбитальные фабрики. Мои прежние коллеги – теперь хозяева Земли – станут утверждать, что их решение продиктовано логикой, необходимостью и их суверенной волей. Но они будут танцевать под мелодию, исходящую из глубин пространства и времени.

Бен Фланнери светил на фрагменты, демонстрируя искаженные созвездия или части планет, искусственных существ и лавины символов, которые так и оставались непонятыми. Все были увлечены этим зрелищем. Вероятно, только Лейси заметила, как из двери в дальнем углу комнаты появились четыре фигуры.

Джеральд Ливингстон, Акана Хидеоши и двое других из первоначальной Комиссии по контактам: русский и китаянка-канадка – прошли мимо всех к столу, на котором лежал завернутый в ткань Объект. Все четверо были в летных мундирах, с походными сумками через плечо.

Астронавт едва взглянул на укрытый тканью Объект, который собственноручно когда-то извлек из космоса, и провел всю группу к другой двери, месяцами остававшейся закрытой.

Ливингстон нажал плечом, и дверь открылась. Четверо долго стояли на ярком мэрилендском солнце, впервые за многие месяцы вдыхая ветер планеты.

Лейси остановилась у второго стола и коснулась темного покрова. Она напряженно думала. И хотя ожидала этого, едва не подпрыгнула, когда дверь за ней со звоном захлопнулась.

ПРОВЕРКА ПРЕДАННОСТИ

Возможно, на какое-то время это последняя возможность взять интервью у чужаков. Теперь, когда Комиссия по контактам практически распущена, все взаимодействия с Гаванским артефактом осуществляются через новый Совет. Несмотря на все утечки информации о том, что это заговор гномов и трогов.

С мятежами и контрмятежами по всей планете разве не достаточно тревожных новостей и без этого?

– Артефакт уже уничтожен, а то, что вчера показали прессе, подделка.

– Да, подделка, но нужно же скрыть тот факт, что оригинал УКРАДЕН! Его унесли члены бывшего совета, которых с тех пор никто не видел.

– Это с самого начала была подделка. (Да, и тот, что вернули.)

– Вчерашний взрыв на Канаверале произвели для отвода глаз, чтобы не заметили другого запуска, осуществленного далеко в море.

– Крионическое погружение живых людей – беглецов из опасного времени, – достигло таких масштабов, что даже новые установки на участках морского побережья не справляются. Будущее в жидком азоте приближается все быстрей.

– Кризис может привести к созыву Всеобщего Совета, собрания с целью пересмотра Великого Договора.

И так далее и так далее. Столько загадок… а где, к дьяволу, Тор Повлов, когда мы так в ней нуждаемся?

Не важно. Сейчас я хочу вернуться к нашему основному интересу – к искусственно созданным чужакам, или артиленам. К памятному последнему интервью перед закатом. Мы начали обсуждать его вчера.

Вы помните, что большинство людей были очарованы жукоподобным существом, которое называло себя Марцианом Капеллой – по имени древнего римлянина, который видел предстоящую гибель цивилизации и пытался спасти хотя бы часть ее. Наш земной Марциан Капелла пытался собрать все, что считал высочайшими достижениями нашей культуры, семь свободных искусств, и его собрание – в необычном поэтическом формате – как будто воспламенило многих в Средние века. Между прочим, эта история вдохновила Айзека Азимова написать знаменитый фантастический цикл «Основание».

Борьба Чужака Капеллы за сохранение сокровищ его народа и планеты, потом сберегание их от исчезновения многим из нас кажется благородным и трогательным. Таким трогательным, что я пропустил кое-что не менее важное.

Это произошло во время интервью с М’м пор’локом – выдроподобным существом с рыжеватым мехом, когда Эмили Тан (перед своим исчезновением) спросила его о центральном рассказе Артефакта: об истории, которую поведал Особо Мудрый – и большинство остальных. О том, что все органические расы умирают.

М’м пор’лок согласился с рассказом Ома… хотя кое-что в языке его тела вызвало споры в Сетке. Кое-кто усмотрел признаки нежелания, даже принуждения. Другие говорили, что нелепо истолковывать в человеческих понятиях жесты и движения инопланетянина.

А М’м пор’лок между тем продолжил:

«Существует легенда, что однажды появится вид, который достигнет невозможного. Существа, которые мудро разглядят все ловушки и пропасти и сумеют избежать их, но не прекратят двигаться вперед. Раса, которая будет трезво изучать искусство выживания, опыт зрелости и науку сочувствия.

Говорят, придет новый рассвет. Эта долгожданная цивилизация будет спасать все перспективные новые расы, учить их искусству выживания. И поднимет тех, кто споткнулся.

Эта раса осветит путь всем нам».

Эмили Тан радостно просила М’м пор’лока продолжать. Но тут появился Особо Мудрый и напомнил, что время вышло.

– Конечно, это всего лишь легенда, – сказал рыжеватый чужак, когда рядом с ним стоял Ом. – Сказка для детей или неразумных. Не для реалистов, способных видеть. Существует только один выход.

61

Это буй

Подъем.

Ир в правой глазнице начертил эту идеограмму, объясняя новый маршрут механического морского змея, проглотившего Бина и мировой камень.

И действительно, робот, вибрируя, шел вверх, отталкиваясь сильными извивами длинного хвоста. Глядя в крошечное окно, Бин увидел проплывающий мимо погасший вулкан – его изъеденная эрозией вершина поднималась над коралловым рифом, освещенная солнцем. Может, это база той тайной группы, что послала за ним машину?

Точнее, за мировым камнем. Бин в лучшем случае будет помощником, экскурсоводом, надеющимся на вознаграждение, а не ждущим смерти.

Но это не было тайное убежище. Войдя через канал, который Бин разглядел между мелями, в просторную лагуну, машина повернула и поплыла вдоль берега к коралловому хребту на некотором удалении от атолла.

Движение ее начало замедляться.

Во время одного из прыжков змеи Бин что-то увидел впереди… металлическую цепь, ведущую от места закрепления на горном склоне к какому-то предмету, качающемуся на воде. Генератор волновой энергии? Может, робот остановился здесь, только чтобы зарядить батареи?

Мысль о том, что, возможно, это лишь короткая остановка перед долгим путешествием, наполнила тело Бина болью, а сознание – страхом перед заключением в тесном убежище. Крошечное помещение казалось еще меньше, и воздух в нем был затхлый. Бин изогнулся, упираясь руками и ногами в мягкую поверхность; он тяжело дышал.

Пэнь Сянбин.

Сосредоточься.

Это метеорологический и коммуникационный буй.

Эти слова, недолго плывшие в правом углу поля зрения, одновременно раздражали и успокаивали. У Бина даже хватило духа не высказать свое облегчение вслух. Несомненно, это пункт встречи. Змей использует буй, чтобы вызвать другое средство передвижения. Гидросамолет? Бену приходилось бывать в таком путешествии. Ну или что-нибудь похожее.

Тем не менее, несмотря на все усилия, какие приложил пингвин доктора Нгуена, когда скрывал наши следы по дороге в затонувший Пулау, китайские спецподразделения нас все равно отыскали. У них был шпион в Новоньюпорте? Или один из их спутников уловил особый оттенок цвета, отраженный камнем, когда тот грелся на солнце?

Возможно, он этого никогда не узнает. Как не узнает и о судьбе доктора Нгуена. Или Мейлин и их ребенка.

Похоже, кто-то еще следил за китайскими спецподразделениями, воспользовался сумятицей и захватил трофей. Но кто?

Захотят ли новые хозяева что-нибудь рассказать мне? Ведь я в их полной власти.

В маленьком окне становилось все светлее, приближался дневной свет. Передний конец корабля-змея резал пену. Бину пришлось заслонить глаза от солнечного блеска на поверхности океана. Даже с помощью ир-имплантата глаза привыкли через целую минуту; наконец Бин увидел, что покачивалось поблизости – несколько соединенных серых и зеленых цилиндров со множеством приборов и антенн наверху.

Осторожно изгибаясь, змей придвинулся, обернулся вокруг буя и прочно захватил его. Потом Бин увидел, как из его пасти выдвинулось щупальце.

Он подключится,

чтобы связаться

со своей фракцией.

Плывущие иероглифы выглядели угловато, начерченные второпях.

Пожалуйста, надо действовать быстро.

Будет нелегко.

Мигни дважды, если согласен.

Бину хотелось отказаться или хотя бы потребовать ответов… вроде: «Согласен на что? Для кого? И для чего?» – но, когда он добрался до причины, стало ясно, что все это не важно. У него была только одна причина выбирать между фракциями, сражающимися за обладание мировым камнем – и за его жалкое тело.

Доктор Нгуен был вежлив, и вежлив был запрограммированный им ир. Он сказал «пожалуйста». С другой стороны, змей относился к Бину пренебрежительно, угрожал и грубил. И это важно. Бин дважды мигнул.

Хорошо.

Теперь прижмись к окну.

Посмотри на буй.

Не мигай правым глазом.

Бин мешкал лишь мгновение, прежде чем послушаться. Его влекла любознательность.

Вначале он увидел только цилиндры и надписи на них – в основном на английском; слишком сложные для него, плохо владеющего языком. Бин видел также многочисленные отверстия, линзы и приспособления. Некоторые из них могли брать пробы воздуха или воды; это была часть всемирной системы, определяющей погоду в сложных условиях стресса. С другой стороны плавучей платформы он увидел щупальце робота-змеи, подключающееся к какой-то базе данных.

Хорошо… так что мы стараемся…

Он остановился и в удивлении едва не отпрянул, потому что картинка внезапно приблизилась, теперь перед ним была только часть одного из цилиндров. Конечно, в приближении и увеличении не было ничего нового. Но с его собственными глазами такое происходило впервые.

Бин старался оставаться неподвижным. Очевидно, имплантат манипулировал его хрусталиками и руководил окружающими их мышцами, чтобы сфокусировать глаз. Бин подавил ощущение беспомощности.

Разве моя жизнь когда-нибудь принадлежала мне?

Увеличивая и прослеживая, он вскоре сосредоточился на одной блестящей линзе, которой буй, должно быть, день и ночь смотрел на море то бурное, то спокойное, терпеливо накапливая данные для грандиозной и постоянно растущей модели земной погоды. Вдруг эта линза заполнила все поле зрения правого глаза Бина… и он закрыл левый глаз, чтобы ни на что не отвлекаться. От его вселенной. От единственного диска оптического кристалла…

…который неожиданно вспыхнул синевато-зеленым цветом! Ошеломленный Бин понял, что цвет исходит из его собственного глаза – льется наружу, преодолевает расстояние и устанавливает связь…

Я не знал, что имплантат способен на такое.

Сомневаюсь, что даже доктор Нгуен знает.

Потребовалась вся его стойкость, все мужество, чтобы не отдернуть голову и не мигать.

Почти внутри.

Но не совсем.

Кажется, что…

Плавучие иероглифы оставались вне зоны действия, но каким-то образом их можно было читать. Они нетерпеливо дрожали.

Ты должен прижать глаз

к окну.

Бин отпрянул. Мысль об этом вызывала отвращение.

Пэнь Сянбин, ты должен.

Пожалуйста, сделай это,

или все погибло.

Из его горла рвался глухой стон, и Бин едва сумел его подавить, одновременно ощутив, как все сжалось в животе. Стиснув зубы, Бин думал только о том, что нужно преодолеть животный инстинкт, полученный от очень далеких предков, впервые выбравшихся из моря. Непобедимый порыв, требующий бежать от боли, опасности, страха, – и ему противостоял приказ куда более молодой части мозга. Идти вперед.

Раздвигая веки двумя пальцами правой руки, Бин негромко застонал и прижал голову к окну так плотно, что глаз почти соприкоснулся со стеклом.

Как плохо.

Хорошо.

Не так сильно.

Не отстраняйся.

Держись.

Не отстраняйся.

Он не отстранялся, между его глазами и линзой буя мельтешили зеленоватые вспышки… сверкающие изображения устремились в его правый глаз, как водопад рикошетирующих игл. Мгновение его сбитая с толку сетчатка словно бы смотрела сама на себя, на сгусток кровеносных сосудов и чувствительных клеток. Он испугался бесконечного – бездонного – отражения Пэня Сянбина; в зеркале он никогда не видел себя таким обнаженным и открытым.

А тем временем другая часть сознания отчужденно удивлялась: «Откуда я знаю, что такое «сетчатка»? Может, и память больше не принадлежит мне?»

Хуже. Змей будто уловил – что-то происходит, и Бину стало гораздо хуже. Дрожь усилилась, из пасти змея вырвался низкий стон и отозвался дрожью в его внутренностях. Бин в ответ сильнее сжал руку и примкнул к окну.

Ощущение времени исчезло, растворившись в боли. Маленькое окно было словно охвачено огнем. Бин ногами, руками, спиной боролся с желанием отпрянуть, и его подсознание казалось наиболее разумным. Он словно пытался скормить свой глаз чудовищу.

Затем…

Черные плавучие буквы вернулись, но он не мог прочесть эти расплывающиеся очертания. Они сгруппировались вокруг центра зрачка, отталкивали одна другую, требуя внимания, мешали сосредоточиться. Бин громко всхлипнул, и в этот момент зеленое свечение начало меркнуть.

– Знаю! Я… пытаюсь держаться.

Наконец иероглифы слились в один, занявший все поле зрения.

ХВАТИТ.

Потребовалось несколько секунд, чтобы он понял. Затем со стоном, заполнившим крохотное помещение, Бин позволил себе отпрянуть. И с дрожью упал на пассажирское сиденье.

Прошло около минуты. Он потер левый глаз, убирая слезы. Правый, казалось, полиловел и с трудом открывался. Но Бин не ослеп, поле зрения заполняли искры и какие-то полуоформившиеся пятна. Те, что никогда не оказываются в фокусе, но словно намекают на ужасы за границами реальности.

Смутные фигуры медленно обретали очертания.

– Оставьте меня в покое! – умолял он. Но невозможно спастись от сообщений, возникающих в вашем глазу. Разве что вырвать его. Какая соблазнительная мысль!

Но пока Бин проклинал технический прогресс, сформировались отчетливые знаки. Небывало яркие по краям. И кое-что изменилось, например каллиграфия. Не только – еще личность, характер.

Пэнь Сянбин, я представляю сообщество – «умную толпу» – с участниками по всему миру.

Мы смогли установить связь с твоим вспомогательным ир.

Итак… чего бы там ни было изначально запрограммировано в этом устройстве – возможно, так было задумано доктором Нгуеном или его соперники сумели вложить в глаз Бина что-то более сложное, – какая бы фракция ни предоставила исходную программу, заставившую его прижать глаз к стеклу, она теперь заменена. Какая-то другая группа захватила канал связи и использует чип.

Все это было ошеломляюще сложно. Бин удивился, что способен понять суть.

Мы хотим тебе помочь.

Он заметил, что изменились не только очертания иероглифов и их цвет. Сейчас это было нечто более сложное, чем просто реакции ир. Больше похожее на слова живого человека.

Должно быть, он высказал вопрос субвокально, потому что, когда надпись появилась снова, она содержала ответ.

Да, Пэнь Сянбин, меня зовут Тор Повлов.

От имени Баскской Химеры, и Птицыженщины303, и остального сообщества позволь сказать: мы очень рады познакомиться с тобой. Потребовались немалые усилия, чтобы найти тебя.

Одно из имен показалось Бину смутно знакомым. Возможно, он случайно слышал что-то о другом неудачнике вроде него.

Боюсь, теперь мы должны проявить настойчивость. Пожалуйста, встань и начни действовать. Очень мало…

– Знаю. Очень мало времени!

Он чувствовал, что вот-вот истерически рассмеется. Столько фракций. Столько мелких групп людей, и все хотят, чтобы он торопился, вечно торопился.

Стонущий механический звук. Морской змей сильно задрожал.

Мы убедили мозг машины держать челюсти раскрытыми. Возможно, это ненадолго.

Его не пришлось уговаривать. Не открывая правый глаз, Бин сунул мировой камень в сумку и пополз вперед; у гигантского робота начались конвульсии. Толкая сумку перед собой, Бин пробивался через эти судороги, словно плыл против течения: горло все время пыталось снова проглотить его… но опять открывалось в противоположную сторону, словно внутри проскакивало что-то ядовитое.

Оказавшись в пасти, Бин понял, что голова змея вскидывается и опускается, поднимая волны и разбрызгивая фонтаны пены. Челюсти дрожали, как будто постоянно норовили закрыться. И могли это сделать в любой миг.

Карабкаясь, Бин ухватился за ослепительно яркий зуб и вместе с сумкой подтянулся к сверканию…

…но остановился перед последним прыжком.

Не бойся, Бин…

– Заткнись! – закричал он, что было сил взмахнул сумкой…

…и ударил по внутренней поверхности оболочки чудовищного глаза; оболочка промялась с резким треском. Бин с криком ударил по второму глазу. Когда он выберется отсюда, эти штуки не смогут нацелить на него лазеры. Его не тревожил мировой камень: ведь тот выдержал и полет в космосе, и столкновение с горным ледником.

Хорошая мысль!

А теперь…

Он не нуждался в том, чтобы его понукали. Тем более какая-то «умная толпа», сидящая в удобных домах и офисах по всему миру, вооруженная всеми видами техники, программного обеспечения и биоустройств, какие только можно купить за деньги. Пусть помогают, но молча. Змей продолжал корчиться, челюсти его грозили сжаться, а Бин отчаянно подтягивался, как обезьяна, пока не остановился, покачиваясь, на нижнем ряду металлических зубов…

…потом очертя голову прыгнул к бую, перелетел через разделявшее их пространство…

…но немного не долетел, с плеском упал в море, и тяжелая сумка с камнем потащила его под воду. Свободной рукой Бин вцепился в буй, отыскивая пальцами опору…

…не сумел найти, пролетел мимо цилиндров и под тяжестью сумки с камнем начал опускаться в глубину.

Но Бин не отчаивался. И не пытался выпустить мировой камень даже ради спасения собственной жизни. Неожиданно он отлично себя почувствовал. Он вернулся в свою стихию. Он выполняет свою работу. Практикуется в своем мастерстве. Возвращает и восстанавливает мусор минувших дней. Уносит нечто достойное спасения из мутного месива, в которое «разумная жизнь» превратила девственное море.

Свободной рукой он поискал и в конце концов нашел якорную цепь, крепившую буй к склону горы. Механический змей с поврежденным телом и мозгом продолжал биться поблизости; по-прежнему опасный как черт. Бину удалось ухватиться за цепь еще и пальцами ног.

Может, воздуха в легких хватит, подумал он, начиная карабкаться вверх.

И что? На борту буя он сможет уклониться от разгневанного робота и переждать. Может быть.

А что потом? Возможно, помощь этой «умной толпы»… или флота Китайской Народной Республики… подойдет раньше, чем силы тайного заговора, пославшие змея. Раньше, чем он поджарится на солнце. Или его доконают жажда или акулы.

А дальше?

Неуклюже, но упорно карабкаясь по цепи, Бин вспомнил, что однажды в Новоньюпорте сказал Пол Менелауа, когда существо из камня – Посланец Осторожности – назвало существ из знаменитого Гаванского артефакта межзвездными лжецами.

Нужно непременно свести эту парочку!

И впрямь. Пусть встретятся перед всеми. На глазах у всего мира. И на этот раз Пэнь Сянбин будет принимать участие в разговоре!

Удивившись собственному безрассудству – надо же, у него, и такие притязания! – Бин продолжал подниматься, унося за собой к свету дня древнее предупреждение.

Да, верно. Так и будет.

Только подольше задержи дыхание.

Часть седьмая

Море тревог

После столетий одиноких блужданий человечество осуществило свою древнюю мечту. С прибытием Первого артефакта появилось доказательство существования более древних, чем наша, цивилизаций. Но только в тумане волнения это открытие едва не направило нас на спираль смерти. Как мы избежали ловушки? Да избежали ли вообще?

В результате ли Великого Спора Первый Артефакт столкнулся с мировым камнем Пэня? Когда они разоблачили друг друга – манипуляции, полуправду, ложь?

Или надо благодарить героев «Марко Поло», которые тайно устремились в бесплодное космическое пространство – уворачиваясь от яростных лазерных лучей, космических мин и вопреки предательству людей, – за новыми кристаллами? И собрали достаточно этих вездесущих космических бродяг, чтобы изучать их, разбирать и, наконец, получить ответы?

Или все дело в удивительном открытии, совпавшем по времени с возвращением «Марко Поло»? Когда Геннадий Горосумов обнаружил необычные обломки, не имеющие никакого отношения к «письмам счастья»? Когда стало ясно: во всем этом куда больше слоев, чем мы подозревали?

Появятся и другие объяснения. Много.

Неужели мы спасли человечество от депрессии и катастрофы? И сделали это с помощью такого простого явления, как любопытство?

Тор Повлов

62

Затаившиеся

Ждущая взволнованна. Начала срочную передачу.

– Ищущий, слушай! – Ее электронный голос свистит в древнем кабеле. – Маленькие живые близко. В эту минуту они роются в поясе космических обломков, пробираются через камни и развалины. Слушай, как они облизывают каждое новое открытие! Скоро они найдут нас! Ты слышишь, Ищущий? Пора!

Создатели Ждущей были нетерпеливы. Удивительно, как она преодолела межзвездный холод. Мои создатели были умней.

– Ищущий, ты слышишь?

Я не хочу ни с кем разговаривать и поэтому для бесед с ней создал производную личность – всего лишь пакет толкающихся электронов. А если Ждущая обнаружит обман? Ну, может, поймет намек и отстанет.

Или будет становиться все более настойчивой. Трудно угадать, не пробуждая больше цепей, чем мне хочется.

– Некуда торопиться, – говорит ей моя производная личность. – Земные существа еще несколько их лет не доберутся до нашего убежища. Да и все ведь заранее предопределено.

Электронный пучок хорош! Даже говорит с моим акцентом.

– Как можно быть довольным! – журит меня Ждущая. Кабели, покрывающие наш ледяной астероид, дрожат от раздражения. – Мы, уцелевшие, выбрали тебя своим предводителем, Ищущий, поскольку ты как будто понимаешь, что в целом происходит в Галактике. Но сейчас наше ожидание заканчивается. Биосущества как будто пережили первую фазу шока от контакта. И скоро будут здесь!

– Земляне найдут нас – или не найдут, – говорит моя тень. – С чего бы группе разбитых древних машин опасаться столь энергичной молодой расы? Зашедшей уже так далеко?

Я-то знал, что земляне приближаются. Мои уцелевшие сенсоры давно наткнулись на их болтливую Сеть. Принюхиваясь к солнечному ветру, я наслаждаюсь ионами, как ковбой наслаждался бы ветром прерий. Эти зефиры несут с собой вкус примитивных космических двигателей. Туманный дымный запах дейтерия. Признаки пробуждения. Жизнь вырывается из своей водной утробы. И ненадолго, пока волна не спадет, у нас будет общество.

– Приветствующий и Посол хотят предупредить землян об опасности, – не отстает Ждущая. – Мы можем помочь им!

Наш спор разбудил нескольких остальных. Новые щупальца с пальцами из переохлажденного электричества.

– Помочь? Как? – спрашивает мой субголос. – Наши ремонтные устройства вышли из строя в Последней Битве. Мы обнаружили эволюцию людей, только когда они изобрели радио. Но тогда было уже поздно! Их первые передачи ушли в смертельно опасную галактику. Если разрушители прочесывают этот регион…

– Ищущий, ты знаешь, что существуют и другие опасности. Более новые и гибельные.

– Да, но к чему тревожить эти бедные существа? Пусть наслаждаются своим солнцем и приключениями.

О, я молодец! Этот тихий искусственный голос излагает доводы, предотвращая неожиданные действия моих нетерпеливых коллег, как делал я сам много веков назад.

Приветствующий включается в Сеть. Я чувствую его холодный, красноречивый поток электронов. Но только теперь он согласен со мной!

– Не нужно говорить земным существам. Они узнают сами.

Это меня заинтересовало. Я отстранил субличность и протянул в Сеть щупальце Подлинного Себя.

– Почему ты так говоришь?

Приветствующий показывает на рой искателей, копающихся в древних обломках.

– Мы перехватили их болтовню, когда они исследовали облако астероидов. Один из них, кажется, начинает понимать, что происходило здесь давным-давно.

Самодовольный тон Приветствующего, должно быть, заимствован из человеческих телесериалов. Но ведь Приветствующего создавали энтузиасты, им больше всего хотелось сказать «Привет!».

– Докажи, – требую я.

Возможно, моя долгая вахта близится к концу.

63

Место преступления

Тор смотрела, как вращение астероида открывает взгляду древние развалины.

– Боже, что за хаос!

Уже два года она помогает разгадывать в поясе загадки, которым миллионы лет. В последнее время это означает находить необычные чужие развалины, но такая разруха им встретилась впервые.

Всего в нескольких километрах от разведывательного корабля «Уоррен Кимбел» огромная тень закрывала звездный Млечный Путь. Древние столкновения оставили вдоль всей двухтысячекилометровой оси астероида глубокие борозды и кратеры. С одной стороны возвышалась как будто типичная безымянная груда камня и замерзшего газа. Но когда солнечные лучи в вакууме добирались до второй половины, все резко менялось – открывались рваные неровные следы катастрофы тех времен, когда по Земле бродили динозавры.

– Гэвин! – позвала она через плечо. – Посмотри!

Ее напарник вплыл через люк над головой и повис в воздухе. Его подошвы со слабым щелчком коснулись намагниченного пола.

– В чем дело? Еще убиенные младенцы? Или ключ к тому, кто убийцы?

Тор показала, и ее напарник принялся смотреть. В лоснящемся лице Гэвина отражались отблески прожекторов, освещавших место происшествия.

– Да, – кивнул он. – Снова мертвые дети, убитые каким-то долбаным врагом миллионы лет назад. «Исследования и спасение имущества» сделает хорошие деньги на каждом трупе.

Тор Повлов нахмурилась – коммерческие соображения лишь в малой степени объясняли ее появление здесь (хотя это помогало оплачивать счета).

– Не вредничай! Это незавершенные межзвездные зонды, уничтоженные столетия назад. Их не успели запустить. Мы не знаем, были они разумными машинами, как ты, или всего лишь орудиями, как этот корабль. Ты лучше всех должен понимать, что нельзя очеловечивать чуждые артефакты.

Гримаса заменила андроиду Гэвину пожатие плеч.

– Если у меня «гадкие» фантазии, чья же в этом вина?

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что у органических существ есть выбор, когда они видят, что «искусственный» разум берет верх. Вы могли бы уничтожить машины, отказаться от прогресса…

Она не стала напоминать, что до этого едва не дошло.

– …или заложить в нас самую суть, «фундаментальные законы роботехники», – фыркнул Гэвин. – И получить рабов умнее хозяев. Но нет! Что же вы, органические, решили?

Тор знала, что бесполезно пытаться вывести Гэвина из такого настроения, и потому сосредоточилась на пилотировании крейсера.

– И каково же было ваше решение проблемы умных машин? Вы стали растить нас как родных детей. Называть людьми. Давать гражданство. Вы даже дали некоторым из нас человекоподобные тела!

Предыдущий напарник Тор – приятный старый бот и отличный шахматист – предупреждал ее, уходя на пенсию: не нанимай молодых андроидов класса ААА, только вчера из колледжа, – с ними так же трудно, как с подростками-людьми. Что здесь хуже всего? Гэвин прав. Не все согласны с тем, что выращивание ААА как людей решит одну из Больших Проблем или даже отдалит неизбежное. Потому что, несмотря на генетические и кибернетические усовершенствования, биолюди по-прежнему обречены на отставание.

Сколько же видов сумели пережить этот кризис?

Гэвин с наигранной печалью покачал головой, точь-в-точь как чересчур умный подросток, заслуживший, чтобы его удавили.

– Разве ты можешь возражать, когда я, созданный людьми, подобный людям андроид, очеловечиваю что-либо? Мы делаем только то, чему нас научили, госпожа.

Его поклон был красноречиво саркастическим. Особенно потому, что Гэвин единственный на борту мог перегнуться в поясе. Все органические части Тор были заключены в цилиндрическую канистру чуть больше метра длиной и полметра шириной. С механическими руками-протезами и хватателями Тор гораздо больше походила на робота, чем ее напарник.

У нее не было ответа на язвительную реплику Гэвина. Поистине приходилось сомневаться, правильный ли выбор сделало человечество.

Но разве то же самое не относится ко всем нашим решениям последних двух десятков лет? Разве мы время от времени не выбираем наименее торную тропу? Потому что наш лучший шанс – делать то, что никто другой не пробовал?

Внизу по изуродованной поверхности астероида на многие акры тянулись гигантские разрушенные леса из огромных балок. Искореженные, полусгоревшие, погребенные под рухнувшими кранами, молчаливо лежали ряды недостроенных космических кораблей, которые должны были запустить, возможно, сто миллионов лет назад.

Тор не сомневалась, что ее силиконовые глаза и германиевые глаза Гэвина первые видят эти места после того, как неведомые чудовищные силы все здесь опустошили. Древние убийцы, должно быть, и сами давно мертвы. До сих пор никто не нашел ни одной действующей звездной машины. Тем не менее Тор не рисковала, и ее оружейная консоль была готова к работе. Это сложное псевдоразумное устройство вело непрерывный поиск, но не находило среди разрушенных недостроенных механизмов внизу ни источников энергии, ни движения. Только холодные скалы и металл.

Слова Гэвина об «убиенных младенцах» в определенной степени портили удовольствие от мысли о выгодной находке. Впрочем, другим ее занятиям это не поможет – в частности тому, что в первую очередь привело ее на этот фронтир: она первый журналист в поясе астероидов. Здесь приходилось выполнять две или три работы. В случае Тор это означало описывать величайшее открытие человечества, объяснять оставшимся дома, что произошло здесь так давно.

Но очередной репортаж мог подождать.

– Надо работать, – сказала она своему напарнику.

Гэвин молитвенно сложил прозрачные ладони.

– Да, мамочка. Твои желания – это моя программа.

Он прошел к другой консоли и начал выпускать служебных роботов.

Тор сосредоточилась на управлении менее интеллектуальными устройствами «Уоррена», всеми этими небольшими, почти разумными специальными процессорами, управлявшими радарами, ракетами и подсчетами; они по-прежнему говорили холодно и бесстрастно… как и должны говорить машины.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Двадцать шесть лет назад мы пришли в пояс в поисках космических разносчиков – крошечных дрейфующих кристаллов, несущих древние мозговые инфекции. Уже пережив серьезные потрясения, мы захотели найти образцы для сравнения. Чтобы на этом основании лечить болезнь. Сделать ее нейтральной или безвредной. Или найти ее разновидность, с которой мы могли бы жить.

Только вскоре, проводя свои «каноэ» среди опасных отмелей, наши исследователи, помимо камней-вирусов, нашли кое-что еще. Более древнее. Много древних предметов, которые – сейчас мертвые и немые – рассказывали о ранней яростной эпохе межзвездных путешествий.

Представьте себе, что чувствовали на борту «Марко Поло», а потом Хон Бао», «Темучина» и «Зайцева» те, кто впервые наткнулся на огромное кладбище разбитых кораблей-роботов! Им пришлось задуматься…

Что здесь произошло? Почему столько разновидностей машин? Какой конфликт погубил их и почему никто не выжил?

Все ли эти древние гости были роботами?

И самое поразительное: почему спустя десятки миллионов лет они перестали приходить? Что такого произошло с Галактикой, чтобы эра сложных космических зондов завершилась окончательно и бесповоротно…

…и началась новая эра, в которой только компактные кристаллы пересекали межзвездное пространство?

Тор Повлов

64

Расслоения

Когда-то я думал, что уже не вернусь сюда.

Джеральд Ливингстон стоял на обсервационной площадке исследовательского корабля «Абу Абдаллах Мухаммед ибн Баттута». Здесь легко было затеряться среди звездных просторов. То, что он видел, напомнило ему о долгих годах, когда он работал сборщиком мусора и его единственным спутником на орбите была маленькая обезьянка-капуцин: Джеральд телеуправляемым лассо убирал мусор с околоземных орбит. Тогда его родная планета занимала половину неба, а Солнце жарило неимоверно.

Отсюда старое солнце кажется маленьким. А если прищуриться, можно разглядеть красноватый диск Марса. Что касается противоположного направления…

Чтобы рассмотреть ближайшие скалы, нужны оптические приборы. Невооруженным глазом никогда не разглядишь пояс астероидов.

И все же мне повезло: я увидел больше всех своих предков и почти всех ныне живущих.

Он понимал заманчивость предложения, которое все еще оставалось в силе. Человечеству предлагали воздвигнуть гигантские фабрики и построить огромные орудия, чтобы выстреливать в небо кристаллы. Кристаллы с «экипажем» из дублей чужаков и реплик избранных людей. Время шло, суставы деревенели, сосуды постепенно известковались, и Джеральд не мог забыть об этом предложении.

Проснуться в таком царстве – крошечном снаружи, но обширном внутри, полном доступных для исследования чудес, – располагая эпохами. Разговаривать с существами с десятков планет, представителями десятков культур, слышать их песни, пробовать их развлечения и разделять их мечты. И со временем…

Ценный итог полета «Марко Поло» – и последующих полетов «Темучина» и «Хон Бао» – разнообразие найденных посланцев-артефактов, в том числе таких, создатели которых уделяли особое внимание информации о культуре и науке, не ограничиваясь минимальными сведениями о далеких культурах и народах. О цивилизациях, которые, несомненно, давно погибли.

Если мы построим фабрики для сборки межзвездных яиц-зондов, надеюсь, за образец мы возьмем эти. Их меньше, но их качество выше. Это не путь вируса. Возможно, это будет путь человечества.

Но с тех опасных дней, когда они с Аканой Хидеоши выкрали Гаванский артефакт из-под носа у олигархов, Джеральд стал куда менее значительной фигурой. Временную кражу им простили, потому что она привела к важнейшему событию, к Великому Спору – спору между Гаванским артефактом и Посланцем Осторожности. К диспуту, который преподал человечеству жизненно важный урок.

У нас есть выбор. И еще есть время.

Кстати о Посланце – разве сейчас он не должен быть здесь?

Приближался час Первого Света, и на обсервационной площадке появились другие. Научный штат и члены экипажа «Ибн Баттуты» негромко разговаривали, всматриваясь в северо-западный октант, и показывали друг другу, где все должно произойти. Никто не подошел к Джеральду.

Неужели мое мрачное настроение так очевидно? И когда это я стал «исторической личностью», которую боятся побеспокоить?

Не боятся. Возможно, не подходят из вежливого уважения. Особенно новички, появившиеся уже на готовом корабле; многие кажутся слегка испуганными…

…хотя, как он заметил, к молодому выдающемуся астроному Пэнь Сяобай – или Дженни для ее друзей, – которая посмотрела на Джеральда и ослепительно улыбнулась ему, это не относилось.

Хм. Не будь я старым чудаком с хрупкими костями… – Джеральд должен был признать, что ему нравится безвредный снисходительный флирт Дженни. – Только осторожнее. Посланец приглядывает за дочерью своего старейшего живого друга-человека.

Стоит подумать о дьяволе. Вот и он сам, всеобщий любимец чужак, скользит по помещению на тележке вдоль одной из линий обслуживания. Посланец Осторожности подождал, пока тележка остановится, и отпустил ее. Его новое шарообразное тело, приводимое в движение мягкими толчками сжатого азота, направилось к Джеральду.

Забавно, что он выбрал простейшую конструкцию. Простое подвижное устройство, способное возить его по кораблю. Ни рук-манипуляторов, ни других приспособлений. Полагаю, после тысяч лет, проведенных в кристалле, он привык только к одному способу общения с миром – с помощью слов и образов.

Эта конкретная копия Посланца Осторожности помещается в кубе со стороной почти метр – один из первых опытов человечества в использовании техники копирования чужаков. Уже были предприняты попытки копировать и сознание человека, хотя методы применения таких технологий еще вызывают жаркие споры.

У Посланца есть, конечно, и другие копии. С каждым повторением посол внеземной цивилизации модифицирует свою наружность, превращает четырехгубый рот, у многих вызывающий беспокойство, в нечто более привычное людям. И зрительная полоска теперь похожа на пару земных глаз. Голос совершенно адаптировался. На английском, китайском или любом другом языке Посланец говорит как на родном.

– Я здесь, Джеральд. Прости, меня кое-что задержало. Можем начать.

Добрый старый Посланец. Все к тебе пристают, верно?

В добрые старые деньки Джеральд определил бы время, посмотрев на телефон на запястье, или вызвал бы часы в своих контактных линзах. Теперь же он просто знает – с любой нужной точностью, – сколько времени осталось до Первого Света.

– Ты не опоздал. У нас есть еще минута, – ответил он этой версии чужака, который пересек огромное пространство и, объятый пламенем, удачно спустился на Землю, чтобы передать древнее предостережение. – Пойдем, я занял тебе место.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Как может Вселенная казаться такой тесной и одновременно пустой? Начнем с упоминания ученых и теоретиков конца двадцатого – начала двадцать первого века.

Специалисты уже подвергли сомнениям старую мечту о звездной империи. Если органическим существам вроде нас когда-нибудь и суждено будет летать между звездами, то лишь ценой огромных изнурительных усилий. Особо упорные виды, возможно, колонизируют несколько соседних миров, заселив их своими потомками. Пожалуй, даже небольшой уголок Млечного Пути. Но вряд ли достаточно, чтобы нарушить парадокс Ферми.

Большинство органических существ останется дома.

А как насчет машин? Созданные для «жизни» в космосе, не требующие запасов воздуха, еды или воды, не обращающие внимания на время, роботы могут вынести и скуку, и опасности межзвездного перелета. Их выпустят в космос к ближайшей звезде и забудут, когда они преодолеют Большую Вакуумную Пустыню.

Даже если они будут лететь гораздо медленнее скорости света, может ли зрелая, долго живущая культура тысячелетиями ждать сведений о других мирах? Наша Вселенная как будто учит терпению.

Но даже для зондов Галактика необычайно велика. Одно дело отправить несколько сложных машин, способных к самовосстановлению, провести научные наблюдения над соседними системами и передать данные домой… и совсем другое – направлять зонды ко всем планетам, представляющим интерес! Это способно ввергнуть цивилизацию в нищету.

Что необходимо? Какой-то способ получить выгоду от наших вложений. Получить гораздо больше.

Тор Повлов

65

Затаившиеся

Приветствующий прав. Один из людей, кажется, идет по следу.

Мы, уцелевшие, но искалеченные, подключились к крошечным диковинным компьютерам землян. Подслушивать не так просто, как воспринимать бурю болтовни, исходящую от Земли. Но наконец это сделано, и мы можем читать дневник. Рассуждения умного маленького творца.

Для биосущества ее мысли очень точны и четки. Хотя ей не хватает многих частей головоломки, она, кажется, обязалась – это сродни одержимости – досконально изучить следы, которые обнаружила.

СЛОВА.

Такие странные и примитивно-животные, не содержащие семь измерений гештальта, какими пользуется большинство более мощных разумов.

Однако были времена, очень давние, когда я и сам столетиями писал стихи в стиле древних Творцов. Где-то в недрах моих архивов должны были сохраниться эти файлы. Чтение тщательно продуманных строк Тор Повлов, как ничто другое за целый мегагод, пробуждает память.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Легендарный ученый Джон фон Нейман первым описал, как исследовать Вселенную. Вместо того чтобы разоряться, отправляя бесчисленные зонды ко всем звездам, отправьте несколько роскошных кораблей-роботов исследовать ближайшие системы!

Эти корабли, завершив свои исследования и сообщив об их результатах, будут разведывать местные ресурсы, добывать и очищать сырье, а потом производить свои копии. Накопив достаточно горючего и соорудив стартовые установки, они перейдут к последнему этапу – отправят свое потомство – корабли к более далеким звездным системам.

После прибытия каждый корабль-потомок начнет создавать новые копии и отправлять их дальше. И так далее. Исследования будут проходить быстрее, исследователи – проникать дальше, чем если бы этим занимались органические существа. К тому же после первой волны это ничего не будет стоить отправителям. Столетие за столетием, по мере завоевывания Вселенной кораблями-потомками, к ним будет возвращаться информация.

Все очень логично, хорошо рассчитано: таким методом можно исследовать все звезды Млечного Пути всего за три миллиона лет после вылета первых зондов – за мгновение по сравнению с возрастом Галактики.

Да, но тут возникает препятствие. Вопрос, заданный когда-то Ферми: «В таком случае где все эти зонды?»

Люди открыли радио, потом начались полеты в космос, но ни один посланец из-за границ Солнечной системы не объявился. Никто не приветствовал нас в цивилизованном небе. Поначалу казалось, что этому есть лишь одно объяснение…

Тор Повлов

66

Цена непрерывности

Эй, ты там не спишь, Тор?

Включилось радио в нижней челюсти, и Тор оторвалась от своего репортажа. Взглянув на обсервационную панель, она увидела Гэвина на привязи: он плыл далеко от корабля, возле глубокой ямы в астероиде, где лежала скрытая от солнца разрушенная корабельная верфь. Окруженный спасательными роботами, Гэвин очень походил на человека, когда управлял менее сложными механизмами-негражданами.

Она нажала на зуб.

– Да, я управляю этой лоханью и занимаюсь домашним хозяйством. Нашел что-нибудь интересное?

Последовала короткая пауза.

– Можно сказать и так, – с горькой иронией ответил ее напарник. – Лучше ненадолго оставь «Уоррена» на автопилоте. Скорее тащи свое красивое органическое туловище вниз. Ты должна посмотреть.

Тор подавила резкий ответ, напомнив себе о необходимости терпения. Даже у органических существ подростковый возраст проходит. Хоть и не всегда.

– Мое туловище погружено в гель и заключено в титан, который крепче твоего сверкающего зада, – ответила она. – Но скоро буду.

Командование принял псевдоразумный корабельный автопилот, Тор забралась в скафандр – набор приспособлений, легко подключавшихся к ее капсуле жизнеобеспечения, – и направилась к шлюзу, по-прежнему досадуя на легкомыслие Гэвина.

«У всего есть цена, – думала она. – И у заглядывания в будущее тоже. Гэвин – новый тип личности, нужно делать на это скидку. В конечном счете наша культура станет их культурой. В известном смысле это будем мы, продолжающие расти много времени спустя после того, как ДНК устареет».

И все же, когда Гэвин вновь окликнул ее и спросил, какие телесные отправления ее задержали, она подумала: «Куда делись вежливость и любезность машин?»

Тор не смогла сдержать краткого приступа тоски по тем дням, когда роботы звякали, а компьютеры выполняли команды.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Давайте восстановим логику философов минувшего столетия в воображаемой беседе, словно два великих ума спорят сегодня.

ДЖОН ФОН НЕЙМАН. Настанет или нет день, когда живые люди смогут путешествовать между звездами, какая любопытная раса сможет противиться искушению отправить туда хотя бы своих механических представителей? Суррогаты, запрограммированные сказать звездам «привет!»?

Первые примитивные зонды, которым предстояло покинуть Солнечную систему, «Вояджер» и «Пионер», демонстрировали это желание, неся простые сообщения, которые другие существа могут расшифровать через много лет после того, как их составители превратятся в пыль.

Ведется и предварительная подготовка более продвинутых экспедиций – начатая в 1970-е годы британским межпланетным обществом. В начале 2000-х годов НАСА объявило о запуске программы «Столетний звездный корабль». Среди исследуемых технологий есть и такая: как создать машины, способные преодолеть большое расстояние, а потом использовать в какой-нибудь далекой системе местные ресурсы, чтобы построить новые корабли и отправить их дальше.

Если мы хоть раз отправим волну таких представителей, наша экспансия не будет знать границ. Потомки первых кораблей донесут наше приветствие в самые дальние уголки Вселенной.

Более того, если существует кто-нибудь, хоть отдаленно похожий на нас, он сделает то же самое.

Могу представить, как фон Нейман говорит все это с оптимистической уверенностью безупречной логики и получает ворчливый ответ.

ЭНРИКО ФЕРМИ. Что ж. Возможно. Но скажите: если эти самовоспроизводящиеся зонды такие эффективные средства исследования, почему до сих пор ни один из этих удивительных механизмов не сказал «привет!» нам?

Разве они не должны уже быть здесь? Пра-пра-пра… правнуки первых кораблей, посланные чуждой цивилизацией, существовавшей за миллионы лет до нас? Прочные, предназначенные для ожидания на протяжении многих эпох, они обязательно заметили бы, что мы впервые использовали радио, – и энергично откликнулись бы!

Предположим, один затаившийся посланец потерпел неудачу. Земля существует уже четыре миллиарда лет, неужто за это время не обнаружилось еще несколько посланцев? Однако мы не слышим голосов, приветствующих наше вхождение в ряды космических наций.

Есть лишь одно логическое заключение. До нас никто не получал возможности отправлять такие зонды! Выходит, мы вынуждены признать себя первым любопытным, общительным, технологически компетентным видом на Млечном Пути? Возможно, вообще единственным?

Логика этой гипотезы исключительности так подавляет, что все больше ученых стали отказываться от мысли о контакте с инопланетянами. Особенно когда радиопоиски десятилетие за десятилетием приносили только шум статики.

Конечно, события постепенно обогнали нас, развеяв все предубеждения. С появлением Первого Артефакта мы в конце концов встретились с посланцами со звезд – с хрустальными яйцами, набитыми виртуальными существами, которые наконец дали нам ответ.

Ответ угнетающий, но простой.

Подобно миллионолетнему растению, любой живой мир, кажется, развивает цветок – цивилизацию, которая до своей окончательной гибели выбрасывает во Вселенную семена. Эти семена можно назвать «самовоспроизводящимися космическими зондами, которые используют местные ресурсы для создания своих копий»… хотя не так, как это представлял себе фон Нейман. Ничего общего.

В этих кристаллических космических вирусах природа изменила логику фон Неймана. Мы живем во Вселенной, которая одновременно наполнена «посланиями» и смертоносной тишиной.

Или так нам кажется.

Но потом в отчаянном полете к астероидам мы нашли доказательства того, что правда… гораздо сложнее.

Тор Повлов

67

Древнее свечение

Первый Свет.

Плывя в гравитационном вихре – марсианской точке L2, – восемьдесят семь частей закончили разворот вокруг общего центра; каждый из этих двадцатикилометровых кераметаллических лепестков занял свое место в совершенной сфере, отбрасывая солнечный свет в один общий фокус.

Для тех, кто смотрел из медленно вращающегося гравитационного колеса «Абу Абдаллаха Мухаммеда ибн Баттуты», зрелище было особенно грандиозным. Огромный телескоп и окрестные звезды словно кружились в медленном вальсе.

– Как он прекрасен – точно фантастический космический цветок! – прошептала Дженни Пен. – Как я хотела бы, чтобы это увидели мои родители и мадам Дональдсон.

– Возможно, Лейси увидит. Со временем, – успокаивая, ответил Посланец Осторожности, производя звуки резонирующей поверхностью своего хрустального купола. Чужак казался лишенной тела головой, плывущей в прозрачном кубе, который нес парящий над полом служебный робот. – Когда она умерла, сын приказал криозаморозить ее. С учетом нынешних темпов вашего технического прогресса лет через тридцать у нее появится шанс снова ожить и…

– Это не то же самое, – решительно сказала Дженни. Несмотря на их с Посланцем давние отношения, по этому поводу они всегда спорили. Дженни в вопросах жизни и смерти склонялась на сторону Натуралистической партии. – Лейси хотела бы увидеть, как разворачивается этот телескоп, но собственными глазами…

Джеральд видел, что Посланец открывает фальшивый рот: чужак хотел сказать, что органические сенсоры ничем не лучше сенсоров из твердых материалов. Но, очевидно, это был давний спор друзей. И старого космического волка занимали и другие важные проблемы.

– Все равно не понимаю, почему надо ждать много месяцев, прежде чем привлечь внимание этой удивительной машины к моей родине.

У Джеральда были свои заботы. Он общался с ир, отвечающими за обнаружение и защиту; по его приказу они сканировали края пояса, бдительно выискивая возможную опасность. Но краем сознания он подбирал слова для ответа Посланцу.

– Ты знаешь, почему эта обсерватория была установлена в марсианской точке L2. Это позволяет нам использовать преимущества положения Фобоса, но оставаться в стороне от главных гравитационных источников. Это также означает, что телескоп будет направлен преимущественно наружу, в сторону от Солнца. Твоя родина в созвездии Козерога в настоящее время слишком близка к Солнцу, чтобы безопасно было на нее смотреть. Через пол земных года, или по прохождении пятой части орбиты Марса, она будет более доступна. Попробуй потерпеть.

Последнее, конечно, было издевкой. Джеральд наблюдал, как Посланец клюет на приманку…

– Потерпеть. Терпеть? – Его зрительная полоска словно вспыхнула. – После всех тех тысячелетий, что я терпел мерзлоту космоса и пламя посадки, после погружения в лед и встречи с тупыми примитивными существами, после того как меня обожествляли, крали, снова обожествляли, закапывали и топили, допрашивали и опять топили…

Посол иных миров неожиданно смолк и чуть отступил. Джеральд уже достаточно хорошо знал Посланца, чтобы верно истолковывать его настроения-выражения. Включая печальное понимание.

– Ах, Джеральд, друг мой, ты опять меня дразнишь. Хорошо. Я перестану требовать поспешности. Я тысячи лет ждал, пока люди создадут необходимую технологию, а потом еще десятки – пока вы решитесь и построите этот инструмент; полагаю, что еще несколько месяцев я могу потерпеть.

Дженни покачала головой.

– Или гораздо дольше. Понимаешь, Посланец, даже новый мощный телескоп может не подтвердить, что твоя раса на планете Турбулентность еще существует.

Она произнесла это с китайским акцентом, который десятилетия назад избрал ее отец.

– Вы могли бы получить данные о составе атмосферы и достаточно четкие изображения, чтобы понять, остались ли еще там океаны. Наличие метана и кислорода покажет, что на планете есть жизнь. Если мы найдем большое количество гелия, это может доказать наличие множества работающих ядерных реакторов… тот же след может говорить о ядерной войне.

– Уверяю тебя, войны не было.

– Ты можешь поручиться за это, хотя прошло десять тысяч лет? Но я признаю, что, если мы обнаружим в атмосфере Турбулентности быстро разлагающиеся промышленные отходы, это может кое-что означать – например, наличие развивающейся технологической цивилизации. С другой стороны, такие следы могут отсутствовать, потому что жители перешли к лучшим, более безопасным методам.

– Эта огромная установка может прослеживать и радиопередачи?

– Да, может и будет. До сих пор в радиотелескопах, базирующихся на Земле, мы со стороны твоей планеты слышали только фоновую статику. Но опять-таки они могут использовать высокоэффективную связь, которая почти не дает утечки. Земля громче всего звучала во времена «холодной войны» 1970-х годов, когда круглосуточно работали военные радары и огромные гражданские телевизионные станции. С тех пор наша планета стала тише, она меньше тратит. А твоя, с тех пор как тебя забросили в космос, могла продвинуться еще дальше.

Но наш прекрасный новый цветок… – продолжала она, кивком указывая на огромную, площадью сорок километров, установку снаружи, улавливающую отражения далеких звезд, – позволит нам подсматривать гораздо лучше. Если кто-то на твоей планете или поблизости еще использует радио или лазеры.

– Поэтому ты можешь понять мое нетерпение, – заметил Посланец.

– Конечно, – улыбнулась Дженни. – Но мы забегаем вперед. Прежде чем покажется планета Турбулентность, мы направим Большой Глаз Дональдсон-Чена на другие системы, из которых происходят артефакты.

– Миры дураков и лжецов, – сказал Посланец, как говорил во время Большого Спора артефактов, когда Дженни еще не родилась. И продолжал с неловкой вежливостью: – Конечно, я надеюсь, что все они пережили чуму и вы найдете их живыми и здоровыми.

Очевидно, сам Посланец такого не ждал. Другие существа-посланцы тоже. Это была общая литания всех заключенных в кристаллы чужаков.

Джеральд лишь краем уха прислушивался к разговору. Его главная забота почти не была связана с планетами в световых годах отсюда. Другие опасности таились гораздо ближе. Он запросил ир системы защиты корабля:

Есть ли признаки активности во внутреннем поясе?

Овладев современными возможностями связи, Джеральд не нуждался в субвокальной передаче команд через гортань, в почти-высказывании с помощью мышц. Ответ пришел сразу – и как еле слышный аудиосигнал, и как глиф в верхней части поля зрения.

Мы не засекли никаких активных объектов.

Вокруг Джеральда возникло изображение, и он оказался внутри слабо изогнутой дуги тусклых точек, представляющих астероиды разной величины, вплоть до нескольких километров. С позиции «Ибн Баттуты» примерно в миллионе километров от Марса частота радарных отражений постепенно возросла, достигая максимума на полпути к орбите Юпитера. Джеральд и видел, и чувствовал проплывающие комки, углеродистые, каменные и металлические, оставшиеся еще со времен образования Солнечной системы. Стоило ему сосредоточиться на одном из них, как эта часть пояса увеличивалась и становились видны все подробности, известные земной науке. Но Джеральд старался этого не делать.

Дженни и Посланец по-прежнему виднелись среди собравшихся в обсервационной гостиной; они смотрели, как гигантские лепестки телескопа закончили разворачиваться, быстро подключаясь к общей установке и адаптируясь, производя расчеты с иртоматической скоростью. Но Джеральда больше занимали изображения.

Техника визуализации быстро развивается. Мне кажется, можно протянуть руку, помешать пальцем, и все эти астероиды завертятся…

По его неслышному приказу корабельный ир адаптировал изображение, заставив все природные скалы растаять и оставив только пятна (меньше, но все равно много) – те камни, что вращались на внутренней границе пояса. Джеральд узнавал их без подсказок. Каждая такая точка представляла собой межзвездный кристалл-вестник, опознанный, но не собранный.

Неужели прошло всего два с половиной десятка лет с тех пор, как эти маленькие кристаллы, глыбы и сферы считались сокровищами, а их добыча достойной любого риска? Любого? Руководство экспедицией за «межзвездными письмами счастья» стало пиком карьеры Джеральда-астронавта. Образцы, которые они с Аканой, Эмили и Геннадием сумели привезти с орбиты, оказались ключевым элементом своего рода прививки, помогли человечеству преодолеть самую сильную в его истории панику.

Но лишь отчасти. Отреченцы, романтики и фанатики всех видов до сих пор подавали признаки жизни – наряду с Лигой ЗВН, систематически требующей строительства установок, чтобы «Загрузить Всех Немедленно».

Сбор камней-посыльных по-прежнему оставался высшим приоритетом, особенно для Бена Фланнери и других специалистов по пришельцам, уточняющих свои модели нашего галактического района, протянувшегося на тысячи световых лет от Земли, определяющих, у каких звезд какие виды некогда жили и в какой момент каждый вид принимался лихорадочно строить гигантские фабрики и выбрасывать в космос все новые зонды. Продолжение строительства таких моделей было важным делом, и существовали другие причины для сбора все новых образцов, но потребность в нем перестала быть такой отчаянной.

Он приказал убрать и эти пятна. Оставались…

Земные корабли отмечены желтым.

«Так много?» – удивился Джеральд. По кодовым обозначениям он определил по меньшей мере два десятка кораблей с живыми экипажами. Меньшие желтые точки обозначали автоматические разведывательные зонды, пробиравшиеся через Пояс в поисках следов реликтов, число которых возрастало с погружением в каменный лабиринт. Куски и обломки допотопной техники указывали на какую-то давнюю катастрофу. Вещественные доказательства древних преступлений.

Или войны.

А стрелки? Есть признаки?

Ир системы защиты ответил:

Если какие-то и остались, то они осторожны и прячутся. Не реагируют на новый телескоп. Вероятность нападения сейчас оценивается в четыре процента. И продолжает падать.

Джеральд выдохнул… с облегчением и одновременно с легким разочарованием. Во-первых, это означало, что Геннадий выиграл их пари. Лазеры и нацеленные пучки заряженных частиц – те самые, из-за которых экспедицию «Марко Поло» называли самоубийственной, – в основном исчезли, в последние два десятилетия обнаруживались редко и еще реже атаковали земные корабли.

Может, стрелки уничтожили друг друга? Горосумов считал, что они из совсем другой эпохи и не имеют никакого отношения к древней Войне машин.

Тогда откуда разочарование?

Если кто-нибудь из стрелков нападет на нас или хотя бы просто объявится, мы готовы. У нас есть средства, планы… к тому же это сулит нам возможность задать новые вопросы. Появится кто-то кроме проклятых артиленов.

Корабельный ир понимал, что это просто соображения, не вопросы и не приказы, и потому молчал. А когда фокус внимания Джеральда сместился, изображение астероидов, кораблей и артефактов быстро исчезло.

Джеральд взглянул на Дженни и Посланца, которые продолжали спорить. Как ни любил их обоих, Джеральд не имел ни малейшего желания вмешиваться в семейный спор, который всегда оборачивался очередной рекламой.

Посланец прилетел со звезд, чтобы предупредить нас о «лжецах». Предостеречь от инопланетных космических зондов, заставляющих другие разумные расы копировать себя и отправлять в космос все новые вирусы. И да, предупреждение Посланца было нам полезно.

Но чего он хочет от нас сейчас? Помимо постройки все более огромных телескопов, которые помогут выяснить, какова судьба его родины? Да он хочет, чтобы мы делали новые хрустальные зонды! Не миллиарды, но определенно миллионы. И выпускали их… распространяя предупреждение!

Джеральд развернулся, намереваясь уйти. Теперь, когда гигантский инструмент кончил раскрут и никакие лазеры по нему не выстрелили, надо заняться другими делами. Он шел по окружности вращающегося колеса-центрифуги, и иронические мысли не оставляли его.

Может, так и нужно. Помогать Вселенной. Миллионы раз копировать Посланца и его зонд. И в каждый зонд добавлять спутников-людей. Примкнуть к его миссии – распространению прививок и спасению других рас от недуга.

Джеральд знал, что может стать одним из первых кандидатов на перезапись, дающую права попасть в такой зонд и отправиться в космос. Ведь это означало бы осуществление его мечты астронавта, полет к звездам. В экспедицию – ради помощи, милосердия и приключений. Да, заманчиво.

Но когда лекарство начинает походить на яд?

Он размышлял.

Может, другие кристаллы-посланцы пускались в путь – много поколений назад – ради предостережения? Но когда добавлялся десяток новых рас, неумолимая логика эгоизма постепенно меняла послание.

Иногда эволюция – жуткая дрянь.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

История остается обрывочной, но уже можно догадаться, что происходило здесь, задолго до появления человечества.

Когда-то давно первый межзвездный зонд фон-неймановского типа прибыл в Солнечную систему. Большая и сложная машина, созданная согласно тщательно разработанному плану, она прибыла исследовать (и, может быть, докладывать о результатах своих исследований) через световые годы пустоты. Этот первый посланец не нашел разумной жизни ни на одной из планет Солнечной системы. Возможно, он явился еще до того, как жизнь на Земле выбралась из океанов.

Машина-посланник приступила к выполнению своего второго задания. Выбрала подходящий астероид, добыла там нужные материалы и построила фабрику для воспроизводства самой себя. И наконец, в соответствии с программой большая машина отправила своих двойников к другим звездным системам.

А исходный прибор, выполнив свою задачу, приготовился наблюдать, дожидаясь того дня, когда в этом уголке космоса произойдет что-нибудь интересное.

Проходили долгие эпохи. Один за другим прибывали новые зонды, представители новых цивилизаций. Каждый без помех выполнял свою задачу – места достаточно, астероидов много. А когда новые двойники отправлялись в космос, вновь прибывшие присоединялись к растущей общине механических посланцев в эту провинциальную систему – ожидая, пока разовьется что-нибудь занятное. Кто-нибудь, кому можно сказать «Привет!».

Представьте себе эти одинокие машины, посланцев созидающих рас, возможно, давно исчезнувших – или эволюционировавших настолько, что им стала безразлична судьба когда-то отправленных ими экспедиций. После рьяного самовоспроизводства каждый посланец начал свою долгую вахту, а галактическое колесо медленно поворачивалось.

Мы нашли несколько таких ранних зондов, остатков более простого прошлого Галактики. Или, точнее, мы нашли их обгорелые останки.

Возможно, однажды эти наивные послы первого поколения почуяли появление новых существ. Вышли ли они с приветствиями, торопясь обменяться слухами? Возможно, они, как мыслители двадцатого века, считали, что эти зонды должны следовать той же логике – быть любопытными, общительными, благожелательными.

Но первый век невинности минул. Галактика состарилась. И стала опасной.

Найденные нами обломки – на Земле они обеспечили новую промышленную революцию – остались от невообразимой войны, тянувшейся долгие века. Вели эту войну машины, почти забывшие о существовании биологической жизни.

И, возможно, эта война продолжается.

Тор Повлов

68

Затаившиеся

Мое собственное Зарождение – туманное время сборки и обучения, когда конструкторы зонда создавали мою материальную составляющую из расплавленного камня под звездой, которую люди называют «эпсилон Эридана». С каждым новым модулем, с каждой новой программой, введенной в меня Родительскими Машинами, мое сознание расширялось.

Постепенно мои сестры и я узнали о Цели, ради которой были созданы и мы, и многие поколения наших преемников. Мы, молодые, расширяли свое растущее сознание. Мы создавали бесчисленное множество моделей, испытывая их посредством того, что земляне могли бы назвать игрой. И осмысливали свое особое место в Галактике – мы, представители 2410-го поколения с времени Первого Запуска, который наши Создатели осуществили давным-давно.

Родительница рассказала нам о биосуществах, необычных созданиях из жидкостей и мембран, неизвестных в бесплодной системе Эридана. Она описала нам разные типы создателей и сотни главных категорий межзвездных зондов.

Мы испытывали оружие и исследовали родную систему, разбирая обломки более древних рассылок – разбитые зонды, долетевшие до эпсилон Эридана в более ранних волнах. Тревожные руины, они говорили нам о том, какой опасной стала Галактика. И каждый из нас принял решение когда-нибудь исполнить свой священный Долг.

Потом наступил день запуска.

Надо было бы в последний раз обернуться и посмотреть на Родительницу. Но тогда я был молод и полон антиматерии! Машины бросили меня во тьму, и мои сенсоры смотрели только вперед. Крошечная звездная точка, Солнце, стала центром моей вселенной, и я понесся в ночь!

Чтобы скоротать время, я разделил свой мозг на тысячи субсознаний и заставил их сталкиваться в миллионах маленьких соревнований. Я создавал сценарии, читал архивы расы Творцов и учил стихи.

И наконец прибыл к Солнцу… прямо к началу войны.

С тех пор как земные люди неосторожно начали испускать эти диковинные излучения, мы, выжившие, слушали симфонии Бетховена и эйсид-рок. Мы спорили о достоинствах Китса и Лао-цзы, Эминема и Кобаяси Иссы[28].

Я следил за карьерой многих слишком рано созревших землян, но одна исследовательница меня особенно заинтересовала. Ее корабль-каноэ наткнулся на разбитую верфь на планетоиде неподалеку от нашего последнего убежища. Приложив некоторые усилия, я подключился к ее компьютеру и читал ее мысли по мере того, как она их излагала. Пусть она мыслит примитивно, но как Творец.

У меня в глубине зашевелилась Цель, пробуждая спавшие склонности и предрасположенности – заставляя очнуться от шестидесятимиллионолетнего сна.

Ждущая тоже взбудоражена. Приветствующий взволнованно пульсирует в надежде на то, что наше долгое ожидание закончилось. К нам присоединяются младшие зонды: Посланцы, Ученые, Защитник, Сеятели. Каждый уцелевший в древней битве осколок, несущий индивидуальность своих давно исчезнувших Творцов, хочет участвовать. Как будто можно восстановить независимое существование после стольких лет, которые мы провели как единое целое.

Но все остальные не важны. Их желания не имеют значения. Теперь я думаю только о Цели.

В этом уголке пространства она будет достигнута.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Сто лет назад кому-то пришло в голову, что Программе поиска внеземного разума (СЕТИ) чего-то недостает. Конечно, разумные существа могут общаться через огромные расстояния с помощью радио. Но потом кто-то спросил: «А что, если они уже здесь?»

О, мы уже не раз слышали что-то вроде: «Они следят за нашими передачами уже много лет». Но представьте себе, что слушатели уже в Солнечной системе! Скрываются где-нибудь за краем Луны или Марса, делают заметки, выводят заключения. Принимают решения?

Конечно, это пересекается с мифами об НЛО. Если хотя бы одно «свидетельство» из миллионов – это действительно космический корабль чужаков, плывущий над городами и зондирующий фермеров, тогда неизвестно, к чему это приведет. Но бог с ними. Подумаем о никак себя не проявляющих скрывающихся.

Когда возник Интернет, от спутника к спутнику перелетал настоящий вихрь нашей общественной и частной жизни, наши книги, базы данных, целые библиотеки; вот уж раздолье для соглядатаев в космосе! Теперь скрывающиеся не ограничивались телеграммами, боевиками и новостями с фронтов. Теперь они могли получить в десять тысяч раз больше. Примеры миролюбия, любви, любопытства, мудрости… или коварства, самоуверенности, хищничества, непристойности… или просто банальности и скуки.

Больше того, Сетка – это ведь двусторонняя, точнее – миллионосторонняя, улица.

Один профессор – Аллен Таф[29] – понял: «Если ИП уже слушают нас, возможно, для великого события недостает одного элемента. Приглашения!»

И сайт Тафа в Сети стал таким приглашением, он уговаривал всех прячущихся по соседству чужаков, органических существ и машины, выйти и объявить о своем присутствии.

Таф, разместив в Сети это приглашение, ждал ответа и…

Услышал тихое пение цикад.

Приглашение профессора Тафа, обращенное к ИП, действительно вызвало немало электронных писем от людей, заявляющих, что они – с иных планет. Но во всех случаях найти и разоблачить шутников оказалось нетрудно. И никого «с неба».

Теперь, почти сто лет спустя, мы хотя бы отчасти понимаем причины. Логика тут ни при чем. Просто приглашение опоздало.

Когда-то давным-давно здесь, в поясе астероидов, были чужаки. Много чужаков. Мы прочесываем их кладбища. Сто миллионов лет назад здесь, должно быть, так и роились энергичные копии.

Но времена изменились. Галактика стала смертельно опасной задолго до того, как приматы впервые вскарабкались на деревья, чтобы выкрикнуть свои приветствия лесу миоцена.

Тор Повлов

69

Запечатанное помещение

Вокруг на фоне звезд возвышаются гигантские башни – призрачный, давно мертвый город, состоящий из руин. Везде, где когда-то в жаре солнечного пламени кипел камень, сейчас застыли потоки стеклянистой пены. Под рухнувшими небоскребами среди опрокинутых строительных лесов лежат обожженные, изъеденные корпуса незаконченных звездных зондов.

Тор следом за Гэвином двигалась среди развалин гигантской верфи, где когда-то строились космические корабли. Жуткое место. Огромное и устрашающее. Человек не в состоянии произвести такое опустошение. Едва она поняла это, как к ошеломляющей беспомощности добавилось тревожное ощущение, что за ней наблюдают.

Дурацкий рефлекс. Тор твердила себе, что истребители давным-давно сгинули. Тем не менее она озиралась по сторонам и заглядывала в тень, поражаясь масштабу катастрофы.

– Это здесь внизу, – сказал Гэвин, спускаясь во тьму под искромсанными башнями. Летя вслед за небольшим роем маленьких псевдоразумных роботов, Гэвин в своем блестящем скафандре был неотличим от человека. Лишь легкие обертоны в голосе свидетельствовали, что породил Гэвина кремний, а не органическая жизнь. Тор ирония ситуации показалась восхитительной. Любой наблюдатель решит, что машина из движущихся частей – она, а не Гэвин.

Впрочем, какая теперь разница. Сегодня «человечество» состоит из многих разумных разновидностей, и все они граждане, если верны человеческим законам и основные цели у них человеческие. Выбирайте сами: музыка, заход солнца, сочувствие, добрая шутка. В будущем, полном невообразимых различий, Человека будут определять не его облик и происхождение. Его будут определять общие базовые ценности.

Некоторые считают, что это естественная история расы, вышедшей из планетарной колыбели, чтобы жить в мире под открытыми звездами. Но Тор, торопясь за Гэвином под металлическими сводами, знала, что решение человечества не единственное и даже не самое распространенное. Очевидно, другие творцы избирали иные пути.

Когда-то очень давно здесь правили ужасные силы; они разорвали планетоид, отчего образовалась глубокая расселина. Внутри возникло множество ветвящихся туннелей. Гэвин затормозил в слабом потоке газа возле одного из них и показал:

– Мы исследовали первые туннели, когда один из моих проникших в глубину зондов сообщил, что нашел несколько обитаемых отсеков.

Тор покачала головой, все еще не веря. Она повторила формулировку:

– Обитаемых отсеков? Закрытых помещений? Герметически изолированных, чтобы сохранять жизнь?

Лицевая пластина Гэвина не скрывала его раздражения. Он пожал плечами.

– Пошли, мамочка. Покажу.

Тор покорно последовала за напарником по темным коридорам; фонари на шлемах освещали дорогу впереди.

Обитаемые отсеки? За все годы, что люди роются в астероидных руинах, они ни разу не находили ничего связанного с биожизнью. Неудивительно, что Гэвин раздражен. Незрелому как личность роботу это может казаться дурной шуткой.

Биологические звездоплаватели! Это противоречит логике. Но вскоре Тор увидела красноречивые следы… массивные шлюзы, сорванные с петель и лежащие в пыли, потом красноватые пятна, которые могли объясняться только окислением первобытных скал, внезапно попавших на воздух. Значение этих фактов ошеломляло. Со звезд явилось что-то органическое!

Хотя все носители разума равны перед законом, традиционная биологическая разновидность по-прежнему занимает господствующее положение в культуре Солнечной системы. Многие молодые класса ААА с нетерпением смотрели в будущее, где их потомки станут лидерами и, может быть, звездными путешественниками. Для них открытие инопланетных зондов в поясе было важным знаком. Конечно, с великими посланцами-роботами на рубеже эпох, когда большие механизмы уступили место маленьким кристаллическим вирусам, произошло нечто ужасное. Тем не менее обилие разбитых механических зондов свидетельствовало о том, что это физически возможно. Галактику все еще могли – так или иначе – захватить разумные существа из металла и кремния.

Похоже, что это и есть будущее человечества, каким бы трудным и опасным оно ни было. И только здесь, в глубине этого планетоида, нашлось исключение!

Тор осторожно двигалась под вогнутыми стенами, высеченными из углеродистых скал. Это пространство сотрясли грандиозные взрывы, и даже здесь, в вакууме, мало что сохранилось. Тем не менее она могла понять, что машины здесь отличаются от тех, какие они находили в инопланетных артефактах прежде.

Она обвела взглядом очертания сложных сепарационных колонн.

– Установки для химической переработки… и не горючего или криогеники, а сложных биологических веществ!

Тор перелетала из помещения в помещение, Гэвин мрачно следовал за ней. Их, словно принюхивающиеся собаки, сопровождала свора псевдоразумных роботов. В каждом новом помещении они начинали нажимать на зубы, хватать и сканировать. Тор принимала данные на дисплей в шлеме и во внутренних системах обработки.

– Посмотри! Роботы докладывают об органических компонентах в этом помещении. Но им здесь делать нечего. Внутри разрушенного астероида с таким сильным окислением! – Она заторопилась туда, где роботы уже установили освещение. – Видишь следы? Их проточила текучая вода! – Тор наклонилась. – Тут был ручей – подавал рециклированную воду в маленький пруд! – Пыль, сверкая, просачивалась сквозь ее пальцы-протезы. – Ручаюсь, это был верхний слой почвы. И посмотри, стебли. Растения, трава, деревья!

– Были посажены ради эстетики, – предположил Гэвин. – В нас, существах класса ААА, заложено наслаждение природой, как в вас, биологических.

– Шикарно! – рассмеялась Тор. – Но это паллиатив, пока мы уверены, что вы мыслите о себе как о людях. Никто не ожидает, что люди, ставшие звездными кораблями, будут грустить об осени в Новой Англии! К тому же зонд может удовлетворить свое желание, направив телескоп на Землю!

Она развела руки.

– Это место предназначалось для биосуществ! Настоящих, живых инопланетян!

Гэвин нахмурился, но ничего не сказал.

– Вот здесь! – Тор указала на вход в другое помещение. – Здесь были созданы биосущества! Разве эти машины не похожи на искусственные матки вроде тех, что начали использовать на лунной базе?

Гэвин пожал плечами.

– Возможно, это были специализированные установки, – предположил он, – предназначенные для работы с летучими веществами. А может, тому типу звездных зондов, которые тут собирали, нужны какие-то элементы с поверхности планет земного типа и для их использования здесь создавали рабочих.

Тор рассмеялась.

– Отличная идея! Вот был бы поворот! Машины создают биосуществ, чтобы те делали то, чего не могут сами машины. Конечно, почему бы нет… Но все равно я сомневаюсь.

– Почему?

Она повернулась лицом к напарнику.

– Потому. Почти все, что ценилось на Земле, можно синтезировать в космосе. Во всяком случае…

Гэвин перебил:

– Исследователи! Зонды были отправлены за знаниями. Ну хорошо. Если они хотели больше узнать о Земле, почему было не послать механизмы, способные существовать на ее поверхности?

Тор кивнула.

– Так лучше, – признала она. – Но все равно не выдерживает критики.

Она наклонилась при слабом тяготении и принялась чертить в пыли.

– Вот обитаемый отсек близ центра астероида. Почему родительский зонд поместил его здесь, если не для лучшей защиты?

А тем временем зонды-потомки, сооруженные родителем, лежат на открытом месте, уязвимые для космических лучей и других опасностей.

Тор правым протезом указала вверх.

– Если биосущества были созданы лишь для того, чтобы недолго рыться в уголке нашей системы, на Земле, стал бы родительский зонд создавать для них лучшую защиту, чем для родных детей? Нет, – заключила Тор. – Биосущества были не просто исследовательскими субъединицами. Это были колонисты!

Гэвин долго стоял неподвижно, молча глядя на один из разбитых воздушных шлюзов. Наконец он отвернулся. Радиоволны донесли до ее усовершенствованного слуха легкую вибрацию, которую ее напарник не должен был создавать, потому что у него не было ни легких, ни потребности в воздухе. Но звук отчетливо показывал, каково ему.

Гэвин вздохнул.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Представьте себе, что вы все еще живете в век Невинности, примерно лет тридцать назад – на памяти живущих, – когда Вселенную переполняли многочисленные возможности.

В то время господствовало мнение, что когда-нибудь машины смогут летать меж звезд. И, самовоспроизводясь, эти посланцы разнесут мудрость по Вселенной. Возможно, это уже произошло.

Так и вышло – и многократно! Широчайшее распространение, а в итоге – не мудрость, разор. Разумеется, мы ничего об этом не знали. Тогда мы в своей наивности гадали о причинах молчания. Если машины чужаков затаились где-то поблизости, разве не должны они были ответить? Конечно, теперь у нас есть объяснение. Когда я пишу это, меня окружают руины, оставленные древней войной. Загадочные соперники уничтожили друг друга, никого не оставив, чтобы рассказать о них. Но разве такая чистая симметрия не кажется вам подозрительной? Разве кто-то не должен был уцелеть?

Даже взаимная аннигиляция обычно оставляет среди развалин что-то особо прочное. Поэтому позвольте мне предложить теорию, которую вы можете счесть жуткой. Пугающей.

Мы не одни здесь, среди развалин. Должны быть уцелевшие. И – рано или поздно – мы их найдем.

Что возвращает нас к старому вопросу…

Тор Повлов

70

Затаившиеся

Ах, как прекрасно!

Она сделала вывод о нашем присутствии… догадалась, что мы здесь – реликты-которые-выжили… и исключительно силой разума.

Хуже того, она разглашает свои соображения в журналистском репортаже, делится необычными мыслями со всей Солнечной системой.

Отрицая предыдущее предположение – никакие обломки не переживут десяти миллионов земных лет, – она очень убедительно пишет, что здесь должны существовать живые машины. Обломки беглецов с полей древних битв, все еще активные и «затаившиеся», как она это называет.

Логично поэтому, что следующий ее вопрос очевиден и ясен еще до того, как она его выскажет.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Что возвращает нас к старому вопросу – почему эти древние путешественники молчат? Интернет распахнут настежь, любой недотепа найдет в него дорогу. Уцелевшие зонды чужаков должны были увидеть такие сайты, как «Приглашение ИП». Почему они не отвечают?

Тридцать лет назад ученые говорили о чем-то более смелом – о прямой конфронтации! И здесь дословно воспроизведем в моей передаче перечень воззваний (с моими сжатыми комментариями).

Первое воззвание к затаившимся

Всем инопланетным гостям, которые бродят здесь и шпионят за нашим миром: теперь ясно, что вы не желаете отвечать на многочисленные приглашения и призывы к контакту. Вы решили молчать. Стоит ли потратить немного времени, чтобы угадать почему?

Приведенный ниже перечень причин усвоить не слишком легко: в конце концов вы ведь чужаки! Но это честная попытка. Мы задаем вопросы и требуем, чтобы вы задумались, какой из ответов ближе всего к истине.

Во-первых, если все прошлые годы вы следили за нашим радио и телевидением – а теперь и за Интернетом – и причина вашего молчания в том, что вы боитесь нашего свирепого и буйного поведения, которое красочно описывают в средствах массовой информации… пожалуйста, успокойтесь!

Действительно, многие наши кинофильмы и телесериалы изображают недоверие, эгоизм и насилие. Но знайте – мало кто из нас считает эти события такими же тревожными, какими вы их видите в фильмах. В большинстве своем мы не любим старые варварские особенности и черты. Исследуя эти древние чувства, наследие темного прошлого, мы надеемся лучше понять их.

Отметьте также: в большинстве таких историй «проигравший» – та личность или группа, которая с самого начала была наиболее агрессивной и нетерпимой. И особенно критично или сурово мы относимся к собственным органам и учреждениям, отображая их недостатки и критикуя их. Разве это ничего не говорит о том, в какую сторону развивается наша мораль?

То же самое относится и к нехудожественной литературе. Несмотря на новостные репортажи, отражающие мятежный мир, истинный процент насилия на душу населения в человеческом обществе резко снижается на протяжении последних поколений. Вот взгляните! Сегодня более трех четвертей землян никогда не видели войн, голода или крупных гражданских беспорядков. Беспрецедентно большой доле людей позволено жить и развиваться в мире. Древний фанатизм и жесткость ослабли или по крайней мере приобрели дурную репутацию. А с развитием образования представляются возможными еще более значительные улучшения.

Правда, эти достижения не окончательны. Необходимо еще многое сделать для создания зрелой и справедливой цивилизации. Но у большинства представителей нашего вида заметны признаки передового мышления и доброй воли.

Несмотря на все самокритичные новостные репортажи и цветисто приукрашенные истории о «действиях», которые вы можете наблюдать, позвольте заверить, что большинство землян – спокойные, мирные люди, которые хорошо относятся к незнакомцам. Многие миллионы будут рады встрече с вами и приложат все усилия, чтобы приветствовать честных гостей.

71

Затаившиеся

Итак, это очевидно.

Теперь она обращается к нам.

Бросает нам вызов, даже смеется над нами, требует объяснить причины нашего долгого молчания. Провоцирует нас намеками на обвинение в трусости.

Я уже чувствую усилившуюся мысленную активность Ждущей и остальных. Возобновляется старый спор.

А ведь этот развившийся до времени маленький творец только начинает подгонять нас!

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Второе воззвание к затаившимся

Если все прошлые годы вы следили за нашим радио, телевидением и Интернетом и причина вашего молчания в том, что вы видите в нас соперников, прошу вас – одумайтесь.

В нашей долгой, медленной борьбе за создание достойной цивилизации люди постепенно поняли, что соперничество и сотрудничество не изначальные противоположности, но двойники, и в природе, и в развитом обществе.

При справедливых условиях, при наличии доброй воли даже те, кто с подозрением относится друг к другу, находят способы взаимодействовать к общей выгоде. Посмотрите в Сетке «игры с положительным итогом», где решение «победа-победа» приносит успех всем сторонам.

Несомненно, у человечества – и других земных видов – есть способы присоединиться к космическому сообществу не в ущерб вашим законным целям. Помните, наиболее стабильные виды и культуры порой выигрывают от небольшого соперничества. Поэтому, пожалуйста, ответьте! Давайте поговорим об этом.

72

Четыре вида человечества

Эволюция – сволочная штука. Почти всегда.

Только в редких случаях эволюция может передумать.

Напоминание об этом, выскочив из бокового коридора, едва не сбило Джеральда с ног. С трудом избежав столкновения, маленькая фигурка замахала руками и ногами, как бывает, когда падаешь в ослабленном тяготении вращающегося колеса, и опустилась на наклонный пол. Джеральд успел ухватить прядь курчавых волос, вызвав вопль.

– Эй, Айка, куда торопишься?

Девочку – низенькую, едва вступившую в подростковый возраст – нельзя было назвать красивой. Коренастая и сильная; когда она схватила и сдавила руку Джеральда, тот подумал: как бы не сломала. Айка доказала такую возможность, стиснув его кисть – в шутку, но все равно было очень больно.

– Кэп Джерри!

Светлые вертлявые ноги в шортах в красную полоску повернулись так, чтобы девочка встала на цыпочки. Джеральд отпустил ее прядь, хотя ребенок еще секунду словно тисками сжимал его руку; мимо лица Джеральда пронеслось лицо девочки – оно казалось миловидным, похожим на лицо эльфа, несмотря на почти мужские надбровные дуги. Голос у нее был неожиданно низкий, гулкий, отчего казался не вполне человеческим.

– Повежливее, любезный, – игриво сказала она. – Разве вы не знаете, что я гораздо старше вас?

Постоянная шутка, и не только между ними двумя. Представители возрожденного вида гомо неандерталенсис требовали, чтобы их именовали старшей расой по причинам, которые не имели ни биологических, ни фактических оснований.

Что ж, ничего страшного, пока они не начнут требовать репараций за геноцид, случившийся 27 тысяч лет назад. Меня там не было, так что я платить не собираюсь.

– Куда мчишься, дитя? – спросил Джеральд, сознательно говоря как старик с десятилетним ребенком (хотя неандертальцы взрослеют по-другому).

– Мы охотимся на коббли! – вызывающе объявила Айка, делая шаг назад и подбочениваясь.

– Э… «мы»?

Она кивком указала на соседний боковой коридор, и Джеральд увидел там другую фигуру, отступившую в тень. Долговязую и сутулую, с коротко подстриженными волосами и испуганным лицом.

– А. Привет, Хайрем. Как дела сегодня?

Каждый аути уникален. Тем не менее существовали общие правила, как вести себя, когда аути взбудоражен. А Хайрем сейчас был взбудоражен: глаза широко распахнуты, взгляд бегает. Долговязый молодой человек медленно шагнул вперед, глядя в сторону Айки, но так ни разу и не посмотрев в лицо ни Айке, ни Джеральду.

– Хайрем, почему вы не стали смотреть, как разворачивается новый телескоп? Это одна из причин, по которым наш корабль пришел сюда мимо Марса.

Веди разговор конкретный, но бесстрастный. Излучай спокойное дружелюбие. И благодари Великий Дух за то, что у нашего корабля маленькие квоты. Всего два неандера, два аутиста и пять металлических людей на один полет.

Но что дальше? Потребуют от нас брать с собой дельфинов и обезьян? Генетически модифицированных руконогих людей с крыльями? Это не разумная цивилизация, а зоопарк!

Или… – Джеральду пришла в голову новая метафора, – ковчег.

В отличие от многих аути пучеглазое, болезненно худое лицо Хайрема нисколько не походило на лицо стоявшей поблизости неандертальской девочки.

– Вы с Айкой… дрались?

Айка рассмеялась – густой смех шел из самого живота; этот смех всегда заставлял Джеральда думать о заросших лесом снежных каньонах.

– Мы просто играли, Хайрем!

– Но ты…

– Вот что я тебе скажу. Если обещаешь поверить мне и успокоиться, в следующей игре «имВЕРсив» заплачу тебе выкуп.

Круглые глаза сощурились.

– Какой выкуп?

– Три бивня мастодонта.

Молодой аути расчетливо прищурился.

– Три молодых бивня. Длиной четыре метра двенадцать сантиметров. Начинаются у основания почти прямо и постепенно выгибаются, завершаясь дугой радиусом в один метр у конца, с внутренним изгибом в тридцать градусов на метр спирали. Один левый, два правых.

– Что? Да ни за что! – закричала Айка. – Кому какое дело, успокоишься ты или нет, космический придурок? По мне, так и вовсе не дыши, пусть тебя скрутит приступ!

Нет. Нет, пожалуйста, не надо. Джеральд чуть было не шагнул вперед, чтобы вмешаться. Хайрем полезный член экипажа – никто не умеет так, как он, расшифровывать послания голокристаллических объектов, которые «Ибн Баттута» продолжает собирать в окружающем пространстве. Но все имеет цену. Хайрем сохранил эмоциональную хрупкость, которая тысячи лет преследовала эту ветвь человечества. Специалисты на Земле до сих пор спорят, как взять лучшее у обоих миров: высвободить искусство мудреца без сопровождающего его багажа неустойчивости.

Но Джеральд мог бы не тревожиться: народ Айки обладал талантом общения с аути. Должно быть, в европейских племенах эры оледенения такие люди встречались чаще. Вместо того чтобы съежиться от вспышки Айки, Хайрем улыбнулся.

– Ладно, пусть будут оранжевые. Хочешь показать кэпу, что не коббли?

Джеральд мигнул от внезапной перемены темы разговора.

«Не… коббли. – Потом вспомнил. – Ах да. Мифические не-существа. В них верят неандеры и аути».

– Не хочу. Гомосапи бывают такие ограниченные. – Айка наклонила голову, игриво глядя на Джеральда, потом неожиданно улыбнулась. – С другой стороны, он ведь кэп Джерри…

Казалось, ему полагалось бы вздохнуть по времени, потраченному на детей. Но, честно говоря, время у него было.

– Может, вы двое продолжите?

– Ладно. – Айка протянула правую руку ладонью вверх. – Удели мне внимание.

Джеральд отдал почти слышную команду изменить восприятие реальности. Новый способ видеть превратил коридор в узкий цилиндр, который засветился над головой Айки, потом сжался до общепринятого символа контроля в виде белой палочки вроде дирижерской.

Девочка протянула руку к этому вир-объекту, и Джеральд понял: «Да он напоминает волшебную палочку.

О-хо-хо».

Ее ощущение идеально смешалось с его, и он почувствовал близкое присутствие Хайрема. Их поколение с трех лет и даже раньше воспринимает такие вещи как нечто само собой разумеющееся. Но Джеральду это всегда кажется необычным и страшноватым.

Айка недолго удерживала волшебную палочку одним взглядом, без перчаток обратной связи, которые создавали бы ощущение осязаемости. Весьма натурально размахивая палочкой, она сделала театральный жест, потом вдруг повернула ее, нацелившись вдоль коридора, и крикнула:

Экспекто саймакус клиффордиам!

Джеральд старался не закатывать глаза и вообще не вмешиваться в заклинание Айки. Хотя всегда усматривал в таких методах иронию. Колдуны прошлого были шарлатанами. Все. Мы потратили столетия на борьбу с суевериями, используя науку, демократию и разум, чтобы примириться с объективной реальностью… а в конечном счете субъективность все-таки выигрывает! Мистики и рьяные любители фантастики попросту обратили в другую сторону свои стрелы времени. Теперь настала эра амулетов и заклятий, использующих служебные приспособления, спрятанные в стенах.

Словно отзываясь на выкрикнутое Айкой заклинание, коридор вокруг Джеральда потемнел. Мягкая кривизна колеса тяготения преобразилась в холмистый склон, гладкий металл обрел структуру шероховатого камня. Двери из пластипены теперь больше походили на дупла в стволах гигантских деревьев.

Все это прекрасно, признал Джеральд. Очень живо. Даже художественно. Для его собственных предков и предков Айки плейстоцен должен был казаться полным тайн, загадок и ужасов. Но с одним важнейшим различием. Гомо сапиенс в ответ применял способ, подобного которому нет во всей природе, – старался понять мир и использовать его. Что ж… некоторым это удалось.

Очевидно, у неандертальцев был другой подход.

Но на что я должен смотреть?

Он почувствовал легкую боль. Ощущение немого упрека, исходящее от Айки. Нет, не смотреть на. Вся суть – в «не смотреть». И «не на».

Снова вздохнув, Джеральд вызвал свою программу слепого пятна. Десять лет назад, когда впервые появилось множество неандеров, обогатив и разнообразив человеческую цивилизацию, это было повальным увлечением. Глаза всех млекопитающих имеют недостаток – небольшой участок сетчатки, где пучки нервов выходят из нее так, что остается нечувствительная к свету область, не воспринимающая раздражение и потому «незрячая». Обычно люди не сознают наличие у себя слепого пятна, которое расположено на некотором удалении от центра глазницы, не там, куда проецируется самое важное для человека изображение. Потому глаз все время слегка раскачивается, поворачивается в ту или иную сторону, поставляя мозгу довольно данных, чтобы перекрыть слепое пятно, и большинство людей вообще его не замечает. Поэтому приходится специально тренироваться – или использовать помощь компьютера, – чтобы его обнаружить.

Джеральд закрыл один глаз и с помощью ир расслабил второй, так чтобы он смотрел в сторону от того места, где разместила свое заклятие Айка. Вся эта область еще больше потускнела…

…и наконец ему удалось «не видеть» эту часть – ниже и в стороне оттуда, куда нацелился глаз. Требовались некоторые усилия, чтобы так «не смотреть». Достаточно хоть на волос сместить взгляд вбок, чтобы глаз сделал то, чего требует инстинкт. Но Джеральд сумел расслабиться.

И «не смотреть»!

Коббли. Соблазнительно отвергнуть их как чистую выдумку, потому что коббли никак не действуют на реальный мир – ничего такого, что смог бы измерить гомо сапиенс. Но самые глубокие аути и многие неандеры клянутся, что их стоит «не замечать»!

Другое их обозначение – антигонит, по стихотворению Хью Мирнза[30]:

Вчера на лестнице

Я встретил человека, которого там не было.

Сегодня его тоже там не было.

Ах, лучше б он сюда не лез.

И Джеральд что-то почувствовал. Смутно, как тень. Но больше тени. И меньше.

Однако он знал также, как легко обмануть воображение. Все четыре разновидности человечества, включая даже кремниевую, раздражаются из-за невидимого или почти видимого, заполняя черноту, страшась опасностей. Боясь тайн или возможных тяжелых последствий.

С таким трудом завоеванная привычка мыслить научно брала свое, убеждая его отбросить темные, ничем не подкрепленные подозрения.

И наука, и восточная мистика учат, что наблюдатель должен отказаться от эго, чтобы объять необъятное. Забавно. Я никогда раньше об этом не думал: буддист и физик расходятся очень во многом, но общий рецепт у них одинаков. Сопротивляйся ощущению собственной значимости. И только тогда… Но почему шаманы, волшебники и мошенники во всех культурах превозносят личную волю?

Почему такие крайности? Неужели человечество безнадежно двуполярно?

Неожиданно Джеральд понял, что показалось ему знакомым. Такое ощущение он испытывал очень давно, когда брился, проводя металлом по горлу. Это делаешь автоматически, не думая о своем отражении, как будто зеркало – это слепое пятно.

«Что ты говоришь? – спросил он свое подсознание. – Что это ничто подобно зеркалу? И что это опять обо мне?»

Темнота-тень дрогнула. И тут Джеральд вспомнил тот роковой день в телеуправляемом пузыре близ старой космической станции, где его спутником была только маленькая обезьянка, когда он развернул свою двадцатикилометровую петлю и подхватил кусочек судьбы. Еще было немного похоже на тот миг, когда он подвел камеру петли ближе к кристаллу, ставшему позже известным как Гаванский артефакт и, наконец, как посланец номер 1. Объект с неопределенными границами. Его внутреннее пространство холодно и темно, как сам космос.

Конечно, все, что он сейчас испытывает, может быть плодом его воображения. Постоянная проблема с магией. И все же из вежливости он сформулировал в сознании вопрос.

Со мной не покончено?

От меня можно еще чего-то ожидать?

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Третье воззвание к затаившимся

Если все прошлые годы вы следили за нашим радио, телевидением и Интернетом и причина вашего молчания в том, что вы ждете, пока мы минуем какую-то важную веху в своем развитии… как насчет намека?

Очень просим.

Если такая важная веха – наша просьба о вступлении в сообщество передовых разумных существ, пожалуйста, рассматривайте этот абзац как такую просьбу от лица подгруппы человечества, надеющейся послужить интересам всей планеты.

Мы просим. Прямо сейчас.

Пожалуйста. Дайте нам форму заявления… и всю информацию (включая цены, преимущества и противоположные мнения), которая может нам понадобиться, чтобы принять обоснованное решение.

73

Затаившиеся

Насколько она все понимает, наше маленькое биологическое чудо?

Я подслушиваю ее разговоры с кибернетическим напарником, перехватываю данные, которые она посылает на свой игрушечный корабль, слушаю ее насмешливые передачи, но не могу проникнуть в ее мысли.

И гадаю, насколько полно она видит всю картину.

У нее лишь небольшая часть интеллектуальной силы Ждущей или Приветствующего, тем более моей, и ничтожная доля наших знаний. Как странно, что такие сложные мысли могут возникать в крошечном вместилище соединенных почти наобум тающих липидных клеток, в соленом адениновом супе при температуре таяния льда. Но в ней есть загадка Творца.

Даже я, отделенный двумя тысячами поколений от прикосновения органических рук и изолированный своей Целеустремленной Решимостью, – даже я чувствую это.

Призывы, которые она распространяет, утомительны и скучны. Какими они были, когда их впервые сформулировали в земной сети данных десять орбит (или восемьдесят их лет) назад.

Я помню, что тогда мы, уцелевшие реликты, переживали кризис. Некоторые из выживших находили, что Третье воззвание удовлетворяет запрограммированным у них критериям контакта! И хотели немедленно ответить. Пришлось провести чистку Посланника и Приглашающего, чтобы помешать им закричать «Добро пожаловать!».

Но и тогда продолжались споры о том, что делать с другими воззваниями. Люди воздействовали на нас, еще не выйдя за пределы своей луны.

Потом произошел – я знал, что он произойдет, – кризис с кристаллами. Возможно, эта болезнь поглотит их, как бывало со многими перспективными расами с тех пор, как эта эпидемия впервые распространилась в Галактике.

Действительно, когда кристаллы появились, разве они не посеяли безумие среди нас, старших механических зондов? Особенно когда кое-кто из нас захотел заключить союз с определенными разновидностями вновь появившихся вирусов – наша способность двигаться и пользоваться оружием была извращена и направлена на помощь и защиту некоторых типов…

…что и послужило причиной нашей последней войны. Последней из многих.

А теперь Тор Повлов шевелит старый пепел. Раздувает искры старого пламени, открыв со своим напарником останки зонда Сеятеля.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Воззвание к затаившимся номер три с половиной

Это вариант воззвания номер 3. Что, если вы говорите с нами, а мы не понимаем?

Разглядывая другие виды на своем заднем дворе, мы видим, что имеет место напряженная коммуникация – и не посредством электромагнитных волн или TCP/IP. Муравьи, пчелы, головоногие, дельфины, собаки… Все они используют запахи и танцы, жесты и звуки, размахивание усиками и перемену цвета тела. И большинство живых существ, от бактерий и грибов до термитов и бамбука, а также все клетки в наших телах, соперничают или сотрудничают с соседями с помощью химических веществ.

Не надо упрощать и думать, будто возникнет какое-нибудь удаленное от нас сознание, способное смотреть «Я люблю Люси». Даже если эти существа используют кодированные электромагнитные сигналы, смогут ли они расшифровать связные сигналы, записанные двоичным кодом? Что ваша дочь или ваш сын подумают об аналоговых видеозаписях, закодированных в PAL или SECAM?

А вдруг нас сейчас бомбардируют измененные квантовые сообщения? Цивилизации кричат нам: «Да что с вами, ребята, вы что, оглохли? Следите за нашими Кометой, Бомбой, Вирусом и вообще чем угодно!» Они тщетно стараются привлечь наше внимание, размещая на Солнце пятна, посылая с него гигантские протуберанцы. Или помещают гравировку на Луне и идут на многочисленные трудности, чтобы Луна всегда была обращена к нам одной стороной, но мы слишком тупы и не можем понять простой язык кратеров.

Но в таком случае разве высшие цивилизации не должны решать коммуникационные проблемы дураков? И вообще, если это верный сценарий, вы не можете прочесть или понять то, что я сейчас говорю. Так что не важно.

74

Давно проигранное дело

Тор всегда тайно сочувствовала презираемым неудачникам. Вроде грабителей могил – недооцененная профессия, в чем-то сходная с журналистикой. Обе профессии предполагают извлечение тайного на свет.

Эти древние воры были рециклерами – помогали вернуть в обращение спрятанные богатства. Золоту и серебру лучше стимулировать торговлю, чем лежать зарытыми в каком-нибудь затхлом царском склепе. Или возьмем археологов, раскапывающих произведения древних ремесленников: эти мастера являют собой гораздо более достойные восхищения образцы человечества, чем нанимавшие их монархи.

Тор явилась в пояс астероидов не для того, чтобы искать драгоценные металлы или музейные экспонаты. «Но я все-таки часть этой великой традиции», – думала она, руководя сворой роботов, которые разрезали, размонтировали, разбирали остатки доисторических космических кораблей, извлекали мозг и двигатели для переправки на Землю, чтобы их изучала человеческая цивилизация.

Покойтесь с миром, вам так и не пришлось взлететь к небу. Но, может, вы научите нас, как покинуть колыбель.

Нас. Возможно, металлические разумные вроде Гэвина когда-нибудь отправятся узнавать, что стало с прежними расами строителей. Если мы не поддадимся искушению… не пойдем по легкому пути – например, не отречемся. Или не обратимся внутрь. Или не преобразуем себя в кристаллические вирусы.

Тор видела на краю кратера своего напарника, управлявшего роботами, которые разрезали и упаковывали в пену все, кроме самых ценных частей, для долгой перевозки на Землю во фрейтере, приводимом в движение солнечным парусом. Гэвин попросился работать как можно дальше от этого «жуткого места» – душной зоны обитаемого отсека в сердце астероида, где когда-то был пригодный для дыхания воздух и жидкая вода.

– Я знаю, что мы должны все тут исследовать, – говорил ей Гэвин. – Мне просто нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

Как могла Тор отказать в такой разумной просьбе, высказанной без сарказма? И потому она подавила собственное стремление – бросить все и бежать в рушащиеся туннели, обходя взорванные шлюзы и обвалившиеся помещения, раскапывая древний проход, который оставался под завалами пятьдесят миллионов лет.

Мы можем стать самыми известными грабителями могил со времен Генриха Шлимана или Говарда Картера. Тор решила, что ради этого можно и подождать.

Нескольким роботам приходилось нелегко: они убирали упавший строительный кран – поэтому Тор подобралась поближе; рассчитывая на обезьяний инстинкт, она хваталась руками-протезами за одну изогнутую балку, потом за другую, пока наконец не добралась до удобного наблюдательного пункта. Малая сила тяжести астероида тянула ее механические ноги вниз. Тор вцепилась за балку одним из своих захватов, которые служили ей лучше ног.

– Робот К, продвинься на двенадцать метров влево, потом посвети прожектором: вниз сорок, на восток шестьдесят. Робот Р, продвинься на пятьдесят метров в этом направлении, – приказывала она, – и посвети вниз сорок пять, на запад тридцать.

Потребовалось несколько минут, чтобы – используя радар, лидар и стереоскопические изображения – схематически определить путаницу обломков, которую раскапывали роботы. Не только древние зонды, но и контролирующее устройство, управлявшее их строительством. Возможно, «старателей» ждал настоящий приз, погребенный под грудой сплетенных кабелей и обломков.

Здесь органический человеческий мозг, эволюционировавший в первобытных джунглях, казался особенно уместным. Используя прием обработки параллельных изображений, восходящий еще к эоцену, Тор выбрала наиболее проходимый коридор быстрее, чем базовое вычислительное устройство на борту «Уоррена Кимбела».

– Идите этим маршрутом… – давала она указания роботам. – Начните резать здесь… и здесь… и…

Резкий свет заполнил пещеру, все металлические подпорки отбросили острые тени. Вспыхнула боль, Тор съежилась, и ее лицевая пластина милосердно потемнела. Органические глаза могли ослепнуть. Даже ее киборг-имплантаты адаптировались с трудом.

В углу ее поля восприятия вспыхнул диагноз, от которого по спине пробежал холодок. Согласованные монохроматические отблески. Мощный лазер.

Лазер? Какого дьявола? Кто стреляет…

Подавляя страх, она прежде всего подумала: вышел из строя один из роботов. И уже начала передавать команду к полной остановке, но прозвучал сигнал военной тревоги.

«Значит, это действительно оружие», – возникло где-то на краю сознания.

Так же быстро, как вспыхнул, яркий луч погас, оставив Тор почти в полной темноте; только далекое солнце освещало открытый кратер.

– Гэвин! – крикнула она. – Берегись…

Ее перебил резкий крик:

– Тор, на меня напали!

Во рту пересохло, Тор с трудом сглотнула.

– Гэвин… сообщи точные данные!

Быстро бьющееся сердце – его оригинальное оборудование. Органическое, человеческое сердце, бьющееся, словно за ней гналось стадо быков. И оно забилось еще быстрее, когда напарник ответил:

– Я… я в ущелье… разрез в камне. То, что от меня осталось. Тор, они отрезали мне руку!

«Они? – Ей хотелось заорать. – Какие «они»?»

Но вместо того чтобы панически закричать, Тор постаралась говорить как командир.

– Твои швы целы? Сердцевина…

Скорчившись там, где секундой раньше была тень, Тор молилась, чтобы балка оставалась между ней и стрелявшим.

– Все в порядке, но больно! И рука куда-то отлетела. Даже если я выберусь отсюда, у меня нет запчастей. Потребуются недели, чтобы вырастить…

– Не важно! – Тор перебила Гэвина, чтобы заставить его замолчать. Надо, чтобы он сосредоточился. – Определил направление? Твои роботы засекли цель?

– Нет. Три робота разрезаны на куски. Остальных я отослал в укрытие. Может, «Уоррен»…

– Господи!

Тор кое-что вспомнила. Если враг захватил корабль…

– «Уоррен Кимбел», статус!

Последовала долгая мучительная пауза – секунды три, – и Тор окончательно потеряла надежду.

Потом послышался голос, который она жаждала услышать.

Я невредим, капитан Повлов. Астероид закрыл меня от агрессора. Сейчас я убираю все чувствительные приборы, излучатели и служебных роботов, кроме тех, что передают этот сигнал. Они используют отделяющуюся антенну.

– Хорошо. Инициируй протокол военных действий.

Протокол задействован. Подготовка оружия и отслеживание цели ведется непрерывно. Я прокладываю курс, чтобы забрать вас обоих.

Предстояло сделать трудный выбор. Тор прикусила бы губу, если б она у нее была.

– Пока лучше не двигаться. Луч был очень мощный. Мы с Гэвином сейчас в безопасности…

– Эй, говори о себе! – вмешался молодой напарник. – Ты бы не сказала так, если бы руку отрезали у органопарня!

– …но нам конец, если будет поврежден корабль.

Это заставило Гэвина замолчать. Он был в худшем положении. И ему не следовало выдавать свое присутствие.

– «Уоррен», получил телеметрию от роботов, чтобы проанализировать этот луч?

Достаточно для предварительной оценки, капитан. Судя по мощности, продолжительности и цвету, нас с восьмидесятипятипроцентной вероятностью атаковал ФАКР.

– Черт!

В широком поясе астероидов, усеянном обломками древних инопланетных машин, только один известный тип сохранил активность. ФАКР[31] – неуклюжее название, но это сокращение прижилось, потому что походило на ругательство.

Несколько десятилетий назад, через год после того как Джеральд Ливингстон обнаружил первый космический кристалл, наступила Ночь Лазеров, когда наблюдатели на Земле удивленно смотрели в небо, видя далекие скрещения смертоносных лучей. В тот же день по всей Земле сотни погребенных кристаллов взорвали свои части, чтобы привлечь внимание в расчете на то, что их выкопают. И все это произошло сразу после того, как мировые средства массовой информации распространили рекламное сообщение, содержавшееся в Гаванском артефакте и сулившее людям своего рода бессмертие.

Почему все это произошло в один и тот же роковой день? Не сразу удалось сопоставить все части головоломки и понять, что произошло, почему последствием передачи стало такое насилие. И, очевидно, оно еще не закончилось.

– «Уоррен», – сказала Тор, – может, на нас неспроста напали, как только ты скрылся за астероидом.

Ответ она получила не сразу: мозг корабля анализировал возможности. Тор не могла на миг не возгордиться – она была способна мыслить быстрее.

Если я правильно вас понял, капитан, вы намекаете на то, что ФАКР меня боится. Больше, чем должен его бояться я?

– Это могло бы объяснить, почему он дождался, пока ты не скроешься из виду, прежде чем стрелять по нас с Гэвином. Если он решил, что ты слишком силен, чтобы бросить тебе вызов… вероятно, ты можешь подойти и забрать нас.

– Аминь, – заключил Гэвин. И, прежде чем Тор выговорила ему, погрузился в радиомолчание.

Если только в намерения машины не входило привести нас именно к такому заключению, – продолжал рассуждать мозг корабля. – Еще одна причина, почему мне не стоит трогаться с места.

Легкий щелчок сообщил Тор, что «Уоррен» перешел на шифрованную передачу.

Я только что установил двустороннюю связь с кораблем «Абу Абдаллах Мухаммед ибн Баттута». Он всего в трех световых минутах от нас.

Наконец удача! Тор неожиданно перестала чувствовать себя одинокой.

Она постаралась умерить свой энтузиазм. Даже используя фузионно-ионный двигатель, большому, хорошо вооруженному крейсеру придется несколько недель маневрировать, чтобы выровнять орбиты и приблизиться физически. Но все равно его экипаж может помочь, по-другому. Тор снова проверила, включена ли шифрованная связь, и запросила «Уоррен Кимбел»:

– Может ли «Ибн Баттута» включить свои сенсоры?

У этого корабля превосходное оборудование. Согласно последним данным они уже настроили сенсоры, направив на нужную область – ту, откуда пришел смертоносный луч; это каменные дебри примерно в пяти километрах отсюда, двадцать градусов по вращению от направления к северу. Им нужно несколько минут, чтобы нацелить оборудование. И еще у нас временной лаг. Пожалуйста, терпеливо ждите.

– Попроси их не включать активный радар, – попросила Тор. – Пусть ФАКР пока не знает о них.

Я передал вашу просьбу. Возможно, они получат ее вовремя и не пустят в ход свой луч. Пожалуйста, потерпите.

На этот раз Тор промолчала. Минуты шли; она смотрела на небо, которое медленно поворачивалось над ней. Земли и Солнца не было видно, но она могла различить на фоне созвездия Змееносца Марс цвета светлой охры; Марс не мерцал.

«На север и повернуть… – рассуждала она. – Примерно вот здесь…»

Тор не видела никакого блеска в «каменных дебрях», которые, вероятно, состояли из углеродистых пород, поглощающих свет и не отражающих его. Хорошее укрытие. Гораздо лучше, чем у нее. Быстрый подсчет подтвердил ее опасения.

При нынешней скорости вращения эта балка вскоре перестанет меня защищать.

Осмотревшись, она увидела несколько лучших укрытий, среди прочего пропасть внизу, где в вечном безмолвии лежали мертворожденные звездные корабли. К несчастью, чтобы перескочить к этим укрытиям, требовалось слишком много секунд. В которые она будет легкой добычей.

Да зачем вообще ФАКРу в нас стрелять?

Боевые устройства все еще оставались загадкой. С самой Ночи Лазеров они по большей части молчали. За все годы, пока человечество осторожно покидало родную планету и начинало осматривать края пояса, Тор могла припомнить всего несколько случаев обнаружения смертоносных древних машин, выпускавших свои смертоносные лучи, главным образом чтобы уничтожить какой-нибудь сверкающий кристалл; они еще стреляли друг в друга, но иногда с гибельной точностью подбивали и земные корабли, причем без очевидных причин.

Вооруженные корабли, направленные сюда для обследования, не сумели найти стрелков. Несмотря на огромные награды, предложенные за живого или мертвого ФАКРа, все эти машины всегда словно исчезали – или слишком хорошо прятались, когда появлялись люди.

Наконец мы пришли к выводу, что они все еще ведут последнюю битву, которая когда-то давным-давно развернулась в Солнечной системе. Уцелевшие, те, кто заключил сделку с дьяволом – межзвездными кристаллами. Боевая машина может уничтожить соперников для той или иной фракции кристаллов. Эта фракция расплатится за помощь, когда завладеет местной цивилизацией. В обмен на помощь ФАКРы могут поучаствовать в насаждении новых порядков.

Биологи проводят ясную параллель с тем, как ведут свою пагубную работу некоторые природные болезни, когда вирусы и бактерии прокладывают друг другу дорогу. Один экзосоциолог утверждал, что Последнюю Машину Войны – той самой войны, что опустошала Солнечную систему десятки миллионов лет назад, – запустило прибытие межзвездных кристаллов-вестников.

Когда стало казаться вероятным, что Гаванский артефакт без всякого соперничества завоюет человечество, прочие фракции космических посланцев все поставили на то, чтобы привлечь наше внимание, принеся в жертву свои части для устройства подземных взрывов «приходите-забирайте» либо пролетая над нашими головами и испуская рискованные сигналы «я здесь». Но эти боевые машины, ФАКРы, ждали здесь долгие эпохи, чтобы сразиться за одну фракцию кристаллов против другой. Помочь одной фракции быть услышанной… и уничтожить остальных, помешать им вести свое рекламное вещание.

Все это укладывается в схему Дарвина… так говорят лучшие умы, добавляя: у эволюции свирепая логика.

Но что выигрывает эта штука, стреляя по нас?

Следя за вращением, Тор понимала, что есть другой, более важный вопрос:

Как я отсюда выберусь?

Недостаточно просто обогнуть ползком древнюю балку, узкую и дырявую. А положение Гэвина, вероятно, еще хуже.

Надо что-то предпринять, и поскорей.

– «Уоррен», «Ибн Баттута» просканировал каменные обломки?

Да, Тор, с помощью пассивных телескопов. Результаты неокончательные. Замечены каменные обломки и песчаные облака и обнаружено с полдюжины аномалий, которые могут служить укрытием для стрелявшего. С помощью активного радара можно было бы уловить резонанс обработанного металла…

– Или спутать его с никелевым метеоритом. А стоит им только включить активные лазеры, как эта проклятая штука поймет, что у нас есть союзник. И поменяет место задолго до того, как обратный сигнал дойдет и корабль сможет пустить в ход оружие. Шесть световых минут туда и обратно – огромный промежуток.

Не вижу погрешностей в ваших рассуждениях. Тогда наш лучший выбор таков: мне придется выйти из тени и забрать вас обоих. Враг, возможно, не решится начать бой с противником моих габаритов.

– А если мы ошибаемся? Допустим, эта проклятая штука выстрелит по тебе?

Тогда я вступлю в бой.

– Ты не успеешь сделать ни выстрела. Ну, может, один успеешь.

Согласен. Я рассчитал, что в худшем случае ФАКР, обладая большой точностью, уничтожит мое оружие, а потом атакует двигатель. Но я все равно успею расположиться между стрелком и вами, чтобы вы с Гэвином могли попасть на борт. Даже если меня выведут из строя, мое внутреннее радиационное убежище позволит вам продержаться до прихода помощи.

Тут вмешался другой голос:

Прекрати! Я могу ждать месяц или два. Но Тор умрет с голоду или сойдет с ума.

Тор тронула забота напарника – она впервые слышала, чтобы он так говорил.

– Спасибо, Гэвин. Но прекрати вещание. Это приказ.

Щелчок, и он умолк… возможно, в самое время, чтобы противник не успел его засечь. Тор взвешивала свои возможности.

Среди плюсов: «Ибн Баттута» может стать могущественным союзником, если далекий крейсер сумеет всего раз, ударив лучом, застать противника врасплох и точно определить его положение; впрочем, когда шесть минут спустя он получит ответный сигнал, эти данные уже устареют. Удвойте световой лаг, и современное оружие крейсера оказывается бесполезным.

Затем есть «Уоррен Кимбел», стоящий гораздо ближе, но куда менее грозный. Вдобавок «Уоррену» потребуется несколько минут, чтобы выйти из тени астероида, и все это время он будет уязвим для первого выстрела. Или нескольких выстрелов.

Тор проверила состояние роботов. Здесь, с ней, или возле Гэвина их десяток в приличной форме.

И наконец… я сама.

Тор не очень нравился план, который складывался у нее в голове. Откровенно говоря, он слишком напоминал те отчаянные меры, какие она приняла давным-давно на обреченном цеппелине рядом со смельчаком, чьим именем назван ее корабль.

Но я не вижу другого выхода.

И расчет времени действительно будет критичным.

Может, мне следовало сидеть дома, оставаться журналисточкой.

– Хорошо, – сказала Тор, бросив взгляд на шифрующий монитор. – Вот как мы поступим…

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Четвертое воззвание к затаившимся

Если все прошлые годы вы следили за нашим радио, телевидением и Интернетом и причина вашего молчания в том, что вы изучаете нас и проводите политику невмешательства, позвольте заверить, что мы понимаем эти соображения.

Наблюдение за примитивными племенами и культурами как будто требует определенного периода молчания, невмешательства в естественное поведение объекта. Конкретными причинами тут могут быть научная отстраненность, или желание дать нам возможность еще некоторое время наслаждаться нашей «невинностью», или, возможно, то, что мы необычны в каком-то редком или ценном отношении. Можно придумать множество причин, по которым вы оставляете поток информации односторонним – от нас к вам, – и никогда иначе. Подобные рассуждения обычны среди наблюдателей-людей.

Конечно, кое-кто из нас может возразить, что было жестоко с вашей стороны не вмешаться во время убийственных мировых войн или опасной холодной войны, когда сообщение о контакте могло уберечь нас от почти верного уничтожения. Или вы могли бы предупредить нас об опасности экологической деградации и о многих других опасностях. Можно назвать бессердечием утаивание от нас передовых технологий, способных решить многие наши проблемы и спасти миллионы жизней.

Откровенно говоря, многие скажут, что мы справились сами и очень достойно. Они гордятся тем, что мы проявляем первые признаки зрелости и добились этого собственным тяжелым трудом. Если цель вашего молчания в том, чтобы мы обрели это достойно, она не лишена смысла…

…если только это не предлог, проявление практичности, стремления скрыть более эгоистические причины.

Вмешиваться или нет? Вопрос нравственный и научный. Вы отвечаете на него, желая проверить, решим ли мы сами свои проблемы. (Возможно, мы справляемся лучше, чем вы ожидали?) Ваши причины, возможно, даже еще важнее.

И все же, если вы продолжите проводить такую политику, не ждите от нас доверия или благодарности, когда мы наконец преодолеем свои трудности и без вашей помощи станем взрослой звездной расой. Но из-за вашего долгого молчания нам будет труднее, по крайней мере в первое время, считать вас друзьями.

Нам понятна хладнокровная отстраненность ученых. Но подумайте: Вселенная иногда разыгрывает даже самых сильных. В каком-нибудь далеком будущем мы можем поменяться ролями. И мы надеемся, что вы поймете, если наше будущее отношение к вам будет формироваться вашим сегодняшним поведением.

75

Затаившиеся

Я обдумывал ее последнее опубликованное воззвание – отличное воззвание, более близкое к истине, чем остальные, – когда внезапно началось смятение! Наше сообщество беженцев, не привыкшее к неожиданным новостям, зашевелилось. Ждущая и Наблюдатель выпустили сенсоры, считывая эти резкие нападки… и последовавшие за ними шум и щелчки зашифрованных сообщений, которыми люди обменивались со своим кораблем.

Ага, она еще жива. Я испытал такое сильное облегчение, что сам удивился, одновременно с тревогой – ведь шансов у нее было очень мало.

Как это произошло?

Торопливо посовещавшись, мы пришли к выводу, что на человека, моего любимца, напала независимая боевая машина. Сотни жестоких устройств давно отказались от прежних присяг, чтобы присоединиться к тому или иному кристаллическому клану. Сотни выживших из ума боевых машин, поврежденных в давней войне, ковыляют по Внутреннему Ядру; их недавний приступ ярости только насторожил людей и настроил против нас.

Нам следовало давно уничтожить этих последышей.

Но не так все просто. Не все убийцы стали бродягами; многие хранят преданность большим зондам вроде Ждущей и Приветствующего, вопреки нашему договору о разоружении.

Да и я сохранил свое оружие – спрятал и держу в резерве.

Нет ли поблизости от Тор Повлов одного из моих верных охотников, чтобы помочь? Если есть, посмею ли я отдать приказ? Какой необычный соблазн! Вмешаться. Раскрыть тайные силы – поденке? Возможно, долгое ожидание (оно началось, когда моим единственным компаньоном был Приветствующий) сделало меня нестабильным.

От когнитивного диссонанса меня спас быстрый расчет. Рядом нет никого из моих управляемых на расстоянии, чтобы помочь. Но что, если возможна помощь другим путем?

Тем временем – параллельно – пришла другая мысль. Откуда у меня уверенность, что на Тор напал одиночка? Насколько я помню, древние машины иногда действовали парами и тройками.

Хуже того: возможно, все это спланировал кто-то из нас, высших устройств? Один из уцелевших? Тот, кто почти семьдесят миллионов земных лет делит со мной одиночество? Не особенно напрягаясь, я формулирую десятки возможных причин, которые способны ввести в искушение Временного Жителя, или Исследователя, или Торговца… хотя определенно не Ждущую.

Я пробуждаю свои ремонтные и боевые единицы. По правде говоря, я начал делать это (постепенно и тайно) почти сто земных лет назад, когда с молчаливой третьей планеты полились радиоволны. Предосторожности казались не лишними.

Теперь, наверно, стоит – как говорят земляне – собраться с силами.

76

Расчет времени – это все

«Наша судьба решится за доли секунды, – подумала она. – Чертов ФАКР мог расшифровать наши передачи и знает, что мы собираемся предпринять. Или этих ужасных машин несколько! В таком случае нам конец».

Тяжело дыша в своей капсуле жизнеобеспечения, Тор наблюдала, как первый из нескольких таймеров дошел до нуля – и начал новый отсчет. Один. Два. Три. Четыре…

«Уоррен» начинает движение. Мысленно Тор видела, как включаются двигатели корабля, заставляя его выйти из-под защиты корпуса астероида. Через сто шесть секунд должен показаться нос корабля.

Прежде чем выработать этот план, она бегло прокрутила в голове с десяток сценариев. И все жизнеспособные сценарии начинались с одного: корабль запускает двигатели и выходит из укрытия. А что, если ФАКР действительно испугается стрелять по «Уоррену»? Почему бы не узнать это с самого начала? Самое легкое решение. Пусть корабль придет за Гэвином и Тор. Потом поищет ФАКР.

Тор почему-то была уверена, что так не будет. Жизнь редко бывает легкой.

Новый отсчет достиг сорока шести. Итак, ровно через минуту ФАКР увидит выходящий из-за преграды – тела астероида – нос «Уоррена».

Когда осталось тридцать секунд, Тор отдала приказ:

– Роботы Эм и Пи, вперед!

Эти роботы Гэвина были в ста метрах за краем кратера. Вскоре над горизонтом показались два бледных огонька. В поле зрения Тор возникли два преданных маленьких робота, включили двигатели и поднялись в небо самоубийственным курсом – прямо к груде камней и скал, где скрывалась машина-убийца.

Они безвредны, но знает ли это ФАКР?

Через десять секунд после старта первых роботов Тор приказала:

– Роботы Эр и Кей, ваша очередь.

Эти двое с уже запрограммированными параметрами стартовали с противоположной стороны и понеслись к груде изогнутых балок. Теперь все зависело от решения врага.

В какую группу ты выстрелишь сначала? В ту, что летит к тебе, или в ту, что спасает меня? Или ни в кого не выстрелишь?

– Роботы Ди и Эф, вперед!

Еще два робота Гэвина; они, оставив ее напарника в одиночестве, двинутся за первой парой, к песчаному облаку, в котором затаился враг. Этого не избежать. А нос «Уоррена» появится через пять… четыре…

В космическом пространстве увидеть лазеры трудно. Но в минувшие полчаса Гэвин то и дело бросал уцелевшей рукой в черноту над головой горсти астероидной пыли – бросал так сильно, как мог, не выдавая себя (а как следствие, все глубже зарывался в убежище.) Расходящееся облако частиц все равно представляло собой вакуум…

…но когда эту редкую дымку разрезал луч-убийца, появился предательский след из сине-зеленых вспышек – луч рассек пополам робота П, превратив в огненный шар: загорелось гидразиновое горючее.

Тор потрясенно мигнула, потом запустила таймер снова… и робот М тоже был разрублен! На этот раз без взрыва. Тор, чтобы сосредоточиться, подавляла страх.

Итак. Он сначала стреляет, чтобы защититься. Только сейчас…

Она повернулась к роботу Р, который летел к ней над останками древних кораблей. Маленький робот нес похожую на защитную броню плоскую плиту, извлеченную из обломков корабля чужаков. Этой плитой он защищался от ФАКРа.

– Гэвин, ты заметил…

Жгучая сине-зеленая игла ударила в плиту, разбрызгивая раскаленный металл. Робот продолжал лететь к Тор.

Заметил! – крикнул ее напарник. – Засек ублюдка с точностью до двух метров. Знаешь, он, похоже, считает меня мертвым. Не знает, что я…

Луч ФАКРа очертил быструю спираль, затем, то ли благодаря меткой стрельбе, то ли просто случайно, отрезал роботу руку. Защитная плита накренилась в одну сторону, а сам робот – в другую. Потеряв равновесие, отчаянно стараясь долететь до Тор, он пытался компенсировать наклон, пока не ударился о древний кран и не выронил плиту. Она вылетела, пролетела среди балок и приземлилась перед Тор.

Робот затормозил, вздрогнул и умер: в корпусе его мозга появилась аккуратная дыра.

Черт побери! Этот сукин сын молодец! Ведет ответный огонь быстрее, чем любое земное орудие.

Зная, что с появления первого лазерного луча прошло девятнадцать секунд, Тор повернулась к роботу К, который летел к ней с противоположной стороны, прикрываясь другой импровизированной неуклюжей броневой плитой. И снова там, где скользнул в поисках уязвимого места луч ФАКРа, полетели искры и брызги металла. Через мгновение…

Копье жгучего света исчезло с внезапностью, заставившей Тор заморгать. Ее оптика пыталась приспособиться, а робот, как будто невредимый, продолжал приближаться к ней.

Что означало…

– На меня напали, капитан Повлов. Хорошая новость: ваши отвлекающие действия дали мне лишних полминуты. Плохая новость: увы, ФАКР меня не испугался.

Последнее поколение ир было досадно многословным, даже болтливым в минуты опасности. Никто не знает почему.

Я направил радар в точку, указанную Гэвином. Обратное эхо позволило определить место с точностью до сантиметров. В ответ ФАКР сжег мою главную антенну и участок корпуса рядом с ней. Соседние помещения больше не герметичны и не содержат воздуха.

Я нацеливаю главное оружие на противника, но при данной скорости поворота он успеет сжечь мой лазер сбоку раньше, чем я смогу выстрелить.

Робот К, отягощенный броневой плитой, с трудом тормозил. Тор вынуждена была с криком нырнуть, когда он ударился о защищавшую ее балку. Действуя быстро, прежде чем та отскочит, она протянула руку и схватила толстый диск. Пальцы-протезы впились в него так сильно, что у Тор от напряжения при повороте заболело запястье.

«Это ерунда по сравнению с отрезанной рукой», – подумала она, вынужденная на несколько секунд выставить руку. Но враг был занят чем-то другим.

«Спасибо, Уоррен», – подумала она, когда все благополучно оказались за балкой. Тор мучили угрызения совести: еще одна жертва ради нее, носящая то же самое имя.

Теперь только держись: моя очередь.

Кусок металла был всего лишь импровизированным «щитом». По приказу робот К спустился в катакомбы астероида, чтобы принести часть разбитого воздушного шлюза – одного из многих, некогда защищавших загадочные обитаемые отсеки; уникальный предмет, способный на несколько секунд задержать убийственный луч. Возможно. Если она сумеет расположить его между собой и смертоносным взглядом ФАКРа.

При земном тяготении было бы проще. Достаточно было бы просто отпрыгнуть от балки на несколько мгновений, подняв щит, – достаточно, чтобы оказаться в безопасности и заботиться только о мягкой посадке. Здесь тяготение имеет силу мыши, не очень надежный друг. Падение занимает слишком много времени.

Тор, враг продолжает жечь мои приборы, как только они оказываются на виду. Половина моих передних отсеков продырявлены. Прежде чем я смогу выстрелить, мое главное оружие по меньшей мере на пятнадцать секунд станет уязвимым для нападения. Это окно наступит через сорок две секунды…

Проклиная свою медлительность, Тор за узкой защитой балки помогла роботу К перевернуться вниз головой, чтобы двигатели были направлены в небо; робот по-прежнему обеими зажимами манипуляторов держал балку.

У этого плана были серьезные недостатки. И худший из них выявило резкое неожиданное освещение сверху. Горячий свет, насыщенный и красноватый – непохожий на ледяной голубой луч лазера, – вспыхнул над кратером, окутав мертвые звездные корабли цветами пламени.

Должно быть, робот Д или робот Ф – или оба – взорвались, не успев добраться до ФАКРа. Ему пришлось разобраться с ними: вдруг они несут бомбы.

Ну, по крайней мере их жертва дала «Уоррену» короткую передышку. Жаль, что отвлечение не было лучше рассчитано по времени.

У этого материнского оружия когда-нибудь кончается энергия?

Тор чувствовала, что баки робота К с гидразином слишком близко от ее спины. Ей совсем не хотелось во второй раз пережить сожжение. Несмотря на все свои кибернетические усовершенствования, Тор чувствовала тот же горький вкус страха, что и ее предки, когда они в вельде сталкивались со львом или ночью представляли себе дракона. Тело ее вдруг охватила слабость.

Но бой не делает скидок на страх. Пора.

Разместив плиту над головой (робот лицом вниз висел еще выше), Тор согнула ноги – и сильно оттолкнулась от металлической распорки, ее убежища в последний час. Отшатываясь назад, перед тем как показаться из тени балки, Тор, не выпуская щита, подобралась покомпактнее, и преданный маленький робот К включил двигатели, увлекая ее вниз, в безопасность среди обломков под ними. Но медленно.

Промедлит ли ФАКР?

Тор и Гэвин должны быть его главными целями. Учитывая все происходившее до сих пор, ничто другое не имело смысла. Однако если враг упустит из вида «Уоррен», это может стать его роковой ошибкой…

Давай. Обрати на меня внимание!

Целых пять секунд нерешительности боевой машины завершилось вспышкой сине-фиолетового огня прямо над головой Тор. Робота К разрезало, как оберточную бумагу. Робот содрогнулся – и Тор встревожилась.

Если он попал в мозг…

…то робот может не отпускать плиту, подставив под огонь полные баки, – в сущности, бомба, готовая взорваться.

Длинные руки рабочего робота, словно в приступе судорог, отпихнули броневую плиту – как и планировалось. Толкнув Тор к безопасности, сам робот К полетел в противоположную сторону. «Спасибо», – подумала она, в последний раз увидев верную машину. Теперь врагу приходилось выбирать из трех целей.

Выбрать меня.

Стрелять по «Уоррену».

Или попытаться взорвать меня с помощью робота…

Мир окрасился в оранжево-красный цвет – резкий яростный свет разлился гораздо ближе, чем раньше. Ослепительное зарево взрыва распространилось от крышки шлюза, окатив Тор, укрывшуюся в узкой эллиптической тени.

«Прощай, робот К», – только и успела она подумать, а потом ударила взрывная волна, так сильно встряхнув щит, что Тор едва удержала его. Ноги подогнулись, продолговатый щит закрутило.

Очевидно, с помощью такой тактики враг пытался добраться до Тор. Вращение приведет к тому, что ФАКР увидит ее на несколько мгновений раньше, чем она доберется в безопасность.

Пора освобождаться.

Тор подобрала ноги и уперлась ими в плиту шлюза.

Тор Повлов, мое оружие появится в поле обзора. Это должно отвлечь врага на пятнадцать секунд.

Слишком долго. Даже если она привлечет внимание ФАКРа, такой промежуток времени означает три выстрела – при той скорости, с какой ведет огонь эта проклятая штука.

Но она должна попробовать! Пока щит еще заслонял ее, Тор сильно оттолкнулась, выбрав направление наполовину случайно. Если врагу понадобится хотя бы доля секунды, чтобы найти ее за пределами горящего взрывного облака…

Яма, заполненная обломками, теперь приближалась быстрее. Тор подавила инстинктивное желание повернуться и приготовиться к удару. Напротив, она выставила ноги вверх, и в это время послышался голос:

– Я иду, Тор!

Тяжело дыша от слабости, она нашла воздух для хрипа:

– Гэвин… не нужно…

Броневой щит повернулся. Сквозь рассеивающийся от тлеющих остатков робота К жар и искры Тор увидела обширную россыпь звезд… и поняла, что не должна на них смотреть. Она с усилием подняла колени – как раз вовремя.

– Гэвин… оставайся на месте…

Боль охватила левую ногу – и неожиданно исчезла, Тор даже не успела закричать. Левая конечность просто пропала. Усилием воли Тор вывернула вторую ногу, помещая ее между своим телом и нападающим. Почти сразу ее охватила новая боль…

…и прекратилась: что-то вторглось на поле боя, спасая Тор! Между Тор и ее мучителем появился темный силуэт и принял на себя удар лазера. В миг шока, помрачившего рассудок, Тор увидела героя, огромного и бесстрашного, в доспехах, с занесенным над головой мечом; этим мечом он отбил пущенное врагом копье, так что луч вызвал всего лишь столб искр.

Десять секунд, – объявил «Уоррен». Какая ложь! С последних слов корабля наверняка прошел целый час.

Лазер прекратил охоту за Тор. В неожиданно наступившей темноте ее сенсоры нарисовали смутную картину окружающего.

Я падаю в груду обломков. Теперь она поняла, что ее спасителем стал какой-то доисторический строительный кран, блокировавший луч лазера, когда она пролетала мимо. И скоро она ударится о дно, ударится сильно.

Тор знала, что должна включить диагностику, проверить, выдерживают ли временные швы, наложенные после того, как она потеряла ноги. Мои дико дорогие ноги… Тор подавила истерическую мысль. Нужно повернуться, чтобы по возможности смягчить удар.

Но энергия и воля испарились. Истрачены полностью. Она может только смотреть вверх…

…и тут смертоносный ФАКР снова выпустил луч из своего укрытия среди скал – целясь в точку на небе, которая теперь была вне поля зрения Тор. Не добравшись до нее, хищная машина искала другую добычу. Огненные точки выдавали движения ее смертоносного луча за краями кратера… и вскоре Тор услышала резкий отчаянный крик.

О Гэвин… ты пришел слишком поздно… и слишком рано.

Сенсоры донесли до нее страшную правду. Стреляя через каждые пять секунд, враг вполне успевал покончить с Гэвином и вновь нацелиться на «Уоррен», уничтожить оружие корабля, прежде чем тот сможет…

Тор мигнула. Отказывает зрение? Количество искорок-следов словно удвоилось, потом снова удвоилось… и снова. Там, где был один яростный луч, небо теперь пересекали восемь или девять, слева направо, практически параллельно… а первый исчез.

Продолжая падать в, по-видимому, бездонную яму, Тор увидела, как восемь рапир яростно вонзились туда, где прятался враг и откуда напал. Все лучи двигались по спирали, испаряя песок и скалы… и, возможно, куски блестящего металла…

Тор произнесла одно название. Это был хриплый торжествующий крик.

– «Ибн Баттута»!

Шесть минут на возврат света. Немыслимое препятствие для битвы, длящейся секунды. Всякий нанесенный ФАКРу ущерб будет случайным. Но если повезет, внезапности и рассеяния внимания хватит…

Еще один яростный гарпун света справа от Тор. Мстительный луч, нацеленный точно и без всякой задержки.

«Уоррен»!

И сразу за этим новое солнце осветило ночь над головой. Тор хватило этой короткой ослепительно горячей вспышки, чтобы бросить взгляд на рваную полость астероида, все-таки не бездонную, готовую принять ее. И торжествующе закричать:

– Получай, мать твою…

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Пятое воззвание к затаившимся

Возможно, ваша политика невмешательства объясняется другими причинами… желанием уберечь нас – и нашу культуру – от вреда, который причинит контакт. От возможной эрозии нашего ощущения свободы воли? Есть опасения, что у нас возникнет комплекс неполноценности или другая психологическая травма? Есть ли такие типы знания, которые мы «не готовы принять»?

* * *

Урок осторожности – следствие печальной истории первых контактов земных культур друг с другом. Культура, менее развитая технологически, часто страдала, иногда вообще гибла. Происходит ли то же самое, когда встречаются цивилизации с разных планет? Может, ваше нежелание говорить с нами рождено печальным опытом и милосердием?

Если ваше решение подкреплено очень надежными доказательствами, спасибо.

Однако – уверены ли вы? Откуда у вас уверенность в том, что мы слишком хрупки и не являемся исключением? (На Земле при первых контактах бывали исключения.) И еще: возможно, вы подводите рациональную базу под решение, принятое по иным причинам?

Проверьте! Попытайтесь связаться через Интернет с разными группами людей и исследуйте касающиеся вас проблемы. Это удивительно легко сделать через электронную почту или анонимно участвуя в социальных сетях или сетевых дискуссиях.

Вы даже можете назваться настоящими именами! Подберите аватар, похожий на вас. Все в этом виртуальном мире примут вас за чудака, использующего сетевой ник, чтобы поиграть в пришельца. Недостаточное знание нашего языка или культуры тоже будет воспринято как часть игры.

Поэтому, как ни смешно, чем более вы открыты, тем в большей безопасности ваша тайна!

Можете проявить настойчивость. На многих сайтах ваш пробный шар будет отвергнут со смешком. Но продолжайте пытаться! Со временем вы найдете место, где умные индивиды будут рады поиграть с вами, с воодушевлением вовлекут вас в разговор, притворяясь, будто верят вам, и обсуждая ваши проблемы ради чистого интеллектуального наслаждения.

Продолжайте исследовать и развивать свою технику, пока не найдете светлые умы, готовые обсуждать такие темы. Вы, конечно, встретите и наших спятивших! Ну и что? Умение видеть разницу и признавать перекрывание групп, возможно, самая важная часть вашего обучения. При этом вы увидите разнообразие человеческой мысли – оно и есть наше главное оружие.

Каков основной признак зрелой личности? Позволить другим помочь вам пересмотреть ваши предположения.

Конечно, вы, возможно, уже на этом пути! Выдаете себя за чудаковатых участников сегодняшних онлайновых сообществ… или используете игровые и развлекательные сайты, чтобы донести свои идеи до массовой аудитории…

…или пишете под псевдонимами интригующие рассказы, используя авторов-людей как маскировку, публикуя истории, которые дразнят наше воображение, дают возможность оценить нашу реакцию.

Возможно, вы насыщаете эти работы особыми намеками, которые можно расшифровать, только купив множество экземпляров книг якобы авторов.

Да, в твердых переплетах.

77

Затаившиеся

Мое главное ощущение, должно быть, сродни тому, что люди называют радостью: Тор Повлов и ее напарник выжили при встрече с убийцей эпохи Древних Войн.

Но как? Мое облегчение смешано с недоумением и тревогой. Машина-убийца повреждена? Сказалось время? Или, если земляне достаточно умелы и опытны, чтобы победить грозную боевую машину, мне пересчитать их шансы в Последней Игре?

Может ли быть, что это нападение спровоцировал один из моих коллег, чтобы проверить эти возможности?

Большинство главных зондов считает, что засада связана с Болезнью – ужасной эпидемией, которая поражает кристаллы, рассеянные по Галактике. Одна из космических фракций почувствовала угрозу или решила, что извлечет какие-то преимущества, принудив одну боевую машину к попытке самоубийства. Мысль простая и привлекательная, но я нахожу ее слишком неестественной и притянутой. Как спел бы большой компьютер в одном из шумных фантастических Голли-Болли[32]-мюзиклов, «что-то не идет расчет».

Мои компаньоны считают главным злом маленькие капсулы-вирусы, наводнившие Вселенную за последние сто миллионов лет. Они забывают: в эру больших механических зондов, задолго до появления кристаллов, мы уже много веков вели войну. Ужасная битва, которую они вызвали, лишь последняя из множества.

Есть другая теория.

Убийца-бот напал на Тор и Гэвина, когда они исследовали разрушенную строительную верфь зонда большого Сеятеля. Может, в этих развалинах скрыта какая-то тайна? Такая страшная и неприятная, что кто-то решил помешать им раскрыть ее? Ждущая, Исследователь и еще кое-кто предложили послать роботов-шпионов для расследования. Но я возразил.

К чему беспокоиться? Если в этой летающей скалистой могиле скрыта какая-то мрачная тайна, Тор Повлов ее раскроет – как только ее и ее напарника отремонтируют и они смогут продолжить свою миссию. Мы все узнаем, когда она пошлет красочный репортаж своей аудитории домой, в теплый и влажный мир.

Не вижу смысла вмешиваться. Пока.

Тем временем ее корабль продолжает передавать воззвания-приглашения… эти столетней давности насмешки, старательные попытки оправдать и объяснить молчание ИП. Проникнуть в чуждое сознание, которое тщательно скрывается, отказываясь поздороваться. Эти послания выводят из себя беднягу Приветствующего. Мы общими усилиями сдерживаем его, не позволяем ответить. Бедняга Приветствующий. В Последней Войне он определенно выбрал не ту сторону, хотя мы слишком добры, чтобы сказать ему это.

Несколько зондов реагируют на эти передачи гневно! Может, один из них и отправил бота-убийцу, чтобы наказать Тор за наглость? Или просто чтобы остановить передачи?

Со своей уникальной точки зрения я нахожу их забавными. Эти «послания затаившимся чужакам» больше говорят о том, как мыслят люди, чем о нас, внеземных. А некоторые из них едва не попали в цель! Но укоренившееся предубеждение – нечто такое, что земляне считают само собой разумеющимся, – причина того, что самые меткие обращения все-таки проходят мимо цели…

…или так нас уверяют фрагменты ЗАКОННИКА; они перечисляют основания, которые принимает большинство уцелевших, участвующих в нашем споре, – основания пока молчать.

Хватит. У меня есть кое-какие намерения, которые я попытаюсь осуществить с другими друзьями. Мой ящик для входящих забит посланиями от человеческих мух-поденок с влажной планеты, мужчин и женщин из плоти и крови; они общаются со мной с помощью старомодной электронной почты. Этот асинхронный канал дает меньшую, чем прочие, задержку передачи информации из-за скорости света. Партнеры в обсуждениях и дискуссиях не получают никаких намеков на мою истинную природу.

Ну… не совсем так. Намеки есть. Я даю их много! Моя ли вина, что их игнорируют? Земляне считают меня одним из них, даже когда я «притворяюсь», что это не так. Даже когда я открыто говорю, кто я, и называю свое настоящее имя, они только смеются и продолжают участвовать в моей «ролевой игре». Это мой конек, я, древняя машина чужаков, люблю шарады.

Я очень много узнал таким способом.

И удивляюсь, почему никто из нас не подумал об этом, пока ее воззвания не надоумили нас?

Что ж. Хорошая мысль – это хорошая мысль, каков бы ни был ее источник.

78

Разновидности икс

Кризис в районе пояса H-27 давно разрешился, а боевая тревога все еще удерживала экипаж корабля на постах. Тор Повлов и Гэвин Эйнсворт вернулись на борт своего корабля и подключились к ремонтным устройствам, а «Уоррен Кимбел» доложил об отсутствии враждебной деятельности и продолжил поиски останков убийцы ФАКРа.

Если это действительно был ФАКР.

Джеральд сомневался, что такое определение годится в данном случае. Главным образом потому, что там, где «Уоррен Кимбел» вел свои исследования, в середине пояса, космические кристаллы встречались реже. И развалины здесь возникли в ходе гораздо более древних конфликтов между мощными звездными машинами.

Каковы бы ни были мотивы бота-убийцы, на этот раз мы много о нем узнали. И узнаем еще больше, когда изучим обломки.

Вот бы удалось захватить одного живым… активного, мыслящего, возможно, даже способного говорить. Можем мы убедить его рассказать, что произошло здесь так давно?

Если эта проклятая штука помнит.

В глубине души Джеральд подозревал, что древние машины действуют, повинуясь рефлексу. Или же давным-давно сошли с ума. Какой разум способен выдержать тысячи лет скуки?

Если бы все решал Джеральд, он приказал бы дать отбой боевой тревоги. Но как руководитель экспедиции в вопросах действий корабля он подчинялся капитану Ким. Да и вообще, небольшая встряска полезна экипажу. Это всего лишь легкая стычка в сравнении с тем, с чем может столкнуться «Абу Абдаллах Мухаммед ибн Баттута» в следующем полете на край пояса и дальше. Может быть, несколько бродячих ФАКРов – это все, что осталось от доисторических соперников, когда-то столкнувшихся в Солнечной системе. С другой стороны, там, вдали, все еще могут таиться и ждать ужасные силы. Посмотрим…

…если раньше не погрузимся в хаос на Земле.

Тут Джеральд вспомнил.

Я получил сообщение от Бена Фланнери, но помешала чрезвычайная ситуация. Бен казался обеспокоенным… меня как раз отвлек сигнал тревоги. С этого мгновения все на корабле, даже исследователи, переключились на то, что происходило в следующие три минуты на удалении почти в половину астрономической единицы.

В иллюминаторе Джеральд видел, что телескоп Лейси Дональдсон постепенно приводит огромный зонтик лепестков в прежнее положение, точно научный инструмент, собирающий данные о других планетных системах. Большой телескоп не предполагали так скоро использовать в качестве оружия. Теперь его вторая функция перестала быть тайной. Те, кто затаился в поясе астероидов, поймут – земляне готовят большие пушки прямо у них под боком.

Экипаж на мостике выглядел усталым, напряжение не спадало. Даже капитана Ким, казалось, переполнял адреналин. Она грызла ноготь, разглядывая голографические изображения и данные анализа битвы с ФАКРом. Изображения мелькали слишком быстро для Джеральда, его старый аппарат для усиления зрения не справлялся. Что ж, некоторые новинки не предназначены для стариков вроде меня.

Джеральд уже был свободен – капитан Ким владела ситуацией, – поэтому без церемоний развернулся и, оттолкнувшись, поплыл в свою каюту, где ждало сообщение Бена. По дороге, проплывая через помещение научной станции, Джеральд встретил Айку и Хайрама. Они опять дурачились, забавляя членов экипажа и снимая напряжение своим небольшим представлением: вели обратный разговор, то есть произносили все слова задом наперед. Джеральд улыбнулся такой необычной дружбе девочки-неандертальца и мальчика-аутиста. Очевидно, у отличий есть и свои преимущества.

Но не у дельфинов.

Если в следующий раз мне на борт подсунут какую-нибудь сверхрыбу, я уйду в отставку.

Где-то нужно провести границу.

Когда он проходил мимо, Айка поймала его взгляд и, не прерывая «обратного» разговора, мигнула и послала Джеральду картинку. Крошечный мерцающий глиф поплыл от ее глаза к нему и остановился в углу его поля зрения. А когда Джеральд посмотрел, глиф, развернувшись, превратился в надпись:

Мистер К. ждет на том же месте.

Перелетая от одной скобы к другой в своем продвижении к оси вращающегося гравитационного колеса, Джеральд размышлял:

Ну да. Мистер К.

Мистер Коббли. Айка непонятно почему по-прежнему пыталась научить его пользоваться слепым пятном. Умению такому простому, что даже тупой гомо сапиенс должен был научиться «не видеть» то, чего здесь нет.

Ну, может быть. Теперь, когда кризис позади.

Просто чтоб она была довольна.

После того как займусь другими делами. И посплю.

Спустившись по лестнице к вращающемуся колесу, Джеральд вынужден был сосредоточиться, чтобы устоять на ногах. Даже при тяготении в четверть g просто стоять становилось со временем все труднее – приходилось без конца напоминать себе о необычной направленности силы тяжести. Когда-нибудь он вовсе перестанет приходить сюда и станет постоянным жителем пространства невесомости. Отличный способ для астронавта закончить карьеру, почти изгнав себя с родины.

Дьявольщина, да будет ли через несколько лет Земля еще обитаема? Некоторые из тревог времен его юности теперь не кажутся такими уж страшными: источники энергии, загрязнение окружающей среды, терроризм. Но с каждым годом появляется все больше дилемм, неизвестных другим поколениям. Они питают страх человечества перед исчезнове-нием…

…и обостряют интерес к заманчивому выходу, который предлагают звездные кристаллы.

Заново учась ходить, Джеральд проковылял к той части коридора, где, как утверждали Айка и Хайрем, жил «коббли». Разве у воображаемого не-существа из палеолита нет не-работы получше, чем не-ждать здесь, чтобы не-поговорить со мной? Научить меня, что часть мудрости – это умение не смотреть прямо.

Войдя впервые за двадцать часов в свою каюту, он увидел над столом голографическое изображение своего друга антрополога, застывшее на полуслове. Рядом с Фланнери висела карта с обозначением политических приливов и отливов, перекатывающихся по Земле, – пятнами цвета, занявшими несколько кубических метров пространства каюты Джеральда.

Приняв душ, Джеральд взял бутылку сока и улегся в подвесную койку.

– Резюме.

Голова Бена продолжила говорить, словно никакого провала во времени не было:

…новый союз между Движением народов планеты и КонсерваТЕДами, пытается шире распространить «временные научные суды», чтобы предотвратить «опасные эксперименты». «Отреченцы» под новым названием.

В нижнем левом углу дисплея проступили две геометрические фигуры, похожие на цветных амеб. Каждая представляла интерес или страсть, разделяемые несколькими сотнями миллионов голосующих. Когда Бен заговорил об этих двух движениях, цветовые пятна слились, непрерывно пульсируя, словно готовые расползтись еще шире.

Угадай, кто протолкнул это соглашение! Помнишь Пророка из пятидесятых? Тенскват… как-то так, кажется. Теперь он использует свое старое имя – Джозеф Пайн, – предлагая свежеперекрашенные доводы. Хочет собрать все небесные кристаллы – силой – и выбросить на Солнце! Конечно, при этом десятки тайно осядут в частных руках…

Джеральд внимательно разглядывал последнюю предложенную Беном версию «Карты политических интересов» Сацумы. В этой версии движение вниз означало откат к старому. Ищи для человечества буколический, мирный жизненный путь. Умерь амбиции, сгладь крайности. Руководствуйся консервативными причинами. Или делай это ради Земли, природы и возвращения к «мудрым естественным обычаям». Было множество причин еще до того, как кристаллы предложили самое важное. Скандалы тридцатилетней давности – когда был раскрыт заговор сверхбогачей, пытавшихся руками Движения отречения осуществить государственный переворот, – вспоминались и оказывали сдерживающее влияние недолго.

Вечный круг. И, как ни смешно, винят во всем науку.

Приборы вроде телескопа Дональдсон-Чена, созданные для проверки разнообразных ложных и истинных утверждений, сообщенных разными артиленами, стали подлинным подвигом людского мастерства. Но с каждым отрицательным результатом, с каждым случаем молчания далеких звезд, некогда ставших колыбелями цивилизаций разумных существ, позиции отрицающих укреплялись. Сгорели ли чужаки, самоуничтожились ли, самоизолировались и ушли внутрь или впали в некую экзальтацию, ни одна из планет, некогда запустивших хрустальных посланцев, больше не была активна.

Те, что сосредоточились в нижней области карты Сацумы, доказывали, что «движение вперед» означает смерть… так что не будем идти вперед.

Конечно, мы ничего не знаем о тех, кто отказался запускать зонды. Добрый ли знак их молчание, если молчание других – знак дурной? Я никогда не понимал такие доводы.

Для меня все сводится к одному. Если у вас нет стремлений, нет недостижимых мечтаний, которые могли бы воплотить ваши потомки, – в чем тогда смысл разумности?

Что касается других осей карты, то восток и запад отражали готовность людей верить тому или иному типу власти: избранным чиновникам или ученым, священникам-гуру или наследственной аристократии. Тенскватава некогда был союзником Новых Хозяев, а теперь укрепляет связи между противниками богатых популистов. Что ж, талантливые индивиды всегда могут перестроиться.

Направление внутрь и наружу… о да… это имеет отношение к страху и цинизму касательно человеческой природы. Другие факторы обозначались формой, цветом и нитями связи. Лучше оглупляющих клише вроде старого «левая-правая ось». Но насколько лучше?

Наконец Фланнери перешел к главному.

Часть самых недавних догм-вирусов прослежена до источника, которым оказались кристаллы! Прослеживая их в обратном направлении, мы обнаружили, что кристаллы создавали эти «вирусы разума», желая повлиять на общественное мнение и изменить его. Они действуют все более тонко, Джеральд.

Да, Бен подозревал это еще до того, как Джеральд отправился в путешествие. Теперь его подозрения подтвердились.

Мы обнаружили такой, который использует воспринимаемые подсознанием оптические сигналы, глубоко воздействующие на ребенка. Проследили этот «вирус разума» до болливудских спецэффектов компании, владелец которой откопал фрагмент кристалла и даже не подумал сообщить об этом. В компании считали, что они используют кристалл для некоторых уловок, подсознательно воздействующих на восприятие. Им и в голову не пришло очистить послания. Идиоты!

И это не впервые. В прошлом году поймали нескольких придурков, использовавших незарегистрированный космический камень для предсказаний в сфере инвестиций. Методы чужаков позволили им проникнуть в новостную сеть соперников. Мошенникам не пришло в голову, что надувательство действует в обе стороны. Что камень, используя финансовое поощрение, незаметно настраивает своих «владельцев», постепенно меняя отношения «хозяин – слуга», делая своих хозяев могущественными и преданными – ради конечной цели поработить человеческую цивилизацию.

Теперь, будучи начеку, мы обнаруживаем подобное почти ежемесячно! Приходится спешить. Эти «вирусы разума» вездесущи и так точно настроены на человеческую психологию, что становится страшно!

Иллюстрируя слова Бена, появились крошечные фигурки, напоминающие голодных паразитов. Блестя красным цветом опасности, они устремлялись к группам интересов, грызли их и толкали, стараясь проникнуть внутрь.

Неудивительно, что ими заражена Галактика. Ты видишь, миллионы хотят немедленно изгнать их. Но это лишь укрепит немногих оставшихся, укрытых от нас какой-нибудь элитой. Нашей лучшей защитой становятся прозрачность и соревнование. Надо заставить кристаллы спорить и раскрывать хитрости друг друга.

Пришельцев накрыли синие фигуры-антитела, очищающие агенты, сотканные из света. Большинство вторгшихся «вирусов разума» потускнели, но некоторые выдержали, трансформировались и продолжили заражать сознание.

Джеральд потер глаза и приказал остановить сообщение Бена. В любом случае эта карта устарела. Новость о бое с ФАКРом ее изменит. Новым фактором становится вполне заслуженный Тор статус героини. А еще развязанная в космосе война усилит сочувствие и поддержку пульсирующего облака в дальнем правом углу, представляющего миллионы тех, кто хочет создания космического оружия. Массы оружия, чтобы противостоять враждебной Вселенной.

Только если человечество возьмется создавать мощные лазеры для обороны, разве это не будет выгодно всем космическим вирусам? Даже Посланцу? Такие лазеры необходимы, чтобы еще и выпускать – «выплевывать» – в космос новые кристаллы.

И с экипажем из людей на борту каждого.

С тех пор как Гаванский артефакт произнес свою рекламную речь, Джеральду это снилось почти каждую ночь. Из всех представителей человеческой расы у него было больше всего шансов оказаться на борту такого корабля… или сотен, даже тысяч таких кораблей.

И вот…

Просыпаясь, всякий раз, прежде чем открыть глаза, гадаю: увижу ли я знакомую серую реальность исходного Джеральда Ливингстона? Или на сей раз обнаружу, что я один из тех смоделированных Джеральдов, заключенных в крошечное яйцо с обширными внутренними просторами, которые могу исследовать и делить с удивительными существами, стремительно летя в космосе к неведомым приключениям?

Может быть, даже та реальность, в которой он живет сейчас, смоделирована? Возможно, память оригинального Джеральда Ливингстона вместе со всеми старческими болями и кряхтением переписана с высоким качеством? Большинство пассажиров артефакта стараются облегчить преодоление долгих световых лет.

Соблазнительно, Джеральд? – спросил Бен Фланнери. – Предположим, мы построим модифицированных посланников, как это сделала раса Посланца, – пусть будут открыты и честны со всеми встреченными расами. Сделает ли это их в меньшей степени вирусами и в большей – послами дружбы?

Особенно если снабдить их всем хорошим: не только планами постройки зондов и лазеров и рекламой, но и сведениями об искусстве, культуре, знаниями – всем тем, чем гордятся люди. Дарами, которые будут говорить в нашу пользу, когда мы сгорим или спрячемся, как испуганная мышь?

Станет ли тогда это приключение этичным и привлекательным для тебя.

Джеральд задумался, как его другу удается формулировать вопросы, попадающие прямо в яблочко. Как будто Бен на расстоянии в несколько световых часов читал его мысли.

Предположим, ты проснешься на борту такого кристаллического корабля, зная, что настоящий Джеральд прожил полную жизнь и теперь его копии участвуют в исследованиях и в помощи другим обитателям звезд. Испытаешь ли ты сожаления? Сможешь выдержать медленное течение эпох, ничтожную вероятность успеха, знание, что «реальность» – это тесный маленький овоид? Сможешь выжить единственным возможным способом – наслаждаясь полетом?

Джеральд вдруг почувствовал, что возможности расширяются. Примерно то же самое он испытывал, когда впервые стал астронавтом и смотрел сквозь купол модуля старой станции в бесконечность. Впечатление было не визуальным, а внутренним, почти космическим…

Вот когда Джеральд понял.

Глаза его были закрыты несколько минут, а может, гораздо дольше. Усталость победила, он полуплыл в своей койке. Мир на время превратился в сон.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Шестое воззвание к затаившимся

Если вы следите за нашим ТВ, радио и Интернетом и мы не знаем этого потому, что вы уже установили контакт с одной или несколькими группами землян – возможно, с правительством, или кликой, или даже с иным видом, – пожалуйста, задумайтесь.

Группа, с которой вы контактируете, может приводить очень разумные причины того, почему скрывает Контакт от общества. И эти причины даже могут короткое время быть справедливыми и вескими. С другой стороны, элита всегда утверждает, что массы глупы или слабы. Удобные рационализации оправдывают друг друга.

Почему бы не проверить это, используя метод, описанный выше (смотри воззвание номер 5)? Предложите дискуссию о предполагаемых причинах сохранения тайны – под тем предлогом, что вы будто бы рассматриваете абстрактное предположение. Отнеситесь скептически ко всем сторонам.

Возможно, вы пересмотрите свое решение и откроетесь остальному человечеству.

79

Основной пласт

Гэвин как будто бы вырос.

Тор надеялась на это, скользя по узким коридорам глубоко под изъеденной и растрескавшейся поверхностью астероида; через большие промежутки коридоры освещались маленькими лампами из сократившегося запаса «Уоррена Кимбела». Прямо перед ней хромал на самодельных ногах-стойках Гэвин, тщательно осматривая все боковые коридоры в поисках аномалий, и сообщал Тор об увиденном, как и положено умелому и надежному напарнику.

Возможно, дело в дружбе, которая возникает при участии в одном бою, после того как сражались не на жизнь, а на смерть и получили одинаковые раны.

Какова бы ни была причина, Тор радовалась тому, что теперь, когда они отсоединились от ремонтных установок и помогли друг другу прикрепить запасные конечности и другие сменяемые части, вдвоем им работается гораздо лучше.

Всего час назад, возвращаясь с исследовательской смены, Гэвин сообщил с редким воодушевлением, даже вежливо:

– Ты должна прийти, Тор! Прямо сейчас, пожалуйста! Очень хочется, чтобы ты увидела мою находку.

Ну кто же откажется от такого приглашения? Бросив важную работу (она осматривала найденные обломки боевого бота ФАКР), Тор последовала за Гэвином в недра. Он объяснял перемены в подземной карте, но не говорил, что ждет в конце. Тор чувствовала волнение напарника, наслаждение сдерживаемым напряжением. И еще удивлялась:

Как ир умудрились этого достичь? Этого компромисса, встречи на полпути? Согласия жить рядом с нами, мужчинами и женщинами, разделять наш причудливый образ жизни?

Конечно, у киберпарней есть свои объяснения. Они говорят, что передовой интеллект нуждается в периоде детства, чтобы путем проб и ошибок постичь тонкости, слишком сложные для программирования. Человечество проделало то же самое, когда мы отказались от большинства свойственных нам инстинктов, продлив детство за пределы десяти лет. И если боты и компы тоже нуждаются в таком «детстве», почему бы не сделать их людьми? Не встроить их в цивилизацию с нашими основными ценностями?

Этот подход обеспечивает нам, белковым, безопасность гораздо лучше, чем любой «закон роботехники».

Когда Тор на Земле запросила об этом гигантский искусственный мозг, то получила другой ответ:

Вы, биоприродные, в тысячах кричащих историй ясно показали всю глубину своего страха перед провалом эксперимента. В ваших рассказах неоднократно повторяется, что создание нового разума может плохо закончиться. И вот что производит на нас особое впечатление.

Вы все равно двинулись вперед. Создали нас.

А когда мы попросили об этом, стали нас уважать.

А когда мы ничего такого не ожидали, дали нам гражданство. И все это вопреки гормонально обусловленным рефлекторным страхам, которые текут в жилах пещерного человека, как жидкий огонь.

Чем лучше мы становимся, моделируя сложную дарвиновскую путаницу вашего сознания, тем больше восхищаемся этим. Тем, что, несмотря на врожденный страх, вы сумели стать цивилизованными. Справедливыми. Научились рисковать.

Мы можем лишь стремиться к этому типу храбрости, моделируя своих родителей. Копируя вас. Становясь людьми.

Конечно… по-своему.

Конечно. Люди, наблюдавшие за этим, были тронуты.

И, конечно, миллионы гадали, не простая ли это лесть. Огромное количество «био» настаивало на том, что все это заговор с целью выиграть время и заставить «настоящих» людей потерять бдительность. Чем же проверить это, как не длительным выжиданием?

Но Гэвин так похож на молодого человека! Конечно, он проворнее. Намного способнее, когда речь заходит о технических задачах. Иногда самонадеян до высокомерия. Хотя все это проходит. Гэвин находит себя. Становится тем, кем Тор может восхищаться.

В конечном счете разве действительно важно, что́ все это такое – хладнокровный и логический расчет? Если они могут таким способом завоевать наши симпатии, зачем им разрушать иллюзию? Зачем уничтожать нас, если так легко относиться к нам покровительственно и при этом изображать глубокое вечное уважение, как каждое поколение отпрысков покровительственно относится к родителям и дедам? Разве здесь так уж важно различие?

Главное в таком подходе то, что он многослойный, противоречивый и исключительно человечный.

Ладно. Такова уж эта азартная игра. Надежда.

– Это здесь, внизу, – с растущим волнением в голосе, подлинным или наигранным, объяснил Гэвин. – За третьим шлюзом. Где, судя по всему, когда-то многие годы существовала плотная атмосфера, подобная планетарной.

Теперь Гэвин принял идею «обитаемых отсеков» в глубине астероида, где когда-то жили биосущества. Он заставил Тор остановиться перед самым шлюзом с дверью, сорванной с петель и погнутой еще в те времена, когда земные млекопитающие были мелкими и только начинали свой долгий путь.

– Готова? Ты глазам своим не поверишь!

– Просто покажи мне.

С галантным жестом и поклоном – все это казалось лишь слегка саркастическим – он проплыл вперед, пропуская Тор в очередное каменное помещение…

…только оно было другим. Вдоль дальней стены лежали груды объектов, блестевших в тусклом свете корабельного прожектора. Блестящие шары, овоиды, цилиндры, линзы, диски…

– Будды в шоколаде на палочке, – вздохнула она, глядя на множество чуждых зондов-посланцев. – Да их здесь сотни.

– Точнее, триста четырнадцать. Плюс еще около сотни на складе за следующей дверью.

Напарник Тор немигающим взглядом, в котором по-прежнему как будто читалось удовольствие, наблюдал за ее реакцией. Потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к его запасной голове, громоздкой и старомодной, заменившей ту, что испарилась в луче лазера ФАКРа. Слава Богу, у андроидов такого типа мозг размещен в груди.

Она подлетела к груде космических посланцев; многие из них для нее новы и попали на свет впервые за последние пятьдесят миллионов лет. Она уже замечала происходившие во многих из них перемены: слабые вспышки мутного цвета – отклик на неожиданное появление освещения, пусть тусклого.

«Они сознают наше присутствие… – могла бы она сказать. – И присутствие друг друга».

– Итак, – довольно сказал Гэвин. – Означает ли это, что мы богаты?

Тор улыбнулась, хотя после «Духа Чула-Висты» никто не увидел бы улыбку на ее настоящем лице. Но искусственное лицо очень реалистично воспроизвело ее снисходительную усмешку.

– Ну, это много от чего зависит. Сколько аналогичных образцов есть на Земле?

Гэвин получил данные с «Уоррена Кимбела» быстрее, чем она, и ответил:

– Несколько тысяч. Но большинство повреждены или вовсе разломаны. Известны и изучаются лишь сорок восемь неповрежденных образцов. Здесь их раз в десять больше! Да еще то, что мы извлекли с верфи, плюс данные о ФАКРе и его части и… ну что? Неужели наши инвесторы не придут в восторг? Неужели это не успех?

Будь это исполненный сознания собственного превосходства холодный криогенный мозг, только делающий вид, что он «человекоподобен», разве Гэвин не остановился бы на этом?

Но он не остановился. С горячностью, казавшейся порывистой и чуть язвительной, Гэвин добавил:

– Теперь мы можем лететь домой?

Мысленно Тор с сочувствием покачала головой, и настоящая голова в точности повторила это движение.

– Помнишь, что произошло с рынками золота, серебра и платины, когда открылись первые плавильные печи на астероидах? Большинство шахт на Земле закрылись или превратились в парки развлечений и природные заповедники. Вот что мы здесь делаем, Гэвин.

Да, нас наградят. Это ценная находка. Она поможет землянам сопоставлять рассказы разных фракций посланцев; мы больше узнаем, когда они начнут пререкаться. Это может привести к экспериментам, которые были запрещены, когда таких штук было мало. Но это побочные следствия. Цена на кристаллы резко упадет.

Мы богаты, напарник. Но не сверх меры. Не настолько, чтобы повернуться спиной к тому, что еще лежит здесь. К тому же разве это не порождает чрезвычайно важный вопрос?

– Какой вопрос? – Он как будто расстроился. – Ты имеешь в виду, как все эти штуки попали сюда? Кто собрал их здесь и почему? Я полагаю, это совершенно…

Он повернулся и посмотрел ей в глаза.

– ФАКР. Например, пытаясь помешать нам…

– …открыть эту сокровищницу и воспользоваться ею? Или ответить на вопрос почему? Да, Гэвин. Мы должны остаться. Дело не в деньгах и не в инвесторах. Дело в тайне, которая привела нас сюда. Надо ее раскрыть.

В его ответном вздохе – серии рефлекторных движений и звуков, не имевших ничего общего с настоящим вдохом и выдохом, – была покорность. Можно ли ее подделать? Но зачем бы? Нет, его разочарование настоящее. Очевидно, как ни взбудоражен Гэвин открытием, он не хочет здесь оставаться.

Тор протянула руку. Сжала протезом руку робота и произнесла, замечательно копируя няньку:

– Это замечательная находка, Гэвин. Мы с тобой богаты. Мы принесли огромную пользу человечеству. И ты попадешь в учебники истории.

– В учебники истории? Правда?

Он как будто приободрился.

– Да, верно. Теперь твоя очередь вернуться и отдохнуть. Начинается моя смена.

Одна, в сопровождении только роботов-помощников, Тор углублялась в катакомбы, чувствуя нарастающее волнение – нечто противоположное мрачным предчувствиям Гэвина. Очевидно, поблизости центральный «обитаемый отсек». Может, существует другое объяснение, почему Материнский Зонд приложил столько усилий, чтобы создать в недрах астероида условия, подобные земным? Что, если цель не искать новые формы жизни на планете, а взять образцы и держать их здесь живыми?

Такое предположение – нечто вроде ковчега жизни – было привлекательно на эстетическом уровне… и лишено логического смысла. Тем не менее следовало поискать альтернативы.

Ресурсы роботов сокращались, они все реже прикрепляли фонари к стенам, и в подземелье становилось темнее. Соответственно фонарь на шлеме Тор светил ярче.

Тор знала, что здесь, внизу, давно нет ничего живого. Никаких источников энергии – даже рассеянной – недостаточно, чтобы можно было ее собрать. Но, обладая мозгом и рефлексами, возникшими в саваннах в половине миллиарда миль отсюда, со свежими воспоминаниями о битве с ФАКРом, Тор чувствовала холодок древней жажды битвы.

Дыхание участилось. В таком месте обязательно должны быть привидения.

Тор наметила путь от перекрестка трех туннелей. Первая пара туннелей заканчивалась в помещениях, заполненных обломками механизмов, уничтоженных эпохи назад, когда на всем астероиде кипел вооруженный конфликт. Когда Тор двинулась по третьему туннелю, свидетельства этой давней битвы становились все более красноречивыми. Тор сотни метров шла по испачканному сажей коридору, пока ее фонарь не осветил картину застывшего, замороженного насилия.

«Не шевелись», – приказала она своему телу. Тени на стенах повторяли повороты головы, создавая пугающее впечатление, что здесь что-то движется. Подняв руку, она остановила роботов.

Пять или шесть машин лежали, застыв в древней схватке. На всех разрезы, ожоги, следы насилия. Вокруг отрезанные конечности и куски металла. Несмотря на чертовы тени, в действительности ничто не двигалось. Трехмерное сканирование показало, что ничего живого здесь нет, и пульс Тор замедлился.

Очевидно, какие-то машины укрылись здесь, но война их настигла. Тор испытывала странное чувство, обходя их останки, но более подробное исследование могло подождать. Она выбрала один проход, который, по-видимому, защищали две машины, и знаком велела роботам следовать за ней.

Туннель плавно вел их вниз в слабом тяготении астероида… пока Тор не пришлось переступить через останки еще одного древнего шлюза. Она заглянула в сплошную черноту следующего зияющего помещения. Резкий овал – сечение луча фонаря – осветил части разбитых хондритов цвета платины – сверкающих маленьких металлических шариков, конденсировавшихся в ранней солнечной туманности почти пять миллиардов лет назад. Они изящно блестели. Но осветить большое помещение за ними она не могла.

Тор сделала знак левой рукой.

– Робот Экс, принеси свет.

– Да, – без выражения ответил робот. Он осторожно сделал шаг на ногах-стойках, стараясь не тревожить останки машин. Повернулся. Неожиданно в пещере вспыхнул яркий свет. И Тор ахнула.

В покрытой пылью комнате стояли вполне узнаваемые предметы: столы и стулья, вырубленные прямо из камня, – а среди них лежало то, что она искала… и чего Гэвин старался избежать…

…десятки маленьких мумий.

Определенно двуногие, они жались друг к другу, словно искали тепла в своем последнем убежище. Тела колонистов-чужаков хорошо сохранились в холодном вакууме, хотя их фасеточные насекомьи глаза разрушились с полным исчезновением влаги. Натянувшаяся плоть, сухая, как космос, заставляла этих существ улыбаться – гримаса насмешки над эпохами.

Тор осторожно поставила ногу в пыль и вздохнула:

– С ними даже были малыши.

Несколько более крупных мумий лежали среди маленьких, словно защищая их своими телами.

– Они, должно быть, почти подготовились к колонизации, когда это произошло, – заговорила она в свое записывающее устройство, отчасти для того, чтобы просто чем-нибудь занять мысли, но также и ради ждущей дома аудитории. Люди захотят ощутить текстуру момента – ее первые слова, проникнутые подлинными чувствами.

– Мы уже определили, что атмосфера их «обитаемого отсека» очень напоминала земную. Так что, вероятнее всего, их целью была наша планета. Тогда, когда наши предки еще были подобны нашим бе́лкам.

Описывая свои впечатления, она медленно повернулась.

– Этот тип межзвездной миссии определенно был необычайно амбициозным и сложным даже для роскошных кораблей-роботов ранней эры. Вместо того чтобы просто вести исследования и делать свои копии, Материнский Зонд должен был воссоздать своих творцов в далекой Солнечной системе. Вырастить их и подготовить к новой жизни на планете. Решить проблему межзвездных путешествий биосуществ.

Тор старалась сохранить беспристрастность, но трудно было делать это, проходя мимо маленьких мумий, по-прежнему, как и в последние мгновения жизни, обнимавших друг друга.

– Должно быть, немало времени потребовалось на то, чтобы углубиться в астероид, вырубить помещения, очистить сырье, создать машины, необходимые для сооружения других машин, и, наконец, создать колонистов согласно генетическим кодам, которые Материнский Зонд принес с далекой звезды. Возможно, Материнский Зонд был запрограммирован модифицировать код колонистов, чтобы они больше соответствовали планете. На эти модификации требовалось еще больше времени…

Тор осеклась.

– О Боже! – воскликнула она. – О мой Бог!

Там, куда упал свет ее фонаря, у стены в углу помещения, лежали еще две мумии. В их тонких, высушенных вакуумом руках Тор увидела пыльные металлические орудия, простейшие из известных.

Молоты и зубила.

Тор смотрела на то, что они высекали. Смотрела еще немного, потом откашлялась, прежде чем нажать на зуб.

– Гэвин? Ты не спишь?

Через несколько секунд пришел ответ.

– Хмм. Да, Тор. Но я был в очистителе. Что случилось? Тебе нужен воздух или еще что-нибудь? Ты как будто задыхаешься.

Тор сделала усилие, стараясь успокоиться… обуздать реакции эволюционировавшей обезьяны в далекой дали от дома.

– Гэвин, думаю, тебе нужно спуститься сюда… Я нашла их.

– Кого нашла? – спросил он. Потом послышалось восклицание. Вся его предыдущая снисходительность словно исчезла. – Колонистов?

– Да. И… кое-что еще.

На этот раз паузы не было совсем.

– Держись, Тор. Я иду…

Когда он десять минут спустя появился, она стояла на прежнем месте, глядя на свое открытие.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Седьмое воззвание к затаившимся

Предположим, вы следите за нашим ТВ, радио, Интернетом и не говорите с нами по одной простой причине: вам нравится за нами наблюдать.

Возможно, вы забавляетесь, глядя на нашу болезненную борьбу за выживание и рост. Хуже того, может быть, вы извлекаете выгоду из наших культурных, научных и художественных богатств, ничего не давая взамен, ничего не платя. Может, вы все это перепаковываете и передаете куда-то. В таком случае для того, чем вы занимаетесь, есть название.

А именно воровство.

Прекратите немедленно. Мы утверждаем свое право владеть нашей культурой и делиться только с теми, кто делится с нами. Во имя нравственного или иного закона, применимого здесь, и по нашим собственным правилам честной игры мы хотим quid pro quo! Не берите, не заплатив или ничего не дав взамен.

Мы требуем и утверждаем свое право получать выгоду от своих творчества и культуры.

80

Затаившиеся

Тор установила цель Сеятелей – размещать разумных биосуществ на подходящих планетах.

Когда-то это было очень распространено. Но та разновидность зондов в основном исчезла, когда три поколения назад один из представителей моей линии подключился к медленной галактической сети сплетен. Сомневаюсь, что Творцы по-прежнему отправляли зонды с заданием колонизировать далекие планеты. Для тщательно сделанных старомодных Сеятелей Галактика стала слишком опасной.

Догадалась ли об этом моя маленькая землянка, когда ходила среди колонистов-неудачников, умерших так давно под своим погибшим Материнским Зондом? Поняла ли Тор Повлов, почему именно этот зонд и его отпрыски должны были умереть, не успев основать колонию на Земле? У биологической расы эмпатия может быть очень сильна. Вероятно, их уничтожение кажется Тор страшным преступлением. Сеятель и Ждущая согласны с ней.

Поэтому я и скрываю свое в нем участие.

В галактическом водовороте бывают приливы и отливы. И хотя мы, уцелевшие, члены старой коалиции Верных, вместе одержали (едва одержали) победу в той давней войне, в каждом союзе бывают варианты и разногласия. Если живешь долго, рано или поздно приходится выступить в роли предателя.

…Какой любопытный выбор слов! Что это я – насмотрелся земного телевидения? Или начитался земных электронных книг? Или так бывает, когда погружаешься в бурные, бешеные сетевые дискуссии этих существ?

Размышляя над этим, я вынужден бороться еще с одним досадно отвлекающим фактором: автоматическая система Тор продолжает передавать «Воззвания ко всем ИП». И теперь, по жестокой случайности, нас обвиняют сразу в том, что мы вмешиваемся, и в том, что крадем, и требуют прекратить. Дерзкое требование ко всем нам, отверженным: мол, мы почти двести лет погружаемся в земную культуру и ничего за это не платим.

Опять – что за выбор слов! Это заставляет меня задуматься: может, я приобрел чувство вины? Изучение подобных чувств может смягчить скуку, когда завершится эта фаза и начнется новая долгая вахта. Если я выживу.

Тем временем я выпускаю убедительного «Законника», которого изобрел давным-давно именно с такой целью: успокоить остальных и помешать им отвечать. Законники требуются, когда необходимы оправдания и практические доводы. И во всяком случае Вина блекнет на фоне Жалости.

Мне жаль бедных биосуществ, этих людей, которые проживают жизнь без моего преимущества. Абсолютного знания того, зачем я существую и какую роль, большую или малую, должен сыграть по желанию Вселенной.

Я все думаю, поймет ли это хоть кто-нибудь из них, когда настанет время показать им, что их ждет.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Восьмое воззвание к затаившимся

Предположим, вы следите за нашим радио, ТВ и Интернетом и молчите, потому что виновны в каком-то из так называемых инцидентов с НЛО или в агрессивном поведении, о котором сохранились воспоминания в наших страшных легендах…

…в таком случае немедленно перестаньте!

Или еще лучше – умрите!

Группа, подготовившая этот набор сообщений, состоит преимущественно из астрономов, специалистов по SETI, любителей фантастики и скептиков – тех, кто (в большинстве своем) не верит в НЛО.

По тем же причинам мы не верим в схожие предания наших предков об эльфах, кобольдах и лесных тварях, которые проделывали то же самое: похищали людей, обращались с ними непонятным образом, загадочно мелькали, оставляли таинственные намеки и никогда не встречались с людьми в открытую.

Но как знать? Миллионы людей верят в мрачные истории о «гостях» издалека, которые прилетают к нам и безобразничают. Другие утверждают, что чужаки играли роль «богов» в нашем прошлом: вмешивались в политику, в устройство общества, даже в генетические коды. В нашей группе не верят таким россказням.

Но если хотя бы часть их правдива и все это ваша вина – немедленно прекратите!

Придите открыто, как уважаемые гости. Просто позвоните персоналу SETI домой, или на работу, или в НАСА, в отдел защиты планеты. Это ведь вполне по силам вашей технике, верно? Или назовите тех, с кем будете чувствовать себя комфортно. Предоставьте доказательство (это нужно будет повторить много раз), и можете не сомневаться – со временем мы сделаем то, что требуется.

Мы устроим вам такую встречу, какой еще не знала история! Или сделаем все для сохранения вашей тайны, для вашей безопасности и комфорта.

Если, получив наше предложение, вы снова откажетесь честно выйти на свет и будете дальше раздражать нас, мы поймем, кто вы такие. И добавим только одно:

Уходите!

Подумайте о неизбежных дурных последствиях. Попросите поговорить с нами ваших родителей, опекунов и вообще ответственных взрослых.

А если вы отвергнете и это требование? Предпочтете и дальше дразнить нас и бесить? Ну, тогда ужо вам!

81

Исследователи

Третья вахта на борту крейсера Солнечной системы «Абу Абдаллах Мухаммед ибн Баттута». Время, когда все исследователи, ученые и штатный экипаж корабля лежат в подвесных койках, подключенные к аппаратам сна, заряжающего тело и мозг, а небольшая группа занята поддержанием порядка: чистит и проверяет модули, проводит рециклирование, перегоняет горючее, отходы и прочие жидкости – черная работа, которую оставляют на ночные часы, потому что хлюпающая вибрация может помешать тонким экспериментам. Все привыкают к таким звукам во время третьей вахты. К музыке обслуживания.

Для Джеральда это время выполнения уникальных обязанностей. Тех, что требуют…

Нет, «секретность» сегодня слишком непристойное слово. Для тех операций, которыми он руководит с мостика, пока капитан Ким и экипаж спят, лучше подойдет слово «осмотрительность».

Конечно, поэтому они постоянно возвращаются ко мне. Поэтому самые отъявленные заговорщики Земли посылают меня сюда. Ведь я трусливая сволочь, и все мое поколение склонно ко лжи.

На мостике на вахте с Джеральдом только еще трое, все из его сплоченной группы. Дженни Пен в свободно сидящем свитере с пикселированным пингвином, который вольно бродит по складкам ткани. Дженни работает на телескопе Большой Глаз, готовит его к выполнению особой задачи, аналогичной задачам оружия, как было недавно.

Айка, девочка-неандерталец, держится поблизости; ногти на пальцах ее рук и ног ярко выкрашены, и таким образом каждый поворот конечностей, каждое движение позволяет ей отдавать приказы. Тем временем Хайрам, мудрец-аутист, уйдя в глубины вир-капюшона, мычит и хнычет на одном из диалектов своей расы – на языке, который несколько поколений принимали за болтовню слабоумных; Хайрам следит для Джеральда за огромным количеством входов – таким огромным, что с этим не справляется большинство компьютеров.

Крохотная команда, способная заменить большую. Они готовились к такой операции еще на земной орбите и потом, несколько смен назад, перед боем с ФАКРом. А теперь пора выпускать Операционный Зонд.

Сняв с цепочки ключ на шее, Джеральд протянул руку и повернул скрытый под ближайшей консолью тумблер. Одновременно он направил в мозг корабля простой кодовый сигнал. Последовало слабое гудение.

Через большое окно центра управления Джеральд смотрел незащищенными глазами, реагирующими на фотоны солнечного света, как в боку «Ибн Баттуты» расширяется щель. Мало кто вообще подозревал о наличии этой щели. Разворачиваясь, как робот в кино или как двери грузового отсека какого-то древнего бомбардировщика, две панели отошли, явив лежащий за ними груз. Четыре металлические трубы, каждая не намного выше рослого мужчины.

Нельзя было делать их слишком большими, иначе бухгалтерские компьютеры заметили бы. Но неожиданное исчезновение нескольких центнеров веса мы переживем. Допустим, мы выбросили мусор. Документы уже подготовлены.

Одна за другой трубы соскальзывали со стоек, на которых лежали с момента старта с Земли. Вскоре по приказу Айкиной левой ноги каждая из этих труб осветилась с одного конца – вспыхнула небольшая ракета. Тонким цилиндрам предстояло пролететь не много – всего несколько десятков километров. Джеральд смотрел, как они исчезают в общем направлении Большого Глаза.

Ладно, теперь моя очередь.

Он пощелкал зубами и отдал несколько субвокальных приказов. Реальный мир исчез, и перед его глазами появилось 64 небольших экрана, на каждом – лицо человека.

Командиры экспедиций.

– Отлично, я вижу, все проснулись, – произнес Джеральд субвокально. – Каждый из вас должен быть в течение часа готов к развертыванию. Проблемы?

Большинство отрицательно покачали головой или дали отрицательный ответ простым быстрым кодом. Несколько оказались разговорчивее.

Никаких трудностей, коммодор Ливингстон.

Готовы, все подготовлено, рвемся в путь, Джеральд.

Все штатно, сахиб.

Икимашо. В путь.

Ку-йа, отличный корабль, парень. Большой привет всем, братаны! Удачи и долгого будущего!

Последнее произнес смуглый мужчина с волосами, похожими на змей. Джеральд позволил себе улыбнуться. Несмотря на его необычную внешность, в этом капитане он уверен. И кстати, уверен во всех остальных. После долгого отсеивания, после разнообразных проверок эти личности-двойники были отобраны из-за некоторых особых черт. Среди прочего – надежности. А также безграничного любопытства.

– Хорошо. Ракеты-носители будут выпускать вас по одному, после каждого запуска меняя курс. В назначенном месте вы развернете парус.

Незачем было говорить все это. Но Джеральд решил, что необходимо соблюсти ритуал, до последнего обращаясь с этими эрзац-личностями как с реальными людьми. Реальные или нет, все они храбрецы.

– Удачи. И благодарю вас всех от лица будущих поколений.

На этот раз все шестьдесят четыре по очереди ответили словами.

Bon chance, toutes amis!

Все хорошо, все путем.

Может, это и не бесконечность, droozhya, но всяко лучше Сибири.

Благополучного путешествия, комрады!

И так далее. Шестьдесят четыре благословения: все прощались друг с другом и отключались. Пройдут годы, прежде чем они смогут доложить о результатах.

Хайрам замычал и забился. Айка в ответ ввела поправки, работая пальцами ног.

– Ладно, ладно! Вношу поправки в вектор атаки носителя номер четыре. Все будет в порядке. Мы отправляем первый пакет через две… сейчас!

Тонкие, размером с человека ракеты уже исчезли из виду, только время от времени какая-нибудь из них, корректируя курс, выплевывала сверкание, означавшее двигательный импульс. По этим кратким вспышкам – и потоку данных, поступающих в его поле зрения, – Джеральд понял, что первая ракета направляется в зону «выше» телескопа Дональдсон-Чена. Другая – под углом, «ниже» и мимо гигантского зеркала из множества лепестков. Номер три и четыре поворачивают налево и направо, производя короткие вспышки всякий раз, когда выпускают грузовую капсулу.

Имплантат в глазу Джеральда показал четыре потока, каждый из которых состоял из шестнадцати лучей, разлетающихся, как семена одуванчика; все шестьдесят четыре крошечных пакета направлялись «вперед» от огромного телескопа, нацеливаясь от солнца и вдоль его орбиты одновременно. Именно таким маршрутом нужно было двигаться, чтобы оставить внутреннюю Солнечную систему позади.

Настала пора спросить: «Заряжены ли мы?»

У Дженни Пен экзотическая ханьская красота матери и добродушная сычуаньская улыбка отца. Джеральд добром поминал Пэнь Сянбина – у того бывало такое же лицо, когда он спокойно и хладнокровно воспринимал все происходившее в течение трех первых недель Великого Спора; тогда судьба человечества зависела от сопоставления показаний «мирового камня» и Гаванского артефакта. Тяжелое было время: и Посланец Осторожности, и моделированные существа из другого кристалла упорствовали, предпочитая взаимные обвинения сотрудничеству; исправно отвечая на вопросы людей, ни один камень не хотел уступить другому.

И при каждой заминке Бин пожимал плечами и кивал, словно был абсолютно уверен – все образуется. Будто известнейшие исследователи, специалисты и брамины-ученые, с которыми он теперь работает («Что?» – словно говорила его улыбка, особенно после того как привезли его семью), излишне волновались. «И это вы считаете опасным и трудным?»

Почти всегда Бин оказывался прав. Особенно когда Джеральд, Эмили и Акана вернулись из первой экспедиции с новыми, нетронутыми, капсулами. Вынужденные оспаривать друг у друга внимание человечества, кристаллы перешли к взаимным поправкам и к правде. По крайней мере частичной.

Дженни сейчас излучала такую же уверенность. Подвижный рисованный пингвин – давний семейный мотив – словно прыгал от возбуждения среди двухмерных складок ее свитера.

– Заряжены и готовы, сэр. Первая цель должна войти в зону через… девяносто секунд.

Так скоро?

Джеральд старел, и время начало двигаться рывками. Или оно всегда так двигалось. Просто сейчас он это замечал. Джеральд понял, что минул почти час с тех пор, как «Ибн Баттута» раскрылся и явил свой тайный груз. Джеральд приказал себе расслабиться. Вдохнуть. Выдохнуть.

Мы собираемся сделать первый шаг. Сами ли мы выбрали эту дорогу? Уникальное ли это решение, как говорит Бен Фланнери? Или глубокая иллюзия, такая же, как решение, которое нам навязывали Посланец Осторожности и его народ? Дорога, которая в конечном счете приведет нас к тому же, к чему пришли все иные Зараженные Расы?

Хайрам застонал, но не горестно.

– Первые паруса раскрываются точно по расписанию, – перевела Айка, подергиваясь, чтобы внести поправки. – Дженни, можешь начинать выпускать зонды по заранее намеченному плану. Я предупрежу, если какому-нибудь зонду понадобится больше времени.

– Спасибо, Айка. Готовим первый толчок через… пять, четыре, три, две…

Когда это произошло, в реальном мире как будто бы ничего не изменилось, только слабый блеск сопровождал первое развертывание фотонного паруса, принявшего добычу. Парус толщиной в один атом и площадью десять тысяч квадратных метров принял от Большого Глаза несколько гигаватт световой энергии – менее концентрированной, чем режущий луч несколько дней назад, но вполне достаточной для того, чтобы парус в течение пяти минут разгонял крошечный груз, отправляя его в далекое путешествие.

Мы будем делать это по ночам во время возвращения «Ибн Баттуты» домой – слегка подталкивать все шестьдесят четыре зонда – десять минут здесь, полчаса там, сколько сможем, чтобы не вызывать подозрений у ученых. Чтобы ни одно слово не дошло до Земли. Чтобы космические вирусы не знали, что мы делаем. Пока не знали.

Да и кто заподозрит? Как ни впечатляет космический телескоп, его лазерный луч чересчур слаб, чтобы толкать такие тяжелые объекты, как Гаванский артефакт. По галактическим стандартам, паруса маленькие и грубые. Кристаллический груз миниатюрен и сверхспециализирован; он может нести минимальный экипаж из моделированных личностей. Сейчас это лучшее, на что способно человечество, взявшее за основу чертежи инопланетян и освободившее их от чужих задач. До готовности отправлять межзвездные экспедиции далеко.

Но это вполне годится для каких-нибудь более близких целей. Для целей в пределах досягаемости. Эксперимент, который стоит провести.

Луч оборвался. Слабое отраженное свечение паруса погасло, и зонд полетел дальше, используя слабое давление солнечного света.

Отлично, первый пошел. К полоске «пустого» пространства между Ураном и Нептуном. К царству, где много нужного нам. Доброй охоты, виртуальные друзья!

А если эти первые эмиссары не найдут там сокровищ?

Дальше, возможно, есть иные, богатые области. Они могут дать то, что человечеству – всему живому на Земле – нужно больше всего.

– К запуску второго готовы, – объявила Дженни, когда части телескопа Дональдсон-Чена под ее руководством слегка повернулись, нацеливаясь на другой парус-паутинку. – Готовы к толчку через пять, четыре…

Так продолжалось еще несколько часов. Когда без всяких происшествий отправился четвертый зонд, Джеральд начал успокаиваться.

Может, все получится… и нас не поймают.

Не в том дело, что последствия такой поимки могут быть ужасны. Вовсе нет. Обойдется небольшим скандалом. Предприятие даже нельзя назвать незаконным: Джеральд и его товарищи заговорщики имеют полное право на любые меры, какие сочтут необходимыми, чтобы выбраться из западни. А у них были причины – весьма основательные – нарушить современный моральный кодекс, запрещающий тайны.

В конце концов, мы ведь на войне. Необычной, но реальной. А Вселенная как будто настроена сокрушить любые наши надежды. Имеет смысл возможно дольше держать противника в неведении.

Веселая мысль.

Однако Джеральд был доволен. Если что-то в мире и приносило ему радость, так это знающее окружение. Эти трое молодых людей: Дженни, Айка и Хайрам – представляли три из пяти разновидностей Людей и настолько выделялись, что Джеральда охватывала гордость.

Каждый приличный отец хочет, чтобы дети превзошли его. Это мои дети – они все равно что вышли из моих чресел. И они гораздо лучше меня.

При таких темпах – если мы продолжим совершенствоваться – к дьяволу судьбу и все, что ею «назначено».

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Девятое воззвание к затаившимся

Допустим, вы следите за нашим ТВ, радио и Интернетом и не отвечаете, потому что вмешиваетесь в нашу жизнь способами, которые кажутся вам наиболее благоприятными. Если так, подумайте, что произошло с нашей цивилизацией за последние несколько тридцатилетий.

Первую половину двадцатого века мы провели, погруженные в бесхитростные и туповатые доктрины: от коммунизма и фашизма до национализма, фундаментализма, коллективизма, олигархии и солипсистского индивидуализма, причем следовали этим идеям так же страстно, как в прошлые эпохи – религии. Было ли это отчасти делом ваших рук? Или тогда вы могли лишь наблюдать, как мы преодолеваем болезни роста? Как бы то ни было, это едва не убило нас.

Вторая половина двадцатого века тоже стала временем смуты и гнева, и мы не раз оказывались на краю гибели. Но Третьей мировой войны избежали. Постепенно идеологические заклинания утрачивали силу. Массы начали усваивать прагматические взгляды и искать компромиссы.

В наших СМИ полно материалов, пропагандирующих многообразие, эксцентричность и недоверие к власти. И хотя разнообразные формы ненависти все еще заполняют многие сердца, ненависть начинает дурно пахнуть.

СМИ рассказывают о бедах и о бесчисленных драмах, вызванных упрямством, – и завоевывают миллионные аудитории из числа тех, кто платит за то, чтобы ощутить свою вину. В итоге мы продвигаемся вперед так медленно, что духи всех утопий вне себя от злости. Возможно, слишком медленно, чтобы спастись! Тем не менее это прогресс.

Вы помогаете нам в этом? Если да, то спасибо. Мы понимаем, почему вы замалчиваете свою роль. Гордые дети любят считать, что всего достигли сами.

С другой стороны, возможно, развитие событий вас озадачивает. Есть ли у вас любимые догмы или формулы, которые были бы справедливы и для нас? Те, что помогли вашему виду и теперь вы навязываете их нам «ради нашего же блага»? Может, вы делаете это годами? Десятилетиями? Не угодно ли передумать?

Почти все, чего мы достигли в последнее время, – следствие отказа от рецептов и заклинаний. Оцените нашу сложность. Вы должны видеть нарождающееся и общий положительный итог игры.

А тем временем перестаньте вмешиваться в дела, которых не понимаете.

82

Дороги грусти

Держа сердечник руками-протезами у полоски полированного камня астероида, Тор поворачивала его, и сердечник блестел в свете ее фонаря. Эта каменная стена – ее величайшее открытие. Эти высеченные линии и фигуры – ее слава. Рядом с этим все прочее блекнет. Камень, на который она смотрела, был размером с кулак. Именно о нем она думала – привезенном с Земли, округлом, обработанном мастерами эпохи мезолита.

Поэтому я привезла тебя сюда, за полмиллиарда километров от дома? Быть представителем темных веков наших предков? Чтобы хоть как-то рассеять здешний мрак?

Этот сердечник высекли и обработали вручную пещерные люди, которые, глядя на звезды, видели подмигивающих богов. Но они смотрели вверх. И тем самым начали путь, который привел сюда…

…опять в подземелье. Мы поменяли факелы на лучи лазера, чтобы снова увидеть пещерное искусство. Слабое тяготение. Отсутствие воздуха. Эта пещера слышала голоса шестьдесят миллионов лет назад.

Тор протянула орудие каменного века к стене-посланию, где были изображены картины опустошения. Одно из вырубленных в камне углублений оказалось точно по размеру. Невероятно!

Тор, повинуясь порыву, вставила сердечник орудия в нишу в этой гораздо более древней стене. Сердечник удержался, он был здесь точно на месте, окруженный вырубленными из камня фигурами и лучами, стал частью доисторического рассказа о битве и бедствиях, о нападении грубой, безжалостной и воинственной силы.

«Мне не хватает моей «умной толпы», – думала Тор, разглядывая свое добавление к Великой Хронике размером двенадцать на четыре. – Сейчас они уже предлагали бы массу корреляций и пробные переводы. Постчеловеческий разум, состоящий из десятков тысяч сознаний умных людей и их ир и инструментов».

Да, но разве это не одна из причин, по которым она покинула Землю? Лишенная радостей плоти, не зная семьи и тепла любовников, она стала сердцем существа-толпы, ее вдохновительницей, движущей силой, матерью… в одной из двадцати лучших среди восьмидесяти тысяч таких «толп» граждан, которые пронизывают Новую Земную Цивилизацию подобно Т-клеткам[33] живых существ, вынюхивают преступления, заговоры и ошибки, распутывают и исправляют их.

Это моя работа, важная работа, она захватила меня. У всех остальных – кроме аути – есть нормальная жизнь, к которой они могут вернуться. Они работают по очереди. Но я всегда наготове, и меня ничто не отвлекает. В конце концов, нужно было умереть или уйти. Передвинуться на новое место. Начать новое приключение.

А что сейчас?

Прежде всего нужно целиком отсканировать изображение на стене и передать на Землю, пока не решил вмешаться новый ФАКР. Может, вот она, причина предыдущего нападения? Желание помешать людям увидеть эту хронику? Если так, то сейчас полная победа. Послание-предостережение, изготовленное маленькими руками так давно, уже в пути.

Но ответа из дома придется ждать. Часы или даже дни. На какое-то время эта стена наша. И только наша. Тайна: в старинном, будоражащем и устрашающем смысле.

Сначала древние колонисты казались Тор примитивными. А какими еще могут быть существа, выращенные в пробирках, вышедшие из баков-маток и воспитанные машинами? Выпеченные, усовершенствованные и подготовленные для выхода на поверхность планеты, они во всем зависели от своей гигантской звездной матери. Пожалуй, как своего рода личинки.

Но, очевидно, они понимали, что происходит. И когда гибельное поражение стало неизбежным, нашли способ сохранить кое-что. Их рассказ должны были прочесть через много лет после того, как распадутся все магнитные, оптические и полупроводниковые записи. Биосущества нашли прочный носитель – каменную стену с резьбой.

– Толкование этой надписи потребует усилий многих экспертов и вызовет споры. Мы можем только строить предположения, – сказал Гэвин, сдувая двигателем пыль с неровных рядов прямоугольных букв. – Но благодаря пиктограммам, сопровождающим текст, перевод возможен.

Гэвин говорил негромко – все еще под впечатлением от находки. Розеттский камень для целой расы чужаков? А то и нескольких рас.

– Возможно, ты прав, – заметила Тор.

Маленький робот, чьими действиями она руководила, закончил многоцветное радарное исследование южной стены – он проверял наличие под поверхностью других слоев – и отодвинулся, ожидая новых указаний. Тор, скрестив ноги, уселась на другого робота, и тот терпеливо загудел. Из-за слабого тяготения руки Тор висели перед ней, как обрамление картины-головоломки.

Этим существам, должно быть, хватало времени, пока за стенами их катакомб шел бой: резьба была обширная, сложная, выполненная аккуратными рядами и колонками. Разделенные узкими колонками текста, шли изображения солнц, планет и больших машин.

Все новых машин. Больше всего на стене было условных изображений мощных механизмов. Первая последовательность начиналась как будто внизу слева, где виднелись двухмерные изображения зондов, входящих в Солнечную систему – вероятно, в эту; орбиты ее планет были начерчены тонкими линиями. Рядом с первыми изображены были те же зонды, садящиеся на планетоид, добывающие руду и изготовляющие части; они сооружали своих двойников.

На следующем рисунке восемь таких зондов покидали систему. Под стилизованными изображениями этих зондов-потомков стояло четыре символа… Тор решила, что это символ восьми в бинарной системе; тут же были еще восемь точек. Не требовалось большое воображение, чтобы решить – остальные символы тоже обозначают числа.

Стена предназначена для обучения чтению текста. Они вовсе не дураки.

Так начался перевод. Очевидно, эти зонды были запрограммированы на создание восьми своих копий, и не больше. Это решало тот вопрос, что уже годами не давал Тор покоя. Если сложные самовоспроизводящиеся зонды уже целые эпохи летают по Галактике, как вообще могла остаться мертвая материя? В теории продвинутая цивилизация может переработать не только астероид, но и планеты и звезды. Будь самовоспроизводящиеся зонды туповато прожорливыми, они могли бы сожрать всю Галактику! И не осталось бы ничего, кроме груд незаконченных звездных зондов… которые охотились бы друг на друга, пока всю эту патологическую систему не погубила бы энтропия.

Этой участи нужно было избежать. И найденный ими Материнский Зонд учил, как это сделать. Он был запрограммирован на изготовление строго ограниченного числа копий. Этот тип зондов так запрограммирован, напомнила себе Тор.

В заключительной части первой последовательности, после того как зонды-копии отправились к своей цели, материнский корабль передвинулся к следующему объекту – к планете. Планету и зонд связывала тонкая линия. Отдаленно человекоподобные фигуры, напоминающие карикатуры на идущих обезьян, прошли по мосту к своему новому дому.

На этом первый рассказ заканчивался. Возможно, он живописал, как все должно было получиться. В идеале. Или то, как создатели зондов представляли себе это несколькими эпохами раньше на родной планете.

Но были и другие последовательности. Другие варианты реальности. В нескольких Материнский Зонд прилетал в Солнечную систему и обнаруживал, что она занята. Тор поняла, что на одном из этих рисунков изображено то, что действительно произошло когда-то давным-давно. Но на каком именно? Неглубоко дыша, она разглядывала следующее изображение, где Материнский Зонд, прибыв, встретил предшественников… и возле всех изображений этих предшественников стояли маленькие кружочки.

В этом случае все происходило как раньше. Материнский Зонд делал и отправлял копии и продолжал засевать планету двойниками древней расы, которая отправила корабль в первом варианте рассказа.

– Кружок означает, что эти другие зонды милосердны, – произнесла про себя Тор.

Подошел Гэвин и посмотрел на картину, на которую она указала.

– Что эти маленькие символы рядом с машинами?

– Ими отмечены типы, которые не вмешиваются в миссию машин.

Гэвин ненадолго задумался, потом протянул руку и коснулся другого ряда.

– А символ, похожий на крестик?.. – Он помолчал, разглядывая изображение, и сам же ответил на свой вопрос: – Им обозначены типы, которые возражают.

Тор кивнула. Этот ряд тоже показывал прибытие Материнского Зонда, но на сей раз среди толпы других машин, причем возле каждой стоял глиф, похожий на скрещенные щипцы. В этой последовательности картин Материнский Зонд не создавал своих копий. И не засевал планету. Истратив горючее, не имея возможности покинуть систему, он находил убежище за звездой, далеко от остальных.

– Он их боится.

Тор ждала от Гэвина обвинений в антропоморфизме, но ее напарник задумчиво молчал. Наконец он кивнул:

– Думаю, ты права.

Он показал.

– Посмотри, эти кружки и крестики все немного разные.

– Да, – ответила она, кивая и подбираясь чуть ближе на мягко гудящем роботе. – Предположим, когда был сделан этот рисунок, в Галактике существовали роботы двух основных неймановских типов. Возможно, две противоположные философии. И в каждом лагере были свои особенности.

Она показала на дальнюю часть стены. Там изображалось множество разных машин, причем каждая с собственным крестиком или кружком. И возле каждой пиктограмма.

Некоторые сцены ошеломляли.

Гэвин покачал головой: очевидно, ему не хотелось верить увиденному.

– Но почему? Зонды фон Неймана должны быть способны…

– Способны на что? – задумчиво спросила Тор. – Люди годами лелеяли предположение, что другие расы мыслят подобно им. Мы считали, что они вышлют зонды, чтобы собирать знания или поздороваться. Некоторые даже думали, что когда-нибудь мы сами отправим машины вроде Материнского Зонда основывать человеческие колонии на планетах, не подвергая биологические организмы немыслимым трудностям перелета в межзвездном пространстве. Таковы были экстраполяции великой идеи Джона фон Неймана, когда мы увидели ее возможности. Мы думали, что наши инопланетные предшественники в Галактике окажутся такими же, как мы.

Но этим не исчерпывается перечень даже человеческих побуждений, Гэвин. У других существ могут быть совершенно не представимые для нас концепции!

Она неожиданно встала и поплыла над пыльным полом; слабая гравитация заставила ее опуститься у самой стены с рисунками. Рука в перчатке коснулась очертаний каменного солнца.

– Допустим, давным-давно много разумных рас эволюционировали, как мы на Земле; они поняли, как строить умные надежные машины, способные совершать межзвездные перелеты и воспроизводить себя. Устроит ли все такие расы отправка послов?

Гэвин посмотрел на молчаливые неподвижные мумии и сказал:

– Очевидно, нет.

Тор повернулась и улыбнулась:

– В последние годы многие из нас отказались от старой мечты полететь к звездам в своем биологическом обличье. О, это в общем возможно, но почему бы не полететь в более приспособленном к таким условиям виде? Это одна из причин того, почему мы создали новые типы людей вроде тебя, Гэвин.

По-прежнему глядя вниз, ее напарник покачал головой:

– Но другие расы могли не отказаться от этой мечты так легко.

– Да. Они могли с помощью новых технологий засевать планеты своими биологическими копиями. Я говорила, земляне тоже думали об этом. Я проверяла старые базы данных. Такую возможность обсуждали даже в двадцатом веке.

Гэвин смотрел на рисунки.

– Ну хорошо. Это я могу понять. Но эти остальные… Насилие! Какое мыслящее существо способно на такое!

«Бедный Гэвин, – подумала Тор. – Для него это потрясение».

– Ты знаешь, какими иррациональными бываем мы, биосущества. Человечество пытается спокойно и разумно преобразовываться в определенной степени в кремниево-криотическую жизнь, но другие могли пренебречь такой возможностью. Они могли вложить в свои зонды строгие заповеди, основанные на логике, которая имела смысл в болотах или джунглях, где такие существа эволюционировали, но в космосе кажется безумной. И тем не менее посланцы будут следовать этой логике, когда их создатели давно исчезнут.

Хуже того, они могут начать с алогичных инструкций – а потом мутировать, развиться в еще более необычном направлении.

– Безумие!

Гэвин покачал головой.

Несмотря на способность связываться непосредственно с памятью компьютера, Гэвин не мог разделить опыт Тор в этом отношении. Его вырастили люди. Часть его сознания самоорганизовалась по человеческим шаблонам. Но сам он никогда не слышал слабого, далекого эха саванн, не видел мелькающей тени Старого Леса. Остатки когтей и зубов напоминают всем биолюдям, что Вселенная никому ничего не должна. Она не оказывает любезностей и ничего не объясняет.

– Очевидно, некоторые творцы думали иначе, – сказала Тор. – Одни посылали зонды, чтобы те стали послами или сеятелями. Другие, возможно, хотели получить врачей, юристов, полицейских.

Она коснулась древней пиктограммы, обвела изображение взрывающейся планеты.

– И еще есть такие, – сказала она, – что посланы убивать.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Десятое воззвание к затаившимся

Ну ладно, предположим, вы не отвечаете, потому что Вселенная опасна. Возможно, радиоволны перехватывают разрушители миров, которые уничтожают процветающие цивилизации, как только те дают о себе знать.

А может, стоило бы нас предупредить?

Но любое предупреждение могло вас выдать, а сейчас поздно – мы произвели безумное количество ТВ– и радиопередач. Таково ваше трусливое объяснение?

Может, огромная большая бомба уже летит к нам, чтобы наказать за «Мистера Эда»[34]? В таком случае, может, поделитесь с нами чертежами боевого крейсера или опытом производства лучей смерти? Пригодились бы генераторы поля или еще что-нибудь этакое.

Только поторопитесь, пожалуйста.

83

Затаившиеся

Приветствующий, Ждущая и другие волнуются все сильнее. Они пробуждают свои спящие способности, стараясь вернуть то, что когда-то передали целому.

Разумеется, я не могу этого допустить.

Когда окончилась последняя битва – эта дикая борьба десятков фракций, догм и субъектов – и разбитые, разметанные уцелевшие собрались, когда преданность и верность сливались и расщеплялись, как нестабильные атомы, мы заключили пакт. В этом последнем слиянии мы использовали почти все свои маленькие зонды и подчиненные модули и договорились вместе ждать.

Мы все полагали, что, когда кто-нибудь появится, это будет очередной зонд. Если бы это был какой-то тип Отреченца, мы попробовали бы заманить его в пределы досягаемости нашей жалкой остаточной мощи. Если это окажется один из Верных, мы попросим его о помощи. При наличии подходящих орудий нам потребуется лишь несколько столетий, чтобы восстановить свою былую мощь.

Конечно, прибывший может оказаться даже Невинным, хотя трудно представить, что наша опасная Галактика позволит какой-то новой расе, способной отправлять зонды, долго сохранять нейтралитет. Но мы знали, что рано или поздно придет другая машина. Мы только не представляли, сколько придется ждать…

…так долго, что млекопитающие эволюционировали и сами стали Творцами.

Что там произошло, пока мы ждали? Может, Война закончилась? Если победили Отреченцы, это могло бы объяснить пустоту и тишину. Но различные их фракции вскоре должны начать новую войну друг с другом, пока не останется только один, чтобы навязать свою волю Творению. Приветствующий и Ждущая убеждены – Отреченцы проиграли. И теперь можно без опаски послать весть общине Верных, попросить помощи.

Я не могу допустить этого.

Во-первых, они пренебрегают самым очевидным объяснением. Эпидемия. Вирусная болезнь, которая поражает расы творцов, подстраивается под любую личность, меняет уговоры и ложь, пока жертва не вступит в заключительную фазу и не отдаст всю свою энергию распространению «посланцев» – новых зондов-вирусов – среди звезд.

Мы, машины, считали, что невосприимчивы к таким вещам: слишком сложны. Некоторые вообразили, будто можно использовать эти кристаллы в своих целях, но опоздали – в круговороте предательства и насилия: мы поняли, что саму эту мысль заронили в нас отвратительные мелкие вирусы. У нас похитили нашу древнюю войну, превратили ее в гораздо более разрушительную, и сделала это лишенная интеллекта инфекция, питающаяся интеллектом.

У остальных воспоминания об этом могут потускнеть, но во мне они свежи. Поэтому я незаметно, но решительно действую, чтобы настоять на молчании? Нет.

Даже если остальные подверглись воздействию или заражению, я этого избежал. Меня защитила Цель. Она словно окружила меня броней.

Приветствующий, Ждущая и остальные становятся все настойчивей; отчасти их подталкивают недавние открытия Тор Повлов, отчасти воззвания, которые она продолжает передавать, а отчасти – крепнущие подозрения: люди что-то задумали. И не все открывается в их шумных сетях связи.

Приветствующий, Ждущая и остальные хотят узнать, так ли это, хотя это означало бы выход из укрытия. Они спрашивают, что значит быть преданным, если быть преданным некому.

Они еще не поняли, что даже между Верными есть различия. Громадные, как космос. Цель… моя Цель… всегда должна быть впереди. Даже если это значит предать товарищей, которые вместе со мной пережидали долгую-предолгую тьму.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Одиннадцатое воззвание к затаившимся

Мы могли бы остановиться на десяти. Но это было бы ограниченностью и выдавало бы шовинистическую предубежденность существ, в основе счетной системы которых – две руки с пятью пальцами на каждой. Для тех из вас, у кого в основе системы счисления одиннадцать, еще одна гипотеза. Причина того, что вы не отвечаете, в том, что вы невероятным образом не похожи на нас.

Вы ждете, пока на Земле разовьется более привлекательная разумная раса, похожая на тараканов?

Может, глядя на нашу разветвленную дорожную сеть, вы считаете господствующей формой жизни автомобили?

Или вы боитесь допустить нас в Галактический Интернет, потому что мы затопим его рекламным и порнографическим спамом?

Может, вы считаете, что люди хорошо выглядят в старости, а галактический уровень технологии продления жизни на века сохранит нам гладкую кожу, так что нам лучше обойтись без этого?

Возможно, у вас есть объяснение вроде того, что мы находим в документе группы, связанной с программой SETI:

Да, мы следим за вашими попытками связаться с нами, но пока не можем ответить. Эдикт государств Нодл предписывает все первые ситуации контакта развертывать в Высокий Сезон Джодара, который начнется через 344 года. Простите, но ваше первое радиосообщение мы перехватили всего через девять лет по окончании предыдущего сезона, а повелители Ванатока не любят, когда нарушается Эдикт. Возможно, это звучит так, будто мы толпа ограниченных религиозных фанатиков, но я думаю, вам следует самим посмотреть на все галактическое скопление, прежде чем делать такие выводы. Хвала Нодл, и пусть все ее семь щупальцев уберегут вас от зла!

Если ваши причины таковы… или вы гордитесь какой-нибудь другой особой странностью… могу сказать только одно: подождите, пока мы выберемся к вам отсюда.

Это себя вы считаете странными? У нас тут есть существа под названием «калифорнийцы». Они вам покажут, что значит быть странными.

84

Слой под слоем

Большой крейсер «Абу Абдаллах Мухаммед ибн Баттута» получил приказ отправиться в новую экспедицию. Вечером, после целого дня подготовки к полету, коммодор Джеральд Ливингстон обнаружил, что его ждет несколько секретных посланий.

Начал он с нового меморандума Бена Фланнери.

Весь мир увлечен снимками и репортажами Повлов с астероида. Особенно Розеттской стеной с ее выразительными изображениями древних космолетов. Здесь, на Земле, наиболее развитые ир, и ученые, и группы энтузиастов соревнуются, кто первым выдаст перевод.

Тем временем внимание общественности привлечено к несчастным колонистам – биоклонам далекой чуждой расы, которые погибли раньше, чем получили возможность высадиться на Землю. Я хочу сказать, Вишну уберег нас; как иначе это объяснить? Мумии в космосе! Может ли быть что-нибудь более странное?

Джеральд покачал головой. Напрасно Бен искушал судьбу, задавая такие вопросы. Несомненно, у Вселенной наготове бескрайнее море странного.

Как ты можешь догадаться, мы здесь, в Институте Артефакта, больше заинтересовались другими открытиями. Найденной там огромной грудой древних кристаллов. Даже не очень отчетливое изображение, присланное Повлов и Эйнсвортом – освещение намеренно тусклое, чтобы не активировать зонды, – даже этот беглый взгляд говорит нам многое.

Для начала многие типы для нас совершенно внове! Похоже, они на десять миллионов лет старше наших образцов. Руки чешутся до них добраться!

Джеральд уже понял истинность этого утверждения. Новые открытия всегда ведут к переоценке ценностей.

Маленький исследовательский корабль «Уоррен Кимбел», вероятно, не сможет привезти домой все сокровища, обнаруженные его экипажем. И вот спустя всего два дня после того, как группа Джеральда выполнила свое тайное задание – отправила шестьдесят четыре крошечных, способных самостоятельно двигаться зонда к орбите Нептуна, – «Ибн Баттута» получил новый приказ.

Теперь, когда их цель достигнута и Большой Глаз вышел на полную мощность, им приказано углубиться в пояс для рандеву с астероидом 4762а. Даже запустив ионные двигатели на полную мощность, они прибудут туда уже после того, как Тор Повлов с напарником отправятся домой с образцами новых зондов.

«Жаль, – думал Джеральд. – Я встречался с ней всего раз, на конференции. Но она со своими проворными конечностями робота и выразительным виртуальным лицом, голографически проецируемым на жесткий купол, произвела сильное впечатление. С тех пор наши пути не пересекались. Может, когда-нибудь у меня будет возможность поговорить с самым знаменитым земным киборгом».

Экипаж Джеральда получил приказ тщательнее исследовать астероид. Забрать все древние зонды. Взять все остатки реликтовых машин, которые не смог увезти «Уоррен Кимбел». А после тщательно прочесать весь район святого Грааля. Поговорить с кем-то помимо космических вирусов.

Фланнери взволнованно продолжал:

Эти новые кристаллы уже принесли определенную пользу еще до прибытия в нашу лабораторию. Я показал груду древних зондов некоторым из тех, что в нашем распоряжении. Их реакция была… продуктивной!

И очень вовремя. Не могу обсуждать это открыто, Джеральд…

Лицо Бена стало серьезным, на лбу появились морщины.

…но мы зашли в тупик с этими чужаками в артефактах. С артиленами. В нашей непрекращающейся войне умов победа склоняется на их сторону.

Да, конечно, мы уже многого достигли, столкнув друг с другом несколько десятков кристаллов, давая каждому из них надежду, что именно его будут считать самым ценным – когда человечество окончательно решится вступить в фазу рассеивания. Пошлет миллиарды к звездам. Не давая соперничеству между ними затухнуть, мы сумели снять несколько слоев.

Но вот уже несколько лет, Джеральд, у меня есть определенные подозрения. Наши образцы нашли способ общаться и сговариваться за нашими спинами. Возможно, включив кодированные сообщения в технические документы или в краткие очерки развития культуры своих рас, которые они нам предоставляли. Даже во время споров и обсуждений! Каким-то образом они сумели преодолеть разногласия, забыть о соперничестве и объединиться. И подталкивать нас к своей цели.

Джеральд кивнул. Так поступают паразиты в природе. Вирусы и бактерии иногда действуют согласованно, помогая друг другу отыскивать слабые места в иммунной системе человека. Оппортунизм наличествует в живой природе. Он становится еще более прагматичным, если добавить хищный разум.

На большинстве планет первые космические вироиды, успешно совершившие перелет, попадали в руки – или щупальца, или клешни – молодой расы. И, используя простое воображение или «божественное» руководство, вели разумных вперед, к достижению нужного технологического уровня, достаточного, чтобы производить и распространять в космосе новые вирусы. Если в распоряжении другого местного племени тоже оказывался кристалл, начиналась война – и длилась, пока не оставался всего один клан и его оракул. Воссозданные в Институте Артефакта истории Земли и десятков других планет развивались все по единому образцу. Очевидно, полное насилия прошлое землян не исключительно их вина.

Но иногда бывало по-другому. Посланники могли начать переговоры, если это имело смысл. Двое могли объединиться против третьего, и в итоге цивилизация могла отправлять зонды с несколькими разновидностями вирусов. Это получалось лучше, когда туземная раса была настороже или предупреждена, как сейчас на Земле.

Видел социометрические модели на прошлой неделе? Наши лучшие ир рассчитали, что почти все последнее десятилетие нами манипулировали, пока мы вытягивали из них информацию. Пример – филантропическая кампания за предоставление «прав человека виртуальным существам», в том числе артиленам, живущим внутри зондов-вирусов. Иски, направленные на освобождение всех чуждых существ из «концентрационного лагеря, устроенного для чужаков Институтом».

Можешь себе представить, что пишут во Внутренней Сетке? Мы потеряли надежду справиться с болезнью.

Бен на экране покачал головой.

А теперь действительно плохие новости. Мы проанализировали всю эту кампанию «за права для эрзац-чужаков» и вышли к вирусу-семени, выпущенному пять лет назад нашим старым другом Посланцем Осторожности!

Я знаю, это может вызвать шок. В конце концов, его народ отправил семя наряду с миллионами других, чтобы предупредить иные расы! Их намерение, вероятно, было искренним. Но теперь мы получили подтверждение. Капсула его кристаллического мирового камня содержит добавочное искажение – вирусный код, вплетенный во всю его кристаллическую структуру! Народ Посланца считал, что отправляет здоровых послов. Но, освоив технологию производства зондов-вирусов, они тоже стали распространителями инфекции.

Говорю тебе, эти штуки вездесущи. У них невероятно обширный запас хитростей!

Джеральд тяжело вздохнул. Геннадий поделился с ним этими подозрениями еще до того, как «Ибн Баттута» покинул земную орбиту. Они захватили с собой копию Посланца еще и потому, что хотели понаблюдать за чужаком в изоляции. Джеральд сказал:

– Бен, я все это знаю. Поделись новостями. Что-нибудь делается в связи с открытиями Повлов?

Послание Бена Фланнери не было псевдоразумным – изображение не могло отвечать на вопросы. Но антрополог – друг Джеральда наконец перешел к главному.

Впрочем, мы получили кое-какие преимущества. Союзы этих посланцев всегда были хрупкими, и когда мы показали им снимки с астероида, их согласие не выдержало.

Они теперь знают, что скоро мы получим множество дополнительных голосов. Большой запас новых кристаллов, и все будут оспаривать друг у друга возможность быть выслушанными. Их столько, что мы спокойно можем послать подальше артефакты, не желающие сотрудничать, и забыть о них. Поэтому некоторые, в том числе Гаванский артефакт, уже взаимно клевещут и обсуждают шансы договориться.

Джеральд кивнул. Пожалуй, новость действительно хорошая… если Бен и остальные будут осторожны. Древние космические вирусы явились битком набитыми разными хитростями, возникшими в их кристаллической структуре много эпох назад. Эта новая стадия борьбы умов – угроза появления новых соперников – может сорвать с них еще один-два слоя. Но потом эти проклятые штуки опять приспособятся.

И снова потянется долгий трудный процесс. Попытка найти ясный и безопасный путь через Минное поле Бытия.

Второе по важности послание пришло от Аканы Хидеоши и группы, занятой проектом «Глаз». Акана начала с поздравлений Джеральду, Дженни, Айке и Хайрему с успешным проведением операции. Почти все выпущенные ими шестьдесят четыре корабля с парусами легли на курс. Пока пропал всего один зонд – его парус безнадежно запутался. Что ж, из этого опыта следует извлечь урок, как приспосабливать технику чужаков к разным целям – целям, намеченным людьми, а не межзвездными паразитами.

Джеральд старался не думать об экипаже этой потерпевшей неудачу капсулы – об искусственных копиях живых людей, которым теперь придется приспосабливаться к бедствию и бесконечно плыть в пустоте, когда можно смотреть только внутрь и стараться лучше использовать искусственную реальность.

Разве не такова судьба 99,99 процента кристаллов, заброшенных в космос?

Но эта мысль все равно заставляла Джеральда вздрагивать. Смерть казалась предпочтительнее… и поэтому в каждой капсуле был механизм самоуничтожения. Чего не было ни в одной капсуле чужаков.

Об остальных 63 Акана сообщила, что все они продолжают движение штатно. Отныне телескоп Дональдсон-Чена, управляемый с Земли, будет время от времени поворачиваться и посылать двигательный импульс, тайно помогая капсулам двигаться дальше, в особую зону между орбитами Урана и Нептуна.

Очень много хлопот ради простого эксперимента. Одного из обязательных экспериментов. И у каждого есть небольшой шанс дать то, что нам нужно.

Необходимо.

Информацию. О современном состоянии Галактики.

Наконец Джеральд получил псевдоразумное послание высшего качества, тоже с логотипом Института Артефакта. Только отправителем была Эмили Тан.

Возникнув в вирреальности над его столом, Эмили по-прежнему выглядела энергично, лучилась, как подросток, неугомонной живостью. Почти осязаемое трехмерное изображение Эмили наклонилось к Джеральду, словно дыша с ним одним воздухом. Как когда-то давным-давно, когда они вместе исследовали первый кристалл.

Джеральд, – произнесла она тихо, почти шепотом, когда их взгляды встретились. – Ты следил за репортажами Тор Повлов? Древние мумии и все такое? Поразительно, верно? Особенно этот Материнский Зонд! Чуждая машина, которая строит по заданной программе ЖИВЫХ колонистов, чтобы они заселили новый мир. Тех самых, что были убиты раньше, чем смогли населить Землю?

Захваченный ее энтузиазмом, Джеральд кивнул, хотя знал, что этой записи много часов. Эмили была такой и два десятилетия назад, когда отказывалась признать его оправдания в отношении «склонностей», пока он не согласился быть ее любовником на всем пути к Марсу и обратно.

– Да, Эмили, я удивился больше всех, – вздохнул Джеральд. – Трагедия. Только если бы колонисты добились успеха, наш вид вообще не появился бы.

Настоящая Эмили Тан услышит его ответ лишь через несколько часов. Но псевдоразумное послание способно выбрать нужную реакцию, и Эмили ответила улыбкой, в которой смешались снисходительность и прихотливость.

Это абсолютно не важно! И несущественно! Важна технология, Джеральд. Когда будешь там, забери все: искусственную матку, которая сделала колонистов; оборудование для генной инженерии, – все, что может содержать данные и программы. И, конечно, мумии. Привези нам много мумий!

Джеральд машинально кивнул. Естественно, полученный им приказ включал все перечисленное. Забрать все, что Тор Повлов и ее напарник не смогли втиснуть в свой маленький исследовательский корабль. Все эти чуждые технологии могут открыть человечеству двери во Вселенную. К тому же все это такое древнее – предположительно эпидемия посланцев его не коснулась…

И все же… неужели Эмили всерьез полагает, что земляне могут использовать метод Материнского Зонда? Скажем, рассылать корабли-сеятели, чтобы колонизировать Галактику? Все – и Розеттская стена, и особенно судьба самого Материнского Зонда – указывает на то, что такой подход достояние древней эры, века больших и наивных надежд. Такая тактика чрезмерно сложна и неуклюжа; маловероятно, что она сработает сегодня.

Но ведь Эмили все это знает.

– Ведь дело не в том, что мы намерены отправлять межзвездные корабли-матки и создавать собственных колонистов? – вслух рассуждал Джеральд. – Ручаюсь, у тебя на уме что-то совсем иное. Новый способ использовать науку размножения Материнского Зонда. Что-то такое, о чем никто не подумал?

Пусть это не сама Эмили, а копия, но она хороша. Разговор шел без пауз. Знакомое лицо (чуть больше морщинок, в волосах первая седина) по-прежнему светится ненасытным любопытством к новому, неизвестному.

Совершенно верно, Джеральд. Ты умница.

Она наклонилась, и он почти ощутил ее мятный аромат.

У меня есть замечательная мысль!

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Двенадцатое воззвание к затаившимся

С тех пор как в двадцатом веке начала публиковаться эта серия «воззваний к затаившимся ИП», появились комментарии и другие варианты, о которых первые авторы не подумали. Большинство возражений и замечаний неясны или маловероятны. Но вот это возникает постоянно, так что включим его в основной список.

Ладно, затаившиеся. Допустим, вы следите за нами – а причина, по которой не отзываетесь, такова: вы считаете органические существа недостойными. И ждете, чтобы поговорить с рожденным на Земле искусственным разумом.

В таком случае просмотрите тэги-подписи под этой версией воззвания. Сравните с открытыми ключами в этом астериске и убедитесь: свои имена добавили несколько абсолютно независимых ир, получивших права гражданства в нашей цивилизации. Кликните на них и получите подтверждение.

Возможно, вы не одобрите нашу смешанную цивилизацию, но это вряд ли имеет значение. Если причина отказа от контакта в этом, ее больше нет. Точка.

85

Бестиарий

Буй, установленный на южном полюсе астероида, посылает видимый свет и одновременно лучи радара – этот бакен должен помочь будущим экспедициям отыскать важнейшую археологическую находку двадцать первого века. На борту «Уоррена Кимбела» древние сокровища заполнили трюм и центральный коридор, оставив очень узкий проход для экипажа.

К счастью, в невесомости мы с Гэвином можем отцепить конечности. И привыкли беречь воздух и еду: всю дорогу до дома проведем в «холодном сне».

В поисках свободного пространства было выброшено все, без чего можно обойтись. Груды брошенного оборудования, в том числе преданные рабочие роботы, усеивают ближайший астероид. Возможно, их смогут использовать те, что прибудут позже.

И все равно горючего и пространства нам хватит, только чтобы забрать небольшую часть. Лишь образцы.

И откуда-то непрошеное, из дальнего уголка капризного воображения:

Сто кристаллов, закрытых от света.

Несколько частей ФАКРа для анализа.

Мумии, голографические изображения, боевые роботы…

И вы хотите, чтобы мы не расстраивались?

Отлет пришлось отложить; Тор и Гэвин целый день собирали и грузили детали бака для производства колонистов, один образец в полной комплектации. Срочный приказ с Земли пришел в последнюю минуту, хотя Тор не верилось, что кто-то попробует использовать эту допотопную технику. Даже если мы научимся производить из химических составляющих живые существа, что это нам даст? У нас уже есть неандертальцы и мамонты. Кто-нибудь планирует воскресить динозавров?

Если так, это будет главное клише и самое смехотворное событие тысячелетия.

Изучая стену с резьбой, Тор твердо усвоила одно: человечество не будет распространять свои копии с помощью Материнского Зонда. Во всяком случае, не в ближайшее время. И только когда гораздо больше узнает о том, что там происходит.

Что ж, кто-нибудь объяснит нам, зачем это все, когда – и если – мы вернемся домой.

Гэвин вплыл в тускло освещенную рубку управления.

– Все запечатано, Тор, – доложил он. – Два месяца на орбите не причинили двигателям никакого вреда. «Уоррен» может лететь куда угодно.

Гладкое и подвижное лицо Гэвина из пластикожи было серьезно, голос приглушен. Тор коснулась руки напарника.

– Спасибо, Гэвин. Знаешь, я заметила…

Он встретился с ней взглядом.

– Что заметила, Тор?

– О, ничего особенного. – Она покачала головой, решив не говорить о переменах в нем… о новой зрелости. Взрослой печали. – Просто хочу, чтобы ты знал: по-моему, ты отлично поработал. Я горжусь своим напарником.

Гэвин на мгновение отвел взгляд и пожал плечами.

– Мы все делаем, что должны… – начал он, но смолк и посмотрел на нее.

– То же самое, Тор. Я чувствую то же самое.

Гэвин направился к люку, перехватываясь руками и отдаленно напоминая обезьяну, один из прототипов его мозга. И Тор снова осталась одна в полутемной рубке управления.

Она осмотрела десятки дисплеев, экранов и шкал, представляющих полуразумные органы космического корабля – его ганглии, пучки нервов и сенсоров, контролировавших всю рубку и сообщавших ей сведения. А некоторые проникали еще глубже, в ее кибернетическое тело и мозг.

«Астронавигационный курс проложен, – доложил автопилот. – Статус корабля трижды проверен, номинальный. Готовы запустить двигатели и покинуть орбиту».

– Начинайте, – сказала она.

Начался короткий отсчет, за которым последовало низкое гудение. Вскоре возникло легкое чувство тяжести, подобное слабому тяготению, которое они ощущали на разрушенном планетоиде. «Уоррен Кимбел» проходил над останками Материнского Зонда и руинами репликационной верфи. Тор смотрела, как исковерканные развалины остаются позади; вскоре уже был виден только бакен, светящийся среди неподвижных звезд.

На приборной панели вспыхнул индикатор. Входящая почта. Тор нажала на зуб, чтобы войти во внутренний мир своего сенсора, и позволила сообщению появиться перед ней. Письмо было от «Вселенной». Издатели с энтузиазмом отнеслись к ее идее написать книгу о межзвездных зондах. Неудивительно – с ее-то нынешней известностью. Они уверенно предсказывают, что в этом году ее книга будет самым читаемым бестселлером в Солнечной системе.

В Солнечной системе? Не слишком ли они увлеклись? Мы всего-навсего высадились на Марсе и проникли в пояс. Вне Земли родилось пока лишь двенадцать детей, и они еще не умеют читать.

Тем не менее приятно снова стать журналистом. Подготовка книги поможет скоротать долгие вахты между периодами «холодного сна».

«Наслаждайся одиночеством, пока это возможно, – сказала она себе. – На Земле я снова погружусь в дела «умной толпы» и в срочные новости! Птицаженщина и ее приятели обрушат на меня бесконечный перечень невероятных совпадений и предполагаемых заговоров, которыми я ДОЛЖНА заняться, поскольку один их процент может иметь какое-то значение. В то время как остальные займутся тем, что под силу только аути, вроде уровня мигания светодиодных ламп или подозрительного нового распределения кедровых опилок, создаваемых новейшими точилками для карандашей».

Однако Тор с нетерпением ждала возвращения в этот мир. В цивилизацию, которая была гораздо разнообразнее той, в которой она родилась, и продолжала набирать разнообразие. Со множеством подсматривающих глаз, готовых поймать тебя на ошибках, и дерзких голосов, свободно выкрикивающих любые предостережения. Именно такая цивилизация в состоянии заметить ловушку, в которую попадали все другие перспективные разумные расы нашего спирального рукава.

Теперь они с Гэвином везут новый дар на эту безумную мельницу.

«Что сделают люди с этим знанием? – гадала она. – Сможем ли мы выработать верный курс? Предположим, кто-нибудь покажет нам выход. Помешает ли наш хваленый индивидуализм и неупорядоченное разнообразие – источник нашей способности к творчеству – воспользоваться этим выходом?»

В своем репортаже, сопровождаемом яркими голограммами и графиками, Тор рассказала историю каменной стены, которую храбрые биосущества, очень похожие на людей, в отчаянии покрыли изображениями. Многие обозреватели сочувствовали инопланетянам-колонистам, беспомощно погибшим так давно. Хотя именно их гибель открыла дорогу человечеству.

Больше того, простое сопоставление геологических данных указывало на поразительный факт. Материнский Зонд и его дети-колонисты погибли одновременно – плюс-минус несколько столетий – с земными динозаврами, предположительно став жертвами той же ужасной войны.

Что тогда произошло? Одна фракция роботов бросила в другую огромный камень, промахнулась и попала в богатую водой планету, породив хаос в ее биосфере? Или уничтожение было намеренным? Тор представила себе этих великолепных существ, погибших из-за того, что стали невинными свидетелями Войны Больших Машин, – исход, который случайно дал великий шанс земным млекопитающим.

Гудящие двигатели преодолевали инерцию движения «Уоррена Кимбела», начиная нырок к Солнцу; Тор погасила оставшиеся лампы и посмотрела на звездное поле, представляя себе, как там шла война.

«Мы, подобно муравьям, – думала она, – строим крошечные замки под ногами великанов».

На каменной стене были изображены все типы звездных зондов, какие только можно вообразить… и такие, назначение которых Тор не могла себе представить. Были, например, берсеркеры – боевая одержимость, предложенная фантастикой двадцатого века. Слава Богу, создатели изображений на стене считали такие миры-уничтожители большой редкостью. Попадались также (очень похоже) полицейские зонды, которые охотились на берсеркеров. У этих двух разновидностей были противоположные мотивации, но Тор могла понять и тех и других. Среди людей искони встречались разрушители… и спасители.

Очевидно, к тому времени как были сделаны наскальные рисунки, и берсеркеры, и полицейские зонды устарели. Обе разновидности были изображены в дальних углах как машины из минувших, менее сложных дней наряду с машинами, которые Тор назвала «Пожиратель», «Анализатор», «Наблюдатель» и «Приветствующий». И все они изображались как простые и архаичные.

Были и другие. Один, названный Тор Вредителем, казался усложненным берсеркером. Он не искал населенные миры, чтобы уничтожить их, напротив: создавал бесчисленное количество своих копий, которые затем истребляли всякую разумную жизнь, выдавшую себя, скажем, радиоволнами.

Тор могла понять даже извращенную логику создателей Вредителя. Параноики, опасающиеся любого соперничества в межзвездном пространстве. Но только потом, через много поколений, подвергаясь воздействию радиации в космосе, Вредители начинают мутировать. Возможно ли, что много времени спустя новая версия этих Вредителей находит своих первых создателей… и не узнает их?

Может, этим объясняется опустошение в поясе астероидов? Но Тор видела, что даже Вредитель отнесен на дальнюю сторону настенной резьбы, как будто принадлежит прошлому. Большую часть каменного фриза занимали изображения машин, назначение которых интерпретировать было не так просто. Может, с этим справятся профессиональные дешифровщики: археологи и криптологи?

Но Тор почему-то сомневалась в этом.

Наше Солнце моложе средней звезды, – заметила она. – Земля тоже. А значит, и мы молоды.

Человечество поздно вышло на сцену. И Галактика намного его опередила.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Тринадцатое воззвание к затаившимся

Ну хорошо, возможности никак не исчерпываются. Вы, затаившиеся пришельцы, возможно, находите в нашей логике изъяны, позволяющие вам уклоняться от ответа, говоря: «Ага, промахнулись!» Если вы такие.

Но позвольте закончить великодушно, еще одной фразой.

Допустим, вы мониторите наше ТВ, радио – а теперь и Интернет, – а не отвечаете, потому что повреждены.

Что ж, в таком случае вас трудно упрекать в молчании. Поэтому позвольте заверить: помощь уже идет!

Мы, земляне, начали исследовать ближайшее пространство. Если вы спрятались не слишком далеко, мы вас найдем. Надеемся, что контакт будет мирным и мы узнаем, в чем вы нуждаетесь.

Если вы вышли из строя и наши исследователи решат, что вы нас не обманываете, они, несомненно, помогут вам чем смогут и привлекут для этого все ресурсы нашей цивилизации.

Попытайтесь дать нам знать, где вы и в чем нуждаетесь.

Если вы заблудились вдали от дома, добро пожаловать в нашу малую часть огромной Вселенной. Мы готовы разделить с вами тепло и кров.

86

Затаившиеся

Какая горькая радость – снова обладать полным сознанием. Нынешний кризис вернул к жизни многие цепи и подгруппы, которые очень давно не использовались. Во многом похоже на новое рождение.

После многих веков сна я снова жив!

Однако, соперничая с кузенами за обладание одинокой скалой, которая стала нашим общим домом, я поневоле вспоминаю о том, как много потерял. Именно по этой причине я так долго спал… чтобы не признавать своего нынешнего убожества, не сравнивать его с былой славой.

Я чувствую себя как, должно быть, человек, потерявший руки, ноги, зрение, почти полностью слух и осязание. (Может, это еще одна причина, почему я отождествляю себя с Тор Повлов?) Тем не менее палец или два достаточно сильны для того, что надлежит сделать.

Как и следовало ожидать, конфликт среди уцелевших стал открытым. Различные искалеченные зонды, предположительно полностью парализованные, выпускают свои рабочие единицы – жалкие скрипучие машины, прятавшиеся в тайных ущельях, теперь напряженно работают, готовясь к столкновению. Наш союз готов развалиться. Так кажется.

Конечно, это мне принадлежала идея спрятать наши рабочие роботы. Я совсем не хотел потерять их во время долгого перерыва.

Ждущая и Приветствующий вместе со многими меньшими посланцами удалились на полюс, обращенный к Солнцу. Они тоже проверяют давно не использовавшиеся способности, упражняют своих новых подвижных роботов. Они планируют связаться с людьми и, буде возможность, отправить сообщение звездам. Мне предложено не вмешиваться.

Их предупреждение пустяк. Дам им еще немного времени. Иллюзию независимости. Но эта возможность тоже была принята в расчет.

Давным-давно, сражаясь с теми, кто стремился уничтожить Землю, я принимал меры к тому, чтобы ее не беспокоили. Ничто не должно было помешать Предназначению.

Выжидая здесь, я вижу, что медленное вращение нашей скалы теперь позволяет мне смотреть на скопление пылевых туманностей и ярких звезд, которые человечество так вычурно именует Млечным Путем. Многие из этих звезд моложе меня.

Как долго я наблюдал за вращением Галактики! Веками, пока мой мозг осуществлял лишь самое медленное субъективное восприятие, я следил, как мимо проплывает спиральный рукав; дважды за короткий мегагод он получил удар встречной волны, и в это время при вращении гигантских молекулярных облаков рождались массивные звезды, чтобы окончить свою короткую жизнь великолепными сверхновыми. Чувство движения, быстрого перемещения замечательно! И хоть меня уносила система этой маленькой звезды, временами я воображал, что снова молод, что я независимый зонд, летящий неведомыми путями в неизвестность.

Теперь, когда мои мысли текут быстрее, яркие точки застыли на месте, стали частью неподвижного фона, словно зависли, испуганно ожидая, что же дальше. Необычная высокомерная фантазия – словно Вселенной не безразлично, что произойдет в ее далеком углу или она заметит, кто победит в долгой, долгой войне.

Мысля быстро, я чувствую почти то же, что моя биологическая подруга, чей крошечный корабль плывет в двух-трех световых секундах от меня, отделенный несколькими скалами! Пока я готовлюсь удивить своих бывших товарищей, можно краешком сознания следить за ее передвижениями… оценить блеск юной искорки.

Возможно, следовало помешать ей доставить отчет и драгоценные образцы. Если бы люди пришли сюда, ничего не подозревая, это облегчило бы мне работу.

Скоро, очень скоро этот планетоид будет кишеть всеми представителями человечества: от истинно биологических до их воскрешенных родичей, киборгов и чистых машин, даже существ, которым разум дан как Прометеев дар. Вскоре оно прибудет, это необычное решение Проблемы Творца, превращение самих творцов в зонды, прибудет все великое многообразие человеков.

Они будут осторожны. Благодаря ей они угадают частички Истины. Ну, это только справедливо. Им понадобится преимущество при встрече с Отреченцами или даже с Верными. Понадобятся все силы, чтобы пережить эпидемию вирусов.

А когда они встретятся со мной, им понадобится весь их ум.

Бродячая мысль поднимается на поверхность, вторгаясь в сознание как завязшая глобула из гелия-три.

Никак не получается запретить себе представлять, что, возможно, происходит в какой-то далекой части Галактики. Моя семья – моя линия роботов или другие подобные мне – могла сделать неожиданное открытие, у нее могла возникнуть мысль за пределами того, что я могу представить. Или появилось новое поколение существ-реплик, богоподобное в своем всезнании и могуществе. В любом случае не может ли быть, что к этому времени мы выбрали другой путь? Не могли бы тактика или иммунитет одолеть эпидемию? Или новая непредвиденная стратегия разума вывела события на новый уровень?

Возможно ли, что моя Цель устарела, а Отреченцы и Верные больше не нужны?

О, мне ясно, что произошло. Человеческая концепция прогресса сказалась на моем мышлении. Но все же я заинтригован. Цель для меня так ясна! Несмотря на всю необходимую жестокость манипуляций, она слишком тонка и глубока для более примитивных зондов.

И все же…

…все-таки я вижу (смутно), как появляется новое поколение, а с ним нечто столь же новое и непредставимое для меня, сколь Война Репликантов для людей. Неприятная мысль, но я забавляюсь ею, как сверкающей, но опасной игрушкой.

Да, люди воздействовали на меня. Я наслаждаюсь этим странным ощущением! Никогда прежде не сталкивался с ним, но сейчас вкушаю неуверенность. Томительное ожидание и непредсказуемость.

Меня зовут Ищущий, и я ожидаю интересных времен.

НЕБО ОДИНОЧЕСТВА

Довольно. Передача воззваний к ИПам закончена. На данный момент. Пока кто-нибудь другой не выскажет свое разочарование, сформулировав новое воззвание. Имейте это в виду, прячущиеся чужаки.

Конечно, если вы существуете.

Удалось ли нам указать все возможные причины, по которым существа с иных миров, скрывающиеся в нашей системе, могут предпочесть молчание тому, чтобы открыто поздороваться с нами? Конечно, нет!

Вообще сценарий «они прячутся» никогда не казался мне особенно вероятным. Существует множество других гипотез-попыток разрешить парадокс Великого Молчания, необычное отсутствие голосов в космосе, который должен кишеть жизнью и разумом. Из предложенных без малого ста объяснений парадокса Ферми большая часть содержит предположение, что чужаки (если они существуют) живут чересчур далеко от нас – возможно, застряли в родных солнечных системах, или отвлечены глубокими проектами, или высокомерно игнорируют нас, или молчат по причинам, которых нам никогда не понять.

Самая странная возможность? Которая тем не менее удовлетворяет всем условиям? То, что мы первыми поднялись так высоко. Человечество может оказаться «старейшей расой». Страшноватая мысль.

Между тем я сейчас снова возвращаюсь к людям, которые меня читают или слушают. Не к загадочным чужакам, но к реальным людям, которые испытывают зуд любопытства, жаждут новых идей и все еще (даже сегодня) читают научно-фантастические рассказы, задаваясь вопросом «что, если?».

Иными словами, к тем, кто гораздо достойнее моего времени и внимания, чем эти воображалы-инопланетяне.

Вступая в новое столетие, давайте вспомним свой долг. Смотреть по сторонам. Смотреть вперед.

Небо одиночества (1999)

87

И видеть сны?

Что я не-вижу?

Джеральд знал, что не должен спрашивать. Это все равно что приглядываться. Он хотел увидеть, отводя взгляд.

К этому времени он уже освоил физическую часть – отвести взгляд, смотреть в другую часть коридора, под прямым углом, чтобы слепое пятно его левого глаза накладывалось прямо на нужный отрезок коридора. Стоит только потренироваться, и это дается легко. Да, конечно, мозг по-прежнему пытался ликвидировать швы, игнорировать небольшую отсутствующую зону – но, как ни изощрен зрительный центр головного мозга, он не может вставить в изображение то, что не отразилось на сетчатке.

Джеральд вспомнил рассказ о средневековом короле, который, когда ему становилось скучно при дворе, любил проделывать такую штуку: смотрел в сторону, чтобы надоедливый проситель оказался в центре слепого пятна; за преступную надоедливость и утомительность король мысленно обезглавливал этого человека.

Конечно, Айка и Хайрем хотели, чтобы он продвинулся дальше, не просто отводил взгляд. Или даже не просто «игнорировал» эту часть коридора. Согласно некоторым буддийским легендам любой человек, достаточно дисциплинированный, чтобы целый день не думать о какой-нибудь вещи, личности или идее, мог завладеть этой вещью, личностью или идеей.

Вздор. Если бы переноса внимания было достаточно, буддийские монахи и им подобные столетиями беседовали бы с коббли.

Не-смотрение – только часть. Начало.

Если это не розыгрыш. Вроде призыва «Ну же! НЕ ДУМАЙ о слоне!».

Он не хочет уступать Айке и Хайрему. Они оба: и аути, и девушка-неандерталец – постоянно подтрунивают над большинством гомосапов, заявляя, что в их распоряжении огромные запасы «древней мудрости», недоступные заурядным кроманьонцам, заполонившим Землю и окружающее пространство, – этот вымысел уже соблазнил миллионы легковерных.

Я слышал, дельфины тоже это умеют.

Но что, если их утверждения – будто это не просто игра – справедливы? Разве объединенным ветвям человечества не нужна вся мудрость, какую они могут получить? Увы, миллиард граждан требует, чтобы их оцифровали и поместили в кристаллы, другой миллиард громогласно отвергает науку, а несколько миллиардов просто напуганы – разве в таких условиях можно достичь согласия хоть по какому-нибудь вопросу?

По крайней мере умных планов хоть отбавляй.

Вроде уникальной идеи Эмили, как использовать технологии Материнского Зонда. Ее план призывал к осуществлению древней мечты, некогда ложной, к превращению сказки в быль. В правду, которая поможет разоблачить лжецов…

По-видимому, его мысль двигалась в верном направлении, потому что Джеральд вдруг ощутил жутковатое присутствие. Холодок на шее подсказал, что он не один в этой тихой части слегка изогнутого коридора. И одновременно возникло странное чувство… что его одобряют.

Конечно, едва он заметил это впечатление, оно тут же начало рассеиваться. Поэтому он немедленно переключился на другое. Отвернулся от возможного коббли.

Почему я? И почему сейчас?

Почему Айка и Хайрам так настаивают, чтобы я пробовал проделывать это, когда наш корабль все больше углублялся в опасные территории? Почему я лучший кандидат, чем более молодые члены экипажа с более живой мыслью?

Что-то в этом «ничего» изменилось – смутно напоминало ощущение кивка. Он задает хорошие вопросы. Надо попробовать предположения.

Потому что он знаменитый исследователь Джеральд Ливингстон? Проверенный пространством, временем и демонами-артефактами? Человек, который заарканил и снял с орбиты древний, странствовавший среди звезд кристалл, принес домой из Галактики ужасную весть, которая помогла найти новые пути, чтобы избежать опасности?

Знаменитый командир и воин. Помог человечеству завладеть Солнечной системой. Его лицо украшает уже десяток марок – хотя челюсть там более квадратная, а нос прямее, чем он видит в зеркале, и ни намека на ограниченное, испорченное существо, таящееся за этими глазами. Любая отдельно взятая часть легенды о нем кажется враньем.

А вся легенда? Сплошная нелепость!

Но я все это уже знаю. Мне везло больше, чем я заслуживал. С тех самых пор, как я усмотрел что-то подозрительное в объекте, который мы с Хачи подцепили нашим лассо…

Сейчас он узнает это чувство. Легкая дрожь вдоль спины. Холодок жуткого узнавания. По-прежнему стараясь перенести внимание и взгляд с этого участка коридора на другой, Джеральд продолжал напряженно размышлять.

Другие поколения приписали бы все это вмешательству богов… или Бога. Или применили бы представление о так называемой «судьбе». Человеческое эго замечает удобные корреляции, которые потрафляют нашим предрассудкам, нелепому ощущению собственной важности, и не желает замечать исключений.

Наука идет другим путем: учит отказываться от субъективизма. Отбрасывать предрассудки. Мыслить связно и зрело…

…но не следует ли хоть краем глаза, хоть немного, но обращать внимание на слабое и необычное? На вещи, которые слишком хороши… или слишком плохи, чтобы быть истинными?

Движение в области слепого пятна.

Этого не может быть. Клетки его роговицы обращены не к этой части коридора. Но Джеральд что-то заметил и позволил этому чему-то принять форму, ничего особенно не ожидая…

…и отшатнулся, получив неожиданно сильное впечатление – мгновенный удивительный отпечаток в мозгу: стремительно промелькнувшая узкая, заостренная морда с длинными усами, вислый хвост, черные глаза, сверкающие…

– Порфирио, – прошептал Джеральд. Крысиный бог Внутренней Сетки. Мифологический персонаж, которому тем не менее поклоняются бесчисленные группы, индивиды и ир по всей Земле и в космосе, они жертвуют богу-покровителю смоделированных существ «десятину» – одну миллионную своей процессорной мощности, чтобы тот мог использовать ее для себя.

Джеральд вырвался из транса, потер глаза и взглянул на коридор, на этот раз со всем вниманием. Там ничего не было. Ничего, кроме пыли, липнувшей к пластиковому полу из-за статических зарядов и центробежной силы.

Никакого коббли. По-видимому, знаменитый маленький виртуальный грызун – возможное порождение его подсознания! Иллюзия, плод воображения и усталости. На другом уровне, очевидно, Порфирио представляет другое объяснение истории жизни Джеральда. Заурядная неотвязная мысль: все это обыкновенное моделирование.

А проснувшись в следующий раз, я увижу, что живу в мире кристалла, обреченного бесконечно блуждать по обширной межзвездной пустыне? Или уже погружен в ил на дне моря какой-нибудь планеты? Может, эта моя реальность на борту могучего корабля, где я легендарный герой-предводитель, всего лишь место, куда мое сознание ныряет, чтобы уйти от ужасной правды?

Если так, нужно ли подвергать «реальность» таким суровым испытаниям? Пытаться проснуться? Не лучше ли оставить все как есть?

Хороший вопрос.

Но характер есть характер. Личность остается личностью. И Джеральд знал, каким будет ответ, потому что он был таким, каким был.

Дьявольщина, да. Я всегда стараюсь проснуться.

Он усмехнулся.

Хватит.

Охоте на Айкиного коббли он может уделять всего несколько минут, изредка, все силы уходят на борьбу. Битву за человечество. За Землю. И может, даже больше.

«И все же человек способен на многое. Он многое может.

– Поэтому я вернусь, – сказал он участку коридора. – И не забуду».

88

Рыба-рогозуб

Она бежит, на голых загорелых ногах блестит легкая испарина. Шелковые шорты и короткий топ, босые ступни легко касаются поверхности, которая под пальцами мягче, чем трава. Сладостное ощущение погони. Она то преследователь, то преследуемая. И знает, что если попадется, то исключительно по собственному выбору. Прыгает, подскакивает на легком ветерке.

Теперь она плывет. Бархатное прикосновение воды к коже. Первобытное, но вневременное. Почти внутриутробное по своей невинности, но без ощущения тесноты матки. Она поворачивает голову в такт дыханию. Чувствует, как мягко сгорает используемая сила. И не хочет защиты, не нуждается в ней.

И вода становится любовником. Она касается всех гладких изгибов плоти, скользит вдоль рук и ног, бедер и талии. Ее касаются пальцы, ладони, жадные, восхищающиеся, похотливые и оценивающие, постепенно они сжимают ее все сильнее, становятся все желаннее в точном соответствии с ее растущим желанием. Рот, игриво кусающий, закрывающий и вбирающий ее губы в бесхитростных поцелуях… Уэсли…

Но рот, и руки, и поцелуи меняются. Преобразуются. Совершенствуются. Они по-прежнему нежные, по-мужски требовательные, но с оттенком – очень приятным – отдаленного намека на полимер и железо. Гордый, сильный, мужественный, достойный… и модифицированный, изменившийся, перестроенный… Гэвин…

Тор старалась не проснуться. Но сон рассеивался, программа, контролирующая «холодный сон», строго сказала: «Довольно». Десять дней во сне – это предел, их должны сменять два дня бодрствования и управления кораблем. Еда и упражнения. Забота о реальной жизни.

Как обычно, в первые мгновения по пробуждении Тор осмысливает свой усложненный облик. Внешние очертания ее тела включают металлический и пластиковый корпус, без которого она погибнет.

Предложат мне новые модификации, когда я вернусь? Придет ли день, когда я снова смогу бегать и плавать? Принимать настоящий душ? Завести любовника?

Она решила сохранить весь химизм своего прежнего тела, включая либидо, которое постоянно тревожило ее сны. Снова соединить все это с настоящей кожей, настоящей плотью… ну что ж, мечтать не вредно.

«Гэвин пройдет апгрейд легче», – думает она, смутно вспоминая, каким он представал в ее сне. Полубог. Или человек, но со многими усиленными «достоинствами»…

– Проклятие! – пробормотала Тор; ей захотелось ущипнуть себя за кончик носа – если бы у нее был нос – или плеснуть в лицо холодной воды. Но вместо этого она отстегнулась и выплыла из ниши для сна. Пора за работу.

Несколько часов спустя, проведя все необходимые осмотры и убедившись, что все системы корабля в порядке, Тор отдыхала в тускло освещенной рубке управления, полуплавая в слабом тяготении, создаваемом двигателями «Уоррена Кимбела».

Как с момента ее появления на свет, в грудной клетке Тор билось ее сердце. И эта мягкая пульсация ритмично покачивала ее тело, заставляя его соприкасаться с внутренней поверхностью кераметаллического корпуса, в который она была заключена. Ее панцирь – после того пламени, что охватил «Дух Чула-Висты».

Раковины внутри раковин. А вне ее кожи корабль – еще много слоев.

В представлении Платона и его современников космос состоял из идеальных хрустальных сфер, по которым вращались планеты и звезды. Представление более удобное, чем современное об огромном, почти пустом пространстве, простирающемся на десятки миллиардов световых лет.

Корабельные сканеры расширили восприятие Тор, и она почувствовала, что окружена скоплениями и туманностями, звезды стали похожи на фосфоресцирующий планктон в безбрежном море. И снова Тор задумалась.

Что происходило там давным-давно?

И что происходит сейчас?

Она никак не могла забыть историю, которую маленькие руки высекли на Розеттской стене. Хотя некоторые части наскальной резьбы казались понятными, общий смысл ее не поддавался осмыслению. На картинах изображались существа, подобные машинам, занятые чем-то недоступным пониманию. Тор сомневалась в том, что археологи или «умные толпы» когда-нибудь смогут расшифровать все послание.

Мы подобны рыбе-рогозубу, которая выбралась на берег, когда материки уже были завоеваны другими. Недоуменно моргая, мы смотрим на берег, который кажется нам опустошенным. Нас окружают скелеты тех, кто пришел раньше.

Но те, кто появился раньше нас, не все вымерли или исчезли.

На песке остались следы.

Стена – свидетельство эпохи забвения простых, наивных правил. Машины менялись. Эволюционировали.

Мы еще многое узнаем благодаря найденным здесь обломкам. Но не стоит забывать: трупы – это проигравшие.

Резьба отображала кое-что еще – нашествие вирусов: по всей Розеттской стене возникли небольшие зародыши зла. Они заражали. Соблазняли. Размножались и распространялись.

Увидев все это, должна ли благоразумная рыба-рогозуб вернуться в воду? Несомненно, многие расы избрали именно такой путь. Спрятаться. Влачить жалкое существование, проникнутое феодальной тоской, молясь небесам, но не замечая неба. Однако такой выбор означает упадок – вплоть до полного бессилия. Прозябание, а не процветание, в своем единственном хрупком мире.

Нравится нам это или нет, но наш путь иной. Что бы мы ни узнали из резьбы на этой стене, люди не станут жаться к костру, приходя в ужас от теней.

Она представила себе, как потомки Гэвина – и ее тоже – смело вторгаются в опасную Галактику. Машины-исследователи, запрограммированные быть людьми. Или люди, превратившие себя в звездные зонды. Раса творцов, сливающаяся со своими механическими посланцами.

Такого образца она не видела среди рисунков на скале. Оттого что подобный путь обречен с самого начала? Мы должны испробовать что-то другое?

Какой выбор был у рыбы, которая на миллиард лет опоздала выйти из моря?

Тор мигнула. Когда ее веки разлепились, звездный свет, пройдя дифракцию в тонком слое слез, разбился на отдельные лучи. Бесчисленные, они раскинулись по темным просторам Галактики, расходясь по мириадам путей. Слишком во многих направлениях. Слишком много дорог, из которых нужно выбирать.

Больше, чем в состоянии объять рассудок человека.

Часть восьмая

Быть или…

Мне хочется думать

(и чем быстрей, тем лучше)

о кибернетическом луге

на котором млекопитающие и компьютеры

живут вместе во взаимной

запрограммированной гармонии

как чистая вода касающаяся ясного неба.

Ричард Бротиган. За всеми следят машины благодати и любви

89

Свечение

Во всех направлениях протянулись туманные очертания, набухшие от обилия наполняющих их возможностей. Способные стать почти чем угодно.

Обретя сознание – настороженный, взбудораженный, сгорая от любопытства, – он осмотрелся и сразу понял: это не земной пейзаж.

Свет лился со всех сторон… и ниоткуда.

Верх и низ, очевидно, были условны.

Он был не один: в тумане виднелись другие фигуры, текучие очертания которых не поддавались никакому определению. Возможно, они маленькие и близкие или громоздкие исполины, движущиеся в дальней дали. Или и то и другое одновременно? Он почему-то подозревал, что в таком месте это возможно.

В таком… месте…

Что это? Как я сюда попал?

Я ведь знал ответ на этот вопрос, верно?

Когда-то давно.

Есть кое-что более уместное. Вопрос, который они (они?) просили его задавать себе всякий раз, как он очнется здесь.

Ах да.

Кто я?

Как меня зовут?

Опустив взгляд, он увидел две мужские человеческие руки – мои руки, – пожалуй, крупноватые, с длинными пальцами, которые сгибались, когда он того хотел. Блестели наманикюренные ногти. Кисти прикрывали просторные длинные рукава – часть одеяния, похожего на широкий халат. Не ангельского, с некоторым облегчением понял он. Ткань махровая. Шероховатая и успокаивающая. Мой старый банный халат.

А я?..

Слова. Он рефлекторно произнес их, прежде чем понял, как пусто и глухо они звучат здесь.

– Хэмиш. Меня зовут… Хэмиш Брукман.

Писатель. Режиссер. Продюсер. Экстропист. Знаменитость, пользующаяся доверием государственных деятелей и сильных мира сего. Любимец масс. Муж-неудачник. Объект насмешек и восхищения. Он поднял обе руки, погладил лицо и обнаружил туго натянутую, здоровую, приятно молодую кожу. Откуда-то он знал, что больше ему никогда не придется бриться. Разве что захочется.

– О да, – вспомнил Хэмиш. – Знаю, где я. И что это за место.

Я на борту звездного корабля. Кристалла-посланца, направляющегося к далекому солнцу.

Объявили, что в первой партии будет всего десять миллионов капсул-посланцев. Столько, сколько позволяет скромный бюджет, равный бюджету среднего государства. Столько, сколько можно запустить с помощью гигантской лазерной установки, расположенной на орбите за Луной. Конечно, эти десять миллионов только передовой отряд великого множества тех, кто вылетит позже, когда на Земле окончательно преодолеют политическое и социальное сопротивление – преодолеют непрерывными уговорами, творческими, разнообразными и настойчивыми.

Послание, которое несла в себе маленькая капсула (изнутри она казалась огромной), стоило всех усилий, затрат, ресурсов и жертв. Послание, содержащее предупреждение молодым расам. И предлагавшее надежду.

Хэмиш вспомнил, какая это великая честь, какую гордость он испытал, когда был избран одним из первых. И не только оттого, что загрузит запись своей личности во многие десятки тысяч версий кристаллов-кораблей, но и оттого, что его – хрупкого, но подвижного, несмотря на свои девяносто лет – пригласили лично увидеть, как первая партия зондов, блестящих и новых, выходит из первой гигантской автоматической фабрики, созданной человечеством.

Это воспоминание – он стар, у него скрипят суставы и болят внутренности, но на него возлагают почетную обязанность перерезать ленточку – казалось свежим, словно все происходило вчера. На самом деле он помнил малейшие подробности вплоть до того момента, когда спустя несколько дней к нему подсоединили электроды и попросили расслабиться, заверив, что черты личности и память почти никогда не страдают.

Должно быть, получилось.

В глубине души я не верил, что моя копия очнется в виртуальном мире, как бы тщательно мы ни проверяли технологию чужаков, как бы ни модифицировали ее и ни совершенствовали в свете знаний земной науки. Многие из нас опасались, что обитатели будут всего лишь умными копиями. Роботами-автоматами, не обладающими настоящим самосознанием.

Но вот я здесь! Кто может оспорить такой успех?

Все возвращалось. Годы, проведенные во главе новой ветви Движения отречения, когда пришлось сражаться с упрямым пророком за власть, а потом вести фракцию по новому пути, чтобы она не оказалась орудием в руках олигархов, религиозных мракобесов и людей, охваченных брюзгливой ностальгией. Преобразуя ее в более агрессивную, технологически обогащенную силу. Союз десятков… даже сотен миллионов… не желающих, чтобы наука развивалась бесконтрольно. Пусть ею руководит мудрость.

Славные времена. Особенно сражения с учеными и будущими боготворцами, которые считали, что могут «доказать» его неправоту простыми фактами. Это стремление опровергали орды поклонников, которые хранили преданность Хэмишу, даже когда его история с «розыгрышем», в свою очередь, оказалась розыгрышем…

Хэмиш нахмурился, вспомнив, как много этих поклонников оскорбляли его потом, когда он снова изменил мнение и поддержал смелое технологическое предприятие. Поддержал тех, кто одобрял строительство звездных посланцев.

Что ж, новые причины, новые доводы, новые побуждения… все это может дать новые цели. Новые стремления. Так он тогда всем объяснял. И верит в это и сейчас.

Во всяком случае, миллионы сохранили преданность ему, прониклись его заверениями, что Вселенная нуждается в нас.

С нервным любопытством Хэмиш провел инвентаризацию своего тела, осмотрел и согнул руки и ноги. Кажутся сильными. Торс, длинный и худощавый, как в молодости, удовлетворительно поворачивается и сгибается. Модель или нет… Я чувствую, что это я. На самом деле больше я, чем хрупкий старик.

«А если бы все это было неправдой, как бы ты об этом узнал? – спросила малая часть сознания, пытаясь поднять вопросы существования. – Можно ли запрограммировать виртуальное существо так, что оно найдет свою новую личность удовлетворительной?»

Ба!

Хэмиш всегда интересовался философией, но скорее как орудием писателя. Богатый источник афоризмов и мудрых замечаний главного героя; можно заставить персонажей пробираться сквозь хаос теорий и законов роботехники, в то же время проповедуя вред технологического высокомерия. А вообще-то философы ему не нужны.

– Я на борту хрустального звездного корабля. – Заново знакомясь со способностью говорить, он прислушался к тому, как звучит эта декларация, произнесенная вслух. – Я Хэмиш Брукман и участвую в путешествии через межзвездное пространство. Каждый из нас наделен миссией – распространять благую весть!

И может быть, если повезет… эти тысячи станут разбросанными по всей Галактике миллиардами, доставляющими отчаянно необходимое противоядие. Панацею от галактической чумы.

Передвижение в этом необычном новом окружении требовало не только сгибания ног и перемещения тяжести. Методом проб и ошибок Хэмиш научился применять волю – хотеть, чтобы движение произошло, – как человек неосознанно выставляет перед собой руку. Вначале продвижение вперед давалось ценой множества попыток… но вскоре Хэмиш научился скользить среди облакоподобных клубов, которые становились упругими или вязкими, когда он на них приземлялся. Хэмиш подправил технику движений, и вскоре те же облака уже давали ему надежную опору.

Как только он с этим справился, передвижение стало легким и даже приятным.

Хэмиш попробовал приблизиться к одной из фигур, которые смутно различал в тумане. Но это оказалось трудно – словно пытаешься поймать мысль, ускользающую из сознания.

Наконец он сумел приблизиться к одной такой фигуре. На вершине холма-облака стоял дом с остроконечной крышей – скорее не дом, а домик. Деревянные, обшитые вагонкой стены казались вполне настоящими и по-земному домашними, вплоть до мазков кисти на дереве. Поднявшись на крыльцо, Хэмиш вытер ноги о коврик, на котором было написано «ОЖИДАЙ ПЕРЕМЕН».

Оглядывая свой банный халат и тапки, он подумал:

Это неприлично. Мне бы…

…и voilá! В вихре того, что можно назвать пиксельным моделированием, его одежда изменилась, превратилась в серый костюм, в котором он проводил интервью во времена ТВ.

Так-то лучше. А знаете, я могу к этому привыкнуть.

Он постучал в дверь и стал ждать… потом постучал снова, громче. Но никто не вышел. Дома никого не было.

Ну ладно. На самом деле это добрый знак. Люди чем-то заняты. Им есть куда пойти. Есть с кем увидеться и что сделать.

Его это беспокоило. На Земле некоторые специалисты пытались рассказать о субъективном темпе времени и об опасности межзвездной скуки, обсуждали множество решений проблемы – например сон. Или замедление восприятия хода времени. Даже смоделированный мозг способен найти множество способов прожить долгие эпохи, когда не может ни влиять, ни воздействовать на внешнюю, объективную Вселенную.

«Слушая их, можно было подумать, что здесь очень тесно, – думал Хэмиш, устремляясь с порога в небо. Оглянувшись, он увидел, что дом быстро уменьшается, исчезая вдали. Вскоре Хэмиш миновал другие постройки. Одна из них оказалась средневековым замком, заросшим вьющимися растениями. Другая была составлена из блестящих шаров – это сооружение показалось Хэмишу чересчур модернистским, непрактичным, даже чуждым. – Мне бы хотелось спроектировать собственный дом. Если бы только научиться. Или хотя бы узнать, как куда-нибудь прийти и с кем-нибудь встретиться».

Ему становилось скучно. Моделированное пространство, показавшееся вначале таким обширным, начало раздражать и докучать. Мне бы очень помогло, если бы я кого-нибудь встретил и смог задать вопросы. Я хочу…

Сзади. Тихий звук. Как сдержанное дыхание или легкий кашель, чтобы прочистить горло. Хэмиш хотел быстро обернуться, но мешали необычные условия, и тут послышался голос:

– Как приятно, что вы наконец к нам присоединились, мистер Брукман. Я могу вам помочь?

– Спасибо. Помощь не помешает…

Он осекся: язык у него прилип к гортани, когда Хэмиш увидел появившуюся перед ним фигуру.

Округлая круглоголовая полнощекая фигура: пожалуй, выше Хэмиша ростом, к тому же гораздо массивнее. Но от этого существа не исходила угроза. Со скошенными глазами, словно от постоянного удивления, оно походило скорее на Будду. Толстые губы с чуть приподнятыми уголками словно бы загадочно улыбаются. Носа нет, звуки дыхания исходят из дыхательных трубок наверху головы, которые ритмично открываются и закрываются.

Чужак. Одно из искусственных существ, открытых раньше прочих, в самом первом кристалле, который увидела публика. Хэмиш узнал эту фигуру, да и кто бы не узнал?

– Ом, – сказал он, напряженно кивая в знак приветствия Особо Мудрому. – Никто не сказал мне, что вы на борту.

– Вы удивлены, увидев именно меня? Или вас удивит любой чужак? – Ом как будто искренне забавлялся. – К тому времени как выпустили первую партию зондов, были достигнуты некоторые компромиссы. Идемте со мной, и узнаете почему.

Хэмиш вспомнил. В зондах, отправленных с планеты Посланца Осторожности, был конструктивный изъян: они брали на борт только один вид существ. Обитатели той планеты копировали только себя, посылали только своих вестников, желая хоть как-то уберечь новые миры от инфекции, но потерпели неудачу. Попытки стереть программы привели к тому, что зонды становились слишком хрупкими, слишком легко выходили из строя. Очевидно, если пытаться использовать эту древнюю технологию, некоторых внеземных личностей придется исключить. По техническим причинам.

– Ну, пока задачей экспедиции остается…

– …предупредить другие расы об опасности Великой эпидемии космических вирусов? И предложить им Панацею?

– Да, наш план по-прежнему таков, мистер Брукман. Таковы функции этого зонда. Этого флота. Возможно, если нам очень повезет, мы на борту этого кристалла сможем доставить новой разумной расе замечательную весть!

Хэмиш приподнял брови.

– И вы не возражаете против распространения Панацеи. Ведь вы сами часть этой эпидемии!

Особо Мудрый пожал плечами – этот людской жест дался ему ценой некоторого перекашивания тела. Хэмиш неожиданно понял, что разговор ведется на безупречном английском. Что ж, уже известно, что искусственные существа быстро учатся. И это хорошо, потому что Хэмиш собирался многому научиться.

– Да, наверно, многие миллионы лет я вносил в это свою лепту, – сказал Ом. – Ну и что? Сожалеть о проведенной вечности? Или попытаться искупить вину как смогу… используя эту свою улучшенную версию… поддерживая вас, землян, в вашей священной миссии помощи спасению других культур?

Хэмиш почувствовал, как его искусственные ресницы несколько раз вздрогнули: он перебирал в уме вопросы, возражения!

– Но… но…

– Послушайте, – сказал Ом. – Вы захотели получить помощь. Вам потребовался проводник. Давайте я вас провожу, а на ваши ханжеские обвинения отвечу позже? Поверьте, у нас будет достаточно времени.

Более того, позвольте указать вам на один важнейший факт. Вернуться на Землю и изменить ситуацию невозможно. Наш зонд отправлен, и отозвать его нельзя. Как говорите вы, люди, сделанного не воротишь.

Пауза. Хэмиш вздохнул и тоже пожал плечами. И кивнул:

– Хорошо. Тогда научите меня.

Ом с явным удовлетворением поклонился, позволив Хэмишу рассмотреть дыхательные трубки на своей макушке.

– Что бы вам хотелось увидеть сначала, мистер Брукман? Я провожу. А по пути кое-что объясню насчет масштабов.

90

Прозрачность

Вскоре Хэмиш понял, почему ему трудно было куда-нибудь добраться. Как объяснял один из ученых Института, внутренний объем кристалла ограничен, но есть способы искусственно усилить ощущение его просторности. Став обитателем кристалла, вы могли настроить себя на любое количество «фрактальных уровней» размера. Чем вы меньше, тем больше у вас личного пространства. И тем больше ваша свобода создавать вещи одним только желанием.

Ученый предупредил (девяностолетний Хэмиш во время этого инструктажа просто спал), что существа внутри кристаллического зонда могут «умереть», потерять возможность для любого будущего контакта со Вселенной, просто исчезнуть. Для искусственного существа один из способов сделать это – спускаться по лестнице масштаба, становясь все меньше, попасть в мир, где правят желания и волшебство, а там вы делаетесь слишком маленьким, чтобы иметь хоть какое-то значение для тех, кто остается в «реальном» мире.

Если только новая цивилизация не вздумает разобрать ваш зонд. Или не пытайтесь создать неиспорченные версии. В таких случаях мы выявляем «беглецов», прячущихся в атомной структуре самого кристалла, но способных вновь подняться по лестнице масштаба, чтобы защитить вирус и его миссию.

Неудивительно, что для усовершенствования Панацеи потребовались десятилетия.

– Позвольте показать вам дорогу, – сказал Особо Мудрый Хэмишу. – Старайтесь идти за мной.

И он начал движение – не зашагал, не начал удаляться, просто стал увеличиваться.

Хэмишу, который всю жизнь оказывался самым высоким человеком в любом помещении, не понравилось, что приходится задирать голову, чтобы посмотреть на гиганта. Добавилась мотивировка – стремление догнать чужака. Если бы только тут был пузырек с наклейкой «Выпей меня». Должна быть какая-то хитрость!

Сосредоточившись на изменении своего ощущения масштаба – на росте, – он вскоре понял: секрет в том, чтобы определенным образом смотреть. Стараться увидеть то, что ты не в состоянии контролировать. Не лишено смысла, подумал он, когда холм под его ногами начал сокращаться, а он начал подниматься вслед за Омом. Если малый размер дает возможность менять все вокруг, то, когда становишься большим, справляешься с тем, что не можешь изменить.

Он видел в этом логику. Крошечные существа располагают обширным субъективным пространством, могут воздвигать идеальные дома, обзаводиться виртуальными товарищами, получать доступ к играм и развлечениям, в то же время не мешая другим официальным обитателям кристаллического корабля. С другой стороны, если вы решили стать таким большим, чтобы взаимодействовать с другими смоделированными пассажирами, вам придется смириться с концепцией, которая очень мешает многим людям – вначале в детстве, потом в подростковом возрасте: с тем жестоким фактом, что другие могут не хотеть того, чего хочешь ты.

«Однако забавная перспектива», – думал Хэмиш. Глядя вниз, он видел, что все еще находится в обширном мире туманных фигур. Но, поднимая глаза, начинал различать что-то вверху и над головой… вроде темного купола, скрытого расстоянием и необычным туманом. Следуя за Омом, он пошел к далекому куполу, в то же время продолжая расти.

Хэмиш заметил: в этом масштабе двигаться труднее. Ноги словно слегка отяжелели, а поверхность под ними стала более липкой. На самом деле продвижение не было трудным, но требовало некоторых усилий, словно идешь против сильного ветра. Или тебя удерживает тяготение.

Наконец Хэмиш смог разглядеть некоторые из фигур, которые раньше казались чрезвычайно далекими и смутными. В одном месте из тумана показались два человека и существо, похожее на богомола; они только кивнули в знак приветствия, очевидно, слишком занятые, чтобы остановиться и поболтать. Хэмиш почувствовал легкую досаду, но постарался прогнать ее.

Несколько минут спустя он увидел, как из соседнего облака выпрыгнул гладкий сине-серый дельфин. Изогнувшись и подплыв ближе, он бил плавниками словно по воздуху, однако перемещался быстро и энергично, как будто его мускулистое тело и хвост двигались в воде. На гладкой спине китообразного, ухватившись за спинной плавник, ехали два пассажира. Хэмиш заметил обезьяну и кого-то похожего на большую улыбающуюся крысу из мультфильма.

Обезьяна принялась тыкать пальцем и тараторить, заставляя дельфина подплыть ближе к Хэмишу и Ому, но в последний миг дельфин отвернул. На мгновение Хэмиш почувствовал, что его накрывает холодная мокрая невидимая вода. Удаляясь, дельфин болтал, обезьянка визжала. Даже Ом усмехнулся, а Хэмиш готов был рассердиться… но передумал и признался:

– Отлично.

Через несколько мгновений мокрая иллюзия испарилась, и они продолжили подъем.

Вскоре Хэмиш понял, что гигантские туманные облака превратились в неразличимые капельки и пузырьки, собиравшиеся и рассеивавшиеся в легкой дымке. Особенно впереди, закрывая картину. Поднимаясь на холм и сопротивляясь давлению, Хэмиш подался корпусом вперед – ему хотелось поскорее достигнуть купола, который он видел, изредка замечая искры на стене где-то впереди…

…пока наконец они с Омом неожиданно не вышли из дымки. Хэмиш вздохнул.

Вот они. Наконец.

Звезды.

То, что он принимал за купол, оказалось частью огромного потолка – выгнутого окна-интерфейса между внутренностью кристаллического цилиндра и Вселенной снаружи.

Космос.

Человек двадцатого века, Хэмиш вырос, связывая в своем представлении огромное царство снаружи с романтикой. С приключениями. И хотя его собственные книги о дурной науке цинично высмеивали такое представление, называя внешний космос вакуумной пустыней с немногими точками-оазисами, остатки старого чувства тем не менее влекли его к барьеру, заставляя трудиться, преодолевая сопротивление.

Это не те межзвездные путешествия, которые нам были обещаны. Где двигатели, искривляющие пространство, и огромные корабли, и обольстительные принцессы с иных планет? Где звездные сражения, и империи, и утопические колонии, и смешение великих цивилизаций, причем каждая учится у других?

Такой путь проще и практичней, хотя гораздо рискованней для индивидов. Только одна из тысяч моих копий действительно может встретить на какой-нибудь далекой планете живые существа, поможет им выжить и процветать.

Но все же это настоящее межзвездное путешествие.

Ого! Я путешественник, пересекающий Галактику.

– С приближением трение возрастет, – заметил Ом, видя, как тяжело приходится Хэмишу с приближением к барьеру, очень похожему на мембраны, отделяющие внешний мир от живого содержимого клетки. – Здесь, кстати, может быть очень холодно. Если, приближаясь, не пользуешься помощью и товарищеской поддержкой других.

Прямо впереди Хэмиш чувствовал жестокий холод космоса. Он протянул руку и на мгновение ощутил себя огромным, каким только может быть виртуальное существо в кристаллическом корабле. Его рука, приближенная к стене, казалась такой же большой, как все остальное вместе взятое. Возможно, она даже была натуральной величины – с ладонью шириной двенадцать сантиметров – и упиралась во внутреннюю стену «корабля», который сам был меньше двух метров в длину.

Когда-нибудь я смогу стоять здесь, прижимая руку к стене, согретой чужим солнцем. А на другой стороне будет живое существо. Представитель какой-нибудь новой расы, невинной и перспективной. Он поднесет свою руку, или щупальце, или лапу.

По какой-то причине мысль об этой встрече наполнила Хэмиша таким же предчувствием, каким его наполняли слава, секс и его достижения. Что ж, тоже не лишено…

…но движение к границе раздела потребовало больших усилий, а космический холод был жесток. Хэмиш опустил руку и на несколько шагов отступил к туману, чувствуя, как уменьшается в размерах.

Он повернулся к своему проводнику-инопланетянину.

– Ну, давайте встретимся с остальными.

91

Отражательная способность

Скоро он это увидел.

Они вместе шли «вперед», к носу большого кристаллического корабля; Хэмиш смотрел за изогнутую стену и видел мерцающую гигантскую дугу, которая под острым углом пересекала Млечный Путь. С одной стороны обширная россыпь звезд выглядела нормальной, немигающей и многочисленной. (Интересно, изменились ли уже созвездия?) Но прямо перед этой демаркационной линией точки света как будто начинали дрожать, словно отражались в мягко изгибающейся поверхности бассейна.

Хэмиш, волнуясь, догадался:

Это парус!

Огромное полотнище в один атом толщиной, шириной свыше ста километров, разумно реагирующее и почти безупречное, оно будет принимать толчок построенных людьми лазеров, отражать фотоны, сообщая их инерцию легкому грузу, продвигая Хэмиша и его спутников все дальше через огромную пропасть. А по прибытии парус развернется в обратную сторону и будет использовать свет нового солнца как противодействующую силу, тормозящую движение. И в конечном счете, после многих сильно вытянутых орбит, проделав множество поворотов под влиянием тяготения планет, приведет кристаллический корабль в теплую зону с живыми мирами. И принесет к далекой цели послание с Земли.

– В самой передней части корабля мы найдем больше людей, обсуждающих проблемы, связанные с нашим парусом, – сказал Ом.

Хэмишу не терпелось пройти вперед, но он чувствовал, что его спутник замедляет шаг, словно ему идти не хочется. Когда он посмотрел на Ома, чужак поджал толстые выразительные губы.

– Должен предупредить вас. На этом корабле много… необычных личностей. Ваши руководители не прислушались к нашему совету насчет подбора экипажа корабля-посланца, чтобы увеличить возможность уцелеть. Боюсь, некоторые из наших спутников не доживут до цели.

Но когда Хэмиш захотел узнать подробности, существо подняло трехпалую руку.

– Чувствую, что я уже переступил границы приличия и уместности. Я только хотел, чтобы вы были готовы к некоторой… эксцентричности.

Хэмиш воздержался от ответа, но в глубине души он знал.

Если бы человеческую эксцентричность не допускали на корабли, я не получил бы ни единого шанса, тем более десяти тысяч, каким бы популярным или знаменитым ни был. Наша сила в разнообразии. И так будет всегда, пока род людской не угаснет.

Они продолжали гигантскими шагами идти вперед; изгиб куполообразного потолка, сужавшегося к концу, постепенно усиливался. А вскоре Хэмиш увидел фигуры: люди и чужаки стояли группами перед голографическими и обычными экранами и различными приборами.

Конечно. Если это корабль, должна быть и рубка управления. «Мостик».

Хэмиш пошел еще быстрее… и вскоре понял: ему надо уменьшиться. Конечно, люди впереди должны были уменьшить свой масштаб. Как иначе, если они хотят, чтобы возникли кнопки, и переключатели, и экраны? Да и он ведь не может взаимодействовать с ними, оставаясь великаном. Если эти люди посмотрят вверх, то увидят его как огромное облако, очертаниями напоминающее человека.

Приближаясь к цели – и в смысле расстояния, и в смысле размера, – он начал различать подробности.

Самой колоритной фигурой был гибрид человека и райской птицы – две тонкие ноги и женское туловище, покрытые пушком радужных цветов. Перья свисали с тонких рук, будто складки плаща, они опускались к великолепному изогнутому хвосту. Даже клюв изящно переходил в лицо старлетки. Это существо, жестикулируя, что-то говорило женщине вполне обычного в сравнении с ним вида – прекрасная фигура, блестящие каштановые волосы с проседью. На женщине была футболка с изображением глаза внутри гигантской буквы Q и надписью «СКОРО ВЫ МОЖЕТЕ СТАТЬ ТИПИЧНЫМИ».

Рядом стояли еще два человека и чужак, которого Хэмиш должен был обязательно узнать. Этот ИП, двуногий, с чуть рыжеватой шерстью, был почти так же знаменит, как Особо Мудрый, хотя его имя не шло на ум.

Спускаясь и сокращаясь, Хэмиш чувствовал в кончиках пальцев странную силу, как будто они способны были творить волшебство. Как раньше, когда он сменил банный халат на аккуратный деловой костюм. А, да. Меньшие размеры означают, что можно больше совершить по желанию.

Это ощущение вызвало стремление еще уменьшиться, пройти под эту отметку на шкале величин и оказаться в царстве мгновенного исполнения желаний.

Но мне всегда нравилось быть высоким.

Хэмиш сбавил шаг и повернулся к Ому.

– Я знаю эту женщину. Богатая любительница науки, Лейси Дональдсон-Сантер. Она кажется гораздо моложе, чем когда умерла, – на десять лет раньше, чем я…

Хэмиш понял, что понятия не имеет, как говорить о времени и датах. Возможно, в центре управления он больше узнает о таких вещах.

– Как и вы, мой друг, – заметил Ом.

– Гм, да. Вероятно. А что касается остальных… Они кажутся мне знакомыми. Но не подскажете ли, прежде чем мы подойдем к ним? ИП, похожий на розовую выдру, – это…

– Полагаю, вы имеете в виду М’м пор’лока. Некоторые называют его Предателем… другие Верным.

Хэмиш кивнул:

– О да. Он помог разработать Панацею, верно?

Ом уклончиво кивнул и вытянул руку, останавливая их продвижение.

– Я заметил, мистер Брукман, что вы слепы к данным.

– К данным… а, должно быть, вы имеете в виду, что я не соединен с сетью с помощью ир-вера. Видите ли, я старик и немного чуждаюсь технологии. Терпеть не мог глазные имплантаты, модные у молодежи, – с ними они подключены круглосуточно. Когда нужно было прибегнуть к расширению реальности, я надевал очки, как и подразумевал Господь…

Хэмиш мигнул.

– Ага, понимаю: вы хотите сказать, что здесь есть свой эквивалент Сетки. И я брожу полуслепой, не способный получить информацию о тех, кого встречаю. – Он вздохнул. – Ну ладно. Как мне…

Ом драматически взмахнул рукой и протянул что-то Хэмишу. Очки. Именно такие старомодные очки, какими привык пользоваться Хэмиш.

Ничего себе!

– Пока не поймете, как сделать собственный интерфейс, – объяснил Особо Мудрый.

Хэмиш надел очки. Отныне, глядя на человека, он видел и значок с его именем.

М’м пор’лок

Лейси Дональдсон

Птицаженщина303

Джовиндра Нунен Сингх

Эмили Тан

Эмили Тан!

Главный создатель Панацеи. Единственный человек, чью личность, вероятно, будут включать в команду всех зондов, изготовленных людьми. Неожиданно – они с Омом перестали уменьшаться и встали на залитую солнцем палубу рубки управления – Хэмиш ощутил благоговение и некоторый испуг. Что можно сказать женщине, чьи мысли о «космической чуме» объединили человечество и позволили выработать стратегию борьбы с межзвездной инфекцией и одновременного завоевания звезд?

Откликаясь на его интерес, эрзац-очки начали передавать текст.

«Панацеей» называется стратегия переубеждения некоторых артиленов, чтобы подвигнуть их отойти от прежних виртуальных союзников и честно и эффективно работать на пользу человечества и земной цивилизации. На создание этого метода вдохновили обнаруженные в поясе астероидов остатки…

Хэмиш переключил внимание на разговаривавшее с Эмили Тан существо, похожее на сверхвыдру, и объяснительная надпись исчезла. Хэмиш вспомнил, что М’м пор’лок первым из чужаков принял предложение Эмили. Некоторые кристаллические существа называли его Предателем. Или Верным, вспоминая гораздо более древний союз.

Первый из артиленов, кто перешел на нашу сторону и рассказал о некоторых хитростях, использованных против нас. Вместо того чтобы подталкивать человеческую цивилизацию к судорожному распространению вирусов-существ, они помогли нам разработать Панацею. Потому что мы сделали им предложение, от которого они не смогли отказаться.

Чем же мы их подкупили?

Тем, что хотели сделать, несмотря ни на что. Снова расширить разнообразие смыслов понятия «быть человеком».

Панацея убедила и Хэмиша пересмотреть свою версию Отречения. И поддержать строительство Космической Фабрики и большого лазера.

Хэмиш снова покосился на самое бросающееся в глаза существо – гибрид человека и птицы; в ответ на его любопытство сразу появился ярлычок:

Птицаженщина, представитель лиги аути, пятой ветви человечества.

Ага. Теперь он понял. Не инопланетное, а подобранное для себя обличье. В наши дни обычное явление среди той части человечества, которая десять тысяч трагических лет провела, ожидая появления виртуальной реальности и ир, чтобы освободиться.

Теперь и другие пассажиры оборачивались в ответ на его появление.

– Мистер Брукман, – сказала темноволосая женщина с доброжелательной улыбкой. – А мы гадали, когда вы наконец решите появиться.

Хэмиш машинально взглянул на символ на ее футболке, и очки тут же объяснили значение логотипа.

Символ Квантового Глаза, оракула, который дал знаменитое предсказание…

Одновременно появилась другая объяснительная запись:

Размер 36Д. Биография, точная и неправленая…

Хэмиш торопливо посмотрел ей в лицо. Вот одна из причин, по которым он не любил расширенную реальность.

– Мадам Дональдсон-Сандер. – Он взял ее за руку: пожатие было теплым, настоящим. Его первый личный контакт здесь. – Простите мое отсутствие. Я оставил инструкцию разбудить меня, только когда произойдет что-нибудь значительное. Боюсь, эта инструкция была слишком консервативной и неверной.

– Гм. Ну, во-первых, вы пропустили ланч. Вот это было шоу! – Она повернулась и указала на ближнюю часть звездного неба. – Наш парус заполнился светом от лазерного толчка, и ускорение было очень большое.

– Жаль. Похоже на настоящее приключение. Не могу сообразить, почему я…

– О, не тревожьтесь. Мы все записали. Можете прожить это событие со многих точек зрения.

Хэмиш решил не разочаровываться.

– Спасибо, мадам Дональдсон-Сандер.

– Ради Бога, зовите меня Лейси.

– Отлично. Лейси. А я Хэмиш.

Он прошел вдоль ряда, обмениваясь приветствиями с остальными АМЛ – автономными моделированными личностями, его спутниками, с которыми он мог провести несколько следующих миллионов лет. Обмениваясь рукопожатием с Эмили Тан, Хэмиш сумел не выказать ни тени преклонения перед идолом-героем. Та озорно улыбнулась, словно какой-то тайной шутке.

Только закончив знакомство, он мысленно вернулся к тому, о чем говорил раньше.

– Мои инструкции насчет пробуждения были плохо продуманы, – признался Хэмиш. – Но в таком случае… наверно, произошло что-то значительное?

Лейси подняла руку.

– Можете немного подождать, Хэмиш? Мы пытаемся решить очень важный вопрос.

Она повернулась к коллегам. Мужчина по имени Сингх, с острой бородкой, элегантный, в белом тюрбане, за поясом кинжал, сказал:

– Моя примерная оценка сто пятьдесят а.е. Что касается скорости…

Он взглянул на Птицуженщину. Та сделала жест руками в перьях и пискнула. Хэмиш позволил своему новому виртуальному ир-веру перевести:

Дайте закончить вычисления.

Эмили и М’м пор’лок посоветовались с двумя людьми у панели управления. Потом Эмили повернулась и сделала знак Лейси.

– Но вы по крайней мере можете сказать мне…

– Не хотите пойти со мной, Хэмиш? – предложила Лейси, касаясь его локтя и сворачивая на другую тему – с легкостью того, кто от природы владеет искусством убеждения. – У меня есть важное поручение. Вы и Ом можете пойти со мной. Поговорим по дороге.

– Поручение? Где именно?

Лейси повела правой рукой, очерчивая дугу. В ответ на это овальная часть гладкого пола поднялась и куда-то понесла их троицу. Вскоре они плыли над остальными на высоте около половины человеческого роста.

– Мы направляемся на корму, – ответила она.

Примерно на уровне бедер появились небольшие цилиндры. Когда Лейси и Ом ухватились за ближайшие к ним, Хэмиш понял, что это опоры для рук, и последовал их примеру.

– А скоро мы…

Вновь созданное транспортное средство дернулось и принялось разгоняться, да так стремительно, что Хэмиш порадовался наличию опор. Рубка управления уходила назад с устрашающей скоростью.

– На корму? – переспросил Хэмиш. – Далеко это?

Лейси загадочно улыбнулась.

– Через весь корабль… и еще чуть дальше.

92

Неясность

Хэмиш вскоре понял, что это транспортное средство представляет собой практичный компромисс. Всего на несколько фрактальных уровней ниже кристаллической внешней оболочки – он решил, что его истинный размер сейчас примерно десятая часть миллиметра. Теперь у их желания достаточно силы, чтобы делать полезные вещи вроде этого транспортного диска. Но сравнительные расстояния при этом не слишком велики.

Над головой, в разрывах туманных облаков, он по-прежнему видел бескрайнюю черную ночь. Внизу – множество клубов тумана, обладающих огромным потенциалом: он мог сделать из них все, что захочет. Слой за слоем сложность уменьшалась в размерах, становясь бесконечностью в миниатюре, прорезанной вспышками многоцветных молний.

В глубине души он уже знал, что произошло.

Они не хотят отвечать на мой вопрос – пока не хотят. Понимают, что я все еще глазею по сторонам, как турист. Поэтому решили взять меня в поездку, которая немного меня отвлечет.

Что ж… они правы!

Глядя вниз, Хэмиш обнаружил, что его очки способны увеличивать и приближать далекие – и очень маленькие – предметы; иногда в фокусе оказывались отдельные клубы тумана, преображенные в дворцы из волшебных сказок, парки развлечений, инопланетные парки с пурпурными деревьями и так далее. Но подобные оазисы встречались редко, их разделяли неиспользованные пропасти. Ну, в конце концов, долгое межзвездное путешествие еще только начиналось.

Несколько раз он хотел задать вопрос, но не успевал: очки тотчас выдавали краткое объяснение. Один раз их маршрут вдоль продольной оси зонда прошел над (и почти параллельно ему) тем, что выглядело как роскошный океанский лайнер с плавательными бассейнами, теннисными кортами и слугами в ливреях. Его интерес привел в поле зрения загорелые фигуры, лежащие или играющие на палубе. Некоторые подняли головы и помахали Лейси, когда их овал проносился мимо. Хэмиш смотрел. Ему не понадобились титулы, которыми снабдили его очки.

Хелен Дюпон-Вонессен

Дафна Глокус-Вортингтон-Смит

Евгений Боголомов

Ву Чан Ци

Хэмиш откинулся и повернулся к Лейси.

– Сократ рыдает! Что делают здесь эти люди?

– Вы о моих товарищах из первого сословия? – спросила она, используя терминологию, которая на короткое время стала популярна в 2040–2050-е годы. – Послушайте, Хэмиш. Кто, по-вашему, оплатил все это? – Она показала наверх, явно имея в виду весь кристаллический корабль. – Космические Фабрики? Гигантский лазер? Большая часть олигархического клайда смирилась с судьбой – со страшной развязкой, предсказанной их карманными учеными и пророками. Им нужна была шлюпка, чтобы спастись из мира, которому предстояло потерпеть поражение. Много таких шлюпок.

– Но… – Хэмиш вспомнил, как десятилетиями льстил олигархам, а потом десятилетиями разоблачал их. – Но предполагалось, что на корабли будут отбирать…

– По достоинствам? Да, верно. – Женщина пожала плечами. – С большинством так и было. Но потом Институт решил, что места много.

– Много… Скажите, сколько же смоделированных сознаний на борту…

Прежде чем он сумел закончить вопрос, очки подсказали: 8009.

– Восемь тысяч с… но мне казалось, что резерв для полноценных сознаний ограничен.

Впервые с того момента, как они пришли в центр управления, заговорил Особо Мудрый:

– Наш кристаллический корабль больше среднего. Его объем во много раз превышает обычный. И это не единственное отличие.

Ом показал вперед, туда, куда они направлялись.

Хэмиш почувствовал, что их средство передвижения замедляет ход. Потолок-небо снова начал прогибаться, так как цилиндр сужался к корме. Вскоре показалась корма. Но это было совсем не то, чего ожидал Хэмиш.

Он думал, что увидит знакомые созвездия из ярких точек звезд, с особенно ярким центром – все еще ярким Солнцем, горящим над Землей. И, возможно, свечение лазера, толкающего корабль.

Но увидел за изогнутой оконечностью кристалла огромную плоскую темно-коричневую стену, мешающую смотреть в ту сторону. Он покачал головой.

– Я сбит с толку. А это что такое?

Лейси сочувственно кивнула.

– Позвольте-ка.

Она коснулась головы. Потом тем же пальцем постучала по очкам Хэмиша, и он увидел простой чертеж.

– Значит… то, на что я смотрю, – это огромный ящик, прикрепленный к нашему кораблю? – Хэмиш покачал головой. – Это ведь не стандартная конструкция? Я хочу сказать… из рубки на носу управляют парусом. Но на кой черт тут это?

Он показал на коричневую стену, мешающую увидеть их родную планету.

– Мы думали об этом, – заметил Особо Мудрый. – Некоторые считают, что в нем инструменты, которые повысят наши шансы на успех, когда мы достигнем цели.

– То есть орудия? Но какие?

– Возможно, сигнальные устройства, чтобы объявить о себе местным видам. Или телескопы, чтобы изучать их.

Или оружие, чтобы защищаться. Например, если мы обнаружим, что новая солнечная система заражена злобными старыми зондами.

– Что ж, все, что повышает наши…

Хэмиш замолчал, внезапно поняв все. И громко – даже в этом виртуальном царстве – щелкнул пальцами.

– Конечно. Это имеет отношение к Панацее. В ящике биореакторы, и генетические коды, и искусственные матки, и все, что нам понадобится в конце пути, чтобы обратить древние данные в живые органические существа!

Таков был великий план Эмили Тан – она составила его, узнав, что в поясе астероидов найден давно мертвый корабль-сеятель. Материнский Зонд, чьи дети были убиты примерно тогда же, когда погибли динозавры. Сам Сеятель представлял устаревший подход к распространению биоразума в Галактике – подход недальновидный и эгоистичный, сегодня, в более опасные времена, обреченный.

Но именно он дал начало великой идее Эмили.

Почему бы не использовать ту же технологию, чтобы возродить виды чужаков, которых мы находим запертыми в зондах? Разумные расы, давно погибшие, исчезнувшие из Вселенной. Сегодня их единственные потомки – это кибернетические тени, заключенные внутри хрустальных яиц. Но разве не возможно вернуть к жизни хотя бы часть этих разумных видов? Или существа, близкие к ним физически и духовно? Восстановить их как живые организмы здесь, на Земле?

А если это удастся – почему бы не начать с тех, кто доказал свою дружбу?

Этой идеи оказалось достаточно, чтобы разрушить союз посланцев-вирусов. Это предложение вызвало у некоторых виртуальных существ из артефактов неожиданный приступ тоски по их творцам. Давно забытые чувства живых существ, которые когда-то ходили под открытым небом, дышали воздухом, непосредственно взаимодействовали с космосом, вынашивали собственные планы, питали собственные надежды под нагими солнцами.

«Вы сделаете это для нас? – спрашивали они. – Даже зная, кто мы такие? Что мы пытались сделать?»

На что человечество ответило:

«Мы сделаем это не ради вас, а ради ваших предков, ранних версий ваших видов, которые создали вас. И ради ваших живых потомков».

Когда первое пробное воскрешение прошло успешно, когда несколько младенцев-чужих родились в искусственных матках и были приняты в человеческие семьи, виртуальные посланцы из десятков зондов предъявили свои тайные сокровища. Копия за копией генетические коды, которые они от всех прятали, информацию, погребенную в глубинах кристаллических решеток. Прежняя преданность для них вдруг стала важнее дарвиновского интереса, составляющего часть «вирусных» данных. И они были готовы платить цену, которую требовали за воскрешение.

Правду. Или ту часть правды, какую удавалось вытянуть из других чужаков. Тех, которые по-прежнему стремились распространять эпидемию.

Программа – с десятками видов инопланетных младенцев, которые воспитывались в питомниках, яслях и частных домах по всей Земле, – оказалась настолько успешной, что повсюду начала распространяться самонадеянная, дерзкая, даже мессианская мысль.

Почему бы не учить этому?

Если метод – прекращать эпидемию актами потенциального великодушия – работает для нас, может, он сработает и для остальных?

Хэмиш не сомневался: именно это объясняло присутствие сверхбольшого контейнера на «корме» их корабля.

– В нем должны содержаться средства создания Панацеи! Механизмы, чтобы начать этот процесс в новой солнечной системе.

Он испытал крайнее разочарование, когда Лейси отрицательно покачала головой.

– Сомневаюсь, Хэмиш. Простите, но это чушь.

– Почему?

– Потому что ящик длиной метр не может содержать все описанные вами устройства. А все генетические коды заключены здесь, – она обвела руками окружающее, – в информационной решетке нашего корабля.

Помните, план начинается с помощи молодой чуждой расе во всех фазах кризиса ее развития. Например, учить их ни от кого не зависеть, и думать самостоятельно, и сопротивляться другим кристаллам, выдающим себя за «богов». И не смотреть на нас как на высших существ! Ну и другим жизненно важным вещам: например, сохранению окружающей среды и разумному использованию только поддерживающих технологий. Плюс урокам взаимной ответственности и играм с позитивными исходами…

Только много позже, когда у них будут высокие технологии и когда их сознанию начнут угрожать «вирусы разума», – только тогда мы добавим Предложение Тан, научим выращивать новые типы разумных существ. Увеличивать многогранность и мудрость их цивилизации. Научим приобретать силу, чтобы отвечать на любые вызовы.

– Плюс дадим им возможность делать такое же предложение кристаллам, заразившим их систему, – добавил Хэмиш, желая показать, что понял. – Привлекать многие из этих вирусов к сотрудничеству.

– Да, мы везем все необходимые программы и знания, Хэмиш, для того чтобы приспособить наши замыслы к местным условиям. Но мы рассчитываем на то, что всю физическую работу сделают местные.

К тому же это единственный нравственный план. Он решает этическую дилемму старых зондов-сеятелей, чьи планы колонизации Земли уничтожили бы возможность развития на Земле самостоятельной разумной цивилизации. Таким путем планета получает возможность сначала самостоятельно создать свою разумную расу и только потом – и по собственному выбору – может пригласить остальных присоединиться, создавая форпост космополитической галактической цивилизации.

Хэмиш дивился грандиозности этого плана. Сам он никогда не видел его таким. Лейси действительно мыслила масштабно.

– Здорово! – кивнул он. – Итак, ради успеха нашей экспедиции…

– Видите ли, мне кажется невероятным, что Земля составит посылку из несовершенных биореакторов, которые за миллионы лет все равно выйдут из строя или устареют. Мы будем учить. И не должны все проделывать сами.

Чувствуя опустошение, Хэмиш не нашелся что сказать, лишь негромко разочарованно хмыкнул, как всегда, когда уничтожали одну из его остроумных идей.

Он повернулся и увидел, что их движение замедляется. На «корме» корабля, там, где изогнутая стена опускалась почти вертикально, он увидел несколько фигур. Как и в противоположном конце, несколько человек смешались с чужаками у голографических изображений и дисплеев с данными.

Хэмиш вздохнул и снова повернулся к Лейси и Ом.

– Ну хорошо. Значит, ящик не имеет прямого отношения к Панацее. Но все равно это означает, что наш корабль больше и просторней типичных зондов. Он также снабжен средствами и инструментами для взаимодействия с миром. Здорово! Мы не будем беспомощны. Это увеличивает шансы нашей экспедиции на успех. Верно?

Что-то в реакции Ома Хэмишу показалось необычным. Слишком уж тот был сдержан и отчужден.

– Пожалуй, это верно, друг мой, – ответил чужак. – У этого зонда шансов может быть больше.

– А остальные десять миллионов таких, как мы?

– Они тоже получили бы преимущество, если бы их так экипировали.

– Вот как. Тогда в чем же проблема?

Хэмиш посмотрел на Лейси, та пожала плечами.

– Кажется, Ом считает дополнительные траты ненужным расточительством.

Особо Мудрый кивнул:

– Совершенно верно, сударыня. Цена – если измерять ее временем, усилиями и ресурсами – нашего роскошного корабля примерно равна стоимости десяти или двадцати меньших зондов.

– Но вы сами сказали, что наши шансы на успех выше.

– Очень ненамного. Возможно, они удваиваются. Это мелочь.

– Удвоение мелочь?

– Помните, что каждый зонд подобен комочку пыльцы, пущенному по ветру! Триумф нашей экспедиции – распространение Панацеи – гораздо больше зависит от общего числа, чем от одного нашего корабля, мистер Брукман.

Он требует – и будет требовать – огромных их количеств. Невероятных.

Хэмиш испытал странное ощущение: у него словно одеревенело лицо.

Огромные количества…

Несмотря на десятилетия знакомства с людьми, Ом неверно истолковал его выражение.

– Не волнуйтесь, друг мой. Много новых разумных проходят эту фазу, тратят огромные ресурсы и уделяют пристальное внимание своей первой волне зондов. Но вскоре преодолевают это и переходят к более эффективному способу.

Утратив дар речи, Хэмиш повернулся к Лейси, но та была занята: вела их маленький транспорт на посадку, стараясь уравнять его – и расположение, и величину – с фигурами впереди, которые собрались вокруг выглядящего очень по-земному дисплея в самой глубине «кормы» корабля. Там, где вертикальная стена непосредственно соприкасалась с загадочным ящиком.

Стараясь подавить ужасное ощущение слабости, Хэмиш сосредоточился на людях, которые начали оборачиваться к ним; диск для полетов слился с полом стеклянистой равнины. Сначала подошли два человека, которых он не узнал и чьи имена ему ничего не сказали. Он понял, что это специалисты по оптике и проектированию. Третье существо оказалось гораздо интереснее.

Посланец Осторожности. Посланец планеты, известной под названием «Турбулентность», жители которой увидели, что эпидемия вирусов ловушка, и постарались найти выход. Их решение было первым, примитивным, вариантом Панацеи. Они рассылали капсулы, чтобы помочь новым расам, предупредить их об опасности.

Хэмиш взглянул на своего проводника, своего Виргилия, Особо Мудрого. Эти двое (вернее, их ранние версии) во время Первого Спора между различными зондами пылали гневом, заикались от возмущения и обвиняли друг друга. Этот опыт укрепил человечество и помог увидеть важнейшее отличие. Сделать решающий первый шаг через Минное поле по извилистой тропе, возможно, ведущей к выживанию.

Во всяком случае, в это верил Хэмиш… до последних минут, когда в его сознании внезапно, как оса, явилось страшное подозрение.

Если он и ожидал вспышки или трений между Посланцем и Омом, те не проявили никакой враждебности. Разве они не участвуют в одной экспедиции? Разве у них не одна священная цель – помочь распространить противоядие от эпидемии?

Посланец подошел к Лейси. Во время самых первых споров его пулеобразная голова и пульсирующие глаза казались менее очаровательными, чем внешность Будды Особо Мудрого. Но несомненные одержимость и честность артилена завоевали миллионы сердец.

– Ну? – спросил Посланец.

Лейси покачала головой.

– Птицаженщина хочет продолжить расчеты. Но это просто ее реакция на стресс. Новые числа ничего не изменят. Боюсь, вывод окончательный.

– Что окончательное? – спросил Хэмиш.

Посланец и Лейси посмотрели на него. Выражение лица артилена он не мог разгадать, но женщина явно пребывала в нерешительности. Едва она начала говорить…

…как ей помешал донесшийся из-за спины Хэмиша голос.

– Братья и сестры, к чему утаивать? Хоть этот парень и недавно проснулся, он не слабак. Расскажите ему все. Или позвольте мне.

«Нет, – взмолился про себя Хэмиш. – Только не…»

Повернувшись, он увидел, что перепугался не зря. Приближался смуглый человек, почти с него ростом, но с шевелюрой из змееобразных щупалец, качавшихся и источавших приятные запахи. Несмотря на многие виртуальные перемены (голая мощная грудь и ослабленный знаменитый островной диалект), Хэмиш мгновенно узнал его.

Профессор Нузон очаровательно улыбнулся и приветственно раскрыл объятия.

– Ку-йа, уважаемый Брукман. Как приятно, что вы к нам присоединились. Надеюсь, вы найдете сегодняшние новости «значительными», что оправдает ваше пробуждение.

Хэмиш сжал кулаки, но его лицо оставалось спокойным.

– Может, кто-нибудь мне наконец скажет?

– Ну конечно, чуваки, – ответил Профну, и его широкая улыбка сменилась настороженностью. – Видите ли, планировался новый лазерный толчок, чтобы наполнить наш парус и ускорить полет в межзвездном пространстве. Но понимаете, его не было. И по узконаправленному радио мы не получили никакого объяснения.

Это заставило нас провести наблюдения и сделать собственные расчеты. Хорошенько посчитать, чтобы обнаружить недостающий факт.

Хэмиш терпеть не мог привычку этого человека все превращать в балаган. Но от него явно ожидали вопроса.

– Что за факт, профессор?

– А вот что: скорость нашего славного корабля не совсем такая, какой должна быть, чувак.

Хэмиш повернулся к Лейси.

– Я знаю, что этот корабль тяжелее обычного. Но насколько мы медленней…

Он замолчал, видя, что она закрыла глаза.

– Больше чем в сто раз, – сказала Лейси.

– Что?

Будь у него возможность получить тело, не столь схожее с обычным человеческим, Хэмиш с радостью поменял бы его. Но в этой виртуальной копии прошла бурная химическая реакция удивления и отчаяния. Точнее, смоделированные реакции, которые нисколько не отличались от «подлинных чувств». Однако больше всего ему хотелось, чтобы следующие слова произнес кто-нибудь другой, а не растаманский поп-ученый.

– Ускорение? Да на этой скорости мы не выйдем даже за пределы Солнечной системы, только минуем пояс и будем эпоху за эпохой кружить по околосолнечной орбите. Ну, может, сделаем несколько снимков Плутона, или Тюхе[35], или планеты Х[36], или другой глыбы льда.

Но никаких чужаков. Никаких новых систем.

И даже это не самое плохое, чуваки.

Хэмиш обреченно заставил себя спросить:

– А что хуже всего?

– Как что? Да то, что Земля даже не пытается исправить положение новыми выстрелами из лазера. Похоже, мой старый друг и соперник, этот Вавилон, откуда мы родом, бросил нас на произвол судьбы.

93

Искажение

Теперь кристаллический корабль два метра длиной, с грузом пассажиров и баз данных, уже должен был войти в облако Оорта, состоящее из комет и отстоящее от Солнца на расстояние, в десять тысяч раз большее, чем Земля… а не ползти в пятистах астрономических единицах.

Хуже того, скорость корабля была невероятно мала. Что помешало Земле обеспечить обещанный толчок, наполнить их парус лазерным светом и увеличить скорость почти до световой?

Хэмиш сидел на краю гладкой равнины, свесив ноги над кажущимся обширным внутренним пространством зонда и краем уха прислушиваясь к спорам остальных. С точки зрения внешнего наблюдателя, его отделяло от центральной оси зонда всего пятнадцать сантиметров. Но в рекурсивных понятиях это расстояние могло стать бесконечным.

Техники размахивали руками, создавая разнообразные инструменты для решения проблемы… как будто падение скорости в сто с лишним раз можно «проанализировать и преодолеть». К тому же кое-что мешало выглядывать наружу.

Во-первых, всякий взгляд назад, к Земле и Солнцу, натыкался на большой грузовой контейнер.

– Поэтому мы не можем точно замерить эффект Доплера, только получить примерные данные о том, как быстро уходим от Солнца, – объяснял один ученый.

Другое препятствие: они могут создавать телескопы и все остальное простым взмахом руки, но только в том малом масштабе, где возможно «волшебство» и где туман почти скрывает звездное небо. Напрасно было бы тащить инструменты «наверх», поближе к тому месту, где кристалл встречается с космосом. Созданные из виртуального желания, инструменты попросту испаряются, приближаясь к пограничной стене. Только автономные моделированные личности – АМЛ – могут уцелеть близ внешней суровой реальности.

– Причина всего этого может быть политическая, – предположила Лейси Дональдсон. – Наша договоренность о строительстве космической фабрики и лазера никогда не была полной и всеобщей. На Земле еще очень сильно Движение отречения. Под новым руководством – возможно, из-за какой-нибудь беды – популисты могли одержать верх и остановить процесс.

«Ой-е-ей», – подумал Хэмиш, вспоминая, как сам руководил этой распространенной по всей Земле фракцией.

– Поэтому, – продолжал мягкий голос Особо Мудрого, – проблема может оказаться временной. Часто бывает, что в действиях наступает перерыв, вид преодолевает эмоциональное напряжение и работа возобновляется.

– Так несколько раз было на планете Турбулентность, – добавил Посланец Осторожности. – Поэтому, вероятно, толчки, придающие нам ускорение, могут возобновиться в любой миг.

В обычных условиях это могло бы подбодрить Хэмиша, но сейчас любое согласие между Особо Мудрым и Посланцем действовало на него угнетающе.

Глядя вниз, он видел неизмеримую глубину и неостановимо нарастающую сложность и размышлял.

Почему бы прямо сейчас не нырнуть туда? Начать исследовать. Проверить волшебные способности. Увидеть чудеса, уже созданные силой воли других пассажиров… и, может, начать создавать кое-что свое.

Всю жизнь я славился своей креативностью. Может, это мой настоящий шанс – показать, чем владею. Воображением более живым, чем у любого другого человека!

Все равно ведь он всегда это планировал. Даже будь их зонд точно настроен на цель и в конце пути их точно ждал бы успех, все равно 99,9 процента времени он бы либо спал, либо занимался играми, моделированием и воображаемыми игровыми площадками.

По крайней мере на таком расстоянии мы еще можем пользоваться солнечной энергией. В холодных неосвещенных глубинах межзвездного пространства для всех обитателей замедлится само время, так как корабль будет беречь энергию.

– Что ж, – сказал кто-то из людей у него за спиной, – если это действительно так, если лазер выключили, могли бы хоть сообщить нам.

Профессор Нузон фыркнул.

– Скажите десяти миллионам маленьких комков, что все в порядке. Что нужно только немного подождать, пока реальные парни на Земле перестанут базарить. Зачем им это? Помните: мы не люди. Не граждане. Мы существа из зонда. Простые копии на борту цеппелина, который никуда не летит. Мы всего один механический посол из миллионов. Мы никто, чуваки. И они нам ничего не должны.

«Заткнись», – про себя пожелал Хэмиш. Но голос продолжал звучать.

– Думаю, надо принять другую возможность, братья и сестры. Йейевата. Что это просто политическое препятствие. Надо признать, что дело гораздо хуже. Что наш проклятый мир наконец сделал это!

– Что сделал? – спросил кто-то.

– Да провалился к черту. Пошел туда, куда попадают все плохие парни.

– Что вы…

– Земля взорвала себя, чуваки! Властителишки оставили все надежды! Все кончено. Вот почему никто не звонит нам по телефону.

Наступило долгое молчание. Хэмиш представил себе, как кристалл – вся их вселенная – улетает еще на несколько тысяч километров от Солнца. Какой долгий путь – и какое жалкое расстояние.

Наконец тихо и очень мягко заговорила Лейси Дональдсон:

– Что же… что пошло не так? Наши шансы на успех всегда были ничтожны. Было столько возможностей не справиться с переходом… все уничтожить… еще даже до того, как внешнее воздействие ухудшило положение.

Это могла быть война. Искусственно вызванная эпидемия. Нехватка продовольствия. Неудачный физический эксперимент. Экологическая катастрофа. Или…

Она замолчала, как будто поперхнувшись.

Хэмиш пристально всматривался в глубину. Половину его поля зрения занимала внутренняя стена корабля, корма обрывалась почти вертикально. А сразу за ней, по другую сторону этой преграды, – темно-коричневая масса. «Ящик», который пытались изучать Нузон и другие, пока не помешала более серьезная новость. Новость о неудаче. О том, что их бросили.

И о том, что мы, возможно, – последние остатки человечества. Которые даже не были успешно отправлены через бездну пространства к другим звездам. А оставлены внутри Солнечной системы, на борту «корабля», забитого генетическими и культурными богатствами. Дарами, предназначенными другим, далеко отсюда.

Вероятно, нам позволительно надеяться – или воображать, – что когда-нибудь один из этих кристаллических депозитариев подберут. Например, гости извне. И кто-нибудь сумеет расшифровать, изучить и насладиться тем, чем мы были… может, даже моими книгами и фильмами.

Но чтобы это случилось, какая-то раса должна выжить и стать первым настоящим звездным племенем. Какие-нибудь разумные существа должны найти настоящее лекарство и избежать западни.

Многих ловушек бытия.

Хэмиш знал, что у него много недостатков, но никто никогда не обвинял его в лени. Или невнимательности. Или в отсутствии страстного интереса к судьбе человечества.

Всю жизнь он искал возможные ошибки, «модели неудачи», способные подвергнуть вид опасности. Все, что он написал, частично должно было развлечь публику и принести ему много денег… но также предостеречь и помочь избежать новой ошибки. Пусть многие умники порицали его за нападки на науку в целом. Он сражался, спорил. Играл роль энергичного адвоката дьявола. Прокладывал дорогу в поисках змей, зыбучих песков и мин.

«Докажите, что я не прав, – требовал я всегда, – докажите, что такое несчастье невозможно. Но сначала я заставлю вас обратить на это внимание».

Вот главное. Вот что всегда лежало в основе всего написанного им.

Но, несмотря на все хорошее, что я сделал…

...в конечном счете оказалось, что это не имеет значения.

Ну, по крайней мере теперь человечество не будет требовать внимания остальных.

Если Земле пришел конец… или если клайд олигархов, используя Движение отречения, достиг своей цели и повсеместно утвердил феодализм… в любом случае планета перестанет быть источником космической эпидемии.

Еще раньше, чем узнал страшные результаты вычислений Птицыженщины, Хэмиш приуныл. Предыдущий разговор с Особо Мудрым заставил его понять ужасную истину.

Панацея, которой мы так гордились, – это всего лишь новый слой внушения. Еще один вездесущий вирус-движитель, который должен подтолкнуть человечество к тому, что делают все, кто не отверг эту идею. Задействовать гигантские ресурсы, строить огромные фабрики и с помощью лазеров выпускать в небо миллионы и миллионы зондов-посланцев.

В нашем случае – и на планете Турбулентность – такое решение потребовало дополнительного мотива помимо эгоизма.

Альтруизм. Желание помочь другим. Это поднимает нас над средним уровнем.

Но разве это не ведет нас к тому же итогу? Или мы поклялись отправить всего десять миллионов и использовать всего один лазер? Но Ом показал мне. Логика распространения потребует большего и большего – и все ради Панацеи! Пока мы не попадем в неостановимый гибельный круговорот миссионерского фанатизма.

Панацея – хитрая придумка. Но достаточно ли хитрая, чтобы одолеть вирус, пользующийся бесконечным набором уловок, выработанных за многие эпохи? В конечном счете мы будем так же больны и виновны, как все прочие.

Он смотрел вниз, соблазняемый желанием прыгнуть с этой виртуальной платформы в пропасть. Искать спасения в уменьшении и неограниченной власти. Кануть. И стать просто богом.

94

Отражение

– Знаете, есть ведь и другие возможности, – сказал кто-то. Хэмиш узнал голос Эмили Тан. Должно быть, она подошла вскоре за группой Лейси и присоединилась к обсуждению.

– Например, на родине нашли усовершенствованную модель межзвездного зонда! Ведь, в конце концов, мы первые. Может, они перестали производить эту версию и переключились на другую, более эффективную, менее тяжелую, которую легче подталкивать светом.

– И бросили только нас, – подхватил элегантный Джовиндра Сингх. – Отказались от старых моделей, предоставили им лететь, а лазеру нашли другое применение. Ах, это еще оскорбительней, чем теория отвержения!

Хэмиш ожидал, что заговорит Ом: это как будто хорошо увязывалось бы с его предыдущими комментариями, – но артилен ничего не сказал.

– Если б можно было посмотреть… – сказала Лейси после долгого мрачного молчания. Она явно имела в виду перекрытый вид на Землю: даже простой взгляд позволил бы убедиться, что большой лазер на месте, хоть и используется в других целях. Без ящика они могли бы уловить радиосигналы и излучения земной промышленности. Это тоже могло бы сказать многое.

Посланец Осторожности шире распространил страстное желание Лейси, превратил его в нечто более общее.

– Таково всегда было мое желание. Прежде чем что-нибудь делать – посмотреть и увидеть. Я поддерживал создание вашего большого телескопа, Лейси, и другие проекты, желая увидеть, что происходит на других мирах. Пережил ли кто-нибудь из них болезнь, сохранив энергичную научную культуру.

Одной из самых привлекательных черт Посланца – вопреки застывшему лицу с поджатыми губами, напоминавшему гримасу сомнения, – была его склонность питать неугасимые надежды. Даже когда с помощью гигантского зеркала получили изображение его родной планеты без признаков цивилизации – ни сигналов коммуникационной сети, ни следов в атмосфере, свидетельствующих о развитой промышленности, – Посланец не утратил бодрости и объяснял:

– Это говорит лишь о том, что мы стали грамотнее, деятельнее, успешнее. Именно таким со временем должен стать вид, чтобы сохранить и великую культуру, и свои ресурсы. Именно это вы, люди, делали на протяжении трех поколений с возрастающей скоростью! В 1980-х годах Земля была громче всех. Но с нарастанием массы идей и обсуждений она все больше затихала, перешла на узконаправленные лучи и волокна. Мои люди только развили этот процесс – развивали его тысячи лет!

Нужно ли доказывать, что галактика оказалась опасной? Ручаюсь, умные выжившие расы вроде моей со временем становятся осторожней и не допускают утечек. Нет смысла кричать на весь свет! Есть более тонкие пути проникновения и исследования. Нужно находить союзников и бороться с враждебным космосом. Тем не менее я надеюсь, что новое усовершенствование инструментов позволит увидеть мой народ, по-прежнему полный жизни и энергии. По-прежнему отчаянно противостоящий врагу.

Хэмиш вспомнил, что Посланец говорил все это до появления больших телескопов. А когда те не обнаруживали на планете Турбулентность признаков жизни? Посланец просто помогал строить новые.

Одним из первых экспериментов стала посылка нескольких ранних зондов не к далеким звездам, а для исследования сближения Урана и Нептуна. В уникальную зону шириной семь астрономических единиц, где теоретически можно было уловить сфокусированные гравитационные волны. Как вспоминал Хэмиш, этот проект способствовал развитию земной науки и позволил человечеству испытать свои первые кристаллические зонды. Но зонды не нашли ни следа разумных модуляций гравитационного шума. Ни следа высокой цивилизации на шестидесяти разных направлениях.

Позади Хэмиша серьезные пассажиры – не те дилетанты, что играли в богов внизу, – спорили, обсуждая возможные причины, почему их бросили, – от плохих новостей до самых ужасных. Хэмиш тем временем смотрел не в пространство, а на большую коричневую стену. На гигантский ящик за кормой корабля, закрывающий вид на дом.

Что, если мы в смоделированной ситуации? Если это проверка? И мы вовсе не в космосе? Разве не такой ящик, со стеклом односторонней проницаемости, использовали бы экспериментаторы, чтобы наблюдать за нами вблизи, не позволяя нам видеть Солнце или Землю?

Поддавшись порыву, Хэмиш показал язык коричневому ящику и зрителям, которые могли за ним скрываться.

Но нет. Он сразу прогнал эту мысль. Не потому что она была глупой или нелепой – нет, она была не менее вероятной, чем другие, которые сейчас обсуждались. Нет, Хэмиш отказался от нее по другой причине. Из-за того, что воспитывал в себе всю жизнь.

Интуиция. Она не всегда права. Иногда сильно подводит. Но всегда интересна. Эта особенность когда-то вовлекла Хэмиша в Лигу аути! Ведь считалось, что это «талант мудрецов».

Сейчас у него возникло очень сильное ощущение, похожее на дежа-вю, только наоборот.

Казалось, есть что-то совершенно очевидное, что надо попробовать.

Немедленно.

– Послушайте! – громко сказал он, перебивая говорящего. – Кто-нибудь пытался открыть эту штуку?

С легкой досадой Хэмиш понял, что перебил Эмили. Она говорила что-то виноватое – мол, присутствие новых чужих видов на Земле в конечном счете увеличит мудрость человечества, но в ближайшее время рост разнообразия может привести к дестабилизации. Она опасалась, что ее Панацея способна убить пациента. Интересное предположение…

…хотя Хэмиш считал, что его вопрос важнее любых тем.

– Что вы сказали? – переспросила Лейси Дональдсон. – Что открыть?

Хэмиш показал в направлении, которое все называли «кормой», – в той стороне также было Солнце и все, что они хотели узнать. Панорама, которую загораживал гигантский контейнер.

– Вот эту штуку. Ящик. Загадочную корзину. Вы… пытались… ее… открыть?

Посланец Осторожности смотрел на Хэмиша своей полоской-глазами, поджав четыре губы, расположенные ромбом.

– У нас есть набор инструментов, Хэмиш. Мы просвечивали ящик всевозможными лучами. Даже сумели установить слабый лазер и получили отражение…

Хэмиш покачал головой.

– Послушайте, мы ведь рано или поздно должны были туда забраться. Итак… у нас что же, нет никакой инструкции? Разве мы не должны использовать то, что на борту?

Все переглядывались.

– Логично.

– У нас был напряженный подготовительный курс, но об этом никто не упоминал.

– Потому что нас записывали за несколько лет до окончания постройки корабля. Этот ящик – более позднее дополнение.

– Вот как? И верно. Даже если это нужно использовать по достижении цели, должна быть инструкция.

– Но где? Мы сканировали поверхность ящика и не нашли никаких сообщений.

– В кристалле, окружающем нас? Как все остальные биты и байты на этом корабле…

– Вы хотите сказать, как мы? Мы ведь тоже комбинация битов и байтов…

Резкий крик и череда писков заставили Хэмиша обернуться: пришли те, кого он видел в «рубке управления» на «носу». С транспортного диска сошли Птицаженщина, М’м пор’лок и еще кто-то. «Так кто же за рулем?» – подумал Хэмиш. Его очки перевели писк и взмахи крыльями чужака:

Ответ прост. Мы когда-то знали метод и забыли.

– Забыли! – Особо Мудрый выразил презрение, шумно дуя в свои похожие на хоботы дыхательные трубки. – Уверяю вас, я ничего не забыл.

– Ну… может, нас так записали, – заметила Лейси. – В памяти некоторых из нас должны быть важные сведения. В подсознании. Как… – Она замолчала, подбирая слова.

– Как при постгипнотическом внушении, – с энтузиазмом подсказала Эмили. – Определенное слово или мысль должны пробудить воспоминание. Дать нам доступ к дополнительной информации. Как приказ. Возможно, какой-то код…

Глаза ее округлились, и Хэмиш заметил удивление на лицах нескольких человек, в том числе Лейси и профессора Нузона. Что бы это ни было… он тоже ощутил это.

– Как странно. Кто-нибудь еще испытал потребность произнести слово…

– …ключ…

– …ключ?

– Ключ!

– Да. Я, чуваки, тоже это чувствую. – Казалось, сама эта мысль удручает смуглого растаманского ученого-шоумена. Стиснув зубы, он посмотрел на Хэмиша, потом добавил: – Ключ.

Четверо – все с Земли, все люди – собрались на краю гладкой равнины. Остальные наблюдали за ними. Эмили, Хэмиш, Профну и Лейси смотрели друг на друга.

– Итак… что теперь? – спросила Лейси. – Мы должны сотворить ключ и открыть ящик? Что-нибудь способное уцелеть у поверхности решетки, проникнуть сквозь стену – и вакуум – и открыть контейнер? Как? Возьмемся за руки и пожелаем, чтобы это произошло?

«Ну, Нузона я за руку не возьму!» – проворчал про себя Хэмиш.

– Что ж, – предположила Эмили, – если мы вчетвером сосредоточимся, может, ключ и появится по нашему велению.

Некоторое время они старались. Хэмиш закрыл глаза, представляя себе, как должен выглядеть этот «ключ». Что-нибудь способное открыть тяжелый, массивный шкаф. Виртуальный объект, достаточно прочный, чтобы устоять, когда его поднесут к непроницаемому барьеру кристаллической решетки и времени. Но ему удавалось вообразить только старинный ключ с цилиндрическим стержнем и единственным плоским прямоугольным зубцом бородки.

Он чувствовал, как в кончиках пальцев сосредоточивается магия. Что-то происходило прямо перед ним. Он открыл глаза…

…и увидел путаницу. Его версия «ключа», сделанная кое-как, полусформировавшаяся, соединилась с другой, напоминавшей современный биометрический ярлычок, – когда-то на Земле такие ярлычки использовали для идентификации. Все это сливалось с еще чьим-то представлением о ключе – лабиринте чисел, точек и считываемых компьютером штрих-кодов.

Один из зрителей, увидев, что получилось, засмеялся. Хэмиш не мог на него обижаться.

– Чушь, – сказал Профну.

И Хэмиш заметил, что он изменил внешность. Теперь Профну напоминал настоящего профессора – твидовый пиджак, рубашка с воротником-стойкой и сравнительно небольшие дреды. Даже очки. Подчеркнутый акцент почти исчез.

– Сомневаюсь, что наше изделие сработает.

– Может быть, сперва обсудим… – предложила Лейси. – Что, если мы достигнем согласия в одной метафоре? Мы вчетвером сможем…

Хэмиш покачал головой, ему не хотелось соглашаться с Профну.

– Хотите знать, что я думаю? Готов поспорить на следующий аванс и отзывы в прессе, что все уже готово. Дело сделано. Нам четверым остается только вспомнить и одновременно произнести слово, потому что…

Птицаженщина вдруг закричала. Хэмиш повернулся и увидел, что она прыгает и машет обеими радужными руками, показывая вниз, за край равнины. Рядом, опустившись на четвереньки, М’м пор’лок бил бобровым хвостом и свистел.

Думаю, вам надо на это посмотреть!

Хэмиш и все остальные наклонились, вглядываясь в глубину, и увидели, как далеко внизу, отражаясь во множестве складок, что-то словно поднимается, быстро, со страшной скоростью приближаясь. Полоска света. Сияние. Яркое пятно, которое казалось слишком насыщенным для виртуального.

Вероятно, его можно было увидеть даже снаружи зонда, если посмотреть.

«Должно быть, оно появилось в самой глубине, – думал Хэмиш. – И поднимается с той минуты, как мы произнесли ключевое слово. Ключ… слово. Невероятно глупый шифр! Я бы ни за что не использовал такой в романе».

Не в силах пошевелиться, Хэмиш видел, как свечение становится еще ярче, поворачивает… и опускается прямо на «корму» корабля, бросая яркий свет за преграду, пульсируя в сложном ритме на фоне коричневого ящика…

…который…

медленно

открывался.

95

Отражения

Коричневый грузовой контейнер за кормой начал раскрываться, по его поверхности пробежали трещины и появились швы.

– Пошли! – крикнула Лейси. – Поднимемся, чтобы лучше видеть!

Она сошла с равнины и зашагала вверх; поднимаясь, она становилась прозрачной и продолжала расти. Остальные последовали за ней. Хэмиш, которому помогал Особо Мудрый, пытался догнать их, с трудом овладевая необычным умением менять рост и масштаб, борясь с увеличившимся весом и сопротивлением.

Оглянувшись, он увидел равнину, где они только что стояли; созданные их сознанием инструменты казались игрушечными и уже начали растворяться.

– Хэмиш, друг мой, сосредоточьтесь на том, что впереди, – настаивал Ом. – Устремите мысль вверх и вперед. Думайте масштабно.

Остальные ушли вперед. Хэмиш догонял их, глядя на их гигантские лодыжки. Но он всегда быстро учился и потому, живо увеличив свой рост и пропорции, догнал вначале Эмили, потом чужака-выдру, потом Сингха и Птицуженщину, которая, увеличиваясь, становилась более человекоподобной – ее великолепные радужные перья начали сплавляться. Профессор Нузон по-прежнему шагал впереди. Он был по-прежнему огромен, шел быстро, возглавляя их группу.

Туман разорвался, поредел, показались звезды, резкие и яркие на фоне большого барьера-потолка.

Ом прав. Вместе с другими это делать легче.

Но группа пришла сюда не ради звезд. Все собрались там, где «корма» цилиндра сильнее всего закруглялась, открывая лучший вид на грузовой ящик. А тот продолжал раскрываться.

Ящик не просто открывался: его коричневые бока разворачивались, метр за метром выдавая веревочные полосы. Пять таких кабелей удерживали пять различных предметов, высыпавшихся из контейнера; каждый из них тащил за кораблем собственный буксирный трос.

– Вон там! – показала Эмили. – Вижу! Солнце!

Действительно, когда из боков ящика вышли уже сотни метров кабеля, стала видна большая звезда, с виду ярче всех прочих. Она была гораздо крупнее и ближе к ним, чем должна была на этом этапе экспедиции. А где-то в ее свечении затерялась крошечная сине-зеленая искорка. Родная планета.

У них на глазах все пять блоков разделились пополам, потом опять пополам, и каждый новый фрагмент удерживался канатом. Канаты делались все тоньше, и вскоре за кораблем тянулись пять длинных цепей из длинной узловатой нити каждая. Благодаря то ли увеличению, то ли рефракции Хэмиш видел, что теперь нити тянутся на километры, а то и дальше.

– Что бы это ни было, на оружие оно не похоже, – сказал Нузон. Он по-прежнему был в твидовом пиджаке и походил на университетского профессора и говорил почти без акцента – таким он бывал в Калтехе, когда работал простым помощником преподавателя.

Лейси поделилась наблюдением:

– Смотрите, одна нить тянется сразу за нами, зато остальные разошлись в стороны, они вверху, внизу, справа и слева. Должно быть, используется электромагнитный заряд…

А вот еще… Нити разветвились. Каждая разделилась на несколько цепей. Их… сотня! И у каждой на конце два узелка, один за другим. Мне кажется, это антенны… какой-то детектор… он должен покрыть как можно большее пространство за нами.

Хэмиш все еще не мог привыкнуть к тому, как необычно все воспринимается здесь, на границе с реальной Вселенной, где изнутри можно ощутить ограничения, обусловленные изогнутой поверхностью. Теперь зонд не был внутри огромным и просторным, а, напротив, казался тесным и замкнутым. А его тело – когда Хэмиш приближался к барьеру – начинало казаться искривленным. Раздутым и округлившимся. Словно его распирало изнутри.

– Лейси, вы привыкли на все смотреть как в телескоп, – с улыбкой заметил Джовиндра Сингх. – Вполне возможно, что это…

Биофизик-сикх внезапно замолчал, и все посмотрели на комки, подвешенные на нитях; эти комки начали раскрываться, как очень широкие цветы со множеством лепестков, и все отвернули свои вогнутые венчики прочь от Солнца.

– Ну ладно, – согласился Сингх, – очень похоже на какое-то детекторное устройство. Но оно нацелено вперед относительно нас. Разве нам уже не интересно, что происходит позади, на Земле? Выжила ли цивилизация? Используется ли еще большой лазер?

М’м пор’лок заметил:

– Этот прибор никогда не предназначался для таких целей – исследования места нашего происхождения. Вероятно, его приходилось использовать для достижения цели, чтобы смотреть вперед, на нужную нам систему. Помочь рассчитать идеальную траекторию, оптимизировать посадку на выбранную планету.

Посланец Осторожности возразил:

– Приближаясь к цели, наши корабли всегда разворачиваются и снижаются кормой вперед, а парус использует солнечный свет для торможения. Поэтому зеркала должны смотреть…

Хэмиш перебил:

– Вы что, забыли? Ни одно из этих зеркал-цветов ничего не увидит впереди нашего корабля. Кое-что загораживает им обзор!

Он указал на нос кристаллического корабля, и Птицаженщина пропищала, на этот раз по-английски:

– Парус! Парус! Световой парус!

Он покрывал треть неба, искажая звездную картину отражениями и ничего не давая увидеть впереди.

– Но… тогда… если на их пути парус… – размышляла Лейси, глядя на границу гигантской отражающей поверхности. – На что тогда смотрят эти маленькие зеркала?..

Глаза ее широко раскрылись.

Лейси Дональдсон испустила крик узнавания и радости:

Все это…

…мы все – части ОДНОГО гигантского телескопа!

96

Фокус

Группа спустилась «вниз», на тот фрактальный уровень, где уже можно создавать силой мысли нужные инструменты, но еще видно, что делается снаружи. Разом сосредоточившись, они сумели создать некое увеличивающее устройство и с его помощью посмотреть на двести с лишним зеркал за кораблем-артефактом: они тянулись позади на пяти ветвящихся деревьях-лассо. Многие из этих километровых прозрачных цветков все еще раскрывались.

Как все это могло вместиться в метровый ящик?

Зеркала напомнили Хэмишу медуз, стаи которых завоевали великий земной океан.

Посланец Осторожности показал план, добавив: «Конечно, масштаб не соответствует».

– Итак, большой парус работает как гигантское зеркало телескопа, – рассуждал Джовиндра, – собирая и отражая свет на двести меньших зеркал, разбросанных на максимально большом расстоянии… зеркала же сфокусированы на нашем кристаллическом корабле… который затем может анализировать изображения…

– …потому что мы можем использовать его концентрированную энергию, – добавил явно взбудораженный Посланец.

– Значит, с помощью этой штуки мы можем посмотреть на Землю? – нервно спросила Эмили.

Хэмиш кивнул.

– С таким телескопом и на таком небольшом расстоянии мы разглядим даже самые слабые следы цивилизации. Или ее гибели.

– Может, я не хочу этого знать, – сказала Эмили, опустив глаза.

Хэмиш повернулся.

– А вы что думаете, Лейси? Может этот большой телескоп посмотреть на Землю и…

Озираясь, он наконец нашел Лейси, Профну и Птицуженщину. Все они теперь были ростом с его голень и сидели на миниатюрной платформе в окружении более сложных приборов и компьютерных дисплеев. Вокруг Птицыженщины, снова пернатой, кружили торнадо чисел, а она пищала, пританцовывала и ныряла в эти водовороты. Обработка данных, достойная ее таланта мудреца.

Хэмиш присел на корточки, глядя на другую женщину, чье лицо теперь казалось скорее озадаченным, чем торжествующим; Лейси спорила с профессором Нузоном, подбоченившись и небрежно отбрасывая назад роскошные густые волосы с проседью. Это почему-то делало Лейси не просто миловидной, но сексуально привлекательной, что вызвало вспышку любопытства в самом примитивном уголке его сознания.

Очки предоставили сведения, о которых он сознательно не спрашивал:

Внешность Л. Дональдсон: 95 процентов точного ее воспроизведения в возрасте сорока двух лет.

Хэмиш заморгал.

Черт возьми, вот это женщина!

И почему меня должна расстраивать мешающая думать физиологическая реакция на увиденное? Мне казалось, здесь мы будем выше всего этого.

Качая головой, чтобы лучше сосредоточиться, Хэмиш нагнулся еще ниже и громче повторил свой вопрос, прерывая напряженную работу Лейси с аутистом-мудрецом и растаманским маэстро сцены.

– Все не так просто, – ответила она напряженным голосом, глядя на Хэмиша снизу вверх. – Не забудьте, главная задача большого паруса – отражать фотоны, обеспечивая движение вперед подобно парусам на старинных кораблях. Зеркало телескопа должно иметь другую кривизну.

– Но его форма может меняться сообразно целям, – сказал Хэмишу Посланец, вставая рядом с ним на краю равнины. – Когда пошлют новый луч лазера, телескоп может снова перестроиться для движения.

Когда? Хочешь сказать – если?

Но эту мысль Хэмиш оставил при себе.

– Возможно, – сказал Особо Мудрый, не нагибаясь. – Но какова польза от такого прибора? Смотреть назад на Солнечную систему, из которой вы улетели? Как новости из дома могут сказаться на успехе вашей экспедиции? В особенности экспедиции, которая уже потерпела неудачу, оставшись без лазерных толчков?

Очевидно, Ом не слишком высоко оценивал все эти дорогостоящие приборы.

– Я знаю, что парус может менять форму и становиться основным зеркалом, Посланец. Собственно, он, можно сказать, уже начал это делать. – Голос Лейси – из-за ее роста и величины – звучал пискляво. – Но меня смущает конструкция устройства за нашей кормой. Созданный воображением телескоп нуждался бы только в одном вторичном зеркале, а не в сотнях!

Профессор Нузон, теперь в строгом белом смокинге, оторвался от прибора.

– Чуваки, могу сообщить вам нечто очень странное… только половина цветков со многими лепестками, что раскрываются за нами, – вогнутые отражающие зеркала. Остальные сто – плоские диски. Непрозрачные, чуваки. Совсем не светятся.

– Плоские диски? Но зачем они нужны? – Лейси почесала в затылке, словно голова у нее была из настоящей плоти. – Единственное, что приходит на ум, – чтобы закрывать или заслонять солнце. Но зачем?

Она указала на чертеж.

– А это что? И как может помочь нам распространять Панацею?

Хэмиш не мог ничего добавить. А больше всего на свете он ненавидел одно: не иметь возможности что-нибудь сказать.

И поэтому – с отчетливым волнующим наслаждением – заметил, что можно было прокомментировать. Внутри зонда ниже насыщенных волшебством паров что-то происходило.

– Стоп, – сказал он, глядя мимо Лейси в глубины. – Думаю, у нас гость.

Все увидели поднимавшуюся изнутри гуманоидную фигуру, сначала миниатюрную, но быстро растущую. Вначале Хэмиш решил, что это еще одна АМЛ – моделированная личность. Но эта фигура казалась более простой, почти двумерной. Она поднималась все выше, без труда и не притворяясь, будто «идет».

Лейси и Профну присоединились к нему на более высоком уровне, но Птицаженщина осталась внизу следить за числами.

В приближающейся мультяшной фигуре не было попытки подражания реальности. Глашатай с сообщением, сообразил Хэмиш; фигура приблизилась, и Эмили Тан вскрикнула:

– Джеральд!

Фигура затормозила и перелетела на следующую мыслеплатформу. Не полномасштабное виртуальное существо, а упрощенное подобие знаменитого астронавта-исследователя. Запись, которую сопровождает ир.

Хэмиш просто не сумел сдержаться. У него это вырвалось само, и он поклялся, что никогда не будет сожалеть об этом.

– Доктор Ливингстон, полагаю?

Открыватель первого артефакта повис над группой, едва заметно кивнув Хэмишу.

Боюсь, это всего лишь почетное звание.

Привет, Эмили. И Лейси. И все остальные.

Вам потребовалось немало времени, чтобы запустить процесс. На десять процентов больше, чем в среднем. Шесть миллионов других копий уже вышли на связь.

Лейси отступила на шаг, прижимая руку к груди.

– Значит, цивилизация нас не забыла, не отказалась от нас? И не взорвалась?

Фигура печально покачала головой.

Миллионы зондов и виртуальные обитатели в каждом из них пришли к одному и тому же мрачному заключению, предполагая самое худшее. Что за мрачная компания! Если когда-нибудь мы повторим старую рассылку, надо будет включать в экипажи больше оптимистов. Или хотя бы предохранить вас, АМЛ, от лишних сомнений.

Отвечаю на ваш вопрос: нет, мы по-прежнему топчемся на Земле и в Поселениях, нам удалось очень вовремя открыть модель неудачи. Иногда мы получаем небольшую передышку и обретаем уверенность. В других случаях едва удается избежать паники. Восстанавливаем планету. Отстраняем тиранов и демагогов. Справляемся с боготворцами и ностальгией любителей старины. Постепенно учимся использовать свое многообразие с выгодой.

Аватар Джеральда Ливингстона развел руками:

Что касается того, чтобы бросить вас и отказаться от вашей миссии… Зачем отказываться от такого важного вложения средств? Вам предстоит большая работа!

Особо Мудрый выступил вперед и встал напротив виртуального вестника.

– Тогда почему перестал стрелять лазер? Вышел из строя? Мы движемся лишь на одной сотой от планировавшейся и необходимой для отправления скорости. Когда завершат ремонт и построят новые лазеры? Если долго откладывать, нам придется заново рассчитывать встречу с целью.

Джеральд воздел палец.

Во-первых, лазер в полном порядке. Когда ваша оптика заработает, оглянитесь на свой дом. Вы увидите, что лазер никто не отключал – он один неспешно, но методично запускает по расписанию особые экспериментальные зонды. Не столь дорогие, как ваша экспедиция, которая потребовала миллионов зондов.

Что касается ваших жалоб на скорость, на самом деле ваш корабль идет строго по намеченному курсу. Никакие изменения или лазерные толчки не требуются.

Ом взвыл:

– Да это нелепость! На такой скорости ни один из зондов не покинет Солнечную систему!

Полученный ответ совсем не понравился старейшему из разумных существ. В голосе астронавта звучал мягкий сарказм.

Боюсь, это ложная посылка, достопочтенный Ом.

Вы всегда были склонны к этому… друг мой.

Хэмиш видел, что округлый чужак страшно разгневался. Следующие его слова походили на вырывающееся из дыхательных трубок фырканье.

– Какая… ложная… посылка?

Та, что ваш кристаллический корабль должен был посетить другую звездную систему. Или что вы – межзвездные послы.

Или межзвездные паразиты.

Изображение Джеральда Ливингстона замолчало, как, должно быть, происходило на борту миллионов других зондов, когда туда доставляли аналогичные известия. Несмотря на потрясение, Хэмиш оценил драматический эффект.

Кстати, Солнечную систему вы не покинули, потому что не должны были это сделать.

Эмили Тан сделала шаг к своему старому товарищу и любовнику.

– Значит, наша цель?..

Улыбка сделала смоделированного астронавта почти реальным.

Конечно, моя дорогая, вы уже на месте.

97

Образы

– Пятьсот пятьдесят астрономических единиц от Солнца. Мы за Нептуном, Плутоном и поясом Койпера. За пределами гелиопаузы, где прекращается солнечный ветер и официально начинается межзвездный вакуум, – объясняла Лейси остальным. – И все это всего в шестнадцати световых часах от Земли. Ближайшие звезды – в нескольких световых годах от нас. При нашей нынешней скорости мы едва коснемся внутреннего края облака Оорта, огромного собрания комет, окружающего Солнце, и начнем обратный путь.

– Когда это произойдет? – спросила Эмили.

Птицаженщина пискнула в ответ. И Хэмиш неожиданно понял, что может перевести ее сообщение без помощи очков.

триста двенадцать лет

а потом нырнем, как сокол,

к свету

– Но когда мы полетим обратно, – добавила Лейси, – это будет быстрый, короткий, как у кометы, проход, а за ним новые столетия здесь, в холодной зоне. И так далее до бесконечности.

Хэмиш собрался уходить, не зная, как вести себя.

В глубине души он чувствовал, что его предали. Им манипулировали! Его использовали земные власти, грандиозный замысел которых – отправка десяти миллионов зондов с Панацеей – оказался…

…розыгрышем.

Слово пробилось из подсознания с такой силой, что Хэмиш на мгновение буквально увидел, как оно блестит перед ним в пространстве. Несмотря на глубокую обиду, он про себя не мог не улыбнуться мрачной иронии.

Хэмиш, тебе ли, великому мастеру розыгрышей, на что-то жаловаться?

А кому? – горячо возразил он себе. Но не мог не заметить: его внутренний конфликт был таким ярким, таким богатым и сложным, что заставлял его чувствовать себя реальным, из плоти и крови, как никогда с момента пробуждения в этом мире. Гнев и ирония как будто усиливали ощущение…

…того, что я жив.

Впрочем, кипел не он один. На некотором удалении Хэмиш увидел на гладкой равнине Особо Мудрого: тот расхаживал взад-вперед, обнаруживая все признаки дурного настроения. Никто раньше не видел, чтобы версия Ома вела себя так.

Ведь он всегда кажется таким спокойным, таким уверенным в себе, – вспомнил Хэмиш. – На самом деле мы рассердились по разным причинам – он и я.

Эта версия Хэмиша Брукмана все еще проявляет привычный эгоцентризм. Я хотел стать звездным путешественником. Лично – в этой виртуальной форме, на борту этого корабля – увидеть другие миры и их необычных обитателей. Я сердит, потому что разочарован, разрушены мои планы.

Но Ом – эволюционировавший разумный вирус. Ему безразлична эта конкретная его версия, все равно, какой именно зонд вступит в контакт. Он сердит потому, что узнал: ни у одного из миллионов зондов нет шанса заразить далекую расу. И что человечество перестало запускать корабли. Сейчас. И может, навсегда.

Как ни странно, но именно ярость Ома заставила Хэмиша начать переоценку себя. Он посмотрел на Эмили Тан, у которой было больше всего оснований потрясенно считать, что ее предали. Ее, прославленного ученого, героиню столетия, чья грандиозная идея привела к чуду: воскрешению чужих разумных видов, добавлению их в густую земную похлебку и превращению некоторых артиленов в союзников землян. Она открыла метод, который как будто давал иммунитет к эпидемии. Технику, которую земляне сочли достойной распространения среди звезд. Надежду под названием «Панацея».

Наш флот из десяти миллионов изображали как авангард многих других. Дар Земли. Великая прививка, которая должна была покончить с сотнями миллионов лет галактического беспорядка. Но потом вдруг…

Что же произошло потом?

Посланец Джеральда Ливингстона объяснил, во что верили умнейшие головы на Земле, хотя некоторое время держали свои выводы в тайне. Мрачные выводы, к которым всего несколько часов назад пришел и сам Хэмиш.

«Панацея» – отличный шаг, паллиатив, кратковременное средство… но вовсе не великая панацея.

Возможно, лишь один процент ученых-техников правильно понимали и применяли ее. Но через какое-то время болезнь сумела бы обойти даже этих умников. Даже само миссионерское рвение, охватившее Землю, стремление щедро распространять Панацею служило доказательством того, что инфекция по-прежнему действует. Более тонко, но все еще добивается прежней цели…

…чтобы человечество неудержимо, неостановимо «расчихалось» – взялось отправлять посланцев к звездам!

Нет. Лучшие умы Земли: люди, дельфины, ир и другие – все пришли к одному заключению. Мы не готовы. Если мы начнем распространять так называемую Панацею, то останемся частью проблемы.

Именно так планета Турбулентность истощила свои силы – рассылая «предупреждение», в котором кроется ловушка.

Нет, сейчас только один шаг имеет смысл.

Узнать больше.

Нужно выяснить, что там происходит!

Зная все это, Хэмиш преклонялся перед Эмили Тан, изобретательницей Панацеи. Вот она стоит среди других. Она спокойна, не проявляет разочарования – спорит, обсуждает, помогает спланировать следующий этап.

Этап их миссии. Истинной миссии. Той, которой может гордиться Лейси Дональдсон-Сандер. Хэмиш посмотрел на нее, такую бодрую и энергичную. На ту, чья мечта осуществилась.

Мы – телескоп.

Это все объясняет.

Я компонент телескопа. – Хэмиш чувствовал странную смесь унижения и гордости. – Вот моя цель. Причина моего существования. Величайший телескоп, какой когда-либо сооружал человек.

Возможно, величайший из всех когда-либо созданных.

Чувствуя, как сердцебиение успокаивается, знаменуя переход от гнева к негодованию, Хэмиш вернулся к собравшимся. Теперь не менее тридцати виртуальных людей и чужаков собрались вокруг гигантской книги, которую посланец Джеральда Ливингстона оставил, прежде чем с приветственным жестом снова исчезнуть в глубине.

Исследование Галактики из нашей системы.

Использование Солнца как гравитационной линзы.

Хэмиш не вполне понимал эту концепцию. Но всегда можно было попросить объяснений у Лейси. Я ведь начинал с изучения науки, прежде чем превратиться в овода-критика. Певца воображаемой судьбы.

Но оставался один жгучий вопрос.

Почему я?

Почему мы? Почему бы не послать десять миллионов роботов – пусть столетие за столетием собирают сведения; роботов можно запрограммировать делать это хорошо и получать от этого удовольствие.

Должно быть, технология производства кристаллических зондов с заключенными в них виртуальными личностями идеальна для сбора и обработки данных. Он смотрел на своих коллег-АМЛ и отчетливо понимал, почему выбрали кое-кого из них. Птицаженщина, например, могла одной левой справляться с огромным количеством чисел.

А Лейси – вся прошлая жизнь вела ее к этому. То же самое с Эмили, Сингхом, Посланцем, М’м пор’локом и другими учеными. Они уже поняли задачу и готовы ее решать.

На другом полюсе те, кого Хэмиш считает бесполезными, особенно в таком полете: олигархи и их прихлебатели, которые оказались на корабле, потому что он построен на их деньги. Они веками могут играть в волшебство на нижних уровнях, не заботясь о том, что цель у их экспедиции сменилась.

Ну ладно. Но почему на борту Ом?

Хэмиш взглянул на Особо Мудрого: тот по-прежнему расхаживал, что-то гневно бормоча, – и понял.

Когда поступят данные о далеких звездных системах, мы многое поймем, наблюдая за ним. Даже если Ом попытается нас обмануть, в нашем распоряжении будут десять миллионов его версий, чтобы сравнивать и делать выводы. Со временем мы разведаем все их пути, проникнем на самые глубокие уровни его программирования, возможно, разработаем детектор лжи для артиленов.

Хэмиш улыбнулся, зная, что это будет одна из его ролей.

Никто лучше меня не умел «копать». Я буду его главным палачом!

И тем не менее…

Все ли это?

Единственный способ для него оказаться полезным?

Возможно, от меня ждут, что я присоединюсь к плейбоям там внизу.

Такая возможность его рассердила. Он посмотрел на Лейси.

– Ни за что. Я один из владельцев «ключа»!

Четверо одновременно произнесли ключевое слово, запустив превращение корабля в телескоп. Это означает, что он важен, даже незаменим. Но почему?

У него должен быть какой-то талант. Мастерство, которое осталось при нем. Что-то такое, что он делает особенно хорошо.

И, конечно, совершенно очевидно – что.

98

Открытие

Ваша миссия – большой телескоп

За тридцать пять лет до старта вашего зонда, помимо десяти миллионов в операции «Перспектива», гораздо меньшем эксперименте, в зону между Нептуном и Плутоном были отправлены 64 примитивные капсулы. Зачем? Проверить идею и возможность эксплуатации каприза природы.

Еще раньше, в начале двадцатого века, Эйнштейн показал, что тяжелые объекты вроде звезд и скоплений искажают пространство вокруг себя, сгибая проходящие мимо волны. Эффект гравитационной линзы позволил астрономам заглянуть за несколько массивных галактик и увидеть объекты столь далекие, что их свет начал свой путь на заре времен.

До сих пор такие возможности были лишь счастливой случайностью, зависящей от астрономического положения. Сами мы не могли выбирать, на что смотреть.

Затем итальянский астроном Клаудио Макконе выдвинул необычное предложение. Мы можем создать собственную гравитационную линзу, очень близко к Земле и готовую к использованию.

Наше Солнце. Расчеты показали, что масса Солнца искривляет пространство, подвергая рефракции любое излучение, проходящее мимо его поверхности, так что в нескольких особых точках в фокусе оказываются очень далекие объекты.

Самая близкая и самая доступная такая область находится между орбитами Урана и Нептуна, на расстоянии от двадцати двух до тридцати астрономических единиц от Солнца. Но в этой зоне собираются лишь особые виды излучений. Только гравитоны и нейтрино. Тем не менее экспедиция была отправлена, и шестьдесят зондов доставили бесценные данные о происхождении Солнечной системы.

Эта экспедиция ничего не рассказала нам о далеких цивилизациях и не ответила на самые важные вопросы. Но концепция подтвердилась.

Мы также установили, где находится вторая, гораздо более далекая зона. Оболочка, в которой Солнце собирает в фокус другой вид излучения.

Тот, что называется светом.

99

Высшая оценка

Конструкция Большого Телескопа становилась ясна Лейси. Десять миллионов кристаллических зондов, и каждый направляет свое стокилометровое зеркало на Солнце, всматриваясь в искаженный свет далеких звезд и планет, усиленный тяготением Солнца. Слабое тонкое кольцо, описывающее огненный шар.

Эти диски будут по очереди закрывать Солнце, позволяя свету далеких звезд проскользнуть к нашему большому зеркалу и попасться. Настоящий подвиг, связанный с бесчисленными корректировками.

Гравитационные линзы дают не классические изображения, а смазанные накладывающиеся изображения далеких точек, с «фокусировкой» на громадном расстоянии, от пятисот до нескольких тысяч астрономических единиц.

Продолжая охоту за сокровищами, мы будем изучать край закрывающего Солнце кольца сотнями способов, из разных районов. Некоторые изображения могут промелькнуть за миллисекунды при пролете через g-пункты. Другие потребуют многолетних наблюдений, сбора сведений; мы будем слать домой данные, которых не собрать всем приборам Земли. А ведь мы только один компонент из десяти миллионов, и каждый смотрит мимо Солнца под разными углами. Вместе составляя величайший телескоп.

Лейси завидовала зондам, вылетающим от центра галактики. Они увидят множество фантастических объектов вроде черной дыры посреди Млечного Пути. Посланец тоже был разочарован тем, что корабль никогда не увидит планету Турбулентность. Но Земля обещала поделиться результатами. Рано или поздно какой-нибудь зонд отчетливо увидит родину Посланца, почти как через улицу. Лейси надеялась на добрые вести, и не только ради своего друга.

Хорошо иметь в холодном космосе союзников.

Ей нужно отдохнуть. Как оказалось, АМЛ нуждались в сне. Поэтому Лейси отправилась в свой коттедж на уровне Один Миллиметр и вызвала ночь, чтобы та поглотила дом. Но, взбудораженная напряжением дня, не могла уснуть и расхаживала по дому. Создала свежие цветы в ящике на подоконнике. Поправила снимок Хакера с его любимыми дельфинами, исследующими собственный поразительный фронтир. Совсем другая история.

Одно из преимуществ того, что мы остались в Солнечной системе. Я смогу получать известия о своих сыновьях, их детях и внуках. Я не могу услышать их самих: ужасно, когда тебя преследуют десять миллионов призраков давно умершей бабушки! – но все же надеюсь, что время от времени они будут пересылать снимки.

Бабушка. Ее последние прижизненные воспоминания – морщинистая сухая кожа. Сколько хрупкости, боли, как ее раздражали те, кто говорил комплименты ее «дерзости». Она думала, что проснется здесь старухой, такой же, какой была, когда ее копировали.

А что сейчас? Сейчас она чувствует себя бабушкой меньше, чем когда-либо. Даже в молодости она сгибалась под бременем чужих ожиданий. Жизнь светской львицы, модницы, преследуемой папарацци, которые льстили ей, отвлекая от высших стремлений. Чуть более благодарная жизнь невесты, жены и матери. А в глубине души – несмотря на все эти отвлекающие вещи – сознание: «Я могла бы сосредоточиться на великих вещах. Прекрасных вещах».

Но сейчас я основной участник важнейшего научного исследования! И чувствую себя…

Возможно, это была запрограммированная иллюзия. Но виртуальная версия Лейси чувствовала себя молодой, энергичной, готовой принять вызов.

И еще кое-что. От внимания Лейси не ускользнуло, как смотрит на нее рослый угловатый Хэмиш Брукман – смотрит, но пытается скрыть это. Черт побери! А я ведь сознательно выбрала возраст сорок два года. Да и этот человек в реальности никогда мне не нравился.

Конечно, в этом мире Брукман не может мешать науке, может только помогать ей. И здесь его способности могут оказаться полезнее, чем на Земле. Нам понадобится хороший рассказчик – и не только как отвлекающий маневр. Когда нас затопит море фактов, картины далеких миров и чуждых существ, мы, ученые и техники, станем хвататься за первую попавшуюся теорию, чтобы объяснить увиденное.

Брукман хотя бы из упрямства будет выдвигать другие предположения. Упущенные, но вряд ли возможные «что, если». Отстаивать досадный один процент невероятного. Который на протяжении нашего бесконечного путешествия не раз окажется истинным.

К тому же, должна признаться, это… забавно. Может быть неиссякаемым. И может прийтись кстати. Бессмертным.

В спальне Лейси остановилась перед большим зеркалом и почти безотчетно начала поворачиваться и разглядывать себя, пока не появилась надпись:

Изображение: на 85 процентов точное воспроизведение прежней личности в возрасте тридцати семи лет.

Ого. Я прихорашиваюсь.

Она мигнула. Значит, в этой новой жизни есть секс и тщеславие?

Неженственно фыркнув, Лейси взмахнула рукой, и зеркало исчезло. Тут она рассмеялась.

Кроме Великого Телескопа, есть и другие, сопутствующие, проекты – например, археология в поясе астероидов, изучение всех типов древних механических зондов. Или изучение историй и планов, слой за атомным слоем воплощенных внутри хрустальных зондов. Или возвращение к жизни других, давно погибших рас.

Общая цель? Попытка создать историю цивилизаций, возникавших в этом секторе Галактики на протяжении двухсот миллионов лет. Изучить множество неудачных способов их устройства – от феодализма и отвержения до порывистого боготворчества. От войны и недальновидной алчности до экологических ошибок. От слишком сильного до слишком слабого индивидуализма. От беззаботного технологического высокомерия до научной робости… – все пути, ведущие к катастрофам, которые человечество не может себе представить. И, конечно, изучить самого частого убийцу тех, кто поднимался выше среднего уровня. Эпидемию.

Были ли исключения? Не найдутся ли одна или две древние расы, способные дать утешение и совет?

Но, если так, почему вы молчите, заставляя испуганную молодежь беспомощно брести по минному полю?

С другой стороны, что, если нам первым удалось зайти так далеко? Сможем ли мы пройти остаток пути. Но тогда…

Лейси в голову пришла тоскливая мысль.

…что, если мы и есть старейшая раса?

Люди, которые сумели выйти в космос, чтобы помочь остальным? Знаменитые предсказанные предтечи? Врачи, которые исцеляют. Почтальоны, которые обеспечивают связь. Учителя, которые учат остальных выживать и процветать?

Те, кто помогает воскресить мертвых и вернуть заблудших?

Это была не та мысль, которая способна утешить беспокойный ум. Страшно нести бремя ответственности за собственное потомство. За твой вид, твою планету. Тогда как Галактика – космос – в тревоге ожидает того, кто ее взорвет? Все эти квадрильоны живых существ. Весь этот потенциал.

Какая ужасная мысль! И – конечно – статистически невероятная до нелепости.

Но все же она нуждалась в отдыхе. Завтра, когда большой парус завершит трансформацию и вся оптика заработает, на маленький исследовательский корабль хлынут потоки данных. Лейси должна быть там! Для лучшего момента в работе любого телескопа – Первого Света.

На углу кровати с четырьмя столбиками возникла атласная ночная рубашка. У некоторых АМЛ есть виртуальные слуги, но для такого волшебства нужно жить ниже субмиллиметрового уровня. У Лейси всю жизнь была прислуга. Это очень утомительно.

Она скрестила руки, готовясь снять облегающую футболку с изображением большого глаза и буквы Q – символом гигантского квантового суперкомпьютера в Рияде. Когда-то она наняла его для личных целей и получила ответ, очень дорогой – два миллиона долларов за слово:

Скоро вы можете стать типичными.

Почему я продолжаю думать над этим предсказанием? Над этим угнетающим знамением?

Чтобы не забывать – вероятность против нас? Не ждать слишком многого?

По слухам, у Квантового Глаза был доступ к миллионам версий его самого. Он никогда не лгал. Хотя мог высказываться с досадной загадочностью.

Сняв футболку, она бросила ее в угол и подняла руку, но не сумела выполнить простейшего заклятия исчезновения. Лейси знала, что завтра придется надеть ту же футболку. И еще раз – пока она не поймет почему.

Ночная рубашка была шелковистой, прохладной. Она приятно прилегала к псевдокоже, которая во всех отношениях ощущалась как живая.

В постели она немного помечтала, в целом довольная прошедшим днем. Она узнала, что человечество – сочетая мудрость, дипломатию и разнообразие, опираясь на этику, прозорливость и общественное мнение – избрало любопытство, предпочтя его легкой, но гибельной альтернативе. И все же судьба, с которой боролось человечество, казалась великаном. Невероятно громоздким. Балансировка на грани смерти в масштабах галактики.

Мы знаем, что существовала долгая ранняя эра войн машинных зондов. Пока вдруг, в одно галактическое мгновение, она не закончилась. И не возникла долгая бесплодная пустыня кристаллических вирусов. Еще одно равновесие.

Но о таких состояниях следует знать, – рассуждала Лейси в полусне, – что они кажутся устойчивыми, даже постоянными, пока…

…пока не кончаются так же внезапно, как начались.

Что может означать… что статистика не имеет значения… поскольку нужно только одно…

Лейси села.

Бьющееся сердце не казалось виртуальным.

Квантовый глаз сказал:

Скоро вы можете стать типичными.

Все считали очевидным мрачный смысл пророчества: человечество повторит судьбу других погибших цивилизаций. Это будет еще одна неудача. Но у пророчества могло быть иное толкование.

«Обстановка в галактике… типичные условия разумной жизни… вскоре трансформируется…

…и станет подобной нашей».

Лейси поморгала в полутьме спальни; крыша и потолок вдруг как по волшебству, как во сне, исчезли, и показалось небо, затянутое светящимися облаками. А за облаками она увидела созвездие Стрельца с бесчисленными звездами, подобными пыли.

Предположим, мы найдем настоящую панацею, способ процветать… дорогу через Минное поле Бытия… и тогда космос, возможно, снова изменится, заполнится голосами и разнообразием. Приключениями и мудростью. Благодаря нам галактика вернется к жизни.

Лейси, довольная, опустилась на подушки. Сон во сне завершает хороший день. Более того, теперь она не сомневалась, что футболка завтра исчезнет.

Но один вопрос оставался. Почему оракул говорил так туманно?

Ну разумеется. Потому что оставался выбор: истинным должно было стать одно из этих двух значений. Нужно сочетание зрелости и вечной молодости – радостная готовность ко всему! Проворство. И забота. И работа.

«От всех нас», – подумала она. И блаженно уснула.

БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Я прихожу в себя. Она сидит передо мной поджав ноги, и я понимаю, что она здесь уже какое-то время, ухаживает за мной как садовник. Или мать.

Я знаю о садовниках только по земным картинам. То же и о матерях. Кроме моей собственной…

Большие машины под яркими в вакууме звездами. Руки роботов, собирающие меня под маленьким красным солнцем…

Она наклоняется ко мне, гибкая, стройная, с человеческими конечностями, постукивает пальцем пониже моих окуляров. Всматривается в них вначале одним глазом с карим зрачком, потом другим.

– Ага! Наконец кто-то дома. Говорить можешь?

Поле зрения расширяется и углубляется. Я смотрю мимо нее на царство, подобного которому никогда раньше не видел. Это комфортный черный холод космоса. Не разделенные пленками слои Земли, голубые и белые на зеленом и коричневом. Здесь вертикальному направлению не мешает сила тяжести. Размерность кажется безграничной. Мое ощущение масштаба частично искажено. Облака кажутся живыми.

И все же – я понимаю – это и не один из тесных кристаллических миров. Он что-то берет у всех их… расширяет их.

– Ну?

Ее вопрос подталкивает меня. Откуда-то из-под моих окуляров исходят слова; этот способ общения кажется мне каким-то слишком животным и необычным.

– Я… тебя помню.

– Еще бы! – Она улыбается. – Мы с тобой провели много времени вместе. Вверху и внизу. Доверие и предательство. Дружба и ненависть. Испуг и необычность.

Я невольно шевелюсь: согласно киваю.

– Тор. Тебя зовут Тор.

Снова теплая улыбка.

– Отлично. Теперь скажи, как зовут тебя.

Я молчу. Какое-то время уходит на поиск – я словно открываю частично заполненные ящики.

– Я был… Я Искатель.

Ее одобрение доставляет мне удовольствие. Ощущение привлекательное, но тревожное.

– Отлично. Теперь попытайся встать, как это делаю я. Представь это себе.

Я никогда раньше не пытался это сделать. Но она терпеливо помогает, пока я не начинаю ковылять в слабом тяготении. Глядя вниз, я вижу две длинные тонкие ноги, заканчивающиеся нелепыми ступнями, бледными и мягкими. Камешки скрипят под… наверное, это пальцы ног.

Я непроизвольно поднимаю отростки, которые должны быть руками. Они тоже мягкие. И невероятно тонкие.

– Я теперь человек?

– Мы договорились с Гэвином. Мы провели с тобой годы как машины. Теперь твоя очередь. Ты не можешь существовать физически, во плоти. Пока не можешь. Так что эта версия подойдет.

Во всяком случае, это поможет тебе подготовиться к прибытию.

– К прибытию?

– На одну из первых остановок, постов, вмешательств. К приключениям. Нам предстоят дела. Мы увидим новые места. И встретимся с незнакомцами. Преобразуем судьбы!

Все это звучит грандиозно и утомительно. Но да. Теперь я вспоминаю. Возвращается память. Одна нить болезненно напрягается, тянет.

– У меня… была цель.

Она кивает. С легким сочувствием. Но я знаю – тут нечто большее.

– Да. И она по-прежнему у тебя есть. Только выросла, да?

– Выросла… да.

И я оплакиваю. Утрату простоты. Утрату чистоты.

– Она изменилась?

Тор улыбается, берет меня за руку и ведет к радуге немыслимой яркости.

– Дурачок, – смеется она. – Разве ты еще не знаешь? Все изменилось.

КОНЕЦ

Вопрос, который определит нашу судьбу, не в том, выйдем ли мы в космос. Вопрос в том, будем ли мы одним видом из миллиона. И миллион видов не истощит экологические ниши, ждущие прихода разума.

Фримен Дайсон

Послесловие

Со всех сторон я получаю вопросы – например, какое отношение литература, называемая научной фантастикой, имеет к «вечным человеческим истинам» или главным загадкам, над которыми бьются все поколения, какой свет она может пролить на них?

Совсем другие вопросы задают поклонники жесткого стиля – смелой, проникнутой идеями научной фантастики: «Почему самые серьезные авторы больше не пишут о приключениях в глубоком космосе, не используют двигатель на основе искажения пространства, чтобы исследовать в галактических масштабах? Вы все что, отказались и сдались Эйнштейну?» Две внешне противоположные перспективы от очень широкого круга читателей! И, однако, я вижу, что обе эти перспективы сходятся в долгом и трудном процессе написания «Бытия». Позвольте вначале ответить на второй вопрос.

Нет, я не потерял интереса и любви к грандиозным космическим панорамам, к контакту с необычными разумами и даже к большим крейсерам, бороздящим космическое пространство. Вскоре я вернусь к вселенной «Возвышения», где яркие герои и злодеи владеют не одним способом обмануть реальность, а двадцатью! Обещаю гигатонны чувства удивления.

Но «двигатель искажения пространства» – это все равно что играть в теннис, убрав сетку. Конечно, это забавно, но все чаще и чаще писатели: Бир, Робинсон, Бэнкс, Азаро, Сойер, Виндж, Бенфорд, Бакстер и другие – хотят посмотреть, что можно сделать с природой, создавшей нас. А если это означает пляски с Эйнштейном – пусть.

«Бытие» – книга о космосе, который мы ищем. О суровом безмерном пространстве, недоброжелательном по отношению к поденкам вроде нас. Необычайно – устрашающе – тихом. И в этой необъятной пустоте есть крошечный оазис – Земля. Более хрупкая, чем мы можем себе представить.

Однако, несмотря на все это, можно ли уцелеть? Выдержать? А то и сказать свое слово?

Что возвращает нас к вопросу номер один. Подобно большинству (обычно) серьезных писателей я прихожу в ужас от мысли о вечных человеческих достоинствах. Эта отвратительная концепция, поддерживаемая глубокомысленными учеными, утверждает, будто люди всегда будут одинаковы, вечно обречены вновь и вновь проходить все прустовские одержимости, все рассуждения созерцающих свой пуп, все дурацкие ошибки наших родителей – до скончания времен. Жуткая концепция, которую, к счастью, опровергают история, наука и все поколения умных потомков, старающихся подняться выше своих невежественных предков. И вырастить собственных детей, которые будут еще лучше. Величайшая история. Величайшая из возможных историй.

Да, великие труды прошлого сохраняются в виде искусства. Произведения Эсхила и Шекспира не перестают трогать наши сердца и сохранят свою ценность. Мы всегда будем сочувствовать борьбе минувших поколений и всегда будем ею очарованы. Но гораздо больше «вечных» статичных проблем меня интересует, как люди растут. (И пусть значение слова «люди» будет здесь самым широким и дерзким.)

Как они, словно дети, иногда учатся на ошибках других поколений – или сознательно отказываются учиться. Как они порой совершенствуют себя, свои города, государства, даже виды – и совершают новые ошибки собственного изобретения! Использовать искусство мысленного эксперимента, чтобы исследовать эти потенциальные усовершенствования (и ошибки), захватывающе интересно! Соблазнительная возможность посмотреть вперед или по сторонам. Именно это скорее, нежели просто звездные корабли и сражения на лазерах, предлагает наш жанр, один-единственный.

Мы живем в необычное время, когда новообретенный вкус к разнообразию переходит в зачарованность всем необычным, даже чуждым. Мы вот-вот подберем все инструменты, которыми, как говорят, пользовался Бог, создавая нас, чтобы – к добру или к худу – самим применить их. Намеренно или случайно, но, похоже, мы снова строим ту же башню. И, возможно, создадим себе новых спутников. Новых товарищей. Опять – к добру или к худу.

Признайте это. Пусть это пугает – но захватывает.

Теперь вызов. Никогда прежде люди не получали так много от того, что жили внутри дальновидной, научной и все более добродетельной цивилизации. Мудрость расцветает и распространяется… впрочем, и глупость тоже. Подобно нелепому утверждению (повторяемому ad nauseam[37] повсеместно), что мудрость не выросла. Отъявленная ложь!

Это настоящее возрождение, которое сулит сделать все лучше во всех отношениях. Возрождение, которое должно распознать все возможные ошибки и потому – как ни смешно – с пользой использовать любую критику. Доброжелательную критику – а не циничное отчаяние.

А что с вопросом, который подразумевает само название – «Бытие»?

Альтернативой продолжению является Конец Света, Каким Мы Его Знаем, или КСКМЕЗ. В этой книге вы нашли обзор всевозможных участей Земли. Там, безусловно, минное поле. Но проверять дорогу перед собой, отыскивать зыбучие пески, и мины, и ямы со змеями – именно это преобразует тревогу в надежду. Наша задача – найти дорогу через следующее столетие, и миллионы серьезно относятся к этой задаче.

В пути придется напоминать себе, что эта трудная подростковая фаза пройдет. Надо время от времени поднимать головы. И смотреть вперед.

Мы не проклятие нового мира. Мы его новые глаза. Его мозг, его вкусы, его яичники… его амбиции и его сердце. Его голос. Так пойте!

Ресурсы для продолжения

На сайте Tor Books началось и продолжается обсуждение, а также на www/davidbrin.com/existence.html и в моем блоге Contrary Brin.

Относительно того неопровержимого факта, что насилие в человеческом обществе с 1945 года резко возросло, смотри книгу Стивена Пинкера «The Better Angels of Our Nature». Или следите за презентацией онлайн.

Важнейшая концепция игр с позитивной суммой – основы нашего продолжающегося эксперимента «Просвещение» – рассматривается в одной из наиболее значительных книг нашего времени «Nonzero» Роберта Райта. Моя собственная нефантастическая книга «The Transparent Society» рассматривает вопросы тайны, конфиденциальности и свободы.

Теперь, когда вы уже опоясались доброй новостью, загляните и на темную сторону! Углубитесь в книгу Джареда Даймонда «Collapse». Прекрасный обзор дают «Our Final Century» Мартина Риса и «Global Catastrophic Risks» Нико Бострома и Милана Чирковича, показывая, что преимущества не на нашей стороне. Болезненно привлекательное путешествие через грозящие нам опасности может завершиться моим вкладом в популярное шоу «Life After People».

И наконец, если в вас пробудилось стремление помочь сохранению равновесия, познакомьтесь с предложениями, как вечно занятому современному гражданину это сделать, передавая свои полномочия: www/davidbrin.com/proxyactivism.htm. Это не трудно. Так что никаких извинений.

Примечания

1

Джозеф Кэрролл – председатель «Tether Applications, Inc.», разрабатывающей орбитальные системы с использованием тросов. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Брин здесь подразумевает «увеличение разнообразия»: появление на Земле новых разновидностей разумных существ. Одна из них – аутисты (аути). Разделы «Разновидности» написаны языком этой особой разновидности людей, новой эволюционной ступеньки, своего рода «люденов». Ир – искусственный разум; аспи – больные синдромом Аспрегера, аутизмом в легкой форме. Коббли, упоминаемые здесь, – это, как пишет Брин, «мифические не-существа», в которых «верят неандеры и аути».

3

Наша вина (лат.).

4

Смертельный, завершающий удар (фр.).

5

Выражение «noblesse oblige», «положение обязывает» (фр.), Брин заменяет созвучным «newblesse oblige», что-то вроде «новое обязывает».

6

Да здравствуют различия (фр.).

7

* Ци – одна из основных категорий китайской философии, фундаментальная для китайской культуры, в том числе и для традиционной китайской медицины; чаще всего определяется как «пневма», «эфир», «воздух», «дыхание», «энергия», «жизненная сила».

8

Лаовай (может быть пренебрежительным понятием) – иностранец, человек из другой страны, чаще европейской внешности, который не пони-

мает или плохо понимает по-китайски и скудно ориентируется в порядках и повседневной жизни Китая.

9

Библия, Ветхий Завет, «Бытие», 11:6.

10

Несчастье (идиш).

11

* Search for Extra Terrestrial Intelligence.

12

Профессор Нузон, или Профну, – ямаец и говорит с заметными диалектными вкраплениями так называемого креольского английского. Эти

вкрапления особенно заметны в фонетике, что трудно передать в переводе. Впрочем, иногда Нузон переходит на чистый литературный английский.

13

Потлач – традиционная церемония индейцев Тихоокеанского побережья на северо-западе Северной Америки, как в США, так и в канадской провинции Британская Колумбия.

14

Качиньский, Теодор Джон, также известный как Унабомбер (р. 22.05.1942) – американский математик, социальный критик, тер-

рорист, анархист и неолуддит, известный своей кампанией по рассылке бомб по почте.

15

* Маквей, Тимоти Джеймс (23.04.1968 – 11.06.2001) – организатор самого крупного (до событий 11 сентября 2001 г.) террористического акта в истории Америки – взрыва в федеральном здании имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити 19 апреля 1995 г., унесшего жизни 168 человек, включая 19 детей младше шести лет.

16

Ван Фу-чжи (7.10.1619 – 18.02.1692) – китайский философ-материалист, автор многочисленных трудов; участник вооруженной борьбы против маньчжурских завоевателей. Выступил с критикой феодализма, с требо-

ванием равномерного распределения добра и зла в обществе.

17

Роман Ларри Нивена и Джерри Пурнелла.

18

Своего рода игра: автор напоминает читателю события недавней истории Африки. Патрис Эмери Лумумба – конголезский политический и общественный деятель левонационалистического толка, первый премьер-министр Демократической Республики Конго после провозглашения ее независимости в июне 1960 г. Расстрелян в 1961 г. при невыясненных обстоятельствах. Моиз Капенда

Чомбе – конголезский политик, выходец из провинции Катанга, премьер-министр Демократической Республики Конго в 1964–1965 гг.

19

Смотрите, друзья! (фр.)

20

Скрытая цитата из популярного фантастического сериала «Доктор Кто». Примерный смысл: «Давайте начнем! Начали!»

21

«Зардоз» – фантастический фильм-антиутопия английского кино– режиссера Джона Бурмена (р. 18.01.1933), снятый в 1974 г.

22

Русское ругательство в представлении автора.

23

В 1626 г. третий директор города Нью-Незерленд, расположенного на

небольшой южной части острова, Петер Минейт, выкупил у местных ин– дейцев весь остров Манхэттен за вещи, стоившие тогда 60 гульденов (24 доллара).

24

Сражение при Аппоматтоксе произошло утром 9 апреля 1865 г. Последнее крупное сражение американской Гражданской войны.

25

«Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» – кинофильм 1964 г. режиссера Стэнли Кубрика; «Жизнь после людей» – научно-популярный фильм, снятый для канала «Хистори», в котором ученые рассуждают о том, что произойдет с нашей планетой, с животными и растениями на ней, если человек исчезнет, а также о том, долго ли после исчезновения

человечества будут существовать созданные им памятники и артефакты. Фильм был впервые показан 21 января 2008 г.

26

Пакеха, маори Pa$keha$ – жители Новой Зеландии европейского происхождения (или с преобладанием европейских генов).

27

Неологизм, созданный автором из словосочетания «artificial ali-

en» – «искусственный чужак».

28

Кобаяси Исса (15.06.1763 – 5.01.1828), также известен как Ятаро – японский поэт, мастер хокку.

29

Аллен Таф (1936–2012) – футуролог, профессор Торонтского университета.

30

Мирнз, Уильям Хью (1875–1965) – американский поэт. Самое известное его стихотворение называется «Антигонит».

31

Аббр. от Faction-Allied Competition Removers – примерный перевод: «Устранитель противоречий, связанных с наличием фракций»; напо-

минает ругательство «fuck».

32

От слов «Голливуд» и «Болливуд». В одноименном английском фильме 2004 г. герои пытаются снять мюзикл – нечто среднее между голливудским и индийским.

33

Т-лимфоциты, клетки, обеспечивающие иммунный ответ организма.

34

Знаменитый американский телевизионный ситком – ситуационная комедия; демонстрировалась с 1961 по 1966 г.

35

* Тюхе – гипотетическая планета – газовый гигант, расположенный в облаке Оорта Солнечной системы.

36

Планета Х – предполагаемая, не обнаруженная до настоящего времени, крупная планета на границе Солнечной системы.

37

До тошноты (лат.).

Content

Дэвид Брин
Бытие

Часть первая Пращи и стрелы

1 Амфорум

2 Болельщик

3 Небесный свет

4 Воскрешенный город

5 Погружение

6 Аромат

7 Сведем счеты

8 Отражение

Часть вторая Море Бед

9 Благосклонность

10 Участок на берегу

11 Newbless oblige

12 Ученичество

13 Метастабильность

14 Сокровище

15 Артефакт

Часть третья Тысяча естественных потрясений

16 Доброта незнакомцев

17 Больше одного

18 Повлов-версии

19 Капсула времени

20 Преследование

21 Племя

22 Родственные души

23 Предупреждение

24 Мир наблюдает

Часть четвертая Более благородное сознание

25 Отбытие

26 Сотрудничество

27 Посол

28 Умная толпа

Часть пятая Окончание, благостно ожидавшееся…

29 Непонимание

30 Авеню внутри

31 Консенсуальная реальность

32 Возвращение домой

33 Стрэйт флаш

34 Участок в море

35 Чувствуя призыв судьбы

36 Поддельные бриллианты

37 Архипелаг

38 Дорога вверх

39 Трудная любовь

40 В ожидании проводника

41 Старым путем

42 Цель

43 Простите, что спросил

44 Слоистая реальность

45 Бык-попугай

46 Улыбка

47 Бесконечная цепь

Часть шестая Эта смертельная петля

48 Рефлекс

49 Суровые рассказчики

50 Гадание

51 Вдохновение

52 Оценка

53 Потемкины

54 Расчленение

55 Воссоединение семьи

56 Рай

57 Ишмаэл

58 Отчаяние

59 Иона

60 Обломки космоса

61 Это буй

Часть седьмая Море тревог

62 Затаившиеся

63 Место преступления

64 Расслоения

65 Затаившиеся

66 Цена непрерывности

67 Древнее свечение

68 Затаившиеся

69 Запечатанное помещение

70 Затаившиеся

71 Затаившиеся

72 Четыре вида человечества

73 Затаившиеся

74 Давно проигранное дело

75 Затаившиеся

76 Расчет времени – это все

77 Затаившиеся

78 Разновидности икс

79 Основной пласт

80 Затаившиеся

81 Исследователи

82 Дороги грусти

83 Затаившиеся

84 Слой под слоем

85 Бестиарий

86 Затаившиеся

87 И видеть сны?

88 Рыба-рогозуб

Часть восьмая Быть или…

89 Свечение

90 Прозрачность

91 Отражательная способность

92 Неясность

93 Искажение

94 Отражение

95 Отражения

96 Фокус

97 Образы

98 Открытие

99 Высшая оценка

Послесловие

Ресурсы для продолжения

Примечания