Энтони Бивор

Высадка в Нормандии

Текст © Ocito Ltd, 2009

Карты © John Gilkes, 2009

Фото на обложке: ©Weintraub/Corbis/All Over Press, 2014

© Оржицкий А., Поляков В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

КоЛибри®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Майлзу, моему старинному другу

Глава 1

Как принималось решение

Саутвик-Хаус[1] – громадное здание в стиле английского ампира, с богато украшенным лепниной фасадом и внушительной колоннадой портика. В начале июня 1944 г. в 8 км к югу от его месторасположения Портсмутская военно-морская база и все прилегающие бухты кишели судами всех типов, какие только можно себе представить: там теснились покрытые защитной серой краской боевые корабли, транспорты, десантные суда. День «Д» был назначен на понедельник, 5 июня, и погрузка на суда уже началась.

В мирное время особняк хорошо подошел бы для званых обедов в стиле романов Агаты Кристи, однако в 1940 г. его реквизировали для своих нужд Королевские военно-морские силы. В некогда великолепном парке и простирающемся за ним лесу повсюду теперь находились сборные домики и палатки, между которыми вились посыпанные гравием дорожки. Саутвик превратился в штаб адмирала сэра Бертрама Рамсея, командующего ВМС, предназначенными для обеспечения вторжения в Европу, а также в передовой КП Верховного штаба союзных экспедиционных сил (ВШ СЭС). На холме Портсдаун-Хилл установили зенитные батареи для защиты штаба и расположенных на побережье верфей от налетов люфтваффе.

На юге Англии уже давно свирепствовала засуха, вызванная сильной жарой. 29 мая была зафиксирована температура без малого 38 градусов по Цельсию, а группа метеорологов при штабе генерала[2] Дуайта Д. Эйзенхауэра заметно встревожилась. Возглавлял эту группу доктор Джеймс Стэг – долговязый шотландец с вытянутым лицом и аккуратно подстриженными усиками. Стэг считался ведущим гражданским метеорологом страны, а ныне ему присвоили звание полковника Королевских военно-воздушных сил, чтобы придать необходимый авторитет в военных кругах, где штатских не жалуют.

С апреля Эйзенхауэр проверял возможности Стэга и его подчиненных, требуя каждый понедельник прогноз на три дня, а затем сверяя его с действительной погодой. 1 июня, в четверг, за день до того, как могучие линкоры должны были выйти в море с базы Скапа-Флоу и обогнуть северо-западную оконечность Шотландии, метеорологические станции отметили образование нескольких областей низкого давления в Северной Атлантике. Шторм в проливе Ла-Манш мог потопить десантные суда, а также вызвать панику среди собранных на кораблях солдат. Серьезную опасность представляли также низкая облачность и резкое ухудшение видимости, поскольку успех десанта зависел от того, удастся ли авиации и флоту союзников подавить немецкие береговые батареи и доты. Тем временем погрузка на корабли первого эшелона десанта численностью 130 000 человек уже началась; отводилось на погрузку два дня.

Стэга приводила в бешенство разноголосица между английскими и американскими метеорологическими подразделениями: они все получали со станций одни и те же сводки, а вот анализ полученных данных у них никак не сходился. Не желая закрывать на это глаза, он был вынужден доложить генерал-майору Гарольду Р. Буллу, помощнику начальника штаба верховного командующего, что положение сложилось «нелегкое и запутанное».

– Бога ради, Стэг! – взорвался Булл. – Разберитесь с этим сами к завтрашнему утру, до совещания у верховного командующего. Генералу Эйзенхауэру забот и без того хватает.

Стэг вернулся в свой сборный домик, снова засел за метеосводки и начал переговоры с подразделениями.

Накануне дня «Д» Эйзенхауэру и впрямь было о чем тревожиться. Внешне спокойный, как всегда доброжелательно улыбающийся всем, невзирая на звания, он выкуривал по четыре пачки «Кэмел» в сутки. Закуривал, откладывал дымящуюся сигарету в пепельницу, вскакивал из-за стола, возбужденно шагал из угла в угол и прикуривал новую. Кофе, который он пил чашку за чашкой, тоже не помогал успокоиться.

Откладывать вторжение было слишком рискованно. 175 000 солдат двух первых эшелонов, набившись на корабли как сельди в бочку, в шторм могли растерять весь свой боевой пыл. Линкоры с кораблями сопровождения, готовые пройти вдоль берегов Британии в Ла-Манш, можно было повернуть назад лишь раз – потом им потребуется дозаправка. А уж вероятность того, что их заметят немецкие самолеты-разведчики, возрастала неимоверно.

Главной задачей всегда оставалось обеспечение внезапности удара. Почти все южное побережье Англии было покрыто вытянувшимися в длину военными лагерями (их прозвали «сосисками»), где войска вторжения, как считалось, надежно изолированы от всех контактов с внешним миром. Тем не менее кое-кому из солдат все же удавалось выскользнуть за колючую проволоку, хлебнуть напоследок кружку-другую в пивной, повидаться с женами и подругами. Да и вообще возможностей утечки сведений на всех уровнях было не сосчитать. Одного американского генерала ВВС, например, с позором отправили на родину после того, как он выболтал дату начала операции «Оверлорд»[3] на вечеринке в ресторане гостиницы «Клариджиз». Теперь новый повод для волнений – вдруг кто-нибудь обратит внимание на «пропажу» с Флит-стрит журналистов, приглашенных сопровождать войска вторжения?

В Англии всем было понятно, что день «Д» вот-вот наступит, знали это и немцы, но нельзя было допустить, чтобы противник узнал, где и когда именно произойдет высадка. Начиная с 17 апреля все сообщения, направляемые иностранными дипломатами, подвергались цензуре, а въезд и выезд из страны жестко контролировался. К счастью, английской службе безопасности удалось переловить всех немецких агентов на Британских островах. Большинство из них перевербовали, и теперь они отправляли своим бывшим хозяевам ложную информацию. Эта система дезинформации, которую координировал комитет Двадцать[4], была направлена на то, чтобы создать противнику максимальные «шумовые помехи». Система являлась стержнем операции «Фортитьюд» («Стойкость») – крупнейшей за всю историю войн дезинформационной операции, которая превосходила по размаху даже развернутую в это же время Красной армией маскировку[5] с целью скрыть направление и сроки главных ударов операции «Багратион» – сталинского летнего наступления, направленного на окружение и разгром немецкой Группы армий «Центр» в Белоруссии.

План «Фортитьюд» включал мероприятия по нескольким направлениям. «Фортитьюд-Север» преследовал цель удержать немецкие дивизии в Норвегии. Ради этого распространялись слухи об английской «4-й армии», якобы сосредоточенной в Шотландии для нанесения удара по Норвегии. Главную же роль играл «Фортитьюд-Юг», задачей которого было убедить немцев в том, что всякая высадка в Нормандии – не более чем отвлекающий маневр, чтобы оттянуть немецкие резервы от пролива Па-де-Кале. Противник должен был поверить, что широкомасштабное вторжение произойдет во второй половине июля между районом Булонь и устьем реки Сомма. Распространялась информация о вымышленной «1-й армейской группе» на юго-востоке Англии, насчитывающей якобы одиннадцать дивизий под командованием генерала Джорджа Паттона-младшего – военачальника, которого немцы боялись больше всего. Эту дезинформацию подкрепляли картонные макеты самолетов, надувные «танки» и 250 макетов десантных кораблей. Наряду с реальными воинскими частями и соединениями «создавались» и сугубо вымышленные – например английская 2-я воздушно-десантная дивизия. Чтобы еще сильнее ввести противника в заблуждение, два «штаба» несуществующих корпусов непрерывно вели между собой переговоры по радио.

Одним из самых ценных агентов-двойников, работавших на английскую разведку в рамках операции «Фортитьюд-Юг», был каталонец Хуан Пужоль, имевший агентурную кличку Гарбо. Совместно со своим куратором из английской спецслужбы он создал целую сеть из двадцати семи вымышленных «агентов» и заваливал мадридскую резидентуру немецкой разведки сообщениями, тщательно составленными и отредактированными в Лондоне. За несколько месяцев, непосредственно предшествовавших дню «Д», было отправлено примерно 500 радиодонесений. Содержавшиеся в них подробности складывались в ту мозаику, которую комитет Двадцать составлял, чтобы убедить немцев, будто главный удар будет нанесен позднее в районе Па-де-Кале.

Были предусмотрены и другие дезинформационные мероприятия, чтобы не допустить переброски в Нормандию немецких частей из других районов Франции. План «Айронсайд» («Железнобокие») был призван создать впечатление, что через две недели после первой высадки будет произведен второй десант: на западном побережье Франции – непосредственно из США и с Азорских островов. Чтобы держать немцев в неуверенности и не дать им перебросить в Нормандию 11-ю танковую дивизию, дислоцированную в районе Бордо, перевербованная немецкая шпионка по кличке Бронкс отправила своему немецкому куратору, работавшему в лиссабонском банке «Банку Эшпириту Санту», шифровку следующего содержания: Envoyez vite cinquante livre. J’ai besoin pour mon dentiste[6]. Это означало: «Высадка состоится в Бискайском заливе приблизительно 15 июня». Люфтваффе, явно опасавшееся высадки противника в Бретани, немедленно распорядилось уничтожить четыре аэродрома вблизи морского побережья. В конце мая была проведена еще одна отвлекающая операция – «Копперхед» («Медянка»): актер, похожий на генерала Монтгомери, побывал в Гибралтаре и Алжире, чтобы создать впечатление подготовки союзниками удара на побережье Средиземного моря.

На новый режим работы в связи с подготовкой к «Оверлорду» с 22 мая перешли и в Блетчли-Парке – сверхсекретном центре дешифровки, расположенном примерно в 80 км к северо-западу от Лондона. Специалисты центра были готовы расшифровать любое важное сообщение, как только оно поступит. Благодаря своим перехватам «Ультра»[7] они могли также отслеживать результаты дезинформации по плану «Фортитьюд», содержавшейся в донесениях лучших агентов комитета Двадцать: Пужоля, Душко Попова (кличка Трайсикл) и Романа Гарбы-Чернявского. 22 апреля расшифровали немецкое сообщение, подтверждавшее наличие «4-й армии» со штабом в Эдинбурге и двух входивших в ее состав корпусов – в Стерлинге и Данди. Другие сообщения подтвердили: немцы считают, что Южно-Шотландская дивизия получает необходимое вооружение и снаряжение для высадки в Норвегии.

В мае расшифровки «Ультра» показали, что немцы провели учения по отражению десанта, исходя из того, что высадка состоится на побережье между Остенде и Булонью. Наконец, 2 июня центр в Блетчли-Парке счел возможным доложить: «По последним данным, противник считает, что союзники завершили подготовку к высадке. Ожидается первоначальная высадка в Нормандии или Бретани, а вслед за тем – главный удар в районе Па-де-Кале». Похоже было, что немцы проглотили наживку плана «Фортитьюд».

Утром 2 июня Эйзенхауэр перебрался в автофургон, укрытый под маскировочной сеткой в глубине саутвикского парка. Он окрестил этот «дом на колесах» «цирковой повозкой» и всякий раз, когда не был занят на совещаниях и не инспектировал войска, старался немного отдохнуть и отвлечься, растянувшись на койке с сигаретой в зубах и почитывая вестерны.

В тот день, пятницу, в 10 часов утра Стэг сообщил Эйзенхауэру и другим высшим чинам союзного командования, собравшимся в библиотеке Саутвик-Хауса, последний прогноз погоды. Свои выводы ему поневоле пришлось излагать обтекаемо – из-за продолжавшихся разногласий между подчиненными, особенно из-за чрезмерного оптимизма американских метеорологов при ВШ СЭС. Но Стэг понимал, что на вечернем совещании придется высказать твердое мнение о возможности ухудшения погоды в предстоящие выходные: нельзя было откладывать решение о продолжении подготовки операции или приостановке таковой.

На том же совещании Главный маршал авиации[8] сэр Траффорд Ли-Мэллори, главнокомандующий ВВС, изложил в общих чертах план «регулярных бомбардировок пояса дорог, проходящих через города и селения, чтобы предотвратить или замедлить передвижения войск противника». Он спрашивал, можно ли продолжать детальную разработку плана, «поскольку его реализация неизбежно повлечет за собой жертвы среди мирного населения». Решено было предупредить французское население, разбросав с воздуха листовки.

Помимо судьбы французских мирных жителей было и множество других проблем. Укрепляя свой авторитет в союзных войсках, Эйзенхауэр как верховный командующий был вынужден учитывать политические и личные амбиции других высших военачальников. К нему с большой симпатией относились фельдмаршал сэр Алан Брук, начальник Имперского Генерального штаба, и командующий 21-й армейской группой генерал сэр Бернард Монтгомери, однако ни тот ни другой не считали Эйзенхауэра крупным полководцем. «Нет никаких сомнений, что Айк[9] сделает все от него зависящее, чтобы сохранить самые теплые отношения между британцами и американцами, – писал Брук в своем дневнике, – но он ничего не понимает в стратегии и, с чисто военной точки зрения, совершенно не годится на пост верховного командующего»[10]. Уже после войны Монти[11] в присущей ему лаконичной манере высказался об Эйзенхауэре так: «Отличный парень, но не вояка».

Подобные мнения следует признать несправедливыми. В ходе вторжения в Нормандию Эйзенхауэр продемонстрировал умение принимать самые удачные решения по всем важнейшим вопросам, а его дипломатические таланты помогали преодолевать противоречия среди партнеров по коалиции. Это само по себе было уже настоящим подвигом. Ведь и Брук признавал: «Национальные очки сильно искажают стратегическую картину». И ни с одним военачальником, даже с генералом Джорджем С. Паттоном, не было так трудно общаться, как с Монти, который не выказывал верховному командующему никакого почтения. Когда они встретились в первый раз, Монти сразу учинил ему разнос за то, что Айк курит в его присутствии. Эйзенхауэр был слишком великодушным человеком, чтобы всерьез сердиться на такие мелочи, однако его подчиненные-американцы считали, что с англичанами ему нужно было обращаться построже.

Генерал же Монтгомери, несмотря на свой немалый боевой опыт и умение превосходно организовать подготовку и выучку войск, отличался совершенно невероятной заносчивостью, которая проистекала, скорее всего, из скрытого комплекса неполноценности. В феврале 1944 г. он сказал личному секретарю короля Георга VI о своем знаменитом берете: «Мой головной убор один стоит трех дивизий. Солдаты издалека его замечают и говорят: “Монти с нами!” После этого они готовы драться с кем угодно». Его самомнение доходило до смешного, и не одни американцы подозревали, что репутация Монтгомери чересчур раздута восторженными английскими журналистами. «Вероятно, Монти куда популярнее у штатских, чем среди солдат», – заметил по этому поводу Бэзил Лиддел Гарт[12].

У Монтгомери был незаурядный актерский талант, и это нередко позволяло ему вселить в подчиненных уверенность, однако восторги он вызывал далеко не всегда. Например, когда в феврале он объявил Даремскому полку легкой пехоты о том, что полк пойдет в первом эшелоне вторжения, в ответ раздался дружный стон: солдаты только-только вернулись после тяжелых боев в Средиземноморье и, оказавшись в Англии, получили совсем короткие увольнительные домой. Им казалось, что место в первом эшелоне должны занять те части, которые еще и не покидали Британских островов. «Опять эти чертовы даремцы! – воскликнул Монти. – Ну что бы ни произошло, вечно эти чертовы даремцы». Когда Монтгомери отъезжал, все солдаты и офицеры полка должны были бы выбежать к дороге и пожелать ему счастливого пути, но ни один человек не двинулся с места, что и рассердило, и смутило старших офицеров.

Монти твердо решил, что закаленные в битвах войска должны послужить стержнем для необстрелянных дивизий, однако у многих, кто сражался вместе с ним в пустынях Ливии, это решение вызвало лишь недовольство. Они уже без малого четыре года сражались вдали от Англии и полагали, что теперь пора повоевать и другим, особенно тем дивизиям, которые вообще еще не побывали в боях. Некоторые полки бывшей 8-й армии не были дома уже шесть лет, а кое-кто и того больше. Жены и подруги еще сильнее подогревали их недовольство.

Ветераны американской 1-й пехотной дивизии, которую называли «Большой красной единицей»[13], тоже ворчали, когда узнали, что им снова предстоит первыми захватить береговой плацдарм, но командование нуждалось в их боевом опыте. Проведенная 8 мая инспекторская проверка показала, что чуть ли не половина американских соединений, выделенных для вторжения, находится в «неудовлетворительном» состоянии. Американским старшим офицерам приказали не сидеть сложа руки, и последние несколько недель перед днем «Д» были посвящены усиленной боевой подготовке, которая принесла свои плоды. Состояние боеготовности резко повысилось, а Эйзенхауэру оставалось лишь возблагодарить небеса за то, что дату вторжения перенесли с начала мая на начало июня.

Отношения между многими высшими военачальниками союзников были весьма напряженными. Так, заместитель верховного командующего Главный маршал авиации сэр Артур Теддер терпеть не мог Монтгомери, но его самого очень не любил Уинстон Черчилль. Командующий американской 1-й армией генерал Омар Брэдли, выходец из крестьян-бедняков штата Миссури, не очень-то браво выглядел с лицом типичной неотесанной деревенщины и в казенных армейских очках. Зато Брэдли был «практичным, сдержанным, не слишком честолюбивым, он казался даже скучноватым – ничего яркого, никакой показухи, – и никогда не перечил начальству». При всем том он был прозорливым командующим, который стремился хорошо сделать порученное ему дело. С Монтгомери он держался внешне почтительно, но по характеру они были полной противоположностью.

С Эйзенхауэром Брэдли отлично ладил, однако не разделял той терпимости, которую верховный проявлял к непредсказуемому и взрывному Джорджу Паттону. Говоря откровенно, Брэдли едва сдерживался, чтобы в открытую не показывать, какое глубокое недоверие он питает к этому эксцентричному танкисту-южанину. Паттон, человек набожный, но не способный и нескольких слов сказать без ругательства, очень любил поддразнивать в речах своих солдат. «Зарубите себе на носу, – говаривал он, – ни один козел не выиграл еще войну, умерев за свою страну. Выиграть ее вы сможете, если заставите чертовых козлов с той стороны подохнуть за их страну». Не приходится сомневаться, что без поддержки Эйзенхауэра в критические моменты Паттон ни за что не смог бы прославиться в предстоявшей кампании. А способность Эйзенхауэра заставить таких несхожих людей действовать сообща была выдающимся достижением.

Последнее столкновение, целиком вызванное нервозностью перед началом операции, вспыхнуло по вине Главного маршала авиации Ли-Мэллори. Тот «сумел рассердить всех» и даже Эйзенхауэра вывел из равновесия: ему вдруг померещилось, что две американские воздушно-десантные дивизии, которые предстояло высадить на полуостров Котантен, будут перебиты до последнего человека. Он несколько раз требовал отказаться от высадки, которая являлась ключевым элементом для защиты западного фланга войск вторжения. Эйзенхауэр приказал Ли-Мэллори представить свои возражения в письменном виде. Тот представил, и Эйзенхауэр, после тщательного рассмотрения, отверг их – при полнейшей поддержке Монтгомери.

Несмотря на всю нервозность и ту огромную ответственность, которую взвалили на его плечи, Эйзенхауэр решил относиться ко всему философски. Его выбрали из многих и назначили на этот пост для того, чтобы он принимал окончательные решения, – значит, он и будет их принимать и нести всю ответственность за последствия. Самое важное решение – и он это прекрасно понимал – предстояло принять в ближайшее время. От этого решения в буквальном смысле зависела жизнь тысяч и тысяч солдат. Эйзенхауэр, ничего не сказав даже своим помощникам, подготовил краткое заявление на случай провала операции: «Десанты в районе Шербур – Гавр не смогли закрепиться на плацдармах, и я приказал войскам возвратиться. Мое решение нанести удар именно в это время и в этом месте было основано на самой полной и объективной информации, какой я располагал. Части сухопутных войск, авиация и флот сделали все, чего способны добиться храбрость и верность долгу. И если кто-нибудь повинен в неудаче этого предприятия, то лишь я один».

Из пяти участков, намеченных для высадки, самым тяжелым был сектор «Омаха»[14], хотя ни Эйзенхауэр, ни Брэдли признать этого не хотели. Участок, высадиться на который предстояло американским 1-й и 29-й пехотным дивизиям, подвергся тщательнейшей рекогносцировке английского Сводного отряда разведки побережья и проводки десантных судов (КОПП). Во второй половине января траулер, переоборудованный в военный корабль, отбуксировал к берегам Нормандии мини-подлодку Х-20. Генерал Брэдли предлагал, чтобы КОПП, проверив точки десантирования, предназначенные для английских и канадских частей, удостоверился в прочности грунта на участке «Омаха»: пройдут ли там танки? Капитан Скотт-Боуден, сапер, и сержант Брюс Огден-Смит из подразделения малых судов спецназначения, вооруженные только ножами и пистолетами «Кольт» калибра 0,45 дюйма (11,43 мм), вплавь добрались до берега. С собой они также имели портативный бур и пояс с кармашками для образцов грунта. На море стоял полный штиль, и разведчиков едва не засекли немецкие часовые.

Через день после возвращения из разведки Скотт-Боудена вызвал к себе в Лондон контр-адмирал. После обеда капитан прибыл на площадь Сент-Джеймс-сквер, в Норфолк-Хаус[15], и в парадной столовой, увешанной большими картами, закрытыми шторками, оказался лицом к лицу с шестью адмиралами и пятью генералами, в том числе генералом Брэдли. Тот придирчиво расспросил капитана о твердости грунта на пляже. Уже уходя, Скотт-Боуден обратился к нему:

– Разрешите еще доложить, сэр. Этот пляж – очень трудный участок. Потери там будут огромные.

– Знаю, мой мальчик, знаю, – сказал Брэдли, положив руку ему на плечо.

Просто «Омаха» была единственной пригодной точкой десантирования между английским участком слева и сектором «Юта» справа.

Как только войска вторжения начали погрузку на суда, местные жители высыпали на берег – попрощаться, помахать им рукой. «Когда мы уходили, – писал один американец-механик, которого поместили на постой в английскую семью, – они плакали так, будто расставались с родителями. Нас всех это очень тронуло. Штатские, похоже, прекрасно понимали, что происходит».

Разумеется, сохранить все в полной тайне не представлялось возможным. «Когда мы проходили по улицам Саутгемптона, – писал солдат английского танкового полка, – люди очень сердечно приветствовали нас. Стоило ненадолго остановиться – и нас тут же окружали, щедро поили чаем с пирожками, что очень сердило сопровождавших колонну военных полицейских: у них был строгий приказ не допускать никаких контактов солдат с местным населением».

Большинство частей перебрасывали на армейских грузовиках, но некоторые английские подразделения двигались пешим порядком, и кованые сапоги грохотали по мостовым. Люди старшего поколения, которые смотрели на солдат из своих крошечных садиков, не могли не вспомнить, что точно так же отцы этих ребят уходили воевать в окопах Фландрии. Даже каски с той поры не изменились, разве что форма стала немного другой, да и обмоток нынешние солдаты не носили. Вместо этого на ногах у них были холщовые гетры, гармонировавшие с такими же поясами, ранцами, винтовочными ремнями и патронташами. Сами винтовки и штыки тоже стали чуть иными, но это различие в глаза не бросалось.

Войска догадались, что день «Д» уже близок, когда им дали увольнительные на одни сутки. Для тех, кто не горел желанием воевать, это была последняя возможность дезертировать или же просто напиться в стельку. В предшествовавшие месяцы отмечалось довольно много самоволок, однако случаи явного дезертирства происходили сравнительно редко. Большинство же отсутствующих вернулось в свои части, чтобы в день вторжения быть рядом с товарищами. Здравомыслящие командиры не хотели терять людей, отправляя их под арест, и предоставили каждому нарушителю возможность искупить свою вину в боях.

Офицеры вообще стали гораздо больше заботы проявлять о солдатах, и те заметили, как изменилось отношение командиров. В изолированных от внешнего мира лагерях стали показывать развлекательные киноленты, из радиоприемников лилась танцевальная музыка, а пива выдавали больше, чем раньше. Наиболее циничные солдаты подметили, как расщедрились военные интенданты, а такая щедрость ничего хорошего не предвещает. Поэт Кит Дуглас[16], капитан Шервудских егерей[17], писал известному поэту предыдущей войны Эдмунду Бландену[18]: «Нас уже откормили, и теперь я жду, когда поведут на убой». Дуглас был одним из тех, кто в душе предчувствовал неминуемую гибель, и открыто говорил об этом близким друзьям. Поразительно, что очень многих это предчувствие не обмануло, хотя возможно и то, что такое настроение само толкало их к гибели. В последнее воскресенье Дуглас присутствовал на торжественном молебне, который служили на парадном построении части. После молебна он побеседовал с полковым капелланом, и тот позднее вспоминал, что Дуглас примирился с мыслью о смерти и вовсе ей не противился. А один из офицеров-однополчан говорил, что Кит был фаталистом и чувствовал, что исчерпал свой запас везения во время войны в пустыне.

Ожидание было нестерпимым, и почти все горячо мечтали, чтобы самое страшное поскорее оказалось позади. «Все жутко нервничают, и все напускают на себя безразличный вид, – сказал по этому поводу один американский пехотинец и добавил: – Что делать, бравада выручает». Многие вспоминали своих девушек. Кое-кто в спешке женился, чтобы обеспечить жену пенсией в случае, если произойдет самое плохое. Некий солдат-американец собрал все оставшиеся у него деньги и послал ювелиру, чтобы невеста-англичанка смогла купить уже готовое обручальное кольцо к моменту его возвращения с войны. Вообще в те дни каждый больше думал и глубже переживал. «Женщины, пришедшие на вокзал проводить своих мужей и женихов, обычно идут до самого конца платформы, машут рукой и старательно улыбаются, пока поезд не скроется из виду», – писал незадолго до того один журналист.

Кое-кто из солдат не выдержал чрезмерного напряжения. «Как-то ночью, – вспоминал военнослужащий американской 1-й пехотной дивизии, – один солдат надел два патронташа, взял ручные гранаты, прихватил винтовку и вышел из казармы. Никто не обратил на это внимания, но, когда пропажу обнаружили, сразу же отрядили людей на его поиски. Отыскали. Он категорически отказался сдаться, пришлось его застрелить. Боялся он погибнуть при высадке или же был немецким шпионом – этого мы так и не узнали. Как бы то ни было, поступил он глупо: в бою мог погибнуть, а мог остаться в живых, а так погиб наверняка». Возможно, он предчувствовал тот кошмар, который ждал их в секторе «Омаха».

В ту пятницу, пока продолжалась погрузка на корабли войск и танков, полковник Стэг снова совещался с метеорологическими центрами по защищенной от подслушивания линии телефонной связи. В 21:30 предстояло совещание, на котором он должен был дать твердый прогноз погоды, а согласия среди его подчиненных до сих пор так и не было. «Все это было бы просто смешно, если б не грозило страшной трагедией. Через тридцать с небольшим минут я должен был представить генералу Эйзенхауэру “согласованный” прогноз на пять дней, включая время начала крупнейшей в истории военной операции. Между тем среди профессионалов, с которыми я советовался, не было и двух таких, кто дал бы одинаковый прогноз даже на ближайшие сутки».

Они спорили между собой, а время неумолимо шло. Наконец Стэг едва не бегом направился в главное здание, в библиотеку, где ему предстояло ознакомить с прогнозом все высшее командование операции «Оверлорд».

– Итак, Стэг, – обратился к нему Эйзенхауэр, – чем вы нас на сей раз порадуете?

Стэг решил, что обязан прислушаться к своему чутью и пренебречь более оптимистическими прогнозами американских коллег из Буши-Парка[19].

– Вся обстановка от Британских островов до Ньюфаундленда за последние дни претерпела резкие изменения и в настоящее время чревата серьезной опасностью. – Он перешел к детальному изложению прогноза, а кое-кто из генералов и адмиралов с недоверием смотрел в окно, за которым на чистом небе мирно светило заходящее солнце[20].

Эйзенхауэр особо поинтересовался погодными условиями для выброски парашютного десанта, а затем вернулся к прогнозу на 6 и 7 июня. По утверждению Теддера, Стэг долго молчал.

– Если бы я ответил на этот вопрос, сэр, – ответил в итоге Стэг, – то я бы гадал, а это не пристало вашему советнику по метеорологическим вопросам.

Стэг и его американский коллега полковник Д. Н. Йейтс покинули совещание, а вскоре к ним вышел генерал Булл и сообщил, что в ближайшие сутки никаких изменений в план подготовки операции внесено не будет. Возвращаясь на ночь в свои палатки, оба метеоролога знали, что первые корабли уже подняли якоря. Стэг не мог не вспомнить то, что ему в свое время сказал генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган, который возглавлял предварительную подготовку плана «Оверлорд»: «Удачи вам, Стэг! Пусть все ваши циклоны окажутся маленькими и безобидными, но уж коль не сумеете разглядеть признаки ненастья, мы вздернем вас на ближайшем фонарном столбе».

Сводки, поступившие рано утром на следующий день, в субботу 3 июня, подтвердили худшие опасения. Метеостанция в Блэксод-Пойнт на западе Ирландии сообщила, что барометр стремительно падает, а ветер усилился до шести баллов. Один вид карт метеорологической обстановки вызвал у Стэга приступ тошноты, а его подчиненные тем временем по-прежнему толковали полученные данные каждый на свой лад. Вечером, в 21:30, Стэга и Йейтса снова вызвали к начальству. Они вошли в библиотеку, с полок которой были давно убраны все книги. Стулья, взятые из столовой, были расставлены полукругом в несколько рядов: впереди главнокомандующие, позади – их начальники штабов и командующие рангом пониже. Лицом к остальным участникам совещания сидели трое: Эйзенхауэр, начальник его штаба генерал Уолтер Беделл Смит и Теддер.

– Господа, – обратился к ним Стэг. – Опасения, которые испытывали мои коллеги и я сам вчера – относительно погоды на ближайшие трое-четверо суток, – подтвердились. – Затем он перешел к детальному изложению прогнозов и нарисовал мрачную картину значительного волнения на море, усиления ветра до шести баллов и низкой облачности.

«Во время всего доклада, – писал он позднее, – генерал Эйзенхауэр сидел не шевелясь, подпирая рукой слегка склоненную набок голову и не сводя с меня глаз. Казалось, все в комнате затаили дыхание». Неудивительно, что Эйзенхауэр счел себя обязанным отложить начало операции.

Ночь Эйзенхауэр провел в тревоге. Вскоре после совещания пришел его адъютант коммандер[21] Гарри Бутчер. Он доложил, что агентство «Ассошиэйтед Пресс» передало сообщение: «Войска Эйзенхауэра высаживаются во Франции». И, хотя через 23 минуты сообщение было опровергнуто, его успели принять компания «Си-би-эс» и Московское радио[22]. «Он, похоже, даже зарычал», – отметил позднее Бутчер в своем дневнике.

Стэг удалился около полуночи в свою палатку, уже зная о том, что начало операции отложено, и сквозь ветви деревьев не без удивления видел «почти безоблачное небо, а ветра совсем не чувствовалось». Он даже не лег спать. До самого утра он во всех подробностях записывал на бумаге обсуждения, проведенные с коллегами, а закончив, увидел, что прогноз нисколько не улучшился, хотя на дворе стояла тихая ясная погода.

На очередном совещании, созванном в 4 часа 15 минут утра в воскресенье 4 июня, Эйзенхауэр заявил, что предварительное решение о переносе срока вторжения на одни сутки, принятое накануне, остается в силе. Слишком рискованно было начинать операцию без максимальной поддержки с воздуха. Караванам кораблей был передан приказ вернуться в порты, а быстроходные эсминцы на полной скорости бросились вдогонку за десантными судами, с которыми нельзя было связаться по радио. Задача состояла в том, чтобы привести их назад, в Англию.

Измученный Стэг, который после совещания прилег поспать в своей палатке, проснулся через несколько часов и снова обнаружил, что небо чистое, а ветра практически нет. За завтраком он не мог заставить себя смотреть в глаза другим офицерам. Но в середине дня он почувствовал робкую радость, когда с запада задул ветер и потянулись тучи.

То воскресенье превратилось в сплошную головоломку с бесконечными вопросами. Ведь нельзя долго держать десятки тысяч солдат на переполненных десантных суденышках? А как быть со всеми кораблями, уже вышедшими в море и получившими теперь приказ о возвращении? Их ведь придется заново заправлять топливом. А если непогода не утихнет быстро, то приливы и отливы не позволят высадиться в намеченные часы. По сути дела, если в течение двух суток погода не улучшится, «Оверлорд» придется отложить на две недели! В таком случае будет трудно сохранить готовящуюся высадку в секрете, а боевой дух солдат безнадежно упадет.

Глава 2

Под лотарингским крестом

Эйзенхауэр был далеко не единственным, кого приводил в трепет гигантский размах предстоящей операции. Черчилль, который до этого весьма скептически относился к планам вторжения в Европу через Ла-Манш, теперь взвинтил себя до такой степени, что стал испытывать чрезмерный оптимизм. Сэр Алан Брук же честно признался в дневнике, что у него сосет под ложечкой, будто при падении в пропасть. «Даже не верится, что всего через несколько часов начнется вторжение через Ла-Манш! – писал он. – Вся эта операция внушает мне большую тревогу. В лучшем случае она глубоко разочарует подавляющее большинство людей, которые возлагают на нее такие большие надежды, ничего не ведая обо всех препятствиях и трудностях. А в худшем случае она превратится в самую страшную катастрофу за все время войны».

«Англичане испытывали куда больший страх [чем американцы], что вся операция потерпит крах», – заметил один американец из числа ведущих штабных работников. Этому трудно удивляться: Англия воевала уже столько лет, да и живы были воспоминания о Дюнкерке и неудачной высадке у Дьепа[23]. И все же, несмотря ни на что, они были правы, когда возражали против вторжения на континент до лета 1944 г. Для успеха вторжения было необходимо иметь подавляющее превосходство в живой силе и технике, а американской армии пришлось этому учиться на жестоких уроках вторжений в Северную Африку, на Сицилию и в Италию.

Черчилль однажды заметил, что американцы всегда находят верное решение – после того, как перепробуют все остальное. Но эта шутка, пусть в ней и содержалась доля правды, принижала тот факт, что американцы учились куда быстрее, чем их самозваные наставники-англичане. Первые не боялись прислушиваться к оказавшимся в армии толковым штатским из деловых кругов, а кроме того, они не боялись экспериментировать.

Англичане продемонстрировали свою изобретательность во многих областях – от компьютера, который обеспечил расшифровку перехватов «Ультра», до создания новых видов вооружений: плавающих танков генерал-майора Перси Хобарта, минных тральщиков и многого другого. Однако верхушка английской армии оставалась исключительно консервативной. Даже в том, что упомянутые танки прозвали «игрушками Хобарта», проявилась чисто английская смесь недоверчивости и легкомыслия. Крупным недостатком, как показала практика, оказался царивший у англичан культ благовоспитанного любителя-аристократа – из тех, кого терпеть не мог Монтгомери. Не приходится удивляться тому, что американские офицеры считали своих коллег-англичан «чересчур благовоспитанными» и лишенными необходимой доли жесткости, особенно когда речь шла об увольнении неумелых военачальников.

Черчилль и сам был таким же аристократом-любителем, зато никто не мог бы упрекнуть его в недостатке настойчивости. Он страстно интересовался всеми деталями военных операций – даже чересчур вникал в них, как считали его военные советники. В его письменных указаниях ключом били свежие идеи, в большинстве своем совершенно непригодные к применению на практике, и служащим Уайтхолла оставалось только вздыхать и охать, читая их. В этот исторический момент бороться с нахлынувшим на премьер-министра вдохновением приходилось его личному военному советнику генералу Исмэю[24]. Черчиллю очень хотелось, «чтобы “Оверлорд” стал “Дюнкерком наоборот”, чтобы целый флот малых судов (гражданских) отправился к берегам Франции с подкреплениями, как только побережье будет очищено от немцев».

Навязчивое стремление премьер-министра быть в центре предстоящей операции побудило его настаивать на том, что он должен находиться на борту одного из кораблей флота вторжения. Обстрел побережья ему хотелось видеть лично с мостика крейсера «Белфаст». Бруку он об этом ничего не сказал, зная, что тот будет возражать, а свои требования обосновывал тем, что одновременно занимал и пост министра обороны. К счастью, в дело вмешался король, который 2 июня написал своему премьеру хорошо продуманное письмо: «Дорогой мой Уинстон! Я вновь прошу Вас не выходить в море в день “Д”. Войдите, пожалуйста, в мое положение. Я моложе Вас по возрасту, я моряк[25], а как король являюсь Верховным главнокомандующим всеми вооруженными силами. Ничего я так сильно не желаю, как выйти в море, и все же согласился не покидать Британию [на время войны]. Справедливо ли будет, если Вы сделаете то, что так сильно хотел бы сделать я сам?»

Черчилль, крайне раздраженный тем, что ему не дают достичь желаемого, приказал подготовить поезд, служивший ему передвижным личным штабом, – хотелось оказаться поближе к Эйзенхауэру. «Уинстон тем временем сел в свой поезд и кружит вокруг Портсмута, донимая всех и каждого сверх всякой меры!» – записал в дневнике Брук. Накануне дня «Д» произошло одно радостное событие: поступило сообщение, что союзники под командованием генерала Марка Кларка вступили в Рим. Однако все внимание Черчилля было сейчас поглощено одной-единственной проблемой, которая казалась неразрешимой. Тем утром в Лондон прибыл генерал Шарль де Голль, руководитель «Свободной Франции», эмблемой которой стал лотарингский крест[26]. Нервная лихорадка, охватившая всех накануне вторжения, в сочетании с политическими осложнениями и национальным эгоизмом де Голля могла привести только к острому столкновению.

В отношениях с де Голлем главная проблема проистекала из того, что ему не доверял президент Рузвельт, который видел в генерале будущего диктатора Франции. Такое мнение поддерживал адмирал Лихи, бывший в свое время американским послом при вишистском правительстве маршала Петена. Разделяли это мнение и некоторые влиятельные французы в Вашингтоне, в том числе будущий «отец-основатель» объединенной Европы Жан Монне.

Французская политика так сильно раздражала Рузвельта, что в феврале 1944 г. он даже хотел было пересмотреть уже намеченные зоны оккупации в Германии. Ему захотелось, чтобы США заняли северную часть страны – чтобы армию можно было снабжать через Гамбург, а не через Францию. «Насколько я понял, – писал Черчилль в ответном послании, – ваше предложение проистекает из острого нежелания играть во Франции роль жандарма и опасения, что такое положение дел может потребовать длительного присутствия там американских войск».

И Черчилль, и особенно Рузвельт не хотели даже признать наличие такой проблемы, которую Ш. де Голль именовал «повстанческим правительством». Де Голль же не просто старался укрепить свои собственные позиции, но и сплотить соперничающие группировки во Франции, чтобы не допустить после освобождения хаоса, а может быть, и гражданской войны. Тем не менее благородный по натуре и недипломатичный де Голль, нередко к огорчению своих сторонников, получал, кажется, извращенное удовольствие от ссор с кормившими его американцами и англичанами. Все вокруг он рассматривал исключительно с точки зрения величия Франции. Это подразумевало крайнее нежелание видеть «неудобные» факты, особенно если они могли хоть как-то подорвать славу Франции. Никто, кроме де Голля, не смог бы написать историю французской армии, ухитрившись ни единым словом не обмолвиться о битве при Ватерлоо.

Всю весну Черчилль, отлично понимавший, что союзникам придется сотрудничать с де Голлем, пытался смягчить Рузвельта и побуждал его встретиться с руководителем «Свободной Франции» лично. Он писал Рузвельту: «Вы очень многого могли бы достичь отеческим к нему отношением. Не сомневаюсь, что это очень помогло бы нам со всех точек зрения».

Рузвельт согласился на встречу, но настаивал на том, что просить о ней должен сам де Голль. Направить же ему официальное приглашение значило бы признать генерала законным лидером Франции. Президент твердо стоял на своем: армии союзников не для того вторгаются во Францию, чтобы привести к власти де Голля. «В настоящее время, – писал он Черчиллю, – я не могу признать какое-либо правительство во Франции, пока французский народ не получил возможности свободно избрать себе таковое». Но ведь выборы невозможно было провести сразу же – значит, освобожденными районами станет управлять АМГОТ (Союзная военная администрация оккупированных территорий).

Само название этого органа представляло собой смертельное оскорбление как для де Голля, так и для находившегося в Алжире Французского комитета национального освобождения (ФКНО). 3 июня, накануне прибытия де Голля в Лондон, ФКНО провозгласил себя Временным правительством Французской Республики. Рузвельт расценил такой шаг как умышленную провокацию и запретил Эйзенхауэру всякие контакты с органами этого «теневого правительства».

Верховному командующему разрешили иметь дело только с генералом Пьером Кенигом, которого де Голль поставил во главе сил французского Сопротивления (французы называли их Forces Françaises de l’Intérieur, FFI, то есть Внутренними французскими войсками, ВФВ). Но при этом Эйзенхауэру было приказано не посвящать Кенига в детали операции вторжения, поскольку тому придется докладывать о них своему начальству – политикам. Такая двойственность создавала «неловкую ситуацию», как честно сообщал Эйзенхауэр в Вашингтон: «Генерал Кениг ясно понимает, что от него скрывают даже самые общие сведения о предстоящих операциях, хотя в них задействованы французские военные корабли, самолеты и парашютно-десантные части, а кроме того, большие надежды возлагаются на помощь французского Сопротивления».

Черчилль, со своей стороны, давно убеждал Рузвельта пойти на «рабочие договоренности» с комитетом «Свободная Франция» – главным образом в силу заинтересованности союзников в помощи со стороны французского Сопротивления. Он уже помог добиться от американцев согласия на переброску в Англию французской 2-й танковой дивизии, которую сформировали и оснастили в Северной Африке. Позднее, в боях за Нормандию, эта дивизия под командованием генерала Филиппа Леклерка войдет в состав 3-й армии Паттона. Однако по прибытии в Йоркшир дивизия Леклерка провела – под натянутые улыбки английских офицеров – одно из своих первых мероприятий: торжественную мессу памяти Жанны д’Арк, которую лет за пятьсот до этого сожгли на костре англичане.

С другой стороны, всем военнослужащим союзников запрещалось после высадки как-либо задевать обостренную национальную гордость французов. В брошюре-памятке говорилось, что нельзя даже намекать на унизительное поражение французов в 1940 г. «Благодаря популярным шуткам о “веселом Париже” и т. п., – говорилось далее в памятке, – довольно широко распространилось мнение, будто французы – люди веселые и легкомысленные, лишенные всякой нравственности и почти не имеющие твердых убеждений. Это неверно, а в настоящее время особенно». Впрочем, официальные установки вряд ли могли всерьез повлиять на тех, кто в мечтах уже рисовал себе «французских барышень».

Военный кабинет во главе с Черчиллем отдавал себе отчет в том, что руководителя «Свободной Франции» необходимо пригласить в Англию и проинформировать о готовящемся вторжении. «Несмотря на все недостатки и чудачества де Голля, – писал премьер-министр Рузвельту, – он в последнее время стал подавать признаки готовности сотрудничать с нами. Да и трудно, в конце концов, избежать участия французов в освобождении Франции». Президент в ответ все же настаивал на том, что «в интересах безопасности» нельзя выпускать де Голля за пределы Великобритании, пока не состоится высадка по плану «Оверлорд».

Слабость разведки и контрразведки «Свободной Франции» объяснялась не тем, что в голлистскую сеть просачивались агенты Виши, а просто примитивными шифрами, которыми пользовалась организация. В английском отделе специальных операций[27] это вызывало такое сильное раздражение, особенно после того, как в 1943 г. гестапо наводнило ячейки Сопротивления своими агентами, что начальник отделения дешифровки ОСО Лео Маркс не выдержал и пришел прямо в штаб-квартиру голлистов на улице Дьюк-стрит в центре Лондона. Он попросил французских шифровальщиков закодировать любое сообщение, потом взял бумагу и расшифровал его «под их растерянными взглядами». «Этот шаг не способствовал росту дружеских чувств французов по отношению к англичанам», – сухо и сдержанно констатировал официальный историк. Тем не менее галльская гордость не позволяла «Свободной Франции» пользоваться американскими или английскими системами шифров. Накануне дня «Д» глава английской внешней разведки, «Сикрет интеллидженс сервис» (СИС), доложил премьер-министру о том, что французам нельзя разрешить передавать сообщения по радио; можно пользоваться только защищенными от подслушивания телефонными линиями.

У. Черчилль послал в Алжир два пассажирских самолета «Йорк» за де Голлем и его свитой. Ш. де Голль, напротив, не рвался в Лондон, потому что Ф. Д. Рузвельт не допускал никаких обсуждений состава будущего французского правительства. 2 июня представитель Черчилля Дафф Купер битый час уговаривал его отказаться от этой ненужной конфронтации. Если де Голль откажется прибыть в Лондон, убеждал его Купер, этим он только будет лить воду на мельницу Рузвельта. Нет, ему необходимо находиться в Англии в качестве военного руководителя. А главное, настаивал Купер, генерал потеряет уважение премьер-министра, который решит, что с де Голлем невозможно вести дела. Де Голль уступил лишь на следующее утро, когда оба «Йорка» уже ждали на аэродроме, чтобы отправиться в первый этап длинного кругового маршрута: до Рабата во Французском Марокко.

После долгого ночного полета из Рабата самолет де Голля приземлился в Нортхолте[28] ровно в 6 часов утра 4 июня. Когда генерал спускался по трапу, на поле был выстроен почетный караул, а оркестр Королевских ВВС заиграл «Марсельезу». Купера это немало удивило, так как прилет де Голля был строго засекречен. Генералу вручили приветствие, написанное в характерном для Черчилля стиле. «Дорогой мой генерал де Голль! – говорилось в приветствии. – Добро пожаловать на наши берега! Вскоре должны произойти важнейшие события на фронтах». Далее Черчилль приглашал француза в свой личный поезд. «Если Вы сможете приехать к 1:30 дня, я буду рад дать в Вашу честь dejeuner[29], а потом мы отправимся в штаб генерала Эйзенхауэра».

Даффа Купера озадачило упоминание о «передовом КП» премьер-министра прямо в поезде, но вскоре они обнаружили этот поезд в тупичке небольшой станции близ Портсмута. Купер счел весь замысел «полнейшей нелепостью», а окончательно испортило ему настроение то, что в свите премьера находился откровенный франкофоб фельдмаршал Смэтс[30] из Южной Африки. Черчилль обратился к де Голлю и сообщил, что пригласил его в Лондон, чтобы тот выступил с речью по радио. А уж совсем плохо было то, что он ни слова не сказал о возможности обсуждения перспектив гражданской власти во Франции, что де Голля интересовало как раз в первую очередь.

Де Голль взорвался, когда министр иностранных дел Энтони Иден заговорил о «политике», то есть, по сути, об упорном нежелании Рузвельта признать де Голля и его Временное правительство. Возмущение французского лидера вызвало то, что союзники напечатали в США оккупационную валюту и роздали банкноты своим солдатам и офицерам. Он заявил, что правительство Республики не признает эти «фальшивые бумажки». Кажется, и американские, и английские официальные лица совершенно упустили из виду такой важный момент. Ведь если другие правительства не станут принимать эти довольно невзрачные бумажки (солдаты сравнивали их с талонами на сигары), то они и стоить ничего не будут.

Черчилль тоже вспыхнул и стал горячо втолковывать собеседнику, что англичане не могли действовать вопреки Соединенным Штатам.

– Мы собираемся освободить Европу, но это возможно лишь постольку, поскольку вместе с нами американцы. На этот счет у вас не должно быть никаких неясностей. Всякий раз, когда нам предоставляется выбор: воевать в Европе или на море – мы неизменно выбираем войну на море. И всякий раз, когда мне придется выбирать между вами и Рузвельтом, я всегда буду заодно с Рузвельтом.

Де Голль холодно согласился с тем, что так оно и есть. Когда сели за стол, страсти несколько поутихли. Черчилль поднял тост:

– За де Голля, который никогда не смиряется с поражением!

– За Англию, за победу, за Европу, – провозгласил ответный тост де Голль.

После завтрака Черчилль проводил гостя в Саутвик-Хаус, где Эйзенхауэр с Беделлом Смитом ввели французского руководителя в курс операции «Оверлорд». Эйзенхауэр был само обаяние; он сумел скрыть ту бурю, что бушевала в его душе из-за разыгравшейся непогоды. Он не забыл показать де Голлю перед уходом текст воззвания, с которым намеревался обратиться в день «Д» к французскому народу. Хотя ему удалось смягчить категорический тон Рузвельта, верховный командующий в своем обращении все же ни словом не упоминал о власти Временного правительства. В документе даже говорилось, что французы обязаны выполнять все распоряжения союзного командования до тех пор, пока «французы сами не выберут своих представителей и свое правительство». Для де Голля это стало подтверждением худших опасений: англосаксы собираются оккупировать Францию. Он сумел, однако, сдержать свои чувства и лишь сказал, что «хотел бы предложить кое-какие изменения в обращении генерала Эйзенхауэра». Поскольку время внести изменения, вероятно, имелось, Эйзенхауэр согласился их обдумать.

Уже по возвращении в Лондон де Голль узнал, что предложенные им изменения не успеют попасть в окончательный текст: их требовалось согласовать с Комитетом начальников штабов США. Тогда де Голль отказался обратиться к французскому народу по радио – после Эйзенхауэра и руководителей Бельгии и других оккупированных стран. Кроме того, де Голль заявил, что прикажет французским офицерам связи при американских и английских дивизиях не сопровождать эти соединения при высадке, потому что согласия по вопросу гражданской администрации достигнуто не было. Черчилль, которому об этом доложили во время заседания военного кабинета, впал в дикую ярость.

Для того чтобы выправить сложившееся положение, Иден и представитель де Голля Пьер Вьено всю ночь осуществляли «челночную дипломатию», по очереди посещая каждого из двух обиженных. В беседах с Вьено де Голль бушевал и называл Черчилля гангстером. Потом Вьено шел к Черчиллю, и тот обвинял де Голля в «измене, совершенной в разгар боя». Премьер хотел отправить генерала обратно в Алжир – «в наручниках, если потребуется».

При всех этих драмах, главное событие того вечера – в воскресенье 4 июня – происходило в библиотеке Саутвик-Хауса. В течение второй половины дня Стэг и его коллеги убедились в том, что надвигающийся из Атлантики антициклон четче сформировался, но продвижение его замедлилось. Это означало, что в непогоде появится просвет, достаточный по времени для высадки десанта. Совещание началось в 21:30, и сразу же пригласили Стэга. Мало кто из присутствующих испытывал оптимизм. Ветер хлестал по окнам струями дождя, и нетрудно было представить себе, каково приходится солдатам на десантных кораблях, которые стояли на якорях у берега.

– Джентльмены, – начал Стэг, – с тех пор как я вчера вечером ознакомил вас с прогнозом погоды, над Северной Атлантикой неожиданно произошли быстрые перемены. В понедельник, начиная со второй половины дня, ожидается кратковременное улучшение погоды. – Далее суть доклада сводилась к тому, что погода не будет идеальной, но позволит осуществить операцию. Ему задали вопросы о деталях, и началось серьезное обсуждение.

– Одно должно быть всем совершенно ясно, – вступил адмирал Рамсей. – Если «Оверлорд» начинается во вторник, то уже в ближайшие полчаса я должен дать предварительное оповещение своим службам и кораблям. Но если корабли снова выйдут в море, а затем их придется отозвать, то уж в среду и речи не будет о том, чтобы повторить все сначала.

Ли-Мэллори еще раз высказал свою озабоченность: будет ли видимость достаточной для бомбометания, – но Эйзенхауэр ждал, что скажет Монтгомери, одетый в свою неуставную форму: светло-коричневый джемпер и мешковатые вельветовые брюки.

– Вы видите какие-нибудь препятствия к тому, чтобы провести операцию во вторник?

– Ни малейших, – энергично отвечал Монтгомери в своей характерной манере, в нос. – Я бы сказал: «Вперед!»

В коридоре поджидали штабные офицеры с кипами приказов, которые надлежало подписать командующим. Приказы заготовили в двух вариантах – на случай того или иного решения.

Ранним утром 5 июня, в понедельник, поступили свежие данные, подтверждающие кратковременное улучшение погоды. На утреннем совещании Стэг смог уже куда увереннее обращаться к своим грозным слушателям. Напряжение спало, а «верховного командующего и его ближайших помощников словно подменили», – записал он позднее. Эйзенхауэр снова улыбался. Обсудили еще уйму деталей, но всем не терпелось заняться делом, и библиотека быстро опустела. А сделать предстояло немало, чтобы 5000 кораблей десятка разных стран смогли снова выйти в море и лечь на заранее рассчитанный курс. Впереди десантных кораблей предстояло идти целой флотилии минных тральщиков, которые должны расчистить достаточно широкие проходы до самого берега. Адмирал Рамсей особенно тревожился о судьбе экипажей этих уязвимых судов – потери в людях ожидались большие.

Когда самое главное решение было принято, Эйзенхауэр отправился на Южный парадный причал – посмотреть, как проходит погрузка последних частей десанта. «Его всегда очень ободряют разговоры с солдатами», – записал в дневнике адъютант командующего Гарри Бутчер. На ланч они вернулись в автофургон в Саутвикском парке, потом поиграли в «лису и собак»[31] и в шашки. Бутчер уже сделал все необходимые приготовления к тому, чтобы вечером верховный командующий в сопровождении журналистов мог посетить аэродром Гринем-Коммон, где находилась американская 101-я воздушно-десантная дивизия. Ей предстояло в 23:00 вылететь на задание, которое – по предсказанию Ли-Мэллори – должно было закончиться полной катастрофой.

В отличие от пехотинцев и солдат других родов войск, которых держали в огороженных колючей проволокой «сосисках», парашютистов сразу доставляли на аэродромы, с которых они должны были вылетать. 82-ю воздушно-десантную дивизию разместили в районе Ноттингема, а 101-я была рассредоточена по авиабазам «ближних графств»[32] к западу от Лондона. В течение пяти дней они жили в ангарах, где длинные ряды подвесных коек отделялись друг от друга узкими проходами. Там солдаты снова и снова разбирали и смазывали оружие, натачивали штыки. Кое-кто приобрел в Лондоне кинжалы, а несколько человек запаслись бритвами, которыми удобно перерезать горло. Они были обучены бесшумно убивать противника, перерезая ему яремную вену и гортань. Парашютисты проходили не только суровую физическую подготовку; чтобы закалить психологически, их заставляли подолгу ползти по разбросанным свиным внутренностям и лужам крови.

Чтобы скоротать время ожидания, растянувшееся из-за переноса сроков начала операции, офицеры снабдили солдат граммофонами и пластинками с недавно записанными песенками в исполнении Эллы Фицджеральд, оркестра Гленна Миллера и других популярных артистов. Поставили проекторы и крутили фильмы, особенно комедии с участием Боба Хоупа. Прежде многие парашютисты часто слушали Берлинское радио, которое транслировало красивую музыку вперемежку с самой злобной пропагандой в программе «Дом, милый дом», который вела «фашистка Салли»[33]. Незадолго до дня «Д» она не раз говорила солдатам, что немцы их уже ждут, но американцы в большинстве считали это шуткой.

На базах стояли киоски Красного Креста, где продавались кофе и пончики, а продавщицы – молодые американки-добровольцы – нередко дарили солдатам сигареты из своего пайка. На обед подавали свиные отбивные, чипсы и мороженое, и появление этих деликатесов неизбежно вызывало мрачные шутки о том, что солдат откармливают на убой. 82-я дивизия за время пребывания близ Ноттингема пристрастилась к рыбе с жареной картошкой; обзавелись солдаты и широким кругом знакомств среди местных жителей. Американцы и здесь были тронуты до глубины души, когда колонны грузовиков повезли их на аэродромы, а жители высыпали на улицы и махали руками, желая воинам доброго пути и удач; многие искренне плакали.

Очень многие американцы, желая отвлечься в мыслях от того, что их ожидало, окунулись в азартные игры – сперва на выданные им сомнительные оккупационные дензнаки, а потом и на свои сбережения в долларах и фунтах. Метали кости, играли в «очко». Один солдат выиграл 2500 долларов – немалую по тем временам сумму, – но умышленно продолжал играть, пока не спустил весь выигрыш до копейки. У него было такое чувство, что стоит ему уйти с выигрышем в кармане, и судьба осудит его на смерть в бою.

Десантники придирчиво проверили сначала основные, потом запасные парашюты – все должно быть в абсолютном порядке. Некоторые писали прощальные письма родным и своим девушкам – на случай, если все-таки придется погибнуть. Иногда доставали из бумажников драгоценные фото и приклеивали на внутреннюю сторону касок. Все личные документы, письма, вещи с «гражданки» отбирались и хранились до возвращения владельцев. В углу ангара капелланы проводили службы, католики исповедовались в грехах.

В такое время, когда каждый думал о своем, резким диссонансом звучали бодрые речи некоторых полковых командиров. Полковник Джонсон по прозвищу Джамп (Попрыгунчик), командир 501-го парашютного полка, въехал в ангар на джипе и перепрыгнул с него на гимнастический помост – прозвище он потому и заработал, что обожал прыгать со всего, что движется, а еще лучше – летает. На поясе у него и слева, и справа были револьверы с украшенными перламутровыми накладками рукоятями. Две тысячи солдат полка столпились вокруг командира. «Атмосфера царила приподнятая, – вспоминал потом один парашютист. – Все ощущали боевой азарт». Джонсон произнес короткую речь, поднимая боевой дух солдат, потом резко нагнулся, выхватил из-за голенища кинжал и грозно потряс им над головой.

– Прежде чем рассветет, – заорал он, – я желаю вонзить этот нож в сердце самого жестокого, самого грязного и отвратительного фашиста во всей Европе!

Оглушающий боевой вопль потряс стены ангара; в едином порыве взметнулись в воздух кинжалы.

Генерал Максуэлл Тейлор предупредил бойцов своей 101-й дивизии, что в ночном бою трудно ориентироваться, трудно отличить своих от противника. А потому в темноте следует действовать только ножами и гранатами, огнестрельное же оружие использовать, только когда рассветет. Один из солдат вспоминал: «Еще он говорил, что, если брать пленных, те помешают нам выполнить свою задачу. От пленных нужно было избавляться – на наше собственное усмотрение».

Самым сдержанным, вероятно, было обращение бригадного генерала 82-й дивизии Гэвина по прозвищу Тощий Джим.

– Солдаты, – сказал он, – то, через что вам предстоит пройти в ближайшие дни, вы не захотите променять и на миллион долларов, но пройти через все это снова вы захотите нескоро. Для большинства из вас это будет первое сражение в жизни. Не забывайте, что вы должны убивать, иначе убьют вас самих.

Вне всяких сомнений, слова Гэвина произвели большое впечатление. Один из слушателей говорил, что после его спокойной речи «мы все были готовы идти за ним в самое пекло».

А другой командир в своем выступлении предпочел шоковую тактику.

– Посмотрите на того, кто справа от вас, – обратился он к стоящим в строю солдатам, – теперь посмотрите на того, кто слева. Через неделю боев в Нормандии в живых останется только один из троих.

Не приходится сомневаться, что американские воздушные десантники в большинстве своем горели желанием идти в бой. Офицеры добивались дисциплины в подразделениях тем, что грозили нарушителям отстранить их от участия в высадке.

Накануне сражения принято было брить голову наголо, чтобы медикам легче было обрабатывать раны в голову, однако некоторые солдаты решили оставить волосы посередине, на манер могикан. Это – под влиянием голливудских гангстерских фильмов – породило у немцев представление, впоследствии охотно подхваченное пропагандистскими подразделениями вермахта, будто десантники набирались из американских тюрем строгого режима, а родились и выросли «на самом дне городских трущоб США» – u#belste[s] Untermenschentum amerikanischer Slums. К тому же многие солдаты зачернили себе лица сажей из очагов; некоторые пользовались для этого ваксой, а иные наносили еще и полосы белой краской – шло своеобразное соревнование: кто сделает себя страшнее.

На левом рукаве комбинезона у каждого была нашивка с эмблемой дивизии, на правом – американский флаг. Один солдат, которому добрая душа из Красного Креста дала два лишних блока сигарет «Пэлл-Мэлл», привязал по блоку к каждой ноге. Впрочем, такой способ очень скоро разочаровал тех, кого сбросили над озерами и болотами. Сапоги, пояса и ремни старались затянуть потуже – это были своего рода доспехи для защиты в предстоящем бою. Кроме того, парашютисты перегружали себя дополнительным боезапасом – страшнее всего было оказаться лицом к лицу с противником, когда закончатся патроны. Патронташи перекрещивались на груди, «как у Панчо Вильи»[34], подсумки набивались под завязку, обоймы с патронами укладывали и в ранцы вместе с чистым бельем. К покрытым маскировочной сеткой каскам крепились (и дополнительно были привязаны на спине) походные аптечки, в которых имелось по 8 таблеток сульфаниламидных препаратов и по два шприц-тюбика морфия: «один – от боли, два – для перехода в вечность».

Разбухли ранцы, оттопыривались карманы: там было не только по 150 патронов калибра 0,30 дюйма (7,62 мм), но и плитки витаминизированного шоколада из сухого пайка (по консистенции они напоминали не до конца затвердевший цемент), английские гранаты «гэммон» – в каждой почти полкилограмма пластиковой взрывчатки в оболочке, похожей на хлопчатобумажный носок. Такие бомбочки с успехом поражали даже бронетехнику (солдаты прозвали их «ручной артиллерией»), но их популярность объяснялась и другими причинами: малого количества быстро сгорающей взрывчатки хватало, чтобы вскипятить кофе или разогреть банку тушенки из НЗ. При этом со дна окопа не поднималось ни струйки дыма.

Опознавательные жетоны с личными номерами связывали вместе, чтобы не звенели, а сигареты и зажигалки, как и прочие нужные вещи: бритвенные принадлежности, мыло, таблетки для обеззараживания воды, двадцать четыре листа туалетной бумаги и англо-французский разговорник, – складывали в вещмешок, который вешали на шею. Рядом вешали комплект для отхода, куда входили напечатанная на шелке карта местности, пила-ножовка, компас и деньги. Изобилие всего этого снаряжения поражало сельских мальчишек-бедняков, которые привыкли и изготавливать, и ремонтировать все, что можно, прямо у себя дома.

Помимо всей перечисленной выше мелочи, каждый брал с собой саперную лопатку и личное оружие – обычно карабин без обоймы. Его вкладывали в мешок, называемый «футляром для скрипки», и привязывали ремнями к груди. У иных были автоматы Томпсона. Ручные противотанковые гранатометы упаковывали разобранными на две составные части. Вместе с запасом противотанковых гранат их клали в ножные мешки, которые будут болтаться во время десантирования. Один такой мешок нередко весил 35–36 килограммов.

У парашютистов были свои приметы и предрассудки. Немало солдат предвидели свою гибель. Один солдат вспоминал позднее «лохматого парня», которого звали Джонни: «Он стоял среди нас и смотрел в пространство. Я подошел к нему и спросил: “В чем дело, Джонни?” – Мне этого не пережить”, – ответил он. Я попытался его успокоить: “Да ладно, ничего с тобой не случится”. И встряхнул его, потому что он был вроде как во сне. А вышло так, что в Нормандии он погиб одним из первых».

Когда Эйзенхауэр в сопровождении небольшой группы репортеров и фотокорреспондентов прибыл в Гринем-Коммон на своем штабном «кадиллаке», он сразу заговорил с солдатами 101-й дивизии генерала Максуэлла Тейлора, которые вот-вот должны были загружаться в самолеты. Должно быть, ему трудно было отделаться от мыслей о мрачном предупреждении Ли-Мэллори, который считал, что почти всех этих парней ждет верная смерть. И все же «домашняя манера и дружеский тон» Эйзенхауэра удивили даже его адъютанта. Один техасец предложил верховному командующему пойти после войны на работу ковбоем. Потом Эйзенхауэр спросил офицеров дивизии, есть ли у них кто-нибудь из Канзаса – он надеялся встретить кого-то из земляков, из своего родного города Абилина. К нему подтолкнули солдата по фамилии Ойлер.

– Как тебя зовут, солдат? – спросил верховный командующий.

Ойлер так растерялся, стоя навытяжку перед генералом, что однополчанам пришлось хором назвать его фамилию, чтобы освежить память товарища.

Эйзенхауэр спросил, откуда он родом.

– Из Веллингтона, штат Канзас, – отвечал Ойлер.

– А, это к югу от Уичиты. – Верховный командующий продолжил свои расспросы: где солдат учился, как ему служится, завел ли он в Англии девушку? Ойлер оттаял и ответил на все вопросы о боевой подготовке, о том, готовы ли к боям его товарищи по взводу. – Понимаешь, Ойлер, пять лет немцы лупили нас в хвост и в гриву, теперь пришла пора сквитаться. – Потом генерал спросил, страшно ли солдату, и Ойлер честно признался, что страшновато. – Ну, только дураку не страшно. Главное в том, чтобы все равно идти вперед. Стоит остановиться, задуматься, и ты потерял цель. Потерял сосредоточенность. Тебя убьют или ранят. А смысл, главный смысл – в том, чтобы идти вперед и вперед.

Как раз идти было в тот момент для парашютистов самым трудным делом. Они были нагружены сверх меры и могли только добрести, пошатываясь, до трапов, где выстроились в очередь. Подразделения наземного обслуживания самолетов С-47 «Скайтрейн» (англичане называли их «Дакотами») трудились в поте лица. Все участвующие во вторжении самолеты в последнюю минуту выкрасили в черно-белую полоску по фюзеляжу и плоскостям, чтобы было ясно видно с союзных кораблей далеко внизу. Некоторые парашютисты при виде такой раскраски рты раскрыли. «Мы чертовски удивились, когда увидели широкие полосы и на крыльях, и на фюзеляже. Нам подумалось, что для немецких зенитчиков будем все равно что утки на озере».

Но главной заботой, особенно в отношении воздушного десанта, была опасность, что их обстреляют свои. В июле 1943 г., во время вторжения на Сицилию, американские корабельные зенитчики открыли огонь и по американским же транспортным самолетам, и по тем, что вели за собой планеры с десантом. Пилоты ведущих самолетов, отчаянно пытаясь выйти из-под огня, спешно отцепили планеры, предоставив им падать прямо в море. В этой катастрофе было потеряно около полутора десятков планеров. На этот раз, чтобы избежать пролета над флотом вторжения, было решено, что обе воздушно-десантные дивизии будут доставлены к точке десантирования – полуострову Котантен – по широкой дуге к западу от кораблей и зайдут со стороны островов Джерси и Гернси.

На носу многих С-47 (парашютисты прозвали их «Альбатросами») красовались придуманные для них имена и эмблемы. На одном, например, был нарисован черт со сковородкой, а на ней сидела девица в купальнике. Под рисунком краской была выведена подпись: «Рай и подождать может». Другой самолет носил менее задорное имя: «Мисс Карета».

На то, чтобы закончить погрузку в самолеты, ушло сорок минут. Сгибающиеся под тяжестью парашютисты не могли подняться по трапу без посторонней помощи – совсем как рыцари в латах не могли сами сесть в седло. А едва погрузились, довольно многим срочно потребовалось снова выбраться наружу: от волнения почки работали усиленно. Пилоты транспортных эскадрилий все сильнее беспокоились о том, что самолеты перегружены. Каждый самолет нес по 16–18 солдат с полной выкладкой, и пилоты настояли на взвешивании. Результаты заставили их встревожиться еще сильнее.

Первым поднялся по трапу сержант и прошел в носовую часть самолета, последним вошел командир взвода – ему первому прыгать. Сержант же будет последним, когда вытолкнет всех остальных и убедится, что никто не притаился на месте. «Кто-то из солдат спросил: правда, что сержант получил приказ расстреливать любого, кто откажется прыгать? “Такой приказ я получил”. Ответ прозвучал так мягко, что все мгновенно притихли».

Во время погрузки 505-го полка 82-й воздушно-десантной дивизии всех потрясло неприятное происшествие. Внутри одного самолета взорвалась граната «гэммон». Несколько человек погибли, самолет загорелся. Уцелевших быстро пересадили в следующий самолет: в ту ночь ничто не должно было помешать вылету по утвержденному расписанию.

Рыча моторами, нагруженные до предела С-47 бесконечной лентой покатились по взлетно-посадочной полосе аэродрома в Гринем-Коммон. Генерал Эйзенхауэр, в глазах которого стояли слезы, отдавал честь вылетающим на боевое задание воинам 101-й дивизии.

Черчилль, решавший всю ночь возникшие осложнения с де Голлем, размышлял в то же время о могучем восточном союзнике. Он давно пытался уговорить Сталина начать наступление одновременно со вторжением в Нормандию. 14 апреля Черчилль передал ему: «Чтобы нам легче было планировать, прошу Вас сообщить, усилия какого масштаба Вы собираетесь предпринять на фронтах».

Год назад Сталин уже перестал верить в то, что его западные союзники когда-нибудь вообще начнут вторжение на севере Европы, то есть выполнят свое обещание, данное в 1942 г. и с тех пор неоднократно возобновляемое. Черчилль всегда предпочитал действовать «на периферии», в Средиземноморье, чтобы избежать новой кровавой бани во Франции, подобной той, что в свое время унесла жизни множества юношей его поколения. В итоге оказалось, что он был прав, оттягивая начало вторжения, хотя побуждали его к этому глубоко ошибочные соображения. Провести операцию такого масштаба раньше армии англичан и американцев были просто не готовы, не имея ни достаточных материальных ресурсов, ни подготовленного личного состава, а провал операции был чреват катастрофическими последствиями. Но никакие уговоры, никакие резоны не могли переубедить Сталина, который не переставал напоминать союзникам о тех обязательствах, которые они на себя взяли. «Нельзя забывать того, – писал он Черчиллю 24 июня 1943 г., – что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв советских армий, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину»[35]. К тому моменту на фронтах погибло уже не менее 7 миллионов советских военнослужащих.

В ноябре, на Тегеранской конференции, Рузвельт, к большому огорчению Черчилля, за его спиной сообщил Сталину, что наряду с высадкой в Нормандии состоится и вторжение на юг Франции – операция «Энвил»[36]. Черчилль и Брук сопротивлялись исполнению этого плана с той минуты, когда американцы его придумали. Для проведения «Энвила» союзникам пришлось бы забрать все резервы и все накопленные ресурсы у своих армий в Италии, а это похоронило бы мечты Черчилля о продвижении на Балканы и в Австрию. Черчилль видел, к чему приведет решительное наступление Красной армии. Его пугала советская оккупация Центральной Европы. Рузвельт же, напротив, убедил себя в том, что если не враждовать со Сталиным, а быть с ним обходительным, то вполне возможно рассчитывать после войны на длительный и прочный мир. Основой поддержания мира будет служить задуманная им Организация Объединенных Наций. Президент видел, что Черчиллем руководят в первую очередь реакционные побуждения – и имперские, и геополитические. Рузвельт был уверен, что, когда Европа будет освобождена с помощью американцев, она должна будет сама разобраться в своих делах.

На Тегеранской конференции Сталин остался доволен самыми твердыми заверениями союзников в том, что вторжение через Ла-Манш произойдет ближайшей весной. Однако дремавшие в его душе подозрения пробудились снова, когда он узнал, что до сих пор не назначен верховный командующий. Эти сомнения не развеяло даже формальное назначение Эйзенхауэра. 22 февраля он получил донесение от Гусева, советского посла в Лондоне: «Мы слышали от многих, особенно от английских и американских журналистов, что согласованные в Тегеране сроки открытия второго фронта могут передвинуться с марта на апрель, а то и на май». Когда же Рузвельт наконец написал о том, что назначен день «Д», сталинский министр иностранных дел Вышинский[37] вызвал поверенного в делах США в Москве, чтобы выяснить: какое число обозначает буква «Д» в этом названии?

Накануне великого события Черчилль направил Сталину письмо, считая, что западные союзники вот-вот начнут понемногу выплачивать свой долг за жизни многих и многих советских людей: «Я только что возвратился после двухдневного пребывания в штабе генерала Эйзенхауэра, где наблюдал за войсками, погружающимися на суда… С большим сожалением генерал Эйзенхауэр был вынужден отложить операцию на одну ночь, но прогноз погоды претерпел весьма благоприятные изменения, и сегодня ночью мы выступаем».

Глава 3

Не спуская глаз с Ла-Манша

Пока вермахт ожидал вторжения, Гитлер оставался в Бергхофе – своей резиденции в Альпах, на склоне горы в Берхтесгадене. 3 июня, когда союзники уже грузили корабли, в этом роскошном дворце состоялась свадьба: Гретль, младшая сестра Евы Браун, выходила замуж за представителя Гиммлера при ставке Гитлера группенфюрера СС Фегеляйна. Гости были в вечерних костюмах или в парадных мундирах. Гитлер в своем кителе мышино-серого цвета был единственным исключением. Он вообще редко наряжался, даже по торжественным случаям. Взяв на себя роль посаженого отца, он не возражал против изобилия шампанского на столах и позволил гостям потанцевать под музыку эсэсовского оркестра. Ушел он со свадебного пира рано, давая возможность новобрачным веселиться всю ночь. Мартин Борман так набрался шнапса, что его пришлось отнести на руках в отведенный ему домик.

Гитлер чувствовал себя уверенно. Ему не терпелось, чтобы враг начал вторжение – и оно, был уверен фюрер, разобьется об Атлантический вал. Рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс даже намекал на то, что союзники не осмелятся пересечь Ла-Манш. В те дни его главный пропагандистский лозунг звучал так: «Считается, что они вот-вот придут. Что же они не идут?»

Гитлер сумел убедить себя в том, что крах вторжения приведет к выходу англичан и американцев из войны, и тогда он сможет сосредоточить все свои силы на Восточном фронте против Сталина. Его не очень заботили те потери, которые неизбежно понесут в крупном оборонительном сражении германские армии, дислоцированные во Франции. Он уже успел доказать, что не переживает о людских потерях, даже в собственной гвардейской части – 1-й дивизии СС «Адольф Гитлер». Он, правда, послал на Рождество подарки ее солдатам – плитки шоколада и бутылки шнапса, но не сигареты: курить вредно для здоровья. Гиммлеру пришлось самому добавить сигареты из запасов войск СС.

Атлантический вал, протянувшийся, как считалось, от берегов Норвегии до франко-испанской границы, был не столько реальностью, сколько блестящим пропагандистским приемом, рассчитанным на внутреннее потребление. Гитлер в очередной раз стал жертвой обмана, распространяемого службами его собственного режима. Он не желал слышать сравнения вала с французской линией Мажино 1940 г., как не желал прислушаться и к жалобам тех генералов, кто отвечал за оборону побережья. Между тем не хватало бетона для дотов и укрытий береговых батарей, поскольку сам Гитлер отдал предпочтение строительству мощных укрытий для подводных лодок. Кригсмарине уже проиграли битву за Атлантику, а он еще верил, что подлодки нового поколения сумеют парализовать морские сообщения союзников.

Генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий войсками на Западном фронте, называл Атлантический вал «дешевым блефом». Как и многие высшие офицеры, старик Рундштедт помнил высказывание Фридриха Великого: «Тот, кто старается защитить сразу все, не защитит ничего». Он считал, что вермахту нужно уйти из Италии, «с этого жуткого сапога», и держаться в Альпах. Не соглашался он и с тем, что так много войск по-прежнему находилось в Норвегии, удержать которую «мог и один флот»[38].

Почти все немецкие высшие офицеры в частных беседах ворчали, что Гитлер бредит «крепостями». Морские порты: Дюнкерк, Кале, Булонь, Гавр и Шербур на берегах Ла-Манша; Брест, Ла-Рошель и Бордо на Атлантическом побережье, – все они именовались крепостями (Festung), и их надлежало удерживать до последнего человека. Гитлер к тому же не стал даже рассматривать вопрос об отводе усиленной дивизии с Нормандских островов[39] на побережье. Об англичанах он судил по себе и не сомневался, что они непременно захотят отвоевать тот единственный клочок своей территории, который удалось захватить немцам.

Гитлер свято верил, что его приказы «удерживать крепости» и на востоке, и на западе – единственный способ сдержать натиск противника и удержать своих собственных генералов от соблазна отступления. На деле же это значило, что гарнизоны таких крепостей – а на севере Франции они составляли 120 000 человек – позднее не удастся использовать для обороны самой Германии. Эта политика фюрера в корне противоречила всем привычным постулатам германского Генштаба, которые требовали гибкости и подвижности. А когда Рундштедт заметил, что все эти оборонительные сооружения с пушками в бункерах, обращенных к морю, весьма уязвимы для атаки со стороны суши, его слова «не встретили благоприятной реакции».

И все же многие опытные боевые офицеры, далеко не только фанатики-эсэсовцы, смотрели на близящиеся сражения с немалой долей уверенности в своих силах. «В отражении атаки на Дьеп мы видели доказательство того, что сумеем отразить любое вторжение», – сказал впоследствии на допросе в американском плену генерал-лейтенант Фриц Байерляйн. «Лик войны решительно изменился, – писал один немецкий лейтенант всего за пять дней до начала вторжения. – Она больше не похожа на кино, где лучше всего видно из последних рядов. Мы по-прежнему стоим на месте и ждем, когда же они появятся. Но я побаиваюсь, что они могут так и не высадиться, а просто попытаются прикончить нас с воздуха». Через два дня после начала вторжения он погиб под бомбами союзников.

Главный вопрос, понятно, состоял в том, где именно высадятся англо-американцы. Офицеры отдела чрезвычайных ситуаций рассматривали возможность высадки противника в Норвегии и Дании или даже в Испании и Португалии. Штабные офицеры ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht, Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии) тщательно изучали возможности нанесения противником удара на Средиземноморском побережье Франции и в Бискайском заливе, особенно в районах Бретани и Бордо. Наиболее же вероятными представлялись районы, находящиеся в пределах досягаемости авиации союзников с баз в Южной и Восточной Англии, а это могло быть любое место на берегах Ла-Манша – от Голландии до оконечности полуострова Котантен у Шербура.

Задачу укрепления обороны берегов Ла-Манша Гитлер возложил на генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, командующего группой армий «Б». Роммель, прежде безоговорочно преданный фюреру, теперь отдалился от него, убедившись в явном превосходстве авиации союзников во время боев в Северной Африке. Энергичный командир-танкист, которого превратили в национального героя, стал иронически называть речи Гитлера, старавшегося ободрить своих приунывших генералов, «солнечными ваннами». Тем не менее Роммель изо всех сил старался укрепить оборону побережья.

Самым очевидным объектом удара был Па-де-Кале. Он предоставлял союзникам кратчайший морской путь, возможность непрерывной поддержки с воздуха и прямую дорогу для наступления в направлении границы Германии, до которой оттуда было всего 800 км. В случае успеха такое вторжение позволило бы отсечь находящиеся дальше к западу немецкие войска и захватить почти готовые площадки для запуска самолетов-снарядов «Фау-1». Исходя из этих соображений, основные укрепления Атлантического вала сосредоточили между Дюнкерком и устьем реки Соммы. Обороняла этот участок 15-я армия.

Другим вероятным районом высадки были расположенные западнее пляжи Нормандии. Гитлер начал подозревать, что именно там союзники и высадятся, однако на всякий случай предсказал возможность удара в обоих районах – чтобы потом упирать на свою правоту. Командование кригсмарине легкомысленно отвергло берега Нормандии, полагая, что высадка там возможна только в часы прилива. За этот участок – от Сены до Бретани – отвечала немецкая 7-я армия.

Свой штаб Роммель решил разместить в замке Рош-Гюйон, на берегу Сены, которая изгибалась здесь большой дугой и служила разграничительной линией между двумя армиями. Замок, позади которого находились меловые холмы, а на горе повыше стояли полуразрушенные стены старинной норманнской крепости, смотрел на величественную реку, от которой его отделяли расположенные террасами сады. Портал в стиле Ренессанса, окруженный средневековыми стенами, прекрасно подходил для родового гнезда семейства Ларошфуко.

С разрешения Роммеля нынешний герцог и его близкие по-прежнему занимали свои комнаты на верхнем этаже огромного здания. Сам Роммель почти не пользовался парадными залами, кроме большой гостиной, украшенной великолепными гобеленами. Там он работал, поглядывая на росшие под окном кусты роз, которым еще не пришло время распуститься. Стол, за которым работал фельдмаршал, был тот самый, за которым в 1685 г. был подписан указ об отмене Нантского эдикта[40], после чего гугенотам – предкам многих офицеров вермахта – пришлось искать счастья в Пруссии.

Днем Роммеля редко можно было застать в замке. Обычно он вставал в пять утра, завтракал со своим начальником штаба генерал-лейтенантом Гансом Шпейделем, а затем сразу же выезжал на своем «хорьхе» инспектировать войска. Сопровождали его два офицера, не больше. По возвращении фельдмаршала вечером проводились штабные совещания, потом следовал скромный обед с ближайшими подчиненными – чаще всего только со Шпейделем и контр-адмиралом Фридрихом Руге, старым другом Роммеля и его советником по военно-морским вопросам. После обеда они обычно продолжали обсуждать дела на прогулке, под громадными раскидистыми кедрами. Им было о чем поговорить наедине.

Роммеля раздражал отказ Гитлера объединить люфтваффе и кригсмарине под единым командованием с сухопутными войсками в целях организации обороны Франции. Гитлер прислушивался к Герингу и адмиралу Деницу[41] и инстинктивно стремился сохранить соперничество между видами вооруженных сил, сосредоточивая тем самым власть на самом верху, в своих руках. Шпейдель утверждал, что входящие в империю Геринга наземные части и подразделения связи люфтваффе на Западном фронте насчитывают примерно 350 000 человек личного состава. Положение усугублялось тем, что рейхсмаршал отказался предоставить свои зенитные средства для прикрытия сухопутных войск, а его самолеты не были способны защитить армию от вражеских ударов с воздуха.

Когда же Роммель жаловался, что от люфтваффе нет никакого проку, ставка фюрера рисовала ему радужные перспективы: скоро появится тысяча новых реактивных истребителей и бессчетные ракеты, которые поставят Англию на колени. Роммель ни на минуту не верил в эти обещания, но его еще и угнетало сознание собственной беспомощности в оперативных вопросах. После Сталинградской битвы фюрер уже не позволял прибегать к гибкой оборонительной тактике – приказано было удерживать каждую пядь земли.

Шпейдель, входивший в военную оппозицию Гитлеру, отмечал, что Роммель с горечью цитировал слова фюрера из книги «Майн кампф», написанной во времена Веймарской республики: «Когда правительство ведет нацию к позорному поражению, восстание против него становится не просто правом, но и долгом каждого». Однако Роммель – в отличие от Шпейделя и других военных заговорщиков, которых увлекал за собой полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, – не верил в то, что покушение на фюрера спасет Германию.

С другой стороны, старик Рундштедт, который среди своих не называл Гитлера иначе как «богемским ефрейтором»[42], сам никогда и не подумал бы бунтовать. Если бы другие отстранили от власти нацистскую «коричневую банду», он не встал бы им поперек дороги, но участвовать в этом самому – ни в коем случае! Источник его нерешительности лежал еще глубже: он в свое время принимал от Гитлера щедрые наградные и теперь считал свою репутацию сильно подмоченной. Но даже Шпейдель был не в силах оценить, до какой низости сможет дойти Рундштедт, когда попытка мятежа против Гитлера потерпит полный крах.

Для армии и всей нации Рундштедт превратился почти в такого же кумира, каким после Первой мировой войны стал генерал-фельдмаршал фон Гинденбург. Англичане смотрели на этого «последнего пруссака» как на обычного реакционера-гвардейца, и только, не сознавая, что он разделял многие человеконенавистнические предрассудки нацистов. На Восточном фронте Рундштедт ни разу не возражал против массового уничтожения евреев айнзацгруппами СС[43]. Кроме того, он не раз подчеркивал выгоду использования во Франции рабского труда русских. «Если русский не делает того, что ему велено, – говаривал фельдмаршал, – его можно просто пристрелить».

Разочарование Рундштедта в стратегии Гитлера, ведшего страну к катастрофе, повлекло за собой цинизм в высказываниях и апатию в деятельности. Он мало интересовался теорией применения бронетанковых войск и стоял «выше» яростных споров о том, как лучше всего отразить вторжение англо-американцев. Вели эти споры, главным образом, с одной стороны, Роммель – сторонник обороны на передовых рубежах, чтобы сокрушить противника сразу же после высадки, с другой – его оппоненты: генерал-инспектор бронетанковых войск генерал-полковник Гейнц Гудериан и генерал танковых войск[44] барон Лео Гейр фон Швеппенбург. Они выступали за тактику мощного танкового контрудара.

Гейр фон Швеппенбург, бывший германский военный атташе в Лондоне, немного похожий лицом и фигурой на Фридриха Великого, был гораздо образованнее и утонченнее большинства своих современников, однако он подчеркивал свое умственное превосходство и этим нажил себе немало врагов, особенно в ставке фюрера и верхушке СС, которая сомневалась в его политической преданности режиму. Занимая пост командующего танковой армейской группой «Запад», он вместе с Гудерианом считал, что мощный танковый кулак необходимо сосредоточить в лесах к северу от Парижа, чтобы одним ударом сбросить противника обратно в море.

Роммель, который отличился с самого начала как бесстрашный командир танковых соединений, теперь был научен горьким опытом сражений в Северной Африке. К тому же он учитывал полнейшее превосходство англо-американцев в воздухе над северо-западной Европой и поэтому считал, что танковым дивизиям, оттянутым с фронта для контрудара, просто не дадут вовремя дойти до района боевых действий и нанести этот удар. Не приходится удивляться тому, что в результате разногласий, постоянного вмешательства Гитлера и запутанной системы командования был достигнут компромисс в худшем варианте: ни Гейр, ни Роммель не получили права командовать всеми танковыми дивизиями, их можно было применить лишь по личному распоряжению фюрера.

Все более утверждаясь в мысли о том, что союзники могут высадиться в Нормандии, Роммель чаще и чаще инспектировал береговую оборону этого участка. Думалось ему о том, что бухта с длинной, изгибающейся дугой береговой линией (тот самый участок, которому союзники дали кодовое наименование «Омаха») очень похож на залив Салерно, где англо-американцы высадились на землю Италии. Роммель действовал неутомимо, поскольку не сомневался, что исход сражения определится в первые же два дня боев. В бетонных укрытиях разместили башни, снятые с трофейных французских танков, захваченных в 1940 г. Эти доты стали называть «тобруками» – по имени городка в Северной Африке, где произошла знаменитая битва. Согнали подневольных рабочих-французов и пленных итальянцев и заставили воздвигать высокие столбы, призванные помешать приземлению планеров на тех площадках, которые немецкими офицерами-десантниками были признаны наиболее вероятными точками высадки. Леса этих столбов прозвали «спаржей Роммеля».

Энергия, которую развил командующий группой армий, смущала многих командиров частей: чем больше времени уходило на оборонительные сооружения, тем меньше его оставалось для боевой подготовки личного состава. Остро ощущалась нехватка боеприпасов для учебных стрельб – возможно, этим отчасти объясняется плохая в целом стрельба большинства немецких частей. Роммель настоял также на резком увеличении количества минных заграждений. Позднее пленные говорили одному английскому офицеру, что многие офицеры ограничились созданием ложных минных полей – лишь бы успокоить своего требовательного командующего. Предполагалось, что он не станет самолично соваться на каждое поле, чтобы удостовериться, настоящее оно или нет.

Теоретически под командованием Рундштедта находилось полтора миллиона солдат и офицеров вермахта, хотя люфтваффе и кригсмарине ему не подчинялись. Армейские части общей численностью в 850 000 человек имели разную степень боеготовности. Из тридцати шести пехотных дивизий чуть меньше половины имели транспортные средства и артиллерийские тягачи. Остальные были предназначены исключительно для обороны побережья. В состав некоторых даже входили «инвалидные батальоны», солдаты которых страдали язвой желудка, пережили ранения в живот или плохо слышали – последнее трудно себе представить: как же они могли расслышать подаваемые в бою команды?

Многие немецкие солдаты других расквартированных во Франции дивизий были или слишком пожилыми, или, наоборот, слишком юными. Писатель Генрих Бёлль, служивший тогда в 348-й пехотной дивизии в звании обер-ефрейтора, записал: «Как печально смотреть на этих детей, одетых в серую форму!» Пехота выглядела неважно: лучших новобранцев направляли в эсэсовские части, воздушно-десантные дивизии люфтваффе или же в танковые корпуса. «В пехотные дивизии не присылали полноценного пополнения, – сказал об этом генерал Байерляйн. – Это была одна из главных причин того, что приходилось слишком подолгу держать на передовой танковые части».

Немалое число солдат на западе составляли призывники из Эльзаса, Лотарингии, а также те, кого именовали «фольксдойче». Таковыми считались лица немецкого происхождения, родившиеся в Центральной Европе – от Балтики до Черного моря, хотя не все они говорили по-немецки, а кое-кто этого языка даже не понимал. Насильно мобилизовали в армию даже поляков.

Почти пятая часть личного состава 7-й армии – это урожденные поляки или «восточные войска» (Osttruppen), набранные из советских военнопленных. Многие из последних добровольно пошли на службу к немцам только ради того, чтобы не умереть от голода и болезней в лагерях для военнопленных. Попытка использовать их на Восточном фронте не увенчалась особым успехом, поэтому фашисты постепенно отвели их оттуда и включили в состав РОА (Русской освободительной армии) генерала Андрея Власова. Львиную долю РОА отправили во Францию. Они были разбиты на батальоны, но отношение немцев к славянским «недочеловекам» (Untermenschen) не стало лучше. Как и на оккупированной территории СССР, их и здесь часто посылали воевать против партизан. Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт согласился с мыслью о том, что их присутствие, а особенно склонность к грабежам «должны помочь французам представить себе, что будет, если во Францию придет Красная армия».

Немецкие офицеры и унтер-офицеры, которые командовали подразделениями РОА, весьма опасались получить от своих подчиненных пулю в спину, как только начнутся серьезные бои. Некоторые солдаты из этих «восточных войск» перешли на сторону французских партизан, многие другие при первой возможности сдались союзникам, хотя вторичная перебежка не спасла их в конце войны от возмездия Сталина. Во всяком случае, все попытки немцев подкрепить моральный дух РОА разжиганием ненависти к западным союзникам – «американским и английским плутократам» – с треском провалились. Всего два-три подразделения, в их числе «Восточный батальон Губер», будут по-настоящему драться против англо-американцев.

В глазах мирных французов эти «восточные войска» выглядели непривычно. Один житель городка Монтбур на полуострове Котантен, где впоследствии разгорелись жаркие бои, с удивлением глядел, как по улице марширует грузинский батальон с восседающим на серой лошади командиром впереди. Они пели какую-то совершенно незнакомую песню, «ничего похожего на немецкие марши, которые звенели у нас в ушах с 1940 г.».

Французы, которые частенько называли фольксдойче «немецкими задницами», испытывали сочувствие к призванным в немецкую армию полякам. Одна женщина в Байе слышала от них, что верные люди из Варшавы им сообщили: пусть как можно скорее сдаются в плен союзникам, и тогда их зачислят в польскую армию генерала Андерса, которая воюет в составе английских войск. Поляки также ухитрились рассказать французам об эсэсовских лагерях смерти. В их существование многие не верили вообще, особенно если рассказы сопровождались явными сказками – например, о том, что трупы евреев перемалывают и используют для производства сахара. Поляки, служившие в немецкой армии, предвидели и то, что ожидает их страну, когда туда придет наступающая Красная армия. «Вас-то освободят, – говорили они французам, – а нас ждет оккупация на долгие годы».

Резким контрастом ослабленным пехотным дивизиям выглядели танковые и моторизованные соединения СС и вермахта. Генерал-лейтенант Фриц Байерляйн, воевавший в Северной Африке под началом Роммеля, командовал Учебной танковой дивизией[45], сформированной из преподавателей и курсантов танковых училищ. Когда он принимал дивизию, Гудериан сказал: «Вы с одной этой дивизией должны сбросить англо-американцев в море. Ваша задача – выйти к берегу… нет, не к берегу, а к морю». Среди других полнокомплектных дивизий, которым предстояло сражаться в Нормандии, была 2-я танковая под командованием генерал-лейтенанта Генриха фон Лютвица, толстяка с моноклем. Роммель так доверял ему, что поручил начать переговоры с союзниками, если возникнет такая необходимость. Ближе всех к побережью Нормандии дислоцировалась 21-я танковая дивизия, которая столкнется с англичанами в Кане. На вооружении у нее стояли не новенькие «Пантеры» и «Тигры», а старые Т-IV, а одну шестую личного состава набрали из фольксдойче. Если верить их командиру, генерал-лейтенанту Эдгару Фейхтингеру, «они еле-еле понимали приказы, а офицеры и унтер-офицеры не могли понять, что они бормочут». Фейхтингер был убежденным нацистом, который участвовал в организации берлинской Олимпиады 1936 г. Коллеги относились к нему более чем сдержанно, и он, будучи отчаянным ловеласом, всегда стремился к дамскому обществу. В самую ночь высадки союзников он проводил время в Париже, у своей любовницы.

Тем, кто сражался в Нормандии, в особенности англичанам на востоке, в районе Кана, доведется столкнуться с крупнейшим сосредоточением эсэсовских танковых дивизий с момента Курской битвы. Здесь были дислоцированы 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд», состоявшая из самых молодых и самых фанатичных солдат, а позднее и переброшенные с Восточного фронта 9-я танковая дивизия СС «Гогенштауфен»[46] и 10-я – «Фрундсберг»[47]. Английским танкистам придется также вступить в поединок с двумя эсэсовскими батальонами «Тигров», что повлечет за собой катастрофические последствия. Против американцев, высадившихся западнее, будут действовать только 17-я моторизованная дивизия СС «Гетц фон Берлихинген»[48] – самое слабое и хуже всех подготовленное соединение СС в Нормандии – и 2-я танковая «Дас Рейх», которая своей жестокостью вскоре покрыла себя еще большим, чем раньше, позором. Правда, американцам будет противостоять гораздо большее число пехотных соединений, самым крепким орешком из которых окажется 2-й парашютно-десантный корпус генерала воздушно-десантных войск Ойгена Майндля.

84-м корпусом, который контролировал побережье Нормандии, командовал генерал артиллерии Эрих Маркс, очень уважаемый и интеллигентный военачальник, худощавый и подтянутый, в очках. В Первую мировую войну он потерял один глаз, а его щеку и нос пересек глубокий шрам. В начале Второй мировой он остался также без ноги. «Он отличался спартанским духом и прусским простодушием», – писал один восторженный офицер. Однажды, когда за обедом подали взбитые сливки, генерал сказал:

– Больше я не желаю видеть ничего подобного, пока наша страна голодает.

Маркс был редким исключением среди немецких командиров. Как выразился начальник штаба Рундштедта генерал Гюнтер Блюментритт, с момента поражения в 1940 г. Францию рассматривали как «рай для завоевателей». Для тех, кому посчастливилось служить там, эти края были полной противоположностью русскому фронту. Говоря откровенно, неженатые офицеры, получая отпуска с фронта домой, старались раздобыть пропуск в Париж, а не сидеть в мрачном Берлине, который подвергался беспрерывным бомбежкам. Куда сильнее их прельщала перспектива погреться на солнышке в уличных кафе на Елисейских Полях, затем пообедать у «Максима», а уж после идти по ночным клубам и кабаре.

Похоже, их не слишком волновала мысль о том, что мирные французы могут помогать союзникам. «Противник, похоже, много о нас знает, потому что здесь очень легко заниматься шпионажем, – писал один офицер-техник 9-й танковой дивизии, побывавший в отпуске в Париже. – Повсюду вывески и указатели, да и у солдат самые тесные отношения с прекрасным полом. Я там провел несколько восхитительных деньков. В Париже нужно непременно побывать, и я рад, что мне представилась такая возможность. Здесь, в Париже, можно получить все, чего только душа пожелает».

В переброшенных с Восточного фронта соединениях, особенно в дивизиях СС, считали, что расквартированные во Франции солдаты размякли и утратили боевой дух. «Они ничем другим не занимались, только прожигали жизнь да барахло домой отсылали, – сказал об этом один немецкий генерал. – Франция – страна опасная: в ней много хорошего вина, красивых женщин, да и климат самый приятный». А солдат 319-й пехотной дивизии, дислоцированной на Нормандских островах, считали уже аборигенами – так они перемешались с тамошними английскими жителями. Их в шутку прозвали «лейб-гвардии его величества немецкими гренадерами». Впрочем, простые солдаты очень скоро стали называть их «канадской дивизией»: поскольку Гитлер отказался вывести их с островов, было очень похоже, что окажутся они в конце концов в лагерях военнопленных в Канаде.

Военнослужащие оккупационных войск действительно жили во Франции в свое удовольствие. Этому способствовало корректное отношение к местному населению, которого требовали от солдат их командиры. Нормандские крестьяне больше всего хотели жить и работать, как прежде. Весной 1944 г. неприятности обычно начинались с прибытия в тот или иной район войск СС или «восточных войск»: тогда вспыхивали пьяные драки, дебоши, ночная стрельба на улицах, изредка – изнасилования, частенько – грабежи и разбой.

Многие немецкие солдаты и офицеры состояли в связи с француженками – и в Париже, и в провинциальных городках, – а для тех, у кого девушки не было, в Байе был открыт солдатский бордель. Поблизости от него в этом маленьком тихом городке имелись кинотеатр для солдат, кабинет зубного врача и вообще все, что было необходимо для обслуживания немецких войск. Во Франции немецкие солдаты, особенно расквартированные вблизи богатых нормандских ферм, пользовались и еще одной привилегией: те, кто получал отпуска домой, везли ящики, набитые мясом и молочными продуктами для своих родных, которым приходилось все туже затягивать пояса – пайки в тылу становились совсем скудными. Весной 1944 г., когда англо-американская авиация усилила бомбовые удары по железным дорогам, крестьянам Нормандии все труднее стало сбывать свою продукцию. И немецким солдатам, и унтер-офицерам несложно поэтому было обменивать свои сигареты на сыр и масло, которые они отправляли в Германию. Иное дело, что из-за бомбежек и полевая почта не гарантировала надежности.

Ночь перед вторжением один унтер-офицер провел в окопе вместе с командиром своей роты. Они гадали, как в самой Германии люди отреагируют на вторжение англо-американцев, когда оно начнется. Однако унтера больше заботила другая проблема. «У меня здесь набралось уже больше четырех кило масла, – писал он своей жене Лоре, – и мне очень хочется отправить его тебе, если только появится возможность». Скорее всего, возможность у него так и не появилась, поскольку через два или три дня он «отдал жизнь за фюрера, нацию и великий Германский рейх», как сообщил, используя принятое выражение, командир роты в похоронке, отправленной жене унтера.

Француз, хозяин магазинчика, спросил одного немецкого солдата 716-й пехотной дивизии, оборонявшей побережье: как тот поведет себя, когда начнется вторжение? «Как моллюск: спрячусь в створки раковины», – ответил тот. Многие немцы, однако, не забывали о долге перед своей страной. Так, унтер-офицер 2-й танковой дивизии писал домой: «Не тревожьтесь, если я в ближайшие дни не смогу вам писать или если здесь начнутся бои. Постараюсь писать как можно чаще, даже если и вправду вокруг запылает. Нельзя исключать того, что наши враги, давно замышляющие удар по фатерланду, нанесут его в эти дни. Можете не сомневаться, однако, что мы будем стоять твердо».

В первых числах июня появлялись то признаки близящегося вторжения, то данные, опровергающие их. Как утверждал советник Роммеля по военно-морским вопросам контр-адмирал Руге, погодные условия исключали возможность вторжения в ближайшие дни. Немецкие метеорологи, не располагавшие данными, которые союзники получали с метеостанций в Западной Атлантике, сочли, что погода позволит произвести высадку не ранее 10 июня. Роммель решил использовать появившуюся возможность: съездить домой к жене на ее день рождения и повидаться в Берхтесгадене с Гитлером, попросить у того еще две танковые дивизии. Он, несомненно, свято верил в прогноз метеорологов, потому что не успел забыть, как всего полтора года назад, во время его отлучки по болезни из Африканского корпуса, Монтгомери начал сражение за Эль-Аламейн. А генерал-полковник Фридрих Дольман, командующий 7-й армией, решил провести 6 июня в Ренне штабные учения для командиров дивизий – при этом он тоже основывался на прогнозе погоды.

Были, правда, и такие, кто ощущал, что вот-вот что-то должно произойти. И их не смущало то, что весной уже было несколько ложных тревог. 4 июня оберштурмфюрер[49] СС Рудольф фон Риббентроп, сын гитлеровского министра иностранных дел, возвращался с занятий по радиосвязи, проводившихся в 12-й танковой дивизии СС, и на дороге его обстрелял из пулемета истребитель союзников. На следующий день сына Риббентропа навестил в госпитале сотрудник посольства Германии в Париже. Уже прощаясь, дипломат сказал, что вторжение, согласно последним разведсводкам, должно начаться сегодня.

– Очередная ложная тревога, – отозвался Риббентроп.

– Ну, день пятого июня еще не кончился, – возразил ему дипломат.

Подозрения возникли и у немцев в Бретани – в связи с усилением активности местных групп Сопротивления. К северо-востоку от Бреста самолет союзников сбросил оружие для подпольщиков – чуть ли не на крышу штаба 353-й пехотной дивизии. «Охотились на офицеров связи и солдат-одиночек», а командир дивизии генерал Мальман едва не погиб от автоматного огня из засады. Погиб его адъютант, а в машине потом насчитали двадцать четыре пулевые пробоины. 5 июня был убит командир 942-го пехотного полка полковник Корд. Определенную информацию дал и допрос – несомненно, под пыткой – схваченного в начале июня подпольщика. Утверждалось, что задержанный сообщил: «вторжение начнется в ближайшие дни».

Непогода 5 июня не помешала учебным стрельбам на улицах Монтбура на полуострове Котантен, а вот командиры кригсмарине решили, что по такой погоде нет смысла высылать ночью в Ла-Манш патрульные корабли. В результате этого флотилии минных тральщиков союзников сумели незамеченными подойти к берегам Нормандии.

Рано вечером внимание немцев привлекло одно сообщение «Би-би-си», которое на самом деле было шифровкой, адресованной Сопротивлению. В 21:15 штаб Рундштедта передал сигнал тревоги всем войскам, но лишь 15-я армия в районе Па-де-Кале привела свои части в «состояние повышенной боеготовности № 2». В замке Рош-Гюйон генерал Шпейдель и адмирал Руге угощали обедом гостей, среди них и Эрнста Юнгера, ярого националиста, который вступил в оппозицию гитлеровскому режиму. Завершился прием около полуночи. В час ночи Шпейдель уже ложился спать, когда начали поступать первые сообщения о парашютных десантах.

Глава 4

Изолировать районы высадки

Французское движение Сопротивления, выросшее из разрозненных группок в самые мрачные дни оккупации, и теперь оставалось разобщенным и не организованным по военному принципу. Свести воедино группы, столь различные по своим политическим взглядам, оказалось задачей и трудной, и очень опасной. Пытаясь добиться координации между группами Сопротивления, погибли многие храбрецы, самым известным из которых стал Жан Мулен, другие чудом избежали гибели. В феврале 1944 г. удалось добиться некоторой степени единства в рамках Национального совета Сопротивления, главой которого был избран Жан Бидо. Бидо, который впоследствии стал у де Голля министром иностранных дел, оказался приемлемой кандидатурой и для коммунистов, и для представителей других политических сил.

Если свести все к самой простой схеме, то политически французы к весне 1944 г. разделялись на три лагеря, или, как они сами называли друг друга, на петеновцев (вишистов), коммунистов и голлистов. Понятно, что приверженцы этих лагерей сами себя называли чаще всего иначе. Немалая часть Сопротивления работала под руководством де Голля, причем не все эти люди были его политическими сторонниками. ОРА – Армейская организация Сопротивления – подчинялась приказам де Голля, но ее руководители не особенно скрывали, что не очень ему доверяют. ОРА во главе с генералом Ревером[50] и несколькими другими офицерами возникла на руинах армии, созданной вишистским режимом после подписания перемирия с Германией, а затем разогнанной немцами, когда в ноябре 1942 г. те заняли «неоккупированную» зону. Коммунисты считали их всего лишь вишистами-перебежчиками, которые норовят втереться в доверие к Сопротивлению. Сами же коммунисты, действуя исподволь, эффективнее всех прочих просачивались в ряды соперников, используя свою классическую тактику «проникновения». Пуская в ход разнообразные приемы, они добивались включения своих представителей (нередко выступавших под чужой маской) в различные комитеты Сопротивления, а затем овладевали этими комитетами изнутри, внешне сохраняя видимость единства различных групп. Пока действовал советско-германский пакт о ненападении, Французская коммунистическая партия (ФКП) находилась в сложнейшем положении, но с момента нападения Германии на Советский Союз радикально настроенные французы и француженки из числа членов ФКП с энтузиазмом пошли в ряды Сопротивления. Огромные жертвы, приносимые воинами Красной армии и партизанами, вдохновляли их на борьбу даже больше, чем верность Сталину в довоенный период. Кое-кто в ФТП[51], вооруженном крыле компартии, считал, что борьба против вишистского режима и немецкой оккупации должна перерасти в политическое восстание и битву за национальное освобождение. Не привыкшие к сталинской дисциплине и лишенные прямых указаний из Москвы, они не догадывались, что меньше всего Кремль хотел, чтобы во Франции, в тылу открытого союзниками второго фронта, вспыхнула революция. Пока Германия не будет разбита окончательно, Сталину была необходима вся возможная американская помощь по ленд-лизу в виде грузовиков, продовольствия, стали. Кроме того, он всерьез опасался, что союзников может привлечь идея сепаратного мира с Германией. В этих условиях его никак не устраивали осложнения со стороны местных компартий, которые могли бы дать американцам предлог для сепаратных переговоров с немцами.

Коммунисты – участники французского Сопротивления ничего обо всем этом не знали, и не только потому, что отсутствовала прямая связь с СССР. В самой Москве международный отдел ЦК ВКП (б), заменивший собою Коминтерн, получал мало указаний сверху – в отношении Франции Сталин умыл руки. Похоже, он не смог простить ей поражения в 1940 г., после чего Советский Союз, вопреки его расчетам, оказался перед угрозой агрессии гитлеровского вермахта.

По оценкам лондонского отдела специальных операций, который поддерживал связь со 137 радиопередатчиками во Франции, весной 1944 г. численность движения Сопротивления достигла примерно 350 000 человек. Из них около 100 000 имели исправное оружие, но лишь у 10 000 боеприпасов хватило бы больше чем на одни сутки боев. Главный свой вклад в успех операции «Оверлорд» Сопротивление внесло не партизанской войной, а ведением разведки и диверсиями, которые способствовали изоляции Нормандии от остальной части Франции.

В обоих видах этих действий большую роль сыграли организации Сопротивления, созданные железнодорожниками. Численность немецких дивизий можно было подсчитать, зная количество перевозящих их составов. Например, стало известно, что численность личного состава 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» близка к полному комплекту: французские железнодорожники сообщили, что ей потребовалось восемьдесят четыре состава. «Зеленый план» предусматривал совершение диверсий. Железнодорожники совместно с другими группами Сопротивления сделали так, что поезда сходили с рельсов в туннелях, откуда их потом трудно было вытащить. Первоочередной целью как диверсий, так и воздушных налетов стали тяжелые подъемные краны. На сортировочных станциях выходили из строя паровозы, а рельсовые пути то и дело взлетали на воздух.

В Бургундии и по всей Восточной Франции железнодорожное сообщение замерло. Еще 37 железнодорожных путей было перерезано вокруг Дижона накануне самого вторжения. Немцы подвергли французских железнодорожников жестоким расправам. Несколько сот из них казнили, а 3000 человек отправили в концлагеря в Германии. Машинисты, кроме того, подвергались постоянной опасности со стороны союзных самолетов-штурмовиков. Пилоты «Тайфунов» обожали обстреливать поезда ракетами и снарядами: им нравилось смотреть, как взрываются паровозы, окутанные облаками пара. Французские служащие железной дороги совершали и не столь героические внешне дела: они задерживали немецкие воинские эшелоны, например направляя их не на ту ветку. Немцам пришлось привезти во Францию 2500 своих железнодорожников, и все же диверсии не прекращались.

Кроме очевидной причины: сорвать передвижение немецких войск и доставку техники и боеприпасов по железным дорогам, – было еще одно преимущество в том, чтобы заставить немцев двигаться по шоссейным дорогам. Запас собственного хода у танков не так велик, а регулярные бомбардировки 8-м авиасоединением[52] США нефтеочистительных и нефтехимических заводов привели к резкой нехватке топлива у вермахта. А дефицит у немцев резины для шин предоставил бойцам Сопротивления новую очевидную и легкую цель. Оказалось, что гвозди и битое стекло, рассыпанные на дорогах, по которым немцы перевозили грузы, способны сильно затруднить движение по шоссе, как и предусматривал план «Черепаха».

План «Фиалка» был рассчитан на служащих ПТТ – французской сети телефонной и телеграфной связи. Его главным пунктом была порча проложенных под землей кабелей, которыми пользовались немцы. Это имело еще и то преимущество, что немцам приходилось больше прибегать к переговорам по радио, а те нетрудно было перехватить и расшифровать с помощью «Ультра», хотя немцы этого и не знали. А «Синий план» предусматривал проведение диверсий на линиях электропередачи.

В нормандских департаментах Кальвадос и Ла-Манш Сопротивление не имело больших сил. Самой активной в военном отношении была группа Сюрку в Понт-Одеме. Бойцами Сопротивления были 200 жителей Байе и его окрестностей, да еще кое-кто из рыбаков в мелких прибрежных портах. Подальше от берега, где условия это позволяли, было припрятано до поры до времени оружие. В департаменте Орн, где можно было укрыться в лесах, в состав групп Сопротивления входило до 1800 человек, из которых треть имела оружие.

Но малочисленность подпольщиков в Кальвадосе не означала, что союзники не получили там достаточной помощи. В Лондон потоком текли разведывательные сведения. Какие немецкие дивизии прибыли в эти места – устанавливали прачки, которые видели номера частей на воротниках мундиров. От французских подпольщиков в Лондоне получили множество подробностей, благодаря которым английские десантники на планерах сумели провести на редкость успешную операцию и захватить мост через реку Орн у Бенувиля. А два француза, работавшие в конторе организации Тодта, которая осуществляла строительство оборонительных сооружений, сумели скопировать схемы и карты. Одного из них, мсье Брюне, схватили и казнили. Бойцами Сопротивления были определены минные поля, как настоящие, так и ложные, и даже предпринимались попытки точно выяснить калибр орудий, прикрывавших прибрежную зону. Сделать это было трудно, потому что рабочих-французов увезли оттуда раньше, чем прибыли сами орудия, но косвенно на калибр указывали границы запретной для рыбаков зоны, установленной на время проведения учебных стрельб.

Генерал Кениг и его лондонский штаб направляли деятельность Сопротивления, а тем временем ВШ СЭС планировал операции с участием групп спецназа – их должны были сбросить на парашютах, чтобы они действовали совместно с бойцами Сопротивления. Верховный штаб учитывал, что группы, уже заброшенные по линии ОСО, нанесут удары по железным дорогам преимущественно в глубине Франции. А вот ближе к побережью надо задействовать 2420 солдат и офицеров английских САС – парашютно-десантных частей специального назначения. Строевые офицеры из штаба американской 1-й армии генерала Брэдли посматривали на САС недоверчиво, считая тех «всего-навсего хорошо натасканными диверсантами-парашютистами». В докладе по данному вопросу говорилось: «Задача состоит в том, чтобы сбросить бойцов САС как можно ближе к районам высадки [морского десанта], и пусть они отстреливают отдельных немцев, а в дополнение к этому разбавляют водой бензин в цистернах, прокалывают шины автомобилей и сеют панику среди противника». Только позднее, уже в Бретани, американцы в полной мере оценят действия спецназовцев.

Высадка в Бретани была поручена набранному из французов 2-му парашютному полку бригады САС. Ему предстояло стать первой французской регулярной воинской частью, сражающейся на земле Франции после 1940 г. Передовые подразделения в малиновых беретах английских парашютистов, но со своей эмблемой – лотарингским крестом вылетели на «Галифаксах»[53] с базы ВВС в Фэйрфорде (графство Глостершир) поздно вечером 5 июня. К концу июля французские парашютисты превратились в ядро 30-тысячной армии бретонских партизан-маки.

Начиная с марта 1943 г. и другие подразделения готовились к десантированию во Францию с целью оказания помощи Сопротивлению и боевой подготовки его бойцов. Основным типом таких подразделений служили группы «Джедборо»[54] из трех человек: одного английского или американского офицера, одного французского офицера и радиста. В целом 83 такие группы, одетые в полную форму и прошедшие инструктаж у людей Кенига, будет заброшено во Францию, но многие из них – с большим опозданием, так что никакой пользы они не принесут.

Роммель отлично понимал, как уязвимы его коммуникации – не только для бойцов Сопротивления, но прежде всего для ударов англо-американской авиации. «Когда они высадятся, у нас возникнут те же самые трудности со снабжением, что и в Северной Африке, – сказал он еще 15 мая генералу Байерляйну. – Они разрушат коммуникации, и мы не получим ничего из-за Рейна, как не получали ничего с того берега Средиземного моря».

В планы союзников, однако, не входила изоляция района сражений на линии Рейна – ВШ СЭС ставил своей целью отрезать Нормандию и Бретань, прервав железнодорожное сообщение и разрушив все мосты через Сену к востоку от будущих плацдармов и через Луару к югу. Но оказалось, что не так-то просто начать эту операцию, получившую кодовое наименование «Транспортировка»: мешали нервозность англичан и соперничество между генералами.

Настойчивее всех проталкивал этот план заместитель Эйзенхауэра Главный маршал авиации Теддер. В феврале командующий бомбардировочной авиацией маршал авиации[55] Гаррис и командующий американским 8-м авиасоединением генерал Спаатс были предупреждены о том, что подготовка к «Оверлорду» потребует отвлечения эскадрилий тяжелых бомбардировщиков, осуществлявших стратегические налеты на Германию. Гаррис настойчиво возражал: ему упорно казалось, будто бомбардировщики и сами вот-вот поставят Германию на колени, поэтому он хотел, чтобы его летчики продолжали разносить германские города в пыль. Допустимы лишь «минимальные отвлечения» от выполнения главной задачи – «уничтожения материальных ресурсов противника, которые позволили бы ему противостоять войскам вторжения», – писал Гаррис начальнику штаба Королевских ВВС Главному маршалу авиации сэру Чарлзу Порталу.

Больше всего Гаррис не любил, когда ему указывали, что бомбить, а что нет. Из-за погодных колебаний «руки у него должны быть полностью развязаны». Что касается налетов на Францию, он мог предложить только эскадрильи «Галифаксов» и «Стирлингов», которые по радиусу действия значительно уступали «Ланкастерам» и не могли проникать в глубь Германии. Большое нежелание отказываться от привычных целей проявил и Спаатс, который считал совершенно необходимым продолжать бомбардировки немецких нефтеочистительных заводов и авиазаводов, выпускавших истребители. На большом совещании 25 марта Эйзенхауэр отдал авиаторам категорический приказ, отметавший их возражения, но они, как и прежде, пытались делать все по-своему.

Спаатс указывал и на опасность гибели под бомбами большого числа мирных жителей-французов. Этот вопрос очень беспокоил Черчилля. Он даже написал письмо Рузвельту, настаивая на том, что «главной целью [союзной авиации] должны быть самолеты люфтваффе». Он опасался, что «гибель многих людей может вызвать широкое недовольство у мирных французов как раз накануне начала операции “Оверлорд”. Бомбежки могут серьезно настроить французов против приближающихся освободителей – англичан и американцев – и посеять семена ненависти в нашем будущем тылу». 11 мая Рузвельт в своем письме решительно отмел эти опасения Черчилля: «Сколь бы ни были печальны сопутствующие потери среди мирного населения, я не готов издалека налагать ограничения на любые действия, которые ответственные командиры считают необходимыми для успеха операции “Оверлорд” и для предотвращения излишних потерь в союзных войсках вторжения»[56].

Теддеру по-прежнему приходилось с трудом преодолевать упорное сопротивление Гарриса. Летчик-бомбардировщик Гаррис был на ножах с руководством Министерства авиации, не переставал ругать Ли-Мэллори, и даже Порталу – непосредственному начальнику Гарриса – становилось все труднее справляться с ним. «Королевские ВВС стали тогда домом, разделившимся в себе[57], – сказал позднее об этом один из американских старших штабных офицеров. – Трудно поверить, в какую клоаку превратилась авиация». Столкнувшись с противодействием и Гарриса, и Черчилля, Теддер пошел к Эйзенхауэру.

– Вы должны унять этих бомбардировщиков, – потребовал он, – или же мне придется подать в отставку.

Верховный командующий не стал терять времени. Он пригрозил доложить обо всем президенту, и Черчиллю с Гаррисом пришлось сдаться. По словам Портала, Черчилль просто не верил в то, что бомбежками можно изолировать районы боев на плацдармах.

Неудача не умерила опасений Черчилля в отношении французов. Он пытался установить предел потерь среди мирного населения: 10 000 человек, – после чего бомбежки следовало прекратить. Без конца спрашивал Теддера, не превышено ли это число, а генералам верховного штаба рекомендовал посоветоваться о выборе целей для бомбардировок с французами де Голля. «Только не это!» – ответили изумленные генералы.

Потери среди мирного населения действительно оказались очень высокими, как и потери в экипажах бомбардировщиков. Бомбардировки рассчитывались таким образом, чтобы нанести удары по целям в глубине и не позволить немцам определить точки десантирования. Однако заявления Гарриса о том, что его тяжелые бомбардировщики непригодны для нанесения ударов по тактическим целям типа мостов и железных дорог, оказались глубоко ошибочными. Страхи Роммеля стали сбываться еще до того, как развернулось полномасштабное вторжение.

Первый приказ Сопротивлению привести свои силы в состояние боевой готовности был передан французской службой «Би-би-си» 1 июня. Читая якобы «личные письма», адресованные родным, диктор подчеркивал каждое слово. Сообщение шло практически открытым текстом, нарушая все правила конспирации: «L’heure du combat viendra» («Близится час сражения»). Сигнал на случай отмены высадки союзников был замаскирован чуть больше: «Les enfants s’ennuient au jardin» («Детям стало скучно в саду»). В первых числах июня бойцы Сопротивления по всей Франции напряженно вслушивались в то, что сообщало им радио: приказы нужно было понять точно. Вслушивались и немцы – абвер и служба безопасности (СД). Остальные, не посвященные в тайны, слушали радио как завороженные. Один французский интеллектуал, живший близ Лизье, сказал, что радиоприемник «напоминает горделивого сфинкса, который изрекает загадочные слова, а от них зависит судьба Франции».

И вот рано вечером 5 июня «письма домой» привели в действие машину Сопротивления по всей Франции. Союзники сочли это необходимым, поскольку не могли рисковать и позволить противнику разгадать намеченные точки десантирования. В тот вечер бойцы Сопротивления в Нормандии услышали слова диктора: «Les dés sont sur le tapis» («Кости брошены»). Это был приказ для них – без промедления приступать к делу, резать телефонные провода и телеграфные линии связи. Затем последовала новая фраза: «Il fait chaud à Suez» («В Суэце жарко») – сигнал уничтожать все коммуникации противника.

Глава 5

Воздушный десант действует

С 23 часов 5 июня до полуночи по всей Южной и Центральной Англии в деревушках близ авиабаз стоял неумолчный гул моторов: самолеты сплошным потоком поднимались в воздух. Полуодетые жители выбегали в садики – посмотреть, как на фоне стремительно бегущих по небу туч проносятся армады самолетов, которым, казалось, нет ни конца ни краю, и каждый невольно думал: «Ну, вот и началось!» Это зрелище вселяло великие надежды, но и заставляло вспомнить, как всего четыре лета назад английские войска бежали из Дюнкерка. Кое-кто спешил в дом – преклонить колени и помолиться за тех, кто сейчас летел в бой.

В воздух на 1200 самолетах поднялись три воздушно-десантные дивизии. Английская 6-я воздушно-десантная направлялась прикрывать левый фланг Монтгомери к востоку от реки Орн. Американские дивизии – 101-я и 82-я – будут сброшены на полуостров Котантен с задачей захватить ключевые позиции, в особенности дамбы через заливаемые приливом земли перед сектором «Юта».

Первой вылетела рота Д 2-го батальона Оксфордширско-Бакингемширского легкого пехотного полка. Она поднялась в воздух даже раньше, чем группы наведения, которые должны были вылететь раньше главных сил и указать точки десантирования. Эта рота, которой командовал майор Джон Говард, летела на шести планерах типа «Хорза», буксируемых бомбардировщиками «Галифакс». Все солдаты и офицеры зачернили лица, а на голове у них были круглые каски парашютистов, затянутые маскировочными сетками. Вооружение составляли винтовки разных типов, автоматы «Стен» и несколько ручных пулеметов «Брен». «Галифаксы» повели планеры к востоку от курса, которым двигались корабли вторжения, к курортному местечку Кабур, где имелась брешь в немецкой системе ПВО. Планеры находились на высоте 1500 метров, когда были отцеплены буксировочные тросы. Говард приказал солдатам прекратить песни, которые они горланили, пока летели через Ла-Манш. Стало тихо, только свистел рассекаемый планерами воздух. Пилоты заложили вираж, разворачивая хрупкие летательные аппараты на запад. Быстро снизившись, они выровняли планеры на высоте 300 метров, готовясь идти на посадку.

Объектами высадки являлись два близко расположенных моста: один через реку Орн, другой – через Канский канал. Роте была поставлена задача захватить их раньше, чем немецкие часовые успеют взорвать заложенную под мосты взрывчатку. Говард, устроившийся напротив двери первого планера, смотрел, как поблескивают внизу два потока воды. «Хорза» пошел на посадку, и солдаты дружно ухватились за скобы – тряхнуть должно было изрядно. Два пилота посадили перегруженный планер с изумительной точностью. Раскачиваясь из стороны в сторону, кренясь на кочках, планер покатился по полю, пока не уткнулся носом в колючую проволоку. От удара пилоты потеряли сознание, но дело свое они сделали – посадили планер на расстоянии 15 метров от блиндажа охраны моста.

Некоторые фанерные «Хорзы» (их прозвали «катафалками»)[58] не выдержали удара при посадке, и сидевшие в них солдаты выбирались наружу не только через двери, но и через образовавшиеся в бортах щели. Минута – и солдаты из планера Говарда метнули гранаты внутрь блиндажа на западном берегу Канского канала. Не теряли времени и остальные солдаты взвода: во главе с лейтенантом Дэном Бротериджем они уже неслись по мосту на другой берег. Говард мог убедиться, что они не зря бегали кроссы, и сейчас были в лучшей форме. Но пока взвод Бротериджа добежал до противоположного берега, немецкие часовые уже пришли в себя и открыли огонь. Бротеридж был смертельно ранен в шею и вскоре умер.

Приземлился следующий взвод под командованием лейтенанта Сэнди Смита, только при посадке командир сломал себе руку. После яростной, но, по счастью, короткой схватки мост через Канский канал оказался в руках англичан. Говарда тревожило то, что никаких сведений не поступало от взвода, которому было поручено захватить мост через реку Орн, всего в нескольких сотнях метров от канала, но вскоре доставили сообщение: взвод овладел мостом стремительным ударом, без единого выстрела. Его командир лейтенант Деннис Фокс не без удовольствия встретил бойцов другого взвода, которые достигли моста, запыхавшись от бега: их планер приземлился в полумиле от объекта. В ответ на вопрос, как обстоят дела, он ответил: «Пока учения идут отлично, только что-то я, черт возьми, посредников не вижу».

Говард незамедлительно приказал занять круговую оборону и выслал солдат Фокса в боевое охранение, поручив им прощупать ближайшую деревню Бенувиль. По рации передали условный сигнал об успешном захвате двух мостов, который звучал довольно странно: «Окорок и Варенье». Говарду не верилось, что такая непростая операция прошла как по нотам, но в 01:30 охраняющая захваченные мосты рота расслышала характерные звуки: за Бенувилем ревели моторы танков.

К тому времени воздушные десанты высаживались уже по всему району вторжения. Немецкие офицеры настойчиво пытались дозвониться по полевым телефонам до полковых штабов. Удавалось это не всегда – линии связи были перерезаны бойцами Сопротивления, – и тогда немцам приходилось вести переговоры по радио. Для усиления возникшей неразберихи Королевские ВВС провели операцию «Титаник» с участием сорока самолетов «Гудзон», «Галифакс» и «Стирлинг». Они сбросили манекены, имитирующие парашютистов, и экранирующие алюминиевые полоски, «ослепляющие» радары, а также группы бойцов САС, которые должны были создать видимость высадки воздушных десантов в стороне от действительного района вторжения. Группы спецназа должны были сеять панику в ближайшем тылу противника, а также придать достоверность «десантам» манекенов. Примерно 200 таких манекенов сбросили к югу от Карантана в основании полуострова Котантен, еще полсотни – к востоку от реки Див и еще 50 – к юго-западу от Кана. Они мало чем отличались от примитивных пугал, а при приземлении взрывались и сгорали. Немцы окрестили их «взрывающимися куклами» (Explosivpuppen). Вскоре после 01:30 заработали телетайпы в штабах корпусов и армий, но доклады о «взрывающихся куклах» привели большинство командиров к выводу о том, что здесь наносится отвлекающий удар, а главный готовится, скорее всего, в районе Па-де-Кале. Единственным, кто сразу сообразил, что главный удар наносится именно здесь, в Нормандии, был начальник штаба 7-й армии генерал-майор Макс Пемзель, но генерал-лейтенант Шпейдель, который сидел в замке Рош-Гюйон, отказался ему поверить.

Генерал-лейтенант Йозеф Райхерт, командир дислоцированной к востоку от устья Орна 711-й пехотной дивизии, засиделся в тот вечер допоздна за разговорами в офицерской столовой. Уже собираясь расходиться и ложиться спать, он и его собеседники услышали над головой гул самолетов. «Самолеты шли так низко, что нам казалось – они заденут крышу, – писал он позднее. Райхерт с подчиненными вышел на улицу и запрокинул голову. – Была ночь полнолуния. Дул сильный ветер, небо затянули грозовые тучи, но в разрывах между ними удалось ясно различить несколько низко летящих самолетов: они кружили над КП дивизии». Райхерт вернулся в здание, прихватил свой пистолет и тут услыхал крики: «Парашютисты!» Повсюду вокруг штаба спускались на парашютах воздушные десантники. Немцы открыли огонь из 20-мм счетверенных зенитных пушек.

Пока офицеры штаба поднимали дивизию по тревоге, Райхерт позвонил в Руан, в штаб 81-го корпуса. Зенитки к этому времени умолкли, наступила гнетущая тишина. Относившийся прежде с недоверием к возможности вторжения Райхерт теперь понял, что оно действительно начинается, даже если эта атака на его штаб окажется ложной. Привели двух захваченных в плен парашютистов-англичан, но отвечать на вопросы они отказались. Генерала потрясла точность найденных при них карт: там были нанесены позиции почти всех артиллерийских орудий. Из этого следовало, что французские подпольщики работали куда активнее, чем казалось немцам. Не всем пленным так повезло, как этим двоим. Чуть подальше, на одном из участков дивизии, один гауптфельдфебель[59] расстрелял восемь английских парашютистов – вероятно, выполняя печально известный приказ Гитлера Kommandobefehl[60], который предписывал расстреливать всех солдат спецназа противника, захваченных при выполнении задания.

К югу от Эвре командир 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» бригаденфюрер[61] Фриц Витт грелся у камина и попивал вино с офицерами своего штаба, когда стали поступать первые доклады о сброшенных манекенах. От этих докладов офицеры отмахнулись, решив, что поднята очередная ложная тревога, как не раз бывало минувшей весной. Но не успели они отправиться на покой, как их разбудили, а доклады стали более тревожными. Витт связался по телефону со штабом 1-го танкового корпуса СС, но там никто ничего не знал. Тогда Витт своей властью передал частям кодовый сигнал «Блюхер», подняв дивизию «Гитлерюгенд» по тревоге. Тем не менее его солдатам и офицерам, к их крайнему разочарованию, пришлось не один час дожидаться в своих бронированных машинах, пока ставка фюрера дала наконец разрешение задействовать дивизию в боях. Все же Витт еще раньше разрешил 25-му мотопехотному полку СС выдвинуться в направлении Кана и выслал вперед подразделения разведбатальона дивизии на бронетранспортерах и мотоциклах с колясками.

Из всех десантов, высаженных англичанами в ту ночь, успех Говарда с захватом двух мостов был едва ли не единственной операцией, которая прошла по намеченному плану. Командир 3-й парашютно-десантной бригады бригадный генерал Джеймс Хилл предупредил перед отлетом своих офицеров: «Джентльмены, вы отлично подготовлены, вам отданы приказы, однако не теряйтесь, если начнется неразбериха, а она обязательно будет».

Командир 6-й воздушно-десантной дивизии генерал-майор Ричард Гейл предложил разумный план. Его войскам, чтобы прикрыть левый фланг войск вторжения, надлежало захватить и удерживать район между реками Орн и Див в 8 км дальше к востоку. Разрушив пять мостов на востоке, вполне можно было использовать реку Див и ее пойму, затопленную самими немцами, в качестве заграждения против атак бронетехники. В таком случае генерал мог повернуть свои главные силы на юг – для отражения ожидавшейся контратаки немецкой 21-й танковой дивизии. Англичанам требовались противотанковые пушки, которые можно было доставить через два часа на первых же планерах.

Другой задачей 6-й воздушно-десантной дивизии было уничтожение артбатареи в Мервиле, на дальнем от Уистреама берегу устья Орна. Воздушная разведка давно наблюдала за подготовкой позиций береговой артиллерии. Орудия большого калибра в Мервиле были способны нанести серьезный урон и боевым кораблям флота, и десантным судам, и обстреливать весь сектор «Сорд» – крайнюю восточную точку десантирования. Для бомб эти орудия в мощных бетонных дотах были практически неуязвимы, поэтому захват и уничтожение орудий были возложены на 9-й батальон парашютного полка под командованием подполковника Теренса Отуэя. Окружавшие батарею заграждения из колючей проволоки, минные поля и пулеметные точки делали задачу трудновыполнимой. Для ослабления обороны противника предусматривался налет на объект бомбардировщиков «Ланкастер» непосредственно перед броском батальона, а затем штурмовая группа на четырех «Хорзах» должна была приземлиться внутри проволочных заграждений и на крышах дотов.

Солдаты Отуэя многократно отрабатывали свою атаку еще в Англии, на учебных позициях, но, как и предупреждал командир бригады, здесь неизбежной была неразбериха. При десантировании батальон рассеяло на большой площади – частично из-за того, что самолеты маневрировали, уклоняясь от огня зениток, но еще и потому, что сигнальные устройства группы наведения «Эврика», которая должна была наводить самолеты с десантом на цели, вышли из строя при посадке. Многие парашютисты угодили в затопленную пойму реки Див. Одного из солдат Отуэя засосало в трясину, и он захлебнулся болотной жижей, несмотря на все попытки товарищей спасти его. Десантников снабдили звуковыми манками для уток, чтобы они могли отыскать друг друга в темноте, но парашютистов разбросало так далеко друг от друга, что звуков было не слышно. Точки сбора достигли всего 160 человек из 600.

Два подразделения 9-го батальона так и не смогли соединиться с остальными, поскольку их сбросили над Сен-Пэром, в 26 км к югу от намеченного района. Их поразила стоявшая кругом тишина. Офицер подошел к ближайшему дому, разбудил его обитателей и выяснил, куда их занесло. Придя в ужас от полученного ответа, он приказал солдатам разбиться на мелкие группы и пытаться самостоятельно пробиваться к позициям батальона, но многие были схвачены немцами по пути туда. Когда битва за Нормандию уже завершилась, 192 человека из батальона Отуэя так и числились пропавшими без вести.

Подполковник Отуэй не мог больше ждать отставших. Ему необходимо было выполнить задачу и доложить об этом до 6 часов утра, когда откроют огонь шестидюймовые (калибра 152,4 мм) орудия английского легкого крейсера «Аретуза». Что еще хуже, при десантировании была потеряна значительная часть необходимого снаряжения. У солдат Отуэя не осталось миноискателей, а «бангалорских торпед»[62] почти не осталось. И все же подполковник решил с оставшейся у него четвертью солдат выполнять поставленную задачу. Его ординарец, в прошлом профессиональный боксер, выудил из кармана маленькую фляжку: «Не хлебнуть ли нам коньячку, сэр?»

Десантников ждало новое разочарование: «Ланкастеры», которые должны были ослабить вражескую оборону, промахнулись и сбросили бомбы мимо цели. Отуэю пришлось полностью отказаться от первоначального плана, тем более что «Хорзы» со штурмовой группой так и не появились. Молодой офицер с сержантом поползли по минному полю, нащупывая проход, а за ними двинулись остальные и вскоре поднялись в атаку. Из оставшихся в отряде 160 человек 75 были убиты или ранены в первые минуты боя, но батарею все же удалось захватить. К большому разочарованию, солдаты обнаружили там только 75-мм пушки вместо ожидавшихся тяжелых береговых орудий калибра 150 мм. Использовав имевшуюся у каждого десантника пластиковую взрывчатку, они вывели пушки из строя и поспешили уйти, унося своих раненых, прежде чем откроет огонь крейсер «Аретуза».

Остальные семь парашютных батальонов дивизии Гейла должны были также высадиться в междуречье Орна и Дива. После того, как рота Говарда захватила мосты между Бенувилем и Ранвилем, десантникам предстояло разрушить мосты через Див, чтобы обезопасить свой левый фланг. Эту задачу поставили перед 3-м парашютным батальоном Королевских саперов – при поддержке выброшенных на этом фланге десантников Гейла. После взрыва мостов 8-й парашютный батальон занял позиции в юго-восточной части района, в лесу Баван и на его опушках.

Почти все батальоны, выброшенные той ночью, потеряли значительную часть снаряжения. Ручные пулеметы «Брен» и противотанковые ручные гранатометы ПИАТ были зачастую серьезно повреждены при приземлении. Прикрепленные к лодыжкам парашютистов мешки со снаряжением были такими тяжелыми – в основном из-за лишнего боезапаса, – что при приземлении они чаще всего либо обрывались, либо глубоко увязали в мягком болотистом грунте. Кое-кто из солдат утонул в затопленной пойме реки Див. Командир 3-й парашютно-десантной бригады бригадный генерал Джеймс Хилл приземлился недалеко от Кабура, прямо в затопленное болото. Воды там было только по грудь ему, но от малых неприятностей это его не уберегло: были безнадежно испорчены все пакетики с чаем, которые он привязал к штанине изнутри. Вскоре последовали и неприятности посерьезнее, когда поблизости стали рваться английские бомбы. Хилл рванулся вбок, повалился на какого-то офицера, и тут осколок ударил его в левую ягодицу. Потом он с ужасом увидел посреди тропинки оторванную ногу, но то была не его нога, а лейтенанта Питерса, на которого он упал. Питерс был мертв.

Бригада Хилла сильнее всех пострадала от ошибок в определении точек десантирования. Летчикам приходилось трудно: им мешала низкая облачность, а тут еще надо было уходить из-под огня зениток. Кое-кого вводило в заблуждение то, что вздувшаяся от дождей река Див сильно напоминала реку Орн, и они сбрасывали десант не там, где нужно. По тем же причинам был сильно рассеян и канадский 1-й парашютный батальон, который следовало сбросить в том же районе, что и 9-й батальон Отуэя. Многие солдаты угодили в залитую водой пойму Дива, а два отделения были сброшены даже на западный берег Орна. Горстка бойцов добралась до Варавиля, где надо было взорвать мост. Одна неполная рота помогала бойцам 9-го батальона уходить с батареи в Мервиле, а другие подразделения канадцев случайно встретили девушку-француженку, которая вывела их к мосту в Робеоме. Мост парашютисты захватили и удерживали до подхода саперов, которые его и взорвали.

Один из канадских офицеров перед отлетом обратил внимание на то, что его солдаты были «весьма подавлены». Вполне возможно, что этому способствовала проповедь католического священника. С возмущением услышав о том, что парашютистам роздали презервативы, он в своей напутственной проповеди бушевал и заклинал солдат не идти на верную смерть с «принадлежностью смертного греха в кармане». В конце проповеди буквально весь плац был усеян выброшенными пакетиками. Впрочем, оказавшись в бою, особенно в ходе яростной схватки за Варавиль, канадцы проявили немалую храбрость. Они безоговорочно верили своему командиру, бригадному генералу Хиллу, демонстрируя редкое среди канадцев уважение к старшему офицеру-англичанину.

5-я парашютно-десантная бригада приземлилась к востоку от двух захваченных мостов. Как раз тогда, когда ее батальоны только собирались вместе, солдаты майора Говарда и услыхали лязг гусениц в районе Бенувиля. Для борьбы с танками у них имелся единственный гранатомет ПИАТ с двумя гранатами к нему. С этим тяжелым приспособлением выбежал вперед сержант Торнтон. Зная, что это оружие действенно только на близком расстоянии[63], он занял позицию на обочине дороги. К счастью, подошедшая первой машина оказалась не танком, а вездеходом. Торнтон подбил ее первым же выстрелом, а следующая машина быстро повернула назад. Сержант со своими солдатами захватил в плен тех, кто уцелел в вездеходе, среди них и начальника местного немецкого гарнизона майора Шмидта – тот был послан из Ранвиля проверить, действительно ли мосты захвачены противником.

Вскоре немногочисленных бойцов Говарда сменил на оборонительных позициях 7-й батальон под командованием подполковника Пайн-Коффина, фамилия которого была достойна персонажа какого-нибудь произведения Ивлина Во[64]. Эти подкрепления смогли существенно расширить захваченный плацдарм, заняв большую территорию на западном берегу канала, в том числе почти всю деревню Бенувиль. Одновременно 12-й батальон занял позиции у цепи невысоких холмов вдоль берега Орна, а 13-й батальон вступил в Ранвиль, готовясь отразить контратаку противника. Одна его рота расчищала посадочную площадку для планеров.

В начале четвертого у моста в Ранвиле приземлились генерал-майор Гейл по прозвищу Уинди и штаб его дивизии. Появление высокого и широкоплечего невозмутимого Гейла, носившего «фирменные» военные усы, ободрило десантников первого эшелона: оно подтверждало, что вторжение идет по заранее намеченному плану. Гейл, со своей стороны, не без гордости сообщил, что он – первый английский генерал, ступивший на землю Франции с 1940 г.

На планерах, для укрепления обороны, доставили джипы и противотанковые пушки. На одном из планеров прибыл и корреспондент «Би-би-си» Честер Уилмот. «Воздушный десант напоминал учения и представлял собой великолепное зрелище», – сообщил он в редакцию – возможно, с чрезмерным оптимизмом, если вспомнить, сколько всего было поломано при посадке планеров. И тут над защитниками моста в Бенувиле нависла неожиданная угроза: сверху, из Кана, по каналу подходили немецкие катера, вооруженные 20-мм зенитными пушками. И снова граната ПИАТа точно поразила первую цель, а остальные промчались мимо, к открытому морю, не ведая, что спешат прямо под жерла орудий Королевских ВМС.

Прибывшие войска англичан не стали тратить много времени на то, чтобы окопаться: они только заложили в грунт заряды тола, а уж взрывы помогли вырыть окопы. Те возникали один за другим и создавали такое впечатление, будто позиции только что побывали под минометным обстрелом противника. Тут же стали падать и настоящие мины – в контратаки на ряде участков устремились танки и мотопехота 21-й танковой дивизии немцев.

До сих пор не был взорван самый важный мост – за городком Троарн, на основной магистрали из Кана в Пон-Левек. Десантников рассеяло слишком далеко от него. Отвечавший за взрыв моста майор Розвир возглавил немногих солдат, собрал всю имевшуюся взрывчатку и реквизировал у возмущенных санитаров джип с прицепом. Его группа пробилась с боем через два немецких заслона на дороге, затем майор повел перегруженную машину по главной улице Троарна, а солдаты отстреливались от немцев, которые вели по ним огонь из домов и справа, и слева. До моста они добрались, потеряв всего одного человека – пулеметчика, сидевшего в прицепе у заднего борта. Быстро заложили взрывчатку, и через пять минут центральный пролет моста рухнул в реку Див. Утопив джип, Розвир ухитрился ближе к вечеру привести малочисленную группу к своим, пробравшись пешком через болота и переправившись на другой берег Дива. Во всяком случае, свой левый фланг англичане обезопасили, главная угроза теперь исходила с юга.

Две американские воздушно-десантные дивизии, 82-я и 101-я, поднялись в воздух примерно в одно время с английскими парашютистами. Пилоты транспортных самолетов, взлетая на своих «неимоверно перегруженных» С-47 «Скайтрейн», сразу и молились, и сыпали проклятиями. Затем окрашенные в защитный цвет самолеты выстраивались клином и устремлялись через Ла-Манш. Офицер воздушного наблюдения на американском крейсере «Куинси» рассказывал: «К тому времени взошла луна, и, хотя небо по-прежнему было затянуто тучами, они осветились характерным сиянием… Появились силуэты первых “Скайтрейнов”, похожие на проворных летучих мышей».

Самолеты, в каждом из которых находилось по 16–18 солдат, оглохших от натужного рева моторов и тряски, не очень-то походили на легкокрылых летучих мышей. Кое-кто держал на коленях каски, готовясь надеть их в любую минуту, большинство же просто блевало на пол, из-за чего в решающий момент на нем можно было запросто поскользнуться. Католики перебирали четки, бормоча молитву за молитвой. Летчики сразу заметили, что настроение десантников резко отличается от того, в котором проходили учебные прыжки над Англией. Один летчик сказал, что парашютисты «всегда были задирами и зазнайками», на этот же раз «они держались очень серьезно». Летчики тоже были напряжены, вылетая на боевое задание. Многие пилоты за штурвалом были в защитных очках и стальных касках – на случай, если фонарь кабины разлетится вдребезги от попадания зенитного снаряда.

Парашютисты основных сил завидовали группам наведения, вылетевшим чуть раньше с радарами-маяками: те приземлятся вскоре после полуночи, когда немцы еще не сообразят, что происходит. Многие притворялись спящими, но мало кому удавалось вздремнуть по-настоящему. Генерал Максуэлл Тейлор, командир 101-й воздушно-десантной дивизии, даже снял парашюты и растянулся на полу, подложив под себя подушки. Он с нетерпением ожидал, когда придет время прыгать, – это будет его пятый прыжок, и он получит «крылышки»[65].

Когда самолеты появились над Нормандскими островами, немецкие зенитчики на Джерси и Гернси открыли по ним огонь. Один парашютист пошутил: забавно получить такое «приветствие» с островов, названных в честь безобидных буренок[66]. Подлодка Королевских ВМС, всплывшая на поверхность, указала самолетам точку поворота на запад, где им надлежало выбросить десанты на полуострове Котантен. Едва завиднелся французский берег, пилоты передали парашютистам предупреждение о десятиминутной готовности к десантированию. На самолете Тейлора с генералом пришлось повозиться: его надо было разбудить и снова надеть на него парашюты и снаряжение. Он настоял на том, что должен прыгать первым.

Достигнув линии берега, самолеты попали в густой туман, о котором метеорологи ничего им не говорили. Эта плотная белая пелена встревожила тех парашютистов, кто имел возможность смотреть в иллюминаторы. Не видно было даже синих огней на кончиках правого и левого крыла самолета. Пилоты же, потерявшие всякую видимость, опасались столкнуться в воздухе с другими самолетами. Машины, шедшие по краям, отвалили в стороны. Смятение американцев возросло, когда самолеты вынырнули из густого тумана и попали под огонь стоявших на полуострове немецких зенитных батарей. Пилоты, в нарушение всех полученных ими приказов, инстинктивно увеличили скорость до максимума и стали маневрировать.

Идя на высоте всего 300 метров, самолеты находились в зоне эффективного огня не только зенитных орудий, но и пулеметов. Когда пилот резко разворачивал машину, бросал ее то вверх, то вниз, парашютисты валились в кучу друг на друга. Пули колотили по самолетам, «словно большие градины по железной крыше». Те, кто летел в свой первый бой, смогли убедиться, что немцы действительно хотят их убить. Один парашютист получил осколок шрапнели в ягодицу, и ему приказали встать, чтобы военврач мог «заштопать» его прямо на месте. Приказ генерала Тейлора: ни одна душа не должна остаться на борту самолета, – выполнялся в самом буквальном смысле. Кроме десятка солдат, получивших слишком тяжелые ранения от зенитного огня, не прыгнули, кажется, всего двое: парашютист, который умудрился как-то раскрыть запасной парашют прямо в самолете, и майор, с которым случился сердечный приступ.

Группа воздушного наблюдения на верхушке палубной надстройки крейсера «Куинси» с горечью смотрела на то, что происходит в воздухе. «Нередко в центре красных трасс зенитного огня возникал ярко-желтый шар. Потом шар начинал медленно падать, а за ним тянулся дымный хвост. Наконец, он врезался в невидимую в темноте землю, а зарево от взрыва полыхало до самых туч. Иной раз желтый шар взрывался еще в воздухе, разбрызгивая во все стороны струи горящего бензина. У нас, наблюдавших за воздухом, эти картины неизменно вызывали одну и ту же реакцию – мы тяжело вздыхали и бормотали: “Вот уж не повезло беднягам!”»

За четыре минуты до района выброски вспыхнули красные сигналы над дверями. Раздалась команда: «Встать и пристегнуть карабины!» Кое-кому из нагруженных сверх меры десантников пришлось помогать подняться с места. Десантники защелкивали карабины вытяжных фалов на шедшем поверху вдоль всего фюзеляжа тросе. Затем последовала команда проверить снаряжение и рассчитаться. «К люку – марш!» Самолеты, однако, по-прежнему маневрировали, их трясло от попаданий, и солдаты валились друг на друга, скользили на заблеванном полу. Вокруг рвались зенитные снаряды, воздух прошивали трассирующие пули, окружая каждый самолет огромными дугами огня, за открытой дверью гудел ветер, и солдаты молились о том, чтобы поскорее загорелся зеленый огонек, который позволит им выскочить из этого «металлического гроба». «Давайте команду!» – нетерпеливо покрикивали некоторые парашютисты, опасаясь, как бы их не сбросили над морем у восточного берега полуострова.

Для выброски десанта самолетам полагалось снизить скорость до 145–177 км/ч, но пилоты на это не отважились. «Наш самолет так и шел на максимальной скорости, – вспоминал один десантник. – Пилот, что называется, жал на газ». Едва загорелся зеленый огонек, солдаты начали неуклюже пробираться к люку. Двое-трое успели на ходу перекреститься. За люком шла такая стрельба, что нетрудно было вообразить себе: они либо угодят прямо на перекрестье пулеметных очередей, либо свалятся на мощные укрепления противника. Добравшись до люка, каждый десантник брал в руки ножной мешок – после прыжка этот груз повиснет на длинном ремне. Многие мешки, весившие килограммов по тридцать пять, а то и больше, в полете отрывались, а отыскать их потом в темноте было невозможно. Если кто-нибудь мешкал перед люком, сержант выталкивал его наружу – достоверных данных о том, что кто-то отказывался прыгать, фактически не имеется. Прыгая в неизвестность, некоторые не забывали громко крикнуть: «Билл Ли!» – отдавая дань уважения создателю американских воздушно-десантных войск генералу Ли[67].

Парашюты раскрывались с гораздо более резким рывком, чем бывало обычно, – сказывалась слишком большая скорость самолетов. На тех, кто приземлялся вблизи немецких позиций, обрушился плотный огонь, купола их парашютов были буквально изрешечены пулями. Один командир батальона, его начальник штаба и командир роты погибли сразу, приземлившись среди немцев из передовых подразделений 6-го парашютного полка, которым командовал майор фон дер Хейдте. Другой офицер, приземлившийся на крышу немецкого штаба, был взят в плен. Обер-ефрейтор немецкой 91-й воздушно-десантной дивизии писал домой: «Ну и ночка! Американские парашютисты сыпались прямо на наши позиции».

Когда прыгаешь с парашютом под огнем противника, то поневоле хочется подтянуть ноги, сжаться в комок, почти свернуться в клубок, хотя это ни от чего не спасает. Один солдат буквально взорвался в воздухе – должно быть, пуля угодила в его гранату «гэммон». В ряде случаев самолеты шли на высоте всего 150 метров, и парашюты едва успевали раскрыться. Многие сломали ноги, а несколько человек были парализованы из-за перелома позвоночника. Один десантник, сам приземлившийся нормально, с ужасом увидел, что следующий самолет сбросил 18 человек так низко, что ни один парашют не успел раскрыться. Звук, с которым тела десантников врезались в землю, напомнил ему, «как с грузовика падают на дорогу арбузы». Другое подразделение было тоже выброшено на слишком малой высоте, но к тому же еще и над небольшой возвышенностью. Позднее их нашли лежащими в ряд, мертвых, с нераскрывшимися парашютами в ранцах.

Поскольку немцы затопили большие площади вдоль реки Мердере и в приморских районах, многие парашютисты угодили в воду. Немало солдат захлебнулось под намокшими парашютами. Других спасли либо товарищи, либо французы, тотчас подгонявшие свои лодки. Почти всем, кто попал в воду по грудь, пришлось нырять, чтобы вытащить нож и перерезать стропы парашюта. Они на чем свет стоит ругали американские лямки и завидовали англичанам, у которых парашюты отстегивались быстро и легко. Тем же, чьи парашюты зацепились за ветви деревьев, приходилось брыкаться и вертеться, чтобы перерезать стропы, ни на секунду не забывая, что они представляют собою выгодную мишень. Кое-кого и застрелили во время таких попыток освободиться от парашюта. Уцелевшие рассказывали страшные вещи о жестокости немцев: говорили, что те кололи их снизу штыками и даже сжигали парашютистов из огнеметов. Многие видели тела, зверски изуродованные штыками и ножами.

Некоторые приземлялись на крошечных пастбищах, окруженных живыми изгородями, и вид коров успокаивал – значит, мин здесь нет! Но опасение, что вот-вот появятся немцы и «нанижут тебя на штык», не проходило. Мало что может так напугать и заставить растеряться, как ночное приземление в тылу противника, без малейшего представления, где именно оказался. Некоторые слышали, как к ним кто-то приближается, и спешно готовили к бою оружие, а потом выяснялось, что это на шум падения собрались любопытные коровы. Солдаты пробирались через живые изгороди и вдруг слышали, что рядом есть кто-то еще. Замирали. Полковника Джампа Джонсона, того самого, который так хотел заколоть фашиста ножом и потому прихватил с собой целый арсенал холодного оружия, едва не застрелил офицер его же полка, поскольку полковник потерял «чертову трещалку». К выданным для опознавания друг друга в темноте трещоткам типа копеечных детских игрушек многие в 82-й дивизии относились с полным презрением. Они предпочитали пользоваться паролем: «Вспышка» – отзыв «Гром». Эти два слова выбрали потому, что немцам, как считалось, не удастся выговорить их по-английски без явного акцента.

Зато чувство облегчения, когда удавалось отыскать другого американца, было огромным. Вскоре десантники стали собираться в небольшие группы. Обнаружили раненого парашютиста, дали ему морфий, а место отметили, чтобы потом раненого не пропустили санитары: воткнули винтовку штыком в землю, а на приклад сверху насадили каску. Самые кровожадные пошли охотиться на «колбасников». Очереди трассирующих пуль демаскировали позиции немецких пулеметчиков – американцы забрасывали их гранатами. Большинство десантников придерживалось полученного приказа: до рассвета действовать только ножами и гранатами. Один все-таки выстрелил из винтовки, а после выстрела заметил, что со ствола свисает порванный презерватив. «Я натянул его на ствол перед прыжком, чтобы туда вода не попала, – говорил он потом, – а после прыжка и думать забыл».

Охотники на «колбасников» шли и на голоса, говорившие по-немецки. Иногда они слышали, как маршируют по дороге подразделения противника. Уговорившись между собой шепотом, американцы метали в них гранаты через живую изгородь. Были и такие, кто утверждал, что может на расстоянии учуять запах немецкого табака, а иные распознавали немцев по характерному скрипу кожаной амуниции.

В немецкие штабы поступали доклады о высадке десантов по всему полуострову, и оккупанты спешно перебрасывали войска во всех направлениях. Летчики двух-трех самолетов так растерялись, попав в туман, а потом уходя из-под огня зениток, что сбросили свой десант близ Шербура, в 32 км от намеченного района выброски. Возглавлявшему десантников капитану пришлось искать ближайшую ферму и выяснять, где они оказались и как оттуда выбраться. Жившие на ферме французы, желая помочь, дали парашютистам карту Котантена, которую вырвали из телефонного справочника. Другой офицер-десантник, однако, высказал мнение, что, если уж подразделения рассеяны на такой большой площади, в этом есть и свое преимущество: «Немцам казалось, будто мы повсюду, куда ни повернись». Правда, и сами парашютисты были растеряны не намного меньше. Когда одна отбившаяся группа набрела на колодец и бросилась наполнять фляги, на пороге дома показался старик-фермер. Кто-то из солдат спросил на ломаном французском: «Где есть эти немец?» Старик пожал плечами и показал на север, потом на юг, на восток и на запад.

Самой удачной оказалась устроенная американцами засада у КП 91-й немецкой воздушно-десантной дивизии близ Пиковиля. Группа солдат из 508-го американского парашютного полка открыла огонь по штабному автомобилю, в котором ехал командир немецкой дивизии генерал-лейтенант Вильгельм Фаллей; он возвращался с командно-штабных учений в Ренне. Под огнем раненый Фаллей вывалился из машины, выронив пистолет, пополз за ним, и тут американский лейтенант-парашютист прострелил ему голову.

Согласно плану, предполагалось десантировать 82-ю дивизию по обоим берегам реки Мердере и захватить город Сент-Мер-Эглиз. Тем самым оказались бы перерезаны и железная дорога, и шоссе на Шербур. Подразделениям дивизии была поставлена и задача захватить мосты через Мердере, чтобы высадившиеся с моря войска смогли стремительным броском пройти через весь полуостров и отрезать его, а затем наступать в северном направлении и овладеть портом Шербур. 101-я дивизия десантировалась ближе к сектору «Юта» с задачей захватить проходы через болота, а также мосты и шлюз на реке Дув, между городом Карантан и берегом моря.

Несколько взводов 82-й дивизии благополучно десантировались вокруг Сент-Мер-Эглиз и в самом городке. Парашют одного десантника зацепился за церковный шпиль, и солдат беспомощно повис там, старательно изображая убитого и едва не оглохнув от звона колоколов. На звоннице ударили в набат потому, что загорелся жилой дом рядом с церковью, и теперь горожане, выстроившись цепью, передавали друг другу ведра с водой. Вообще же внизу творился полный хаос. Солдаты дислоцированного здесь немецкого зенитного подразделения под командованием офицера-австрийца палили во все стороны: парашютисты опускались отовсюду. Многих американцев изрешетили пулями задолго до того, как они приземлились. У тех, кто зацепился за ветви деревьев, шансов уцелеть почти не было. Один свалился прямо на охваченный пожаром дом. Но те, кто приземлился за пределами городка, быстро собирались в группы и решительно устремлялись к центру, перебегая от укрытия к укрытию. Через час немцам пришлось отступить, и Сент-Мер-Эглиз, таким образом, стал первым освобожденным французским городом.

Для многих рассеянных при десантировании подразделений Сент-Мер-Эглиз стал пунктом сбора. Один солдат 82-й дивизии, не веря глазам своим, увидел, что два десантника из 101-й преспокойно едут по шоссе верхом на неоседланных лошадях, которых они взяли себе в поле. Еще один появился на захваченном у немцев мотоцикле. Как можно заключить, лишь немногие парашютисты, выброшенные далеко от целей, решили ничего не предпринимать. Кто-то улегся спать на обочине, завернувшись в парашют и решив подождать до рассвета, чтобы определиться на местности. Подавляющее большинство солдат, однако, рвалось в бой. Нервы после прыжка еще были натянуты как струны, но кровь уже горячо бурлила. Солдаты 82-й дивизии четко помнили полученный ими приказ: «Как можно быстрее добраться до намеченного района выброски. Пленных не брать, поскольку они замедлят наше продвижение».

Обе противостоящих стороны не давали друг другу пощады – разгорелись самые ожесточенные бои за все время существования Западного фронта. Один немецкий солдат так объяснил поголовное уничтожение взвода американцев, приземлившегося на позициях пулеметной роты его батальона: «Они же прилетели не конфетами нас угостить, верно? Они свалились с неба убивать нас, драться». Нет никаких сомнений, что немецкие офицеры не упустили возможности поведать своим солдатам о том, что в воздушно-десантные войска американцы набирают сплошных «бандитов», и теперь эти побасенки толкали немцев на крайнюю жестокость. И все же трудно подтвердить или опровергнуть рассказы о том, что немцы резали на куски парашютистов, запутавшихся в ветвях.

Было это или нет, но американские десантники жаждали отомстить врагу. Кажется, было несколько случаев, когда солдаты расстреливали немцев, взятых в плен их товарищами. Один сержант-еврей вместе с капралом вывели со двора фермы взятых в плен немцев – офицера и унтера. Потом раздалась автоматная очередь. Когда сержант с капралом вернулись, «никто из солдат не произнес ни слова». О другом парашютисте-еврее говорили: «Ему нельзя доверять пленных, если только он не на глазах». Солдат 101-й дивизии вспоминал, как его рота «натолкнулась на тела двух убитых десантников. Их половые органы были отрезаны и заткнуты им в рот». После этого капитан сказал: «Не смейте, ребята, брать ни одного пленного! Стрелять этих собак, и все!»

Изредка встречались и такие, кто получал от убийств явное удовольствие. Один парашютист вспоминал, как утром повстречался с солдатом своей же роты и удивился, что у того руки в красных перчатках, а не форменных желтых, которые им выдали накануне. «Я спросил, где он взял красные перчатки, а он полез под брючный ремень и извлек оттуда целую связку отрезанных ушей. Он всю ночь отрезал немцам уши, а потом связал свои “трофеи” шнурком от ботинка». Отмечено было несколько случаев беззастенчивого мародерства. Командир взвода военной полиции 101-й дивизии заметил тело немецкого офицера, у которого кто-то отрезал безымянный палец, чтобы снять обручальное кольцо. Сержант 508-го парашютного полка ужаснулся, когда увидел, как ребята из его взвода, убив нескольких немцев, отрабатывают теперь на мертвецах приемы штыкового боя.

Иногда удавалось предотвратить убийство пленных. Примерно в 02:30 горстка парашютистов из 101-й дивизии, среди которых были лейтенант и полковой капеллан, собралась во дворе фермера-француза и расспрашивала хозяев об обстановке. В этот момент, к их немалому удивлению, во двор вбежало не меньше десятка бойцов 82-й дивизии; перед собой они гнали нескольких взятых в плен совсем юных немцев-санитаров, которым велели лечь на землю. Перепуганные мальчишки умоляли о пощаде. Сержант, который хотел их расстрелять, сказал, что один немецкий солдат превратил его товарищей, запутавшихся в ветвях, «в рождественские свечи» своим огнеметом.

Сержант передернул затвор автомата Томпсона, а мальчишки в отчаянии стали хвататься за сапоги лейтенанта и капеллана. Те вместе с французами потребовали от сержанта не убивать пленных. С трудом того удалось убедить. Мальчишек заперли в сарае. Сержант же вовсе не отказался от желания мстить; он рявкнул своим солдатам: «Пошли, найдем других колбасников и поубиваем их!» – и вся группа устремилась за ним. Солдат 101-й дивизии происшедшее потрясло. «Эти люди озверели», – вспоминал впоследствии один старший сержант.

По мере того как собирались рассеянные ночью подразделения, офицеры смогли взять дело в свои руки и сосредоточиться на выполнении поставленных им задач. Солдаты, которым не удалось отыскать своих, присоединялись к любому ближайшему батальону, даже из другой дивизии. Генерал Максуэлл Тейлор, командир 101-й воздушно-десантной дивизии, собрал вокруг себя человек тридцать, среди них много офицеров, в том числе четыре полковника. По этому поводу он пошутил, перефразируя Черчилля: «Никогда еще в истории войн не случалось, чтобы у столь малых сил было так много командиров»[68]. Видели, как другая группа солдат везла на пулеметной тележке командира 502-го парашютного полка полковника Джорджа ван Хорна Мозли-мл., который при приземлении сломал ногу.

Некоторые солдаты и офицеры, сломавшие ногу таким же образом, просто связывали ее стропами от парашюта и, сжав зубы, рывками двигались вперед. Тех, кто совсем не мог передвигаться, оставляли охранять пленных. Невозможно сомневаться в том, что большинство десантников вело себя очень храбро. Нервных срывов почти не отмечалось, разве что командир одного батальона 508-го парашютного полка всю ночь прятался в овраге.

Похоже, что шок чаще испытывали немцы. Например, солдат Райнер Гартметц пришел на КП роты за боеприпасами. Там он обнаружил двух человек, совершенно растерянных и потерявших способность соображать. «Они даже говорить не могли, только тряслись. Хотели было закурить, так даже сигарету донести до рта не могли». А капитан, командир роты, несомненно проявивший храбрость на Восточном фронте, напился до чертиков и свалился на дне окопа. Когда к нему подходили и пытались доложить обстановку, он только размахивал пистолетом и бормотал заплетающимся языком: «Расстреляю всякого, кто побежит».

Смешанное подразделение из семидесяти пяти десантников атаковало деревню Сент-Мари-дю-Мон. Взявший на себя командование офицер даже не представлял, сколько там может быть немцев, но помогла упорная подготовка к десантированию. Отделения, прикрытые с флангов пулеметным огнем, одно за другим по-пластунски продвигались вперед. Расчет противотанкового гранатомета выбежал на главную улицу села и выпустил гранату в двери церкви. Из дыма и тучи пыли возник человек, размахивающий белым флагом, а за ним еще с десяток немецких солдат с поднятыми руками. Деревню очистили меньше чем за час, а большинство оборонявших ее немцев бежало по дороге на Карантан.

Другие группы продвигались к затопленным районам в тылу сектора «Юта», чтобы перекрыть там все тропинки. Горстка десантников натолкнулась на пятнадцать немцев, которые везли на трех телегах боеприпасы. Парашютисты взяли их в плен и погнали по дороге впереди себя. Американец, который знал немецкий язык, предупредил пленных: если они попадут под огонь, немцы должны оставаться на месте и не двигаться. Вскоре раздались очереди немецкого пулемета. Десантники залегли на обочинах, а один из немцев бросился бежать, но его тут же подстрелили. «Мы бросили его на телегу, – вспоминал один парашютист. – Умер он попозже, в то же утро. С той минуты пленные не доставляли нам хлопот – они при всех условиях спокойно стояли во весь рост на дороге». Конечно, такие приемы являлись прямым нарушением Женевской конвенции.

Как и английским парашютистам, американцам предстояло расчистить и охранять посадочные площадки для планеров «Уэйко», которые должны были доставить подкрепления и тяжелое снаряжение. Но посадку планеров близ Сент-Мер-Эглиз не удалось провести так гладко, как хотелось. «Совершив небольшой марш-бросок, – рассказывал один из десантников, выполнявших эту задачу, – мы вышли на поле и обнаружили там нескольких охранявших его немцев. После короткой перестрелки они удрали. Поле это было просто большой поляной, окруженной лесом и несколькими крестьянскими домиками. Нам приказали быстро разобраться по отделениям и занять оборону по всему периметру, а потом ждать – больше делать было нечего».

В условленный момент включили сигнальные фонари. «Сначала мы слышали в отдалении гул самолетов, потом все стихло. Чуть позже послышались свистящие звуки. Шум нарастал, в нем резко выделялся треск ломаемых ветвей и целых деревьев, затем – грохот и вопли». Планеры подходили на большой скорости, один за другим, с разных направлений. Многие из них проскочили поле и приземлились в лесу, другие же врезались в дома и каменные стены. На планерах доставляли джипы, противотанковые пушки и иное вооружение, слишком тяжелое, чтобы сбрасывать его на парашюте. Груз был привязан веревками к фанерному полу планеров. Пилотам и находившимся в планерах солдатам подкреплений нечем было закрыться, кроме холста и тонкой фанеры.

В одно мгновение на поле воцарился полный хаос, планеры перепахивали его во всех направлениях. Снаряжение срывалось с креплений и в момент посадки вылетало через носовую часть планеров, нередко убивая и калеча летчиков. По всему полю были разбросаны тела погибших и тюки. Отколовшиеся от хрупких машин острые щепки пронзили некоторых солдат из числа высадившегося десанта. «Мы сразу постарались оказать помощь раненым, – писал один из парашютистов, готовивших посадочную площадку, – но понимали, что сперва необходимо разобраться, кому еще можно помочь, а кому уже нет. Развернули импровизированный санитарный пункт и занялись крайне печальным делом – отделяли мертвых от живых. Я увидел, что из-под фюзеляжа планера торчат чьи-то ноги и ягодицы, пытался его вытащить. Тело не поддавалось. Тогда я заглянул внутрь изломанного планера: верхнюю часть тела расплющило джипом».

Английские планеры, которые были больше по размерам, доставляли орудия 320-го планерного дивизиона полевых пушек. На этих планерах было еще опаснее, чем на «Уэйко». При жесткой посадке шасси переднего колеса пробивало тонкую фанеру пола и наносило пилотам тяжелые увечья. Большинство планеров потерпело крушение из-за царившей в воздухе неразберихи: слишком много машин шло на посадку одновременно, да еще и с разных направлений. Некоторые были подбиты огнем с находившихся поблизости немецких позиций. «Планеры с десантом налетели, словно воронья стая, – писал об этом один обер-ефрейтор немецкой 91-й воздушно-десантной дивизии. – Вот тогда-то для нас и началась настоящая война». Среди погибших американцев был бригадный генерал Пратт, заместитель командира 101-й дивизии. Его тоже погубил джип, сорвавшийся, когда планер резко остановился, врезавшись в дерево. Через 20 минут выгрузилось достаточно солдат посадочного десанта, и теперь они сами могли позаботиться о своих раненых товарищах. Санитары работали не покладая рук, делали уколы морфия, раздавали таблетки сульфаниламидов, использовали весь имевшийся перевязочный материал.

Часть планеров вообще пролетела мимо посадочной площадки. Один при посадке угодил на мину и взорвался. Другие сели в затопленных районах – это хотя бы смягчило удары при посадке. Пилотам надо было не забыть снять бронежилеты прежде, чем прорубать отверстия для выхода в бортах: вода местами была довольно глубока.

Прибывшие на планерах пехотинцы в эти минуты были особенно уязвимы, если оказывались вблизи от позиций немцев. «Приземлившись, – писал один пилот, – мы обнаружили, откуда стреляют немцы, которые чуть-чуть не попали в меня еще в воздухе. Там был блиндаж, а в нем с десяток насильно мобилизованных поляков под командой единственного немца. После того, как посадочный десант с нескольких планеров, в том числе и нашего, обрушил на блиндаж град пуль, противник прекратил сопротивление. В блиндаже стало тихо, потом раздался один-единственный выстрел. Затем мы услышали громкие возгласы, смех, и поляки вышли наружу, высоко подняв руки. Воевать против американцев они не собирались, поэтому просто пристрелили унтера-колбасника».

Со стороны мирных французских граждан реакция тоже могла быть непредсказуемой. Очень многие угощали парашютистов омлетом и блинчиками, предлагали хлебнуть кальвадоса[69], но были и такие, кто боялся, что американцы скоро уйдут, а немцы вернутся и отомстят. Впрочем, эти страхи не мешали крестьянкам бегать на поле и собирать парашюты, кому сколько удастся: шелк в хозяйстве лишним не будет. Неудивительно и то, что флегматичных нормандских крестьян, редко выезжавших за пределы своей деревни, сильно смутило это неожиданное нашествие чужаков. Солдат 101-й дивизии вспоминал, как он с товарищами остановился поговорить с тремя французами. Один из крестьян повернулся к своему соседу и сказал, указывая на вымазанное сажей лицо парашютиста: «Ну вот, ты теперь и американского негра повидал».

Несмотря на ожесточенные небольшие перестрелки, серьезные бои пока не начались. Но с рассветом, как понимали десантники, немцы начнут контратаковать большими силами. Больше всего парашютисты беспокоились, удастся ли основной десант с моря. Если 4-я пехотная дивизия не закрепится в секторе «Юта» и не пробьется через затопленные районы, чтобы соединиться с парашютистами, тогда те будут обречены.

Генерал Эйзенхауэр, проводив 101-ю воздушно-десантную дивизию на аэродроме Гринем-Коммон, в 01:15 вернулся в свой автоприцеп, сверкающий изнутри никелем. Некоторое время он сидел и молча курил. Адъютант Гарри Бутчер тогда не знал, что верховный командующий уже написал свое заявление на случай, если операция «Оверлорд» потерпит неудачу.

Через два-три часа позвонил с предварительным докладом Главный маршал авиации Ли-Мэллори, тот самый, который предсказывал катастрофу десантникам, высаживающимся на полуострове Котантен. Бутчер немедленно доложил Эйзенхауэру. Верховный командующий, будучи не в силах спать, лежал на койке, читал вестерн и беспрерывно курил. Из 850 транспортных самолетов, на борту которых находились американские десантники, немцам удалось сбить только 21. Потери англичан были еще меньше: всего 8 самолетов из почти 400. Ли-Мэллори уже составлял письменное извинение, которое должно было показать его полное раскаяние и в то же время дать ему возможность сохранить лицо: «…Позвольте поздравить Вас с тем, что, представ перед тяжелым выбором, Вы проявили такую мудрость». Оба военачальника, однако, хорошо понимали: высадка воздушного десанта – всего лишь первый шаг. А зависело все от морского десанта и от того, чем ответят на это немцы.

Глава 6

Корабли идут через Ла-Манш

Вечером 5 июня те, кто вышел в море на борту десантных судов и боевых кораблей сопровождения, окидывали взглядом Саутгемптонский залив, и им казалось, что флот вторжения растянулся до самого горизонта. Многие гадали, что подумают немцы, когда увидят приближающуюся армаду – вне всяких сомнений, это был самый большой флот, когда-либо выходивший в море. Почти 5000 десантных кораблей и вспомогательных судов шли в сопровождении 6 линкоров, 4 мониторов[70], 23 крейсеров, 104 эсминцев и 152 сторожевых кораблей, а впереди расчищали им дорогу 277 минных тральщиков. Большинство боевых кораблей входило в состав ВМС Великобритании, США и Канады, но были и суда из Франции, Польши, Голландии и Норвегии.

На баке десантного корабля, перевозившего 1-ю бригаду специального назначения под командованием лорда Ловата, стоял в полевой форме и традиционном килте личный волынщик командира Билл Миллин из полка Камеронских горцев[71] и играл «Дорогу к островам». Звук далеко разносился над волнами и подбадривал экипажи других кораблей. Идею подхватили командиры еще нескольких военных кораблей: на двух английских эсминцах класса «Хант» заиграли «Поскачем на охоту» – в полную силу, через репродукторы, – а эсминцы «Свободной Франции» отвечали им «Марсельезой». Матросы-французы высыпали на палубы, размахивая от радости руками: после долгих четырех лет отсутствия они теперь возвращались на родную землю.

Караваны кораблей с разных сторон двигались к прозванной «площадью Пикадилли» точке рандеву южнее острова Уайт. Адмирал Мидлтон, находившийся на борту флагманского линкора «Рамильи», шедшего вдоль западных берегов Британии, отметил, что «судов на море становилось все больше и больше» после того, как обогнули мыс Лендс-Энд[72]. «При сильном ветре и волнении на море» «Рамильи» пробирался вперед среди уступавших ему в скорости десантных кораблей. Адмирал назвал это «увлекательнейшим спортом, особенно в ночной тьме», хотя команды малых судов скорее пугались, когда вдруг замечали, что прямо на них идет громадный линкор.

130 000 солдат и офицеров, приближавшихся с каждой минутой к берегам Франции, испытывали возбуждение, смешанное с тревогой. Фельдмаршал лорд Брэмелл[73], который тогда был юным лейтенантом, говорил, что переживал смешанные чувства: «радостное волнение от сознания, что участвуешь в таком великом деле, и в то же время опасения – а вдруг не оправдаешь возлагавшиеся на нас надежды». Складывается впечатление, что страх потерпеть поражение сильнее всего чувствовали именно юные, необстрелянные еще младшие офицеры. К нему подошел закаленный в боях ветеран и проговорил: «Не волнуйтесь так, сэр, мы за вами приглядим». Брэмелл, однако, понимал, что многие из этих солдат уже устали от слишком долгой войны. Полк, в который попал он сам, 60-й стрелковый, прошел всю кампанию в Ливийской пустыне, и трудно было не заметить, как утомились ветераны от перенесенных тягот. Кроме того, у многих англичан и канадцев в глубине сознания таилась мыслишка: а не потерпит ли нынешняя затея такое же кровавое фиаско, что и рейд на Дьеп двумя годами ранее? Почти все гадали, доведется ли им вернуться назад живыми. Многие перед самым отплытием взяли с собой камешек с берега как «память о родной земле».

В то же время почти не было таких солдат, офицеров, генералов и адмиралов, кто не осознавал бы, что принимает участие в действительно исторических событиях. Дежурный штаба американского 5-го корпуса, готовившегося к высадке в секторе «Омаха», записал в журнале боевых действий: «Вот-вот мы предпримем попытку претворить в жизнь то, что замыслили величайшие полководцы современной европейской истории: пересечем Ла-Манш и начнем вторжение».

Мозг каждого сверлил главный вопрос: знают ли уже немцы о том, что должно произойти, ждут ли вторжения? Те, кто планировал операцию «Нептун» – ту фазу «Оверлорда», которая предусматривала форсирование Ла-Манша, – не один месяц старались предусмотреть все возможные опасности, подстерегающие флот вторжения: подводные лодки, минные поля, торпедные катера, радары и немецкие ВВС. Были предприняты все мыслимые меры предосторожности.

Всю ночь над французским побережьем патрулировали эскадрильи тяжелых истребителей «Москито», готовые сбить любой немецкий самолет, который обнаружит приближающийся флот. Были в воздухе и самолеты с оборудованием для создания радиопомех – они должны были забить те частоты, которыми чаще всего пользовались немецкие ночные истребители. Находившиеся над проливом английские и американские самолеты в любой момент могли начать крупномасштабную операцию по подавлению немецких радаров. К тому же на протяжении нескольких недель перед вторжением штурмовики «Тайфун» уничтожали радарные установки противника вдоль всего побережья от Нидерландов до Бретани.

В ходе операции «Тэксебл» бомбардировщики «Ланкастер» 617-й эскадрильи сбросили «экраны» – алюминиевые полоски, которые создавали на радарах видимость приближения кораблей с десантом к мысу Антифер на северо-восток от Гавра. Проводить отвлекающую операцию им помогали ВМС: торпедные катера и большие моторные лодки буксировали отражатели, выглядевшие на экранах радаров как крупные корабли. Аналогичную отвлекающую операцию «Глиммер» осуществили бомбардировщики «Стирлинг», которые сбросили «экраны» у Булони. Кроме того, акватория вокруг мыса Антифер была заминирована с воздуха.

Больше всего адмирала Рамсея тревожила возможность нанесения удара по флоту вторжения со стороны базировавшихся в Бретани немецких подводных лодок. Он заблаговременно развернул в прилегающих районах противолодочные корабли, но основная задача прикрытия флота с юго-западного направления легла на 19-ю авиагруппу берегового базирования. В ее состав входили главным образом бомбардировщики Б-24 «Либерейтор» и летающие лодки «Сандерленд». Группа включала три канадские, две австралийские и по одной польской, чешской и новозеландской эскадрилье. Даже в 224-й эскадрилье самих Королевских ВВС служили представители множества национальностей: 137 англичан, шотландцев и валлийцев, 44 канадца, 33 австралийца и новозеландца, 2 американца, швейцарец, чилиец, южноафриканец и бразилец[74].

Самолеты круглосуточно находились в воздухе, перекрывая западную часть Ла-Манша от южных берегов Ирландии до Брестского полуострова. Стоило радару засечь всплывшую на поверхность подлодку, как самолет переходил в пике, носовой стрелок открывал огонь, стараясь поразить как можно больше живой силы противника на ходовом мостике, чтобы вынудить лодку к экстренному погружению, а тогда наводчик сбрасывал глубинные бомбы. В ходе операции «Корк» самолеты 19-й авиагруппы атаковали 40 вражеских подлодок. В ночь на 7 июня вошел в историю флота экипаж «Либерейтора» 224-й эскадрильи под командованием старшего лейтенанта Кена Мура, канадца, которому тогда исполнился двадцать один год: за 22 минуты он сумел потопить две немецкие подводные лодки. К стыду гросс-адмирала[75] Карла Денница и всего высшего командования кригсмарине, ни одной подлодке так и не удалось войти в пролив Ла-Манш. Другие самолеты союзников обрушились на немецкие эсминцы, не позволяя им вступить в бой с кораблями вторжения. Нанести флоту хоть какие-то потери сумели лишь быстроходные немецкие торпедные катера и мини-подлодки.

Солдаты на борту десантных судов коротали время, как умели: кто-то пытался поспать, кто-то наспех заучивал французские слова и фразы из разговорника, кто-то читал Библию. Многие искали утешения в религии и шли на импровизированные церковные службы. Но когда минувшим вечером боцман на английском корабле «Принцесса Ингрид» протрубил сигнал «К аналою!», Бог, кажется, не был расположен ободрить верующих. «Хотя явка на молитву была совершенно добровольной, – писал об этом артиллерист-корректировщик огня из 50-й дивизии, – на верхней палубе столпились, кажется, все до единого солдаты. На баке стоял капеллан, перед ним был стол, застеленный скатертью, а на ней – небольшой серебряный крест. Пока мы ждали начала службы, поднялся вдруг сильный ветер. Внезапный порыв сорвал со стола скатерть, крест упал и раскололся надвое. Все молящиеся оцепенели от ужаса: какое дурное предзнаменование! Я впервые понял, что значит “страх Божий”. Все стоявшие вокруг были потрясены до глубины души».

Американцы на своих десантных кораблях взялись за карты и кости; играли в основном на оккупационную валюту, которая так рассердила генерала де Голля. На борту корабля «Сэмюэль Чейз» к играющим охотно присоединились военные корреспонденты, в том числе Дон Уайтхед и фотограф Роберт Капа. «Все жутко нервничают, и все напускают на себя безразличный вид, – сказал один солдат. – Что делать, бравада выручает».

В отличие от шумных игроков немало было таких, кто избегал разговоров. «Пусть мы и набились как сельди в бочку, пусть яблоку негде было упасть, – вспоминал лейтенант Гарднер Ботсфорд из 1-й пехотной дивизии, – каждый мог мысленно уединиться». Некоторые спорили о том, «кто сдюжит, когда мы высадимся, а у кого кишка тонка». «Все мои мысли были о доме, о своей семье, – вспоминал один солдат. – Я раздумывал, как они воспримут известие о моей смерти. Утешался тем, что застрахован на максимальную сумму, которая разрешена джи-ай[76], так что родители, по крайней мере, получат 10 000 долларов компенсации за мою гибель».

Солдаты 116-го пехотного полка, которым предстояло высадиться в секторе «Омаха», никак не могли забыть обращения их командира, полковника Чарлза Д. Кэнэма. Это ведь он предсказал, что две трети из них никогда не вернутся домой, и закончил свою речь словами: «У кого поджилки трясутся, пусть лучше сразу об этом скажет». Один из английских старших офицеров, находившийся на корабле «Эмпайр Бродсод» («Меч империи»), не менее мрачно завершил свою «ободряющую речь» словами: «Не переживайте, если вас убьют во время атаки: за нами идет уйма подкреплений, они перешагнут через вас и двинутся дальше».

Молодой офицер, находившийся на американском корабле «Бэйфилд», записал в дневнике: «Чувство такое, словно приближаешься к пропасти, к бездне: то ли мы плывем в самую большую ловушку за всю историю войн, то ли действительно сумеем захватить противника врасплох». Другой солдат заметил, что большой ненависти к немцам никто не испытывает, но все понимают: она вспыхнет сразу после первых потерь.

Командир американского эсминца «Шабрик» приказал команде побриться, помыться и одеться по первому сроку, чтобы уменьшить риск заражения, если они будут ранены. Солдаты 4-й пехотной дивизии, направлявшиеся в сектор «Юта», выбрили головы, оставив клин волос в виде буквы V, но большинство предпочло прическу «под могикан», как и парашютисты. Грустные мысли, навеянные словами офицеров, несколько отошли на задний план, когда командиры кораблей зачитали по громкой связи обращение Эйзенхауэра к войскам вторжения: «Солдаты, матросы и летчики Союзных экспедиционных сил! Сейчас вы выступаете в Великий Крестовый поход, которого мы с нетерпением ждали столько месяцев. На вас смотрит весь мир. Вас поддерживают своими надеждами и молитвами свободолюбивые народы всей Земли. Совместно с нашими храбрыми союзниками и братьями по оружию на других фронтах вы сумеете разбить военную машину Германии, покончить с тиранией нацистов в угнетаемых ими странах Европы и обеспечить нам самим безопасность в свободном мире». Многие потом признавались, что от волнующих слов обращения у них перехватывало дыхание. Еще до полуночи корабли и американских, и английских ВМС легли на боевой курс.

На 100 с лишним авиабазах Англии поднимали с постелей, вели на завтрак и короткий инструктаж пилотов бомбардировщиков – и Королевских ВВС, и авиации сухопутных войск США. Многие догадывались, что предстоит важное задание, но не знали, какое именно. Во всяком случае, пилоты американской 388-й бомбардировочной авиагруппы не были подготовлены к «важнейшему приказу», который огласил проводивший инструктаж офицер. «Он отдернул шторку, закрывавшую оперативную карту, и сказал: “Джентльмены, сегодня союзники вторгнутся на Европейский континент”. Адский шум заглушил его слова: все собравшиеся вопили от восторга, свистели и аплодировали». Штабной офицер далее сообщил, что «в 8-м авиасоединении все, что способно летать», утром поднимется в воздух. Бомбардировочные группы, взлетев, растянутся на многие километры и устремятся друг за другом к целям на побережье Нормандии. Особенно важно держать строй и соблюдать огневую дисциплину. «Любой отдельный самолет, летящий в обратном направлении, то есть против общего курса, будет незамедлительно сбит».

Похоже, что английские летчики на аналогичных инструктажах вели себя более сдержанно – главным образом от почтительного восхищения небывалым размахом всей операции. «Была проделана неимоверная подготовительная работа, – писал новозеландец Десмонд Скотт, командир крыла из четырех эскадрилий “Тайфунов”. – Нас потрясали высадка воздушных десантов, количество и разнообразие типов кораблей ВМС, число дивизий сухопутных войск, невероятная мощь предстоящих бомбовых ударов. Масштаб и четкость операции были такими, что на их фоне бледнело все сделанное нами раньше. Когда инструктаж завершился, не слышалось ни обычных разговоров, ни смеха. Никто не замешкался у выхода – такое впечатление, что мы почтительно выходили из храма. И говорили все очень серьезно, даже торжественно. Поставленная нам задача была куда сложнее, чем все предшествующие боевые вылеты, и от этого по спине пробегали мурашки».

В ту ночь Королевские ВВС задействовали абсолютно все свои силы. Помимо того, что часть самолетов выполняла задачи по десантированию и по отвлечению противника, тысяча бомбардировщиков направилась к запланированным целям: им было поручено еще затемно сбросить 5000 тонн бомб на десять батарей береговой артиллерии противника. Эскадрильи «Спитфайров» спешили вместе с американскими П-38 «Лайтнинг» организовать воздушное прикрытие над побережьем. Их задачей было не подпустить самолеты люфтваффе к району высадки десанта, тогда как обладавшие большей дальностью полета «Мустанги» должны были пройти дальше и атаковать любые немецкие истребители, которые попытались бы вылететь с баз, расположенных ближе к Парижу. Одновременно американским П-47 «Тандерболт» и английским «Тайфунам» было приказано патрулировать ведущие к берегу дороги и вести «охоту» на колонны немецких войск, направляемые для усиления частей, обороняющих прибрежную зону.

Воздушные операции в день «Д» были, опять же, многонациональными. В них участвовали 5 новозеландских эскадрилий, 7 австралийских, 28 канадских, 1 родезийская, 6 французских, 14 польских, 3 чешские, 2 бельгийские, 2 голландские и 2 норвежские. Другие подразделения этих стран получили задачу нанести упреждающие удары по установкам для запуска самолетов-снарядов «Фау» в Северной Франции.

Давние опасения авиационного командования союзных сил в отношении видимости сбылись. Нижний слой туч находился на высоте 1200 метров, а бомбардировка обычно производилась с высоты 3000 метров. Американские тяжелые бомбардировщики, наносившие удар на рассвете, имели двойную задачу: уничтожить намеченные для них цели, но одновременно и покрыть берег воронками, «представляющими укрытие для следующих за нами наземных войск».

В начале второго ночи войска морского десанта накормили завтраком. Интенданты ВМС США проявили щедрость, граничащую с расточительством. На корабле «Сэмюэль Чейз» коки потчевали солдат до отвала бифштексами, свининой, курятиной, мороженым и конфетами. На других кораблях в меню были сосиски с фасолью и кофе с пончиками. На кораблях же Королевских ВМС солдат кормили, как обычно, бутербродами с отварной солониной да наливали из большого глиняного кувшина по чарке рома, «будто во времена Нельсона», как выразился один майор Йоркширского полка[77]. Многие из матросов отдали свои пайки солдатам, которым предстояло высаживаться на берег. Матросы корабля «Принц Генри», перевозившего Канадский Шотландский полк, позаботились о том, чтобы солдаты получили дополнительный сухой паек из двух крутых яиц и бутерброда с сыром. Персонал, обслуживавший офицерские кают-компании, не видел ни малейших причин отступать от заведенного порядка. Людовик Кеннеди, находившийся на борту флагманского корабля «Ларгс», не без удивления отметил, что «все было так, словно мы стоим у причальной стенки в Портсмуте. Обеденный стол застелили накрахмаленной белой скатертью, затем прошел стюард, задавая каждому вопрос: “Что прикажете подать сегодня, сэр, – овсянку или хлопья?”».

Покончив с завтраком, солдаты первого эшелона десанта стали готовить снаряжение. Американцы жаловались на выпавшие им тяготы: их форму пропитали химикатами с отвратительным запахом: считалось, что эти химикаты должны нейтрализовать действие отравляющих газов. Солдаты прозвали эту форму «скунсовыми костюмами». Главной бедой, однако, был чрезмерный вес боеприпасов и снаряжения. Когда приказали строиться, бойцы-пехотинцы двигались так же неуклюже, как и парашютисты. То, что солдат первого эшелона так сильно перегрузили во время высадки, для многих окажется роковым обстоятельством. Моряки, отнюдь не завидовавшие солдатам десанта, шутили, желая подбодрить товарищей. Соленые шутки отпускали по поводу презервативов, которые натягивали на дула винтовок, чтобы туда не попала вода. Один морской офицер-американец вспоминал, что солдаты «нервно поправляли ранцы и затягивались сигаретами так, будто курили последний раз в жизни».

Минные тральщики, протралив весь пролив до самых точек высадки, развернулись и пошли домой, просигналив эсминцам: «Удачи!» Эсминцы же пропустили их, а сами двинулись дальше – к намеченным точкам, с которых им предстояло вести обстрел побережья. Казалось просто чудом, что почти беззащитные тральщики, потери в экипажах которых так тревожили адмирала Рамсея, выполнили поставленную задачу, не потеряв ни единого человека. Офицер английского эсминца «Эглинтон» класса «Хант» писал: «Мы осторожно продвигались вперед, все ближе к берегу, удивляясь тому, какая стоит тишина». Впереди находились две мини-подлодки – Х-20 и Х-23, – которые должны были указать англичанам точки высадки. Поскольку вторжение отложили до 6 июня, им пришлось ждать длительное время в погруженном состоянии, а членам экипажей было буквально не повернуться.

На мостике английского военного корабля «Принц Бодуэн» – бывшего бельгийского морского парома, ходившего через Ла-Манш, – стоял офицер американских рейнджеров. По бокам от него стояли два снайпера, которым на подходе к французскому берегу он приказал высматривать в воде мины. Около 04:00 по громкой связи раздался голос командира корабля: «Внимание на палубе! Внимание на палубе! Английским ходовым экипажам занять места в десантных шлюпках!» Офицер рейнджеров пришел к выводу, что английская команда «внимание на палубе» звучит лучше, чем принятая на флоте США: «А теперь слушайте!»

Вполне естественно, что гигантский флот не мог долго оставаться незамеченным. Еще в 02:15 в штаб немецкой 352-й дивизии, рассредоточенной вдоль побережья, позвонил из Шербура старший морской начальник в Нормандии. Он сообщил, что корабли противника замечены в 11 км к северу от Гранкана. Однако паника, посеянная парашютными десантами, кажется, отвлекла внимание немцев от главной угрозы, исходившей с моря. Сброшенные с самолетов взрывающиеся манекены привели даже к тому, что целый полк 352-й дивизии был снят с позиций и направлен на бессмысленный поиск «десантников». И лишь в 05:20 гарнизон на мысе Ок доложил о приближении двадцати девяти кораблей, из которых четыре были крупными – вероятно, крейсерами.

На самом деле замеченное ими оперативно-тактическое соединение О, приближавшееся к сектору «Омаха», включало американские линкоры «Техас» и «Невада», английский монитор «Эребас», 4 крейсера и 12 эсминцев[78]. Два входивших в состав соединения крейсера – «Монкальм» и «Жорж Лейг» – принадлежали Французским свободным военно-морским силам (Forces Navales Françaises Libres). На мачте «Монкальма», флагмана контр-адмирала Жожара, развевался самый большой, какой только можно представить, трехцветный флаг Франции. На мостиках офицеры пристально вглядывались через бинокли в очертания берега, и единственными приметами английского влияния были шинели из бобрика да дымящиеся чашки какао. Французским морякам, как и летчикам, была в высшей степени неприятна мысль о том, что они должны обстреливать территорию своей страны, однако от выполнения приказа они не уклонились[79].

Восточное оперативно-тактическое соединение, которое обеспечивало высадку десанта в трех англо-канадских секторах: «Сорд», «Джуно», и «Голд», – включало линкоры «Рамильи» и «Уорспайт» («Боевой задор»), монитор «Робертс», 12 крейсеров, включая польский крейсер «Дракон»[80], и 37 эсминцев огневой поддержки. Когда заговорили их орудия, «казалось, что все запылало до самого горизонта», – как писал наблюдавший это зрелище с берега немецкий генерал-лейтенант Райхерт, командир 711-й пехотной дивизии.

Западное оперативно-тактическое соединение потеряло один корабль – американский эсминец «Корри», подорвавшийся на мине. Аналогичную потерю понесло и Восточное ОТС, только там корабль был потоплен немецким торпедным катером. В 05:37, когда малые корабли выходили на огневые стоянки, норвежский эсминец «Свеннер» был поражен в самую середину корпуса. Союзная авиация поставила дымовую завесу с востока, чтобы прикрыть корабли от стоявших в Гавре батарей. Под прикрытием этой-то завесы к флоту подобралась группа немецких кораблей, вышедших из Гавра. «Свеннер» разломился пополам, его корма и нос задрались, образуя букву V, а затем обе половины корабля быстро затонули. В волнах пронеслись еще пять торпед, едва не попав в «Ларгс» и «Шлензак», которые успели вовремя сманеврировать. Два других корабля поспешили на помощь команде норвежцев. Английский «Свифт» взял на борт 67 уцелевших моряков, но 33 норвежца погибли при взрыве. Восемнадцать дней спустя и сам «Свифт» затонул в этих водах, подорвавшись на мине.

Десантные суда также заняли уже положение для высадки десанта. Американский лейтенант, командир LST[81], направлявшийся в сектор «Голд» вместе с англичанами, на минуту сошел с мостика – бросить взгляд на экран радара. «Экран был буквально забит светящимися точками, – писал он позднее. – Суда окружали нас по всем 360 градусам, а мы находились в самом центре». Когда он вернулся на мостик и собирался напутствовать по громкой связи находившихся на борту английских солдат, ему на плечо легла рука их командира.

– Большинство моих солдат, – сказал полковник, – побывало в самом пекле войны в пустыне, а многие и во Франции дрались, потом эвакуировались из Дюнкерка. Поэтому советовал бы вам говорить просто, коротко, без патетики и не слишком стараться накалить страсти.

Молодой американец последовал совету и сказал «несколько простых слов».

В 04:30 заждавшиеся солдаты на «Принце Бодуэне» услышали наконец команду: «Рейнджеры, по шлюпкам!» На других кораблях посадка солдат в десантные плавсредства проходила в полной неразберихе. Кое-кто из пехотинцев так боялся воды, что надул спасательный жилет заранее, а теперь не мог протиснуться в люк. Выстроились на палубе, и офицер американской 1-й дивизии заметил, что у одного солдата на голове нет каски. «Надень чертову каску!» – приказал он. Солдат же накануне выиграл в карты столько, что каска была на треть заполнена монетами. Ему некуда было деваться. «А, пропади оно пропадом», – вздохнул солдат и высыпал все на палубу, монеты раскатились по настилу. Многие солдаты приклеивали скотчем к каскам индивидуальные пакеты, другие – обернутые в целлофан пачки сигарет.

Тем, кто имел тяжелое снаряжение: рации или весившие 36 кг огнеметы, – очень трудно было перебраться в десантные шлюпки. Да и в любом случае это было дело рискованное: легкие суденышки подпрыгивали на волнах, ударялись о борт корабля. Несколько человек сломали руки или ноги, не рассчитав прыжок в шлюпку или угодив между нею и бортом корабля. Легче было тем, кого спускали со шлюпбалок, однако и здесь не повезло отделению управления одного батальона американской 29-й пехотной дивизии, когда его спускали с борта английского корабля «Эмпайр Джевелин» («Копье империи»). Шлюпбалки заклинило, и солдаты на целых 30 минут зависли на полдороге в воздухе. «За эти полчаса, – отметил майор Даллас, – они так исстрадались от медвежьей болезни, как в мечтах англичан с самого 1776 года»[82]. Никто на корабле не в силах был слушать их возмущенные вопли. «Мы ругались, вопили, хохотали, но кишки делали свое дело. Когда наконец поплыли к берегу, мы все были покрыты дерьмом с головы до пят».

Американские рейнджеры, имевшие задачу занять позиции на скалах у мыса Ок к западу от сектора «Омаха», были не так перегружены снаряжением. У большинства все вооружение состояло из автомата Томпсона, пистолета калибра 0,45 дюйма да 100 граммов тола, прикрепленного к каске. Командир корабля напутствовал их словами: «Удачной охоты, рейнджеры!»[83]

Один сапер, который в составе 4-й пехотной дивизии высаживался в секторе «Юта», в письме домой признался, что, когда спускали шлюпки с корабля, он чувствовал себя одиноким, как никогда в жизни. «Лодка плюхается в воду с такой силой, что всех в ней подбрасывает вверх. Отплыли, и через секунду-другую корабль уже казался смутным пятном в мире тьмы, а вскоре совсем исчез из виду».

Пока десантные суда выстраивались согласно требованиям устава, два офицера-рейнджера подскочили на месте, услыхав страшный взрыв. Завертели головами, пытаясь разобраться, что же случилось. «Это, джентльмены, – пояснил подошедший к ним главный корабельный старшина, – линкор «Техас» начал обстрел побережья Нормандии». Те, кто плыл к берегу в шлюпках, ощущали ударную волну от проносившихся над головой снарядов, выпущенных орудиями линкоров и крейсеров. Открыли огонь из орудий главного калибра и остальные корабли огневой поддержки Западного ОТС, которые обеспечивали высадку в секторах «Юта» и «Омаха». В отличие от кораблей Королевских ВМС, орудийные башни которых вели огонь по очереди, американские линкоры «Техас», «Арканзас» и «Невада» сразу давали залп всеми 14-дюймовыми (калибра 355,6 мм) орудиями одного борта. Стороннему наблюдателю в такой момент казалось, будто взорвался весь корабль. Все сотрясалось даже на значительном расстоянии. «Когда стреляют орудия большого калибра, – отметил Людовик Кеннеди, – чувствуешь себя так, словно кто-то обхватил тебя руками и хорошенько сдавил». Позади пролетевшего снаряда возникал вакуум. «Странно было видеть, – писал старший сержант из 1-й дивизии, – как вода поднимается вверх, тянется вслед снаряду, потом падает обратно в море».

Очень многих страшно мучила морская болезнь, когда плоскодонные лодки вертело и крутило на полутораметровых волнах. «Мы смотрели на соседей, – писал один рядовой, – и видели, как они то ухают вниз, то вновь выныривают на своих корытах». Осматриваясь вокруг, он еще заметил, что «и море, и небо, и корабли – все было какого-то оловянного цвета».

Вымокшие в брызгах морской воды англичане и американцы одинаково жалели, что съели до крошки свои «завтраки приговоренных». У многих отварная солонина тут же просилась обратно. Быстро наполнявшиеся промокшие гигиенические мешочки тут же рвались, тогда приходилось блевать в каски, которые потом споласкивали под набегающими волнами. Корректировщик огня английской корабельной артиллерии, направленный на берег вместе с солдатами американской 50-й дивизии, не без иронии наблюдал такую сценку: старший офицер, горделиво восседавший в своем джипе, приходил в ярость, когда солдат тошнило с наветренной стороны, и плоды их мучений сносило на него. Впрочем, морская болезнь имела совсем не веселые результаты: пока доплыли до берега, многие были совсем обессилены.

Уважительную причину дрожать от страха имели экипажи танков, которым предстояло вот-вот двинуться вплавь. Это были специально разработанные танки «Шерман ДД», то есть с двойным движителем – они были снабжены складным водонепроницаемым экраном и гребным винтом. Смысл такого изобретения состоял в том, чтобы врасплох захватить немцев, пустив на берег танки вместе с передовыми подразделениями первого эшелона пехоты. Неузнаваемые на плаву, они внезапно высадятся на берег и окажут огневую поддержку, помогая уничтожать вражеские доты и артиллерийские позиции. Но «Шерманы ДД» не были рассчитаны на такое сильное волнение на море, поэтому некоторые танкисты, напуганные проводившимися еще в Англии тренировками со спасательным аппаратом Дэвиса[84], предназначенным для моряков-подводников, наотрез отказались быть «клятыми моряками в клятом танке». Над водой возвышался лишь командир танка, стоявший позади орудийной башни; остальные члены экипажа оставались внутри машины, а механику-водителю через перископ было ничего не видать, кроме темно-зеленой мути.

Первоначально предполагалось спустить танки на воду более чем в 7 км от берега – вне досягаемости немецкой береговой артиллерии, но из-за сильного волнения на море пришлось план менять. Майор Джулиус Нив из 13/18-го гусарского полка[85] вместо прежнего получил новый приказ: «Плавающие – с пяти тысяч». А Шервудские егеря спустили свои танки на воду еще ближе к берегу, причем значительно ближе, но даже при таких условиях пять плавающих танков из двух батальонов перевернулись и пошли ко дну. Экипажи большинства машин сумели выбраться из них и были спасены, но кое-кто все-таки утонул. Куда хуже пришлось американским батальонам плавающих танков – частично из-за того, что к западу течение сильнее, но главным образом из-за того, что их по приказу спустили на воду слишком далеко от берега.

С первыми проблесками зари глазам обороняющих побережье немцев предстал находившийся уже невдалеке гигантский флот. В штабе 352-й пехотной дивизии не смолкали полевые телефоны. В 05:37 726-й пехотный полк доложил: «Напротив селения Анель [сектор «Голд»] разгружается множество десантных кораблей, развернувшихся носом к берегу. Боевые корабли ведут по берегу огонь из всех бортовых орудий». Через несколько минут командир дивизии позвонил своему непосредственному начальнику – командиру 84-го корпуса генералу Марксу – и доложил, что «в свете последних событий» считает необходимым отозвать поисковую группу в составе трех батальонов под командованием подполковника Мейера, высланную против «взрывающихся манекенов». Маркс с ним согласился. В 05:52 последовал доклад из артполка 352-й дивизии: «От 60 до 80 быстроходных десантных судов идут к берегу у Кольвиля [сектор «Омаха»]. Боевые корабли противника находятся в открытом море, вне досягаемости наших орудий».

Когда солдаты на десантных кораблях уже могли относительно ясно видеть берег, начался последний этап обстрела побережья, и участвовали в нем корабли-ракетоносцы. Они представляли собой приспособленные корабли типа LST, на которых смонтировали в общей сложности тысячу ракетных установок. На направляющих каждой лежало по одной ракете длиной примерно метр, а в трюмах ждала своей очереди еще тысяча ракет. При залповой стрельбе рев летящих ракет нагонял страх. Один солдат Гемпширского полка, плывший в шлюпке к сектору «Голд», обратил внимание на проносящиеся над головой снаряды и ракеты и прокричал товарищу: «Представь, если бы у тебя на тарелке за завтраком было столько всего!» Командир корабля-ракетоносца Королевских ВМС вскрыл пакет с секретным приказом и похолодел от ужаса: ему предписывалось обстрелять расположенный в устье реки Див чудесный курортный городок Кабур. Для офицера-франкофила и горячего поклонника творчества писателя Марселя Пруста это было сродни святотатству. Ведь Кабур – город, описанный Прустом под названием Бальбек в романе «Под сенью девушек в цвету».

Жуткое зрелище и грохот ракетных залпов заметно подняли настроение готовящимся к десантированию солдатам, но те, кто шел на шлюпках к сектору «Омаха», не могли не видеть: ракеты «совершенно не попали в намеченные цели. Все ракетные снаряды с большим недолетом упали в воду».

Как раз тогда, когда первый эшелон десантников шел к берегу, генерал Эйзенхауэр размышлял об оптимистическом докладе Ли-Мэллори: потери среди парашютистов оказались куда меньше, чем того опасались. В штабе Рамсея тоже не скрывали глубокого удовлетворения тем, как прошло форсирование Ла-Манша. До сих пор с трудом верилось в такую удачу: минные тральщики вообще не понесли потерь – чудо, да и только! Эйзенхауэр быстро составил доклад в Вашингтон, генералу Джорджу К. Маршаллу, потом вместе с помощниками подготовил текст официального сообщения для печати. Немцы, впрочем, успели первыми выступить с официальным сообщением, однако в нем, к неожиданному удовольствию генералов и офицеров ВШ СЭС, говорилось, что высадка противника произошла на берегу Па-де-Кале. Похоже, не зря столько усилий было потрачено на осуществление плана «Фортитьюд» и отвлекающие мероприятия в восточной части Ла-Манша.

Прошло ровно шесть месяцев с того дня, как в штабном автомобиле на аэродроме Туниса президент Рузвельт сказал Эйзенхауэру: «Ну что, Айк, будете командовать “Оверлордом”». Но день, который Роммель назовет «самым долгим», еще только начинался. Вскоре поступило тревожное сообщение от близкого друга Эйзенхауэра – генерала Героу, командира 5-го корпуса, который высаживался в секторе «Омаха».

Глава 7

«Омаха»

Высадка американских 1-й и 29-й пехотных дивизий происходила на вытянутом в длину, плавно изгибающемся участке нормандского побережья – в секторе «Омаха». Если подходить с моря, то по правую руку сектор ограждали внушительного вида утесы. В 6,5 км дальше к западу, за изгибом берега, выступал в море мыс Ок. Здесь-то и должен был высадиться батальон рейнджеров, а затем взобраться на отвесные скалы, чтобы уничтожить немецкую артиллерийскую батарею.

В точке десантирования главных сил от линии прибоя (при отливе) шел плавный, почти незаметный подъем, заканчивавшийся полосой гальки у подножия небольшого мола, а дальше – неширокий, чуть заболоченный луг, над которым возвышался крутой песчаный холм, поросший травой. С таких холмов высотой по 30–40 метров просматривалась как на ладони вся бухта. Дальше за молом лежали – слева направо – три деревушки: Кольвиль-сюр-Мер, Сен-Лоран-сюр-Мер и Вьервиль-сюр-Мер, – а подняться на возвышенность можно было по пяти довольно крутым ложбинам, или «волокам». Только по ним можно было провести и протащить с берега всю технику, и наверху у выхода из ложбин немцы построили свои опорные пункты с огневыми позициями для пушек. Именно по этой причине капитан Скотт-Боуден предупреждал генерала Брэдли, что бои за сектор «Омаха» предстоят упорные и жестокие.

Командир 5-го корпуса генерал Леонард Т. Героу хотел начать операцию во время отлива, под прикрытием темноты. Дело в том, что по приказу Роммеля была сооружена система поистине устрашающих подводных препятствий, направленных против возможного морского десанта: минированные надолбы, стальные ежи, прямоугольные металлические загородки, получившие название «бельгийских ворот». Героу настаивал на том, что саперы и взрывники-подводники должны располагать достаточным временем, чтобы расчистить подходы к берегу, не попав при этом непосредственно под огонь противника. В этом его поддержали непосредственные подчиненные и командир оперативно-тактического соединения адмирал Джон Л. Холл. Однако Эйзенхауэр, Монтгомери и Брэдли втроем потребовали, чтобы атака началась в 06:30, через полчаса после рассвета. Высадке десанта будет предшествовать массированная бомбардировка вражеских позиций с воздуха и обстрел из корабельных орудий. Высшее командование экспедиционных сил надеялось, что такой мощный удар позволит достичь тактической внезапности и подавить оборону противника. Как бы то ни было, они не желали рисковать, начиная высадку в одном секторе на несколько часов раньше, чем во всех остальных.

Первоначально Героу предполагал высадить в первом эшелоне две дивизии: 1-ю слева, а 29-ю справа, под своим командованием. Но Брэдли гораздо больше полагался на 1-ю дивизию – «Большую красную единицу» – и ее командира генерала Кларенса Р. Хюбнера. По опыту и мастерству, проявленному дивизией в ходе высадки и боев на Средиземном море, она не имела равных, поэтому Брэдли поручил командование Хюбнеру, а штурмовую группу 116-го полка 29-й дивизии просто придал ему.

Брэдли считал, что не имевший опыта командования крупным армейским соединением в боевых условиях Героу получил корпус только благодаря своей дружбе с Эйзенхауэром. Героу же опасался, что бомбардировка с воздуха и артподготовка могут не достичь своей цели, пусть Эйзенхауэр и заверял его, что такой мощной огневой поддержки еще ни у кого и никогда не бывало за всю историю войн. Как показали дальнейшие события, Героу не ошибся. Перед началом вторжения он поделился своими сомнениями с военным теоретиком Бэзилом Лидделом Гартом: «Неизвестно, учли ли в наших штабах важнейшую роль, которую играет фактор внезапности».

В 05:20 от кораблей отчалили первые десантные шлюпки с солдатами 116-го пехотного полка 29-й дивизии и 16-го пехотного полка 1-й дивизии. Чтобы высадиться в намеченной точке в час «Ч», им предстояло больше часа плыть по неспокойному морю. Крупные корабли встали на якорь не ближе 16 км от берега, вне досягаемости немецких береговых орудий. За время долгого пути по волнам перевернулось или затонуло больше десятка десантных шлюпок. В 05:35 в 4,5 км от берега спустили на воду свои плавающие «Шерманы ДД» две роты 741-го танкового батальона – они должны были поддерживать 1-ю дивизию.

Как обещал Брэдли еще в январе, капитан Скотт-Боуден вместе с сержантом Огден-Смитом участвовали в высадке в качестве проводников штурмовых десантных групп. Экипаж катера Скотт-Боудена состоял из трех человек: лейтенанта американского флота, рулевого и стрелка – американца мексиканского происхождения, который обслуживал 40-мм счетверенную скорострельную артиллерийскую установку. Вдруг лейтенант обратил внимание Скотт-Боудена на то, что десантные корабли спускают на воду танки на расстоянии 4,5 км от берега. Скотт-Боуден пришел в ужас. «Волнение слишком сильное, – воскликнул он. – Надо было подойти как можно ближе к берегу». Позднее он скажет, что решение спустить на воду танки 741-го батальона на таком расстоянии от берега было «сущим безумием».

Из 32 танков 27 перевернулись и затонули. Всего два танка добрались до берега своим ходом. Остальные три не смогли спустить на воду, поскольку заклинило десантный трап-пандус, и корабль доставил их к самому берегу. Утонули в общей сложности тридцать три танкиста, остальных удалось позднее спасти. Солдаты же 743-го танкового батальона, достигшие берега, обязаны своей жизнью только тому, что армейские и морские офицеры решили высаживать танки непосредственно на берег. Десять дней спустя генерал-майор Перси Хобарт, который замыслил использование плавающих танков, сказал Лидделу Гарту: «Американцы напортачили и провалили все дело». Правда, специалисты и по сей день не пришли к единому мнению, целесообразно ли было применение плавающих танков для поддержки пехоты на ограниченном пространстве сектора «Омаха».

Еще не дойдя до берега, Скотт-Боуден и экипаж его катера увидели, как над ними пролетают шедшие следом 329 американских тяжелых бомбардировщиков. К большому огорчению, они видели, что бомбы падают далеко позади – ни одна не попала ни на берег, ни на позиции немцев, удерживавших все выходы с прибрежной полосы.

– Проку от этого – шиш с маслом, – сказал лейтенанту-моряку разъяренный Скотт-Боуден. – Они только немцев подняли на ноги.

В течение 30 минут перед часом «Ч» «Либерейторы» и «Летающие крепости» 8-го авиасоединения сбросили 13 000 бомб, но ни одна из них так и не упала на берег сектора «Омаха».

ВВС сухопутных войск США безудержно хвастали «безукоризненной точностью бомбометания». К сожалению, Монтгомери, никогда не упускавший возможности сберечь жизнь бойцам наземных войск, чрезмерно доверчиво положился на американскую авиацию и отказался от того, что англичане предлагали поначалу, – от ночной высадки десанта. Кажется, и он, и Брэдли совершенно позабыли о том, что эскадрильи тяжелых бомбардировщиков так и не научились сбрасывать свой груз хотя бы в радиусе 8 км от цели.

Бомбардировщики появились в 06:05. Они не шли вдоль берега, а зашли прямо со стороны моря, чтобы не сразу попасть под огонь зениток, оборонявших цели. Дойдя до береговой линии, они еще немного промедлили: боялись попасть в подходившие к берегу десантные шлюпки и катера. А в результате рухнули все надежды командиров сухопутных частей и соединений, которые предвкушали, как бомбы уничтожат проволочные заграждения, минные поля и опорные пункты немцев. «С таким же успехом авиаторы могли спать себе спокойно и никуда не лететь – меньше пользы, чем от их массированной бомбардировки, все равно бы не было», – сердито сказал об этом позднее один офицер 1-й дивизии. Еще хуже, что сорока минут, отведенных на обстрел с кораблей, оказалось слишком мало, чтобы причинить более или менее значительный ущерб оборонительным сооружениям противника. Одобренный Монтгомери и Брэдли план не позволил достичь ни тактической внезапности, ни подавляющего превосходства в силах.

Немцев же вряд ли требовалось «поднимать на ноги», даже до начала артобстрела с моря в 05:50. Они собирались в тот день проводить учебные стрельбы, и все батареи были в полной боевой готовности. Фельдкомендатура заблаговременно приказала префекту[86] Кальвадоса предупредить рыбаков, чтобы их лодки не появлялись в этом районе с утра 6 июня. Зато мирные жители Вьервиль-сюр-Мер, несомненно, мигом вскочили на ноги, когда деревушку накрыли снаряды дальнобойных корабельных орудий. Один снаряд разнес пекарню и убил рабочего и младенца, ребенка хозяев. Но хотя несколько домов и были разрушены (жена мэра очень обрадовалась, когда среди развалин дома отыскала свои вставные челюсти), жертв оказалось на удивление немного. К огромному облегчению жителей, идущие с моря бомбардировщики промахнулись и здесь, бомбы на Вьервиль не упали. Другим деревням и отдельным фермам повезло гораздо меньше.

Обер-ефрейтор немецкой 716-й пехотной дивизии, находившийся в блиндаже, помеченном на карте как «огневой узел 73», был потрясен зрелищем, представшим его глазам с восходом солнца. «Флот вторжения, – писал он позднее, – напоминал огромный город, выросший среди волн». А обстрел берега из корабельных орудий «напоминал землетрясение». Не меньшее потрясение испытал и пулеметчик в «тобруке» у выхода с прибрежной полосы на Кольвиль. С первыми лучами зари он увидел «флот, протянувшийся вдоль берега на сколько хватало глаз». Пока грохотал артобстрел, пулеметчик неожиданно обнаружил, что громко читает молитвы. Но едва появились идущие к берегу шлюпки с десантом, он услышал крики из соседних окопов: «Идут, идут!» – и понял, что его товарищи тоже уцелели после артобстрела. Он зарядил свой скорострельный пулемет МГ-42 и приник к прицелу.

Немцы отличались способностью удивительно быстро приходить в себя. В 06:26 в штаб 352-й пехотной дивизии поступило сообщение: хотя в результате «массированного артобстрела» часть пушек 716-й была погребена под грудами гальки, «три орудия удалось откопать и установить снова на позициях». Один из мифов, которые рассказывают о секторе «Омаха», состоит в том, что немцы там были якобы вооружены грозными 88-мм пушками. Возможно, 716-я дивизия имела две такие пушки где-то дальше по берегу, но даже это не установлено достоверно. А в основном немецкая артиллерия на «Омахе» состояла из куда менее точных 100-мм пушек чешского производства.

Другое недоразумение возникло в послевоенные годы по вопросу о том, какие же силы противостояли американцам в секторе «Омаха». Разведка союзников получила заниженные данные о численности противника, но не настолько заниженные, как стали впоследствии утверждать некоторые историки. Разведотделу ВШ СЭС давно было известно о низкой боеспособности 716-й немецкой дивизии, в состав которой входили три восточных батальона, сформированные из пленных красноармейцев. Это лишенное всякой мобильности соединение обороняло побережье в полосе примерно 65 км по фронту: от устья Вира до реки Орн. ВШ СЭС действительно пришел к ошибочному выводу о том, что более сильная 352-я дивизия все еще будет находиться в районе Сен-Ло, к югу от «Омахи», в 6–7 часах пешего перехода. И все же на позициях вблизи сектора находилась отнюдь не вся эта дивизия, как утверждали потом многие историки, а лишь ее два усиленных батальона и один дивизион легкой артиллерии.

Остальные части и подразделения этой дивизии генерал-майора Дитриха Крайса были рассредоточены на площади примерно в 65 000 га – от устья Вира до Арроманша. Если бы Крайс не отправил ночью на поиски «взрывающихся манекенов» (сброшенных к югу от Карантана в рамках операции «Титаник») почти половину своей пехоты в составе поисковой группы подполковника Мейера, то немцы смогли бы оказать в секторе «Омаха» куда более упорное сопротивление[87]. Это распыление сил и неудачное размещение Крайсом своих подразделений действительно спасло союзников от катастрофического поражения в важнейшем секторе вторжения. Ничто из сказанного выше, разумеется, ничуть не означает, будто 1-й и 29-й дивизиям не пришлось столкнуться с по-настоящему упорным сопротивлением немцев.

Корабельные орудия главного калибра произвели неизгладимое впечатление на десантников первого эшелона, подходивших к берегу в шлюпках. Многим казалось, что над головой у них проносятся не снаряды, а настоящие грузовики. В определенную минуту каждая шлюпка, ожидавшая часа «Ч» в некотором отдалении от берега, поворачивала и устремлялась к нему. На этом этапе немцы еще не стреляли, и у десантников родились надежды на то, что корабельная артиллерия и самолеты хорошо сделали свое дело. Пехотинцы набились в шлюпки так тесно, что большинству из них ничего было не видно за касками сидящих впереди и за высоко поднятым десантным трапом. Кое-кто все же заметил, что в воде вверх брюхом плавают рыбы, убитые не долетевшими до цели и разорвавшимися у берега ракетами. Шлюпки все еще «брыкались, как необъезженные лошади», поэтому многие пехотинцы просто закрывали глаза, стараясь избежать подступавшей от качки тошноты. К тому времени шлюпки уже и так «донельзя смердели» от рвоты.

Дым и пыль, поднявшаяся после артобстрела, сильно мешали рулевым разглядеть намеченные ориентиры. Одна шлюпка высадила свой десант – подразделение 1-й дивизии – близ Порт-ан-Бессена, более чем в 16 км от сектора «Омаха». В некоторых шлюпках экипажи состояли из совсем молодых и неопытных матросов, недавно призванных в Королевские ВМС. Когда, еще на подходе к берегу, немецкие орудия и пулеметы встретили их огнем, эти моряки очень испугались и растерялись. На шлюпке, которая перевозила солдат 116-го пехотного полка, сержант Уиллард Норфлит вытащил свой кольт калибра 0,45 и рявкнул на гребцов: «А ну, к берегу!» Не ему одному пришлось угрожать морякам оружием.

«Очень скоро вокруг стало посвистывать и пощелкивать, – вспоминал лейтенант американских ВМС, – а когда двое-трое солдат повалились на палубу катера, мы поняли, что противник – живехонький! – стреляет в нас боевыми патронами». Кое-кто из офицеров не терял пока надежды ободрить своих солдат. «Постарайтесь выглядеть достойно, ребята! – крикнул один такой офицер, когда их катер сел на мель, не дойдя немного до берега. – Американские войска высаживаются на эту землю в первый раз за 25 лет!»

Опустили десантные трапы, и немецкие пулеметчики сосредоточили свой огонь на бегущих по ним солдатах. Слишком много было случаев, когда катера и шлюпки садились на мель, не дойдя до берега. Казалось, что здесь неглубоко и можно пройти, но ближе к берегу были глубокие омуты. Правда, рулевые, служившие в береговой охране США и имевшие большой опыт в таких делах, точно знали, когда заглушить мотор, чтобы прибой сам перенес шлюпку через песчаные наносы. Те, кому это удалось, высадились прямо на берегу.

«Как только опустился десантный трап, немцы открыли огонь прямо по нашему суденышку, – писал солдат 116-го полка, десантированного в западной части сектора. – Упали стоявшие впереди три командира отделений и несколько солдат. Кое-кто стал прыгать за борт, в воду. Упали два моряка. Я оказался в воде, она не доходила до колен. Попытался бежать, но вдруг провалился по самые бедра. Тогда я тихонько спрятался за стальным заграждением. Пули рикошетировали от него, прошивали мой ранец, но меня не задели. А во многих ребят попадали».

А шлюпки тем временем все плясали на волнах, и «если ты прятался за поднятым десантным трапом, тебя могло убить, если его снесет снарядом». Кое-где солдаты прыгали за борт и оказывались в воде, накрывавшей их с головой, а плавать многие вообще не умели. В отчаянии почти все солдаты, попавшие на глубину, бросали оружие, выпутывались из ремней, державших снаряжение, лишь бы не утонуть. Среди шедших за ними поднялась паника, когда бойцы увидели, как тяжесть снаряжения губит товарищей. Тот же солдат дальше писал: «Многих пули достали в воде, и тут уж не важно было, хорошо ты плаваешь или не очень. Отовсюду неслись крики о помощи – кого ранило, кого снаряжение тянуло на дно… В воде плавали тела убитых, а некоторые прикидывались убитыми и не шевелились, чтобы прибой вынес их на берег».

Один солдат попал в воду глубиной полтора метра и «увидел, что пули поднимают фонтанчики прямо перед моим носом, по бокам и вообще повсюду. Вот тогда-то я припомнил все грехи, какие совершил на своем веку. Так истово я в жизни никогда не молился». Солдат 1-го батальона 116-го пехотного полка видел, что произошло с очень набожным сержантом Робертсоном, которого прозвали Паломником. У него «в правом верхнем уголке лба зияла рана. Он, шатаясь, без каски, брел по воде наугад. Потом я увидел, как он упал на колени и стал молиться, перебирая четки. В этот момент немецкие пулеметчики открыли убийственный перекрестный огонь, и сержанта буквально рассекло пополам».

Преодолеть лежавшую перед ними полоску берега стало казаться солдатам делом невозможным. Можно было быстро пробежать по мелководью, но обмундирование промокло насквозь, в сапогах хлюпала вода, сзади тащилось тяжелое снаряжение, а ноги, как в кошмарном сне, будто налились свинцом и не хотели сделать и шагу. Шансы выжить у перегруженных солдат были невелики. У одного, например, кроме собственного снаряжения, было еще 750 патронов к пулемету. Неудивительно, что многие солдаты потом пришли к выводу: не будь первый эшелон нагружен такой тяжестью, потерь было бы вдвое меньше.

«Меня ранило! Меня ранило!» – эти крики неслись со всех сторон. Один солдат 1-й дивизии, угодивший в воду по шею, медленно брел вперед. Когда воды осталось по щиколотку, он, совершенно измученный, прилег передохнуть. «Вокруг все шли, будто в замедленной съемке, так тяжело было им двигаться под тяжестью снаряжения. Да, с таким грузом не было никаких шансов уцелеть. Я же так устал, что даже полз и то через силу». В его взводе из 31 человека в живых осталось всего 9.

Немецкие пулеметы простреливали берег вдоль и поперек. «Пули входили в мокрый песок с таким звуком, словно кто-то цыкал зубом». Один джи-ай видел, как его однополчанин бежит, пытаясь преодолеть полоску пляжа. Споткнулся, и тут его достал вражеский пулеметчик. «Он стал кричать, чтобы позвали санитара. Санитар поспешил на помощь и тоже получил пулю. Так они оба и лежали рядышком и вопили, пока не умерли через несколько минут». Кое-кто по-прежнему укрывался за усеивавшими берег заграждениями, от которых пули рикошетировали, но остальные поняли: единственная возможность выжить – это добраться до мола. Самые большие потери понесла рота А 116-го полка, которая высадилась у Вьервильской лощины в западной части сектора, где у немцев была организована крепкая оборона.

Пока немецкие пулеметчики расправлялись с теми, кто был на берегу и в полосе прибоя, их артиллерия вела огонь по десантным шлюпкам и катерам. Как отмечалось позднее в донесении командования 5-го корпуса, конфигурация берега позволяла немцам вести огонь по десанту «как с фронта, так и с флангов». Штаб-сержант[88] 1-й дивизии, находившийся в восточной части сектора, был свидетелем прямого попадания вражеского снаряда в соседнюю десантную шлюпку. Находившихся в ней солдат и матросов подбросило «на высоту 15–20 метров». Из первых вышедших на берег танков почти ни один не уцелел, зато за их сгоревшими корпусами можно было укрыться от огня противника.

Под плотным огнем приступили к своей работе подрывники ВМС. «Мы взялись за дело, – писал один из них. – Стали укладывать мешочки с пластиковой взрывчаткой на всевозможные заграждения, перебегая от одного к другому, а потом соединяли несколько штук детонирующим шнуром, который мгновенно передает детонацию от одного заряда к другому. За некоторыми заграждениями прятались джи-ай. Мы сказали, чтобы они бежали вперед, если не хотят взлететь на воздух. Подступал прилив, и мы мчались как угорелые от одного заграждения к другому». Они расчистили 30-метровый проход, чтобы мог причалить следующий катер, но прилив заставил подрывников выйти на берег. «За утро удалось расчистить всего три прохода из намеченных шестнадцати». Теперь задача рулевых на шлюпках стала еще опаснее – под водой находились заминированные заграждения. Сбылись худшие опасения генерала Героу.

Солдаты, потерявшие в первые же минуты многих своих командиров – офицеров и сержантов, – понемногу приходили в себя после мгновений растерянности под огнем и начинали понимать, что нужно преодолеть полосу пляжа, хотя бы для того, чтобы выжить. Один солдат 1-й дивизии, родом из Миннесоты, писал в письме домой, как он рванул в спринтерский забег на 30 метров: «Я ни разу в жизни столько не молился, как тогда». Он оглянулся на то, что осталось от его отделения. «Жутко было смотреть. Повсюду умирающие: раненые не могли передвигаться, и их накрывало прибывающей водой, а у берега жарко пылали шлюпки, которые высаживались за нами… Никогда не приходилось мне видеть столько храбрецов, которые успели так много сделать, – многие возвращались назад, пытались подобрать раненых и погибали сами». Те же, кто сумел добраться до раненых, даже не могли прикрыть их огнем. «Процентов восемьдесят нашего оружия вышло из строя – его забило песком и залило водой». Многие солдаты допустили ошибку: торопясь открыть по немцам ответный огонь, они сдергивали с автоматов водонепроницаемые чехлы, еще не добравшись до берега. Побывав в морской воде, отказали почти все рации, и это стало основной причиной последовавшей неразберихи. Те, кто был лучше организован, совершали перебежку в строю отделения, уменьшая тем самым поражающую способность вражеского пулеметного огня. Лейтенант 121-го инженерно-саперного батальона вместе с сержантом вернулся назад, чтобы помочь раненному в ногу солдату. Тащить того было трудно, и сержант вскинул его себе на спину. Вскоре и сам сержант был смертельно ранен, а лейтенанту пуля повредила плечо. Им на помощь пришли другие солдаты и оттащили всех троих к низкой стенке мола, дававшей хоть какую-то защиту. Первым оказавшимся на берегу саперам пришлось повоевать пехотинцами: при высадке они потеряли почти всю имевшуюся взрывчатку. Да и огонь противника был слишком плотным, так что ничего все равно нельзя было сделать, пока не прибудут бронированные бульдозеры.

Уцелевшие воины первого эшелона лежали без сил на камнях у мола и смотрели, как к берегу подошли суда второго эшелона. «Кто-то из солдат плакал, кто-то зло ругался, – вспоминал молоденький офицер 116-го полка. – Я же чувствовал себя скорее зрителем, чем участником операции». Во рту у него пересохло, и тем не менее захотелось курить. А у кромки берега опустились десантные трапы, заработали немецкие пулеметы, писал сержант родом из Висконсина, «люди посыпались со шлюпок, как кукурузные зерна с ленты транспортера». Несколько человек пытались укрыться от пуль на корме шлюпки, другие наоборот – уже оказавшись в воде, пытались вскарабкаться назад в шлюпку. Рвавшиеся в воде снаряды вздымали «огромные фонтаны воды».

Офицер, десантировавшийся во втором эшелоне, отметил, что метров за двести пятьдесят – триста от берега за дымом было ничего не видно, зато стрельба слышалась очень ясно. А ведь им поначалу тоже казалось, что авиация союзников поработала на славу. «Кое-кто из ребят так и говорил: “Ну, 29-я дивизия едет на бал – у них настоящее увольнение в город”. Но когда дошли до берега, они поняли, что стреляют-то не наши, а немцы».

Другой офицер 116-го полка сказал, что в каком-то смысле все это похоже на очередные десантные учения: «Два денька помучаешься, потом можно принять горячий душ». Его ротный командир не был уверен, в ту ли точку десантирования они прибыли, но офицеру-моряку сказал: «Давай высаживай нас где получится, – тут везде идет бой». Когда подошли ближе, увидели подъем, ведущий к деревушке Ле-Мулен: они попали как раз туда, куда надо. «Солдатам мы велели пригнуться и не поднимать головы, чтобы они ничего не увидели и не пали духом. Танки так и стояли у самой кромки берега – некоторые вели огонь, а другие горели. За танками и в воде прятались солдаты штурмовых рот. Большинство из них было ранено, а поднимающийся прилив выносил на берег тела убитых».

Капитан Макгрэт из 116-го полка, прибывший к берегу в 07:45, увидел, что прилив наступает быстро, а у основания мола скопилось множество людей. Он с другими офицерами попытался заставить их уйти оттуда. «Мы увещевали их, старались убедить, чтобы они шли с нами. Но никто из них не захотел идти дальше. Многие, казалось, были просто парализованы страхом». Один рейнджер видел, как встал, повернувшись спиной к немецким позициям, лейтенант 116-го полка. Он «орал на жмущихся к стенке солдат, испуганных, съежившихся, не желающих и пальцем пошевелить: “Да разве вы солдаты, парни?!” Он старался изо всех сил, пытаясь привести в чувство тех бойцов 116-го, кто притулился у мола, но так ничего и не добился». Капитан-артиллерист Ричард Буш, который высадился в авангарде 111-го дивизиона полевой артиллерии, так описывал солдат, которых увидел на берегу: «Они выглядели побитыми и крайне испуганными. Многие даже забыли, что у них есть оружие, что они могут стрелять». Командиры батальонов и рот приказали своим солдатам почистить оружие, а тем, кто остался без оружия, велели взять его у убитых. К чистке оружия привлекли и часть раненых.

Помощник начальника медико-санитарной службы 1-й дивизии капитан Холл наблюдал, как по-разному реагируют люди на стрессовую ситуацию: «Я видел одного солдата, который шел к шлюпке. Он был в состоянии крайнего болезненного возбуждения: громко кричал, визжал, размахивал руками… Все свое снаряжение и оружие он выбросил раньше. Многие были ранены еще в воде, а теперь раненых затапливало приливом. На тех, кто был еще жив, я стал кричать, побуждая их ползти к берегу, и некоторые послушались. Но многие, кажется, утратили способность мыслить, они безучастно сидели или лежали, растянувшись во весь рост. Они сохранили способность двигать конечностями, однако на обращения и вопросы не реагировали и даже не пытались хоть что-нибудь сделать. Некоторые офицеры подошли к таким и старались поднять их на ноги, но старшие офицеры приказали отставить это дело. Спасаясь от прилива, несколько раненых вцепились в борт причалившей к берегу шлюпки. Один за другим они срывались оттуда и тонули. Я видел, как упал один раненный в грудь, и постепенно лицо его скрылось под водой… Другой парень просто слонялся без дела по пляжу – гулял. Кто-то крикнул ему: “Ложись!” Длинная очередь из пулемета взрыхлила песок точно по кругу у ног этого юноши, но сам он остался невредим». А вот молодой сапер, обезумевший от страха, «заметался туда-сюда по пляжу, пока немецкий пулеметчик не срезал его».

Этот врач, раненный прежде, чем добрался до галечной насыпи у мола, записал: «Мы лежали на мокрой гальке, дрожа и от холода, и от страха». С удивлением и восхищением наблюдал он за действиями одного своего санитара: «Уж от кого не приходилось ждать ничего особенного – так это от капрала А. Э. Джонса. Он всегда был слабеньким: рост 163 см, вес 48 кг. А под непрерывным огнем, когда невозможно было добежать до воды и вернуться обратно в укрытие живым, он сделал шесть ходок, принося все новых раненых». Один раз он осмотрел раненого, подошел к капитану Холлу, объяснил характер ранения и спросил, чем конкретно можно помочь.

Среди так или иначе пострадавших были далеко не только пехотинцы. Один сержант, командир танка, высадившегося на участке «Фокс-Грин»[89], пережил нервный шок и приказал экипажу покинуть машину. Командование принял рядовой, а сержант спрятался в окопчике и пролежал там, скорчившись, весь день. Потом майор спрашивал рядового, отчего он просто не пристрелил сержанта. Другой «Шерман», подбитый и замерший на кромке воды, продолжал вести огонь по противнику, пока поднявшаяся при приливе вода не вынудила экипаж покинуть машину. Немецкие артиллеристы перенесли весь огонь на «Шерманы», особенно на танки, снабженные бульдозерными ножами. Уничтожено было не менее 21 «Шермана» из 51, входивших в состав 743-го танкового батальона. Танки, расстрелявшие весь боезапас, посменно двигались вдоль берега, давая возможность пехотинцам укрыться за ними от убийственного пулеметного огня. «Нас спасли только танки», – признавал один рядовой 1-й дивизии.

Все больше старших командиров со своими штабами высаживались на берег и обеспечивали руководство, в котором войска уже отчаянно нуждались. Неразбериха, как позднее утверждалось в рапорте командования 5-го корпуса, в значительной мере была вызвана тем, что десант со шлюпок высаживался зачастую не в тех точках, нарушая порядок управления подразделениями. Одни участки сектора «Омаха» оказались «переполнены десантниками, тогда как в других не было никого». Группа управления 116-го пехотного полка во главе с его командиром полковником Чарлзом Кэнэмом и заместителем командира 29-й дивизии бригадным генералом Норманом Д. Кота вплавь и пешком добралась до берега на участке «Дог-Уайт»[90] вскоре после 07:30. Они укрылись за танком, а потом добежали до мола.

Кота, который разделял опасения Героу относительно чрезмерного упора на бомбардировку и артобстрел, лучше многих других понимал, какой катастрофой чревато сложившееся положение. Он уже видел, как волны захлестывали плавающие бронетранспортеры DUKW, которые перевозили 105-мм гаубицы 111-го дивизиона полевой артиллерии. 11 из 13 перевернулись и затонули – в большинстве случаев уже в точке рандеву, недалеко от берега. Артиллерии 1-й дивизии повезло ничуть не больше. Артбатарея 16-го пехотного полка потеряла все шесть своих 105-мм гаубиц, которые перевозились на плавающих бронетранспортерах. А 7-й дивизион полевой артиллерии не смог выгрузить на берег ни одного орудия, причем большинство пошло на дно также вместе с бронетранспортерами.

Кроме того, заграждения у самого берега до сих пор не были взорваны. Саперов 146-го отдельного подводно-подрывного дивизиона высадили на берег почти на 2 км восточнее намеченной точки десантирования – помешало сильное встречное течение. Кота и Кэнэм быстро обсудили положение. В ходе высадки перемешались и были рассеяны не только батальоны, но и роты и даже взводы. Необходимо было заставить солдат, как только те почистят оружие, начать прорыв через ряды колючей проволоки и минные поля к обрывистым возвышенностям, а затем оттуда атаковать немецкие позиции.

В 08:00, когда Кота высматривал, откуда можно начать прорыв рядов колючей проволоки, чтобы пробиться к проходу, ведущему в Ле-Мулен, разыгралась ужасающая сцена. К берегу как раз подходил большой десантный корабль LCIL-91, и на его палубе разорвался снаряд. Осколки угодили, вероятно, в ранцевый огнемет одного солдата. «Бедняга буквально вылетел с палубы, пронесся над правым бортом и упал в воду. Горючая смесь из его огнемета разлилась по всей носовой палубе и надстройке судна… Этот корабль, служивший запасным КП 116-го полка, горел еще больше восемнадцати часов, и на борту все это время не прекращались взрывы боеприпасов для зенитных установок “Эрликон”». Через 10 минут та же судьба постигла и LCIL-92. Многих саперов, получивших тяжелые ожоги, пришлось под огнем тащить в укрытие у мола.

Кота решил, что он проведет рекогносцировку на правом фланге, а Кэнэм на левом – надо было отыскать пути выхода с пляжа. Вскоре Кэнэм был ранен пулей в правое запястье, но приказал перевязать ему рану и вернулся к исполнению своих обязанностей. Один из солдат полка увидел «старика», когда тот «с подвязанной правой рукой пробирался вперед, сжимая в костлявой левой кольт калибра 0,45». Кэнэм, «высокий и сухощавый, в очках с проволочной оправой и с тоненькими усиками», был тем самым командиром-южанином, который предупредил своих солдат, что две трети из них погибнут в десанте. По пути он выкрикивал команды офицерам, требуя увести солдат с простреливаемого пляжа: «Гоните своих солдат к черту с пляжа! Лучше поищите треклятых колбасников да убейте их!» Подполковник, укрывавшийся от минометного огня, крикнул ему в ответ: «Полковник, идите в укрытие, не то вас убьют!» – «Пошевели задницей и выползай оттуда! – рявкнул на него Кэнэм. – И уводи солдат с распроклятого пляжа!»

В том же духе действовал в восточной части сектора «Омаха» командир 16-го пехотного полка 1-й дивизии полковник Джордж Тейлор. 1-я дивизия добилась даже большего, если вспомнить, что почти все танки 741-го танкового батальона были потеряны из-за того, что их спустили на воду катастрофически далеко от берега. Капитан Холл, раненый врач, наблюдал, как Тейлор перебегает от одного офицера к другому. «Нужно убраться с пляжа раньше, чем они повернут против нас свои 88-мм пушки, – убеждал он. – Если уж нам суждено погибнуть, то не худо бы и немцев, сколько удастся, перебить». С полковником Тейлором был морской офицер-англичанин. Он курил, присев на корточки, и на лице у него была написана скука. Тейлор, обращаясь к своим солдатам, произнес историческую фразу: «На всем этом берегу люди – только те, кто погиб и кто готов погибнуть. А теперь – живее вперед, как можно дальше отсюда!»

На деле первый прорыв в секторе «Омаха» уже произошел, и совершили его роты 2-го батальона 16-го полка, высадившиеся между Сен-Лораном и Кольвилем. Они перебежали полоску берега, потеряв всего двух человек. В 07:35 из немецкой 352-й пехотной дивизии в штаб генерала Маркса сообщили: «К северо-востоку от Кольвиля противник силами от 100 до 200 человек прорвал нашу оборону». Немцев это явно обеспокоило. Одному батальону из оперативной группы Мейера было приказано ликвидировать прорыв у Кольвиля, однако, по мнению штаба дивизии, батальон мог прибыть к месту назначения «не ранее чем через полтора часа». Фактически же удары авиации союзников позволили ему прибыть туда только к вечеру.

Впрочем, генерал-майор Крайс вскоре убедился, что больше у него нет подкреплений, которые можно было бы перебросить в сектор «Омаха». Как отмечали американские историки, «самую серьезную угрозу для немцев» представляла английская 50-я дивизия, десантированная в нескольких километрах к востоку, в секторе «Голд». Хотя они начали высадку через час после американцев, «английский десант уже в первые часы прорвал оборону противника в нескольких местах». Левый фланг 352-й дивизии был совершенно оголен, и основную часть оперативной группы Мейера бросили к Крепону сдерживать натиск англичан. Сам Мейер в тот день погиб, сражаясь с англичанами у Базенвиля, а из 3000 солдат и офицеров его группы только 90 человек соединились с основными силами дивизии.

Одна рота 2-го батальона рейнджеров была высажена вместе с ротой А 116-го полка на западной оконечности сектора «Омаха» и понесла чудовищные потери, но основные силы батальона десантировались гораздо дальше, за изгибом берега, имея задачей уничтожение вражеской батареи на мысе Ок. Правда, рейнджеров и здесь преследовали неудачи.

Уже подходя к мысу, командир батальона подполковник Джеймс Э. Раддер понял, что рулевой-англичанин направил судно гораздо восточнее точки десантирования, почти в сам сектор «Омаха». Потеряли полчаса, сражаясь с течением, идущим вокруг мыса Ок. Когда шлюпки оказались у подножия скал, выпустили ракеты, которые увлекли за собой захваты с железными крюками – это приспособление разработали английские коммандос. Большинство захватов не долетело до цели – промокшие в море веревки слишком отяжелели, – но несколько крюков зацепилось за скалу, и первые бойцы стали карабкаться вверх. В дело пошли и лестницы, позаимствованные у лондонских пожарных. Немцы не могли поверить, что захваты заброшены с лодок, стоящих под скалами. В штаб 352-й дивизии доложили, что «находящиеся в открытом море боевые корабли противника ведут по скалам огонь особыми снарядами, которые закрепляют на скале свисающие вниз лестницы».

Засевший на скале немецкий гарнизон пытался стрелять сверху по нападающим и забросать их гранатами, однако плотный артиллерийский огонь с кораблей поддержки: американского эсминца «Саттерли» и английского «Тэлибонт» – поначалу заставил их не высовываться из укрытий. «Саттерли» весь день находился поблизости, готовый оказать поддержку рейнджерам в любой момент. Храбрость и мастерство рейнджеров, первыми взобравшихся на скалу, позволила им закрепиться на вершине. Вскоре к ним присоединились их товарищи. К своему удивлению, американцы обнаружили, что эта батарея не имеет ни одного дальнобойного орудия. Те находились чуть дальше от берега, и с ними еще предстояло разделаться.

Радист подполковника Раддера пытался передать «Слава богу!» – сигнал об успехе десанта, – но вымокшие в морской воде рации не работали. Да и все равно давать сигнал уже было поздно. В 5-м батальоне рейнджеров, который ждал на кораблях и был готов поддержать бойцов 2-го батальона, решили, что их атака захлебнулась. В итоге 5-й батальон приступил к выполнению резервного плана и высадился в секторе «Омаха» для поддержки 116-го пехотного полка, а генерал Кота не замедлил послать рейнджеров вперед – штурмовать обрывы, ведущие на возвышенность.

Ничуть не легче оказалось связаться со своим командованием батальону немецкого 916-го пехотного полка. Лишь в 08:19 в штабе 352-й дивизии стало известно, что рейнджеры сумели взобраться на скалы. Бой длился весь тот день и почти весь следующий, солдаты 916-го полка снова и снова шли в контратаки на батальон Раддера. У рейнджеров кончились боеприпасы, и они воспользовались оружием убитых немцев. Это оказалось делом рискованным, когда к американцам подошли наконец подкрепления.

Неподалеку от продолжавшего гореть большого десантного корабля Кота высмотрел участок мола, метрах в пяти за которым поднималась насыпь. Он приказал солдату, вооруженному автоматической винтовкой Браунинга, не давать залегшим там немцам поднять голову, а сам тем временем проследил, чтобы под колючую проволоку были заложены «бангалорские торпеды». Командиру 5-го батальона рейнджеров подполковнику Максу Снайдеру он приказал проделать в проволочных заграждениях несколько проходов, двинуться в глубь побережья, а затем резко повернуть на запад и атаковать позиции немцев на мысе Персе.

Проходы были проделаны, чуть дальше горела подожженная снарядами корабельных орудий трава, и Кота решил, что настало время совершить бросок через заболоченную луговину к подошве возвышенности. Но первый же солдат, прорвавшийся за ряды колючей проволоки, был ранен пулеметным огнем. «Санитар! – завопил он. – Санитар, меня ранило! Помоги!» Он стонал и кричал несколько минут, «потом, всхлипывая, несколько раз повторил “мама” и умер». На остальных солдат эта сцена подействовала так угнетающе, что Кота сам был вынужден вести их в атаку, иначе они бы не пошли. Вскоре небольшая группа бойцов 116-го полка добежала до подошвы возвышенности и стала карабкаться вверх по крутому склону. Дым от горящей травы стал таким густым, что те, кто еще не выбросил противогазы, тут же их надели.

В 08:30 Кота вернулся к Кэнэму, устроившему на скорую руку КП у подошвы. Внимание привлек американский солдат, гнавший перед собой пятерых пленных немцев с высоко поднятыми руками. На возвышенности заговорил немецкий пулемет, и шедшие первыми два пленных упали замертво. Остальные повалились на колени, повернулись в сторону пулеметчика и простерли к нему руки, умоляя не стрелять, но тут же очередь прошила грудь еще одного сдавшегося в плен.

Немцы наконец сообразили, что большинство американцев укрывается за стенкой мола, и попытались выкурить их оттуда минометным огнем. Мины, взрываясь, разбрасывали гальку, словно картечь. Одна мина разорвалась у КП Кэнэма, убила двух человек, стоявших рядом с Кота, а радиста взрывной волной забросило вверх по склону метров на шесть. КП быстро перенесли подальше, а вот установить связь с находившейся левее 1-й дивизией никак не удавалось – рации не работали. Мало того что многие вышли из строя, залитые морской водой, так и немецкие снайперы в первую очередь целились в солдат-связистов, когда те с трудом выбирались на берег, согнувшись под тяжестью груза в 40 килограммов.

Отсутствие связи с берегом очень тревожило генерала Героу, который в ожидании донесений расхаживал по мостику американского корабля «Анкон», стоявшего в 16 км от берега. Поводов для тревоги у него хватало с той минуты, когда он увидел, как десантные шлюпки пляшут на больших волнах, а несколько шлюпок на его глазах затонули. Донесения поступали противоречивые – главным образом от команд катеров и шлюпок, возвращавшихся за новыми партиями десанта. В 09:15 генерал получил донесение с борта судна управления, стоявшего у берега на участке «Изи-Ред»[91]: «Шлюпки и машины скопились на берегу. Войска окапываются. Противник ведет по судам огонь, пока они не причалят». Узнал Героу и о том, что саперам не удалось проделать проходы в минных полях, а «снайперы и пулеметчики противника сосредоточивают огонь в первую очередь на офицерах и сержантах».

Героу доложил об обстановке генералу Брэдли, находившемуся на борту крейсера «Огаста». Оба испытывали глубокое беспокойство. Брэдли даже не исключал возможности отказаться от сектора «Омаха» и направить следующие эшелоны десанта в сектор «Юта» или один из английских секторов. Действительно, обстановка на многих участках «Омахи», особенно у прохода к Вьервилю, внушала ужас. И все же, вопреки впечатлению всеобщего хаоса и неразберихи, некоторые части высаживались, не встречая серьезного сопротивления, и совершали прорыв без существенных потерь, как показывает пример 1-й дивизии у Кольвиля. Даже во втором эшелоне 29-й дивизии рота Ц 116-го полка довольно легко высадилась на берег в 07:10, почти на километр левее намеченной точки десантирования. Пересекая участок берега до мола, рота потеряла только 20 из 194 человек, а при подъеме на возвышенность им, как и другим, помог дым от горящей травы, подожженной при обстреле с кораблей.

Техасец майор С. В. Бингем, командир 2-го батальона 116-го полка, доложил, что его группа, находившаяся на борту десантного катера, без потерь высадилась на участке «Дог-Ред»[92]. Один из его офицеров отметил, что «противник ведет далеко не такой плотный огонь, как я ожидал». Правда, одна рота батальона Бингема, высадившаяся немного дальше, понесла тяжелые потери. Бингем повел за собой группу человек из пятидесяти – через мол, через проволочные заграждения к стоявшему у подошвы возвышенности трехэтажному дому, окруженному траншеями. «Ни у кого не было исправного оружия», – докладывал он позднее, вот они и залегли в траншее, чтобы привести оружие в порядок. Дом очистили, несмотря даже на то что ведущая в него лестница была разрушена при артобстреле. Покончив с этим, Бингем повел своих солдат на лежавшую прямо перед ними возвышенность. Они прошли еще метров триста пятьдесят в глубь побережья, потом свернули на запад, к Сен-Лоран-сюр-Мер, но напоролись на опорный пункт, оборудованный немцами на ферме, у самой околицы деревни. В капитана Готорна, офицера штаба батальона, шрапнель попала в ту минуту, когда он отдавал солдатам приказ. Поскольку рот был открыт, шрапнель пробила обе щеки, но не повредила челюсть. Подошедший офицер вспоминал, что Готорн «плевался кровью, когда говорил, но его это, кажется, не заботило».

К 09:30 царившая на берегу и у берега неразбериха ничуть не улеглась. «Всевозможный хлам, снаряжение, люди – все смешалось в одну большущую кучу», – докладывал позднее командованию один офицер. Повсюду стояли сгоревшие и догорающие танки, лежали тела убитых и брошенное впопыхах снаряжение. У кромки берега, на волнах прибоя, покачивались, как бревна, трупы, а море выносило все новые. Один солдат вспоминал: «Они были похожи на восковые фигуры мадам Тюссо. Точно как восковые. Даже не представишь, что это люди». Местами линию берега перегораживали сожженные или поврежденные десантные суда. А в море, дальше от кромки прибоя, неразбериха все нарастала и нарастала. Заместитель начальника штаба 5-го корпуса полковник Бенджамин Б. Тэлли доложил, что десантные суда бестолково кружат на некотором расстоянии от берега, «будто перепуганные коровы, сбившиеся в кучу». Морское командование никак не могло решить, какие именно шлюпки направить снова к берегу, а какие придержать для следующих эшелонов. Тем временем танки на берегу начали понемногу склонять чашу весов в пользу десанта, хотя многие выгруженные на пляж машины были неисправны, а иные, маневрируя уже на берегу, остались без гусениц. Чтобы менять их на открытом месте, под непрерывным пулеметно-минометным огнем, требовалось редкое мужество.

Обороняющиеся немцы постепенно проигрывали бой за удержание своих огневых позиций. Однажды саперам удалось подогнать к доту начиненный взрывчаткой грузовик. «Подожгли бикфордов шнур и взорвали дот. Когда вошли внутрь, обнаружили мертвых немцев, которых взрывчатка непосредственно не задела. Из носа и рта у них шла кровь – они погибли от сильнейшей контузии». Самым действенным оружием оказались орудия эсминцев. Восемь американских кораблей и три английских двигались параллельно линии берега, достаточно близко, чтобы обстреливать позиции и укрепления немцев. Стволы орудий так раскалились от стрельбы, что матросам пришлось для охлаждения поливать их из пожарных брандспойтов. Многие сражавшиеся в секторе «Омаха» солдаты впоследствии были убеждены – и далеко не без оснований, – что именно эти эсминцы и спасли их в тот день от поражения. А многие офицеры-пехотинцы пришли к выводу, что огневая поддержка с моря была бы намного эффективнее, если бы с самого начала огонь по немецким укреплениям вели эсминцы, подошедшие близко к берегу, а не линкоры, палившие издалека вслепую.

Важную роль сыграли и танки. Один уцелевший немец, солдат 2-го батальона 726-го пехотного полка, вспоминал, как «Шерманы» пошли в атаку на соседнюю огневую позицию и оттуда донеслось: «Lebt wohl, Kameraden!» («Прощайте, боевые друзья!») – потом связь оборвалась. Этот солдат также утверждал: «Тех, кто уцелел в “узлах сопротивления”, расстреляли вопреки положениям Женевской конвенции. Всего 66 человек взяли в плен живыми, половину из них составляли раненые».

Хотя его утверждение не подтверждается американскими документами, незаконные убийства сдающихся в плен немецких солдат имели место. В большинстве случаев такие убийства были вызваны всплеском жестокости после пережитого страха, а также желанием отомстить за большое количество убитых в тот день товарищей. Репортер газеты «Балтимор сан» описал сцену, свидетелем которой он стал уже в середине дня: «На земле лежал умирающий немец, уж не знаю, в каком звании. Он был уже без сознания, а вокруг него столпились джи-ай. Они смотрели, как он мучается, потом один солдат вскинул карабин и прострелил немцу голову со словами: “Теперь этот ублюдок успокоится”. Разумеется, так оно и случилось».

Некоторые американские солдаты были убеждены, что на стороне немцев сражались мирные жители-французы, даже женщины. Рейнджер на мысе Ок сразу после боя доложил: «Мы видели гражданских, которые стреляли в нас из немецких винтовок или помогали немцам в качестве артиллерийских наблюдателей. Мы их расстреляли». Американские солдаты стреляли также в тех пленных немцев, кто имел неосторожность сделать резкое движение, – пережившие сильный страх американцы и без того постоянно ожидали от них какого-нибудь подвоха. Но были примеры и гуманного обращения. Так, связисту 5-го батальона рейнджеров приказали собрать у пленных все находившиеся при них бумаги. Он отложил семейные фото и вложил их в карманы пленных. Те пробормотали: «Danke schön»[93]. Другой рейнджер конвоировал пленных к берегу, споткнулся и упал в большую воронку от снаряда. Трое пленных спрыгнули туда за ним вслед. Он в первую минуту подумал, что они сейчас его убьют, но они помогли ему подняться на ноги, отряхнули и подали ему оброненную винтовку. Ясно, им не хотелось возвращаться в свою часть и воевать дальше.

В 10:46 полковник Тэлли сообщил по рации на «Анкон»: «Вроде бы дела пошли лучше». Высадка, однако, как и раньше, происходила в страшном беспорядке. Запросы войск безбожно перевирались, и сплошь и рядом на берег доставляли ненужные машины и снаряжение, а то, в чем солдаты крайне нуждались, оставалось на кораблях. Многие офицеры впоследствии докладывали: пока войска не закрепились на плацдарме, доставлять нужно только пехотные подкрепления, танки и бронированные бульдозеры.

Бригадный генерал Кота испытывал вполне понятное нетерпение. Он поднялся на возвышенность, чтобы своими глазами увидеть, как продвигаются посланные им в атаку стрелки. И увидел, что все они лежат недалеко от края, прижатые к земле пулеметным огнем немцев. Вытащив свой кольт калибра 0,45, генерал подошел к солдатам и проговорил: «Ну, сейчас поглядим, из какого материалы вы скроены». Он поднял их в атаку, приказав на бегу вести огонь по домам и зарослям кустов. Пробежав в глубь побережья метров триста, они попали на узкую тропу. Один офицер «наткнулся на убитого немца, который все еще сжимал в зубах выкуренную до половины сигару». Кажется, почти каждый солдат запомнил, как выглядел первый виденный им убитый немец. Одного рейнджера, например, поразил «серый, восковой цвет лица» первого немца, которого он увидел убитым, а солдат 1-й дивизии запомнил даже фамилию первого убитого: «Каска с него свалилась, и я увидел напечатанные внутри буквы “Schlitz”».

Смешанный отряд солдат 29-й дивизии и 5-го батальона рейнджеров пробирался по обеим сторонам дороги на Вьервиль-сюр-Мер. Впереди гордо шагал рейнджер без каски, с трофейным немецким пулеметом МГ-42 на плече. Вот они оказались выше прохода с пляжа на Вьервиль, и здесь их снова остановил пулеметный огонь. Кота тогда снова занял место в голове отряда и послал группу солдат в обход, чтобы «выкурить немцев с позиции».

Примерно в это время появилась и рота Ц 116-го полка, которая своим путем пробилась сюда же после сравнительно благополучной высадки и подъема на возвышенность под прикрытием дыма от горящей травы. Повернув на Вьервиль, они столкнулись с бригадным генералом Кота, «который вращал на пальце свой кольт». «Где вас черти носили, ребята?» – поинтересовался он и приказал роте наступать на западную окраину Вьервиля.

Появился здесь и полковник Кэнэм, который провел по возвышенности другой отряд. Посовещавшись, они с Кота решили, что группа солдат 1-го батальона 116-го полка вместе с рейнджерами должна продвигаться на мыс Персе. Этот смешанный отряд получил прозвище «бригады ублюдков» Кота. Солдаты 116-го полка говорили, что «поодиночке рейнджеры – лучшие бойцы, каких мы только встречали, но их невозможно сплотить и заставить действовать коллективно».

На возвышенность поднимались все новые и новые группы американцев, однако здесь им пришлось считаться с минными полями – как настоящими, так и ложными. Они старались ступать след в след за идущими впереди. На ум приходили виденные по пути убитые и раненые. Солдат 29-й дивизии вспоминал: когда он поднялся на возвышенность, то увидел лейтенанта, которому оторвало ногу ниже колена. «Из колена торчали острые обломки костей, белые-белые. Он повернулся ко мне и сказал: “Солдат, берегись мин!”» И такой кошмарный случай был не единственным. Взбираясь на возвышенность, солдат 115-го полка наткнулся на лежащего человека: «Я подошел ближе и увидел, в чем дело. Он наступил на мину, и ему оторвало половину правой ноги. Он удобно устроился и курил. Всех проходящих мимо обязательно предупреждал, что в метре от него зарыта еще одна мина».

Хотя к полудню в глубь побережья пробились и «бригада ублюдков» Кота, и другие подразделения, с берега по Вьервильскому проходу не поднялся пока ни один танк. Верхнюю часть прохода обстреливали орудия американского боевого корабля: «В воздухе висела смесь дыма, пыли от раздробленного взрывами бетона и едкий запах пороха». Сразу после 12:30, когда обстрел прекратился, Кота повел за собой вниз по проходу головной дозор, по пути захватывая в плен павших духом немцев. От мирных французов – жителей Вьервиля, которые прямо в магазине пили молоко, – они узнали, что около 400 немцев удрали из деревни, как только открыла огонь корабельная артиллерия. В самом низу прохода американцы обнаружили противотанковый завал и небольшое минное поле. Одного из пленных немцев погнали первым, остальные старались ступать за ним след в след. Вышли на набережную, откуда видны были усеявшие пляж трупы, подбитые танки и солдаты, все еще укрывающиеся за углами прибрежных вилл. Кота приказал офицерам собрать этих солдат и двигаться с ними вперед, а саперам – взорвать завал.

Дальше по берегу генерал обнаружил солдат, укрывающихся у подошвы возвышенности. Неподалеку стоял брошенный танк с бульдозерными ножами. Кота крикнул солдатам, что только-только спустился по проходу сверху. «Там никого нет, только на скале засели несколько немцев, и тех сейчас выкуривают. Неужели ни у кого не хватит смелости повести этот танк по проходу?» Наконец он нашел солдата, согласившегося повести танк к проходу с необходимым сейчас запасом взрывчатки. Сам Кота направился к следующему проходу, ведшему в Ле-Мулен, где собрались офицеры штаба дивизии. Генерал тут же выпалил им множество различных приказов.

Затем Кота двинулся дальше на восток в поисках заместителя командира 1-й дивизии бригадного генерала Уэймана. Вид у Уэймана оказался самым небоевым: вся его одежда вымокла при высадке и теперь он кутался в одеяло. Договорились, что 116-й полк будет зачищать территорию дальше к западу от Вьервиля до Гранкана, а 115-й полк, второй эшелон 29-й дивизии, который в 11:00 начал высадку на участке «Фокс-Грин», двинется в глубь побережья на Лонгвиль. После этого Кота вернулся на свой КП. Не все, что он видел, вызывало у него удовлетворение: «Некоторые подразделения 6-й инженерной бригады особого назначения, вырыв себе неглубокие окопчики в качестве укрытий от артогня, расселись и преспокойно уплетали пайки, хотя вокруг лежали убитые и умирающие». Вот кого нельзя винить – это санитаров: они тогда выносили тех, кто был ранен взрывами противопехотных мин на возвышенности.

Наращивание союзных сил на плацдарме ускорялось. К 12:30 американцы высадили в секторе «Омаха» 18 772 человека. Через полчаса одна рота 16-го пехотного полка 1-й дивизии при поддержке подразделения 116-го полка 29-й дивизии начала атаку на Кольвиль-сюр-Мер. В некоторых донесениях сообщалось, что многие немцы в Кольвиле были пьяны и для забавы выкрикивали приказы по-английски. Американцы пробивались вперед, но вскоре попали под огонь своей корабельной артиллерии и потеряли восемь человек. Запах пороховой гари сделался таким нестерпимым, что большинству солдат роты Г, не исключая и санитаров, которые оказывали помощь раненым, пришлось действовать в противогазах. Подали сигнал желтыми ракетами, однако стрельба не прекратилась. Через некоторое время, впрочем, орудия корабля смолкли. И лишь позднее в штабе 352-й дивизии стало известно, что деревня окружена американскими войсками: поступило донесение о том, что эвакуировать раненых в тыл «возможности более не имеется».

18-й пехотный полк 1-й дивизии обошел Кольвиль, где продолжался бой, и двинулся дальше. 115-й полк 29-й дивизии также продвинулся в глубь побережья и атаковал Сен-Лоран. Вскоре после этого, в 14:45, удалось выяснить, изучив книжки денежного и вещевого довольствия немецких солдат, что первые захваченные пленные принадлежат к 352-й пехотной дивизии. «Я просто глазам своим не поверил», – записал вскоре после боя офицер разведки. Его потрясло то, что американцы даже не подозревали о присутствии здесь этой дивизии.

Как только были подавлены почти все обнаруженные огневые точки противника, бронированные бульдозеры смогли расчистить отдельные участки, что позволило войскам и технике легче высаживаться на берег и быстрее продвигаться в глубь сектора. Сгоревшие танки оттаскивали прочь, как и поврежденные десантные катера и шлюпки. Один сапер из 1-й дивизии жаловался, что его несколько дней после этого, не давая есть, преследовал запах горелого мяса. Группы подрывников продолжили уничтожать устроенные немцами на береговой полосе заграждения. Те, которые могли быть снабжены минами-ловушками, цепляли крюками на длинных тросах и оттаскивали подальше. То тут, то там еще падали немецкие снаряды – вражеская артиллерия продолжала беспокоящий огонь по береговой полосе, – но чаще взрывы гремели не от снарядов, а от сработавших мин или от зарядов взрывчатки, заложенных на заграждения группами подрывников.

Санитарные команды тоже трудились не покладая рук. Для многих раненых, особенно тех, кто впал в шоковое состояние, было весьма опасно переохлаждение. Санитары посылали солдат за дополнительными одеялами, сохранившимися на подбитых десантных шлюпках, а индивидуальные пакеты собирали с убитых. Зачастую санитары мало чем могли помочь раненым, разве что сделать укол морфия или стянуть края рваных ран – например при осколочных ранениях в ягодицы. Некоторые раненые уже не имели надежды выжить. «Я увидел молодого солдата, – писал капитан 60-го медико-санитарного батальона. – Он был очень бледен и кричал явно от нестерпимой боли. Из-под разорванного обмундирования выпали наружу кишки. Я был бессилен помочь ему, сделал только инъекцию морфия и подбодрил. Вскоре он умер».

Тем, кто страдал от пулевых или осколочных ранений, врачи давали пентобарбитал, который погружал их в забытье. Тем же, у кого посинели руки – а это указывало на большую кровопотерю, – ставили переносные капельницы с плазмой крови. Но даже капельницы и одеяла помогли далеко не всем – за ночь от шока и холода умерло много раненых. Раненых теперь уже можно было эвакуировать на корабли в освободившихся шлюпках, но на пустынных участках берега раненым приходилось ждать подолгу. В неразберихе высадки получилось так, что на некоторых участках почти не оказалось санитаров. Медсанбат 1-й дивизии понес такие потери при высадке, что ему пришлось в первую очередь заняться своими ранеными. А дольше всего пришлось ждать помощи тем, кто подорвался на минах, уже на возвышенности, – сначала саперы должны были расчистить проходы к ним. Многие провели там всю ночь, а помощь пришла только на следующий день.

Раненых доставляли на боевые корабли – такие, как «Сэмюэль Чейз» и «Бэйфилд», – или на большие транспортные корабли, оборудованные под плавучие госпитали. Им предстояло вскоре вернуться в Англию. Со шлюпок на корабли раненых поднимали в подвесных сетках грузовыми кранами. На борту в обстановке «организованной неразберихи» врачи проводили сортировку. До одного солдата внезапно дошло, что у него нет правой ноги. Он заорал: «У меня нет ноги! Что же теперь делать-то? Я же фермер!» – и санитару пришлось силой удерживать его.

Тем, кому помочь уже было нельзя, делали укол морфия, ставили капельницу с плазмой крови, после чего «предоставляли каждого своей судьбе». Умерших матросы относили в судовой холодильник – это очень не нравилось кокам. А когда один хирург стал проводить на камбузе операции, они и вовсе пришли в ужас. На борту «Бэйфилда» оказался лишь один опытный армейский хирург. Ему помогали корабельные врачи, еще не имевшие опыта. Да и большинство санитаров никогда раньше не имели дела с боевыми ранениями. К одному такому попал рейнджер, получивший тяжелые ранения в голову. Санитар не сообразил, что только каска удерживает мозг раненого, и снял ее. Мозг тут же оказался снаружи; санитар «безуспешно пытался затолкать мозг обратно в череп». Перепуганного санитара успокоил врач, который объяснил ему, что этот раненый все равно умер бы.

В 17:21 полковник Тэлли радировал на «Анкон», что можно выгружать «колесные и гусеничные машины» почти на всех участках берега ниже верхней точки прилива. Генерал Героу испытал немалое облегчение. Преисполнившись решимости еще до наступления ночи перенести свой штаб на французскую землю, генерал сошел на берег. Прибрежную полосу он преодолел в присланном специально для этой цели полковником Тэлли бронированном бульдозере и в 20:30 прибыл на КП корпуса. От КП до линии фронта пока еще было всего метров четыреста пятьдесят – пятьсот.

Немного раньше высадился командир 29-й дивизии генерал-майор Чарлз Х. Герхардт, который любил придираться к подчиненным по мелочам. Он устроился в собственном штабе и, сидя на ящиках с консервами, изучал карту. Обоим генералам было о чем поразмыслить: и о понесенных в тот день потерях, и о том, что предпринять в самом ближайшем будущем. Согласно донесениям, потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести составили более 2000 человек, и эта цифра до сих пор не выяснена окончательно[94]. Официальный военный историк Форрест К. Поуг, беседуя с выжившими солдатами, пришел к выводу: «Они считали, что все, кроме них, погибли или попали в плен. Такая своего рода “дымовая завеса” привела к тому, что потери были неимоверно завышены, хотя даже самые высокие цифры оказались намного ниже тех, каких опасались штабы накануне дня “Д”». Единственное, что установлено точно, – мирных французских жителей за первые сутки вторжения погибло 3000 человек, то есть в два раза больше, чем американских военнослужащих.

Пусть потери союзников в день «Д» и оказались намного меньше, чем прикидывали в штабах, разрабатывая план операции, это нисколько не облегчает шока, перенесенного попавшими на бойню солдатами первого эшелона в секторе «Омаха». Символом принесенных жертв, хотя и нетипичным, стала рота А 116-го пехотного полка – подразделение, переведенное из Национальной гвардии[95]. Утром 7 июня один из уцелевших ее бойцов встретил бригадного генерала Кота. Тот спросил, из какого подразделения солдат, а услышав ответ, лишь печально покачал головой. «Ему лучше меня было известно, что наша рота фактически… ну, скажем, выведена из строя». Из 215 человек около 100 было убито, многие ранены[96].

В Америке об «Омахе» слагали легенды, но куда более суровая правда еще ждала американцев впереди. В Нормандии средние потери с обеих сторон в итоге превзойдут потери сторон на советско-германском фронте за сопоставимый период времени[97].

Глава 8

«Юта» и парашютисты

Когда над полуостровом Котантен взошло солнце, оно не так уж сильно помогло рассеянным повсюду воздушным десантникам прояснить свое положение. Им трудно было ориентироваться на полях Нормандии, окруженных высокими живыми изгородями. Для многих рассвет лишь означал, что теперь можно закурить и не опасаться выдать огоньком свое местонахождение. Немного легче стало искать и сброшенные с самолетов контейнеры и мешки со снаряжением, оружием и боеприпасами. Одному штабному офицеру помог собирать их мальчишка-француз, у которого были телега и лошадь. Щедро пролившейся в ту ночь с небес манной в контейнерах не стали пренебрегать и немцы: они без стеснения угощались американскими продуктами и сигаретами.

Парашютисты, не погибшие при выброске, постепенно собрались в смешанные группы и нанесли удары по намеченным для них целям, хотя радиосвязи со штабом ни у кого из них не было. Правда, им помогало невероятное замешательство, которое царило среди немцев. Способствовало успеху то, что парашютисты и бойцы Сопротивления перерезали немецкие линии телефонной связи. Кроме того, дислоцированные на полуострове немецкие войска действовали неуверенно: во-первых, они не представляли себе, где сконцентрированы основные силы американского воздушного десанта, во-вторых, лишились командования. Командир 91-й воздушно-десантной дивизии генерал-лейтенант Фаллей, как мы знаем, погиб, нарвавшись на засаду, а командир 709-й пехотной дивизии генерал-лейтенант граф Карл Вильгельм фон Шлибен до сих пор не вернулся в свой штаб.

Он мирно почивал в гостинице в Ренне, ожидая назначенных на тот день командно-штабных учений 7-й армии. В 06:30 его поднял с постели телефонный звонок. «Военная игра отменена, – сообщил офицер штаба армии. – Вам необходимо срочно возвратиться в свою часть». Шлибен понял, что союзники высадились, застав немцев врасплох, и приказал своему водителю ехать по дороге вдоль западного берега полуострова. Они помчались на полной скорости, затем свернули прочь от берега, задержавшись лишь один раз: подобрали замеченного в кустах на обочине раненого немецкого солдата. Шлибен отчетливо слышал на востоке гром тяжелой артиллерии.

В 06:00 закончился комендантский час, и мирные французы стали выходить из домов. Тут-то они и узнали о событиях минувшей ночи. В Монтбуре, к северу от основного района десантирования, жители увидели на площади пленных американцев с зачерненными лицами и охранявших их немцев. Американцы подмигивали французам и поднимали расставленные указательный и средний пальцы: V–Victory (победа). Когда появился ортскомендант, мэр не удержался и спросил, понадобятся ли тому сегодня французы в качестве рабочей силы для установки «спаржи Роммеля» – высоких столбов, предназначенных помешать посадке планеров. «Не нужны», – сухо ответил комендант. Немцы заметно нервничали.

Бойцы американской 82-й воздушно-десантной дивизии захватили намеченную цель – Сент-Мер-Эглиз, – но они приземлились слишком близко от позиций основных сил немецкой 91-й воздушно-десантной дивизии, и в результате им пришлось отражать многочисленные контратаки противника. Другой задачей парашютистов было занять позиции по берегам реки Мердере, чтобы обеспечить 7-му корпусу бросок через весь полуостров. Вот это оказалось делом нелегким, поскольку подразделения были рассеяны на большой площади. Следуя вдоль железнодорожной насыпи, многие мелкие группы десантников добрались до переправы Ла-Фьер. Заместитель командира дивизии бригадный генерал Джеймс Гэвин собрал как можно больше парашютистов и повел их к югу – помочь другим частям взять Шеф-дю-Пон и находящийся там мост.

Переправившиеся через Мердере американцы захватили небольшой плацдарм у Шеф-дю-Пона, и полковой врач 508-го парашютного полка уже делал раненым операции – под открытым небом и с простейшими инструментами. Мешки с медицинским оборудованием были утрачены при десантировании. «Одному солдату оторвало ногу по самое колено, она держалась на одном сухожилии. Я сказал ему: “Сынок, я должен отрезать тебе ногу, а ты скрипи зубами изо всех сил – наркоз тебе сделать нечем”. Он ответил: «Давайте, док”. Я перерезал сухожилие, и он даже не охнул».

Другой офицер-медик того же полка, которому пришлось под обстрелом держать при операциях пакеты с плазмой крови, вскоре оказался в плену у немцев. Они отвели его в полевой госпиталь 91-й дивизии, развернутый в замке Отвиль, примерно в 8 км западнее Сент-Мер-Эглиз. Немцы-врачи встретили его приветливо, и он приступил к оказанию помощи раненым американским десантникам, а ассистировал ему немецкий унтер-офицер, который до призыва в армию был католическим священником.

Захват моста и переправы Ла-Фьер потребовал немало сил и времени, хотя на стороне американцев здесь было численное преимущество. Овладеть объектами удалось не скоро, потом немцы вновь отбили и мост, и переправу. Они установили в дальнем конце моста пулеметы и простреливали все подступы, а река не давала обойти их с флангов. Одна французская семья, которая благодаря своей лодке спасла за ночь много парашютистов, рассказала американскому офицеру, что недалеко отсюда есть брод через Мердере, но почему-то офицер так и не доложил об этом командованию. Воспользоваться бродом удалось лишь много позже, когда его случайно обнаружил американский солдат.

Многие парашютисты оказались рассеяны мелкими группами на болотах на западном берегу Мердере. Им пришлось продираться сквозь колючие заросли ежевики и шиповника, а на маленьких нормандских фермах засели немецкие гарнизоны, хорошо прикрытые высокими каменными стенами. К тому же американцы, не имея радиосвязи с командованием на восточном берегу реки, не могли координировать свои усилия.

Если на 82-й дивизии лежала задача удерживать позиции в западной части полуострова, то 101-я должна была, находясь на восточной стороне Котантена, способствовать высадке морского десанта в секторе «Юта». В ее задачу входило подавление артбатарей и захват проходов через болота невдалеке от морского побережья. Отряд подполковника Коула захватил покинутые немцами позиции батареи у Сент-Мартен-де-Варревиля. Потом он овладел западной оконечностью дамбы, которая вела через затопленный район. Тем временем другие группы вели активные действия, прикрывая северный фланг сектора, вследствие чего у разрозненных групп обороняющихся немцев возникло убеждение, будто противник имеет подавляющее численное превосходство. Все же они сумели плотным пулеметным огнем задержать американцев у южных проходов от побережья до Сент-Мари-дю-Мон и Пуппевиля.

Помимо захвата и удержания проходов для наступления 4-й пехотной дивизии, 101-я воздушно-десантная имела также задачу захватить шлюз на реке Дув у Ла-Баркет и два моста к северо-востоку от Карантана. Это должно было позволить американским войскам на Котантене соединиться с 29-й дивизией, наступающей из сектора «Омаха». Крупнейшим препятствием при выполнении этой задачи стало неожиданно большое сосредоточение противника в Сен-Ком-дю-Мон на дороге из Карантана в Шербур.

Майор фон дер Хейдте, за три года до этого участвовавший во вторжении на Крит, выдвинул из Карантана два батальона своего 6-го парашютного полка. Его солдаты, одни из самых опытных во всей воздушно-десантной армии люфтваффе, оказали американцам исключительно упорное сопротивление. Когда занялась заря, они с удивлением стали разглядывать лежащие повсюду в поле парашюты, окрашенные в разные цвета. Поначалу немцы задались вопросом: не указывает ли цвет на принадлежность к той или иной части, – но потом вооружились ножами и пошли добывать себе шелковые шарфы. Сам Хейдте прибыл в Сен-Ком-дю-Мон попозже тем же утром и поднялся на церковную колокольню. Отсюда ему отлично была видна гигантская армада кораблей, стоявшая у берегов.

Для американских парашютистов грохот корабельных орудий у берегов «Юты» служил первым подтверждением, что вторжение разворачивается по плану. Но они потеряли при десантировании слишком много снаряжения и боеприпасов, противостоящие им силы противника все возрастали, и теперь все зависело от того, скоро ли подойдет 4-я пехотная дивизия.

Высадка морского десанта на «Юте» оказалась самой успешной по сравнению со всеми остальными секторами – здесь сыграло свою роль везение. Обстрел побережья из корабельных орудий, которым командовал находившийся на борту американского крейсера «Огаста» контр-адмирал Алан Дж. Керк, ничем не уступал по мощи обстрелу на «Омахе». В распоряжении Керка были американский линкор «Невада», английский монитор «Эребус», американские тяжелые крейсера «Куинси» и «Таскалуса», английский легкий крейсер «Блэк Принс» («Черный принц»), а с ближней дистанции вели огонь английский легкий крейсер «Энтерпрайз» и больше десятка эсминцев. Едва начался обстрел с моря, как мирные жители французских селений бежали в поля и пережидали там, в относительной безопасности.

Артиллеристы не попали по большинству немецких позиций, но все же расчистили значительную часть минных полей, на которые противник возлагал немалые надежды. Тем временем сбросили свой груз средние бомбардировщики 9-го авиасоединения – гораздо ближе к целям, чем самолеты 8-го соединения на «Омахе», хотя и здесь урон немцам был нанесен минимальный. Ракетные установки на кораблях тоже промазали, но все это, похоже, не играло большой роли.

Высадку на «Юте» производил 7-й корпус под командованием расторопного генерал-майора Дж. Лоутона Коллинза, известного среди солдат под прозвищем Молниеносный Джо. В первом эшелоне десанта пошел 8-й пехотный полк 4-й пехотной дивизии генерал-майора Реймонда О. Бартона. Главную роль сыграла удача: течение увлекло десантные катера и шлюпки прямо к устью реки Вир. 8-й полк под командованием полковника Джеймса ван Флита высадился в 2 км южнее, чем предполагалось, зато на таком участке, где сопротивление противника было куда слабее, чем там, где полку надлежало высадиться по плану.

Море здесь было спокойным, поэтому удалось не потерять ни одного из плавающих танков, за исключением четырех, находившихся на катере, который наскочил на мину и подорвался. Один из матросов вспоминал, что плавающие танки напоминали «удивительных морских чудищ, которые целиком зависели от похожих на пирожки громадных надувных баллонов, державших их на плаву. Идя за нами, они, переваливаясь с боку на бок, с трудом одолевали волну за волной и с еще большим трудом сохраняли подобие строя». Поскольку сопротивление противника было слабым, у танков почти не было целей, по которым они могли бы вести огонь. Даже артиллерийские орудия удалось выгрузить на берег без потерь. В целом 4-я дивизия потеряла в день «Д» 200 человек – гораздо меньше, чем при нападении немецких подводных лодок во время проводившихся в апреле у Слэптон-Сэндс учений «Тайгер»: тогда потери составили 700 человек.

Из старших офицеров на берег «Юты» первым ступил неотразимый бригадный генерал Тедди Рузвельт-младший – сын бывшего президента США Теодора Рузвельта и кузен президента Франклина Д. Рузвельта. В память отца Тедди назвал свой джип «Крутым гонщиком»[98]. Увидев, что 8-й полк высадился немного не там, Рузвельт справедливо рассудил, что менять место высадки теперь нет резона. «Начнем войну отсюда!» – объявил он.

Рузвельта, который беззаботно разгуливал под огнем со своей неизменной тросточкой, солдаты любили за его привычку всегда шутить с ними и за редкую храбрость. Многие подозревали, что втайне он мечтает погибнуть в бою. Один майор, добравшийся до берега вплавь, стал было искать укрытие, но «столкнулся с генералом Рузвельтом, который ходил вдоль мола, не обращая никакого внимания на вражеский огонь». «Генерал Тедди» был известен и другой своей привычкой: он вечно носил вместо каски старенькую серую вязаную шапочку, за что не раз получал выговоры от командования, ибо подавал дурной пример подчиненным.

Один офицер 4-й дивизии сказал позднее, что сражение в секторе «Юта» против отдельных немецких пулеметчиков и автоматчиков напоминало скорее «бой с партизанами». Молодого офицера весьма развеселило, когда под огнем к нему подошел полковник и спросил: «Капитан, как, черт возьми, заряжать вот эту винтовку?» В отличие от «Омахи» здесь не удавалось засечь огневые позиции противника – немцы перемещались по берегу и вели огонь то из одного места, то из другого, постоянно меняя его плотность. Правда, относительно легкое течение боя не мешало солдатам быть готовыми ко всевозможным каверзам со стороны противника. Солдат 8-го пехотного полка вспоминал, что офицеры приказали расстреливать всякого взятого в плен эсэсовца, поскольку тем «ни за что нельзя верить», а где-нибудь у них наверняка запрятана граната. Другой солдат рассказывал, что на инструктажах им внушали: любой штатский, попавшийся на берегу или на небольшом отдалении от берега, – враг и с ним нужно поступать, как с вражеским солдатом, то есть застрелить или взять в плен.

Побережье очистили от немцев меньше чем за час, получив тем самым передышку. «Ожидали неразберихи, но ее почти не было, да и путаницы было совсем мало». Саперы, вместо того чтобы проделать в рядах заграждений пятидесятиметровые проходы, стали сразу же расчищать весь берег. Контраст с «Омахой» был разительным.

Единственное, что было общим в обоих секторах, – это полное господство в воздухе авиации союзников. Над головой почти все время висели «Лайтнинги», «Мустанги», «Спитфайры», что сильно поднимало боевой дух пехотинцев, а вот пилотам атаковать было некого. На протяжении всего дня «Д» к районам высадки пробились всего два немецких самолета: сработал заслон союзных истребителей, карауливших в воздухе далеко в глубине французской территории и не позволявших немцам даже взлететь со своих аэродромов. Пилоты эскадрилий американских «Тандерболтов» дальнего действия, совершавшие рейды в глубь территории, чтобы нанести удары по подкреплениям, особенно по танковым подразделениям противника, испытали разочарование: в западных секторах в тот день целей им почти не попадалось.

Это разочарование и естественное для такого великого дня волнение побудили их стрелять во что попало. Союзная авиация обстреливала французские грузовички, работавшие на древесном угле. В Ле-Молэ, довольно далеко от «Омахи», американские истребители обстреляли из пушек водонапорную башню, по-видимому приняв ее за наблюдательный пункт. Из башни хлынул настоящий ливень, разбрызгивавший воду во всех направлениях, пока не вылились все 400 000 литров. Наземные войска и моряки тоже не жалели патронов и снарядов. Немало самолетов союзников было сбито «своим» огнем, а на следующий день одного американского летчика, подбитого над «Ютой» и выпрыгнувшего с парашютом, в воздухе расстреляли из пулемета азартные саперы, на головы которых его несло.

Над морем, к западу от Котантена, патрулировали заслоны из «Спитфайров» на высоте 8000 метров и П-47 «Тандерболт» – на высоте 4000 метров. Они прикрывали от атак немецких истребителей (считалось, что те базируются близ Бреста) морские противолодочные патрули, которые перекрывали вход в Ла-Манш с юго-запада. Союзники еще не знали, что аэродромы под Брестом уничтожили сами немцы, опасаясь вторжения на этом участке. Как бы то ни было, и английские, и американские летчики были вне себя оттого, что им поручили такое ненужное дело, тогда как они жаждали сразиться с врагом над районами высадки десанта.

Другое не особо вдохновляющее задание получили экипажи средних бомбардировщиков: они разбрасывали листовки, в которых союзники советовали французам бежать из городов и искать укрытия в сельской местности. Эти предупреждения передавались и по «Би-би-си», однако у многих жителей немцы конфисковали радиоприемники, а в большинстве районов даже электричества не было.

Как только войска закрепились на берегу, два батальона из состава 4-й дивизии начали продвижение вглубь. «Шерман» 70-го танкового батальона открыл огонь по вражескому доту, прикрывавшему проход, и оттуда сразу появились немцы с поднятыми руками. Командир роты выпрыгнул из танка и хотел подойти к ним, но немцы стали что-то громко кричать. Ему потребовалось время, чтобы понять – они кричали: «Achtung! Minen!» («Осторожно! Мины!») Офицер вернулся в боевую машину и вызвал саперов. Во второй половине дня удача изменила ему. Когда его рота была уже юго-западнее Пуппевиля, внимание танкистов привлекли звавшие на помощь раненые парашютисты из 101-й дивизии. Командир роты спрыгнул с танка, прихватив аптечку, но, не добравшись до раненых, наступил на противопехотную мину. Своему экипажу он крикнул, чтобы никто к нему не подходил, однако солдаты бросили ему веревку и подтащили к танку. Остатки левой ноги ему ампутировали позднее.

По мере продвижения американцев в глубь французской территории неизбежны были потери среди мирного населения, да и собственность местных жителей страдала. Батарея 20-го дивизиона полевой артиллерии, входившего в состав 4-й пехотной дивизии, попала под огонь с одной фермы. Жившая на ферме вдова объяснила, что «снайпером» был молоденький солдат, перебравший шнапса и засевший в сарае. Артиллеристы развернули одну из своих пушек. Сарай подожгли с первого выстрела, а засевший в нем немец застрелился.

Один американский солдат рассказал о происходившем особенно откровенно. «Понятно, там жили французы, – вспоминал он, – и наше появление в этих краях было для них большой неожиданностью. Наверное, они просто не могли сразу разобраться, чего от нас ждать. Помню, один мужчина бросился бежать. Мы крикнули ему, чтобы остановился. Он не остановился, и кто-то из наших его застрелил. Мы так и бросили его там. Два солдата подошли к какому-то дому и покричали хозяевам, чтобы те вышли. По-французски мы не знали ни слова. Из дому никто не вышел, тогда мы выломали дверь прикладами винтовок. Я метнул внутрь гранату, отошел в сторонку и подождал, пока взорвется. Потом мы вошли внутрь. В комнате были мужчина, трое или четверо женщин да двое-трое ребятишек. И единственным, кто пострадал, оказался старик: ему порезало щеку. Просто повезло, а могло ведь всех убить». Дальше этот солдат рассказал, как американцы при поддержке танков овладели небольшой высотой. «Зрелище было то еще. Все эти парни [немцы] здорово перепугались и совсем спятили. Кое-кто так и сидел по окопам. Потом я присмотрелся: многих и застрелили в окопах. Пленных мы не брали, так что делать нечего: приходилось их убивать, что мы и делали. Прежде мне никогда не доводилось такого делать, но тут даже наш лейтенант и некоторые сержанты убивали немцев».

Французам приходилось приспосабливаться к новой ситуации. Два американских офицера подошли к «маленькому крестьянскому домику, из которого могучая француженка выволакивала мертвого немца. Чуть напрягшись, она зашвырнула его в кусты, росшие через дорогу. Нам она приветливо помахала рукой, но сразу скрылась в доме – вероятно, чтобы прибрать там после всего происшедшего». На дороге в Сент-Мер-Эглиз еще один американец заметил «мертвого немца, голого до пояса, а лицо у него было в мыльной пене». Он как раз брился, когда в дом нагрянули американские парашютисты; бросился бежать, на бегу его и пристрелили. Немного дальше стояла полевая кухня (немцы называли их Gulaschkanone[99]) – лошади, так и не выпряженные, были убиты.

Небывалое зрелище выпало на долю бойцов 4-й пехотной дивизии, спешивших на помощь парашютистам: они видели, как американская пехота сражается с немецким кавалерийским эскадроном, сформированным из бывших пленных красноармейцев[100]. Кавалеристы применяли классическую тактику – заставили коней лечь на землю, а сами вели огонь, укрываясь за ними. «Пришлось почти всех лошадей убить, – записал не привыкший к таким боям американский лейтенант, – поскольку немцы использовали их как прикрытие».

Разговоры с пленными тоже иной раз приносили сюрпризы. Один пленный немец разговорился с американцем немецкого происхождения.

– Верно, от Нью-Йорка теперь мало что уцелело, так ведь?

– Ты о чем?

– Ну, сам же знаешь: наше люфтваффе его разбомбило.

Американцы вскоре убедились, что многие немецкие солдаты принимали за чистую монету самые нелепые выдумки фашистской пропаганды.

Парашютистам удалось отразить контратаки противника на плацдарме у моста через Мердере. Из гранатометов подбили два легких танка французского производства, входившие в состав немецкого 100-го танкового батальона. В других местах, особенно возле Сент-Мер-Эглиз, эффективным противотанковым средством показали себя гранаты «гэммон».

Командир 709-й пехотной дивизии генерал-лейтенант фон Шлибен надеялся на то, что американцев напугает сам шум танковых моторов. Он выдвинул к плацдарму приданный дивизии батальон танков «Рено», захваченных у французской армии в 1940 г., но стоило тем приблизиться к позициям десантников, и американцы забросали эти устаревшие машины гранатами «гэммон», нанеся немцам значительные потери. Тем не менее командование десантников было по-прежнему обеспокоено. О высадке с моря ничего не было слышно, а у парашютистов подходили к концу боеприпасы. Французские мирные жители боялись, что морской десант может провалиться, как рейд на Дьеп в 1942 г., а тогда немцы вернутся и расправятся с любым, кто помогал американцам. Поползли даже слухи о том, что высадка потерпела неудачу, поэтому легко представить, как обрадовались десантники 101-й дивизии, когда с ними соединились «Шерманы» и передовые подразделения 4-й пехотной дивизии. Продвижение по узким проходам через болота отнимало много времени, его пришлось приостановить еще до заката, но по крайней мере правый фланг между Сент-Мер-Эглиз и приморскими болотами был теперь прикрыт следующими за авангардом частями 4-й дивизии.

Правда, до сих пор не удалось окончательно очистить от противника окрестности Ле-Форжа, южнее Сент-Мер-Эглиз, а в 21:00 там предстояла высадка подразделений 325-го планерно-десантного полка. Немного севернее этого района держал оборону немецкий «восточный батальон», набранный из грузин. Заняв участок дороги на Карантан от Тюрквиля до Фовиля, он не позволял подкреплениям подойти к терявшим силы американским войскам у Сент-Мер-Эглиз, а Шлибен хотел вернуть этот городок ударом с севера. Когда к району подошли 60 планеров 325-го полка, их встретили пулеметным огнем. При высадке десантники потеряли 160 человек убитыми и ранеными, зато уцелевшие сохранили все свое снаряжение и вступили в бой свежими. В бою они оказались той же ночью, перейдя вброд Мердере и заняв позиции левее – тем самым прикрыли с запада переправу через реку.

Когда по улицам Карантана гнали первых пленных американцев, на коллег – рослых, с бритыми головами – с интересом глядели солдаты запасного батальона 6-го парашютного полка майора Хейдте. «Вид у них такой, словно они только что из Синг-Синга», – посмеивались немцы. Из Карантана пленных погнали южнее, в Сен-Ло, допросили там в фельдкомендатуре, а потом отправили во временный лагерь; американцы прозвали его «холмом голода», потому что их там почти не кормили. Мирные жители, еще до рассвета понявшие по бешеной активности немцев, что началось вторжение, смотрели на американцев сочувственно.

Горожане Сен-Ло еще накануне обрадовались, наблюдая, с какой точностью американские истребители-бомбардировщики бомбят железнодорожную станцию. Группа жителей, игравших в тот момент в карты, «смотрела на это, как в кино» и аплодировала. «Летчики из союзных стран, – писал позднее один из свидетелей бомбардировки, – очень успокоили нас. Они не бросали бомбы вслепую и не ставили под угрозу жизнь мирных граждан». Но в 20:00 6 июня бомбардировщики союзников стали планомерно «утюжить» городок – это была часть операции по блокированию железных и шоссейных дорог, что должно было воспрепятствовать переброске немецких подкреплений в захваченный англо-американцами район. Хотя союзники и предупреждали мирных жителей по радио и в листовках, те либо не получили этих предупреждений, либо не приняли их всерьез.

«Оконные стекла разлетались по всей комнате, двери срывало с петель, – вспоминал один житель. – Рухнули большие напольные часы, стоявшие в углу, а столы и стулья словно пустились в пляс». Перепуганные люди бросились в подвалы; кое-кто и был погребен там под развалинами. Старые же солдаты, сражавшиеся на фронтах Первой мировой, отказывались прятаться в подполе – слишком жива в них была память о множестве боевых товарищей, задохнувшихся под землей при бомбежках и обстрелах. Воздух стал густым от пыли множества битых кирпичей. В ту ночь «большого кошмара» двойной шпиль маленького собора вырисовывался на фоне бушующего над городом пламени. При виде разбомбленного родного города у многих на глаза наворачивались слезы.

В тюрьме под бомбами погибли четверо членов Сопротивления, доставленных в Сен-Ло из Шербура. Полностью разрушены были казармы Бельвю, где размещалась жандармерия. Всего союзники сровняли с землей свыше половины всех домов в городке. Врачи и добровольцы-санитары мало чем могли помочь раненым; раны дезинфицировали кальвадосом. От бесконечных сотрясений при бомбежке у одной женщины на сносях начались роды, и «девочка родилась прямо в грохочущем аду». Как только начался воздушный налет, немало жителей бросилось из города в ближайшие деревни и искало там спасения в сараях на фермах. Когда же они набрались смелости возвратиться в Сен-Ло, их потряс запах разлагающихся трупов, так и погребенных под развалинами. Погибло примерно 300 мирных жителей. Так сталось, что Нормандии выпала участь той жертвы, которая была принесена на алтарь освобождения Франции.

Глава 9

«Голд» и «Джуно»

В

старинном нормандском городе Кан в то утро жители проснулись гораздо раньше обычного. Когда подтвердились сведения о высадке воздушного десанта, в штабе 716-й пехотной дивизии, который размещался на авеню Багатель, развернулась лихорадочная деятельность. Живший неподалеку юный боец Сопротивления наблюдал, как мчались туда и оттуда нарочные. Сам-то он прекрасно понимал, что происходит. Мать, всегда притворявшаяся, будто знать не знает о том, чем занимается сын, спросила: «Это высадка?»[101] Он не ответил на вопрос. Мать отвернулась и занялась делами: набрала воду из-под крана в бутылки, потом поджарила картошку – на случай, если отключат воду и газ.

Растерянные жители выходили из квартир на лестницу или перекрикивались, распахнув окна.

– Думаете, это оно?

– Ой, не может быть, чтобы у нас.

– Жаль тех бедолаг, что сейчас на берегу, – что с ними будет?

– Не тревожься, к вечеру они уже будут здесь. Фрицы вон в какой панике!

Марианна Дор, которую еще раньше разбудил шум самолетов, тоже поинтересовалась у мужа, не высадка ли началась. Пьер Дор, ректор местного университета, тайно назначенный де Голлем на пост префекта департамента Кальвадос, коротко ответил жене: «Именно так». Марианна Дор приходилась сестрой Франсуа Куле, которого Ш. де Голль назначил комиссаром республики в области Нормандия, однако об этом брат ей ничего не говорил. Несмотря на все опасения офицеров ВШ СЭС, голлисты умели хранить секреты.

К шести часам утра домохозяйки осаждали все булочные в Кане, раскупая багеты. К тому времени немецкие солдаты, замечая толпы, устремлялись к ним и отбирали хлеб себе. Не забывали они и выносить бутылки вина из кафе и ресторанчиков.

Некоторые юноши, взволнованные происходящим, вскочили на велосипеды и помчались к побережью – посмотреть, что же там. Приходилось объезжать стороной немецкие войска, которые выдвигались на оборонительные позиции. Когда мальчишки вернулись, новости быстро разлетелись по всему городу. Один велосипедист промчался к югу от Кана, вопя во все горло: «Высаживаются! Море черным-черно от кораблей! Бошам пришел конец!»

Безудержный оптимизм заразителен. Мальчишка-газетчик забрался на звонницу церкви Сен-Савер (Св. Спасителя), а потом стал всем рассказывать, что видел оттуда наступающих англичан. Вскоре по улицам Кана закружили немецкие фургоны с громкоговорителями. Они объявили населению приказ: никому не выходить из своих домов. Военные власти распорядились о немедленной эвакуации населения из некоторых районов города, причем жителям не разрешалось брать с собой никаких вещей. Многие, однако, затаились и не отвечали на яростный стук в дверь.

Тем временем в Херрлингене, близ Ульма, подняли с постели генерал-фельдмаршала Роммеля – он поехал туда праздновать день рождения жены. Из Рош-Гюйона в 06:30 позвонил генерал-лейтенант Шпейдель. Он только что получил подтверждение того факта, что у берега стоит на якоре колоссальный флот вторжения. Шпейдель доложил командующему о принятых мерах. Роммель позвонил в Бергхоф и просил доложить фюреру, что не приедет на аудиенцию. В открытом штабном «хорьхе» фельдмаршала уже ждал водитель, и они на полной скорости понеслись назад, во Францию. Лишь к ночи Роммель сумел добраться до своего штаба.

В оперативном зале Рош-Гюйона офицеры штаба группы армий «Б» лихорадочно работали, стараясь оценить сложившуюся обстановку по сообщениям из штаба 7-й армии. Шпейделю пришлось докладывать высшему командованию. «То и дело, – пишет он, – звонили из ОКВ и главного командования Западного фронта, и становилось ясно, что в высших эшелонах царит нервозность».

Именно так обстояло дело в штабе главного командования Западного фронта, в пригороде Парижа Сен-Жермен-ан-Лэ. Стучали телетайпы, разрывались телефоны. Начальник штаба Рундштедта генерал пехоты Гюнтер Блюментритт позвонил в штаб ОКВ в Бергхофе и доложил о решении развернуть танковые дивизии, которые Гитлер держал под своим личным контролем. За несколько минут до семи часов из ОКВ ответили: они «категорически против самовольного решения главного командования фронта использовать резервы ОКВ». Решение следовало немедленно отменить. Затем Йодль перезвонил Шпейделю, чтобы гарантировать выполнение этого приказа. Блюментритту же нужно еще было позвонить в штабы 3-го воздушного флота люфтваффе, военно-морской группы «Запад» и даже Отто Абецу, послу Германии в Париже, и правительству вишистского режима. С последними требовалось согласовать выпуск заранее подготовленной прокламации: она призывала население «сохранять спокойствие» и предупреждала о «недопустимости бунтов, саботажа и иных действий, направленных против принимаемых германским командованием контрмер».

Из трех районов десантирования англичан ближе всех к «Омахе» был самый западный – сектор «Голд». Высадка там 50-й (Нортумберлендской) дивизии уменьшила давление противника на американцев. Сектор «Голд» лежал между Арроманшем и Ла-Ривьер. Час «Ч» для десанта был назначен на 07:30 – через час после высадки американцев правее, – но схема десантирования была и здесь та же: сначала бомбардировка с воздуха, затем обстрел побережья из корабельных орудий и ракетных установок. Английские крейсера «Аякс» и «Аргонавт» вели массированный огонь по немецкой батарее тяжелых орудий в Лонге, которую не сумели уничтожить бомбардировщики.

Бурное море и морская болезнь измотали десантников не меньше, чем на «Омахе». Но два танковых полка, которым предстояло использовать плавающие танки, разумно решили не подчиниться приказу «спускать танки на воду в 4,5 км от берега». Шервудские егеря, шедшие слева, спустили на воду свои два батальона плавающих танков всего в 0,9 км от берега и все равно потеряли восемь машин. Офицерам 47-го гвардейского драгунского полка пришлось горячо спорить с командирами десантных кораблей, но в итоге они потеряли даже меньше танков, чем егеря.

Правофланговая бригадная группа, в авангарде которой шли 1-й батальон Королевского Гемпширского полка и 1-й батальон Дорсетского полка, высадилась к востоку от Ле-Амеля и маленького курортного городка Арроманш-ле-Бэн. Танки Шервудских егерей задержались из-за волнения на море, и гемпширцы понесли большие потери, высаживаясь у Ле-Амеля. В первую же минуту были убиты командир и нескольких офицеров штаба. Тем не менее батальон вступил в бой, его поддержал 2-й батальон Девонширского полка. На то, чтобы сломить сопротивление противника, ушел почти весь день.

На левом фланге 69-я бригадная группа не теряла времени. В ее авангарде десантировался 6-й батальон Йоркширского полка. Рослый заместитель командира майор Джордж Янг предупредил своих солдат: «Если только заляжете на берегу, снова на ноги уже не подниметесь». Когда англичане пробивались в глубь берега, к Мон-Флери, появились первые немцы с поднятыми руками. Йоркширцы лишь показали им пальцами на береговую линию: «Zurück!» («Назад» – в данном случае: по отношению к наступающим, то есть «К берегу!»), – и пленные без всякого конвоя пошли, куда было сказано.

На краю левого фланга сектора, у Ла-Ривьер, тяжелый бой пришлось вести 5-му батальону Восточно-Йоркширского полка: там после обстрела уцелели бетонные доты противника. После того как были подбиты несколько танков, появилась АВРЕ[102]. Вылетевший из широкого ствола ее пушки 18-килограммовый бетонобойный снаряд разрушил дот, в котором находилось противотанковое орудие, нанесшее англичанам такие потери. И все же полку, в дыму и пыли от разрушенного дота, потребовалось еще несколько часов, чтобы дом за домом очистить от немцев весь Ла-Ривьер. Помогли оснащенные огнеметами танки «Крокодил» Вестминстерского драгунского полка, а его танки-заградители вскоре расчистили минные поля. «Игрушки Хобарта» – плавающие танки – тоже доказали свою пользу и преодолели скептицизм и англичан, и американцев.

Вскоре высадка под руководством английского морского коменданта района десантирования уже шла полным ходом. Американец, командир десантного корабля LST (эту аббревиатуру матросы в шутку расшифровывали как «большая неподвижная мишень»), говорил, что весь прибрежный район стал напоминать «оживленную магистраль: поток кораблей шел в одну сторону, а навстречу двигалась вереница не меньше». На берег выгрузились три полка самоходных артиллерийских установок (САУ), и 50-я дивизия стала продвигаться от берега в глубь территории, имея во втором эшелоне 56-ю отдельную бригаду, которая устремилась на юго-запад, к городу Байе.

Гемпширцы же, овладев Ле-Амелем, двинулись прямо на запад, к городу Арроманш-ле-Бэн, где предстояло оборудовать искусственную гавань «Малберри». 47-й отряд спецназа Королевской морской пехоты, потерявший на минах три десантных судна, имел задачу продвинуться еще дальше к западу и овладеть населенным пунктом Порт-ан-Бессен. Там правый фланг англичан должен был соединиться с американской 1-й дивизией, наступающей из сектора «Омаха».

Йоркширцы быстро достигли Мон-Флери и заставили сдаться оборонявшихся там немцев, которые пали духом после мощного обстрела из корабельных орудий. При этом проявил замечательную храбрость ротный старшина Стэнли Холлис. Командир его роты вдруг заметил, что они в спешке миновали уже два немецких дзота. Они с Холлисом отправились на разведку. Из дзота заговорил пулемет. Холлис открыл ответный огонь из пулемета «Стен». Запрыгнул на крышу, перезарядил свой пулемет, а внутрь дзота бросил несколько гранат. Позднее, когда йоркширцы вели бой за деревню Крепон, снова проявленная старшиной храбрость принесла ему Крест Виктории[103]. В тот день он один удостоился такой награды. В Крепоне рота брала позиции немцев, имевших пушку и несколько пулеметов МГ-42. Холлис повел бойцов в атаку из дома, находившегося на фланге немцев. Те повернули против атакующих пушку. Холлис вывел своих солдат из-под огня, но увидел, что двое отстали. Тогда он организовал отвлекающую атаку, а сам с ручным пулеметом «Брен» выручил отставших товарищей.

В центре англичане наступали вдоль гряды холмов на Базенвиль, где им пришлось вступить в ожесточенный бой с боевой группой (Kampfgruppe) подполковника Мейера из 352-й дивизии. Как мы уже говорили, Мейер в бою был убит, а почти весь его отряд уничтожен. Немного правее 56-я бригада наступала на Байе. В авангарде шли 2-й батальон Эссекского полка и Шервудские егеря. Последние уже остались без своего командира (того убил немецкий снайпер), но командиры подразделений все равно то и дело высовывались из башен: невозможно было командовать, сидя все время внутри машины. Майор Стэнли Кристоферсон, командир танкового батальона, приданного Эссекскому полку для усиления его 2-го батальона, не нашел полковника в условленном месте. Ему не хотелось в танке искать командира, пробираясь по узеньким тропкам в местности, кишевшей немецкой пехотой. Поэтому майор оставил за себя своего заместителя Кита Дугласа, а сам взял лошадь – уже оседланная, она как раз стояла у ближайшего дома. «Вот уж чего я себе совершенно не мог вообразить, – записал он в дневнике, – что в день “Д” буду скакать во весь опор по дорогам Нормандии, пытаясь (не слишком успешно) одной рукой управлять перепуганной лошадью, а в другой сжимать планшет с картой. Добавлю, что одет я был в черный комбинезон, а на голове красовался танкистский шлем. Командир Эссекского полка немало удивился, когда я наконец отыскал его и доложил, что мой батальон готов поддержать его 2-й батальон в предстоящей атаке».

Эта оперативная группа из двух батальонов продолжала продвигаться, почти не встречая сопротивления, но невдалеке от Байе остановилась. «Байе можно было взять в тот же вечер, – пишет Кристоферсон, – поскольку разведка доложила, что защищен он слабо, однако командир полка предпочел переждать до утра на подступах к городу».

«Джуно», центральный из секторов, выделенных 2-й британской армии, тянулся от Ла-Ривьер до Сент-Обен-сюр-Мер. Высаживаться там предстояло 3-й канадской дивизии. Канадцы были полны решимости отомстить немцам за катастрофическое поражение их рейда на Дьеп – рискованной авантюры, в которой полегло больше половины отправленных туда канадских солдат. Дьеп послужил суровым, но исключительно важным уроком для подготовки операции «Оверлорд»: ни в коем случае нельзя атаковать надежно защищенный порт с моря. Командовал 3-й канадской дивизией генерал-майор Род Келлер, крупный мужчина с пышущим здоровьем круглым лицом и принятыми у военных усами. Известен он был своей безудержной страстью рассказывать всевозможные истории, особенно когда выпьет, а виски он любил не меньше, чем свои рассказы. Канадцы носили обмундирование английского образца, у англичан же заимствовали полковую систему организации войск, но все же во многом они были ближе к американцам, чем к своей метрополии. К царившим в английской армии порядкам они относились с иронией и недоверием, а операцию «Оверлорд» стали называть между собой операцией «Оверборд»[104] – после того, как английские офицеры штаба 2-й армии забросали их всевозможными инструкциями. Сильной стороной канадцев был отлично подготовленный сержантский состав; немало этих сержантов охотно брали в свои части англичане, постоянно испытывавшие нехватку личного состава.

В 05:27 открыли огонь корабли оперативно-тактического соединения «Джей», которое осуществляло поддержку десанта. Один офицер-моряк говорил о флагманском корабле, английском крейсере «Белфаст», что тот напомнил ему «наседку, окруженную целым выводком десантных судов». «Джей» было интернациональным соединением, в состав которого входили английский крейсер «Диадема» и пять эсминцев Королевских ВМС, три норвежских эсминца, французский эсминец «Ла Комбатан» («Боец») – тот самый, что через неделю доставит в Нормандию де Голля, – и два канадских эсминца: «Алгонкин» и «Сиу»[105].

Длительное время корабли союзников вели обстрел берега через головы своих войск на десантных катерах и шлюпках, а также плавающих танках 1-го гусарского полка и Форт-Гэррийского конного полка. Когда десантные суда подошли к самому берегу, в общий хор вплелись скрежет и рев корабельных ракетных установок, затем наступила зловещая тишина. Бойцы канадских штурмовых групп, измученные морской болезнью, в промокшем обмундировании, удивились: немецкая артиллерия не открыла по ним огонь.

Обороняющиеся немцы выжидали, когда опустятся десантные трапы. В 07:49, как только в воду спрыгнул первый боец, сразу заговорили немецкие пулеметы и орудия. В тот день канадцы потеряли 961 человека. Вопреки приказу не отвлекаться на помощь раненым многие солдаты возвращались и выносили товарищей в укрытия.

Канадская 7-я бригада высадилась по обоим берегам реки Сель, у городка Курсель-сюр-Мер. Солдаты Королевского Виннипегского стрелкового полка очистили от противника западный берег, а затем, при поддержке Канадского Шотландского полка, двинулись на Во и Грэй-сюр-Мер. Труднее пришлось Реджайнскому[106] стрелковому полку, который понес большие потери при высадке, а затем очищал от немцев основную часть городка, раскинувшуюся на восточном берегу реки. На картах Курсель-сюр-Мер был заранее разбит на пронумерованные квадраты, брать которые должны были соответствующие роты. «Мы еще и в глаза не видели этого городишки, а знали в нем чуть не каждый закоулок», – рассказывал командир Реджайнского стрелкового полка. О поддержке атаки танкистами 1-го гусарского полка умудренный печальным опытом полковник сказал, что танкисты «проявили больше храбрости, чем умения». Несмотря на поддержку нескольких уцелевших плавающих «Шерманов», город удалось окончательно очистить от противника лишь во второй половине дня. Канадцы обнаружили: если выкурить немцев из укрепленных теми зданий, немцы возвращаются по подземным туннелям и стреляют им в спину.

Некоторые подразделения канадской 8-й бригады, высадившиеся у Сент-Обен-сюр-Мер, также столкнулись с ожесточенным сопротивлением противника. Много людей потерял Норт-Шорский полк[107], огонь по которому вели укрытые в бетонированном доте противотанковые пушки, пулеметы и минометы калибра 81 мм. Наконец подоспел задержавшийся батальон плавающих танков Форт-Гэррийского конного полка. Несясь по берегу в неразберихе, танки давили трупы своих солдат, да и по нескольким раненым прошлись гусеницами. Очевидец, сержант 48-го отряда спецназа Королевской морской пехоты, успел заметить и потрясенного санитара, который не мог даже взглянуть на раненых.

Лишь в 11:30 сопротивление немцев в доте было сломлено – подошел танк АВРЕ и открыл огонь по бункеру бетонобойными снарядами. Одна из рот Норт-Шорского полка вошла в город, пробив «бангалорскими торпедами» проходы в заграждениях из колючей проволоки, и стала методично брать один дом за другим, умело пользуясь гранатами, винтовками и ручными пулеметами «Брен». Солдатам роты также пришлось столкнуться с тем, что немцы появляются из туннелей за их спиной и ведут огонь с тыла.

Берньер-сюр-Мер брали бойцы Собственного ее королевского величества стрелкового полка, усиленного батальоном танков Форт-Гэррийского конного. Танкисты высадились, «не замочив ног», а теперь выстроили свои машины в ряд по берегу и разносили в клочья те здания, из которых вели огонь немцы. Танк АВРЕ пробил брешь в стене мола, затем инженерные подразделения соорудили пандусы для прохода танков. Вскоре по ним устремились пехотинцы и САУ «Прист», а за ними последовали и танки. Немцы бежали, из подвалов стали появляться мирные жители. К девяти часам утра открылся бар, где в честь победы можно было пропустить по стаканчику. Офицеры предупредили солдат, что ни еды, ни питья у французов брать нельзя – там может оказаться яд, но этому предупреждению мало кто поверил. В официальных кругах Англии бытовало мнение, что немецким оккупантам удалось привлечь нормандцев на свою сторону, хотя и бойцы Сопротивления, и собственная разведка сообщали совсем иное. На самом деле французы с большим пониманием отнеслись к действиям союзников – если учесть еще, что пришлось пережить жителям прибрежных селений и больших городов.

Хотя передовые пехотные батальоны и пробились в глубь территории, общее наступление задерживалось: по мере прибытия на берег новых эшелонов неразбериха там нарастала. К большому огорчению комендантов участков и прибывших групп управления, танки, САУ и бронетранспортеры то и дело застревали в пробках. Генерал-майор Келлер, высадившись в Берньере в сопровождении репортеров и фотографов, призванных запечатлеть его успех, пришел в ярость. Еще на борту корабля он специально для журналистов то и дело передавал по радио самые радужные доклады генерал-лейтенанту Гарри Крирару, командующему канадскими войсками, участвующими в высадке. Обстановка на берегу же подобного оптимизма не внушала.

Жители с восторгом встретили франкоканадцев из Шодьерского[108] пехотного полка, едва те заговорили с ними по-французски. Многие поспешили принести солдатам бочонки сидра из своих погребов. Но когда крестьяне принялись стаскивать сапоги с убитых немцев, канадцев это откровенно шокировало. Они же понятия не имели о том, что все запасы кожи немцы отбирали для вермахта. Потом кто-то из французов сказал: «А чего вы ждали? Идет война, а мы ходим совсем босые».

Французские крестьяне радовались своим «кузенам» из-за Атлантики лишь чуть меньше, чем обрадовались бы высадке французских войск. Они же не знали, что за штурвалами «Спитфайров», прикрывавших высадку канадских частей, сидят пилоты «Свободной Франции». Летчикам 329-й эскадрильи, которые называли себя Les Cigognes («Аисты»), командир авиакрыла Кристиан Мартель сказал перед вылетом: «Я не хочу, чтобы вы сегодня смотрели вниз, на землю. Ваша задача – видеть, что происходит в небе». Но в тот день в небе не появилось ни единого вражеского истребителя. Единственное, что грозило пилотам, – это столкнуться в воздухе с товарищами.

Шодьерский полк двинулся в голове наступающей колонны на Бени-сюр-Мер, поселок, который вопреки названию лежал в 5 км от берега[109]. Дорога на юг была ровной, без поворотов, но по обеим ее сторонам раскинулись поля пшеницы, а в них немцы устроили пулеметные гнезда. Обойти их с флангов оказалось не таким простым делом: приходилось ползти на брюхе среди пшеничных колосьев, а день выдался на редкость жарким и душным. После того как орудия канадского корабля «Алгонкин» метким огнем подавили немецкую батарею у Бени-сюр-Мер, наступление канадцев продолжилось, хотя и шло медленно.

Задержка на берегу, а главное – неожиданно упорное сопротивление немецкой 716-й пехотной дивизии, которую разведка явно недооценила, означали, что передовая ударная группа канадской 9-й пехотной бригады не успевает в срок выйти к своей основной цели, аэродрому Карпике, который лежал к югу от шоссе Кан – Байе. Равнина перед наступающими войсками слегка повышалась, и на этой возвышенности в бинокли уже можно было разглядеть ангары, но у танков поддержки осталось совсем мало боеприпасов. Генерал-майор Келлер ожидал контратаки немецкой 21-й танковой дивизии и потребовал, чтобы к наступлению ночи его передовые подразделения перешли к обороне. Разумеется, нельзя критиковать канадцев за их образ действий. Ударная группа Ново-Шотландского Северного Горского полка грамотно использовала все находившиеся в ее распоряжении машины: легкие танки «Стюарт», «Шерманы», противотанковые самоходки М-10, грузовики и бронетранспортеры, – чтобы поднять темп наступления. Знай Келлер о том, какой хаос и паника царили на аэродроме, он, вероятно, бросил бы свои части в атаку. Командование немецкого 3-го воздушного флота, находившееся в Париже, докладывало наверх: «В 19:20 6 июня на аэродроме в Карпике создалась полная неразбериха. Начальник базы отдал приказ начинать эвакуацию». Поспешные старания офицеров и солдат люфтваффе вывести из строя аэродром оказались на удивление бесплодными. Через два дня офицеры 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» доложили: «Взлетная полоса в Карпике взорвана неумело, ее легко отремонтировать. Остальная зона выруливания вообще практически не пострадала. Почти все имевшееся топливо противник в силах был спасти и использовать».

На протяжении нескольких последующих недель аэродром и прилегающий к нему район стали ареной одного из самых ожесточенных сражений за все время боев в Нормандии. Отбивала аэродром дивизия «Гитлерюгенд». Потребуется больше месяца для того, чтобы Карпике окончательно перешел в руки союзников.

Глава 10

Сектор «Сорд»

Высадка английской 3-й пехотной дивизии на восточном участке сектора «Сорд», между Сент-Обен-сюр-Мер и устьем реки Орн, проходила при поддержке корабельных орудий. Помимо английских линкоров «Рамильи» и «Уорспайт» и монитора «Робертс» здесь находились четыре крейсера, в том числе польский «Дракон», и тринадцать эсминцев. В этом секторе стояло много немецких батарей, поэтому разработчики «Оверлорда» сочли необходимым усилить корабельную артиллерию. Птицы, гнездившиеся в устье Орна, совсем ошалели от непрерывных выстрелов множества орудий. «Чирки и дикие утки носятся над морем, словно черные трассирующие снаряды», – записал в дневнике очевидец.

В 05:30 на волны неспокойного моря спустили десантные шлюпки; немного покружив, они взяли курс на берег, тщетно пытаясь сохранять видимость строя. Командир роты 2-го батальона Восточно-Йоркширского полка через рупор читал солдатам отрывки из пьесы У. Шекспира «Генрих V»[110], хотя те вряд ли слушали внимательно – их мучила морская болезнь. Многие жалели, что выпили за завтраком положенную на флоте чарку рома.

По несколько иной причине испытали приступ тошноты экипажи плавающих танков 13/18-го гусарского полка и Стаффордширского кавалерийского[111] – им подали команду: «4,5 км до берега. Спустить танки на воду!» Предварительно намеченную дистанцию чуть менее чем 7,5 км все же сократили, однако и при этом условии путь по бурному морю с полутораметровыми волнами предстоял танкам нелегкий. Как ни удивительно, из 40 танков утонули только 6, причем два – от столкновений с потерявшими управление десантными катерами. В 06:50 самоходки 3-й пехотной дивизии открыли огонь по противнику, находясь на десантном судне в 9 км от берега.

Офицер 41-го отряда спецназа Королевской морской пехоты так запомнил окружавших его солдат в последние минуты перед высадкой: «Кто-то был напуган до полусмерти, но другие невероятно гордились, что участвуют в таком замечательном деле. Было видно, как в людях борются великие ожидания и лихорадочное волнение». Пехотинцы первого эшелона: 1-го батальона Южно-Ланкаширского полка и 2-го батальона Восточно-Йоркширского полка – обнаружили, высадившись на берег, что плавающие танки уже стоят на своих позициях и ведут огонь по вражеским опорным пунктам. Ланкаширцы сразу бросились в атаку на немецкие позиции, получившие у англичан кодовое наименование «Треска», как раз напротив береговой линии. Командир батальона погиб, не добежав пяти шагов до прибрежной возвышенности, рядом с ним упал раненый батальонный врач. От берега к возвышенности устремился на бронетранспортерах пулеметный взвод, вооруженный «Бренами», и немцы подняли белый флаг. Бойцы следовавшего сразу за первым эшелоном 2-го батальона Мидлсекского полка немало удивились, когда на берегу их приветствовал человек в начищенном до блеска шлеме пожарника, «вроде наполеоновского драгуна». Это оказался мэр Кольвиля. Его сопровождала молодая женщина, которая не стала терять времени и занялась ранеными.

Исключительную храбрость проявили и многие другие молодые француженки, которые пришли на берег, чтобы помочь освободителям. По чистой случайности оказалась здесь и студентка, учившаяся на медсестру. Накануне она забыла в кабинке на пляже свой купальник и теперь приехала за ним на велосипеде. Не обращая никакого внимания на присвистывающих от восхищения ее красивым личиком солдат, она взялась за дело и стала перевязывать раненых. Она проработала там два дня и на этом берегу встретилась со своим будущим мужем, английским офицером.

Заградители двух танковых полков: 22-го драгунского и Вестминстерского драгунского – расчистили проходы в минных полях, и вскоре путь с пляжей в глубь территории был открыт – быстрее, чем в любом другом секторе. Не теряли времени и инженерно-саперные подразделения. «То и дело полыхают яркие вспышки, все грохочет, в воздух взлетают клубы дыма – это саперы расчищают сектор участок за участком», – записал в дневнике офицер ВМС.

Молодой английский офицер, высадившийся во втором эшелоне, заметил пленных немцев – офицера и с полдюжины солдат. Они скорчились у командного пункта коменданта района десантирования, под прикрытием мола, а рядом рвались снаряды немецких орудий. Офицер-немец неожиданно обратился к сержанту взвода управления: согласно Женевской конвенции, возмущенно заявил он, пленные имеют право находиться в безопасности. Сержант швырнул ему лопату и рявкнул: «Тогда бери ее, черт тебя возьми, и копай себе укрытие!»

2-й батальон Восточно-Йоркширского полка двинулся вперед, забирая влево, на немецкий опорный пункт, который на английских картах значился как «Камбала», а затем атаковал дот «Даймлер», где имелись 155-мм пушки. Капитан-англичанин бросился к доту, ведя огонь из пулемета «Стен», и ворвался внутрь. К несчастью, именно в этот момент его ординарец с неуместным восторгом метнул в вентиляционное отверстие гранату, и взрывная волна накрыла в первую очередь капитана. Тот выбрался наружу, пошатываясь, но невредимый – ему повезло. А семьдесят немцев, оборонявшихся в доте, вскоре подняли руки. Солдаты Восточно-Йоркширского полка обнаружили немецкий склад пива и вина, и ротный старшина, опасаясь падения дисциплины, пригрозил им суровым наказанием за мародерство. Правда, потом он немного смягчился, рассудив, что немного выпить было бы просто здорово.

У Кольвиля высадилась и 1-я бригада специального назначения под командованием лорда Ловата. В последний момент его орлы выбросили каски и ступили на берег в своих традиционных зеленых беретах с кокардами полков. Рядом с Ловатом был его личный волынщик Билл Миллин из полка Камеронских горцев. Миллин обрадовался, когда Ловат первым спрыгнул со шлюпки в воду: ростом он был метр восемьдесят пять, и сразу видно, глубоко ли в этом месте. Стоявший прямо за Ловатом солдат получил пулю в лицо и упал. Миллин бросился в воду и задохнулся от ее холода; килт обвился вокруг ног. Но, выбираясь на сушу, он уже наигрывал песню «Мальчонка с гор Шотландии». Ловат обернулся и показал волынщику большой палец: это был марш его прежнего полка – Шотландского гвардейского. Вокруг свистели и ухали мины, визжали пули из автоматов и винтовок, крики сливались в сплошной гул, и Миллин ушам своим не поверил, когда командир попросил его расхаживать по пляжу и играть «Дорогу к островам», пока будут высаживаться остальные солдаты бригады. Изумленным солдатам на берегу это понравилось, хотя человека два сорвались, возмущенно крича, что это безумие.

С некоторым опозданием Ловат повел свою часть форсированным маршем в глубь побережья, к двум мостам у Бенувиля, уже захваченным перед рассветом ротой Джона Говарда. За удивительную храбрость солдаты прозвали Ловата «чертовым психопатом». Он был замечательным бойцом, но сохранил замашки знатного барина – ведь он был 25-м наследственным вождем клана Фрейзеров. На пути в Бенувиль вдоль Канского канала раздался выстрел – какой-то немец притаился на дереве среди ветвей. Потом стрелок, должно быть, сам перепугался, спрыгнул с дерева и рванул в поля в поисках укрытия. Ловат опустился на колено и свалил немца с одного выстрела из крупнокалиберного ружья, с которым охотился на оленей, а потом послал двух солдат за убитым, словно это и вправду был охотничий трофей.

Затем Ловат сказал Миллину: «Давай, волынщик. Берись за дело и играй, пока не придем в Бенувиль. Там держат мосты десантники – когда заслышат волынку, сразу поймут, что это мы». При приближении к цели похода Миллин заиграл «Синие береты переходят границу»[112]. Ловат, сознавая важность момента, сердечно пожал руку Говарду и сказал, что сегодня они творили историю. Он, очевидно, понятия не имел о том, что солдат Говарда уже сменил батальон парашютистов подполковника Пайн-Коффина, а тем более о том, что кое-кто из его собственных солдат опередил командира и вышел к мостам раньше его.

Кавалер Военного креста капитан Алан Паймен уже полчаса назад привел к мостам 3-ю боевую группу 6-го отряда[113]. В составе этого подразделения воевали бельгийцы, голландцы, норвежцы, поляки. Самой же поразительной была 10-я боевая группа – ее составляли почти исключительно евреи, бежавшие из Германии. Большинство перешло в спецназ из ударных саперных частей. Им всем дали английские имена и фамилии, а на личных медальонах было указано, что они принадлежат к англиканской церкви – на случай, если попадут в плен к немцам. Ловат вскоре убедился, что эти солдаты незаменимы при допросах пленных, поскольку немецкий был фактически их родным языком. Паймен же повел свою группу к Бревилю, где засело много немцев. Капитан был сражен пулей снайпера, а его бойцам, не получившим подкреплений, пришлось отступить к Амфревилю.

В 07:55 на берег высадился 4-й отряд, в состав которого входили две боевые группы французских морских пехотинцев под командованием майора Филиппа Кифера. Кифер и его бойцы – первые подразделения французских регулярных войск, высадившиеся в Нормандии, – двинулись на восток, к курортному местечку Рива-Белла и порту Уистреам в устье реки Орн. В Рива-Белла немцы укрепились в казино. Спецназовцам Киффера пришлось действовать на пределе сил, ломая их сопротивление, а затем заставляя умолкнуть батарею тяжелых орудий, укрытую в мощном бетонированном доте среди приморских вилл.

Гитлер до двух часов ночи беседовал с Евой Браун и Геббельсом о кино и о положении в мире и только в три часа лег наконец спать. О парашютных десантах союзников в Берхтесгадене еще ничего не знали. В котором часу Гитлер проснулся на следующее утро – в этом пункте мнения очевидцев не совпадают. Альберт Шпеер[114] пишет, что приехал в ставку фюрера в десять часов утра. Гитлера тогда еще не разбудили, поскольку в ОКВ считали, что высадка в Нормандии – отвлекающая операция. Адъютанты не посмели беспокоить фюрера из-за ложной информации. Но личный адъютант Гитлера гауптштурмфюрер[115] СС Отто Гюнше утверждает, что фюрер появился в большом зале Бергхофа в восемь часов утра. Он поздоровался с генерал-фельдмаршалом Кейтелем[116] и генералом Йодлем[117] и сказал им: «Господа, это вторжение. Я все время говорил, что это произойдет именно там».

Такое похоже на Гитлера – утверждать, что он, как всегда, был прав, хотя на самом деле он колебался, склоняясь то к варианту Нормандии, то Па-де-Кале. К словам Гюнше, однако, нужно относиться с большой осторожностью. Другие свидетели подтверждают, что Гитлер в тот день встал поздно, да и в любом случае рассказ Гюнше никак не объясняет, почему Гитлер лишь во второй половине дня разрешил задействовать танковые дивизии из резерва ОКВ, если считал, что в Нормандии высадились главные силы англо-американцев[118]. Зато все очевидцы сходятся в том, что новость о вторжении фюрер воспринял с ликованием – он не сомневался, что враг будет сокрушен и раздавлен на побережье. А через несколько дней он собирался стереть с лица земли Лондон – ракетами или самолетами-снарядами «Фау-1».

Ближе всего к побережью стояла 21-я танковая дивизия, рассредоточенная на большой территории вокруг Кана. Командовал ею генерал-майор Эдгар Фейхтингер – артиллерист, не имевший опыта боевого применения танков. Следователь-канадец, который допрашивал генерала в конце войны, описал его так: «Высокий худощавый мужчина, хорошо сложенный, с несколько кривым носом, который придавал ему сходство с постаревшим боксером». Фейхтингер не вызывал восхищения у подчиненных, а назначением был обязан своим связям в руководящих кругах нацистской партии. Ночь 5 июня он посвятил любовным похождениям в Париже, в штаб прибыл поздно, и это лишь усугубило неразбериху, уже возникшую из-за чрезмерно усложненной схемы подчиненности.

Командир 716-й пехотной дивизии генерал-майор Рихтер уже пытался в 01:20 приказать некоторым подразделениям 21-й дивизии атаковать парашютистов 6-й американской воздушно-десантной дивизии, высадившихся к востоку от реки Орн. Но отсутствие Фейхтингера и его начальника штаба задержало отдачу любых приказов до 06:30, а фактически танковый полк полковника Германа фон Оппельн-Брониковски выступил лишь в 08:00. Ранним утром 6 июня английские десантники столкнулись только с одной частью – 125-м мотопехотным полком подполковника Ганса фон Люка, – да и та очень нерешительно вела себя при попытке отбить Бенувиль.

Английские парашютисты, которые надеялись укрепиться в замке Бенувиль, обнаружили, что здание занято родильным домом и педиатрической больницей. Офицер с двумя солдатами вошел туда и предупредил, что пациентов нужно эвакуировать в более безопасное место. Дежурная ответила, что должна позвонить директору. Офицер, нервы у которого были напряжены до предела, навел на нее автомат, не позволяя поднять трубку. «Non téléphonique!» («Телефонный – нет!») – категорически приказал он на ломаном французском. К счастью, вскоре пришла сама директриса, мадам Вион. Она выказала удивительное хладнокровие и не стала терять времени: пока матерей вместе с кроватями переправляли наверх, детишек спустили на простынях в подвал.

Мощной танковой контратаки, которой опасались парашютисты, так и не последовало. Когда Оппельн-Брониковски сумел собрать свои подразделения и двинулся с ними на правый берег Орна, он в 09:30 получил новый приказ: развернуться, миновать Кан и нанести удар по англичанам, высадившимся к западу от реки. Полк, слишком долго вынужденный передвигаться по открытым дорогам, стал мишенью для англо-американских истребителей-бомбардировщиков. Два батальона выступили в поход, имея 104 танка Т-IV, а к гряде Перье подошли к вечеру с оставшимися в строю шестьюдесятью машинами.

Командира корпуса генерала Маркса крайне раздражали все эти долгие маневры полка Оппельн-Брониковски. В 09:25 он позвонил в штаб 7-й армии и потребовал, чтобы в бой была введена куда более сильная 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд». Однако все штабы, руководившие войсками в Нормандии: 7-й армии, танковой армейской группы «Запад», группы армий «Б», Западного фронта, – были связаны по рукам и ногам запретом ОКВ принимать самостоятельные решения. Когда один офицер штаба Рундштедта в Сен-Жермен-ан-Лэ попробовал протестовать против такого подхода, ему ответили, что «на местах трудно судить» и что «высадка главных сил противника ожидается в совершенно другом районе». Штаб фронта пытался спорить: если дело обстоит именно так, то «представляется логичным разгромить силы вторжения в одном месте, чтобы затем бросить все наличные войска против другого района. Более того, если вторжение здесь окажется успешным, то и противник постарается сконцентрировать свои силы здесь же». Им снова было сказано, что решение может принять один только фюрер, а он вмешался лишь в 15:00.

Такое промедление оказалось для немцев вдвойне неудачным. До конца утра видимость сохранялась неудовлетворительная, а значит, дивизия СС «Гитлерюгенд» могла бы пройти большую часть пути от Лизье до Кана, не опасаясь ударов с воздуха. Тем не менее кроме разведбатальона и мотопехоты, высланных вперед, главные силы дивизии бездействовали до наступления ночи.

Хотя овладеть сектором «Сорд» от Лион-сюр-Мер до Уистреама удалось быстро, дальнейшее продвижение шло на удивление вяло. Огромное большинство солдат, измотанных борьбой с волнами, обрадованных тем, что удалось уцелеть при высадке, считало, что можно сделать заслуженный перекур и выпить по кружечке чаю. Многие стали заваривать чай прямо на берегу, хотя он еще находился под обстрелом противника. Моряки орали солдатам, чтобы те шли дальше и преследовали отступающих немцев.

И канадцев, и американцев немало позабавило то, что англичане никак не могут выполнить поставленную задачу, не сделав перерыв на чаепитие. Заметили они и явное нежелание англичан, принадлежащих к разным родам войск, помогать друг другу. Пехотинцы, например, отказывались помочь «засыпать воронку или вытащить застрявшую машину», а саперы, когда не были заняты выполнением своих непосредственных задач, «забывали» вести огонь по врагу. Возможно, такое своеобразное разграничение объяснялось стилем мышления, приобретенным в профессиональных союзах, а может быть, играла свою роль полковая система организации в армии – и то и другое приучало к верности в рамках своей группы, – но основная беда заключалась в том, что молодые офицеры не чувствовали себя уверенно в роли командиров.

Английская 3-я пехотная дивизия не выполнила поставленной задачи и не овладела Каном в первый же день, а это вскоре повлекло за собой очень серьезные последствия. Сама высадка на берег была продумана тщательно, во всех деталях, а вот этапу, непосредственно следующему за ней, штабисты, планировавшие «Оверлорд», внимания почти не уделили. Если Монтгомери всерьез говорил о том, что собирается взять этот город, то следует признать, что он не сумел организовать свои войска и снабдить их всем необходимым для нанесения такого смелого удара. Во всяком случае, можно уверенно говорить о том, что после обнаружения в окрестностях Кана 21-й танковой дивизии немцев перспектива быстрого овладения городом стала маловероятной.

Как бы то ни было, достичь Кана за одни сутки 3-я пехотная дивизия могла лишь в том случае, если бы выслала вперед две ударные группы, включающие по танковому полку и пехотному батальону каждая. В идеале пехота должна была бы передвигаться в бронетранспортерах, которые английская армия примет на вооружение не раньше чем через двадцать лет после войны. За немногими исключениями, достойными всяческого уважения, английская армия была катастрофически неподготовлена к совместным действиям танков и пехоты. В значительной степени этот недостаток коренился в полковой системе организации и вытекающем отсюда нежелании создавать, подобно немцам, моторизованные части и соединения, а ведь именно там возникало тесное и непосредственное объединение действий танковых подразделений и мотопехоты на постоянной основе.

По плану 8-я пехотная бригада должна была овладеть высотами на гряде холмов Перье. Затем через гряду должна была проследовать и двигаться дальше на Кан 185-я бригада, в состав которой входили три пехотных батальона и всего один танковый полк. Предполагалось, что в точке сбора под Эрманвилем на танки Стаффордширского кавалерийского полка сядут солдаты Королевского Шропширского легкого пехотного полка и вместе они пойдут в авангарде наступления на Кан. Справа их должен был поддерживать 2-й батальон Королевского Уорикширского полка, слева – 1-й батальон Королевского Норфолкского полка.

В 11:00 все три пехотных батальона прибыли к месту сбора под Эрманвилем, но вот стаффордширцев и следа не было. Необычно высокий прилив оставил береговую полосу шириной меньше десятка метров, и танкам было просто не развернуться. Все дороги к югу простреливались немецкой артиллерией, то и дело на дорогах возникали заторы до самого пляжа, машины вспыхивали одна за другой. Идти напрямик, по бездорожью, было нельзя – не позволяли минные поля. Командир бригады мучительно искал выход: можно ли решиться на атаку пехоты без поддержки танков. Прождав целый час, он приказал пехотинцам выступать.

Тем временем 8-я бригада обнаружила, что атаку на гряду Перье сдерживают два опорных пункта немцев, помеченные на английских картах наименованиями «Хиллмен» и «Моррис». «Моррис», вооруженный 105-мм орудиями, удалось взять довольно быстро – его павшие духом защитники сдались через час, – но «Хиллмен» оказался куда более крепким орешком. Этот опорный пункт, занявший прямоугольник размером примерно 550 на 360 метров, состоял из глубоких бетонированных дотов и стальных куполов, связанных между собой ходами сообщения. Лишившись помощи кораблей огневой поддержки (погиб находившийся на берегу офицер – корректировщик артиллерийского огня), 1-й батальон Суффолкского полка действовал в кошмарной обстановке – ему пришлось пробиваться через минные поля и заграждения из колючей проволоки под непрерывным орудийно-пулеметным обстрелом со стороны противника.

Батальон запросил танковой поддержки, и ему в помощь направили батальон Стаффордширского полка, в котором так нуждались под Эрманвилем. Тем самым скудные танковые силы, выделенные для наступления на Кан, были ослаблены до предела. Укрепление «Хиллмен» имело очень широкий сектор обстрела, обойти его стороной наступающей 185-й бригаде оказалось нелегко, и норфолкцы потеряли 150 человек. В этом укреплении находился штаб немецкого 736-го пехотного полка, и командир позаботился о том, чтобы его подчиненные «сражались со всей решимостью до последнего человека». В некоторых случаях обороняющихся можно было «выкурить из дотов единственным способом: саперы закладывали мощные заряды взрывчатки и дот взлетал на воздух вместе со своими защитниками». Командование 3-й пехотной дивизии было хорошо осведомлено о существовании «Хиллмена» – он был помечен на всех картах, – но, к сожалению, серьезно недооценило его опасность.

Итак, в боях за «Хиллмен» англичане понесли немалые потери, но еще хуже пришлось 60 000 мирных жителей Кана. В 13:45 на город посыпались бомбы тяжелых бомбардировщиков Королевских ВВС – осуществлялась стратегия перекрытия всех путей для подхода немецких подкреплений, и бомбежки продолжались длительное время почти без перерывов. Утром с воздуха были разбросаны листовки с текстом «чрезвычайного обращения Верховного командования Союзных экспедиционных сил», призывавшего население покинуть город и укрыться в сельской местности, но проку от обращения было мало. Лишь несколько сотен жителей успели покинуть город до начала бомбардировок.

Молодой боец Сопротивления Андре Хайнц наблюдал, как подошли в строю боевые машины, как с визгом пошли вниз бомбы. От взрывов зашатались дома. Некоторые, казалось, вот-вот развалятся, но потом каким-то образом им удавалось устоять. А иные и разваливались, и рухнувшие фасады заваливали обломками узкие улочки. От разбитых кирпичей в воздух взметнулись тучи пыли, и из нее, словно из-за дымовой завесы, появлялись люди. С головы до ног покрытые слоем беловатой пыли, они были похожи на привидения. Многие придерживали поврежденные руки и плечи. Но еще больше было тех, кто оказался погребен под развалинами своих домов вместе с детьми – в то утро занятия в школах отменили. Один врач, спешивший в больницу, увидел охваченное огнем здание самого большого в городе универмага «Монопри». Бомбы разрушили водопровод, поэтому местные пожарные команды едва ли могли бороться с огнем.

Среди полностью или частично разрушенных больших зданий оказались Мужское аббатство[119] – огромная круглая базилика с пятью шпилями, – герцогский дворец, построенный в XIV в., колокольня, восходившая ко временам Вильгельма Завоевателя, изящная, богато украшенная церковь Сент-Этьен (Св. Стефана) и «Гар рутьер» – массивное здание железнодорожного вокзала в стиле ар-деко[120]. В ходе налета несколько бомбардировщиков были сбиты. Один из них загорелся и, падая, сорвал крышу со старинной помещичьей усадьбы, а затем врезался в землю в парке, недалеко от Карпике. Над местом взрыва взметнулся огненный шар, стали рваться боеприпасы. Один из очевидцев писал: «Это было похоже на галлюцинацию – на фоне пламени вырисовывались силуэты перепуганных до смерти коров, которые галопом носились туда-сюда».

Незаурядную храбрость и решительность выказала молодежь города. Многие уже состояли в Défense Passive – добровольческих отрядах первой помощи, – и еще больше молодых людей вступили в эти отряды, не теряя времени. По заваленным обломками улицам не могли проехать машины «Скорой помощи», поэтому раненых приходилось доставлять на носилках прямо в госпиталь экстренной помощи, развернутый в женском монастыре Бон-Совер (Доброго Спасителя). Санитары-добровольцы, пробираясь через завалы, обливались потом под ношей – на носилках лежал очень грузный мужчина, – а он вздыхал и все извинялся: «Ах, если б я не был таким толстым!» Часть добровольцев приступила к расчистке руин в поисках погребенных под ними людей. Один молодой человек из Défense Passive застукал мародера на месте преступления и пригрозил ему арестом. Тот лишь рассмеялся – у молодого парня не было оружия. Тогда рассерженный юноша взмахнул лопатой и нечаянно перебил мародеру сонную артерию. В карманах грабителя обнаружили немало драгоценностей и (как поговаривали) отрезанную женскую кисть, унизанную перстнями.

Не избежал потерь и повреждений и монастырь Бон-Совер. Одна монахиня нырнула в воронку от бомбы, но другая разорвалась рядом и погребла женщину в ее укрытии. В одном из зданий за пределами монастыря находился приют для душевнобольных. Туда угодила серия бомб, сброшенных уже в конце налета. Несколько больных были убиты, остальные отчаянно испугались и вопили, вцепившись в прутья решеток. Сестра Андре Хайнца ассистировала хирургу в импровизированной операционной, и брат тоже решил помочь. Увидев лужи крови, он подумал, что можно намочить в них простыни и разложить на траве, чтобы летчики видели: здесь находится больница. Когда кровь высохла, она потеряла ярко-красный цвет, но на следующее утро красный крест восстановили, разложив красные ковры и выкрашенные полотнища.

С самого утра, когда пошли слухи о высадке союзников, на дежурство заступили шесть операционных бригад. Канское отделение Défense Passive уже с начала года размещалось в монастыре Бон-Совер. Дополнительно раненых можно было разместить в лицее им. Малерба, а на другом берегу Орна помощь пострадавшим готовы были оказать в приюте Младших Сестер Неимущих. Различные организации отлично сотрудничали друг с другом. Группы полицейских по просьбе врачей обходили аптеки и клиники города, собирая необходимые медикаменты. В официальном отчете содержится высокая оценка работы канских медиков: «Врачи города проявили бескорыстие и безграничную преданность идеалам своей профессии».

На южных окраинах города 15 000 человек укрылись в недавно обнаруженных подземных туннелях, которые в Средние века были частью каменоломен. Они уложили в чемоданы запас провизии и молитвенники, даже не подозревая, что им придется больше месяца прятаться в этом жалком убежище, где сырости было с избытком, а воздуха отчаянно не хватало. Без воды и канализации почти все страдали от вшей, блох и клопов.

Тем утром в Кане происходили и не столь масштабные, но более трагические события. В городскую тюрьму прибыли гестаповцы и сразу направились в ту секцию, где под охраной немецких караульных содержались захваченные бойцы Сопротивления. Французские надзиратели, охранявшие секцию для уголовников, подсматривали через дырочки, проделанные в занавесе, который отгораживал их от секции, находившейся в ведении германских военных властей. Бойцов Сопротивления выводили на расстрел во двор тюрьмы группами по шесть – всего 87 человек. Казненные представляли весь спектр Сопротивления: от коммунистов до членов ОРА, от рабочего-железнодорожника до маркиза де Туше. Один заключенный, который из своей камеры слышал выстрелы во дворе, отметил, что никто из них не промолвил ни слова, кроме одного человека, который, выйдя во двор, устрашился того, что было ему уготовано. «Ой, нет, нет! – закричал он. – Моя жена… дети… мои дети!» Залп – и его крики оборвались.

В ту ночь немка-надзирательница, известная своими издевательствами над заключенными, «была бледна и явно сильно напугана» происшедшим. Она даже вернула некоторые личные вещи уцелевшим узникам, упрямо твердя при этом: «В германской армии служат честные люди». Через три недели, когда англичане все еще вели бои, так и не сумев до тех пор взять город, гестаповцы вернулись в тюрьму и вывезли тела казненных[121].

Нетрудно представить, как скорбели жители Кана о разрушении своего города. «С какой-то дьявольской злобой, – писал один из них, – бомбы безжалостно превращали город в руины». Другой назвал эту бомбежку «столь же бесполезной, сколь и преступной». Немецкий гарнизон там, писал он дальше, никогда не превышал 300 человек, а если целью бомбардировки было нарушение коммуникаций противника, то ведь бомбы так и не попали ни в один мост. За первые два дня вторжения от бомбежек и обстрела из корабельных орудий погибло в общей сложности 800 горожан. Раненых были многие тысячи.

Подобные беды обрушились и на жителей других городов и поселков вдоль дорог, ведущих от района высадки в глубь Нормандии. Наряду с Каном, Сен-Ло и Фалезом два крупных налета пережил и расположенный восточнее Лизье. «В городе бушуют пожары, он кажется совсем покинутым», – утверждалось в отчете, направленном в Париж. Там же содержалось требование о наказании комиссара полиции, который дезертировал со своего поста, когда в городе начались пожары. В ходе первого же налета погибло так много пожарных, было уничтожено так много снаряжения, что в последующем бороться с пожарами было уже практически некому и нечем. Расположенные южнее Аржантан и Экуше тоже, по свидетельствам, были «разрушены почти до основания». В Аржантане «погибли или получили ранения все сотрудники жандармерии». Бомбардировки, разрушившие множество зданий, посеяли среди жителей страшную панику. В департаменте Кальвадос за время боев беженцами стали около 100 000 жителей. Население Кана за то же время сократилось с 60 000 человек до 17 000.

В подобной стратегии бомбардировок кроется удивительное противоречие: уж если Монтгомери собирался овладеть Каном в первые же сутки наступления, для чего ему потребовался налет бомбардировщиков Королевских ВВС, которые превратили город в руины, а улицы завалили обломками? Это же было на руку только оборонявшим Кан немцам!

Тем временем в Лондоне, после радиообращения короля к народу, все с волнением ожидали свежих новостей. Немного позднее в переполненной до отказа палате общин выступил У. Черчилль. «Это первый из предстоящих десантов, – заявил премьер, следуя плану “Фортитьюд”, хотя тем самым он формально вводил палату в заблуждение. – На данный момент командующие на местах докладывают, что все идет по плану, и по какому замечательному плану!»

Во всем Лондоне и улицы, и магазины пустовали, а такси кружили по городу, не в силах найти себе пассажиров. «В Вестминстерском аббатстве, – писала одна журналистка, – машинистки в летних платьицах и постоянные прихожане в крестьянской одежде вместе молились у Могилы Неизвестного Солдата предыдущей войны или подолгу смотрели на пробитые пулями боевые знамена и на мраморные статуи героев былых сражений, которые больше уже не казались такими далекими от нас». Фельдмаршалу сэру Алану Бруку в тот день никак не удавалось улизнуть с торжественного завтрака, который давала супруга У. Черчилля в честь махараджи Кашмира. «Трудно было поверить, – записал он в дневнике, – что, пока в Лондоне продолжается обычная жизнь, совсем недалеко, на французских берегах, идут ожесточенные бои!»

И правда, примерно в 300 км к югу от Лондона продолжался жестокий бой за опорный пункт «Хиллмен». Солдат Суффолкского полка, которым пришлось несладко, ругали (совершенно несправедливо) за то, что они продвигались так медленно. Досталось и командиру бригады. А беда-то состояла в том, что командование 3-й дивизии не позаботилось о выделении достаточных сил поддержки, в частности танков АВРЕ, которые могли бы сокрушить доты противника своими бетонобойными снарядами. И уж совсем не в чем упрекнуть Королевский Шропширский легкий пехотный полк, который отважно двинулся на Кан почти без поддержки танков. Даже если учесть, что прилив в тот день был необычно высоким – а предвидеть это было невозможно, – все же в неудачах следует винить высокое командование. Ни генерал сэр Майлс Демпси, командующий английской 2-й армией, ни генерал Монтгомери не продумали как следует столь важную часть общей операции и не распределили достаточно ясно задачи между соединениями и частями по степени важности.

Канадцам тоже не хватало вездеходов, какие были у американцев, но они, наступая на Карпике, здраво подошли к делу: посадили пехоту на танки и на все транспортеры с пулеметами «Брен». И все же попытка англичан с ходу овладеть Каном была обречена на неудачу, даже если бы они не замешкались и если бы на берегу с прибытием второго эшелона десанта не возникли многочисленные заторы. Шропширский полк совершил подвиг, дойдя до Лебизе всего в 3 км от центра Кана. Не имея поддержки танков, остатки понесшего тяжелые потери полка были вынуждены отступить.

С другой стороны, им бы пришлось совсем плохо, если бы в немецкой 21-й танковой дивизии имелось крепкое командование, на что Фейхтингер оказался совершенно неспособен. К тому времени, когда танковый полк Оппельн-Брониковски, изрядно покружив по окрестностям, проследовал через Кан и во второй половине дня собирался нанести удар на стыке 3-й дивизии и канадцев, британские войска уже были готовы встретить немцев. Командир Стаффордширского кавалерийского полка подполковник Иди предвидел такой оборот дела. Он сосредоточил к западу от Эрманвиля три роты «Шерманов-Файрфлай» («Светлячок»), вооруженных 17-фунтовыми пушками[122], мало чем уступавшими 88-мм пушкам «Тигров»[123]. Имея к тому же намного большую дальность стрельбы, эти орудия стаффордширцев за считаные минуты подбили тринадцать Т-IV полка Оппельн-Брониковски. Лишь небольшому подразделению 21-й дивизии удалось просочиться к побережью, но оттуда его быстро оттеснили.

По счастливому для англичан стечению обстоятельств, в 20:30 появились 250 планеров, которые доставили воздушно-десантную бригаду для усиления 6-й дивизии – это окончательно убедило Оппельн-Брониковски в необходимости отступить. На поле боя все замерли: каждый, подняв голову к небу, любовался представшим глазам величественным зрелищем. Один младший офицер 2-го батальона Королевского Ольстерского стрелкового полка услышал, как рядовой солдат прокомментировал товарищам прибытие по воздуху подкрепления: «Наверное, вот это ребята из 1-го батальона и называют долбаным движением в походном порядке». 21-я дивизия вдруг открыла по планерам ураганный огонь из своих зенитных установок и пулеметов. Сбили они 10 или 11 планеров, хотя сами сообщили, что 26.

В 20:15 удалось окончательно подавить сопротивление «Хиллмена». Солдаты Суффолкского полка стали окапываться на ночь, а машины танкового батальона поддержки отошли в тыл пополнить боезапас. Правда, рытье окопов приостановилось: солдаты тоже засмотрелись на подлетающие планеры. «Это зрелище произвело большое впечатление на немецких пленных, – отметил командир батальона суффолкцев, – но не такое, как на нас. Кажется, они сочли прибытие планеров нечестным приемом».

Немецкий верховный главнокомандующий в Бергхофе тоже не представлял себе реальной картины происходящего. За три часа до описанных выше событий начальник штаба Западного фронта генерал Гюнтер Блюментритт был вынужден передать в штаб 7-й армии: «Фюрер требует, чтобы противник был полностью уничтожен к вечеру 6 июня, поскольку существует опасность высадки дополнительных морских и воздушных десантов. Согласно приказанию генерала Йодля, все части и соединения должны быть брошены к месту прорыва в Кальвадосе. Созданный там противником плацдарм подлежит ликвидации не позднее чем к полуночи». Начальник штаба 7-й армии ответил, что выполнить это невозможно. Адъютант Гитлера от люфтваффе Николаус фон Белов, который был тогда рядом с ним в Бергхофе, понимал, что фюрер еще не сумел оценить истинную мощь англо-американской авиации: «Он все еще пребывал в убеждении, что их наземные силы удастся отбросить».

В тот же вечер превосходство авиации союзников получило самое наглядное подтверждение. Гитлер возлагал большие надежды не только на танковую дивизию СС «Гитлерюгенд», но и на другое полнокомплектное танковое соединение, призванное, по его замыслу, сбросить вражеский десант обратно в море. Учебная танковая дивизия генерал-лейтенанта Фрица Байерляйна получила приказ полным ходом двигаться к побережью. Но не успела она начать марш во второй половине дня 6 июня, как подверглась бомбардировке с воздуха в пункте сбора. Байерляйн доложил об этом генерал-полковнику Дольману, находившемуся в штабе в Ле-Мане. Командир дивизии просил разрешения двигаться ночью, а днем укрывать танки от ударов вражеских истребителей-бомбардировщиков, но Дольман приказал двигаться без остановок. Байерляйн, «невысокого роста, коренастый, очень подвижный», занимавший в Северной Африке должность начальника штаба Роммеля, пришел в бешенство: сначала такое промедление, а теперь его заставляют нести ненужные потери.

Роммель, вернувшийся в свой штаб, и сам был в скверном настроении: ему доложили, что вражеские истребители-бомбардировщики разрушили последний мост в нижнем течении Сены. Он сразу прошел в оперативный зал замка Рош-Гюйон и долго всматривался в карту.

– Что произошло с нашим гордым люфтваффе? – насмешливо спросил он. Ответ напрашивался сам собой. – Как развивается наступление 21-й дивизии? – Сведений об этом не поступало. – Почему не бросили в бой Учебную танковую дивизию и 12-ю дивизию СС? – В ответ Шпейдель объяснил, что ОКВ не могло принять решения на этот счет. – Безумие, – высказал свое мнение Роммель. – Конечно, они теперь не успеют, но надо, чтобы выступили они немедленно.

Союзники же, пусть и не сумели овладеть намеченными населенными пунктами, хотя бы закрепились на берегу, и теперь гитлеровские любимые танковые дивизии уже бессильны были сбросить их в море. Но впереди им предстояли сражения, по сравнению с которыми потери, понесенные в день «Д», покажутся весьма незначительными. Те английские части, которые считали, что «все это они видели уже раньше», в Северной Африке, переживут нешуточное потрясение, когда столкнутся в бою с войсками СС[124]. Воздушная мощь союзников мало чем могла помочь им, когда дело дошло до боев с умелым и стойким противником – бои шли за каждую деревню среди окружающих Кан пшеничных полей, за каждый клочок лугов в нормандском bocage[125].

Глава 11

Закрепляясь на плацдармах

Наступила ночь, но в секторе «Омаха» мало кому спалось. В каменоломне недалеко от спуска из Вьервиля на пляж устроились, подложив под себя спасательные жилеты, офицеры штаба 29-й дивизии. Дальше от берега, на возвышенности, среди яблочных садов с привычной легкостью рыли себе окопы бывшие батраки с ферм Среднего Запада и пенсильванские шахтеры. В ту ночь то и дело вспыхивали беспорядочные перестрелки, и без окопов было не обойтись. Нервы у всех были на пределе, люди вымотались за долгий день, поэтому стреляли в любую тень, опасаясь, что ею может оказаться немецкий снайпер. Один солдат-новобранец изрешетил из автомата теленка.

Были и такие, кому хотелось сделать окоп одним духом, не слишком утруждаясь. Они закладывали в землю заряд взрывчатки и предупреждали товарищей криком: «Ложись!» – от этого напряжение только нарастало, создавалось впечатление, будто враг ведет огонь со всех направлений. С наступлением ночи появились бомбардировщики люфтваффе, они бомбили вставшие на якорь корабли, и потянувшиеся к самолетам нити трассирующих пуль и зенитных снарядов напомнили многим солдатам праздничный фейерверк на День независимости. Впрочем, немецких бомбардировщиков было слишком мало, и прилетели они слишком поздно, а потому ничем помочь в обороне своих позиций уже не могли.

Утром 7 июня из-за скал у мыса Персе смотрел на американцев подполковник Цигельман, офицер немецкой 352-й пехотной дивизии. «Вид на море напоминает картину “Парад кораблей в Кильской бухте”, – раздраженно записал он. – Суда всевозможных типов густо стоят у самого берега и дальше в море, на сколько хватает глаз. И все это громадное скопление ничем не потревожено с нашей стороны. Хорошо представляю себе настроение наших солдат, которые лишены всякой поддержки люфтваффе». На протяжении всего периода боев в Нормандии немцы постоянно возмущались: “Wo ist die Luftwaffe?” («Где же наша авиация?»)

Разрозненные немецкие подразделения еще держались в секторе, в частности на скалах у мыса Ок, где они провели контратаку против рейнджеров подполковника Дж. Раддера. Но в то утро американцы наконец очистили от противника Кольвиль-сюр-Мер и Сен-Лоран-сюр-Мер. Один солдат, проходя по улице Сен-Лорана, обернулся и увидел невдалеке рядового военной полиции, который устанавливал у домов знаки «Вход воспрещен». Пляж превратился в невероятную свалку: повсюду сгоревшие автомобили и танки, разбитые катера и шлюпки, брошенные солдатами противогазы, «бангалорские торпеды», стрелковое оружие. Правда, подобные картины не помешали генералу Герхардту, решительному борцу за дисциплину, наорать на солдата, который бросил на песок апельсиновую корку.

Все еще приходилось подавлять отдельные очаги сопротивления противника. Неожиданно из подземного укрытия выбрался немецкий солдат с поднятыми руками. Окружившие его американцы обнаружили, что под землей у него был «номер люкс», где имелась и рация. Американцы решили, что с ее помощью немец корректировал артиллерийский огонь по береговой линии, и вызвали военную полицию. «Сержант военной полиции был родом из Чехословакии, и несомненно, что его родителей нацисты уничтожили, поэтому он не стал раздумывать, а застрелил немца как шпиона».

Во Вьервиле американцам также был воспрещен вход в жилые дома, а мирным жителям запретили выходить на пляж, чтобы не мешали войскам. Жители ощущали, что американцам мешает даже то, что они, французы, остались в родной деревне. «В первые дни американские солдаты посматривали на нас искоса, с большим подозрением», – писала позднее одна француженка. Впрочем, французы тоже сильно косились на американцев. Сержант-сапер увидел, как в сен-лоранскую церковь прошмыгнул немец, и последовал за ним с двумя своими солдатами. Смертельно раненного немца он нашел у самого алтаря – тот лежал, бессильно раскинув в стороны руки. Тут сержант заметил, что его солдаты – оба родом из Алабамы – вытряхивают монеты из стоящей у входа кружки для подаяний. «Я так понимаю, они раньше и кружки-то для подаяний не видывали»[126], – рассказывал он потом. На самом же деле они просто охотились за сувенирами, как всякий, кто впервые попал за границу. Но в этот момент появился священник и ужаснулся, увидев, чем занимаются солдаты.

– Pour les pauvres! (Это для раздачи нищим!) – закричал он возмущенно.

Находиться на пляже по-прежнему было небезопасно, и не только местным жителям. Нет-нет, туда залетали снаряды, а солдаты 6-й инженерной бригады особого назначения подрывали установленные немцами заграждения и мины. На пройденных ими участках появлялись белые ленты, означавшие «мин нет», но дальше от пляжа лежали тела тех, кто погиб на нерасчищенных еще минных полях. Усердно трудились экипажи бульдозеров – надо было обеспечить пути движения выгружавшейся технике и частям следующих эшелонов десанта. У палаток похоронных команд росли штабеля трупов, уже была огорожена территория временного кладбища. Солдатам, свободным от неотложных дел, поручили регистрацию убитых. Один из таких солдат вспоминал: «Мы все работали, словно в трансе – снимали с трупов опознавательные медальоны и выполняли прочие грустные обязанности». Для ускорения работ привлекли пленных немцев: им пообещали двойной паек, если они вызовутся добровольно помочь копать могилы. Немцы в большинстве пожимали плечами и соглашались. Позднее эту неприятную работу переложили на интендантские роты, укомплектованные чернокожими солдатами.

На пляж почти бесконечным потоком прибывали все новые пленные, здесь их обыскивали солдаты военной полиции. Среди сдавшихся было много поляков и бывших советских граждан из числа «хиви»[127]. «Некоторые рыдали, – отметил уже упоминавшийся сержант-сапер. – Они не знали, чего им ждать от нас. Что ж, им повезло, что попали в плен на этом фронте, а не на Восточном, где русские сразу расстреляли бы их как изменников». Позднее значительная часть этих пленных будет передана союзниками советским властям. Кое-кого из них казнили, но большинство отправили в лагеря принудительного труда. У многих пленных – выходцев из среднеазиатских республик СССР – были такие скуластые лица, что американские солдаты принимали их за японцев, прикомандированных к немецкой армии.

Перед самым рассветом генерал Герхардт получил приказ командира корпуса генерала Героу: продвигаться в направлении населенного пункта Изиньи и реки Вир на соединение с частями 101-й воздушно-десантной дивизии. Герхардт решил использовать свой резервный полк, 175-й пехотный, еще не высадившийся на берег. Высадка заняла большую часть дня. Однако еще важнее было сменить 2-й батальон рейнджеров подполковника Раддера на мысе Ок. Немецкий батальон 916-го пехотного полка превосходил их в численности, а у рейнджеров заканчивались боеприпасы. Огневую поддержку они получали лишь от орудий американского эсминца «Гардинг».

Сводная группа в составе 116-го пехотного полка и высадившихся на «Омахе» рейнджеров, усиленная двумя танками «Шерман», двинулась вдоль берега на запад, в направлении на мыс Ок. Однако на близлежащих скалах находился опорный пункт немцев (это оттуда разглядывал корабли Цигельман), имелись здесь и другие очаги сопротивления, и американцам лишь на следующий день удалось пробиться к измученным рейнджерам Раддера.

Израсходовав все боеприпасы, рейнджеры пустили в ход трофейное немецкое оружие. Характерный треск немецких автоматов смутил идущих на выручку Раддеру бойцов, и «Шерманы» 743-го танкового батальона открыли огонь по рейнджерам: четверых убили, еще шесть человек ранили. «И снова полковник[128] Раддер, – пишет сапер из его батальона, – проявил замечательную храбрость и командирские качества: он помог солдатам на своем КП как можно выше поднять флаг США, чтобы идущее к ним подкрепление могло узнать своих». В одном из рапортов вся эта операция названа «хромающей на обе ноги»: другое американское подразделение, направленное на выручку рейнджеров с юго-запада, открыло огонь по сводной группе, наступавшей с юго-востока.

7 июня части 1-й пехотной дивизии, «Большой красной единицы», продвигались по прибрежной дороге на восток, в сторону Порт-ан-Бессена. Пехотинцев посадили на «Шерманы» 745-го танкового батальона. В конечном пункте они соединились с подразделениями английской 50-й дивизии. Почти сразу началась бартерная торговля: англичане-артиллеристы выменивали у американцев сигареты на яйца.

Американская артиллерия, пользуясь господством союзной авиации в воздухе, высылала на разведку легкие самолеты. В то утро офицер-артиллерист 1-й дивизии устроил временную взлетно-посадочную полосу на возвышенности за пляжем «Омаха». Он обратился к бульдозеристу:

– Эй, мне нужно убрать вон те кусты. Поможешь?

– Ясное дело.

Водитель подвел свой бульдозер куда было сказано, снес кустарник и проложил полосу длиной в 45 метров, а больше «Пайпер-Кабу»[129] для разбега и не требовалось. Волнение на море к тому времени почти улеглось, и плавающие бронетранспортеры, которым больше не угрожала опасность затонуть, доставляли на берег артиллерийские снаряды.

Повыше Сен-Лоран-сюр-Мер батальон аэродромного обслуживания приступил к сооружению полноценной взлетно-посадочной полосы для приема транспортных самолетов. Ее завершили в рекордные сроки и обозначили А-1. Вскоре сюда потоком пошли окрашенные в защитный цвет С-47 «Скайтрейн» с грузом боеприпасов. Затем в них загружали раненых, и самолеты снова поднимались в воздух. В первом полете медсестра обнаружила, что один из раненых умер. Не желая, чтобы это стало известно остальным, она делала вид, что беседует с ним каждые несколько минут – до самой посадки в Англии.

Что-то происходило быстро, но иные события растягивались, кажется, до бесконечности. Никого так не раздражали задержки, как командира 29-й пехотной дивизии генерал-майора Чарлза Хантера Герхардта. В каком-то отношении он был очень похож на генерала Паттона. Невысокого роста, изящный танкист с огромным честолюбием, он очень гордился своим внешним видом: высокие кавалерийские сапоги начищены до блеска, каска аккуратно закреплена под подбородком. 29-я дивизия входила в состав Национальной гвардии, и Герхардт с самого начала старался придать ей как можно более бравый вид. Корпеть над бумагами он терпеть не мог, а офицеров своих гонял даже сильнее, чем солдат. В результате он, похоже, внушал подчиненным восхищение и недовольство в равной мере.

Решимости генерала взять Изиньи в рекордно короткий срок серьезно препятствовали задержки с высадкой на берег 175-го полка. И уж окончательно его разъярил доклад о том, что моряки высадили его солдат на 2,5 км восточнее точки десантирования. Пока полк добрался до прохода на Вьервиль, солдаты испытали потрясение: они увидели лежавшие на пути трупы, а немцы периодически постреливали с позиций, еще не взятых 115-м полком.

Полностью очистить территорию от противника удавалось не быстро – повсюду прятались отдельные автоматчики и пулеметчики. Одной из жертв стал лейтенант, которому не терпелось показать свою власть. Старшему сержанту своего взвода он умышленно сказал при всех:

– Сержант, я хочу, чтобы было ясно: я даю вам разрешение расстреливать любого, кто не подчиняется отданным приказам.

Вскоре взвод оказался под огнем противника. Молодой офицер взял у старшего сержанта бинокль и винтовку и, не слушая отговаривавших его других сержантов, заявил, что собирается «показать этим ублюдкам». С тем он вскарабкался на высокое дерево, росшее среди кустарника, успел сделать пару выстрелов, после чего был смертельно ранен и рухнул на землю по ту сторону живой изгороди.

В тот вечер один сапер из немецкой 352-й пехотной дивизии обнаружил у убитого молодого офицера 29-й дивизии оперативный план американцев. Он передал план подполковнику Цигельману, и тот глазам своим не поверил. Основные пункты плана сразу доложили генералу Марксу, однако до Роммеля и штаба Западного фронта этот документ добрался лишь через два дня. Начальник штаба фронта Блюментритт записал, что это «и есть вторжение, но сам фюрер ожидает другого вторжения – против 15-й армии, между нынешним временем и началом августа». План «Фортитьюд» принес плоды, на которые союзники даже не смели надеяться.

8 июня 115-й пехотный полк, обеспечив за 29-й дивизией плацдарм на берегу, двинулся на юг, через частично затопленную долину реки Ор. Сопротивления по пути почти не встретили, потому что еще ночью генерал-майор Крайс отвел свои войска. Однако уже за болотами полку пришлось «сдавать серьезный экзамен; были некоторые успехи, немало было и горьких поражений». Проявив храбрость и воинское мастерство, «лейтенант Кермит Миллер во главе взвода роты Е пересек заболоченную местность к северу от Коломбьер; взвод уничтожил 46 немцев, подбил два бронеавтомобиля и один легковой автомобиль, захватил штаб противника и возвратился к своим с 12 пленными».

Самая большая неудача произошла в ночь на 10 июня, причем следует иметь в виду, что войска нервничали, предвидя невеселую перспективу боев в густо поросшем кустарником нормандском бокаже. Местные жители предупредили командование 2-го батальона о том, что впереди находятся немцы численностью до 100 человек. «Была уже почти полночь, – говорится в составленном позднее донесении, – а солдаты так утомились, что падали и засыпали на месте. Солдат роты О, упав, нечаянно выстрелил из винтовки и убил стоявшего перед ним сослуживца. Выстрел привлек внимание немцев, которые открыли пулеметный огонь по расположению батальона». Батальон расположился на ночлег на небольшом крестьянском поле, не подозревая, что вокруг находятся подразделения немецкой 352-й пехотной дивизии. Погибли батальонный адъютант и командир одной из рот, а офицер связи попал в плен. «Помощник батальонного врача сошел с ума, до 100 человек попали в плен. Кто-то слышал, как полковник Уорфилд сказал: “Вот уж не думал, что мои солдаты станут называть немцев Kamerad”. После этого происшествия оставшиеся в живых солдаты батальона стали сильно нервничать». Несколько позднее командир батальона подполковник Уорфилд и лейтенант Миллер умерли от ран. Генерал Герхардт пришел в сильнейшее негодование, когда узнал о том, что солдаты батальона не стали окапываться, а просто попадали спать на землю.

Бойцам 115-го полка, впрочем, пришлось нервничать еще сильнее, когда за ними «появились воинственные [техасские] парни из 2-й пехотной дивизии»: они шли от берега и стреляли по всему, что находилось перед глазами. «Один из батальонов 115-го полка доложил, что 3 % потерь понес от огня бойцов 2-й дивизии».

Герхардт тем временем торопил 175-й пехотный полк своей дивизии с наступлением на Изиньи, который славился нормандским маслом и сыром камамбер. Поскольку рации по-прежнему бездействовали, Герхардт назначил связных-офицеров – они сновали туда и сюда на джипах, докладывая ему о продвижении войск и точном местонахождении передовых подразделений. Ехать им приходилось на максимальной скорости, чтобы не попасть под огонь одиночных немцев, отставших от своих частей. Сам генерал, в белых перчатках и голубом шарфе (того же цвета, что и ленточка на шее его пса), старался оказаться в гуще боя. Если же боя не было, он придирчиво выяснял, почему нет боя. Герхардт не считался с необходимостью маскировки. Он объезжал свои части на специально оборудованном джипе, которому дал прозвище Злобный Тор[130], с красной мигалкой и сиреной.

Наступление 175-го полка в сопровождении «Шерманов» 747-го танкового батальона напоминало скорее марш-бросок. Крестьяне-нормандцы протягивали запыхавшимся солдатам бидоны со свежим молоком. Несколько раз продвижение полка пытались задержать небольшие группы немцев, но более тяжелые потери американцам нанесла эскадрилья «Тайфунов» Королевских ВВС, принявшая передовой батальон полка за отступающих немцев. В результате – шестеро убитых и восемнадцать раненых. «С воздуха не отличить Джона Пончика[131] от Ганса Колбасника», – писал по этому поводу один офицер полковой артиллерии. Но пехотинцы были настроены вовсе не так миролюбиво: они поклялись впредь сбивать любой подлетающий к ним самолет, к какой армии тот бы ни принадлежал.

Командиру 175-го полка не хотелось продолжать наступление без усиленной артиллерийской поддержки, однако Герхардт к таким аргументам не склонен был прислушиваться. Он приказал полку не останавливаться и ночью, и к полуночи 7 июня полк уже подходил к Изиньи. Среди пленных преобладали поляки и солдаты из «восточных батальонов». Солдаты противотанковой истребительной роты поразились, когда «увидели американца на белом коне, гнавшего перед собой одиннадцать пленных. “Это поляки, – крикнул он нам, – все, кроме двоих, – те немцы”. После этого вытащил пистолет и выстрелом в затылок убил тех двоих, а мы молча смотрели».

В Изиньи пылали пожары – городок подвергся мощному обстрелу корабельных орудий союзников. Герхардт оказался прав: сопротивления немцы почти не оказали. Одиночка выстрелил по колонне американцев с церковной колокольни. «Шерман» развернул в ту сторону свою 75-мм пушку, «тут немцу и конец пришел».

По приказанию бригадного генерала Кота танки двинулись по мосту через реку Ор. Немцы открыли пулеметный огонь с противоположного конца моста. Двенадцать танков выстроились в ряд, и совместная мощь их огня вынудила противника поспешно отступить. При поддержке танков Кота через мост устремились пехотинцы 175-го полка. Генералу с трудом верилось, что немцы так и не взорвали этот мост – это был редкий случай. «Все вокруг было завалено обломками, – доносил один офицер. – Дороги стали почти непроходимы для автотранспорта, а я стоял в центре того, что еще недавно было церковью, и даже не мог сообразить, что здесь вообще было какое-то здание». Изиньи, казалось, был покинут всеми жителями, но все же из развалин появилось несколько француженок. Они сразу взялись за дело, снимая с убитых немцев сапоги, носки и гимнастерки.

В это же время на полуострове Котантен парашютисты 82-й и 101-й воздушно-десантных дивизий продолжали вести бои, хотя и получили подкрепление из сектора «Юта», от 4-й пехотной дивизии. Генерал-лейтенант фон Шлибен организовывал все более яростные контратаки в районе Сент-Мер-Эглиз силами частей 709-й пехотной дивизии и некоторых привлеченных подразделений. Главная задача состояла в том, чтобы ни в коем случае не дать американцам развить наступление на Шербур.

В ходе самой серьезной контратаки, во второй половине дня 7 июня, немцы прорвались к центру Сент-Мер-Эглиз. Офицер-артиллерист из 4-й дивизии, прибывший в район боев на джипе, так докладывал о том, что видел: «В 17:00 въехал в Сент-Мер-Эглиз с юга. Бой вели танки. Применялись огнеметы. Я увидел превратившегося в живой факел немецкого солдата, который выполз на середину улицы, и тут немецкий танк проехал по нему, превратил в лепешку, но одновременно погасил и пламя. Американские танкисты, потеряв три свои машины, уничтожили большинство немецких. Бои переместились к северу. Севернее города видел просевшую дорогу, по которой ранее прошли, давя своих убитых, немецкие танки. Подразделения 8-й дивизии перерезали здесь дорогу и ночью держали на ней оборону. Чтобы окопаться, им пришлось растаскивать трупы немцев, некоторые при этом буквально распадались на куски».

В тот же день другая группировка под командованием генерал-лейтенанта Гельмиха сосредоточилась у Монтбура, готовясь атаковать правый фланг американцев между Сент-Мер-Эглиз и береговой линией. По этой группировке вели огонь орудия линкора «Невада», а корректировали огонь разведчики на легком самолете и группа моряков-корректировщиков с берега. Стреляя с дистанции около 25 км, артиллеристы сорвали намечавшуюся атаку, но сильно повредили и городок Монтбур: тяжелые снаряды рвались на улицах, загорелось много домов. Памятник Жанне д’Арк на главной площади стоял целехонький, хотя все дома вокруг лежали в развалинах. Монтбур находится на дороге к Шербуру, поэтому немцы взялись спешно укреплять аббатство, намереваясь отстаивать этот городок до последнего. А в местечке Валлонь, к северо-западу, снаряд разорвался в спальне женского монастыря и унес жизни нескольких сестер.

После беспорядочных боев предыдущего дня теперь стала более или менее вырисовываться линия фронта. Парашютисты и бойцы 4-й пехотной дивизии принудили к сдаче окруженный в Тюрквиле 795-й восточный батальон, состоявший из грузин. Южнее отступил на Сен-Ком-дю-Мон 6-й парашютный полк подполковника фон дер Хейдте: был отрезан от главных сил и уничтожен один из его батальонов. Удалось подавить другие очаги сопротивления, сохранявшиеся ближе к сектору «Юта». У Сен-Мартен-де-Варревиль был хорошо продуманный опорный пункт, включавший доты, связанные между собой подземными ходами сообщения. «Фрицы перебегали, когда хотели, из одного в другой, нередко появляясь в том доте, который мы считали уже взятым».

С обеих сторон бои велись с большим ожесточением. Офицер 4-й пехотной дивизии свидетельствует, что были обнаружены тела четырех американских десантников-медиков: «Горло у каждого было перерезано почти от уха до уха». Участники боев утверждают, что во время боев в зарослях излюбленным трюком немцев был следующий. Они делали вид, что сдаются, когда же американцы приближались, чтобы забрать пленных, они падали на землю, а скрытый в кустах пулеметчик открывал огонь. 4-я дивизия впервые столкнулась с таким приемом в бою против немецкого 6-го парашютного полка, потеряв при этом своего лейтенанта.

Менее достоверны сообщения о том, что немцы якобы облачались в американскую форму. Такие случаи были, но гораздо позднее, в июле: немцы стали надевать куртки убитых американцев, потому что их собственное обмундирование уже обветшало и стало разваливаться. Самыми маловероятными представляются слухи, широко ходившие среди американцев и отчасти среди англичан: якобы в качестве снайперов действовали француженки – предположительно, любовницы немецких солдат. 7 июня один сержант под Сен-Марку докладывал: «Из одного здания в городе по нас вел огонь снайпер. Войдя в здание, мы обнаружили французов – женщину и мужчину, – и немецкие винтовки. Оба утверждали, что стреляли не они. Через две секунды они замолчали навсегда». Вероятно, в тот момент американским солдатам не приходило в голову, что мирные жители могли собирать немецкое оружие для бойцов Сопротивления.

Похоже, у многих американцев подозрительное отношение к французам сложилось еще до того даже, как они ступили на французскую землю. «Франция представлялась нам вражеской страной», – сказал по этому поводу один капитан 29-й пехотной дивизии. Многие никогда не бывали за границей, исключая Англию, и не видели разницы между «вражеской страной» и «страной, оккупированной врагом». Были и такие, кто откровенно говорил: «В этой Нормандии никому верить нельзя». Вот что рассказывали об одном американском танковом взводе, который зашел на французскую ферму – быть может, это правда, а может быть, и выдумка. Появился крестьянин с сидром и кальвадосом, танкисты с удовольствием выпили. Потом крестьянин говорит лейтенанту-американцу, что за выпивку с каждого по 100 франков. Лейтенант возмущенно возражает, что они только что освободили этого крестьянина.

– Что вас возмущает? – удивился крестьянин. – Я и с немцев брал по той же цене.

Так называемые «сортирные сплетники» мигом разнесли родившийся в боях миф о женщинах-снайперах. Однако можно вполне поверить в то, что многие молодые француженки не покинули своих возлюбленных-немцев. Чуть подальше от сектора «Омаха», как рассказывал сержант 6-й инженерной бригады особого назначения, «мы увидали, что в окопах рядом с немецкими солдатами лежат молодые француженки. Эти девушки отступали вместе с немецкой армией, и их накрыли наши самолеты. Так они и лежали друг с дружкой рядом».

К счастью, с обеих сторон случались и неожиданные проявления гуманизма. На северном фланге американцев, близ Сент-Мер-Эглиз, сержант-фельдшер Прибовски искал в зарослях раненых и нашел двух парашютистов. Он присел рядом и стал их перевязывать, когда один раненый прошептал: «Осторожно, пригнись. Сзади пушка». Сержант со смехом обернулся и увидел направленное прямо на него жерло 88-мм орудия. Из-за кустов за американцами наблюдали немецкие артиллеристы. Они тем не менее позволили сержанту закончить перевязку и увести с собой обоих раненых.

Западнее, у Шеф-дю-Пон и Ла-Фьер на берегу реки Мердере, держались парашютисты 82-й дивизии. Они, собственно, только и могли, что удерживать свои позиции, пока им не подбросят подкрепления и боеприпасы. На западном берегу реки, на небольшой высоте 30, попал в окружение отряд под командованием подполковника Томаса Шэнли. Шэнли и его бойцы держались мужественно и стойко на протяжении четырех суток, не имея другой еды, кроме своих НЗ. Многие были ранены, их пришлось отнести в укрытие среди зарослей кустов или в траншеи, но даже вчетвером нести одного было тяжело – так ослабели парашютисты от недоедания и усталости. «Раненых было так много в окопах, они лежали буквально впритык друг к другу», – вспоминал один солдат. Шэнли послал связных на восточный берег Мердере с просьбой прислать кровь для переливаний. Группка парашютистов пыталась пробиться к ним с этим драгоценным грузом, но все ее бойцы были ранены.

Противник – два батальона немецкого 1057-го пехотного полка – значительно превосходил по численности ослабленный потерями отряд Шэнли. Потом выяснилось, что немцы подтягивают артиллерию. Этот маневр заметили с противоположного берега реки, и моряк – корректировщик огня связался по радио со своими, вызывая огонь корабельных орудий. Корабли союзников, находившиеся в море за 20 км отсюда, сумели уничтожить вражеские орудия, не причинив при этом большого вреда окруженным парашютистам.

Многие солдаты из отряда Шэнли держались только на таблетках амфетамина. Не имея радиосвязи, они даже не ведали, удалось вторжение или потерпело провал. Но они долго продержались на высоте 30 и тем помогли своим захватить плацдарм на другом берегу Мердере, после чего их окружение было прорвано. Теперь на берег высадилась 90-я пехотная дивизия, которой была поставлена задача расширить плацдарм у реки, а затем отрезать весь полуостров и участвовать в общем наступлении на Шербур. Правда, поначалу 90-ю дивизию преследовали неудачи, вызванные отсутствием твердого командования и недисциплинированностью на всех уровнях. Дивизия еще не дошла до линии фронта, когда ее передовое подразделение увидело пленных немцев, которых конвоировали к берегу сектора «Юта», и открыло огонь из всего имевшегося оружия. А в боях среди зарослей против солдат немецкой 91-й парашютно-десантной дивизии выявилась неподготовленность американских новобранцев, приведшая к многочисленным жертвам. Результаты оказались столь плачевными, что командир дивизии и два командира полков были отстранены от занимаемых должностей.

Американские генералы были беспощадны по отношению к нижестоящим командирам, которые «не сумели выполнить задачу, поставленную вверенным им частям командованием дивизии или корпуса». Даже задиристый генерал Паттон считал, что в сухопутных войсках США командиров отстраняют, не дав им возможности исправить свои ошибки. Военный историк Форрест Поуг беседовал с одним отстраненным от должности полковником. «Он сидел со всеми своими пожитками на обочине дороги и ожидал джип, который должен отвезти его в тыл. Только вчера в его руках были судьбы трех с лишним тысяч человек, теперь он стал похож чуть ли не на попрошайку. Он был ошеломлен и даже не уверен, сумеет ли говорить достаточно ровным голосом»[132].

Когда «Оверлорд» находился на стадии планирования, одним из важнейших вопросов были подсчеты, насколько быстро сумеют выдвинуться к линии фронта немецкие подкрепления. В этом отношении многое зависело от усилий союзников перекрыть ведущие к фронту дороги бомбардировками своей авиации по плану «Транспортейшн», а также диверсиями со стороны бойцов французского Сопротивления, подготовленных отделом спецопераций, и групп «Джедборо». Начиная с 7 июня штаб Рундштедта получил право перебрасывать подкрепления из Бретани и Южной Франции.

Одним из первых соединений, с которым американцам пришлось столкнуться в ходе боев за Карантан, стала 17-я моторизованная дивизия СС «Гетц фон Берлихинген». Названа она была в честь профессионального воина XVI века, который потерял в сражении правую руку и велел кузнецу изготовить для него железный кулак. Этот железный кулак и стал эмблемой дивизии. 10 апреля – меньше чем за два месяца до дня «Д» – дивизию, стоявшую в Туаре, инспектировал Генрих Гиммлер. В конце он вместе с офицерами и солдатами спел эсэсовский гимн «Treuelied» («Песнь верных»). В этой дивизии много было совсем молодых солдат (60 % личного состава моложе двадцати лет), но по вооружению и боевой подготовке она уступала, скажем, эсэсовской же дивизии «Гитлерюгенд». Новыми танками она не располагала, имела всего один полк штурмовых орудий, а по духу бойцы дивизии были далеко не такими фанатиками, как в других частях и соединениях СС. «Что ж, мы не знаем, что нас ждет впереди, – писал домой по дороге на фронт один солдат. – Я мог бы порассказать вам кучу новостей, но лучше помолчу. Все давно уже знали, что этим и кончится. Возможно, мы еще позавидуем тем, кто уже пал в боях».

На рассвете 7 июня первые подразделения 17-й дивизии СС начали покидать свои базы к югу от Луары. Они переправились через реку у Монсоро и двинулись маршем на Сен-Ло через городки и поселки, где на стенах пестрела реклама смазочных масел «Кастрол» да французских аперитивов «Бирр» и «Дюбонне». К вечеру 8 июня передовые подразделения разведбатальона вышли к восточной опушке леса Серизи, не подозревая, что навстречу им из сектора «Омаха» выдвигается американская 1-я пехотная дивизия.

На следующее утро унтерштурмфюрер[133] СС Гофман из 38-го мотопехотного полка СС вел разведку позиций, которые предстояло занять дивизии к западу от Изиньи. К нему на полной скорости подкатил вездеход – немецкий аналог джипа. На переднем сиденье был майор-немец, на заднем – двое убитых солдат.

– Разворачивай! – крикнул Гофману майор. – Впереди нам делать нечего, прямо за мной идут ами[134].

Гофман поехал дальше, остановил машину и пешком поднялся на самую верхушку холма. Ему даже бинокль не понадобился: до наступающих американских пехотинцев оставалось метров четыреста, не больше. За пехотой двигались моторизованные подразделения, а по дороге восточнее шла колонна танков. Шофер закричал ему, что самое время возвращаться. Машина рванула задним ходом на полной скорости, потом сделала крутой разворот. Гофману пришлось прыгнуть за дерево; американцы его заметили и открыли огонь. Оба эсэсовца удирали, выжимая газ до предела. Командир спросил Гофмана, почему тот возвратился так скоро. «Потому что наши исходные позиции уже заняты, – ответил тот. – Противником». Тем не менее основные силы 17-й дивизии задержались в Сен-Ло из-за нехватки топлива, а затем получили приказ контратаковать американских парашютистов, наступавших на Карантан.

В 11:00 7 июня командир 2-го парашютно-десантного корпуса генерал-лейтенант Ойген Майндль приказал 3-й парашютно-десантной дивизии выдвинуться в район северо-восточнее Сен-Ло «и гнать противника на север до самого моря с тем, чтобы вернуть себе побережье». Командир дивизии генерал-лейтенант Рихард Шимпф в тот же вечер выслал вперед, через Авранш, немногие имевшиеся у него моторизованные подразделения и два батальона парашютистов на грузовиках. Остальным частям и подразделениям пришлось в пешем порядке преодолевать по 40 км за короткую июньскую ночь. Под конец они страдали от «общего переутомления, характерного для бойцов, не привыкших к длительным маршам в новых десантных сапогах». Некоторые так сильно натерли ноги, что офицерам пришлось посадить их на реквизированные у крестьян телеги, запряженные громадными першеронами. Чтобы дойти до юго-западной опушки леса Серизи, им потребовалось десять ночей.

Шимпфу были приданы остатки 352-й пехотной дивизии, уцелевшие после боев в секторе «Омаха». Генерал хотел, чтобы его части двинулись в глубину лесного массива вместе с разведбатальоном 17-й моторизованной дивизии СС, но командир корпуса Майндль запретил. Он приказал Шимпфу занять позиции на линии фронта, которая представляла собой всего лишь цепочку аванпостов, а для борьбы с танками противника годился только один зенитный дивизион. На самом деле приказ ограничиться оборонительными действиями исходил из штаба 7-й армии, где считали, что у Шимпфа «сил недостаточно», да и те «слабо обучены наступательным действиям». Таким образом, дивизия была пригодна для «действий в обороне». Но Шимпф остался при своем убеждении: «Если бы американцы тогда провели энергичную атаку из леса Серизи, то Сен-Ло удержать бы не удалось».

В немецкой 353-й пехотной дивизии генерала Мальмана моторизованных подразделений вообще почти не было. Передвигаться относительно быстро могли только два батальона велосипедистов, составлявших так называемую Radfahrbeweglichemarschgruppe (подвижную велосипедную маршевую группу). Основные же силы дивизии, передвигавшиеся в пешем порядке, подвергались постоянным нападениям бойцов Сопротивления, в результате чего задерживались и несли потери; был тяжело ранен один из командиров рот. Несли немцы потери и от налетов англо-американской авиации, вынудивших их в светлое время суток укрываться в садах и сараях. Командир одной немецкой дивизии назвал эти марши «ночной игрой в прятки». У 353-й дивизии весь путь занял одиннадцать дней, а потери составили 10 % общей численности личного состава.

Самую дурную славу сниcкал себе кровавый путь в Нормандию 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». Командовал дивизией бригаденфюрер СС Хайнц Ламмердинг. Прежде он занимал должность начальника штаба у печально известного Эриха фон дем Бах-Зелевски, который вскоре будет руководить подавлением Варшавского восстания. А сама дивизия «Дас Рейх» упивалась своей жестокостью. В Советском Союзе она активно участвовала в операциях против партизан и – совместно с айнзацгруппой Б – уничтожала евреев в Минской области. В апреле 1944 г. ее перебросили с Восточного фронта во Францию, в Тулузу, но и здесь офицеры дивизии не считали нужным вести себя иначе. 21 мая в одном населенном пункте в Ло[135] они расстреляли пятнадцать человек, в том числе нескольких женщин – в виде наказания жителям за то, что кто-то произвел несколько выстрелов по немецкому подразделению. В тот же день они угнали в Германию все мужское население другой деревни.

Под влиянием обращений союзников и выступления по радио де Голля группы Сопротивления во многих областях Франции поспешили поднять восстания против оккупантов, что обеспокоило не только эсэсовцев, но и германское командование в целом. Многие расценили восстания как «начало коммунистической революции». Известная доля истины в этом была. 7 июня партизаны ФТП под руководством коммунистов захватили Тюль – центр департамента Коррез – и при этом уничтожили 122 немца. Говорят, они расстреляли нескольких пленных и изуродовали трупы сорока фашистов. Трудно было придумать лучший способ вызвать жесточайшие ответные действия войск СС.

8 июня дивизия «Дас Рейх» выступила из Монтобана в свой долгий поход. На следующий день передовые подразделения вошли в Тюль. Там они повесили на деревьях 99 жителей, а еще 200 человек угнали в Германию. 10 июня 3-я рота входившего в состав дивизии полка «Фюрер» окружила деревню Орадур-сюр-Глан в 22 км к северо-востоку от Лиможа. Эсэсовцы перебили все мужское население деревни, а женщин и детей загнали в церковь, затем подожгли ее. Сожгли дотла и всю деревню. В этой бойне погибло 642 человека. Часть из них не была даже местными – среди убитых были детишки беженцев из Парижа и пассажиры задержанного у деревни поезда. И ни один из жителей не состоял в Сопротивлении.

К тому же эсэсовцы устроили резню не в том Орадуре: командир роты, за смерть которого они мстили, погиб в Орадур-сюр-Вейр, в 25 км отсюда. Мало кто сомневается в том, что полк «Фюрер» повинен и в уничтожении 67 мирных жителей Аржантона в департаменте Эндр. Власти вишистского режима тоже были напуганы известиями о том, что «целые области охвачены отвратительной гражданской войной» – некоторые группы Сопротивления решили, что пришел час расплаты с политическими противниками[136]. Но жестокие репрессии, проводимые дивизией «Дас Рейх», смутили и самых лояльных вишистов.

Находившийся в Лондоне генерал Кениг отдал приказ Внутренним французским войскам (ВФВ): задержать немецкие дивизии к югу от Луары. Сопротивлению удалось задержать продвижение дивизии «Дас Рейх», что стало выдающимся вкладом в успех битвы за Нормандию. Значительную роль сыграла и агентура отдела спецопераций (ОСО): удалось взорвать топливные склады «Дас Рейх» еще до того, как дивизия выступила, по мере движения выходили из строя в результате диверсий машины, взлетали на воздух железнодорожные пути, а на дорогах почти непрерывно устраивались засады. Близ Сульяка в департаменте Дордонь 28 бойцов Сопротивления сумели на двое суток задержать одну из колонн дивизии и почти все погибли, показав замечательный пример самоотверженности. Все эти задержки, а также поток радиосообщений в Лондон позволили Королевским ВВС несколько раз нанести удары по дивизии, особенно удачно в Ангулеме. В итоге дивизия «Дас Рейх» попала на фронт лишь через 17 дней – на 14 дней позднее намеченного срока.

Одно из подразделений американской 1-й пехотной дивизии продвигалось по побережью на восток, на соединение с англичанами у Порт-ан-Бессена, основные же силы неспешно наступали на лежавший к югу Комон. Сопровождавшие пехотинцев танки поливали огнем из пулеметов все подозрительные точки, где могли засесть снайперы.

Их сосед справа, недавно высадившаяся на берег 2-я пехотная дивизия, двигался к лесу Серизи между Сен-Ло и Байе. Командиры обеих дивизий даже не представляли себе, что «фактически перед ними находилась зияющая брешь в немецких позициях – больше 16 км шириной». А командование 17-й дивизии СС и 3-й парашютно-десантной впоследствии отмечало, что американцы упустили возможность овладеть Сен-Ло в первую же неделю вторжения.

Роммеля, однако, не так заботила эта брешь, как угроза, нависшая над Карантаном. Именно оттуда он решил провести контратаку, не допустив соединения американских войск с двух плацдармов. Выставив заслоном против американской 1-й дивизии разведбатальон 17-й дивизии СС, он бросил основные силы «Гетца фон Берлихингена» на Карантан, который удерживали жалкие остатки 6-го парашютного полка Хейдте.

Этот полк, потеряв у Сен-Ком-дю-Мон целый батальон, был вынужден поспешно отступать под угрозой окружения войсками американской 101-й воздушно-десантной дивизии. Многим пришлось вплавь переправляться через реку Дув, чтобы не попасть в окружение. К 10 июня Хейдте держался на северной окраине Карантана – удаленного от морского берега порта с прочными каменными зданиями. В условиях нехватки боеприпасов и отсутствия связи с командиром 84-го корпуса генералом Марксом Хейдте отдал полку приказ: в ночь на 12 июня отходить из Карантана. Отступление должен был прикрывать небольшой арьергард, которому предстояло до утра сдерживать американских десантников.

Вечером, когда отход уже начался, на КП Хейдте прибыл командир «Гетца фон Берлихингена» бригаденфюрер СС Остендорф. Хейдте, сообщил он, отныне подчиняется ему, и они будут удерживать Карантан любой ценой. Хейдте объяснил, что ему не было известно о подходе 17-й дивизии СС и что он отдал приказ об отходе. Разумеется, он не принял бы такого решения, если был бы осведомлен лучше. Остендорфа, рослого и широкоплечего убийцу с открытым лицом и бритой головой, эти известия не обрадовали. Последовала сердитая перепалка, но сделать ничего уже было нельзя, разве что подготовить контратаку, чтобы отбить Карантан на следующий день.

Утром 12 июня, когда 101-я дивизия вступала в Карантан, генерал артиллерии Маркс был убит в своем автомобиле – на дороге к северо-западу от Сен-Ло он попал под удар англо-американских истребителей, шедших на малой высоте. Как раз перед самым отъездом начальник штаба просил командира корпуса не подвергать себя излишнему риску. «Как вы все дрожите за свою жалкую жизнь», – ответил на это Маркс. Кое-кто из ближайшего окружения подозревал, что Маркс потерял всякие надежды на победу и решил умереть в бою, тем более что на фронте погибли уже двое из трех его сыновей. Гибель генерала Маркса и разные другие помехи вынудили отложить контратаку до 13 июня. Англо-американцам это сыграло на руку. Перехваты «Ультра», в том числе просьбы к люфтваффе поддержать с воздуха удар 17-й дивизии, раскрыли союзникам план Роммеля. Брэдли был предупрежден и направил к Карантану из занятого 1-й дивизией района Комона сводную группу 2-й бронетанковой дивизии под командованием бригадного генерала Мориса Роуза.

Накануне сражения бригаденфюрер СС Остендорф прибег к весьма странному способу укрепить боевой дух своих подчиненных. Он предупредил их о том, что противник имеет начиненные фосфором снаряды, которые вызывают страшные ожоги, о том, что бойцы 101-й воздушно-десантной дивизии применяют «самые коварные приемы ведения боевых действий», а затем утешил своих тем, что «американцы лишены настоящего боевого духа».

13 июня в 05:30, в предрассветном тумане, начал атаку 37-й мотопехотный полк СС при поддержке артиллерии. Приблизившись почти вплотную к огневому валу, выпустили красные ракеты – сигнал батареям перенести огонь в глубину. Пока вроде бы все шло по плану, но, подойдя к дороге Карантан – Домвиль, немцы попали под прицельный огонь снайперов. Выяснилось, что американские десантники скрывались в ветвях росших у дороги деревьев. Сопровождавший мотопехоту зенитный взвод стал поливать деревья и кустарник огнем своих счетверенных 20-мм пушек, но на это потребовалось некоторое время. Понеся «умеренные потери», немцы двинулись дальше, а американцы ускользнули обратно, в Карантан.

В 09:00 солдаты Остендорфа достигли юго-западной окраины города, и вдруг на правом фланге продвижение застопорилось. Командир безуспешно просил танковой поддержки. Со стороны противника появились «Шерманы» 2-й бронетанковой дивизии, командовал ими из своего бронетранспортера бригадный генерал Морис Роуз. Немецкая мотопехота, не имевшая для отражения танков даже фаустпатронов, в смятении отступила. А после полудня американцы бросили в атаку все свои силы при поддержке истребителей-бомбардировщиков. Господствующей высотой был холм на южной окраине Карантана. Занимали его подразделения «восточных батальонов», но они бежали, как только погиб их командир-немец. Остендорф пришел в ярость, когда недавно вверенная ему дивизия потерпела такое унизительное поражение. Он ругал люфтваффе, которое не прислало ни единого самолета, а еще больше Хейдте – это же он додумался сдать Карантан!

Подполковника фон дер Хейдте, с его римским профилем и незаурядным умом, немецкие генералы считали слишком независимым, если даже не высокомерным. Он явно не выказывал почтения перед Остендорфом и не скрывал своего убеждения в том, что недавно сформированная дивизия «Гетц фон Берлихинген» больше понимает в эсэсовской идеологии, чем в элементарных принципах ведения боевых действий. Хейдте впоследствии утверждал, что в ходе боя был вынужден отдать приказ своим парашютистам: под угрозой оружия останавливать бегущих эсэсовцев. Остендорф вызвал его в штаб своей дивизии, где подполковника допросил военный следователь – в связи со сдачей Карантана. Но, хотя Остендорф и обвинял его в трусости, Хейдте не попал под трибунал. Его спасло то, что незадолго до всех этих событий он получил Рыцарский крест с дубовыми листьями. Начальник штаба 7-й армии Пемзель не поверил в ту версию событий, которую излагал Хейдте, однако командир 2-го парашютно-десантного корпуса генерал Майндль настоял на освобождении командира полка. В любом случае у немецких генералов хватало более серьезных забот: 14 июня в результате наступления американцев секторы «Юта» и «Омаха» слились в единый плацдарм.

Глава 12

Канское фиаско

В 24:00 6 июня начальник штаба 7-й армии генерал-майор Пемзель позвонил командирам 21-й танковой и 716-й пехотной дивизий и передал им приказ ОКВ: намеченную на завтра контратаку они должны провести без сучка без задоринки и выйти к береговой линии, тем самым освободив из окружения тех защитников опорных пунктов, которые еще не сложили оружия. Командир 716-й дивизии генерал Рихтер ответил: «У штаба дивизии больше нет связи с командирами полков и батальонов», поэтому ему неизвестно, какие позиции еще удерживаются его частями и подразделениями, а какие захвачены противником. На деле 716-й дивизии уже не существовало; 200 человек, уцелевших из всего ее личного состава, будут отведены в тыл через два дня.

Английская 3-я дивизия овладела большинством огневых точек противника, которые препятствовали ее продвижению в день «Д», однако наиболее мощное укрепление на ее правом фланге продолжало оказывать сопротивление. Речь идет о радиолокационном комплексе люфтваффе близ населенного пункта Дувр-ла-Деливранд: комплекс был превращен в настоящую подземную крепость. Подземная телефонная линия связывала его с Каном, так что защитники комплекса одновременно действовали в качестве артиллерийских наблюдателей. Канадцам, которые пытались взять этот комплекс, пришлось вести долгий и ожесточенный бой. Они долго очищали от противника окружавшие радары лесные массивы, «похожие на пчелиные соты – так густо их пронизывала сеть траншей, блиндажей и ходов сообщения».

21-ю танковую дивизию, которая не добилась успеха в контратаках вечером дня «Д», передали в подчинение 1-го танкового корпуса СС, которым командовал обергруппенфюрер[137] СС Зепп Дитрих. До Первой мировой войны Дитрих был подручным у мясника, затем воевал солдатом на передовой. В хаосе, наступившем после подписания перемирия, когда Германия оказалась на грани гражданской войны, Дитрих вступил в ряды фрайкора[138]. Став членом нацистской партии вскоре после ее возникновения, Дитрих в 1928 г. был назначен начальником личной охраны Гитлера, состоявшей из эсэсовцев. На базе этого охранного отряда впоследствии была сформирована 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», которая под командованием Зеппа Дитриха сражалась во Франции, на Балканах и на Восточном фронте. Геббельсовская пропаганда старательно создавала ему образ героя – в противовес аристократам – генералам вермахта. На фоне своих коллег по высшему генералитету СС Дитрих выглядел человеком честным и открытым, что не мешало ему проявлять крайнюю жестокость, да и особым умом и образованием он не мог похвастать. Как свидетельствовал генерал танковых войск Гейнц Эбербах, позднее сменивший Гейра фон Швеппенбурга на посту командующего танковой армейской группой «Запад», «Лейбштандарт» под командованием Дитриха уничтожила тысячи и тысячи евреев[139].

Ранним утром 6 июня, когда поступили первые сообщения о вторжении англо-американцев, Дитрих находился в штабе 1-го танкового корпуса СС в Брюсселе. Рундштедт срочно вызвал его к себе в Париж и передал под его командование 12-ю танковую дивизию «Гитлерюгенд», Учебную танковую дивизию, 21-ю танковую и остатки 716-й пехотной. На рассвете 7 июня этот корпус должен был ударить по англичанам, продвигавшимся к Кану, и сбросить их в море. Этот план сорвался из-за налетов англо-американской авиации, а также из-за опоздания к местам сосредоточения и «Гитлерюгенда», и Учебной танковой дивизии.

Поздним вечером Дитрих был уже в Сен-Пьер-сюр-Див, в штабе 21-й танковой дивизии Фейхтингера. Сам Фейхтингер в это время находился не у себя, а на КП 716-й пехотной дивизии, расположенном в подземном туннеле на окраине Кана. Узнав, что Фейхтингер позабыл взять туда с собой рацию, Дитрих взорвался. Заменявший отсутствующего командира начальник штаба дивизии полковник фон Берлихинген – потомок того самого рыцаря с железным кулаком – осмелился высказать свое мнение: двух танковых дивизий явно не хватит, чтобы сбросить в море англичан и канадцев. Дитрих без обиняков объяснил, что других соединений под рукой не имеется, а полковнику надлежит без промедления связаться с дивизией «Гитлерюгенд» и заняться совместной подготовкой плана контрудара.

Командир «Гитлерюгенда» бригаденфюрер СС Фриц Витт отправил штандартенфюрера[140] СС Курта Мейера в подземный туннель на окраине Кана – на совещание с Фейхтингером и Рихтером. Мейер, командир 25-го мотопехотного полка СС, был фанатичным нацистом, безжалостным в бою. Высокий, голубоглазый, с мужественной внешностью, он был образцом офицера-эсэсовца. Восхищавшиеся им солдаты прозвали своего командира Непробиваемым Мейером. На рассвете 7 июня ему наконец удалось отыскать штаб 716-й дивизии. Вход был буквально завален ранеными. «Мне понадобилось без малого восемь часов, чтобы до вас добраться, – сказал Мейер генералу Рихтеру. – Из них четыре часа я пролежал в придорожных кюветах, пережидая налеты англо-американской авиации. Колонны дивизии на марше несут большие потери». В дивизии «Гитлерюгенд» вражеские истребители-бомбардировщики прозвали «мясными мухами».

На совещании, внимательно изучив испещренную пометками карту, Мейер пренебрежительно отмахнулся от Фейхтингера, который считал численность противника слишком большой.

– Это все мелочи! – заявил он. – Утром мы сбросим их обратно в море.

При налете англо-американской авиации были уничтожены склады с топливом, а значит, Рихтеру предстояло пожертвовать всеми своими запасами горючего. Кроме того, Рихтер пожаловался, что ему придется передислоцировать полевой госпиталь подальше, в Фалез: хотя госпиталь был помечен хорошо заметными красными крестами, это не мешало авиации противника постоянно бомбить его или обстреливать с бреющего полета.

Значительную сумятицу вносила запутанная система подчиненности соединений в немецкой армии. За оборону побережья отвечала 7-я армия, но 1-й танковый корпус СС вошел в состав танковой армейской группы «Запад» генерала Гейра фон Швеппенбурга. Сам Гейр позднее писал об этом: «В тот момент, когда все решала быстрота действий, всего две танковые дивизии плюс одна неполного состава получали приказы из следующих штабов: 1-го танкового корпуса СС, танковой армейской группы “Запад”, 7-й армии в Ле-Мане, группы армий “Б”, штаба Западного фронта и из ОКВ».

Гейра, который (подобно Гудериану) возлагал главные надежды на массированный танковый контрудар, потряс тот эффект, которого англо-американская авиация достигла бомбардировкой основных городов: дороги, ведущие к побережью, стали непроходимыми. Гейр упорно возражал против того, чтобы развертывать танковые дивизии вблизи побережья, и до сих пор отказывался признать, что Роммель, здраво оценивший превосходство англо-американцев в воздухе, был куда более дальновидным. За подобное высокомерие Гейр был сурово наказан несколько дней спустя, когда перехваты «Ультра» позволили совершенно точно установить расположение его штаба.

К концу дня 6 июня английские генералы в секторе «Сорд», так и не сумевшие овладеть Каном, с наигранным оптимизмом утешали себя тем, что «и завтра успеем». Успешное отражение контратаки 21-й танковой дивизии породило у них совершенно не обоснованные надежды. Они ведь еще не сталкивались с «Гитлерюгендом», да и в оценке вооружения 21-й дивизии сильно ошибались: ее главной ударной силой были отнюдь не танки, а двадцать четыре 88-мм противотанковые пушки.

То ли сыграл свою роль отход 21-й дивизии, то ли постоянные удары вражеской авиации по дорогам, то ли обстрел из корабельных орудий целей, значительно удаленных от берега, но в тыловых немецких частях поползли слухи о том, что Кан пал. 7 июня начальник штаба 1-го танкового корпуса СС, чтобы пресечь распространение этих «панических слухов», разослал подразделения фельджандармерии по дорогам, ведущим в Фалез. Они окружали и разворачивали «толпы бегущих трусов, которые на Западе отвыкли воевать». Как бы то ни было, в 1-м корпусе стали глубоко презирать англичан, не сумевших нанести удар, пока немцы не успели подтянуть подкрепления.

Мало того что серьезные затруднения создало англичанам длительное сопротивление «Хиллмена», мало того что к Кану отправили мизерное количество бронетехники, но и командир британского 1-го корпуса генерал-лейтенант Джон Крокер допустил грубую ошибку. Опасаясь крупной контратаки противника восточнее реки Орн, он во второй половине дня 6 июня отвлек 9-ю пехотную бригаду от выполнения поставленной ей задачи: удара в районе между Каном и Карпике, – бросив ее вместо этого на поддержку воздушно-десантной дивизии. Эта передислокация, помимо прочего, создала опасный разрыв на стыке английской 3-й дивизии и канадцев.

7 июня наступление на Кан возобновилось; бои разгорелись у северных окраин города, у деревни Лебизе и окружающих ее лесов. Но, несмотря на мощную артиллерийскую поддержку, английская 185-я бригада понесла тяжелые потери. 21-я танковая дивизия пришла в себя и заняла господствующие высоты на подступах к Кану и дальше до Бенувиля, где мотопехота майора Ганса фон Люка не прекращала контратак на позиции 6-й воздушно-десантной дивизии.

В боях за Лебизе участвовал 2-й батальон Королевского Уорикширского полка – части, где в свое время служил Б. Монтгомери. Согласно приказу командира бригады, по затопленной дороге с высокими насыпями по обочинам двинулся взвод противотанковых орудий; пушки тянули шесть транспортеров с пулеметами «Брен». Над головами солдат велась перестрелка, а обзор был крайне ограничен. Неожиданно оказалось, что они уже в Лебизе, а вокруг – мотопехота 21-й танковой дивизии. Они объехали танк Т-IV, проследовали в тыл к немцам и остановились в поле, среди всходов пшеницы, собираясь открыть огонь из противотанковых орудий. «Приготовиться!» – крикнул лейтенант. Его солдаты, бирмингемские ребята, шутливо переругиваясь, навели орудия и открыли огонь. Но вот в транспортер командира угодил вражеский снаряд, от взрыва все попадали на землю.

Подразделение попыталось пробиться назад, к своим, однако по пути их перехватили, взяли в плен и отконвоировали в лес. Подтянутые немцы смотрели на них без всякой враждебности. Пленных спросили, чего они больше хотят: молока или вина? Потом над головами загудели снаряды с английского линкора «Уорспайт». Охранявший пленных немец обратился к лейтенанту-англичанину: «Кажется, надо бы вырыть щель, как вы думаете?» – и они вдвоем принялись за работу. Обстрел продолжался, а они сидели рядышком в укрытии, непроизвольно пригибаясь каждый раз, когда пролетал снаряд. «Через несколько дней вы окажетесь снова в море», – сказал немец. «Прошу прощения, этого не будет, – возразил лейтенант Бэннермен. – Через неделю мы войдем в Париж». Спорить дальше они не стали, а немецкий солдат показал английскому офицеру фото своей невесты. Лейтенант ответил на эту любезность, продемонстрировав фото своей жены. Он не мог отделаться от мысли, что всего полчаса назад они с немцем старались убить друг друга.

Вскоре генерал Крокер отвел 9-ю бригаду к месту прежней дислокации, правее 185-й бригады. Здесь, как и на участке, занятом канадцами, слегка всхолмленную равнину покрывали пшеничные поля, каменные крестьянские дома утопали во фруктовых садах, а в рощицах были укрыты противотанковые орудия. Фермеры загнали во дворы свой скот, уповая на то, что коровы и лошади целее будут в своих стойлах. Кое-кто наблюдал за ходом боя с чердаков, а семьи прятались в подвалах. Правда, стрельба, в том числе и орудийная, велась главным образом по домам. В деревушке Грюши, недалеко от Бюрона, из десяти домов девять были разрушены полностью или частично. Немцы растащили из крестьянских погребов сидр и кальвадос, причем некоторые перепились до потери сознания.

Отважный бросок прямо через поля к деревне Камб совершил 2-й батальон Королевских Ольстерских стрелков. Они пробились, но подоспевшее свежее подразделение дивизии «Гитлерюгенд» заставило их поспешно отступить. Ольстерским стрелкам пришлось даже своих раненых из роты Д оставить в траншее за деревней. Потом они не сомневались, что всех раненых перебили на месте молодчики из «Гитлерюгенда».

Правее позиций 9-й бригады канадцы, которые возобновили наступление на аэродром Карпике, тоже напоролись на подразделения «Гитлерюгенда». КП штандартенфюрера Мейера расположился в Арденнском аббатстве. Его полк должен был в 16:00 нанести удар западнее железной дороги Кан – Сен-Люк-сюр-Мер, а 21-я дивизия наступала восточнее дороги. Приближение же канадцев заставило Мейера принять решение о немедленном начале контратаки. Танковому батальону дивизии «Гитлерюгенд» был передан приказ: «Танки, вперед!» Они врасплох захватили канадский танковый полк – Шербрукских фузилеров, – и очень быстро отбили деревню Оти. В свою очередь, эсэсовцев из «Гитлерюгенда» тоже ожидал сюрприз: их победное продвижение было прервано искусно расположенными противотанковыми пушками канадцев. Танки отступили, но Мейер вскоре бросил их в новый бой, на этот раз за деревню Бюрон. Бои в тот день закончились кровавой ничьей: и англичане с канадцами, и немцы, ничего не добившись, прекратили атаки.

Англичане в тот день гораздо успешнее действовали в районе Байе, западнее Кана. Высланные ночью разведгруппы установили, что германское командование отвело из городка почти все свои войска. В результате Эссекский полк и Южно-Уэльский приграничный полк[141] при поддержке Шервудских егерей сумели 7 июня освободить Байе, не нанося городу серьезного ущерба. «Наше подразделение первым вошло в город, – пишет командир батальона Шервудских егерей Стэнли Кристоферсон, – и с громадным облегчением обнаружило, что немцев там почти нет, исключая отдельные огневые точки да одного-другого снайпера. Следовательно, не было нужды разрушать прекрасные старинные здания. Жители встретили нас с восторгом, приветствовали горячо, от всей души, осыпали танки цветами, а солдатам раздавали сидр и закуску».

В южной части города в одном доме держалась пулеметная точка противника. Подошел танк егерей, и после его выстрела дом загорелся. «Прошло совсем немного времени, и звон колокольчика возвестил прибытие местной пожарной команды в полном составе, с начищенными до блеска касками. Не обращая внимания на стрельбу, они вошли в дом, потушили пожар и вытащили на улицу немецких пулеметчиков».

На следующий день, 8 июня, Шервудские егеря снова влились в состав 8-й танковой бригады и двинулись дальше на юг. Обойдя стороной противотанковые орудия, они заняли возвышенность к юго-востоку от Байе, обозначенную на картах как высота 103. Она господствовала над деревнями Тийи-сюр-Сель и Фонтене-ле-Пенель – название последней английские солдаты в шутку переводили как «Пописай-в-фонтан». Самая большая опасность, которая встретилась егерям, – одиночный немецкий снайпер, который старался попасть в командиров танков, высовывавших головы из люков. Но 9 июня Шервудским егерям вместе с 6-м Даремским легким пехотным полком неожиданно пришлось отражать настоящую атаку.

На фронт прибыла наконец Учебная танковая дивизия. Ее командир генерал-лейтенант Фриц Байерляйн все еще метал громы и молнии из-за полученного от генерал-полковника Дольмана приказания двигаться по дорогам средь бела дня. Почти сразу после этого приказа, во второй половине дня 6 июня, в небе появились ракетоносцы «Тайфун» Королевских ВВС и эскадрильи американских «Лайтнингов». Дивизия потеряла немало машин. Под покровом темноты танкисты Байерляйна продолжали идти вперед – в надежде на то, что к рассвету удастся остановиться и замаскироваться, однако генерал Дольман снова приказал дивизии не останавливаться. На следующее утро в 05:30 по танкистам был нанесен новый удар с воздуха – первый за день. Танки и бронетранспортеры, кое-как закамуфлированные зелеными веточками, в поисках укрытия рванулись в леса и сады, но многие оказались на открытых местах. Как сказал сам Байерляйн, его солдаты окрестили прямую дорогу от Вира на северо-восток «беговой дорожкой для состязания с истребителями-бомбардировщиками». Генерал утверждал, что за тот день его дивизия потеряла 5 танков, 84 бронетранспортера и САУ и 130 грузовиков, хотя эти цифры наверняка следует считать сильно завышенными[142].

Утром 8 июня передовые подразделения Учебной танковой нанесли удар от Тийи-сюр-Сель к северу, и вся его мощь пришлась на егерей и стоявший ближе к Ленжевру Даремский легкий пехотный полк. «На долю нашего полка выпал кошмарный день», – записал в своем дневнике С. Кристоферсон. На высоте 103 его батальон потерял четыре танка, среди погибших оказались командир одной из рот и заместитель командира батальона капитан Кит Дуглас. Дуглас, перед тем проводивший рекогносцировку, «бросился было бежать по овражку к своему танку, но тут ему в голову угодил осколок вражеской мины». Он был сражен наповал. Среди офицеров полка, набранных из мелкопоместных дворян, Дуглас был чужим: он не увлекался охотой, не ездил верхом, не интересовался видами на урожай. Своему полку он посвятил стихотворение «Аристократы», в котором писал:

Как жить мне в родовитом этом,

Но дряхлом выводке героев – и не плакать?[143]

И все же в полку никогда не забывали Дугласа: он запомнился и своей храбростью, и своими неуклюжими манерами. В Северной Африке его перевели в штаб в Каире, и в самый разгар боев он удрал оттуда в свой батальон, рискуя попасть под трибунал за дезертирство. «Я в восторге от вас, сэр, – сказал ему денщик. – Вы такой чертяка-неудачник – еще поискать!»

А Кристоферсон в своем дневнике писал: «В бою он неизменно проявлял храбрость и часто вел за собой солдат, совершенно не заботясь о собственной безопасности. Иной раз казалось, что он поступает даже безрассудно – возможно, такому впечатлению способствовала его близорукость, вынуждавшая Дугласа носить большие очки с толстыми линзами». Дугласа похоронил под кустами, у которых он погиб, полковой капеллан Лесли Скиннер, не забывший их беседы в воскресенье накануне дня «Д», когда молодой капитан говорил о неминуемой смерти.

Еще через три дня Шервудских егерей, снова оказавшихся недалеко от высоты 103, постигла новая беда. Рядом с командирским танком (он носил имя «Робин Гуд») разорвался снаряд – как раз тогда, когда отдавались приказы подразделениям. Погибли командир полка Майкл Лейкок – брат командующего частями спецназа генерал-майора Роберта Лейкока, – его адъютант и офицер-связист, а командир разведроты и сержант-связист получили тяжелые ранения. Адъютант командира Джордж Джонс был сыном главного лесничего в поместье Лейкока. Меньше чем за неделю егеря потеряли двух командиров полка, и командование теперь по старшинству принял Кристоферсон.

Методистскому священнику Скиннеру, полковому капеллану, в те дни почти не приходилось отдыхать: он то и дело отпевал убитых, причем нередко сам выносил их тела из танков. В полку любили этого невысокого темноволосого человека с сильным йоркширским акцентом. Он щадил своих солдат и не заставлял их вытаскивать обгоревшие тела товарищей из сожженных машин. «Шерманы» работали не на дизельном топливе, а на бензине, и легко воспламенялись. Американцы прозвали их «Ронсонами» (по известной марке зажигалок), а немцы – «сковородками для томми[144]». Танкисты вообще больше всего боятся застрять в горящем танке. Командиры английских танков, чтобы скрыть свою нервозность, выработали привычку вести разговоры по рации неспешно, как бы лениво растягивая слова.

Учебная танковая дивизия не довела до конца атаку 8 июня – отчасти из-за упорного сопротивления англичан к северу от Тийи-сюр-Сель, главным же образом из-за нового приказа Зеппа Дитриха. Во второй половине дня он приказал дивизии отойти и двигаться на северо-запад, в направлении Байе. Неразбериха среди немецкого командования распыляла силы танковых соединений и мешала той стремительной атаке с выходом к берегу моря, о которой мечтал Гейр фон Швеппенбург. Позднее он сокрушался: «Мы упустили психологическое преимущество… которое позволяло нанести англичанам тяжелое поражение». Но от мысли добиться своего он еще не отказался.

К западу от Орна англичане и канадцы в течение дня 9 июня пробивались вперед, сосредоточивая силы для взятия каждой деревни, превращенной немцами в узел сопротивления. На этот же день было назначено наступление одного батальона на Камб – при поддержке полевой артиллерии и орудий английского крейсера «Даная». Бойцы 2-го батальона Королевских Ольстерских стрелков выдвинулись на исходные позиции для атаки. Вгляделись в простиравшуюся перед ними обширную холмистую равнину, сплошь покрытую полями пшеницы, – наступать предстояло по ней. Молодому взводному запомнилось, как под свист проносившихся над их головами снарядов солдаты нервозно обменивались шуточками:

– В поле я в последний раз был со своей лапушкой. Так мило было, так спокойно.

– Хочется надеяться, что с чертова корабля перестанут палить, когда мы доберемся до немцев.

– Похоже, сэр, путь нам предстоит не близкий. Может, на полдороге сделаем привал, чайку попьем?

Зеленые побеги, доходившие до бедра, издали казались подходящим прикрытием, но после начала атаки обнаружилось, что в них никак не спрятаться. «Это стало очевидным для всех, – записал лейтенант, – когда все больше наших стало спотыкаться и падать на землю». В одной роте убило всех трех взводных.

Ольстерских стрелков поддерживали танки Восточно-Йоркширского полка. Они подбили один немецкий Т-IV, но затем открыла огонь хорошо замаскированная 88-мм пушка немцев, и «Шерманы» стали вспыхивать один за другим. Проявив храбрость под пулеметным огнем противника, Ольстерские стрелки пробились к Камбу и окопались. Потом подсчитали свои потери: погибли или получили тяжелые ранения 11 офицеров и 182 сержанта и солдата.

В сумерках на подмогу обессиленному батальону подошел Собственный его королевского величества Шотландский приграничный полк, и тут немцы открыли по позициям англичан шквальный огонь из минометов. Один Джок, спасаясь от разрывов, спрыгнул в ближайший окоп, по-свойски хлопнул по плечу его обитателя и воскликнул: «Ба, Пэдди[145], сукин ты сын! А я уж не надеялся снова с тобой свидеться!» Очень быстро он обнаружил, что поприветствовал подобным образом командира Королевского Ольстерского стрелкового полка.

Предыдущей ночью населенные пункты Норе и Бретвиль-Оргейез подверглись атаке танков «Пантера», разведподразделений и мотопехоты дивизии «Гитлерюгенд». Командовал группой Непробиваемый Мейер, восседавший в коляске мотоцикла. Реджайнский стрелковый полк был готов их встретить. В мертвенном сиянии осветительных ракет противотанковые пушки наносили противнику серьезные потери. Эсэсовцам пришлось отступить.

Впрочем, большинство немецких атак 9 июня захлебнулось, хотя 1-й танковый корпус СС подтягивал на передовую все больше боевых машин в помощь мотопехоте, стремившейся овладеть исходными позициями для броска к морю. Английская и канадская полевая артиллерия, а также корабельные орудия с большим успехом расстраивали боевые порядки немецких танковых подразделений, нанося им существенный урон. Противотанковыми орудиями Реджайнского стрелкового полка была отбита очередная атака роты «Пантер». Командир немецкого танка рассказывал, как подбили его машину: «Оценивая обстановку, я посмотрел по сторонам. У танка слева сорвало башню. И сразу же громыхнул новый взрыв, и загорелась теперь уже моя машина. Огонь перекинулся на боеприпасы к пулемету, раздался сильный треск, словно горело большое полено». Он получил сильные ожоги, но сумел выскочить из танка. Уцелело лишь пять немецких танков из двенадцати. «Я готов был плакать от горя и злости», – написал об этом впоследствии один офицер дивизии «Гитлерюгенд».

Его коллегам пришлось признать: «внезапные удары», хорошо срабатывавшие на Восточном фронте, в Нормандии успеха не приносили. Перед рассветом 10 июня была предпринята еще одна лобовая атака на Норре – силами мотопехоты при поддержке ударного саперного подразделения. И снова атака захлебнулась. Позднее на поле боя обнаружили тело командира саперной роты Отто Толля. «У него была перебита артерия, и он пытался остановить кровь самодельным жгутом из ручного фонарика и ленты от своего Рыцарского креста».

Бои велись с крайним ожесточением. Обе стороны обвиняли друг друга в совершении военных преступлений. Представ после войны перед судом военного трибунала, офицеры 26-го мотопехотного полка СС из состава «Гитлерюгенда» утверждали, что расстреляли 9 июня троих пленных канадцев в отместку за расстрел немецких пленных, произошедший накануне. 8 июня к югу от Кристо подразделение танкового разведполка «Судебные инны»[146] захватило врасплох небольшую группу немцев из артполка Учебной танковой дивизии, в том числе командира полка. Англичане велели пленным садиться на броню спереди, поскольку внутри места не было. Немцы стали спорить: так они превратятся в «живой щит». Как показал впоследствии гауптман граф Клари-Альдринген, два английских офицера избили полковника Люксенбургера, ветерана, потерявшего руку на фронтах Первой мировой войны, и привязали его к одной из своих машин. Отъезжая, расстреляли из пулеметов тех, кто категорически отказался садиться на броню. Но подразделение разведполка натолкнулось на позицию немецких противотанковых пушек. Оба офицера-англичанина погибли, а полковник Люксенбургер был смертельно ранен.

Помимо этого случая, офицеры «Гитлерюгенда» пытались оправдаться и тем, что перехватили приказы канадского командования, которое предписывало своим военнослужащим не брать пленных, если это может замедлить темпы продвижения. Действительно, англичане и канадцы иной раз убивали пленных – особенно в танковых полках, которые не имели пехоты и не могли отконвоировать пленных в тыл. И все же утверждения офицеров «Гитлерюгенда» не представляются убедительными, если учесть, что в первые дни вторжения было казнено, как считается, не менее 187 солдат-канадцев. Почти все эти жертвы на совести той самой 12-й дивизии СС «Гитлерюгенд». И первых пленных они убили еще 7 июня, за день до инцидента под Кристо. Одна француженка из Кана, ходившая в Оти навестить свою престарелую тетушку, обнаружила «человек тридцать канадских солдат. Немцы их расстреляли и изрубили на части». Бойцы Королевского Виннипегского стрелкового полка позднее обнаружили, что эсэсовцы расстреляли 18 их товарищей, которые попали в плен и подвергались допросам на КП Мейера в Арденнском аббатстве. Одному пленному, майору Ходжу, отрубили голову.

В идеологическом отношении «Гитлерюгенд», вероятно, был самым фанатичным соединением в войсках СС. Многие командиры были переведены в него из 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Формировались и закалялись они в ходе «расовой войны» (Rassenkrieg) на Восточном фронте. Самым злобным, кажется, был разведбатальон, командира которого, Бремера, в дивизии называли «сорвиголовой». А Непробиваемый Мейер собственноручно расстрелял под Модлином в Польше в 1939 г. пятьдесят евреев. Позднее, после вторжения Гитлера в СССР, Мейер приказал дотла сжечь одну деревушку под Харьковом. Убили всех до единого жителей. Нацистская пропаганда и бои на Восточном фронте ожесточили эсэсовцев, а разницы между Восточным фронтом и Западным они не видели. Убийство пленных здесь они считали возмездием за «террористические бомбежки» городов Германии. Как бы ни было, но на протяжении всей битвы за Нормандию вражда между канадцами и эсэсовцами из «Гитлерюгенда» образовала своего рода порочный круг.

Вскоре все немецкие штабы в Нормандии убедились в том, что им все чаще и чаще приходится прибегать к рациям. Большинство линий телефонной связи в районе вторжения было повреждено бомбежками и артобстрелами, не говоря уж о диверсиях, которые проводились бойцами Сопротивления и десантниками. Это были те «премиальные», которых с нетерпением ожидали дешифровщики Блетчли-Парка. Глава «Сикрет интеллидженс сервис» передал первый богатый улов Черчиллю[147]. Среди перехватов было донесение генерала Маркса от 8 июня. В нем говорилось, что 716-я пехотная дивизия потеряла не менее двух третей личного состава, а «у солдат наблюдаются явные признаки чрезмерного переутомления». Перехвачено было (правда, слишком поздно) и предупреждение о готовящейся в ночь на 9 июня атаке дивизии «Гитлерюгенд». На следующий день командир 2-го парашютно-десантного корпуса генерал Майндль жаловался: «большинство наземных линий телефонной связи повреждено, поэтому процесс передачи приказов существенно задерживает проведение операций». 10 июня англичане перехватили такое сообщение: «Согласно приказу главнокомандующего Западным фронтом, отданному в 10:30, с этого момента надлежит осуществлять тщательное уничтожение Шербурского морского порта». Выяснили англичане и то, что командование люфтваффе, опасаясь возможного вторжения в Бретани, приказало заблаговременно уничтожить четыре своих аэродрома там. Главной изюминкой, однако, стали два радиосообщения, в которых указывалось точное расположение штаба танковой армейской группы «Запад». Ради сохранения тайны операции «Ультра» в тот район предварительно отправили самолет-разведчик.

Главный свой удар Л. Гейр фон Швеппенбург предполагал нанести вечером 10 июня. Еще рано утром он поднялся на колокольню Арденнского аббатства на западной окраине города. Там Мейер устроил КП 25-го мотопехотного полка СС. Через окуляры бинокля Гейр снова внимательно изучил рельеф местности, знакомый ему с лета 1940 г., когда он готовил свой тогдашний 24-й корпус к вторжению в Англию. С колокольни генерал наблюдал, как английские самолеты бомбят танковый полк дивизии «Гитлерюгенд», и это лишний раз укрепило его в принятом решении: атаковать только в ночное время.

Во второй половине дня на его КП, расположившийся в замке Кэн близ Тюри-Аркура, прибыл генерал-фельдмаршал Роммель. Гейр доложил план операции. Они оба предпочли бы нанести более мощный контрудар в направлении Байе, однако это вызвало бы слишком большую задержку в сроках начала операции. Роммеля интересовало, что должно последовать за танковым контрударом. Гейр в ответ процитировал Наполеона: “s’engager puis voir”[148]. Роммель не стал возражать и уехал к себе. Гейр предупредил его, что по дорогам наносят удары истребители-бомбардировщики противника. Но ведь самой соблазнительной для них целью был его собственный штаб. Почти сразу после отъезда Роммеля поступило донесение из Учебной танковой дивизии: до 60 английских танков прорвали фронт у Бретвиль-Оргейез и двинулись в направлении Тийи-сюр-Сель. Поскольку у Гейра не было под рукой резервов, как он утверждал впоследствии, то пришлось отказаться от ночной атаки в районе Кана. На деле же для отмены этой операции имелись куда более веские причины.

К штабу подошли на малой высоте несколько эскадрилий ракетоносцев «Тайфун» Королевских ВВС, причем все командиры экипажей были тщательно проинструктированы о характере и расположении цели. За «Тайфунами» волна за волной пошли средние бомбардировщики «Митчелл». Как ни странно, ни сам штаб Гейра, ни автомобили во дворе замка не были замаскированы, как положено. Результат оказался катастрофическим. Погибли начальник штаба, а также «весь личный состав оперативного отдела и большинство офицеров, прибывших с переднего края», как писал позднее сам Гейр. Практически полностью был уничтожен батальон связи. Генерал Гейр получил ранение, но гораздо хуже он чувствовал себя из-за пережитого потрясения. Вернуться к исполнению своих обязанностей он смог лишь в конце июня.

Больше не предпринималось попыток контратаковать английскую 2-ю армию крупными силами танков – до прибытия переброшенного с Восточного фронта 2-го танкового корпуса СС. Пехотных подкреплений отчаянно не хватало – слишком много времени требовалось им, чтобы достичь линии фронта, двигаясь только по ночам. А из этого следовало, что танковые дивизии могут удерживать линию фронта, лишь разбившись на небольшие группы, так называемые Kampfgruppen. Таким образом, расчеты немцев на то, что англо-американцев удастся сбросить в море мощным ударом танкового «кулака», были полностью сорваны. Все, что было теперь в их силах, – это удерживать фронт, особенно против англичан, чтобы не допустить прорыва противника на Париж. С другой стороны, обстановка разрушила и мечты англичан о расширении своего плацдарма. Открытая равнина к юго-востоку от Кана оставалась вне их досягаемости, невозможным был и быстрый захват Кана, как мечталось Б. Монтгомери. Так в первые дни после вторжения общая обстановка более или менее стабилизировалась.

Монтгомери пришлось изменить свои взгляды на характер боевых действий, хотя впоследствии он не любил говорить на эту тему. 10 июня он, в сопровождении командующего 2-й армией генерала Демпси, встретился с генералом Брэдли. Встреча произошла в поле близ Порт-ан-Бессена, где смыкались английские и американские секторы. Расстелив на капоте своего «хамбера» карту, Монтгомери изложил план дальнейших действий с учетом внесенных коррективов. Вместо того чтобы броситься на Кан очертя голову, он теперь рассчитывал взять город в клещи. 51-я шотландская дивизия и 4-я танковая бригада должны наступать в южном направлении с плацдарма восточнее реки Орн, имея задачей овладение населенным пунктом Каньи. Одновременно 7-я танковая дивизия, выдвинувшись дальше от берега, должна обойти город справа и овладеть Эвреси. Начало операции было запланировано на тот же день, 10 июня.

Самой проблематичной частью плана было десантирование в прилегающих к Эвреси районах 1-й воздушно-десантной дивизии, резерва Монтгомери, не покидавшего пока Англию. Это предложение натолкнулось на решительные возражения Главного маршала авиации Ли-Мэллори: он утверждал, что не вправе рисковать своими транспортными самолетами, осуществляя дневную выброску десанта, с учетом немецкой зенитной артиллерии в районе Кана. О выброске же десанта ночью тоже не могло идти речи: самолетам предстояло пройти над стоящими на якоре у берегов Нормандии кораблями союзников, а командование Королевских ВМС категорически отказалось распорядиться о временном прекращении огня по воздушным целям, поскольку именно в темное время суток наносило свои удары люфтваффе. Разъяренный Монтгомери написал начальнику штаба своей 21-й армейской группы Фредди де Гинганду, который находился с частью офицеров штаба в Англии, и в письме обругал Ли-Мэллори «трусливым педиком».

Этот план обхода Кана удивительно не вяжется с характером Монтгомери, которого обычно критиковали за чрезмерную медлительность в проведении боевых операций. Быть может, оказавшись в критической обстановке, он просто предложил то, что диктовалось обстоятельствами? Или же здесь был элемент, рассчитанный на публику: отвлечь внимание от того факта, что 2-я армия не сумела выполнить поставленную ей задачу?[149] На следующий день после встречи с Брэдли, 11 июня, он снова написал де Гинганду, что главная его цель в данный момент – «отвлечь немцев силами 2-й армии с тем, чтобы дать возможность [американской] 1-й армии расширить и углубить свой плацдарм». Эта весьма скромная оценка своих действий никак не соответствует его предыдущим воинственным публичным заявлениям. «Бездействие и настроенность на оборону – преступление для любого офицера, тем более для генерала, – заявил он на совещании командующих своими объединениями и соединениями за два месяца до вторжения. – Каждый офицер и каждый солдат должны стремиться в бой, азартом сражения должны гореть их глаза». Им предстоит «наступать западнее реки Орн и развивать успех в направлениях на юг и юго-восток, обеспечить захват и создание аэродромов, а также обеспечивать восточный фланг американской 1-й армии, когда та будет брать Шербур».

Беда в том, что Монтгомери – отчасти во имя укрепления боевого духа в войсках, а отчасти из-за своей непомерной гордыни – не в силах был признать, что его расчеты оказались ошибочными. Впоследствии он вызвал негодование и недоверие у своих американских коллег, когда стал утверждать, будто по-прежнему намерен пробиваться к Фалезу, одновременно настаивая на том, что с самого начала собирался оттянуть на себя основные силы немецких танковых дивизий, чтобы дать возможность американцам позднее совершить прорыв на их участке фронта. К последнему, как видно из его письма к де Гинганду, его принудила тяжелая обстановка, и незачем было расписывать это как свою заслугу.

Обстановка же эта сложилась, конечно, не по воле Монтгомери, а из-за того, что немцы бросили против англичан свои танковые дивизии. И Рундштедт, и Роммель видели главную угрозу именно во 2-й армии. Частично такая оценка объясняется тем, что англичан они считали более опытными бойцами (впоследствии они признали, что недооценили американцев), но также и тем, что их наступление в юго-восточном направлении, на Фалез, открывало перед силами вторжения возможность прорыва на Париж. Подобная катастрофа могла отрезать от главных сил все немецкие войска в Нормандии и Бретани. С подобной оценкой соглашался даже Гитлер, пусть для него важнее было значение Парижа как политического символа. Начальник разведки 21-й армейской группы назвал это навязчивое желание Гитлера удержать во что бы то ни стало за собой столицы иностранных государств «упрямством империалиста». С решением ОКВ «блокировать противнику все прямые пути наступления на Париж» не соглашался один только Гейр фон Швеппенбург, исходивший из того, что подобное «неудачное решение вынуждает нас держать самые боеспособные и подвижные соединения во втором эшелоне».

Трудность положения англичан состояла и в том, что они, не сумев расширить свой плацдарм, не имели теперь достаточного пространства для высадки и развертывания новых дивизий, а уже начался этап наращивания сил. По этому поводу больше всех возмущалось командование Королевских ВВС, особенно когда Монтгомери пытался делать вид, будто все идет по намеченному им плану. Все расчеты авиаторов строились на том, что в первые несколько дней после высадки в Нормандии будут созданы базы для «Спитфайров» и «Тайфунов». Теперь же, из-за малой глубины плацдарма, получалось, что любой созданный союзниками аэродром будет находиться в пределах досягаемости вражеской артиллерии. Кроме того, почти не оставалось места для складов топлива, снаряжения, ремонтных мастерских, городков для личного состава, полевых госпиталей и автопарков. Все сады и поля в тылу англичан были буквально забиты до отказа. «У англичан было так тесно, что они забирались на наш участок», – сказал позднее Брэдли, тактично скрывая обуревавшее его недовольство. На американцев не произвело впечатления напыщенное заявление Монтгомери о том, что Кан – «это ключ к Шербуру». Генерал Коллинз, в задачу которого входило взятие Шербура, сухо заметил, обращаясь к О. Брэдли: «Что ж он не присылает нам этот ключ?»

Разочарованы ходом сражений были и немецкие командующие. «Распылившись с самого начала на мелочи, немцы упустили возможность пойти ва-банк: сразу все проиграть – или же все выиграть», – сокрушался начальник штаба 1-го танкового корпуса СС. По сути дела, неспособность нанести решительный контрудар на этом этапе предопределила использование немцами своих сил на протяжении почти всего периода боев за Нормандию. Их действия во многом повлияли и на тактику, избранную англичанами, как бы ни хвастал Монтгомери, будто всегда заставляет противника плясать под его дудку. Постоянные удары англо-американских наземных войск, авиации и артиллерии хотя и редко приводили к успеху, но, к большому огорчению всех командиров немецких танковых частей и соединений, не позволяли Роммелю использовать свои танковые дивизии в полную силу. Их сделали чем-то вроде пожарных команд, придавая по частям тем пехотным соединениям, которые держались из последних сил.

У немцев, таким образом, не было надежды одержать решающую победу, хотя они сохранили свою исключительную стойкость и наносили противнику чувствительные потери. Командующие английскими войсками вскоре забеспокоились: не останутся ли они без живой силы в этой войне на истощение.

Глава 13

Виллер-Бокаж

Бои под Каном зашли в кровавый тупик, и Монтгомери 11 июня решил ввести в игру двух своих лучших «нападающих». И 7-я танковая дивизия, и 51-я шотландская отличились в боях в Северной Африке под его командованием, однако в Нормандии их ожидало жестокое потрясение. 51-ю дивизию повернули к востоку от реки Орн, и она готовилась обойти Кан слева, тогда как «Крысы пустыни» – 7-я танковая – должны были обойти город справа, у Тийи-сюр-Сель, со стороны американцев.

Бойцы 51-й шотландской дивизии не считали нужным особо скромничать. В других соединениях их прозвали «шотландскими декораторами», потому что почти на каждом перекрестке красовались большие буквы ШД с характерной стрелкой[150]. Дивизия переправилась через Орн на плацдарм 6-й воздушно-десантной дивизии. Там противник, превосходивший парашютистов и в численности, и в вооружении, потеснил их в ходе беспрерывных контратак. Тем не менее парашютисты с поразительным упорством отбивались и от боевой группы Люка из 21-й дивизии, и от подразделений 711-й пехотной дивизии, и от только прибывшей на фронт 346-й пехотной дивизии.

9 июня парашютисты отбили очередную атаку танков Люка и мотопехоты на Эсковиль. Новая атака началась на следующий день, когда 51-я шотландская начала занимать позиции. 11 июня в бой вступил и 5-й батальон «Черной стражи»[151]; несколько его солдат были захвачены в плен и казнены немцами. Итак, Шотландская дивизия, которая, по замыслу командования, должна была без передышек наступать на Каньи, охватывая Кан «клещами Монтгомери», застряла на одном месте. Ее бойцов совершенно сбивали с толку постоянные мелкие стычки и перестрелки, за которыми вдруг следовали то ураганный обстрел из минометов, то артиллерийский вал – на такие вещи немцы были большие мастера.

«Ярость артогня – ярость холодная, бездушная, – писал один боец дивизии. – Но цель-то у него конкретная. Если под этот огонь попал ты, то ты и стал его целью. Весь этот скрежет и грохот обрушиваются на тебя, только на тебя одного. Ты скрючиваешься в три погибели в своем окопчике, стараешься стать как можно незаметнее и лишь сжимаешь кулаки в жалкой попытке противостоять хищным раскаленным зубам шрапнели. Непроизвольно сворачиваешься, как плод в материнской утробе, только руки тянутся прикрыть гениталии. Этот позыв защитить орган продолжения рода от сил разрушения характерен для всех». Многие в таких условиях непрерывно сыпали ругательствами, повторяя их снова и снова, – своего рода кощунственная мантра, призванная заглушить страх.

Тот же боец дальше описывает, как не выдержал и сорвался самый воинственный во всей его роте солдат. Произошло это в подвале крестьянского дома. Впавший в истерику солдат распростерся на полу, скуля и рыдая. «Умный, рвущийся в бой солдат вдруг превратился в нечто сразу и жалкое, и отвратительное. Четкие, сильные черты лица расплылись и вроде размылись, челюсть безвольно отвисла, а все лицо, грязное, заросшее щетиной, казалось опухшим и все было залито слезами вперемешку с соплями». Он издавал какое-то блеяние и, рыдая, звал матушку. Свидетель этой сцены испытал нечто вроде садистского отвращения, но одновременно и «зависть к тому, что этот парень так бесстыдно поддался страху».

Парашютисты были не в восторге от появления шотландских полков. «Что меня неприятно поразило, так это 51-я шотландская дивизия, – писал майор 1-го Канадского парашютного батальона. – Вы бы только видели, как наши парни поднялись однажды в атаку, чтобы выручить их, а потом обругали трусливыми ублюдками: шотландцы побросали оружие и снаряжение и позорно бежали». На левом фланге подполковнику Отуэю, который водил своих солдат на немецкую батарею в Мервиле, пришлось принять на себя командование батальоном «Черной стражи», поскольку командир-англичанин «не выдержал нервного напряжения». В первой же атаке «стражники» потеряли 200 человек.

Деревню Бревиль надо было отбить у немцев любой ценой, и командир 6-й воздушно-десантной дивизии генерал Гейл хорошо это понимал. В бой он бросил 12-й батальон своих парашютистов. Батальон понес почти такие же потери, как и «Черная стража», но сумел взять сильно укрепленную немцами деревню и тем спас положение по всему периметру английских позиций восточнее Орна. Расчеты Монтгомери нанести удар в районе Каньи, еще на 8 км южнее, тихонько предали забвению – 51-я дивизия была так деморализована, что не могла овладеть даже близлежащим населенным пунктом Сент-Онорин. В сложившейся обстановке Монтгомери должен был, пожалуй, благодарить Главного маршала авиации Ли-Мэллори, который так горячо возражал против его предложений. Ведь если бы 1-ю воздушно-десантную дивизию сбросили на равнине между Каном и Фалезом, а потом не сумели к ней пробиться – такой поворот событий стал бы предвестием арнемской катастрофы[152]. В тот раз генерал Брэдли промолчал, однако он ясно понял, как опасно использовать воздушный десант в чисто тактических целях, и позднее, в ходе своего крупного прорыва, отказался от подобного.

Главные свои надежды Б. Монтгомери возлагал на обход Кана справа, по флангу американской 1-й дивизии. Более оптимистично оценивал обстановку командующий британской 2-й армией генерал-лейтенант сэр Майлс Демпси, который по характеру был почти полной противоположностью Монтгомери. Вопреки нелестному прозвищу Бимбо[153], это был скромный и сдержанный человек с обветренным лицом и типично военными усиками. Генерал Дж. Паттон после первого знакомства отнесся к нему пренебрежительно, а в дневнике записал: «Внешность у него неприметная, да и вообще я думаю, что он привык во всем поддакивать начальству». На самом же деле Монтгомери хотел командовать не только всей 21-й армейской группой, но и самой 2-й армией. Не имея возможности занять сразу обе должности, он нередко отдавал приказы командирам корпусов через голову Демпси. У сэра Майлса не было выбора: пришлось смириться с тем, что он не столько командующий, сколько почетный начальник штаба. Во многом такая роль его устраивала. Он подставлял Монтгомери свое надежное плечо. Феноменальная память сэра Майлса счастливо сочеталась с невероятной способностью наглядно представлять себе местность по карте. К тому же он никогда не жаловался, если Монтгомери присваивал все лавры себе.

Демпси и был основным автором плана операции по взятию Кана в клещи с выброской десанта в тылу противника. Еще до начала вторжения он явно не был убежден в том, что удастся овладеть Каном в первый же день, и вообще не верил в возможность взятия города лобовым ударом. Но не хуже сознавал он и все опасности, которые могли возникнуть, если продвижение линии фронта застопорится. Демпси предложил здравый в своей основе план. К сожалению, из-за непогоды 7-я танковая дивизия высадилась на берег позднее расчетного времени. Затем потерпели неудачу 50-я дивизия и 8-я танковая бригада, которым была поставлена задача занять исходные позиции в долине Селя для наступления на Кан. Дорогу англичанам преградила Учебная танковая дивизия, хотя ее появление на фронте открывало перед 2-й армией и новые возможности активных действий. 7-я танковая дивизия получила возможность обойти немецкую Учебную танковую через американский сектор (американская 1-я дивизия в это время продвигалась к Комону), а затем резко повернуть влево. Это позволило бы англичанам просочиться в брешь, образовавшуюся в тылу немцев, ведущих бои с 50-й дивизией.

Когда М. Демпси утром 12 июня побывал в штабе 7-й дивизии, ее командир генерал-майор Эрскин выразил твердую уверенность в том, что предлагаемый маневр должен принести успех. Бобби Эрскин вообще не верил в то, что кто-то способен остановить его дивизию. Танковые полки прославленных «Крыс пустыни» после побед в Северной Африке стали чрезмерно самоуверенными, хотя на нормандском фронте обстановка была совсем другая. В отличие от холмистой равнины и пшеничных полей в районе Кана сейчас они находились в нормандском бокаже, где высокий кустарник окаймлял низенькие узкие дороги. «После пустыни ты будешь поражен, – предупреждал прибывшего на фронт приятеля солдат Шервудских егерей. – Там, в пустыне, мы фрицев видели, как и они нас. А здесь они-то нас по-прежнему видят, да будь я проклят, если нам удается их разглядеть хоть краешком глаза». И добавил, что когда наступаешь по закрытому зеленью туннелю, то «сердце так в пятки и уходит». Хотя к вторжению готовились много месяцев, ни англичане, ни американцы так и не научились воевать в этой очень живописной местности, где обзор был резко ограничен. В Нормандии кустарник, разгораживающий небольшие крестьянские поля и окаймляющий любую дорогу и тропинку, по крайней мере в три раза выше, чем привычный английский кустарник, да и растет он так густо, что даже танку сквозь него не пробиться.

Демпси приказал Эрскину двигаться на Виллер-Бокаж, выдвинув вперед 11-й гусарский – танковый разведполк. Эрскин, однако, поставил полку задачу служить фланговым охранением, допустив тем самым серьезную ошибку. Эрскин сгорал от нетерпения – ему уже целые сутки мечталось начать наступление, и, как оказалось, не зря. Задержка же произошла по вине его прямого начальника, командира 30-го корпуса генерал-лейтенанта Джерарда Бакнелла.

Хотя в боях на Сицилии и в Италии Бакнелл сумел произвести положительное впечатление на Монтгомери, у него было слишком мало опыта в применении танков. Он не заслужил похвал и у фельдмаршала Алана Брука, который записал в дневнике через два месяца после начала вторжения: «Для командира корпуса Бакнелл слабоват, и я вижу, что этой должности он не соответствует». Лавры он снискал взятием Байе, но те, кто хорошо знал генерала, оценивали его невысоко. Были сомнения и у Демпси, но он придержал их при себе. Как заметил командир американских десантников генерал Максуэлл Д. Тейлор, у английских командующих не было привычки жестко давить на своих подчиненных. Американские генералы считали, что их британские коллеги страдают излишней благовоспитанностью.

Из-за того что Эрскин нарушил приказ и не выслал танковый разведполк в головное охранение, направив его на фланги, дивизия попала в засаду и потерпела одно из самых разгромных поражений за всю историю английской армии. В обнаруженную в немецких позициях брешь устремилась 22-я танковая бригада, которой командовал храбрый, но весьма эксцентричный бригадный генерал Хайнд по прозвищу Полоумный. К вечеру его передовая часть, 4-й конный полк Лондонского графства (прозванный «Меткие стрелки»), вышел на дорогу к Комону всего в 8 км от Виллер-Бокаж. Полк вместе с приданной ему ротой 1-го батальона стрелковой бригады остановился на ночевку, организовав круговую оборону.

На рассвете танкисты и пехота быстро двинулись по дороге дальше, к своей цели. 13 июня в 08:00 они вступили в Виллер-Бокаж, где их восторженно приветствовали жители. Жандармы в парадной форме с трудом сдерживали охваченные энтузиазмом толпы, которые осыпали танки «Кромвель» дождем цветов, а солдат щедро угощали сидром и сливочным маслом. На волне этого восторга всем казалось, что Виллер-Бокаж взят без всякого труда. Городок занимал господствующие позиции, возвышаясь над долиной Селя и находясь в 1,5 км от реки Одон. Отсюда меньше 20 км на юг до горы Пинсон, господствующей высоты всего этого района, а Кан стоит в 12 км к востоку.

Противника поблизости и видно не было, только перед самым вступлением в город показался восьмиколесный немецкий бронетранспортер, но он исчез раньше, чем ближайший «Кромвель» успел развернуть свое орудие. Сопровождавший в машине разведчиков свой передовой полк бригадный генерал Хайнд понимал: считать город окончательно взятым англичане смогут лишь тогда, когда займут находящуюся чуть северо-восточнее высоту 213. Командир «Метких стрелков» подполковник виконт Крэнли хотел сначала произвести тщательную разведку местности (поблизости были замечены и другие немецкие бронетранспортеры), но Полоумный Хайнд заявил, что не потерпит ни малейшего промедления. Разведподразделение легких танков «Стюарт» так и не было задействовано. Крэнли просто приказал своему батальону А двигаться вперед, другим оставаться в городе, а сам помчался вперед в автомобиле разведчиков, чтобы лично взглянуть на высоту 213.

В лесочке у дороги, по которой двигались «Кромвели», ждали своего часа пять замаскированных танков «Тигр» 101-го тяжелого танкового батальона СС. Они только что прибыли на передовую, проделав долгий и трудный марш из Бове, северного пригорода Парижа. Командовал засадой оберштурмфюрер СС Михаэль Виттман, уже снискавший себе славу танкового аса. Говорили, что на Восточном фронте он уничтожил 137 танков и был за это награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями[154]. Глубоко возмущенный англо-американскими бомбежками городов Германии, Виттман сказал своим солдатам: «У нас только один пароль: мщение!»

«Тигры» Виттмана были первым подкреплением, присланным с целью закрыть возникшую в немецких позициях брешь. В тот же день подойдут и передовые подразделения 2-й танковой дивизии. Собственно, 11-й гусарский полк, шедший во фланговом охранении 22-й танковой бригады, взяв первого пленного, выяснил, какие свежие немецкие части прибыли на фронт. Сержант и солдат 11-го гусарского подкрадывались к немецкому снайперу и вдруг оказались в окружении мотопехотной роты на бронетранспортерах. Пленных англичан отправили под конвоем в тыл, но они, скрывшись из виду, бросились на конвоира, разоружили его и привели к своим в качестве пленного. По книжкам денежного и вещевого довольствия выходило, что солдат служит в 304-м мотопехотном полку. Дешифровщики «Ультра» предупреждали, что 2-я танковая дивизия на подходе, однако для генерала Эрскина ее появление на южном фланге его войск, похоже, стало весьма неприятным сюрпризом.

Виттман же сразу ухватился за предоставленный ему шанс, как только батальон «Кромвелей» остановился на дороге, огражденной высокими насыпями. Экипажи некоторых танков неосмотрительно покинули свои машины. Наверное, поэтому наводчик орудия в танке Виттмана заметил, глядя на англичан в окуляр прицела, что они держатся так, словно уже выиграли войну. Виттман на своем «Тигре», не дожидаясь остальных, вырвался из лесочка, развернулся параллельно дороге и открыл огонь по противнику. 88-мм пушка «Тигра» выводила из строя один английский танк за другим[155]. Неудачно спроектированные «Кромвели», имевшие слишком тонкую броню и слишком легкую пушку, были фактически беззащитны перед «Тиграми». Им даже спастись бегством было нелегко, потому что скорость заднего хода не превышала 3 км/ч.

А «Тигр» Виттмана, посеяв панику в рядах батальона А у высоты 213, двинулся к городку Виллер-Бокаж. Столкнул с дороги встретившийся ему транспортер с пулеметом «Брен» стрелковой бригады и пошел себе прямо по главной улице. Сначала он расправился с танками, стоявшими у штаба полка, затем занялся батальоном Б. Там многие экипажи находились вне своих машин и не могли ответить на его огонь. Но те, кому повезло добиться прямого попадания во вражеский танк, вынуждены были признать, что английская 75-мм пушка с малой начальной скоростью снаряда «Тигру» никакого вреда не причиняет. После этого Виттман возвратился к высоте 213 – довести до конца бой против батальона А и приданных тому пехотинцев.

Во второй половине дня Виттман еще раз двинулся на Виллер-Бокаж, на этот раз вместе с передовыми подразделениями 2-й танковой дивизии. Но теперь английские танкисты и противотанковые орудия стрелковой бригады ждали их, и атака была отражена. Однако генерал Эрскин, не позаботившийся подтянуть достаточно подкреплений, теперь опасался немецкой угрозы своему растянутому южному флангу. 22-ю танковую бригаду он решил не усиливать, а просто отвести с угрожаемых позиций. Ближе к вечеру бригада покинула городок, а английская артиллерия прикрывала ее отход своим огнем. Правда, экипажам подбитых танков пришлось бежать по открытой местности на своих двоих до английских позиций.

Хайнд отвел 22-ю бригаду на оборонительные позиции у высоты 174, между Траси-Бокаж и Амайе-сюр-Сель. Командир корпуса Бакнелл одобрил его решение, но никакой помощи не оказал, разве что приказал 50-й дивизии продолжать бой с Учебной танковой. 22-й танковой бригаде, фактически зажатой между Учебной и 2-й танковыми дивизиями, он не прислал никаких пехотных подкреплений.

Во второй половине дня 14 июня Р. Эрскин почувствовал, что необходимо отвести все свои войска назад, к Комонскому выступу. Мотопехота 2-й танковой дивизии атаковала где только можно. Оказавшийся на передовой английский артполк сумел отбить атаку противника, лишь применив снаряды со шрапнелью из своих 25-фунтовых орудий[156]. Отход 7-й танковой дивизии в значительной мере прикрыла американская артиллерия, поддерживавшая свою 1-ю пехотную дивизию. А ночью бомбардировщики Королевских ВВС буквально сровняли Виллер-Бокаж с землей. Горожане, так восторженно приветствовавшие союзников, были убиты, ранены или остались без крова над головой. Большинство уцелевших укрылось в подвалах замка, находившегося недалеко от города и принадлежавшего мэру – виконту де Рюжи.

Несколько волн английских бомбардировщиков разрушили до основания и Онэ-сюр-Одон, важный транспортный узел в 6 км к югу от Виллер-Бокажа. Бомбежка началась во время мессы. Священник, отец Андре Поль, вспоминал потом, какой панический страх охватил его прихожан, когда над головой послышалось гудение самолетов, а вскоре кругом загрохотали взрывы, от которых церковь заходила ходуном. Многие пытались укрыться под перевернутыми скамьями. Как только первый налет окончился, священник велел всем расходиться небольшими группами. Когда они вышли из церкви, их глазам предстало настоящее видение Страшного суда: от взрывов тяжелых бомб обрушились многие могилы, скелеты оказались под открытым небом. Налеты шли один за другим. В поселке погиб 161 человек, почти все дома были превращены в груды обломков. Английские войска, войдя наконец в поселок в самом конце битвы за Нормандию, были потрясены этим зрелищем. Не меньше пострадал и городок Тийи-сюр-Сель. Местный врач, ухаживавший за ранеными жителями, утверждал, что таких страшных ранений он не встречал даже под Верденом.

15 июня, на следующий день после отступления англичан, один унтер-офицер 2-й танковой дивизии урвал полчасика, чтобы написать своим родным. «Началась битва на Западе. Вы легко поймете, как мы здесь заняты, поэтому на письма времени остается очень мало. Теперь – или все, или ничего, речь идет о жизни и смерти нашего любимого фатерланда. Чем закончатся бои для каждого из нас, солдат, совершенно не имеет значения, лишь бы удалось добиться справедливого мира на долгое время… Мы давно научились обходиться даже без самого необходимого, да и с совестью частенько приходилось идти на сделку. И все равно, каждого из нас то и дело охватывает тоска по дому, она поддерживает нашу стойкость и веру в победу, а вот жизнь может угаснуть навеки от взрыва следующего снаряда. Мы вступили в самую ожесточенную битву».

В Нормандии сложилась патовая ситуация, и все попытки англичан сдвинуть дело с мертвой точки позорно провалились. По поводу поражения, которое они потерпели под Виллер-Бокажем, можно спорить долго и бесплодно. Изменилось бы что-нибудь, если с самого начала не было потеряно время, и «Меткие стрелки» заняли бы высоту 213 раньше, чем появились танки Виттмана? Почему Бакнелл не прислал подкреплений? И почему на передовой не велась сплошная разведка? Важно в данном случае другое: провал операции означал не только серьезное тактическое поражение англичан. Он нанес сокрушительный удар по морально-психологическому состоянию 7-й танковой дивизии, да и всех прочих английских танковых частей и соединений. Несколько дней спустя после описанных событий офицер разведывательного отделения 7-й дивизии записал в дневнике: «В 131-й бригаде отмечены многочисленные случаи нервных срывов. 7-я танковая дивизия прославила свое имя, однако ни 22-я, ни 131-я танковые бригады не относятся к числу лучших частей, а в Италии им не пришлось участвовать в серьезных боевых действиях».

М. Демпси бурно негодовал на беспомощность, проявленную Р. Эрскином и всей его дивизией. В августе преемник Эрскина писал, что 7-я дивизия «показала себя в Нормандии исключительно слабо». Правда, не все полки дивизии подверглись суровой критике. «Знаменитые “Крысы пустыни”, – писал новый командир Шервудских егерей, – высадились в Нормандии, уже овеянные славой, а вот сохранить свою репутацию им оказалось не так-то просто. Полагаю, справедливо будет сказать, что единственной частью, которая постоянно сражалась в рядах 7-й дивизии с момента ее формирования, был 11-й гусарский полк – самый знаменитый из всех танковых разведывательных полков. Он снискал себе славу беспримерной доблестью и все время лишь приумножал эту славу. Если уж на передовой находился 11-й гусарский, то никакой враг в радиусе нескольких километров не мог проскочить незамеченным и безнаказанным».

Позднее командование Королевских ВВС в официальном докладе признало следующие ошибки. Целеуказатели для бомбардировки зоны «M» в районе Каньи были сброшены далеко от целей. Провели корректировку, но дым и пыль все равно свели видимость почти до нуля, так что летчики не смогли уничтожить батарею 88-мм орудий. На левом фланге, в зоне «Ай» у Троарна, лишь 18 % бомб упали вблизи целей. А в зоне «П», включавшей Юбер-Фоли, Солье и селение Бургебю, вблизи целей упали 40 % бомб. (Прим. авт. )

Англичан потрясла и выбила из колеи засада, приведшая – из-за отсутствия предварительной разведки – к настоящему разгрому 22-й танковой бригады. Но самым тревожным итогом сражения стало обнаружение полной неспособности танка «Кромвель» нанести повреждения «Тигру», даже при прямом попадании с близкой дистанции. Еще до начала вторжения кое-кто вполголоса поговаривал о том, что английские танки «бесполезны». Подполковник лорд Крэнли даже счел необходимым специально выступить по этому вопросу перед своим 4-м конным полком. Он вполне признал все недостатки английских танков, но «какой смысл ворчать? Других мы все равно не получим, так давайте драться как можно лучше с тем, что у нас есть». «Кромвель» был достаточно низким, имел высокую скорость движения по прямой, однако плоская лобовая часть была весьма уязвимой, а пушка – слишком слабой. Дж. Паттон резко критиковал и «Кромвель», и танк «Черчилль», и даже английские генералы не спорили с тем, что у «Кромвеля» имеются «дефекты конструкции».

Монтгомери же в письме де Гинганду от 12 июня выразил надежду, что удастся сразу пресечь все рассуждения о слабости английских танков, пусть эти рассуждения и соответствуют истине. Он не желал, чтобы у его танкистов выработался страх перед «Тиграми» и «Пантерами». Тем не менее в августе 1943 г. Монтгомери и сам критиковал конструкцию английских танков. Он тогда говорил: «Немецкие танки стреляют и дальше, и точнее наших». А пытаться замалчивать эту проблему год спустя значило откровенно закрывать глаза на очевидные факты. Немецкая 88-мм пушка – и на «Тиграх», и в варианте зенитки, используемой для стрельбы по наземным целям, – была способна подбить англо-американские танки прежде, чем те выходили на дистанцию действительного огня своих орудий. В подбитом танке близ Траси-Бокаж нашли дневник офицера бригады Хайнда. Предпоследняя запись за воскресенье 11 июня такова: «Батальону предоставили попытаться занять позицию. Потеряв четыре машины, он был вынужден сразу отступить. Мы готовились к вторжению четыре года, так почему же наши танки так сильно уступают немецким?»

Американцы, которые так любят хвастать своими техническими достижениями, были потрясены, когда выяснилось, что немцы превосходят их даже в стрелковом вооружении, в частности, имеют гораздо лучший ручной пулемет МГ-42. Сообщения о том, что орудия немецких танков намного лучше вооружения союзников, вызвали у Д. Эйзенхауэра совершенно иную реакцию, нежели у пытавшегося замолчать неприятную ситуацию Б. Монтгомери. Верховный командующий тут же написал письмо генералу Маршаллу и направил в США ведущего специалиста по танкам с целью выяснить, что можно предпринять, чтобы улучшить характеристики бронебойных боеприпасов. А Монтгомери следовало бы написать Черчиллю и потребовать резкого наращивания выпуска танков «Файрфлай» с превосходными пушками калибра 76,2 мм. Черчилль, стоявший у колыбели танковых войск, уж конечно, помог бы всем, что было в его силах.

Накануне неудачной операции по овладению Виллер-Бокаж У. Черчилль пребывал в состоянии эйфории. Наконец-то он отбывал во Францию, чтобы впервые лично посетить район вторжения, к тому же получил весьма обнадеживающее письмо от И. В. Сталина. «Вот что пишет мне Д. Д. [Дядюшка Джо[157]], – телеграфировал он Ф. Д. Рузвельту. – Меня это радует. “Летнее наступление советских войск, организованное согласно уговору на Тегеранской конференции, начнется к середине июня на одном из важных участков фронта”[158]». Это было подтверждение готовности к проведению операции «Багратион» – вероятно, самой продуманной и результативной наступательной операции Второй мировой войны[159].

Проведя ночь в своем личном поезде, 12 июня Черчилль в сопровождении фельдмаршалов Я. Х. Смэтса и А. Брука поднялся на борт английского эсминца «Кельвин». По пути через Ла-Манш, как отметил Брук, «проходили мимо караванов десантных кораблей, минных тральщиков, буксиров с плавучими секциями волноломов “Феникс”, причалов “Уэйлс” (“Киты”) и проч.». В 11:00 оказались в виду берега у Курсель-сюр-Мер. «Даже невозможно описать то, что предстало нашим глазам, – пишет дальше А. Брук. – Море, куда ни глянь, усеяно множеством кораблей всевозможных типов и размеров, снующих во всех направлениях. Мы проследовали мимо длинных шеренг тяжелых десантных судов и наконец дошли до искусственного порта “Гусберри”: там были полукругом затоплены корабли, образуя своего рода гавань».

Высоких гостей встретил на своем адмиральском катере адмирал Ф. Л. Виан, перевез на десантное судно, а то доставило их непосредственно на берег. «Я был очень счастлив снова оказаться во Франции почти ровно через 4 года после того, как нас отсюда вышвырнули, – продолжает Брук. – Нахлынули воспоминания: с каким отчаянием в душе я покидал тогда французский берег, сколько труда и волнений выпало на мою долю за последующие четыре года». На берегу их ожидал Б. Монтгомери с небольшой колонной джипов. Свита премьера расселась по машинам и двинулась по дороге на Байе, в штаб 21-й армейской группы, разместившийся в замке Крели. Выслушав типичный для Монти доклад, премьер-министр со всеми сопровождающими отбыл в штаб 2-й армии М. Демпси. Дорога шла по живописной сельской местности, избежавшей бомбежек и обстрелов. Черчилль сказал Бруку: «Какой тучный скот вокруг! Лежит себе да кормится на изобильных пастбищах». Тем не менее Брук заметил, что «местное население не проявляло при виде нас ни малейшей радости». Кроме того, Черчилль наслушался историй о француженках-снайперах. «Немало здешних женщин стреляло и в нас, и в американцев», – писал он Э. Идену по возвращении в Англию.

Оказавшись снова в Курселе, премьер-министр наблюдал безуспешную попытку немецких самолетов бомбить побережье, а затем на катере адмирала Виана совершил прогулку вдоль побережья. Черчилля заворожил вид монитора, который вел из своих 14-дюймовых (калибра 355,6 мм) орудий огонь по целям в глубине побережья. Премьер заявил, что ему «еще никогда не случалось находиться на борту боевого корабля, ведущего сражение с противником», и стал настаивать на том, чтобы подняться на борт монитора. К счастью, Брук сообразил предупредить, что взобраться на корабль по веревочному трапу будет делом непростым, и спас премьера от «рискованного развлечения». Это, впрочем, не помешало Черчиллю бесстыдно хвастать в письме к Рузвельту: «Наш эсминец подошел ближе к берегу и влепил как следует этим гуннам[160]. И те не осмелились ответить нам, хотя расстояние составляло всего 5,5 км». И все же нельзя сказать, что Черчилль так и не понюхал пороха: в ту же ночь, когда он вернулся в Лондон, на английскую столицу обрушились первые ракеты «Фау-1».

Корабли Королевских ВМС не ослабляли ударов по врагу. Линкору «Рамильи» 13 июня пришлось возвращаться в Портсмут для пополнения боезапаса. А еще через день снарядом с английского корабля «Родни» на своем КП был убит командир 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» бригаденфюрер Фриц Витт, вместе с которым погиб и один из младших офицеров. Командование дивизией принял неугомонный Мейер.

В то же утро 14 июня из лондонского отеля «Коннот» в Портсмут прибыл генерал Ш. де Голль с немалой свитой в шести автомобилях. Высокого гостя, прибывшего слишком рано, на Королевском причале приветствовал командующий ВМС на южном побережье Англии. Пришлось долго ждать, ведя светскую беседу о пустяках, а в этом жанре де Голль никогда не был силен. К тому же запаздывал и предназначенный для него корабль – эсминец «Свободной Франции» «Ла Комбатан». Ситуация, как вспоминал английский офицер связи при де Голле, вызвала у генерала «кратковременную вспышку недовольства». Командующий предоставил им свой адмиральский катер, но оказалось, что тот не вмещает весь багаж, который был неожиданно велик для запланированной поездки на одни сутки. Пришлось доставлять багаж на корабль с помощью сторожевого катера. Стало ясно, что часть свиты собирается задержаться во Франции подольше, не известив об этом англичан. «Когда генерал де Голль взошел на борт, на мачте взвился его личный штандарт».

Когда на горизонте показался французский берег, один из сопровождающих спросил руководителя «Свободной Франции»:

– Вы не забыли, mon Général, что сегодня – ровно четыре года с того дня, как немцы вошли в Париж?

– Это была их большая ошибка, – отозвался неподражаемый де Голль.

На берегу их встретили офицеры штаба Монтгомери, которые были поражены и количеством сопровождающих генерала лиц, и невероятным количеством багажа. Монтгомери предварительно просил о том, чтобы де Голль взял с собой на завтрак в его честь не больше двух человек, но эту просьбу генерал проигнорировал с поистине царским безразличием. Пока же в джипы, предоставленные штабом 21-й армейской группы, сели только сам де Голль, французский посол в Англии Вьено и генералы Кениг и Бетуар. Остальным пятнадцати сопровождающим вместе с багажом пришлось ждать на берегу, пока удастся разыскать дополнительный транспорт и отправить их в Байе. В последний момент де Голль даже пытался настаивать, чтобы за руль джипов сели французские шоферы, которых он предусмотрительно прихватил с собой.

Все давным-давно знали, что Монтгомери не выносит табачного дыма, и все же де Голль со своими помощниками задымили весь походный автоприцеп Монти. Это, по утверждению морского офицера связи при де Голле, «не способствовало доброжелательному отношению к ним со стороны обитателя прицепа». Для Монтгомери этот завтрак, несомненно, стал большой жертвой, принесенной на алтарь дипломатии, но и гость его тоже не испытывал никакого удовольствия. Спутники генерала заметили, что смягчился он лишь позднее, когда армейские джипы повезли их дальше, в Байе, где предстояло воссоединиться с остальными сопровождающими лицами. Весть о появлении де Голля мигом облетела окрестности. На лошади галопом подскакал местный кюре отец Пари. Он от души пожурил генерала за то, что тот не заглянул в церковь – пожать ему руку. Де Голль вышел из машины и раскинул длинные руки, казавшиеся бесконечными:

– Monsieur le curé[161], я не стану пожимать вам руку, я вас лучше обниму.

В Байе генерал сразу проследовал в супрефектуру, где его встретил гордый и подтянутый супрефект с трехцветной лентой через плечо[162]. Вдруг чиновник с ужасом сообразил, что на стене все еще красуется портрет маршала Петена. Де Голль же, нередко демонстрировавший крайнюю обидчивость, умел и великодушно прощать нечаянные обиды. Он продолжал как ни в чем не бывало беседовать с растерянным чиновником. В тот день он еще продемонстрировал свой сдержанный юмор, когда одна старушка в приветствовавшей его толпе запуталась в смене властей и воскликнула: «Да здравствует маршал!» Де Голль на это пробормотал своему спутнику: «Подумаешь, эта женщина из тех, кто не читает газет». Могло быть и так, что старушка была крестьянкой из глухой деревеньки. Историк Форрест Поуг не раз убеждался в том, что нормандские крестьяне «испытывали ненависть к Лавалю, но не к Петену», а к де Голлю относились с некоторым недоверием.

Зато ни у кого нет сомнений в том, что жители Байе устроили де Голлю восторженную встречу. Для него это было особенно важно, потому что свою администрацию он хотел установить незамедлительно. Генерал не очень-то обращал внимание на поставленное Черчиллем условие: во время визита не проводить никаких митингов и иных публичных мероприятий. На площади у супрефектуры глава «Свободной Франции» поднялся на импровизированную трибуну и обратился к толпившимся вокруг горожанам с речью. Закончил он ее следующим заявлением: «Le gouvernement français salue Bayeux – la première ville française libérée!» («Французское правительство приветствует [жителей] Байе – первого освобожденного французского города!») Он не счел нужным упомянуть о том, что правительство было временным. Потом де Голль затянул «Марсельезу», толпа дружно подхватила. Единственной тучкой на этом солнечном горизонте стало то, что (согласно отправленному Черчиллю отчету) население с большой радостью приняло напечатанные союзниками денежные знаки, которые сам генерал презрительно обозвал «фальшивыми бумажками».

Затем де Голль проследовал на Изиньи и Гранкан, но на борт «Ла Комбатана» прибыл слишком поздно, и в ту ночь судно уже не могло отчалить. Из-за опасности нападения немецких подлодок ни одному судну не разрешалось выходить в море после захода солнца, и де Голля об этом предупредили заранее. И все равно он возмущался тем, что английское военно-морское командование не позволило французскому капитану поднять якоря. Правда, настроение у него в тот день было очень благодушным благодаря оказанному соотечественниками теплому приему. По мнению англичанина – офицера связи, «он испытывал чувство глубокого удовлетворения» – возможно, из-за того, что ему удалось назначить на административные посты во Франции четырех своих сторонников. Б. Монтгомери тем временем отправил Черчиллю два сообщения. В первом говорилось, что визит де Голля в его штаб «прошел с огромным успехом», во втором без всяких доказательств утверждалось, будто в Байе лидера «Свободной Франции» встретили «с явной прохладцей». Монтгомери еще добавил, что де Голль «оставил в Байе одного гражданского чиновника и трех полковников, но чем они будут заниматься, понятия не имею»[163].

Франклин Рузвельт ничуть не изменил своего отношения к главе французского Временного правительства. В тот день он написал Черчиллю: «На мой взгляд, мы должны в полной мере использовать любую влиятельную организацию, созданную им до настоящего времени, но не навязывать его французскому народу в качестве правителя силой нашего оружия и не признавать его окружение в качестве правительства Французской Республики».

Черчилль еще раньше подумывал об официальном признании де Голля как главы Временного правительства, но теперь был сильно обижен на генерала – после столкновения из-за отказа Черчилля назначить французов офицерами связи при командовании союзников. Накануне своего визита во Францию премьер-министр писал Э. Идену: «У этого человека нет ни капли великодушия. Он мечтает только о том, чтобы в этой операции выглядеть спасителем Франции». С другой стороны, де Голля горячо поддерживали очень многие члены парламента и британская пресса. Газета «Таймс» в то утро назвала отношение союзников к французскому Временному правительству «недопустимым»[164], однако Черчилль считал, что его отношения «с этим упрямым, тщеславным и невоспитанным англофобом» накалились до такой степени, что он готов был подать в отставку. «Если политика моего правительства будет и дальше подвергаться подобным нападкам, то я расскажу парламенту все без утайки. Это может в итоге привести к формированию нового правительства, поскольку я всерьез намерен обнародовать все подробности до единой, и пусть парламент, если угодно, отправляет меня в отставку».

Де Голль же мог добиться куда большего, действуя исподволь, без всякой огласки. Оставленные им в Байе в качестве «троянского коня» чиновники вместе с теми, кого он направил туда раньше, превратили этот город в столицу «Свободной Франции». А офицеры союзных армий вскоре пришли к выводу, что гораздо полезнее сотрудничать с этой властью, не обращая внимания на устаревшие указания лондонских политиков.

Таким образом, Байе превратился в город мира и изобилия, а вот Кан, столица Кальвадоса, продолжал нести большой ущерб от бомбежек и артобстрелов. Утром 9 июня снаряды английского корабля «Родни» снесли любимый горожанами символ – колокольню церкви Сен-Пьер. «Le panorama est tout changé» («Вид города стал совсем не тот»), – с грустью писал один горожанин. С каждым новым налетом горело все больше и больше домов; при ясном небе, казалось, шел дождь – это с крыш капал расплавленный взрывами свинец.

Врачи в больнице Бон-Совер трудились до полного изнеможения. Свистки оповещали о прибытии новых пострадавших – в каретах «Скорой помощи», на носилках, а однажды даже на броне немецкого танка. Как и в полевых госпиталях, один врач постоянно занимался сортировкой поступающих и определял очередность направления на операции. Нагрузка на хирургов была невероятная. «Просто не могу больше видеть кровь», – сказал один из них. Другой пробормотал: «С меня довольно. Наверное, если мне сейчас принесут еще хоть одного раненого, я просто не в силах буду оперировать». Они потеряли счет дням и уже не отличали воскресенья от понедельника.

В один из первых дней вторжения из Троарна доставили трех тяжелораненых десантников-канадцев. Один из них, лейтенант, стал громко ругаться, когда понял, что врач хочет ампутировать ему правую руку. Позвали переводчика, и лейтенант объяснил, что по профессии он художник. Хирург согласился попытаться спасти ему руку. Во время операции лейтенант едва не умер, но его выручила медсестра, которая легла на стол и дала свою кровь для прямого переливания.

Всех сотрудников Бон-Совер потряс случай, который произошел, когда в больницу доставили хозяина одного кафе с пулевым ранением в бедро. Выяснилось, что тот, выпив лишнего, стал стрелять в солдат «Гитлерюгенда», которые грабили его кафе (а грабили они тогда всех подряд). Во время операции ворвался офицер-эсэсовец с автоматом в руках. Он стал избивать лежащего на столе пациента, требуя ответа: стрелял ли тот в немецких солдат? Хозяин кафе ничего не отвечал – был не в силах. Тогда эсэсовец выпустил ему в грудь очередь из автомата, убив пациента на глазах медиков.

Сколько всего жителей пытались укрыться в монастырях Бон-Совер и Мужском, точно неизвестно, а приблизительные оценки сильно расходятся. В любом случае намного больше трех тысяч. Церковь Сент-Этьен тоже была битком набита беженцами, которые спали там на соломе, «словно в Средние века». Вновь сослужили службу давно забытые старые колодцы – они стали единственным источником питьевой воды. Юноши и девушки добывали для всех продовольствие, обшаривая кладовки в разрушенных домах, а то и отправлялись в близлежащие деревни, старательно избегая встречаться с немецкими патрулями. На мясо нередко шел скот, убитый бомбами и снарядами. Легко было раздобыть молочные продукты: крестьяне все равно не ездили на рынок и не могли ничего там продать. В основном приюте для тех, кто лишился крова, женском монастыре Младших Сестер Неимущих, 500 укрывшихся там жителей едва ли не жаловались на то, что их бутерброды слишком густо намазаны маслом. (А в Париже в это время цены на масло на черном рынке взлетели до небес.) За стенами этих благословенных приютов, в самом Кане, было мрачно и тяжко, как в морге. Крысы разжирели, питаясь погребенными под развалинами трупами, да и бродячие собаки высматривали руку или ногу, торчащую из-под груд обломков.

Вишистские власти в Париже попытались хоть чем-то помочь жителям Кана. Управление социального обеспечения направило туда под наблюдением г-на Гуино два грузовика с продовольствием и одеялами и полевую кухню. Путешествие оказалось опасным. Немецкие солдаты в Лизье в каждом французе видели «террориста» Сопротивления. Французского полицейского они застрелили средь бела дня на улице только потому, что у того на поясе висела кобура с табельным пистолетом. У мсье Гуино было поручение – доставить в Лизье 100 миллионов франков, поскольку все банки в Кане лежали в руинах. Когда над колонной из Парижа показались англо-американские истребители, французы отчаянно замахали огромным белым флагом, и самолеты отвернули в сторону.

Обратный путь, после доставки по назначению денег и припасов, оказался еще труднее. В немецкой военной комендатуре в Кане им выдали пропуск, но предупредили, что эсэсовцы мало внимания обращают на такие бумажки. За Лизье колонну обстрелял немецкий патруль, решивший, что это грузовики бойцов Сопротивления. Мсье Гуино и несколько человек из его группы получили ранения. Тем не менее эта поездка положила начало регулярной доставке помощи, которая в общей сложности составила 250 тонн грузов.

У французов, оказавшихся в тылу союзников, жизнь шла немного лучше. Один житель Лион-сюр-Мер писал: «Англичане с момента своего прихода раздают налево и направо шоколад, печенье, сахар и сигареты». Но по-прежнему не было ни электричества, ни воды (разве только из колодцев), а питаться большинству удавалось лишь тем, что выращивали у себя на огородах. Слухи ходили самые невероятные. Так, многие считали, что плавающие танки преодолели весь путь через Ла-Манш совершенно самостоятельно, а иные утверждали, будто танки прошли по дну моря, словно субмарины на гусеницах. Очень часто англичане не дарили жителям сигареты и сласти, а обменивали на молоко, яйца, на мясо убитых коров и свиней. Быстро установился неофициальный обменный курс – le troc: два свежих яйца за одну банку тушенки.

Меновая торговля поразительно быстро распространилась и на другие товары. Врач 2-го полевого перевязочного пункта отметил в дневнике: «7 июня приехал старший офицер военной полиции. Его джип был завален подарками для раненых: плитками шоколада армейского образца, конфетами, печеньем, сигаретами. Оказывается, утром военная полиция накрыла бордель, открытый тремя предприимчивыми дамочками в день “Д” прямо на стоящем у берега подбитом десантном катере, и конфисковала найденную “валюту”». Нередко английские моряки, уже хорошо выпившие, но желающие выпить еще и еще, обходили все дома на побережье, изрядно надоедая жителям.

Один из своих первых временных аэродромов со взлетно-посадочными полосами из решетчатых стальных плит англичане соорудили близ Ле-Френ-Камийи и присвоили ему номер Б-5. Здесь толпились французские ребятишки, привлеченные видом военной техники. Они быстро подружились с летчиками и солдатами подразделений наземного обслуживания. 15 июня здесь разместилось авиакрыло[165] «Тайфунов», готовившихся к налету на штаб немецких танковых войск в замке у Виллер-Бокаж. Когда пилоты сажали свои машины, аэродром подвергся артобстрелу, и экипажам пришлось срочно прятаться в щелях. Летчики хорошо знали, как сильно их ненавидят немцы, поэтому многие носили пехотное обмундирование защитного цвета, надеясь, что в этом случае их хотя бы не разорвут на части, если самолет будет сбит над вражеской территорией. С учетом того, что летчики всегда смотрели на «серенькую» пехоту свысока, довольно забавно, что они заимствовали у пехоты обмундирование.

Военные врачи старались помочь раненым гражданским всем, чем можно. В деревне близ укрепленного немецкого радарного комплекса Ла-Деливранд во дворе школы разорвался снаряд. Восемнадцатилетней дочери одного учителя оторвало руку по плечо. Доктора поблизости не было, но «в то утро деревню заняли английские солдаты, и первое, чем они занялись, – стали оказывать помощь раненым». О девушке позаботился батальонный врач с двумя санитарами: ее доставили сперва на эвакопункт под Эрманвилем, а потом переправили через Ла-Манш и лечили в Нортвуде, куда доставляли и других раненых-французов из числа мирных жителей.

Начали сбываться опасения генерала Демпси о том, что фронт застопорится на одном месте. Королевский Ольстерский стрелковый полк, овладев Камбом, простоял там больше месяца. Командир взвода лейтенант Сирил Рэнд сравнил этот период с детской игрой «музыкальные стулья»[166], только вместо музыки и стульев здесь были вражеские артобстрелы и щели, в которые приходилось проворно нырять. Полковой капеллан отец Джон О’Брайен выпрашивал у интенданта побольше рома и обходил передовые позиции, угощая солдат, а то и перекидывался с ними в картишки прямо в окопах. У О’Брайена хватало работы: ему нужно было заботиться и о мертвых, и о живых. Во время короткой панихиды у открытой могилы одному стоявшему рядом офицеру-новичку стало дурно. Он упал на колени и стал сползать в могилу. Капеллан ухватил его за китель и удержал, приговаривая: «Не нужно так торопиться. Всему свое время».

Кроме черного юмора, других развлечений почти что и не было. К Ольстерским стрелкам был прикомандирован в качестве корректировщика огня офицер Королевской артиллерии. Он обожал злые шутки: выпускал парочку снарядов по вражеским позициям всякий раз, как замечал, что тот или иной немецкий солдат побежал в уборную. Перепачканные землей с головы до ног в своих окопах, Ольстерские стрелки мечтали помыться и почиститься. Находясь однажды в кратковременном увольнении, лейтенант Рэнд забежал в покинутый дом и принял импровизированную ванну. Нашел флакон одеколона и щедро полил себя. По возвращении он обнаружил, что на позиции прибыл с инспекцией командир бригады и обходит подразделения в сопровождении заместителя командира батальона. Командир бригады уже пошел было дальше, заметно довольный взводом Рэнда, но на самого лейтенанта покосился с каким-то странным выражением.

– Наверное, он заметил, сэр! – прошептал на ухо офицеру старший сержант.

– Что заметил?

– Да запах, сэр. От вас же несет, как из борделя.

Еда у стрелков, обычно разогретая над банками, наполненными пропитанной бензином землей, была однообразной. Они получали двухнедельный запас пайков: галеты, маргарин, джем, овощную смесь, пирог с вырезкой и почками, консервированное мясо с овощами, сливовый пудинг, суп, конфеты, сигареты (по семь штук на человека в день), туалетную бумагу, спички и чай быстрого приготовления, уже смешанный с сахаром и порошковым молоком. Овсяные брикеты можно было размочить в воде и сделать себе на завтрак овсянку вместо надоевшего консервированного бекона, клейкого и пересоленного, да яичного порошка. Неудивительно, что всех охватила лихорадка взаимовыгодных обменов с местными жителями.

Окопная война с неизбежной опасностью погибнуть в любой момент порождала всевозможные суеверия. Мало кто рисковал бросать вызов судьбе и говорить, что сделает то или это, «когда вернется домой». Зато у всех, кроме самых заядлых бойцов, жила надежда, напоминавшая мечту о крупном выигрыше в лотерею, – надежда получить «путевку в Англию», то есть такое ранение, которое не сделает тебя инвалидом, но потребует лечения в госпитале на родине. Конечно, медаль – дело хорошее, но пусть лучше в героях ходят другие, кто «в одиночку выиграл войну», а большинству просто хотелось вернуться домой живыми.

В большинстве армий, формирующихся из призывников, в любом пехотном взводе найдется лишь горстка таких, кто готов рисковать собой и ходить в атаку. На другом полюсе – такая же горстка тех, кто готов на что угодно, лишь бы спасти шкуру. А основная масса идет вперед за храбрецами, но, столкнувшись с реальной опасностью, так же быстро бежит назад вслед за трусами. Первое изучение поведения бойцов под огнем проводилось на Сицилии в 1943 г. Перепуганный Монтгомери запретил обнародование результатов, опасаясь, что они подорвут боевой дух в войсках, а составивший доклад офицер лишился надежд на повышение. Однако более поздние исследования вполне подтвердили его тогдашние выводы[167]. Даже в Красной армии офицеры считали, что шесть из каждых десяти солдат не стреляли в бою. Поэтому-то один командующий и предложил проверять оружие после боя, а с теми, у кого ствол винтовки окажется идеально чистым, поступать, как с дезертирами.

Описанное распределение людей во взводах по настроениям, вероятно, было характерно и для немецких пехотных дивизий ниже среднего уровня, но уж никак не для элитных мотопехотных и парашютно-десантных частей и соединений, а тем более для фанатичных эсэсовцев. Те никогда не сомневались в праве Германии повелевать другими народами и в ее «конечной победе», а их долг состоял в том, чтобы не позволить никому уничтожить любимый фатерланд. Невозможно яснее продемонстрировать различие между солдатами демократических и диктаторских стран. Но вот немецкие ополченцы, воевавшие в Нормандии, высоким боевым духом не отличались. Конечно, Министерство пропаганды и их собственные командиры обещали очень много. Немало солдат радовалось вторжению как возможности отомстить англо-американцам за бомбежки городов Германии, разбить их в пух и прах и тем довести войну до победного конца.

«Весь мир сейчас ожидает, как будет развиваться вторжение, – записал 6 июня унтерштурмфюрер танковой дивизии СС «Гогенштауфен». – Когда сегодня в полдень я услышал по радио новости, то откровенно обрадовался: кажется, благодаря такому повороту событий мы быстро приближаемся к окончанию войны». Дивизия «Гогенштауфен» входила в состав 2-го танкового корпуса СС, она вот-вот должна была покинуть Восточный фронт, чтобы ударить по англичанам в Нормандии. Через четыре дня, когда стало ясно, что англо-американцы благополучно высадились, тот же унтерштурмфюрер записал: «Если вторжение не удастся отразить так быстро, как многие надеются, надежда все же остается – события-то развиваются. К тому же у нас в запасе всегда есть оружие возмездия».

Всякий раз, когда внушаемые геббельсовским Министерством пропаганды надежды не оправдывались, они тут же сменялись новыми. Атлантический вал неприступен. Англо-американцы не решатся на вторжение. Люфтваффе и подлодки потопят флот вторжения. Мощный контрудар сбросит англо-американцев в море. Секретное оружие возмездия[168] поставит Англию на колени и заставит ее молить о мире. Новые реактивные истребители заставят англо-американскую авиацию исчезнуть с неба. Чем больше ухудшалась обстановка, тем беззастенчивее становилась ложь. Неисчерпаемый запас геббельсовских выдумок служил для солдат на фронте своего рода наркотиком, но, когда действие этого наркотика прекратится, солдат исчерпает свои силы до предела. Для эсэсовцев в особенности слепая вера была чем-то сродни наркотической зависимости. Однако у многих младших офицеров и рядовых солдат вермахта Нормандия остро пробудит самые страшные сомнения, которые давно уже возникали у них в глубине души.

Глава 14

Американцы на полуострове Котантен

Командование американской 1-й армии, как и их британские коллеги на протяжении последних семи суток, опасалось мощной контратаки противника с юга. Разведка союзников не сумела в полной мере оценить значение налетов своей авиации и действий Сопротивления, которые задержали прибытие на фронт немецких подкреплений. Не предвидела она и того, что высшее немецкое командование бросит большинство своих танковых дивизий против британской 2-й армии.

До наступления англичан на Виллер-Бокаж американская 1-я дивизия, расширяя свой плацдарм вокруг населенного пункта Комон-Эванте, ожидала удара противника на восточном фланге. Как раз в это время английская 50-я дивизия вела бои с Учебной танковой дивизией у Тийи-сюр-Сель. Командир 1-й дивизии генерал Хюбнер стал резко возражать, когда О. Брэдли лишил его поддержки танков, перебросив их под Карантан для отражения атаки 17-й моторизованной дивизии СС. Брэдли успокоил своего подчиненного и заверил, что в помощь ему Монтгомери пришлет 7-ю танковую дивизию.

Сосед справа, 2-я дивизия, и 29-я пехотная дивизия, тоже наступавшая в южном направлении, на Сен-Ло, не представляли себе, насколько незначительные силы немцев противостоят им. Когда они наконец это выяснили, из Бретани уже стали прибывать части немецких 275-й пехотной и 3-й парашютно-десантной дивизий. В результате американцы смогли выполнить поставленную задачу – овладеть Сен-Ло – лишь после месяца с лишним упорных боев в густом кустарнике нормандского бокажа.

Западнее, по обеим сторонам шоссе Карантан – Перье, протянулись оборонительные позиции 6-го парашютного полка Хейдте и 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген». Однако, вопреки опасениям немцев, американцы не пытались прорвать эти позиции. У них была более важная задача: овладеть портом Шербур, что позволило бы резко наращивать подкрепления и ускорить снабжение войск.

Наращивание численности войск вторжения и без того уже шло достаточно быстро. Американцы, проявив свою хваленую организованность и предприимчивость, полностью преобразили сектор «Омаха». «Неделя прошла после дня “Д”, – писал офицер ВМС, – а весь берег уже напоминал Кони-Айленд[169] в жаркий воскресный день. Там трудились тысячи людей: “морские пчелки”[170], инженерные подразделения сухопутных войск, наемные рабочие-французы. Большие и малые бульдозеры усердно расширяли дороги, ровняли землю, убирали металлолом». К концу июня в распоряжении командования сектора «Омаха» уже было свыше 20 000 солдат и офицеров, в основном из состава 5-й и 6-й инженерных бригад особого назначения. По воде сновали бронетранспортеры-амфибии DUKW, доставлявшие людей, снаряжение и оборудование. Береговая линия уже была вне досягаемости снарядов немецкой артиллерии, и в отлив тяжелые десантные суда выгружали на берег все новые и новые боевые машины. По словам одного очевидца, когда распахивался носовой люк и из него выдвигался трап, судно становилось похожим на китовую акулу. «Джипы со штабными офицерами встречались не реже, чем такси в самом центре Нью-Йорка, – писал уже упоминавшийся офицер ВМС. – Часто можно было также увидеть большие группы пленных немцев, которые ожидали, когда за ними придет десантное судно».

Сержант 6-й инженерной бригады вспоминал, как однажды он с товарищами конвоировал пленных во временный лагерь на самом берегу, и в это время раздались крики парашютистов 101-й воздушно-десантной дивизии: «Отдайте пленных нам. Отдайте нам! Мы знаем, что с ними делать!» Аналогичную картину наблюдал и солдат саперно-подрывного подразделения ВМС: «Раненые парашютисты пытались всеми правдами и неправдами добраться до пленных немцев. Как я понимаю, им досталось там, в тылу у немцев. И теперь, даже раненые, они жаждали пострелять еще, если б только смогли заполучить этих пленных».

К несчастью, раненых десантников эвакуировали на тех же судах, что и пленных. Офицер тяжелого десантного судна ЛСТ-134 писал: «Когда у нас на борту оказались парашютисты и пленные, произошло столкновение. Уж не знаю точно, что там случилось, но одного-другого немца убили». Свидетелем подобного столкновения на борту ЛСТ-44 был сотрудник аптеки военного лазарета: «Офицер корабля стал сгонять пленных туда, где я помогал ухаживать за ранеными и контужеными американцами. Солдаты отреагировали на это мгновенно и с пугающей злобой. Ситуация грозила взрывом. В первый и последний раз я вмешался и потребовал, чтобы офицер не посылал пленных сюда. Лейтенант очень удивился, бросил на меня сердитый взгляд, поворчал, но все же послушался».

ЛСТ были специально приспособлены для доставки раненых в тыловые госпитали в Англии. «В переборках на палубе, где обычно перевозят танки, – писал тот же аптекарь, – на кронштейнах закреплены носилки в несколько ярусов друг над другом». Некоторые раненые немцы были в тяжелом состоянии. «На борт доставили пленного немца, от колен до груди закутанного в гипсовую повязку. Он умолял меня и судового врача о помощи, повторяя “камерад, камерад”. Судовой врач с моей помощью приоткрыл повязку и обнаружил, что этого несчастного живьем едят бесчисленные черви. Мы сняли с него гипс, почистили раны, обмыли немца, дали ему болеутоляющее. Слишком поздно. В тот же вечер он тихо скончался».

И на «Юте», и на «Омахе» солдаты тыловых подразделений и моряки не меньше бойцов передовых частей стремились завладеть военными сувенирами. Как рассказывал находившийся на борту корабля «Бэйфилд» офицер береговой охраны, охотники за сувенирами рьяно выменивали немецкие награды и знаки различия. Многие пленные боялись, что их убьют, как и предупреждали в свое время командиры, и отдавали требуемое почти без сопротивления. На суше самым желанным трофеем были пистолеты парабеллум. Если кто-то хотел получить парабеллум, говорил один офицер, он «должен был собственноручно застрелить немца и не дать тому упасть на землю». А на берегу моряки платили за эти пистолеты по 135 долларов, и даже поговаривали о тех, кто предлагал по 250 долларов – по тем временам немалые деньги. Предприимчивый сержант 2-й танковой дивизии пригнал на берег целый грузовик с трофейным оружием и обменял его на 45 килограммов растворимого кофе – продукт, который американские танкисты считали горючим для организма.

Как отметил ответственный за сектор «Омаха» офицер, в прибрежной полосе «отмечалось значительное падение дисциплины». Командир работавших на берегу инженерных войск бригадный генерал Уильям Ходж делал все возможное, чтобы прекратить грабежи местного населения. На совещании он сказал: «Французы осуждают нас и говорят, что сейчас им хуже, чем при немцах». Многие солдаты угоняли у крестьян скот, чтобы внести разнообразие в свои казенные пайки. Водолазы из саперно-подрывного подразделения поймали однажды свинью и окрестили ее Германом Герингом. Сначала пытались убить свинью молотком, но она только визжала. Пришлось ее пристрелить. Потом в песке выкопали яму и зажарили добычу. Мирные французские жители тоже воровали – они, как ни странно, охотились за американскими продовольственными пайками. Это, впрочем, не вызывает удивления, если вспомнить, что французам выдавали 720 граммов мяса, 100 граммов сливочного масла и 50 граммов сыра на человека в месяц.

Несмотря на все эти грабежи и воровство, отношения с местным населением понемногу налаживались. «Французы пристально и настороженно к нам присматриваются», – утверждалось в одном докладе. Многие местные жители по-прежнему побаивались, что могут вернуться немцы. Правда, мало кто пострадал так, как горожане Виллер-Бокажа. На побережье административный отдел американского штаба снабдил французских врачей запасом бензина, а американские военные врачи делали все, чтобы помочь раненым мирным жителям, тем более что больница в Изиньи не могла справиться с наплывом раненых.

У офицеров административной службы дел всегда было по горло. Крестьянам требовались пропуска в Байе, чтобы купить там у ветеринаров необходимые скоту средства. Просили они и о том, чтобы восстановить заграждения: новые дороги прокладывались бульдозерами через пастбища, и скот свободно бродил где хотел. Мэр Сен-Лорана пожаловался на то, что американские полевые уборные загрязняют источники питьевой воды. Кроме того, офицерам американской военной администрации были необходимы рабочие-французы. Американцев немало удивило то, что французы привыкли работать с семи утра до семи вечера с часовым перерывом на обед и двумя десятиминутными передышками – в девять утра и в четыре часа дня – на то, чтобы выпить стаканчик-другой вина. (Позднее возникли проблемы с рабочей силой в восточном секторе, когда пошли слухи о том, что американцы платят больше, чем обедневшие англичане.) Полковнику с невероятной фамилией Биллион[171] была поручена реквизиция жилья, и он долго вел переговоры с графиней де Лой, забирая часть помещений замка Вьервиль для высших офицеров.

Укоренившиеся в сознании американцев представления о французах, сотрудничавших с немецкими оккупантами, подогревались самими французами: «Мэр Кольвиля сообщил [в американскую военную контрразведку сектора «Омаха»], что в его городе находятся подозрительные женщины. Он предполагает, что те могут быть связаны с немцами, оставленными для работы в тылу союзников»[172]. Не утихали и слухи о француженках-снайперах.

Хотя американский плацдарм на Котантене расширился настолько, что «Омаха» оказалась вне досягаемости немецкой артиллерии, нервы у солдат и офицеров были по-прежнему напряжены, особенно из-за ночных налетов люфтваффе. Американские моряки и солдаты береговых частей прозвали люфтваффе «сбродом Германа» – по имени главнокомандующего немецкими ВВС Г. Геринга. Однако бешеный огонь «буквально тысяч» зениток на стоящих у берега кораблях создавал серьезнейшие помехи союзным истребителям, когда те вылетали на перехват самолетов противника. В одном рапорте сообщалось, что вечером 9 июня, когда было еще светло, корабли у берега сектора «Юта» сбили четыре «Мустанга», подвергли обстрелу четыре «Спитфайра», немного позднее обстреляли два других патрулировавших в небе «Спитфайра», причем один из них сбили, повредили два «Тайфуна» и вступили в бой еще с двумя «Спитфайрами» – и все это меньше чем за два часа. Стало очевидным, что вина лежит главным образом на боевых кораблях американских ВВС, а не на мобилизованных торговых кораблях, которые имели в общей сложности 850 подготовленных воздушных наблюдателей.

Главный маршал авиации Ли-Мэллори писал, что, невзирая на все принятые меры предосторожности и «несмотря на наше бесспорное господство в воздухе, имели место вопиющие случаи обстрела своих самолетов со стороны военно-морских сил. Если так пойдет и дальше, истребителям прикрытия придется идти на такой высоте, где они не смогут обеспечить никакого прикрытия от низколетящих самолетов противника… Слухи о том, что противник якобы в целях маскировки использует наши опознавательные знаки, не имеют под собой никакого основания»[173]. На американских боевых кораблях было по одному «специально подготовленному офицеру-специалисту по опознаванию», но они «очевидно, разбирались только в американских самолетах». На следующую ночь картина была ничуть не лучше. По совершавшим налет нескольким немецким самолетам с кораблей велся такой плотный зенитный огонь, что прилетевшие на перехват союзные истребители потеряли от него шесть машин. Один выловленный из воды летчик после этого ругался четыре часа не умолкая.

9 июня генерал О. Брэдли приказал командиру 7-го корпуса генерал-майору Дж. Лоутону Коллинзу подготовить удар через весь полуостров Котантен, предваряя дальнейшее наступление на Шербур. Через два дня Брэдли был вынужден отменить намеченную встречу с Монтгомери: ему стало известно, что на следующее утро к нему с инспекцией прибудут генерал Д. Маршалл[174], Д. Эйзенхауэр и адмирал Э. Кинг[175]. Они высадились в секторе «Омаха» рано утром, когда была уже готова часть искусственного порта.

Брэдли прокатил их до Изиньи в легковых автомобилях в сопровождении бронетранспортеров и показал гостям результаты обстрела города орудиями корабельной артиллерии. Озабоченный тем, что все высшие военачальники США оказались вдруг вместе, Брэдли позднее говорил, что «один-единственный вражеский снайпер мог тогда заслужить бессмертие как спаситель рейха». Главнокомандующие наблюдали обстрел частей 17-й дивизии СС из орудий главного калибра линкора «Техас», затем в палатке штаба 1-й армии позавтракали стандартными солдатскими пайками. Там же Брэдли доложил им о ходе подготовки 7-го корпуса Коллинза к овладению Шербуром.

Генерал-майору Лоутону Коллинзу было всего сорок восемь лет. Стремительный и энергичный, он получил прозвище Молниеносный Джо и хорошо показал себя при очистке от японцев острова Гуадалканал на Тихом океане. Брэдли полностью доверял ему, и доверие было взаимным.

Как рассказывалось выше, первая попытка расширить плацдарм на Мердере, предпринятая 90-й дивизией, потерпела полное поражение. Один из солдат дивизии признал, что ее бойцы слишком робели. Прежде чем сделать что бы то ни было, они обязательно согласовывали свои действия с командирами – даже в замеченного немецкого наблюдателя сразу не стреляли. На печальном опыте солдаты 90-й дивизии узнали, что весьма опасно брать вещи с убитых немцев. Один солдат из соседней дивизии обнаружил тело второго лейтенанта[176] 90-й. У того были связаны за спиной руки, а в горло ему засунули немецкий парабеллум, и вместо затылка теперь зияла дыра. На поясе лейтенанта так и висела кобура от немецкого пистолета. «Когда я это увидел, – рассказывал солдат, – то решил, что сам обойдусь без сувениров. Ну, мы, конечно, тоже так делали, когда находили у немцев наши сигареты или американские наручные часы».

Коллинз отдавал себе отчет, что боевые качества 90-й дивизии трудно повысить, поэтому выдвинул на передний край вновь прибывшую 9-ю дивизию, которой и предстояло пробиваться через весь полуостров вместе с 82-й воздушно-десантной. Они пошли в наступление 14 июня. При поддержке «Шерманов» и противотанковых орудий 9-я дивизия потеснила остатки немецкой 91-й воздушно-десантной дивизии и через четыре дня вышла к маленькому курортному городку Барневиль.

Гитлер отдал строжайший приказ: практически все войска на Котантене должны отступать на Шербур с боем, однако командир 77-й пехотной дивизии пошел на нарушение этого приказа. Он не видел смысла оставаться в числе окруженных и обреченных войск, которыми теперь командовал генерал фон Шлибен. С частью 77-й дивизии ее командир ускользнул как раз тогда, когда американцы брали Барневиль. 91-я воздушно-десантная дивизия тоже отошла на юг, потеряв за время с 6 июня 3000 человек личного состава и почти все снаряжение.

«Меня послали в обоз – пополнять запасы, потому что мы за несколько дней лишились почти всего, – писал обер-ефрейтор 91-й дивизии. – Не осталось ничего, кроме обмундирования, которое было на нас. Хуже всего по-прежнему были удары вражеской авиации, поэтому действовать можно было только ночью. Ах, эти мерзавцы с пулеметами, обстреливающие нас на бреющем полете! Зенитки бы сюда да наши самолеты, но их и близко не видать. Ясное дело, на солдат это действует разлагающе. Теперь нам сказали, что в ближайшие дни прибудет много самолетов и по противнику нанесут мощные удары с воздуха».

Удерживать южный фланг пробитого американцами коридора поручили 82-й воздушно-десантной дивизии и невезучей 90-й. Возглавить войска на этом участке Брэдли доверил одному из самых надежных своих подчиненных, генерал-майору Трою Мидлтону, назначив его командиром 8-го корпуса. Мидлтон, отличившийся в Италии, выглядел «в своих очках со стальной оправой как почтенный профессор», по словам знавших его людей.

Противостоявший Мидлтону немецкий 84-й корпус 18 июня наконец получил нового командира. Генерал-лейтенант Дитрих фон Хольтиц, толстенький коротышка, внешне «был похож на клоуна», но он прошел суровую школу на Восточном фронте и отточил там свое мастерство, особенно в боях за Севастополь. В командование корпусом Хольтиц вступил, предварительно побывав в Ле-Мане, в штабе 7-й армии, где его напутствовал генерал-полковник Дольман. На Хольтица его указания не произвели большого впечатления. «Командующий армией выглядел очень усталым и каким-то рассеянным», – напишет он в самом конце войны. Еще большую неприязнь к Дольману испытывал командир Учебной танковой дивизии генерал-лейтенант Фриц Байерляйн. Он считал командующего «полным нулем» и говорил, что тот провел свою жизнь «в роскоши, которая лишила его твердости и решительности».

Хольтиц пришел к выводу, что офицеры штаба 84-го корпуса совершенно деморализованы. После неудачи первой танковой контратаки западнее Кана его предшественник генерал Маркс открыто заявлял: «Война проиграна», – а такое заявление приравнивалось к государственной измене. Сказались и потери среди командиров дивизионного звена. Помимо самого Маркса и командира 91-й воздушно-десантной дивизии Фаллея, 10 июня погиб генерал Гельмлих, а 16 июня был тяжело ранен командир 17-й моторизованной дивизии СС Остендорф. Еще больше обстановка осложнялась тем, что вследствие американского наступления на полуострове Хольтиц мог поддерживать связь с генералом фон Шлибеном только через Нормандские острова или Шербур.

Перерезав путь на полуостров, Коллинз постарался не дать противнику времени на перегруппировку. Генералу Мэнтону Эдди, командиру 9-й дивизии, он приказал меньше чем за сутки полностью повернуть дивизию в противоположном направлении и готовиться к наступлению на север, вдоль западного берега Котантена. В центре Коллинз поместил 79-ю пехотную дивизию, а 4-я дивизия, все еще ведущая бои у населенных пунктов Монтбур и Валонь, должна была очистить от противника восточную часть полуострова и выйти на Шербур справа. Командиру 4-й дивизии генерал-майору Реймонду О. Бартону, возможно, не хватало внешнего блеска, какой демонстрировали его коллеги, но на Лиддела Гарта он произвел хорошее впечатление: Гарт был покорен «широтой его кругозора».

Дивизия Бартона атаковала скопление противника к северу от своих позиций. Регулярные обстрелы корабельной и полевой артиллерией уничтожали немецкие опорные пункты у Монтбура и Валони, а заодно и сами эти городки. Монтгомери, например, целиком полагался на артиллерию, что проявилось в его письме к де Гинганду, где он позволил себе отвратительную шутку: «Монтбур и Валонь “освобождены” в лучших традициях 21-й армейской группы, иными словами, от них ничего не осталось!!!»

Наступавшие на Шербур три дивизии, кроме того, имели в своем распоряжении авиационную группу связи и всегда могли вызвать на помощь истребители-бомбардировщики. На том этапе такой способ взаимодействия родов войск только отрабатывался, и самолеты по срочному вызову прилетали через три часа. Но были и исключения. 16 июня «с самолета-разведчика начальнику артиллерии дивизии доложили о движении колонны противника по мосту. Артиллеристы доложили по команде. Штаб корпуса вызвал эскадрилью истребителей-бомбардировщиков, сообщив ей координаты колонны. Через 15 минут поступил доклад о том, что по колонне нанесен удар с бреющего полета. Сообщалось также, что во время налета разбежались американские пленные, которых вели с собой немцы». Эти первые попытки координации действий наземных войск и авиации в итоге привели к их исключительно результативному взаимодействию, которое немало способствовало разгрому немцев в Нормандии.

Итак, войска Коллинза успешно продвигались к Шербуру, но в это время на союзников обрушилась совершенно непредвиденная беда. 19 июня в Ла-Манше разыгрался сильнейший шторм, какого не бывало уже лет сорок, а тут еще и прилив поднялся необычно высоко. На памяти местных жителей такого не случалось ни разу. Ураганные ветры дули вдоль берега с такой силой, что могли, как гласит нормандская поговорка, «с коровы рога сдуть». Стало холодно, как в ноябре. Искусственный порт «Малберри» в секторе «Омаха» был разрушен и уже не подлежал восстановлению. Кто-то из специалистов утверждал, что уязвимость порта была связана с просчетами в его конструкции, но нельзя забывать и того, что сооружен он был на самом открытом со стороны моря участке берега. Аналогичное английское сооружение у Арроманша было частично прикрыто рифом и скалами, и в результате его можно было восстановить после шторма.

Волны выбрасывали десантные катера далеко на берег, по пути сталкивая и корежа их. Паромы «Райно» («Носорог») разламывались на отдельные секции. На берегу оказались даже тяжелые транспортные суда ЛСТ, предназначенные для десантирования танков. «Не допустить, чтобы десантные суда выбросило на берег, – писал офицер ВМС США, – можно было только одним способом: поставить их на якорь как можно мористее и надеяться, что их не захлестнет волнами». Те, кто в эти часы переправлялся в Англию, получили незабываемые впечатления. Офицер одного ЛСТ писал: «Нам потребовалось четверо суток, чтобы одолеть 80 морских миль (меньше 150 км) до Саутгемптона. Волнение было таким сильным, что наш командир опасался, как бы судно не переломилось надвое. Во избежание этого он приказал протянуть к носу и корме швартовы и стянуть корабль покрепче. Наше судно стало похожим на скрипку с натянутыми струнами».

Шторм не утихал до вечера четверга 22 июня. Разрушения на берегу превзошли все мыслимое. Кораблей и снаряжения было потеряно больше, чем в ходе высадки 6 июня. Но те, кто планировал и готовил вторжение, не могли не испытать огромного облегчения при мысли о принятом 5 июня решении осуществить его. Если бы его отложили на две недели – а такое было возможно, – весь флот попал бы в один из сильнейших штормов за всю историю Ла-Манша. Д. Эйзенхауэр, увидев собственными глазами, что творится на берегу, не поленился написать полковнику Королевских ВВС Стэгу: «Я возношу хвалу богам войны за то, что мы высадились именно тогда, а не позднее».

Устранение последствий стихии потребовало больше времени, чем длился сам шторм. Чтобы вернуть ЛСТ в море, приходилось бульдозерами выкапывать вокруг него глубокие траншеи и надеяться, что очередной высокий прилив унесет судно с берега. Американцы, «никогда особенно не доверявшие пристаням типа “Малберри”», расчистили что могли, а потом доказали на практике, что вполне возможно доставлять «невероятное количество грузов плоскодонными баржами или прямо на кораблях во время отлива»[177].

Шторм существенно замедлил прибытие подкреплений, эвакуацию в Англию раненых, а также вынудил отменить все полеты авиации. В отсутствие англо-американских истребителей-бомбардировщиков немцы сумели быстро перебросить на фронт в Нормандии свежие подкрепления. Дивизии же союзников, уже готовые отплыть во Францию, задержались на неделю, а то и больше. Раньше всего почувствовалась нехватка боеприпасов, особенно артиллерийских. Перед генералом О. Брэдли стоял трудный выбор, но он приказал все же снабжать в первую очередь войска Коллинза, наступавшие на Шербур. Двум другим корпусам армии: 5-му корпусу Героу на юго-востоке и 8-му Мидлтона на южной окраине полуострова – направляли минимальное количество снарядов, хотя это, как понимал Брэдли, позволит немцам подготовить оборонительные позиции к югу от болот Дува.

Коллинз, несмотря на бушевавший вовсю шторм, торопил свои три дивизии, которые окружали крайний выступ Котантена. Генерал фон Шлибен, понимая, что на открытой местности его разрозненным силам не удастся сдержать американцев, начал стягивать их к укреплениям вокруг Шербура. Он влил в свою дивизию множество подразделений, в том числе грузинский батальон и конный казачий полк из пяти эскадронов. Казачий полковник, напившись, признался, что ему «охота маленько пограбить». «Для них война была развлечением, игрой», – насмешливо заметил один полковник-немец.

Сопротивление немцев наступающим на Шербур американцам носило характер изолированных действий мелких групп, но все же и это стало серьезным испытанием для шедшей в центре 79-й дивизии, только что прибывшей на фронт. «Солдаты очень утомились, – писал один командир взвода, – и чем сильнее они уставали, тем больше их тянуло сбиться в кучу». В первые дни наступления это неумение соблюдать положенную дистанцию привело ко многим напрасным потерям. Иногда попадались отставшие от своих частей солдаты, которые утверждали, будто вся рота была уничтожена – такие россказни ни разу не подтвердились. Солдаты просто терялись в непривычной обстановке, когда сражаться приходилось среди зарослей. Взводные командиры остро чувствовали грозящую со всех сторон опасность, когда пытались отыскать своих пропавших солдат или целые отделения. В 8 км восточнее Шербура 79-я дивизия напоролась на передовые немецкие позиции с дзотами и пулеметными гнездами. «Рота К [314-го пехотного полка] потеряла почти полностью один взвод вследствие неподготовленности и отчасти – возникшей среди солдат панике. Солдаты сбились в кучу и превратились в удобную мишень для вражеских пулеметчиков». Вскоре выяснилось, что, если обойти дзот и выстрелить по нему с тыла из гранатомета, его защитники сразу сдаются.

Ближе к полудню 22 июня американцы осуществили мощный воздушный налет на Шербур. Зазвенели сигналы боевой тревоги на позициях зенитчиков, а зенитчиками были немецкие подростки из Имперской трудовой службы, привлеченные на строительство военных объектов и не являвшиеся настоящими солдатами. К пушкам и пулеметам они подбежали тогда, когда над головами уже появилась первая волна истребителей-бомбардировщиков. «Мы палили как сумасшедшие», – вспоминал позднее один из этих ребят. Потом со стороны Ла-Манша послышался низкий гул, и появились, сверкая на солнце, армады американских тяжелых бомбардировщиков. «Разверзся настоящий ад: всё вокруг гудит, дрожит, сотрясается, рушится. Потом стало тихо. Небо посерело от пыли, пепла и дыма. Звенящая тишина словно придавила позиции нашей батареи». Было несколько прямых попаданий. Тела убитых ребят позднее увезли на грузовиках.

По мере приближения к Шербуру американцы встречали все больше дзотов, огневых точек и крупных укреплений противника, причем каждый узел сопротивления приходилось брать или уничтожать по отдельности. 315-й пехотный полк полковника Бернарда Макмейхона натолкнулся на казавшийся очень мощным опорный пункт близ Лез-Энгуф, гарнизон которого состоял из нескольких сотен немцев. Перебежчик-поляк подвел проводившего рекогносцировку Макмейхона и сопровождавших его офицеров совсем близко к немецким позициям. Они разглядели, что орудия противника, похоже, уничтожены – то ли налетом авиации, то ли самими немцами. Полковник приказал подогнать только что полученный грузовик с громкоговорителем, выдвинул вперед несколько пушек и объявил через громкоговоритель по-немецки, что сейчас начнет атаку вся дивизия. Он дал немцам десять минут на то, чтобы сдаться, а «по истечении этого времени все военнослужащие гарнизона, отказавшиеся сдаться, будут уничтожены артогнем». Он несколько раз повторил это обращение, «чувствуя себя очень глупо, потому что все призывы ни к чему вроде бы не привели». Вдруг послышались громкие крики: «Идут! Идут!» Показалось много немецких солдат, они шли к американцам – одни с белыми флагами, другие просто с поднятыми руками. Но это был далеко не весь гарнизон.

Затем появились пять немецких офицеров, посланных на переговоры командованием. Они попросили Макмейхона приказать своим артиллеристам выстрелить по немецким позициям одним зажигательным снарядом, чтобы их командир мог считать, что «выполнил свой долг перед фюрером и может сдаться». Полковнику пришлось признаться, что зажигательных снарядов у него нет. Достаточно ли «для немецкой воинской чести», если американцы выпустят пять зажигательных гранат? После подробного обсуждения этого контрпредложения старший из немцев согласился с такой формой «салюта». Но у артиллеристов удалось отыскать всего четыре зажигательные гранаты. После дальнейших препирательств эти четыре гранаты выпустили по ближайшему полю. Немецкие офицеры придирчиво изучили результаты стрельбы, согласились с тем, что гранаты были начинены фосфором, и возвратились к себе, чтобы доложить командиру: он может сдаваться вместе с оставшимися офицерами и солдатами, а также с приданным им полевым госпиталем.

Когда пленных подсчитали, выяснилось, что их две тысячи. Позднее, когда Макмейхон вместе с командиром дивизии осматривал немецкий полевой госпиталь, начальник госпиталя попросил оставить медикам восемь винтовок – иначе немцы откажутся продолжать работу, если только американцы не возьмут под стражу русских и польских «добровольцев». Командир американской дивизии возразил, что русские и поляки теперь находятся под его защитой, а немцы вполне могут справиться в госпитале и сами.

Самым сильным узлом обороны Шербура были его береговые батареи. Тяжелые бомбардировщики не сумели повредить их железобетонные укрытия, и Брэдли обратился к адмиралу Керку с просьбой помочь скорейшему взятию города. Адмирал считал, что Брэдли слишком привык полагаться на поддержку корабельной артиллерии, но просьбу удовлетворил. К Шербуру отправилась эскадра в составе линкоров «Невада», «Техас» и «Уорспайт», английского монитора «Нельсон» и нескольких крейсеров. Многим казалось, что эта операция станет приятной прогулкой. «В 08:30 мы прибыли в намеченный район, – писал офицер наблюдения за воздухом на американском крейсере «Куинси». – Ярко сияло солнце, небо чистое, с редкими крапинками кучевых облаков. Свежий воздух был похож на охлажденное вино». Контр-адмирал Карлтон Ф. Брайант, находившийся на борту линкора «Техас», вспоминал: «Стоял прекрасный солнечный воскресный день, на воде была легкая рябь, пускавшая солнечные зайчики, а мы вслед за минными тральщиками шли к Шербуру, убаюканные ложным чувством полной безопасности». Корабли заняли позиции для стрельбы около 13:00.

Неожиданно открыла огонь не замеченная ими береговая батарея. Снаряд врезался в боевую рубку флагманского линкора, серьезно повредил капитанский мостик. «Мы сразу открыли ответный огонь, – пишет офицер английского монитора «Нельсон». – Над головой ревели снаряды береговых батарей, и нас чуть не накрыло первым же залпом». Едва избежала попаданий и «Невада», а английский крейсер «Глазго» и несколько других кораблей, как и «Техас», получили повреждения. Серьезных ранений никто не получил, однако контр-адмирал Брайант решил, что осторожность – высшее проявление доблести, и увел свой отряд кораблей под защитой дымовой завесы.

Пехотинцам на суше встречались немецкие укрепления, которые упрямо не спешили сдаваться. Не раз и не два немцы проявляли незаурядное мужество. Американцам боеприпасы под огнем доставляли бронированные бульдозеры. Саперы и пехотинцы забрасывали в вентиляционные отверстия дотов заряды взрывчатки. Немцы нет-нет и сдавались, когда удавалось запугать их проявлением подавляющего превосходства. Если верить одному из ряда вон выходящему донесению, рядовой 79-й дивизии Смит, «выпив для храбрости изрядное количество кальвадоса», в одиночку захватил опорный пункт противника.

Вооруженный только пистолетом калибра 11,43 мм и сопровождаемый вовсе безоружным дружком, тоже подвыпившим, Смит, «спотыкаясь, доковылял до входа в дот». Вместе с товарищем, увидев, что стальные двери открыты нараспашку, он вошел внутрь и застрелил немцев, стоявших у входа. Смит, «которому уже было море по колено», переходил из одного помещения в другое, «беспрерывно стреляя и издавая громкие крики. Как только он открывал очередную дверь, немцы, решив, что пришла вся американская армия, поднимали руки». Он согнал пленных вместе и вывел их из дота, а там передал товарищам из своего батальона. Потом вернулся в дот и обнаружил там еще одно помещение, где лежали немецкие раненые. «Заявив во всеуслышание, что хороший немец – мертвый немец, он успел сделать нескольких раненых хорошими немцами, прежде чем его удалось успокоить».

После падения главного узла сопротивления, форта Руль, генерал-лейтенант фон Шлибен пришел к выводу, что нет смысла затягивать агонию. Почти все его солдаты, среди которых было несколько тысяч раненых, были загнаны под землю в своих укреплениях. Когда американские саперы взорвали вентиляционные шахты в его собственном штабном бункере, генерал решил капитулировать. Кислорода оставалось так мало, что раненые уже еле дышали. Один из его подчиненных, подполковник Кайль, которого нацистская пропаганда превознесла за то, что он до 30 июня продержался на полуострове Жобур, впоследствии защищал Шлибена, «проявившего здравый смысл». Шлибен не хотел жертвовать своими людьми понапрасну, хотя в качестве начальника «крепости Шербур» и принес Гитлеру клятву драться до конца.

В 19:32 25 июня офицер его штаба передал по радио: «Началась последняя битва за Шербур. Генерал принимает личное участие в боях. Да здравствует фюрер, да здравствует Великая Германия!» Шлибен, узнав об этом, сильно смутился. На следующий день он сдался вместе с восемьюстами находившимися вместе с ним солдатами и офицерами. «Кое-кто из наших ребят, – писал офицер 4-й пехотной дивизии, – удивляется, почему это немцы сдались так быстро». Шлибен, проявлявший склонность к эпикурейству, не пришел в восторг от американских продуктовых пайков. Один из офицеров штаба Брэдли нашел весьма забавным то, что немецкому генералу скоро предстоит переправиться через Ла-Манш и «насладиться» английской кухней.

Шербур лежал в руинах, особенно его порт, который немецкие саперы разрушили до основания. Американские войска постепенно ликвидировали изолированные очаги сопротивления противника. Опять пошли весьма сомнительные слухи о француженках, которые якобы стреляли в американцев из винтовок. «Мы заметили нескольких снайперов-женщин, одетых в цивильное, – утверждал сержант 4-й пехотной дивизии. – А однажды мы захватили в плен двадцать немцев, и среди них одну женщину». Имели место и «акты возмездия», особенно после того как в американский госпиталь угодил снаряд. Говорят, что американцы убили пленных рабочих из организации Тодта, которые не являлись военнослужащими[178].

В больнице им. Л. Пастера обнаружилось более 600 раненых немцев. Надзор поручили капитану Келеру, батальонному врачу 22-го пехотного полка, бегло говорившему по-немецки. Он отлично наладил взаимодействие с немецким полковником и другими военными врачами-немцами, но его поразил высокий уровень смертности среди раненых, связанный с тем, что их предварительно не готовили к операциям. Неприятно удивило его и большое количество ампутаций, значительной части которых вполне можно было избежать. «Слишком заметна была характерная тевтонская тенденция – прибегать к хирургическому вмешательству, совершенно не задумываясь о последствиях, которые оно будет иметь для жизни пациента», – писал он.

Город в какой-то мере возвращался к нормальной жизни, и к общему ликованию по случаю победы присоединились саперы 101-й воздушно-десантной дивизии, присланные сюда, чтобы помочь в уничтожении опорных пунктов противника. «Там было здорово, – писал один сапер. – Открылись публичные дома, таверны, в них было полным-полно солдат военной полиции, офицеров военной администрации, рейнджеров, парашютистов, косолапых пехотинцев, офицеров-артиллеристов. Мало того, мы впервые познакомились с уличными кабинками-туалетами». Военный историк Форрест Поуг видел, как у бывшего борделя для солдат вермахта выстроилась очередь человек из ста американцев. Один француз предупредил Поуга, что американцам следует быть осторожными: «Не может быть, чтобы немцы не оставили после себя какой-нибудь заразы».

Все американцы не переставали удивляться тому изобилию запасов, которые создали немцы в своих бетонированных бункерах. Брэдли писал, что их опорные пункты являлись «богатейшими винными погребами». Запасы алкоголя командующий приказал распределить между бойцами фронтовых дивизий, чтобы выпивка не попала в руки тыловиков и тех, кто будет работать на восстановлении города.

Гитлер неистовствовал, когда ему доложили, что генерал фон Шлибен сдался в плен. Еще в апреле он собрал в Берхтесгадене всех начальников обороны береговых портов, чтобы поближе познакомиться с ними и оценить степень их веры в победу. Кое-кого сразу же снял с должности, не обнаружив в них достаточной решимости сражаться до последнего солдата, но Шлибен в это число не попал. Гитлер потом долго возмущался тем, как Шлибен прикидывался, будто целиком уверен в успехе. Фюрера Шлибен возмутил почти так же, как в свое время Паулюс, сдавшийся в плен под Сталинградом.

Через два дня после взятия американцами Шербура генерал-полковника Дольмана нашли мертвым в ванной в его квартире при штабе 7-й армии. Официально было объявлено, что он умер от сердечного приступа, однако многие старшие офицеры полагают, что генерал покончил с собой, не выдержав позора сдачи Шербура.

Глава 15

Операция «Эпсом»

Незадолго до падения Шербура Гитлер в последний раз побывал во Франции. Настроение у него было отвратительное. Приказ сбросить англо-американцев в море не был выполнен, и фюрер считал, что командующие войсками на Западе поддались пораженческим настроениям. Своим ближайшим советникам из штаба ОКВ он открыто жаловался: «Фельдмаршал Роммель умеет командовать и вести за собой людей в дни побед, но стоит появиться малейшим трудностям, и он сразу впадает в крайний пессимизм».

Роммель, в свою очередь, не скрывал недовольства тем, что фюрер вмешивается в его распоряжения и приказы. Даже генералов из ОКВ раздражал мелочный педантизм фюрера. Он, например, потребовал, чтобы все позиции войск отмечались на картах масштаба 1:25 000. Однажды, знакомясь с боевым донесением, он заметил, что количество зенитных орудий на Нормандских островах на две единицы меньше, чем положено. Гитлер потребовал наказать составившего донесение офицера за преуменьшение оборонительных средств, хотя на самом деле кто-то допустил ошибку в сведениях, полученных Гитлером ранее. Ни разу не побывав в окрестностях Кана, он донимал генералов ОКВ своими требованиями разместить в этом районе две бригады (7-ю и 8-ю) многоствольных минометов «Небельверфер»[179]. Гитлер настаивал на том, что эти минометы решат исход боев в английском секторе, если разместить их в определенном районе к востоку от реки Орн.

И Роммель, и Гейр фон Швеппенбург, несмотря на свои прежние разногласия, теперь дружно хотели отвести войска за линию Орна. Гейр согласился с тем, что бессмысленно проводить крупную танковую контратаку в пределах досягаемости корабельной артиллерии противника. Вместо этого он предлагал «тактику тигра в джунглях» – внезапные короткие танковые удары. Эта мысль пришла к нему тогда же, когда и командование «Гитлерюгенда» начало делать выводы из своего поражения от канадцев. Но требования Роммеля предоставить войскам право «действовать гибко», то есть фактически отступать без предварительного согласования со ставкой фюрера, а также его предложение отвести войска за линию Орна полностью противоречили категорическому приказу Гитлера драться за каждую пядь земли.

Желая «вправить мозги» Роммелю и Рундштедту, Гитлер вызвал их на совещание. Было это еще до сдачи Шербура. 16 июня он вылетел на своем личном самолете из Берхтесгадена в Мец. В сопровождении генерала Йодля и офицеров его штаба он затем проследовал в автомобиле в Марживаль, пригород Суассона. Бункер в Марживале был сооружен еще в 1940 г. как штаб-квартира фюрера на период вторжения в Англию. Рядом с бункером проложили железнодорожную ветку с туннелем, в которой стоял наготове личный поезд Гитлера.

Утром, минута в минуту, прибыли Рундштедт и Роммель. «Фюрер выглядел нездоровым и переутомленным, – отметил начальник штаба Роммеля генерал Шпейдель. – Он беспокойно вертел в руках то очки, то цветные карандаши. Подавшись вперед, сидел в своем кресле, тогда как фельдмаршалам сесть не предложил. Казалось, вся прежняя гипнотическая сила фюрера улетучилась бесследно. Коротко и холодно поздоровавшись с прибывшими, Гитлер заговорил громким голосом, выражая свое неудовольствие успехом высадки англо-американцев, упрекал местное командование, потом приказал любой ценой удержать крепость Шербур».

Рундштедт, после нескольких вводных замечаний, попросил Роммеля подробно доложить обстановку. Роммель заговорил о «безнадежности противостояния противнику, который имеет подавляющее превосходство на суше, на море и в воздухе». Он констатировал полный провал воздушной и морской разведки, но подчеркнул, что его дивизии на побережье противнику не удалось застать врасплох и что «солдаты и офицеры, ведя неравный бой, сделали больше, чем было в человеческих силах». Далее он предсказал падение Шербура и высказался против линии Гитлера, который определил 16 городов на побережье Ла-Манша и Бретани как крепости, которые надлежит удерживать до последнего человека. На их оборону было отвлечено примерно 200 000 солдат и офицеров, бесценная техника и боеприпасы, тогда как англо-американцы чаще всего просто обходили эти крепости. Противник еженедельно высаживает на берег, продолжал Роммель, две-три дивизии, хотя действует он неспешно и методично, и ни вермахт, ни люфтваффе, ни кригсмарине не в силах противостоять его подавляющему превосходству. В итоге предложил отвести войска на 10–15 км к востоку и югу от реки Орн. В этом случае он сможет собрать в кулак танковые дивизии и нанести мощный контрудар. Фельдмаршал также настаивал на подготовке оборонительной линии по Сене. Рундштедт целиком его поддержал. Он предлагал отойти за линию Сены и Луары, оставив противнику весь северо-запад Франции.

Гитлер, не желавший смотреть правде в глаза, вышел из себя и разразился длинной речью, «гипнотизируя самого себя». Он обещал, что ракеты «Фау-1», впервые массированно примененные накануне, «будут иметь решающее влияние на исход войны с Англией». На этом месте он прервал обсуждение и продиктовал представителю рейхсминистерства пропаганды официальное заявление о мощи оружия «Фау». Оба фельдмаршала, вытянувшись, слушали монолог разъяренного фюрера. Гитлер наотрез отказался обстреливать ракетами «Фау» плацдармы высадившихся англо-американцев или южные порты Англии. Он считал, что ими нужно обстреливать только Лондон, чтобы поставить англичан на колени. Роммель пожаловался на фактическое отсутствие поддержки со стороны люфтваффе, и тут Гитлер согласился, сказав, что командование ВВС ввело его в заблуждение. Однако он пообещал, что очень скоро «тучи» реактивных истребителей покончат с господством англо-американской авиации в воздухе.

Роммель с нарастающим гневом потребовал, чтобы представители ОКВ побывали на передовой и своими глазами увидели обстановку. «Вы требуете от нас веры, – сказал он Гитлеру, – но не верите нам самим!» Гитлер при этих словах заметно побледнел, но промолчал. В этот момент, словно подтверждая доклад Роммеля о превосходстве авиации противника, прозвучала сирена воздушной тревоги, и всем пришлось спуститься в бомбоубежище.

Оказавшись там, Роммель обрисовал и общую ситуацию: Германия оказалась в изоляции, Западный фронт вот-вот рухнет, вермахту грозит поражение и на Восточном фронте, и в Италии. Он уговаривал Гитлера как можно скорее закончить войну. Гитлер метал громы и молнии. Позднее его адъютант от люфтваффе вспоминал: «Гитлер не выносил подобных речей от своих фельдмаршалов». Роммелю фюрер сказал, что Англия и Америка не пойдут на переговоры. В этом он был прав, а оптимизм июльских заговорщиков и Роммеля оказался чрезмерным. Но Гитлер добавил, что уничтожение Германии уже согласовано между ее противниками, а потому все будет зависеть от «фанатичного сопротивления». Отпуская Роммеля, Гитлер сказал ему: «Не тревожьтесь о том, как вести войну, лучше сосредоточьтесь на разгроме вторгшихся войск».

Когда Рундштедт и Роммель покидали Марживаль, старший адъютант Гитлера генерал Шмундт предупредил их о том, что через два дня фюрер намерен посетить Рош-Гюйон и лично побеседовать с командирами боевых частей и соединений. Однако, возвратившись в свои штабы, они узнали, что вскоре после их отъезда прямо над бункером взорвалась ракета «Фау», у которой вышла из строя система наведения. Гитлер в ту же ночь вернулся в Берхтесгаден и больше уже не выезжал за пределы рейха.

Поздно вечером 12 июня на Англию стали падать первые самолеты-снаряды «Фау-1», четыре из них взорвались в Лондоне. «Жителей Южной Англии в данное время тревожит только одно, – писал один британский журналист. – Им не дает покоя то, что над головой летает не просто молодой фашист, готовый нажать кнопку бомбосбрасывателя, а некий лишенный человеческого разума, жутковатый, как в книгах Г. Уэллса, робот… В настроениях людей сейчас преобладает сильное раздражение, хотя очень многие англичане охотно скажут вам, что они не против того, чтобы оказаться в одной упряжке с парнями, которые дерутся в Нормандии, пусть война здесь, в Англии, куда меньше по масштабам». Но удары «Фау» непрерывно нарастали, а вместе с ними росло напряжение англичан. «Зловещий вой сирен» в Лондоне напоминал о худших временах «воздушного блицкрига» летом 1940 г. Тысячи горожан снова стали ночевать на станциях метро.

Военный кабинет неоднократно обсуждал сложившуюся ситуацию. 16 июня Уинстон Черчилль советовался с министрами, не следует ли по ночам прекращать огонь зениток, чтобы лондонцы могли выспаться. Против «пикирующих снарядов», как прозвали ракеты «Фау», гораздо лучше действовали истребители-перехватчики. Лучше всего показали себя в операциях по перехвату «Фау» летчики авиакрыла самолетов «Темпест» («Буря»), базировавшиеся на мысе Данджнесс. Поднятые по тревоге 16 июня, они сбили из своих 20-мм пушек 632 самолета-снаряда «Фау-1» – больше трети всего числа «Фау», сбитых авиацией союзников за последующие три месяца. 42 «Фау» сбил летчик-бельгиец Рене ван Леард. «Эти штуки, – писал командир крыла подполковник Р. Бомонт, – мчались в ночном небе, треща, как готовый заглохнуть мотоцикл, а из хвостовой их части вырывалось пламя». Самолет «Темпест» имел чуть большую скорость, чем самолет-снаряд «Фау». Однажды Бомонт, израсходовав боекомплект, повел машину рядом с «Фау». Умело пользуясь воздушным потоком, обтекающим сверху крыло самолета, он заставил ракету приподняться, не соприкасаясь с ней. В результате «Фау-1» потерял ориентацию, стал вращаться и штопором рухнул на землю. В подавляющем большинстве случаев, однако, пилоты сбивали их из пушек, хотя взрыв тонны аматола в нескольких сотнях метров от самолета – вещь крайне неприятная.

Как пришлось убедиться самому Гитлеру в Марживале, «Фау-1» не отличались надежностью. В докладе генерального директора французской жандармерии вишистскому правительству указывалось, что многие самолеты-снаряды (до пяти штук в сутки) падали на землю, так и не долетев до Ла-Манша. Один упал к северо-востоку от Алансона, в тылу армейской танковой группы «Запад». И все же, несмотря на такую неточность и на то, что многие были сбиты перехватчиками союзников, на Лондон упало достаточно «Фау-1», чтобы вызвать серьезную озабоченность. Одна ракета попала в часовню гвардии, рядом с Букингемским дворцом, во время воскресной службы. Погиб 121 человек. По свидетельству фельдмаршала А. Брука, 27 июня заседание военного кабинета завершилось «жалобными причитаниями Герберта Моррисона [министра внутренних дел], который представляет собой, пожалуй, законченный образец труса. Он потерял голову от летающих бомб и того воздействия, которое они оказывают на настроения в народе. Дескать, после пяти лет войны мы не вправе просить людей выдерживать такое напряжение и т. д. и т. п.!». Брук в своем дневнике отметил: Моррисон настаивал на том, чтобы в корне изменить всю стратегию английских войск во Франции. «Единственной нашей целью должно стать освобождение только северного побережья Франции. В его речи были сплошные эмоции. Между тем не имеется ни малейших признаков того, что лондонцам не под силу вынести эти налеты – а если бы таковые имелись, достаточно объяснить людям, что впервые в истории они имеют возможность разделить опасность со своими сыновьями, которые сражаются во Франции, и что снаряды, падающие на Лондон, по крайней мере, уже не угрожают сыновьям. Слава богу, Уинстон быстро закрыл ему рот».

В связи с тем что большинство ракет не долетало до Лондона, комитету Двадцать было поручено изыскать возможность ввести немцев в заблуждение и побудить их направлять «Фау» на прежние цели. По распоряжению комитета, один из перевербованных агентов, Лектор, отправил через Мадрид сообщение своим берлинским хозяевам – Людвигу и Герольду. «Новое германское оружие, – говорилось в этом сообщении, – обладает потрясающим разрушительным действием. Вопреки сдержанным заявлениям английских органов пропаганды бомбардировки сеют среди населения невиданную панику… В правительственных и военных кругах высказывают мнение, что в случае дальнейшего применения этого или более совершенного оружия волей-неволей придется искать пути к компромиссу с Германией… Наблюдаются тенденции к поискам путей к миру среди весьма высокопоставленных и влиятельных лиц. В этой связи упоминают Рудольфа Гесса как возможного посредника». Возможно, подобные заявления были чрезмерными, ибо могли побудить немцев лишь к тому, чтобы упорно продолжать обстрелы, однако с учетом тогдашних условий усилия разведывательных органов представляются вполне оправданными. Как бы то ни было, слепая вера Гитлера в то, что «Фау» помогут вывести Англию из войны, несомненно, укрепила его решимость не уступать ни пяди нормандской территории. Еще до конца июня это маниакальное упрямство фюрера привело к очередной стычке с Рундштедтом и Роммелем. Оба фельдмаршала предрекали, что подобная негибкость приведет к гибели немецких войск в Нормандии и к потере всей Франции.

Тем временем Б. Монтгомери продолжал делать вид, будто в его армейской группе все идет точно по плану. 14 июня, на следующий день после катастрофического провала у Виллер-Бокажа, он писал Черчиллю: «В районе Комон – Виллер-Бокаж – Тийи, на стыке двух армий, боевые действия развиваются успешно». Через неделю с небольшим, когда в Ла-Манше разыгрался страшный шторм, Монти также не пожелал признать реальных последствий разгула стихии. Из-за погодных условий не только прекратилась доставка боеприпасов и снаряжения, но задержалось прибытие частей 8-го корпуса, которому в предстоящем прорыве отводилась роль тарана. А немцы, не теряя времени, усиливали свой фронт на участке британских армий самыми боеспособными танковыми дивизиями. Дешифровщики «Ультра» предупредили, что переброска частей 2-го танкового корпуса СС с Восточного фронта уже идет полным ходом. Англичане же, не имея достаточного комплекта артиллерийских боеприпасов, могли в то время наносить противнику лишь слабые удары на отдельных участках фронта. Эти удары стоили больших потерь в живой силе, а пространственный выигрыш давали ничтожный, зато вполне вписывались в рамки провозглашенной Монти политики: связать силы немцев, пока американцы штурмуют Шербур.

16 июня один батальон Собственного его королевского величества Йоркширского легкого пехотного полка при поддержке истощенного боями батальона «Шерманов» атаковал немцев у населенного пункта Кристо: «Мы выстроились в боевой порядок близ одной фермы, на дороге с высокими насыпями по сторонам». От гниющих трупов коров исходил невыносимый смрад, солдаты зажимали нос руками. Наступать нужно было снова по открытому пшеничному полю. «Вдруг откуда ни возьмись появился полковой капеллан. Мы преклонили колени и горячо помолились». Пехота двинулась вперед, над ее головами рассекали воздух снаряды орудий артиллерийской поддержки, но вскоре немцы прибегли к своему излюбленному трюку: они открыли по передовым подразделениям огонь из минометов, чтобы создать у наступающих впечатление, будто это своя артиллерия бьет с недолетом. Английские офицеры передали на батареи приказ прекратить огонь, и тогда хитрость немцев стала очевидной. Но участь одного солдата, прижавшегося к земле во время минометного обстрела, оказалась ужасной. Шрапнель угодила в его подсумок, где находилась зажигательная граната, и за считаные минуты бедняга умер в страшных мучениях.

Три дня спустя, в самом начале большого шторма, хлынул такой ливень, что о боевых действиях нечего было и думать. Пехотинцы понуро сгорбились в окопах, а с непромокаемых подстилок, которыми они пользовались как плащами, стекали ручьи воды. Легче было танкистам. Они рыли окоп, в котором можно было спать, а потом подгоняли к нему задним ходом танк, защищавший окоп от ливня.

22 июня, в третью годовщину нападения Германии на Советский Союз, начался первый этап операции «Багратион» – массированного наступления Красной армии в Белоруссии с целью окружения и разгрома немецкой группы армий «Центр». Советская разведка блестяще осуществила маскировку, не уступающую плану «Фортитьюд», и заставила немцев ожидать возможного наступления на Украине, что обеспечило внезапность советского удара. За следующие три недели потери немцев убитыми и пленными достигнут 350 000 человек, а в первую неделю августа «Багратион» приведет Красную армию к воротам Варшавы.

Готовы были к большому наступлению и англичане. Начиналась операция «Эпсом», откладывавшаяся несколько раз, преимущественно из-за плохой погоды. Эйзенхауэр сгорал от нетерпения, но Монтгомери категорически отказывался торопиться, а штаб 21-й армейской группы почти не давал никакой информации Верховному штабу союзных экспедиционных сил. Достоверно известно, что Монтгомери несколько раз напоминал генералу Демпси: «Совершенно незачем докладывать об этом Айку». Монти обожал не раскрывать свои карты, часто выражался намеренно туманно – тогда при успехе прорыва он мог приписать все заслуги себе одному, а в случае провала заявить, будто просто вел разведку боем, помогая наступающим американцам.

В операции было задействовано в общей сложности 60 000 человек, главным образом соединения и части 8-го корпуса, включавшего 15-ю Шотландскую, 43-ю Уэссекскую и 11-ю танковую дивизии. Большинство солдат еще не бывало в боях, но они твердо решили, что не уступят в доблести ветеранам сражений в пустыне. Замысел операции состоял в том, чтобы продвинуться западнее Кана, захватить плацдарм к югу от реки Одон, а затем развивать наступление в направлении реки Орн. Создающийся в результате глубокий выступ к юго-западу от города впоследствии можно было использовать для угрозы окружения немецких войск. Ключевой позицией в междуречье Одона и Орна являлась высота 112.

25 июня, в воскресенье, находившийся правее 30-й корпус в очередной раз завязал бой с Учебной танковой дивизией. 49-я Западно-Йоркширская дивизия и 8-я танковая бригада потеснили немцев, но те, несмотря на понесенные потери, упорно цеплялись за деревню Рорэ. Фланг англичан у деревни Фонтене-ле-Пенель прикрывал танковый разведполк. «Хитрость немцев состояла в том, – писал канадский офицер, прикомандированный к английскому разведполку, – что при нашем приближении они покидали окопы и отползали в поле». Иной раз они ползком же возвращались и открывали по англичанам огонь, но чаще всего «гунны подглядывали за нами из высокой пшеницы, не представляя никакой опасности».

Южную окраину Фонтене все еще удерживала Учебная танковая дивизия. На следующее утро «Шерман» Шервудских егерей, «завернув за угол в центре поселка, буквально столкнулся с немецким “Тигром”, неспешно двигавшимся по улице. К счастью, в стволе 75-мм пушки “Шермана” был бронебойный снаряд, который командир танка и выпустил по вражеской машине с расстояния в 27 метров, а вслед за тем – еще шесть снарядов подряд, и “Тигру” пришел конец». Еще через день егеря, потеряв несколько своих машин, очистили от противника Рорэ. Им достался ценный приз – целехонький «Тигр», брошенный экипажем. Егеря успели даже нарисовать на броне свою эмблему – лисью мордочку, – но из штаба 30-го корпуса пришел приказ отправить танк в Англию. То был первый из захваченных в Нормандии неповрежденных «Тигров».

В тот день, 26 июня, эсэсовцы начали выселять жителей-французов из деревень в своем непосредственном тылу. Они вовсе не о безопасности мирных жителей заботились – опасались шпионов, и отнюдь не из болезненной подозрительности. Немаловажную информацию от перешедших линию фронта французов – мужчин и женщин – получали и британская 7-я танковая дивизия, и другие соединения.

Ожесточенные бои разгорелись вокруг населенного пункта Тессель. Здесь сошлись в битве подразделения Учебной танковой дивизии и батальон «Белых медведей», как называли 49-ю дивизию по нарукавной эмблеме ее бойцов. «Находясь в Тессельском лесу, мы получили приказ: “Пленных не брать”, – утверждает военнослужащий Йоркширского легкого пехотного полка. – Именно поэтому лорд Гав-Гав[180] назвал нас “белыми медведями-людоедами”». Дешифровщики «Ультра» перехватили радиопереговоры Учебной танковой, из которых следовало, что в первый день боев дивизия понесла «тяжелые потери».

26 июня мощная артподготовка, в которой участвовали как полевые орудия, так и корабельная артиллерия, возвестила начало нового этапа наступления, названного Монтгомери «козырным тузом». Всю ночь шел сильный ливень, и теперь тучи нависли так низко, что самолетов в небе почти не было. Стремительно развивали наступление шотландцы из 15-й дивизии. Падали в зеленя раненые, товарищи помечали место, чтобы санитарам было легче найти: втыкали штыком в землю винтовку, а сверху водружали каску. Одному очевидцу эти маркеры напомнили «какие-то необычные грибы, беспорядочно усеявшие все поле».

Горячие бои происходили в деревнях, особенно в Ше, где Глазго-Шотландский полк за один день потерял четверть своего личного состава. На левом фланге, в Сен-Манвье, 43-я Уэссекская дивизия и 4-я танковая бригада сражались с «Гитлерюгендом». 2-й Драгунский полк («Королевские серые шотландцы») подбил четыре выползшие из леса «Пантеры». Шотландцев, включенных в состав только что прибывшей бригады 43-й дивизии, «очень смешила наша пехота. Ребята явно впервые оказались в бою и делали все строго по инструкции: вымазали лица сажей, спороли все знаки различия, а разговаривали между собой только шепотом». Тем не менее две свежие дивизии показали себя лучше, чем ветераны. Когда начало темнеть, 15-я Шотландская дивизия уже подходила к берегам Одона, который струился в поросшей густым лесом долине. Один француз, наблюдавший за битвой из Флери, южного пригорода Кана, писал: «Когда весь горизонт сразу озаряется зловещим светом, это напоминает видения из Дантова “Ада”».

Пробки на дорогах, ливень и растерянность солдат замедлили темпы наступления, но на следующий день 2-й батальон Аргайлско-Сазерлендского полка[181] захватил мост через Одон. Вместо того чтобы действовать согласно обычной тактике английской пехоты, аргайлцы неожиданно проявили инициативу и перебрались по мосту на другой берег, а затем осторожно двинулись дальше. В тот же день 15-я Шотландская с большим мужеством отбила контратаку танков противника, а захват моста позволил начать утром 28 июня переправу 11-й танковой дивизии. Командир 8-го корпуса генерал О’Коннор хотел было захватить плацдарм на противоположном берегу Орна, но Демпси приказал ему проявлять сдержанность: из перехватов «Ультра» ему стало известно, что 2-й танковый корпус СС уже прибывает на фронт. Командующий армией предпочел укрепиться на южном берегу реки, прежде чем переходить к следующему этапу операции.

Роммель же воспрепятствовал желанию обергруппенфюрера Зеппа Дитриха бросить сразу обе дивизии 2-го танкового корпуса СС в бой против захваченных англичанами плацдармов. Роммель надеялся придержать эти дивизии: 9-ю «Гогенштауфен» и 10-ю «Фрундсберг» – для крупного танкового контрудара, который пока еще так и не удавалось осуществить. Однако 28 июня, в разгар боев, Роммеля неожиданно вызвал к себе в Берхтесгаден Гитлер. А генерал-полковник Дольман всего за несколько часов до самоубийства в отчаянии отдал 2-му танковому корпусу СС приказ нанести удар в северо-западном направлении, по обоим берегам Одона, с целью разгромить западный фланг зашедших далеко вперед англичан. Корпусу придали несколько подразделений 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». Когда Дольман так внезапно скончался, командир 2-го танкового корпуса обергруппенфюрер СС Пауль Хауссер получил приказ немедленно прибыть в Ле-Ман и принять командование 7-й армией. Командование корпусом он передал группенфюреру[182] СС В. Биттриху.

На следующий день, 29 июня, танкам английской 29-й дивизии удалось овладеть господствующей высотой 112. Они отбили контратаки передовых подразделений 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», а также поддерживавших ее 7-й бригады реактивных минометов и сводного отряда 21-й танковой дивизии. В 11:00 бедняге Биттриху, лишь накануне вечером вступившему в командование корпусом, приказали через час начать атаку на позиции противника. Поначалу он возражал против такой поспешности, но его убедили, что обстановка не терпит промедления. 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен» был передан приказ, в котором подчеркивалась особая важность поставленной задачи. В нем указывалось, что без участия обоих танковых корпусов «невозможно сдержать противника, который уже прорвался до населенного пункта Барон. Он далее дойдет до Орна, и Кан тогда будет для нас потерян». На левом фланге поддерживать атаку танков Биттриха было приказано Учебной танковой дивизии. Но англо-американцам при этом сказочно повезло: бойцы 15-й Шотландской дивизии захватили офицера-эсэсовца, при котором был оперативный план. Передовые батальоны англичан стали лихорадочно готовиться к обороне.

Вскоре после полудня 2-й танковый корпус СС решительно устремился в контратаку. В 16:05 из его штаба в штаб танковой армейской группы «Запад» доложили, что в районе Гаврю уничтожено 11 английских танков. Гейр фон Швеппенбург, накануне вернувшийся в свой штаб и снова командовавший танковой группой «Запад», приказал обеим танковым дивизиям СС возобновить атаку с наступлением сумерек. Эта атака, сказал он, предоставляет им шанс на «крупный выигрыш». Однако в тот вечер 15-я Шотландская дивизия, поддержанная огнем полевой и корабельной артиллерии, исключительно успешно отразила все атаки 9-й и 10-й дивизий СС. Уничтожены были 38 танков противника, а дивизии «Фрундсберг» пришлось отойти на исходные позиции. Такое поражение резко подорвало боевой дух обеих эсэсовских дивизий. Увы, М. Демпси так и не получил разведдонесений, сообщавших, что это и был основной контрудар противника[183]. Опасаясь крупного наступления немцев на другом фланге, он не стал посылать подкрепления 11-й танковой дивизии, а просто отвел ее назад. Высоту 112 тут же заняли немцы. Демпси допустил роковой промах: чтобы отбить высоту, потребуется много времени и куда больше жертв, чем могли бы понести англичане, удерживая ее.

На следующий день, после успешного отражения очередной атаки 2-го танкового корпуса, Б. Монтгомери приказал приостановить наступление. 8-й корпус за пять дней потерял немногим более 4000 человек. Свыше половины потерь пришлось на 15-ю Шотландскую дивизию, которая проявила в боях незаурядную храбрость. Столь же несомненно, что Демпси из-за чрезмерной осторожности упустил открывшиеся перед его войсками благоприятные возможности. Промедление с началом операции «Эпсом» привело к тому, что 8-му корпусу пришлось в итоге сражаться против самого мощного со времени Курской битвы сосредоточения танковых дивизий СС. Участвовавшие в боях английские войска дрались очень хорошо, но в последнюю минуту нерешительность командующего армией свела на нет все их героические усилия. Утешает только то, что немцы больше уже не смогли провести серьезное контрнаступление против британского сектора.

Нетрудно представить себе, как огорчила Д. Эйзенхауэра «грандиозная» стратегия Б. Монтгомери. Его самоуверенные донесения о «решительном ударе по противнику» никак не вязались с тем, что он говорил в частном порядке. Офицер разведки 7-й танковой дивизии с удивлением записал 22 июня в дневнике то, что услышал от вернувшегося с совещания в штабе 21-й армейской группы генерал-майора Эрскина (совещание происходило накануне операции «Эпсом»). «Генерал рассказал о том, что говорил ему Монти, – писал этот офицер. – Что касается нашей дивизии, все изменилось, потому что он не хочет нашего продвижения далеко в глубину. Доволен тем, что 2-я армия отбила все контратаки танков противника, теперь, по его мнению, наш фронт направлен только против Кана, а американцы пусть захватывают порты в Бретани. В связи с этим 8-й корпус должен перейти в наступление, но задача нам поставлена очень ограниченная. Монти считает, что потеря пяти дней из-за неблагоприятных погодных условий привела к тому, что он проиграл в наращивании сил». Так что чрезмерная осторожность Демпси, возможно, диктовалась указаниями Монтгомери.

1 июля, на следующий день после того, как сражение завершилось, Э. Роммель приехал в штаб Гейра фон Швеппенбурга. Их обоих потрясли результаты обстрела корабельной артиллерией с дистанции порядка 30 км. Гейр затребовал от обеих дивизий цифры потерь боевых машин от огня вражеских кораблей. Даже Гитлера удалось убедить в том, что на данный момент танкисты в силах лишь удерживаться на занятых позициях, но не наступать. Гейр тем не менее злился, что все наличные танковые дивизии были брошены против англичан: это полностью срывало его замысел.

В первую очередь Гейр возражал против раздергивания танковых соединений, что являлось мерой чрезвычайной, но создавало неразбериху в снабжении. Он высказал Роммелю мнение, что вновь прибывшие пехотные дивизии должны держать фронт, тогда как танковые следует отвести на переформирование, пополнение и подготовку контрудара. Роммель категорически отказал генералу. «Пехота с этим не справится, да она к такой роли и не готова», – сказал он. Он не верил, что вновь прибывшие дивизии сумеют сдержать наступление англичан. Подобное настроение совпадало с навязчивой идеей Гитлера не уступать ни пяди земли. Гейр же бушевал по поводу «кабинетных стратегов из Берхтесгадена», которые «ничего не понимают в применении танков». Артиллериста Йодля он откровенно презирал: «У артиллерии развились те же качества, что и у Бурбонов, – ни научиться новому не могут, ни позабыть старое, – а потому они отстали от жизни даже больше, чем пехота».

Гейр составил докладную записку, в которой не особенно выбирал выражения. Он требовал перейти к гибкой обороне и отвести – как следствие операции «Эпсом» – танковые войска к югу от реки Орн, за пределы досягаемости корабельных орудий. «Все решения принимаются непосредственно в ОКВ, – писал он, – а штаб ОКВ не располагает непосредственной информацией с поля боя, в нем преобладают радужные настроения, и решения принимаются зачастую ошибочные, да и те прибывают в войска со слишком большим запозданием». Роммель одобрил эти выводы и передал записку в ОКВ. Гитлер решил незамедлительно отстранить Гейра от занимаемой должности, заменив его генералом танковых войск Гансом Эбербахом.

28 июня, в разгар боев за переправы на Одоне, генерал-фельдмаршала фон Рундштедта снова вызвали вместе с Роммелем в Бергхоф. По словам начальника его штаба Г. Блюментритта, Рундштедт «вернулся оттуда в мрачном настроении». Проделав путь в тысячу километров от Сен-Жермен-ан-Лэ до Берхтесгадена, он прождал там с трех часов утра до восьми вечера, «после чего ему предоставили возможность обменяться с фюрером всего несколькими словами». По возвращении Рундштедт позвонил Кейтелю, причем Блюментритт слушал разговор по параллельному телефону. Главнокомандующий «прямо заявил, что удержать свои позиции в Нормандии для Германии не представляется возможным». Англо-американцы располагают такими силами, что немцы «просто не в состоянии сдерживать их атаки, а уж тем более сбросить их в море».

– И что же нам делать? – спросил Кейтель.

– Вам нужно заканчивать эту войну, – ответил ему старый фельдмаршал.

Назавтра в полдень Кейтель перезвонил и сообщил, что доложил об их разговоре фюреру. Затем позвонил Йодль, предупредил, что фюрер рассматривает вопрос о смене главнокомандующего Западным фронтом. Важнейшую роль в этом сыграло то, что Рундштедт одобрил докладную записку Гейра. Гитлер объявил, что по состоянию здоровья Рундштедт уходит в отставку, и направил в Париж своего офицера для передачи бывшему главнокомандующему письма с благодарностью от фюрера за службу, а также Рыцарского креста с дубовыми листьями. Рундштедта заменит генерал-фельдмаршал Ганс Гюнтер фон Клюге.

В ярости был и Роммель. Не сообщив ему ничего, Гитлер назначил командующим 7-й армией обергруппенфюрера СС Хауссера, поскольку эсэсовцам доверял больше. Любимцем фюрера оставался Зепп Дитрих – он не знал, что тот считает: постоянное вмешательство фюрера в военные операции ведет немцев к катастрофе в Нормандии. Роммеля Гитлер тоже охотно снял бы с должности, но этого не произошло. По словам Эбербаха, преемника Гейра, фюрер учел, «как неблагоприятно скажется такое увольнение на моральном состоянии и на фронте, и в тылу и какую реакцию подобный шаг вызовет за границей».

30 июня Эбербаху было приказано вылететь назавтра вместе с фельдмаршалом фон Клюге во Францию и принять командование танковой армейской группой «Запад». Клюге объяснил генералу, что ОКВ требует от них стабилизировать обстановку и провести крупный контрудар. В Сен-Жермен-ан-Лэ Клюге прибыл в твердом убеждении, что поступающие из Нормандии донесения грешат чрезмерным пессимизмом. До этого он восемь дней провел в Вольфшанце[184] – как раз тогда, когда разворачивалось советское наступление против группы армий «Центр», то есть операция «Багратион», – и за это время «полностью проникся царившим в ОКВ духом непреклонности». В результате он, принимая командование Западным фронтом, не склонен был оценивать ситуацию в Нормандии как безнадежную. Ганс Умник (так его прозвали, обыгрывая фамилию, которая по-немецки значит «умный») не вызывал приязни у своих коллег. Начальник штаба Роммеля писал, что Клюге был «энергичным, сообразительным, себя никогда не щадил, но и с других спрашивал без всяких скидок. Холодные глаза на его резко очерченном лице не выдавали тщательно скрываемых чувств. Гитлера он терпеть не мог, но неизменно был ему предан – возможно, потому, что не отказывался принимать от фюрера многочисленные награды и почести». Клюге, например, как и Рундштедт, получил от Гитлера в подарок 250 000 рейхсмарок.

Во второй половине дня 5 июля Клюге побывал в замке Рош-Гюйон, в штабе Роммеля. «После довольно холодного обмена любезностями» с Роммелем и Шпейделем он обратился к офицерам штаба группы армий, собранным в парадном зале замка. Он сказал, что отстранение генерал-фельдмаршала фон Рундштедта следует рассматривать как выражение недовольства фюрера командованием Западного фронта. Гитлер также считал, что генерал-фельдмаршал Роммель слишком легко поддается «впечатлениям якобы подавляющего превосходства противника в огневой мощи», а потому смотрит на обстановку слишком пессимистически. Клюге не постеснялся даже сказать в лицо Роммелю, в присутствии офицеров его штаба, что тот слишком упрям, а приказы фюрера выполняет спустя рукава. «Отныне, – заключил свою речь Клюге, – и вам, генерал-фельдмаршал Роммель, придется безоговорочно подчиняться приказам! Это я вам от души советую».

Как легко понять, такие провокационные заявления побудили Роммеля вступить в горячий спор. Он настойчиво обрисовывал реальное положение дел и «необходимость сделать из этого надлежащие выводы». Оба фельдмаршала так разгорячились, что Клюге попросил штабных офицеров оставить их вдвоем. Роммель потребовал, чтобы Клюге и устно, и письменно отрекся от своих обвинений. Он также сказал, что главнокомандующему, прежде чем делать безапелляционные заявления, следует побеседовать с командирами армейского и дивизионного звена и самому побывать на передовой. Тон Клюге особенно удивил Роммеля, поскольку он знал, что Умник имел связи среди участников военной оппозиции Гитлеру, и на этом основании считал, что уж кто-кто, но Клюге меньше всех должен находиться под влиянием воззрений Гитлера.

На следующий день Клюге отправился из Рош-Гюйона на передовую. Там командиры всех уровней так дружно высказали свою точку зрения, что Клюге был вынужден встать на сторону Роммеля и принести тому свои извинения. Главнокомандующему стало ясно, что здесь, как и на Восточном фронте, Гитлер не имеет представления о реальном положении дел, а когда его мечты не сбываются, ищет козлов отпущения.

Тем временем Эбербах принял дела у Гейра. Обнаружилось, что у армейской группы «Запад» нет должного помещения штаба и не хватает штабных офицеров. В акте о передаче-приеме дел Гейр подчеркнул несколько моментов. «Немецкие танки превосходят английские и американские по качеству брони и по вооружению». Моральное состояние немецких войск остается «сравнительно высоким» благодаря «действенной пропаганде». В английском секторе «соотношение сил вполне удовлетворительно для обороны в обычных условиях», там немцам благоприятствует и рельеф местности. Имеется «возможность противостоять атакам противника» благодаря наличию восьми танковых дивизий, зенитно-артиллерийского корпуса и двух бригад реактивных минометов. Даже генерал Йодль по окончании войны был вынужден признать: «Атаки англичан никак не позволяли нам быстро сменить танковые дивизии пехотными и раз за разом срывали все наши попытки перебросить часть войск на западный фланг. Таким образом, эти атаки существенно облегчили прорыв американских войск».

Хотя генерал Гейр настойчиво твердил, что французы настроены «доброжелательно», а нападения партизан в Нормандии весьма редки, немецкие военные власти нервничали все сильнее. Пытаясь запугать парижан, они провели по улицам столицы 600 пленных англичан и американцев. Некоторые жители шепотом подбадривали союзников, другие выкрикивали в их адрес оскорбления – вероятно, под влиянием немецкой пропаганды, всячески расписывавшей ужасы воздушных налетов. Группка пронемецки настроенных горожан стала пинать ногами американского парашютиста, плевать в него. Он выбежал из строя, желая ответить ударом на удар, и тут же конвоир кольнул его штыком в ягодицу.

Теперь у верховного командования вермахта прибавилось забот: приходилось думать о том, как отразить наступление Красной армии в Белоруссии, и о том, как ослабить давление англо-американцев в Нормандии. «Взаимовлияние двух театров военных действий было очевидным, – сказал Йодль, когда его после войны допрашивали вместе с Кейтелем. – Каждый из наших фронтов считал себя обойденным вниманием в пользу другого». Сосредоточение в Нормандии танковых дивизий, особенно переброска с Восточного фронта 2-го танкового корпуса СС, стало наглядным свидетельством неспособности немцев помешать операции «Багратион». «Война на два фронта предстала перед нами во всей своей суровости», – констатировал Йодль.

В штаб 7-й танковой дивизии прибыл с визитом представитель командовании Красной армии полковник Василевский. В характерном для советской дипломатии стиле он мягко высказал мнение, что англичане наступают слишком медленно. Офицер-англичанин попросил его показать на карте, на каком участке Восточного фронта сражается дивизия полковника Василевского. Выяснилось, что на том участке протяженностью чуть менее тысячи километров находится 9 немецких дивизий. Англичане сделали упор на то, что им противостоят 10 немецких дивизий, в том числе 6 танковых, на фронте протяженностью всего 100 км[185].

Утверждения советской пропаганды о том, что лучшие немецкие войска «по-прежнему находятся на советско-германском фронте», не соответствовали действительности, что доказывается присутствием в Нормандии шести танковых дивизий СС, а также Учебной и 2-й танковых дивизий[186]. «Мы знаем, где сейчас находятся молодые и сильные немцы, – писал в «Правде» Илья Эренбург, принижая качество немецких соединений в Нормандии. – Мы зарыли их в землю, в песок, в глину – в степях Калмыкии, на волжском берегу, в волховских болотах, в степях Украины, в крымских лесах, в Молдавии, под Ржевом и Великими Луками. А с нашими союзниками сражаются немцы-тотальники [набранные по «тотальной мобилизации»], полуфабрикаты, предназначенные на убой»[187]. Даже Эренбург, однако, соглашался с тем, что «французская сковорода понемногу становится похожей на русскую печь».

Глава 16

Сражения в бокаже

Американская 1-я армия генерала О. Брэдли, овладев в конце июня Шербуром, готовилась к броску на юг. В болотистой низменности западнее основания полуострова Котантен заняли позиции 79-я пехотная дивизия, 82-я воздушно-десантная и злополучная 90-я. К югу от них, укрепившись на лесистых холмах, держали оборону немцы – почти весь 84-й корпус генерала Хольтица. Американским 4-й и 83-й пехотным дивизиям тоже пришлось обосноваться в болотистой низине к югу от Карантана, где им противостояли 17-я моторизованная дивизия СС «Гетц фон Берлихинген» и 353-я пехотная дивизия.

На участке фронта восточнее Сен-Ло, в типичном нормандском бокаже, находились 30, 35 и 29-я пехотные дивизии. На аналогичной местности в районе Комона располагались позиции 2-й и 1-й пехотных дивизий, а дальше начинался британский сектор. Здесь американцам предстояло сразиться с немецким 2-м парашютно-десантным корпусом генерала Майндля. Несмотря на то что и Гейр фон Швеппенбург, и Гудериан горячо возражали против того, чтобы раздергивать дивизии, немцы очень эффективно действовали в обороне, используя «боевые группы» (Kampfgruppen), то есть сводные отряды из пехотных и инженерно-саперных подразделений, поддерживаемых штурмовыми артиллерийскими орудиями.

Американцы начали наступление 3 июля, и первым нанес удар на западном фланге 8-й корпус под командованием генерал-майора Мидлтона. То лето выдалось необычно дождливым, так что наступление началось под проливным дождем. Американским солдатам до смерти надоела промозглая погода на Британских островах, где они несколько месяцев проходили подготовку, и все надеялись, что во Франции климат помягче. На деле низкая облачность исключала всякую возможность поддержки с воздуха, а хлеставший струями ливень мешал артиллерийским наблюдателям отслеживать цели. Вскоре после полудня десантники 82-й дивизии выполнили поставленную им задачу и овладели высотой 131 севернее Ла-Э-дю-Пюи, однако другие наступавшие части увязли в болотах. 82-й оставалось нетерпеливо дожидаться, пока две другие дивизии корпуса поравняются с ней. У немцев же были совсем другие заботы: «сразу же на сторону противника перешел» батальон, набранный из волжских татар. При первой возможности сдался бойцам 82-й дивизии и другой «восточный батальон», а третий перебежал к 243-й дивизии, наступавшей западнее.

На следующий день 83-я дивизия американского 7-го корпуса нанесла удар по противнику в районе Сентени, на восточной окраине болот, протянувшихся по обеим сторонам реки Сев. В честь Дня независимости США полевой артиллерии был дан приказ открыть огонь одновременно – ровно в 12:00. Некоторые подразделения выпустили также красные, белые и синие ракеты. 83-я дивизия прибыла на фронт недавно и в конце июня сменила 101-ю воздушно-десантную. Солдат высылали в ночные дозоры «с целью обретения опыта и уверенности в себе», а также для того, чтобы уменьшить свойственную новичкам нервозность и привычку стрелять без всякого повода. Но когда они возвращались на свои позиции, по ним открывали беспорядочный огонь бдительные часовые. От парашютистов 101-й дивизии новички наслушались всевозможных историй о том, «какие фрицы упорные и как они здорово дерутся». В боях под Сентени 83-я дивизия прошла крещение кровью: ее потери составили 1400 человек. Как они выяснили у немногих пленных немцев, им предстояло еще многому научиться. «Захваченные нами пленные, – писал один сержант, – объяснили, что мы еще совсем зеленые, потому что они заранее предугадывали каждый наш маневр, каждый шаг. Они видели, как мы прикуриваем, слышали, как звякает металл о металл. Если сумеем научиться хотя бы элементарному, то и проживем дольше». Немцы, в свою очередь, старались захватить побольше пленных – хотя бы ради отличных топографических карт, которых им самим очень не хватало.

Еще через два дня, 6 июля, удар в направлении на юго-восток нанесла 4-я пехотная дивизия. После кровопролитных боев на подступах к Шербуру ее командир генерал Бартон сказал: «Той дивизии, которая высадилась на берегу, больше нет», – и он почти не преувеличивал. С момента высадки дивизия потеряла 5400 человек и получила взамен 4400 новичков. Погибло столько офицеров, что многих штабных офицеров вернули в строевые подразделения.

Наступающие американцы были зажаты между болотами, протянувшимися вдоль реки Сев с запада и реки Тот – с востока. Вследствие этого невозможно было обойти немцев с фланга, а топи были непроходимы для танков. 37-й мотопехотный полк СС дивизии «Гетц фон Берлихинген» оборонял идеальное «бутылочное горлышко». Но даже эсэсовцев угнетали дождь и постоянная сырость – вода в окопах стояла почти до колен.

Молодым мотопехотинцам приходилось еще и терпеть непривычную пищу: молока, масла и мяса было в изобилии, но им не давали ни хлеба, ни макарон. Только за неделю до начала американского наступления они впервые с начала вторжения получили почту из дому. После кровопролитной битвы за Карантан многие письма пришлось вернуть родителям, женам и невестам в Германии с казенным штампом на конверте: «Пал за Великую Германию». В тот же день на передовую начали прибывать передовые подразделения 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх», измученные долгим маршем на север.

Хотя наступление на крайнем западном фланге поначалу развертывалось медленно, немцы несли немалые потери под непрерывным огнем американской артиллерии. Артиллерия сумела сорвать даже внезапный удар подразделений дивизии «Дас Рейх» по наступающим американцам в районе леса Мон-Кастр. Поскольку немцы сосредоточили все внимание на обороне Кана, 84-й корпус получал слишком мало подкреплений и снаряжения взамен понесенных потерь. В целом же в Нормандии за период с 6 по 25 июня вермахт потерял 47 070 человек, в том числе шесть генералов. И все же упорство и воинское мастерство, с которыми немцы действовали в обороне, вызывало у англо-американцев восхищение, смешанное с горечью. «У немцев не так уж много чего осталось, – говорил один американский офицер, – но они чертовски умело применяют то, что у них еще есть».

Постоянное давление со стороны американцев не позволяло Хольтицу отвести свои части на отдых и переформирование. Весь его резерв составлял один сводный отряд из подразделений дивизии «Дас Рейх» и 15-го парашютного полка. Потери своего корпуса от огня американской артиллерии и авианалетов Хольтиц оценивал в полтора батальона в день. Приказ ОКВ не отступать ни в коем случае он считал нереальным, поэтому, с ведома Хауссера, посылал в ОКВ ложные донесения, скрывая отступление своих частей на отдельных участках. Штаб 7-й армии Хауссера предупредил Роммеля, что на крайнем западном фланге обороны вырисовывается несомненная перспектива полного поражения из-за явного превосходства американцев в артиллерии и авиации. А постоянные удары по железнодорожным узлам и шоссейным дорогам крайне затрудняли немцам снабжение своих войск, ведущих бои, артиллерийскими снарядами.

Солдаты Хольтица, большинство которых не выходило из боев уже свыше месяца, переутомились. «Мне не удавалось поспать трое суток подряд, – писал домой обер-ефрейтор 91-й воздушно-десантной дивизии, – зато сегодня я проспал 10 часов подряд. Сейчас сижу на развалинах разбомбленного крестьянского дома. Судя по всему, прежде хозяйство здесь было большое. Страшно смотреть: повсюду валяются коровы, свиньи, куры, убитые бомбами. Те, кто жил в доме, теперь похоронены рядом с ним. На грудах щебня сидят наши русские[188], пьют найденный где-то шнапс и поют, как умеют, «Es geht alles voru#ber» («Все пройдет»). Ах, если бы только все действительно поскорее закончилось, а люди опомнились. Я не могу смириться с бестолковостью войны и ее жестокостью. На востоке это меня не так сильно волновало, но здесь, во Франции, во все происходящее трудно поверить. Единственное, что хорошо, – хватает и еды, и выпивки… Погода по-прежнему отвратительная, и это здорово нам мешает. Войне, впрочем, она не мешает, разве что вражеские самолеты не так часто летают. У нас, по крайней мере, появились зенитки, так что налеты не будут больше казаться американцам спортом, как это было в первую неделю их вторжения. Вот тогда было ужасно».

Немцы ожидали, что американцы станут наступать вдоль западного побережья, поскольку оборона там была явно слабее. Брэдли, однако, считал своей ближайшей целью город Сен-Ло. Овладение им он считал необходимым «для захвата подходящего плацдарма, с которого можно начинать операцию “Кобра”». Такое кодовое наименование получило массированное наступление в южном направлении с целью вырваться из бокажа на оперативный простор и вступить в Бретань. Но сначала нужно было оттеснить немцев к югу от шоссе Байе – Сен-Ло, а также расчистить будущие исходные позиции «Кобры» вдоль дороги из Сен-Ло в Перье.

Хмурым туманным утром 7 июля бои за Сен-Ло начались наступлением 30-й пехотной дивизии, которой была поставлена задача очистить от немцев западный берег реки Вир. Бойцам предстояло преодолеть болота, густой кустарник бокажа и крутые берега самого Вира. Малые темпы наступления выводили Брэдли из себя, и он решил бросить в наступление 3-ю танковую дивизию в надежде, что это ускорит продвижение войск.

Дивизия выступила поздно вечером; сорок пять машин в час переправлялись через Вир и наносили удар на Сен-Жиль, западнее Сен-Ло. Но на следующий день выяснилось, что операция была спланирована слишком самонадеянно. 30-й дивизии не удалось выбить противника на всю глубину района, и части двух дивизий перемешались, поскольку их взаимодействие заранее не было предусмотрено. Три оперативные группы 3-й дивизии не шли вперед стремительным маршем, как планировал Брэдли, а медленно, с боем, преодолевали одно поле за другим. Битва началась кровавым прологом: 12 «Шерманов» были уничтожены, едва показались из прохода в густых зарослях. Боеприпасы американских танковых пушек не только имели меньшую бронепробиваемость, но и были гораздо более дымными, чем немецкие, а в густом кустарнике это заведомо ставило их в крайне невыгодное положение. Тем не менее всегда находилось хоть немного немцев, которым не терпелось сдаться в плен. Один сапер 3-й танковой дивизии отошел помочиться к кустам, окаймлявшим чей-то сад. Из кустов, перепугав сапера, вылез немец в мокром обмундировании. Американец схватился за винтовку, которую перед этим прислонил к стволу дерева, но немец уже вытаскивал из бумажника фотографии жены и детей, как бы уговаривая сапера не стрелять. «Meine Frau und meine Kinder»[189], – снова и снова повторял он.

Новые немецкие атаки на западном направлении показали, что в этот сектор переброшен сводный отряд 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». Воздушная разведка засекла также крупную танковую часть, которая подходила к Бени-Бокажу, в 30 км юго-восточнее Сен-Ло. Перехваты «Ультра» позволили с большой вероятностью предположить, что это часть Учебной танковой дивизии, переброшенной с Канского фронта. Против танков выслали две эскадрильи П-47 «Тандерболт».

В течение дня 9 июля продолжались кратковременные дожди, было облачно, что затрудняло как воздушную разведку, так и штурмовку позиций и колонн противника. Несчастные пехотинцы, вымокшие до нитки и перемазанные грязью, в 07:00 поднялись в атаку. Вскоре, однако, стало ясно, что немцы готовят контратаку при поддержке Учебной танковой дивизии. В то утро поступило несколько разведсообщений о том, что западнее Сен-Ло передвигается «множество танков». Передовым подразделениям подбросили противотанковые гранатометы и пушки, привели в состояние готовности корпусную артиллерию, но наступать американцы не прекратили.

Передовые «Шерманы» оперативной группы Б вышли к мосту Понт-Эбер и не разобрались в картах. Тут началась путаница. Танки повернули не на юг, а на север, на шоссе, ведущее в Сен-Жан-де-Дэ. Вскоре они сблизились с наступающей 30-й дивизией, которая была заранее предупреждена о возможности атаки со стороны вражеских танков. Если быть точным, это был 823-й истребительно-противотанковый батальон и с ним – несколько зенитных САУ. Увидев заблудившуюся колонну, они не колеблясь встретили ее огнем. Два «Шермана», шедшие в голове колонны, были сразу уничтожены, разгорелся ожесточенный бой. Среди необстрелянных солдат 30-й дивизии распространились панические слухи о том, что немецкие танки якобы прорвались глубоко в тыл. Потребовалось некоторое время, чтобы навести порядок, повернуть танки 3-й дивизии на юг, а позиции по обе стороны дороги на Понт-Эбер укрепить свежими войсками.

На правом фланге в тот день дела шли не лучше. 120-й пехотный полк и 743-й танковый батальон угодили в засаду, тщательно подготовленную танками «Пантера» и мотопехотинцами из дивизии «Дас Рейх». Эсэсовцы атаковали американские танки с близкой дистанции, некоторые даже пытались запрыгнуть на броню, а командиры танков отбивали их огнем из станковых пулеметов, установленных на верху башни. Один батальон 120-го полка был почти окружен и едва не сдался «вследствие некоторой паники, распространившейся среди сравнительно необстрелянных солдат». Арьергард и резервы поддались чувству страха, «что привело к поспешному отступлению в северном направлении на всех видах транспорта, включая танки».

Передовые роты удалось удержать от бегства только благодаря энергичным действиям офицеров и сержантов. Американцы потеряли в том бою 13 «Шерманов». Пехота также понесла потери, в два раза превышающие немецкие. Полный разгром предотвратила лишь активная поддержка со стороны корпусной артиллерии, которая выпустила по противнику с рассвета без малого 9000 снарядов.

10 июля 7-й корпус предпринял еще одну попытку пройти между болотами и рекой Тот и продвинуться по дороге Карантан – Перье в юго-западном направлении. На некоторых участках удалось добиться незначительных успехов, но «бутылочное горлышко» оставалось непреодолимым препятствием. 83-я дивизия за четыре дня упорных боев продвинулась всего на 1,5 км. Офицер 4-й дивизии назвал те дни «горькой и суровой для пехоты неделей», когда бои шли в болотах «этого омерзительного края» и приходилось перебираться от островка к островку – иной раз по колено в воде, а иной раз и по горло, подняв винтовки над головой. Солдаты были изнурены: «Стоит кому-нибудь присесть, и он сразу засыпает или впадает в забытье». Грамотное ведение боев немцами не позволяло американцам хотя бы приблизительно оценить уровень потерь противника. Убитых немцы ночью уносили с поля боя, а отступая, забирали их тела с собой.

Командир 4-й дивизии генерал Бартон писал: «Немцы держатся только благодаря стойкости их солдат. Мы превосходим их в соотношении 10:1 по пехоте, 50:1 по артиллерии, а по авиации перевес вообще невероятный». Генерал требовал от командиров частей и подразделений разъяснить солдатам, «что нам необходимо сражаться за свою страну так же упорно, как немцы воюют за свою»[190]. В одном отчете по итогам допроса военнопленных утверждалось, что немцы «не питают ни малейшего уважения к боевым качествам среднего американца». Уважали разве что спецназ и десантников. Немцы были сильно оболванены пропагандой. Так, один пленный – девятнадцатилетний член гитлерюгенда, солдат 17-й моторизованной дивизии СС – был убежден, что американцы в Нормандии агонизируют, что Шербур немцами уже отбит и что Германия сперва разгромит англо-американцев, а потом нанесет поражение и Красной армии.

Чтобы разжечь у солдат ненависть к англо-американцам, офицеры национал-социалистского руководства (должность наподобие комиссаров в советских войсках) настойчиво расписывали ужасы бомбардировок городов Германии – «террористических налетов», в ходе которых гибли немецкие женщины и дети. Любимый их тезис состоял в том, что англо-американцы вознамерились «стереть германскую расу с лица земли». Следовательно, поражение равнозначно полному уничтожению фатерланда. В адресованных солдатам противника листовках немецкие пропагандисты настойчиво вопрошали: «Что вы собираетесь делать в Европе? Защищать Америку? Умирать за Сталина и евреев?» То была составная часть одного из главных тезисов нацизма: «американизм» объединяет «еврейскую плутократию» США с жидобольшевистским СССР.

Даже те немцы, кому хотелось сдаться в плен, боялись пойти на это. Нацистская пропаганда убедила их, что они не будут в безопасности в Англии, которая подвергается бомбардировкам новым секретным оружием. «Плен – это не так просто, – писал обер-ефрейтор. – Кое-кто сдался бы, да только они боятся Фау-2 и Фау-3». Через три дня он же писал своим родным, снова размышляя о том, что значит сдаться в плен, если Германия выиграет войну: «Сегодня говорил с одним ветераном Восточного фронта. Он сказал, что на востоке было тяжело, но ни разу – настолько тяжело, как здесь». Если же немецкий солдат «переходит к врагу… его семья в случае нашей победы не получит пенсии, а сам солдат подлежит выдаче в Германию, и посмотрите, что с ним будет».

Как и в любой другой армии, боевая подготовка и моральное состояние у американцев от батальона к батальону отличались. За время боев в бокаже некоторые джи-ай стали понемногу преодолевать свой страх перед немецкими танками. Рядовой 22-го пехотного полка 4-й дивизии Хикс сумел за три дня уничтожить из противотанкового гранатомета три «Пантеры». И хотя еще два дня спустя он погиб, среди солдат продолжала распространяться уверенность в том, что противотанковый гранатомет – надежное оружие. Командир 22-го полка полковник Тиг приводит слова одного из своих истребителей танков: «Полковник, на меня пер огромный-преогромный сукин сын. Такое впечатление, что вся дорога забита танками. Он все пер вперед, и казалось, готов раздавить весь мир. Я выстрелил в него три раза, а этот сукин сын так себе и пер». Солдат отдышался, и Тиг спросил, что же он дальше делал. «Я обежал его кругом и выстрелил сзади. Он сразу замер». Некоторые младшие офицеры так увлеклись мыслью охотиться на танки, что пришлось охладить их пыл в приказном порядке.

Как бы то ни было, за пять дней боев на болотах и в бокаже полк потерял 729 человек, в том числе одного командира батальона и пять командиров стрелковых рот. «Во всей роте Ж осталось всего пять сержантов, которые служат в ней больше двух недель. Из них четверо, по словам старшины роты, страдают боевой усталостью. Их нельзя оставлять на командных должностях, если бы только было кем заменить. За отсутствием сержантов, на которых можно было положиться, командиру роты и старшине приходилось обходить всех подряд и пинками выгонять их из окопов под огнем, но сразу после этого солдаты снова ныряли в окопы».

Восточнее реки Тот 9-я и 30-я дивизии американского 9-го корпуса с тревогой ожидали появления Учебной танковой дивизии. 10 июля воздушная разведка не проводилась по причине плохой видимости, и Учебная танковая смогла к вечеру беспрепятственно выйти в районы сосредоточения. Немцам была поставлена задача оттеснить обе дивизии противника за канал Вир, а затем наступать до самого Карантана. В начале битвы за Нормандию Учебная танковая была самым подготовленным соединением в регионе и имела лучшее вооружение и снаряжение, однако в боях с англичанами на Канском фронте она потеряла свыше двух третей личного состава и машин[191].

Солдаты дивизии, которую за все время ни разу не отводили с передовой, были измучены. В разговоре со штабом 7-й армии командир дивизии пытался возражать, но ему ответили, что беспокоиться не о чем: американцы – плохие солдаты. Затем Байерляйн предупредил Хольтица, что Учебная танковая «не располагает силами для контратаки». В ответ Хольтиц, похоже, назвал его лжецом, «таким же, как и все танковые командиры», и сказал, что атаковать все равно придется.

А Байерляйн ничуть не преувеличивал, говоря о плачевном состоянии своей дивизии, когда она уходила из британского сектора. Еще Гейр фон Швеппенбург писал: «Вследствие понесенных потерь и переутомления личного состава командование 1-го танкового корпуса СС считает эту дивизию почти утратившей боеспособность». У Байерляйна не оставалось иного выхода, кроме как разделить оставшиеся танки, мотопехоту и артиллерию на три сводных отряда. Самый многочисленный должен наносить удар из Понт-Эбера, второй – вдоль дороги из Кутанса в Дезер, а третий – из леса Омме в направлении Мениль-Венерона.

В течение ночи с 10 на 11 июля американские пехотинцы на передовой слышали шум танковых моторов, а рано утром подразделения Учебной танковой начали атаку в поросших лесом холмах к югу от Дезера и на позиции батальона 120-го пехотного полка на высоте 90 близ Роше. Отдельным танкам Т-IV удалось вклиниться в позиции американцев, но расчеты противотанковых гранатометов довольно быстро разделались с этими изолированными машинами.

Атака немцев из Понт-Эбера вдоль западного берега реки Вир также была отражена с помощью противотанковых гранатометов при поддержке истребительных артиллерийских орудий. На подмогу прибыла и оперативная группа 3-й танковой дивизии, но шесть ее танков были уничтожены огнем немецких штурмовых орудий с восточного берега Вира. На другом фланге 9-я дивизия ввела в бой свои резервы и артиллерийские истребительно-противотанковые подразделения. В 09:00 американские истребители-бомбардировщики были переброшены с других участков для нанесения удара по танкам и бронетранспортерам Учебной дивизии, наступавшим северо-восточнее дороги на Дезер.

В нескольких километрах к западу подразделения истребителей танков сумели организовать засаду на приближающиеся «Пантеры». Хотя обычно пробить броню «Пантеры» удавалось лишь с нескольких выстрелов, расчеты противотанковых пушек сражались, проявляя удивительную выдержку. В целом они уничтожили 12 «Пантер» и один Т-IV. Окончательно захлебнулся контрудар Учебной после того, как ее наступавший в центре сводный отряд был обнаружен южнее Дезера и подвергся обстрелу артиллерией 9-й дивизии, а также удару П-47 «Тандерболт» и П-51 «Лайтнинг» с воздуха. Учебная понесла тяжелые потери: 20 танков и штурмовых орудий и почти 700 солдат и офицеров.

Байерляйн объяснял неудачу переутомлением личного состава, а также неэффективностью танков Т-5 «Пантера» в густых зарослях, где они лишались своего главного преимущества – дальности стрельбы. Из-за наличия длинноствольной пушки нелегко было и поворачивать башню. Но точнее было бы указать на то, что американские войска на этом участке фронта проявили большое мужество и решимость сражаться. Почти не было признаков такой паники, которая охватила их всего за два дня до того. Правда, ослабленная Учебная не шла ни в какое сравнение с эсэсовскими танковыми дивизиями, которые дрались против англичан.

Сжатый очерк событий не в силах передать всю напряженность и тяготы боев в нормандском бокаже. Немцы прозвали их schmutziger Buschkrieg («грязной войной в кустах»), но не отрицали того, что в этой войне все преимущества были на их стороне, на стороне обороняющихся. Страх, порожденный боями в бокаже, разжег в американцах такую ненависть к немцам, о какой до начала вторжения они и не подозревали. «Хороший фриц – это только мертвый фриц, – писал домой, в Миннесоту, солдат 1-й пехотной дивизии. – В жизни я ни к кому никогда не испытывал такой ненависти. И совсем не потому, что какой-нибудь начальник произнес перед нами зажигательную речь. Кажется, я тут немного свихнулся – а кто не свихнулся? Наверное, оно и к лучшему». И все же жестокость боев ограничивалась некими неписаными рамками. Например, ни одна сторона не применяла разрывные пули, понимая, что противник немедленно ответит тем же.

Американцы не ожидали, что заросли бокажа окажутся такими густыми, что среди кустов растут высокие деревья, да еще и высаженные на высоких насыпях вдоль дорог. В ходе подготовки к высадке они привыкли думать, что кустарник в Нормандии будет таким же, как в Южной Англии. Командир 7-го корпуса генерал Коллинз говорил О. Брэдли, что бокаж ничем не уступает джунглям, в которых ему пришлось повоевать на Гуадалканале. Да и сам Брэдли назвал бокаж «самым проклятым краем из всех, какие мне только довелось повидать». Даже англичане не прислушались своевременно к предупреждениям фельдмаршала А. Брука. Ему эта местность была знакома по отступлению 1940 г., и он предвидел, с какими трудностями столкнутся наступающие войска.

Солдаты из свежего пополнения особенно терялись и пугались оттого, что при наступлении через маленькие, разгороженные кустарником поля совершенно невозможно было разглядеть противника. Они позабыли даже те азы действий пехоты, которым их успели обучить. Когда немецкие пушки или минометы брали их в вилку, инстинкт заставлял солдат прижиматься к земле или бежать назад, а не прорываться вперед, что было бы гораздо безопаснее. А стоило единственному немцу, засевшему с винтовкой на дереве, выстрелить, и целый взвод мог растянуться на земле, становясь очень удобными мишенями. Немцы наловчились создавать такие ситуации, а затем обрушивали на тех, кто залег на открытой местности, шквал минометного огня. «Если хотите жить – идите вперед, не останавливайтесь!» – такой лозунг пропагандировал в своих общих указаниях штаб генерала Брэдли. Офицерам и сержантам было приказано не ложиться под огнем, поскольку их примеру немедленно последует весь взвод. Чем напористее наступать, тем меньше потерь, потому что немцы несколько терялись, когда противник продолжал приближаться. Все время солдатам внушали и то, как важно вести огонь на ходу. Иными словами, нужно не ждать, пока перед тобой возникнет ясная цель, а все время вести огонь по местам вероятного укрытия противника.

Если же солдат получил ранение от пули снайпера, то ему рекомендовалось лежать и не шевелиться. На убитого немец тратить вторую пулю не станет, а вот если поползешь к своим, тогда он точно выстрелит. Засевшие на деревьях немецкие снайперы, как правило, привязывали себя к стволу, чтобы не упасть, если ранят: вражеским снайперам ни та ни другая сторона пощады не давали. Там, где не было подходящего дерева, снайперы любили устраиваться в стогах сена. Правда, от этой тактики им вскоре пришлось отказаться: американцы и англичане быстро научились поджигать любой стог трассирующими пулями, а затем расстреливать убегающего немца, если он там был.

Обычные немецкие солдаты были неважными стрелками – за долгое время пребывания у Атлантического вала у них не было настоящей практики. Зато страх американцам они внушали невероятный, совершенно не соответствующий наносимым потерям. Раненых и убитых минометным огнем было в три раза больше, чем потерь от ружейно-пулеметного огня. Снайперов, вооруженных винтовками с оптическим прицелом, в большинстве немецких частей было очень мало, но это не мешало перепуганным пехотинцам считать «снайпером» всякого немецкого стрелка в укрытии. «Не следует преувеличивать опасность, которую представляют снайперы», – говорилось в циркуляре штаба 1-й армии. С вражескими снайперами надлежит бороться своим снайперам, а не войскам, «открывающим беспорядочную стрельбу». Аналогично страх заставлял американцев видеть в каждом немецком танке именно «Тигр», а в каждом орудии – 88-мм пушку.

Американцы, как и англичане на Канском фронте, обнаружили, что немцы умеют великолепно маскироваться. Они срезали свежие ветки и ими маскировали свои орудия и танки от авиации, равно как и от наземного наблюдения. Их солдаты были приучены маскировать пресловутые следы танковых гусениц, вплоть до того, что выпрямляли примятую траву и колосья. Да и пехотинцы немецкие не просто окапывались – они зарывались в землю, как кроты, сооружая над землянками накаты из бревен для защиты от снарядов, а под кустами рыли настоящие туннели. Малый просвет в кустах служил идеальной амбразурой для того, чтобы косить наступающих американцев из скорострельных МГ-42[192].

На Восточном фронте, под ударами советской артиллерии и авиации, немцы выработали способ уменьшать, насколько возможно, свои потери в обороне и с немалым успехом применяли этот опыт в Нормандии. Первая линия окопов представляла собой лишь редкую цепочку пулеметных огневых точек. Через несколько сот метров в глубину шла вторая линия, которую занимали основные силы. А еще дальше создавалась третья линия – там сосредоточивались резервы, готовые в любой удобный момент перейти в контратаку.

Немцы очень хорошо понимали, что англичан и американцев легче всего захватить врасплох тогда, когда они только-только успели захватить позиции противника. В такой момент удавалось нанести англо-американцам более тяжелые потери, чем во время самой атаки. Американским солдатам было лень окапываться самостоятельно, и они просто занимали окопы и траншеи противника, а туда нередко закладывались мины-ловушки, и в любом случае они были заранее хорошо пристреляны немецкими артдивизионами, готовыми открыть огонь, как только из этих окопов уйдут немецкие солдаты. В эту западню союзники попадали не раз и не два. Утомившиеся после атаки и возбужденные одержанной победой, они не испытывали удовольствия при мысли о том, что нужно быстро и старательно отрывать себе новые окопы. Много времени и очень много ненужных жертв потребовалось английским и американским пехотинцам, чтобы усвоить известную немцам истину: «Больше пота – меньше крови».

В сражениях против Красной армии ветераны Восточного фронта научились всем мыслимым хитростям и уловкам. Если перед их позициями были воронки от снарядов, они укладывали на дно противопехотные мины: под пулеметно-минометным огнем инстинкт побуждает того, кто идет в атаку, прятаться именно в воронке как самом надежном месте. Оставляя врагу свои позиции, немцы не только закладывали в окопы заранее мины-ловушки, но и оставляли там ящик гранат, выдергивая в последний момент чеку из двух-трех, чтобы взрыв произошел быстро. С большим мастерством они маскировали в придорожных кюветах так называемые S-мины, которые у американцев получили прозвище «прыгающая Бетти» или «кастрирующая мина»: начиненная шрапнелью, она подпрыгивала и взрывалась на уровне ниже пояса[193]. А поперек дорог туго натягивали проволоку на высоте шеи сидящего в машине человека, из-за чего беспечные пассажиры какого-нибудь джипа вполне могли остаться без головы. Американцы вскоре стали приваривать к передку своих открытых автомашин металлические прутья с загнутым концом (в форме буквы Г) для защиты от проволоки.

Придумали немцы хитрость и против ночных атак американской пехоты. Один их пулемет начинал бить очередями трассирующих пуль высоко, поверх голов наступающих, что побуждало тех бежать не пригибаясь, во весь рост. Тем временем остальные немецкие пулеметы прицельно косили их обычными пулями. Кроме того, в любой атаке ни англичане, ни американцы так и не научились наступать непосредственно за артиллерийским огневым валом. Свежие войска старались держаться от него подальше, наивно полагая, что своя артиллерия и авиация и без того уничтожат противника, хотя на деле тот был лишь слегка оглушен и временно выбит из колеи. А в себя немцы приходили быстро, поэтому терять время было нельзя.

Поддерживающие пехоту танки союзников обычно вели плотный пулеметный огонь по всем вероятным огневым точкам противника, особенно в дальних концах каждого участка. Вместе с тем потери от их огня несла и своя пехота, особенно от низко расположенных носовых пулеметов. Зачастую пехотные подразделения настойчиво требовали танковой поддержки, но столь же бурно возмущались, если танки появлялись неожиданно, без вызова: появление танков почти всегда привлекало немецкий орудийно-минометный огонь.

Танки «Шерман» производили чудовищный шум, и немцы говорили, что по звуку моторов всегда можно определить, что американцы готовятся к атаке. А экипажи танков союзников поджидало множество опасностей. Немецкие 88-мм зенитные пушки, применяемые против наземных целей, отличались убийственной меткостью даже с дистанции 1,5–2 км. Немцы замаскировывали их где-нибудь на высотке в ближнем тылу, и зенитки били сверху, а заросли кустарника им не мешали. В густых зарослях бокажа немецкие группы истребителей танков, вооруженные фаустпатронами (ручными гранатометами), любили залечь в кустах и выждать, пока колонна американских танков пройдет мимо, после чего стреляли в них с тыла, в слабо защищенную корму. Командир действовавшей в районе Сен-Ло 3-й парашютно-десантной дивизии генерал-лейтенант Рихард Шимпф отмечал, что его солдаты, поразив с близкого расстояния несколько «Шерманов», быстро избавлялись от танкобоязни. Были и такие, кто подползал к танкам и метал в них зажигательные гранаты наподобие тех самых «гэммон», которыми так умело пользовались американские десантники. А кое-кто даже взбирался на броню (если удавалось незаметно приблизиться вплотную к танку) и старался бросить гранату в люк. Неудивительно, что в бокаже роты «Шерманов» старались передвигаться только при наличии пехотного флангового охранения.

Немцы нередко ставили штурмовое орудие или танк в конце прямой, длинной и узкой дороги, ожидая, когда по ней пойдет «Шерман». Такая тактика вынуждала американских танкистов вести машины через маленькие, разгороженные высокими кустами крестьянские поля. В этих условиях в перископ много не разглядишь, и командирам танков приходилось высовываться в башенные люки, подставляясь под огонь снайперов или скрытого неподалеку пулемета.

Еще одной опасностью был немецкий танк, скрытый на низкой дороге между насыпями. Защититься от него могли только те, кто умел реагировать мгновенно: башни немецких танков поворачивались медленно, поэтому у американцев оставалась надежда успеть сделать хоть один выстрел первыми. Если даже в стволе не было заранее припасенного бронебойного снаряда, удар зажигательного снаряда, начиненного белым фосфором, мог ослепить вражеский танк, а то и напугать его экипаж и заставить покинуть машину.

На окаймленных кустами полях танки были уязвимее всего, когда входили на них или выходили через просвет в кустарнике. Методом проб и ошибок джи-ай отыскивали способы избежать таких ловушек. Сопровождавшая танки пехота пыталась проделывать проходы в кустарнике «бангалорскими торпедами», но это оказалось неэффективным: во-первых, насыпи были слишком плотными, во-вторых, требовалось не так уж мало времени, чтобы вкопать заряд в землю. Саперы применяли обычную взрывчатку, но ее требовалось слишком много.

Наконец сержант Кэртис Дж. Кьюлин из 102-го разведбатальона 2-й танковой дивизии нашел отличный выход из положения. Какой-то солдат предложил навешивать спереди на танки стальные бороны – тогда можно будет срезать кусты. Над солдатом посмеялись, а Кьюлин взял и провел в жизнь рационализацию – приварил к танку пару коротких стальных кольев. Демонстрацию результатов наблюдал генерал Брэдли и тотчас отдал приказ разрезать и использовать для этих целей захваченные на берегу немецкие противотанковые надолбы. Так родился «танк-носорог». Умелому механику-водителю требовалось чуть меньше двух с половиной минут, чтобы пробить туннель в насыпи и кустарнике.

Одним из самых нелюбимых солдатами, но очень важных заданий было дежурство в ночных дозорах. Дозору, которым командовал, как правило, сержант, ставилась задача: захватить языка или хотя бы действовать в качестве боевого охранения на случай внезапной атаки противника. В районе Сен-Ло, например, немецкие парашютисты имели обыкновение по ночам незаметно подползать к американским позициям и забрасывать их гранатами. Вокруг ночных дозоров сложился целый фольклор. В связи с этим военный историк Форрест Поуг писал: «Я беседовал с достаточным числом солдат, чтобы поверить в историю об одном американском и одном немецком дозорах, которые заключили между собой джентльменское соглашение и несколько дней не мешали друг другу по очереди посещать винный погребок на ничейной земле». А старший одного дозора рассказал историку, как его солдаты сообщили начальству, будто бы со всех сторон окружены противником, а сами тем временем трое суток пользовались в некоем крестьянском доме любезным гостеприимством двух пухленьких молодых француженок. Но если это и правда, такие случаи все же следует считать исключением из правил. Очень мало кто из солдат, особенно горожан, горел желанием покинуть надолго свой взвод, где среди товарищей чувствуешь себя спокойнее. Кроме того, в американских частях было принято посылать в дозоры свежее пополнение, чтобы поскорее приучить новичков к условиям на передовой. Зато для сержанта, который получал в подчинение перепуганных новобранцев, готовых в темноте палить куда угодно, ночной дозор становился сущим наказанием.

Осуществляя пополнение войск личным составом, американская военно-бюрократическая машина проявила прискорбное отсутствие воображения. Во-первых, поначалу эта система называлась «заменами», что само по себе было неудачным термином, поскольку подразумевало, что солдат прибывает на место убитого предшественника. Лишь через несколько месяцев догадались найти более подходящее название: «пополнение». Но название мало что меняло: свежее пополнение было совершенно необученным и неподготовленным к тому, что ожидало его на фронте. «Более молодые солдаты, особенно из прибывшего одновременно со мной пополнения, – докладывал лейтенант 35-й дивизии, – не являются солдатами в полном смысле слова. Они слишком молоды, чтобы убивать, и слишком слабы, чтобы переносить тяготы и лишения на поле боя».

«Практически все бойцы пополнений, – говорится в донесении командования 4-й дивизии, – прибыли непосредственно из центров начальной подготовки новобранцев». Иными словами, они не проходили подготовку в составе частей, не побывали в полевых лагерях, как те, кого с самого начала готовили в Англии к высадке. В отличие от последних они ни разу не ходили в учебную атаку за артиллерийским огневым валом. «Подавляющее большинство тех, кто зачислен в специалисты, никогда не обучались соответствующей специальности[194]. Очень многие пехотинцы из числа пополнения не владеют азами действий в боевой обстановке… Установлено, что многие солдаты проходили подготовку – от шести месяцев до одного года – в качестве почтальонов, поваров, ординарцев, шоферов и т. п. Теперь их направили сюда, приписали к боевым частям и через сутки после прибытия бросили в бой… Однако к выполнению боевых задач эти солдаты совершенно не готовы, как психологически, так и с чисто военной точки зрения». В самой же дивизии дать новичкам хоть какую-то подготовку было возможно только в краткие периоды совершенно необходимого отдыха, а они составили всего 6 дней из 40, которые прошли после ее высадки в секторе «Юта», – задача явно непосильная. 4-я дивизия с момента высадки потеряла 7876 человек, пополнений получила 6663 человека[195]. На пополнения приходилась львиная доля самоубийств. «Пока они не прибыли во Францию, – отмечала сотрудница Красного Креста США, – у некоторых из этих молодых людей отбирали пояса и галстуки – уж слишком молоды они были».

В свой взвод солдаты из пополнения обычно прибывали по ночам, даже не представляя себе, где находятся. «Старики» их сторонились – отчасти потому, что новички прибыли на место недавно погибших друзей, – и не очень-то с ними откровенничали. К тому же все понимали, что необстрелянные новички погибнут в первую очередь, а на обреченных смотрели все равно что на заразных больных. Пророчество чаще всего сбывалось, потому что новичков, как правило, посылали на самые опасные задания – никому во взводе не хотелось терять опытных солдат.

Впервые оказавшись под огнем, почти все новички испытывали сильнейшее потрясение. Очень часто санитары были вынуждены давать советы новичкам из пополнения, которые в страхе сжимались в комочек на дне своего окопа. Ребятам казалось, что огонь ведут прямо по ним, а это просто земля дрожала от относительно далеких взрывов снарядов. Санитарам приходилось уговаривать их высунуть нос из окопа и убедиться, что снаружи не происходит ничего особенно страшного.

Когда рота шла в атаку, одного из сержантов обязательно оставляли позади взвода – поворачивать тех, кто поддался страху и побежал назад. Среди пополнений чаще всего встречались и самострелы как способ избежать передовой. Обычно стреляли себе в левую ногу или левую руку. Те, кто поумнее, стреляли через мешочек с песком или какой-то другой материал, чтобы избежать пресловутых пороховых ожогов у входного отверстия раны, но, как заметил генерал Джордж Паттон, ранения в левую руку или ногу были столь характерны, что они «всегда вызывали подозрения в самостреле». Тех, кто решил уйти с фронта подобным путем, помещали в госпиталях в отдельные палаты, словно их трусость могла заразить остальных, а после выписки их ожидали шесть месяцев отсидки в военной тюрьме.

Подлинными героями боев в бокаже стали санитары. Они под огнем оказывали помощь раненым и старались вынести их с поля боя. Единственной их защитой была нарукавная повязка с красным крестом – как правило, солдаты противника ее уважали, только не снайперы. От идущих в атаку солдат санитарам помощи ждать не приходилось – тем было приказано не останавливаться и не обращать внимания на павших и раненых. В изданном в связи с конкретным происшествием приказе штаба Брэдли говорилось: «Помощь раненым должны оказывать не стрелки, а санитары. В роте погибли четверо солдат из пополнения и восемь получили ранения, когда пытались оказать помощь раненому товарищу».

Вот как описывает свою работу один из санитаров 30-й пехотной дивизии: «Чтобы оказаться на одном уровне с раненым, надо было привыкнуть не приседать постепенно на корточки, а резко подогнуть колени и рухнуть на землю». Он пишет о том, какой «огонек надежды» загорался при виде его в глазах раненого. Определить умирающих было нетрудно: «Под глазами и вокруг ногтей у них выступала сероватая прозелень смерти. Таких мы могли только утешить. Те, кто кричал громче всех, были легче всего ранены. Их мы уговаривали сделать себе перевязку самостоятельно, используя индивидуальные пакеты и сульфамидный порошок». Основное внимание санитар уделял тем, кто был без сознания, тяжело ранен или истекал кровью. Накладывать жгуты почти не приходилось, потому что «в большинстве своем ранения были точечными и почти не кровоточили либо же налицо были тяжелые ранения, причиненные летящими с большой скоростью раскаленными осколками снарядов и мин, которые надежно прижигали рану».

Основными инструментами санитара были ножницы для разрезания обмундирования, сульфамидный порошок, перевязочный материал и морфий. Очень быстро он привык не таскать с собой много воды, а вместо нее брал сигареты, потому что раненые обычно просили первым делом о затяжке, да и весили сигареты куда меньше воды. Многих убивали снаряды, попадавшие в стволы дубов, поэтому санитар, увидев упавшие на землю ветки, обязательно высматривал поблизости раненых или убитых. Убитых похоронные команды уносили на регистрацию. Обычно они застывали, распухали, нередко в трупах копошились черви. Когда тело поднимали, иной раз от него отваливалась конечность. На сборном пункте стоял невыносимый смрад. «Вонь была невероятная, но те, кто здесь работал, явно так напивались, что уже ни на что подобное не реагировали».

Однажды этому санитару пришлось заполнять бирки «пал на поле боя» на целое отделение, всех солдат которого сумел положить один-единственный немецкий пулеметчик. Никогда не забыть ему и немолодого сержанта, на лице у которого так и застыла улыбка. Интересно, почему? То ли он улыбался, когда попала пуля, то ли вспомнил что-то в последний миг? Чаще всего страдали крупные, высокие люди, какой бы силой они ни отличались. «Настоящие бойцы, которых не так-то легко было убить или ранить, – как правило, худощавые, невысокие, но очень проворные». Заметил санитар и то, что настоящая боевая злость чаще всего приходила к солдатам тогда, когда рядом погибал товарищ. «Такая злость становилась слепой – после этого смерть ждала всякого встреченного ими немца». Обратил он внимание и на то, как сентиментальные джи-ай, родившиеся и выросшие на фермах, соломой прикрывали глаза убитым коровам.

Между городскими парнями и сельскими ребятами были явные различия. Один солдат с фермы поймал корову, привязал ее к кустам и стал доить в подставленную каску. Горожане из его взвода столпились вокруг и удивленно качали головами. Большое впечатление произвел на них этот парень и тогда, когда собрал сухие веточки и траву и разложил перед окопами – так немцам не удастся подползти ночью неслышно и забросать американцев гранатами.

Временами медсанчасти были переполнены теми, кто страдал боевой усталостью, называемой также «шоком от боев»[196]. Поначалу никто не представлял, как быть с этой распространенной болезнью. Психоневролог 29-й пехотной дивизии майор Дэвид Уайнтроб с юмором вспоминал, что его послали в бой, вооружив «прибором для измерения артериального давления, набором из пяти камертонов, молоточком для простукивания и офтальмоскопом».

К 18 июня все отведенные майору палатки были под завязку набиты теми, кто страдал от боевой усталости. В период затишья, с 21 июня по 10 июля, этот поток уменьшился – всего по восемь заболевших в сутки. Но утром 11 июля началось наступление на Сен-Ло, и «снова хлынуло как из ведра», отмечает Уайнтроб. За каждые сутки поступало от 35 до 89 «усталых». Врачу приходилось выслушивать, как «пострадавшим повсюду – слева, справа, сверху – мерещились 88-мм пушки». Примерно половину «усталых» составляли бойцы из пополнения, которые, пробыв на передовой всего двое суток, не выдерживали напряжения.

Больных у Уайнтроба было так много, что большинство пришлось направить в Центр реабилитации страдающих боевой усталостью (ЦРСБУ) 1-й армии, который и сам вскоре был переполнен и «в резкой форме отказывался от приема новых больных, кроме страдающих наиболее тяжелыми формами полученного на передовой психоневроза. Подавляющее большинство больных страдало от чрезмерного физического переутомления с легкими симптомами нервного возбуждения», и этот наплыв пациентов позволил Уайнтробу убедить командира дивизии генерала Герхардта согласиться на введение новой системы. Невысокий и худощавый, но весьма воинственный Герхардт, который ввел в дивизии новый боевой призыв: «Двадцать девятая, поехали!» – соблазнился обещаниями Уайнтроба вернуть новым способом на передовую гораздо больше солдат, чем прежде.

В распоряжении Уайнтроба имелось пятнадцать фельдшеров, которые занимались больными в десяти больших госпитальных палатках и восьми малых, шестиместных. Поступали больные с выдвинутых ближе к передовой эвакопунктов. В госпитале им давали сутки полного отдыха и легкие успокаивающие средства. На второй день им предоставляли возможность помыться и переодеться в чистое обмундирование. Обход психиатра следовал на третий день. Наиболее тяжелых больных эвакуировали в тыл, остальных же Уайнтроб делил на три категории: годных к немедленному возвращению в строй после кратковременного отдыха; годных к прохождению повторного курса военной подготовки; не годных к дальнейшему прохождению службы в боевых частях. Доктору было ясно, что некоторые солдаты никогда не смогут оправиться от пережитого в бою потрясения – будут только мешать остальным и даже представлять для них опасность.

Начал Уайнтроб с того, что создал лагерь отдыха, прозванный солдатами «курортом». Там крутили кино и играли в бейсбол. «Курорт» оказался слишком притягательным, и очень скоро многие солдаты, которым хотелось передохнуть от боев, стали симулировать симптомы боевой усталости. С учетом этого доктор разработал другую систему: отработка штыковых приемов, стрельба по мишеням и марш-броски для обретения заново боевых навыков и уверенности в своих силах. Командовали здесь сержанты, выздоравливающие после легких ранений. Эта программа позволяла врачу также изучать пограничные состояния. Из 1822 больных (одна восьмая всех небезвозвратных потерь) удалось вернуть в строй 775 человек. Чуть больше половины из них – 396 человек – продолжали воевать по истечении 14 недель. Уайнтроб считал: «Человек, переживший психологический срыв дважды, уже никогда не станет полноценным бойцом».

Из сказанного выше несомненно следует, что проблема повышенной уязвимости пополнений требовала немедленного решения. Уайнтроб вместе с руководителем программы боевой подготовки майором Г. Б. Хэнкинсом убедили генерала Герхардта изменить систему. Не нужно посылать вновь прибывших по взводам в ночное время сразу по прибытии, их следует вместо этого придерживать в тылу, продолжая военную подготовку, пока полк, к которому они приписаны, не будет отведен во второй эшелон. Это даст возможность приучить новичков к действиям в условиях, когда над их головами свистят пули и снаряды пулеметно-артиллерийской поддержки, а вокруг лопаются взрывпакеты, имитирующие разрывы снарядов. Необходимо также приобщать пополнения к традициям части – например, выдавать им серо-синие нашивки дивизии, не дожидаясь, пока они попадут в свой взвод. Осенью 1944 г. почти все нововведения Уайнтроба были приняты всеми соединениями Сухопутных войск США.

Немецкие офицеры, в свою очередь, узнав обо всем этом, лишь покачали бы удивленно головами. Их дивизии в Нормандии выдерживали постоянный натиск противника и не могли позволить себе роскошь дать солдатам несколько дней тыловой подготовки к боям. Пополнения буквально гнали на фронт, а если кто-то совершал самострел, его казнили. 15 июля обер-ефрейтор 91-й воздушно-десантной дивизии писал домой: «Краммер, парень толковый и смелый, по глупости прострелил себе руку. Теперь его расстреляют». Единственной надеждой оставалось получить «хорошенькое Heimatschuss» – достаточно тяжелое ранение, чтобы тебя отправили на родину. Английских и американских психиатров поразило, как мало случаев психоневроза встречалось среди пленных немцев. Они недоумевали: то ли германские военные власти не желали признавать такую болезнь, то ли за одиннадцать лет нацистской пропаганды солдаты лучше подготовились к войне?

Глава 17

Кан и гора Голгофа

И во время операции «Эпсом», и после нее Монтгомери гнул свою линию: докладывать Эйзенхауэру как можно меньше. «Теперь Айк уже не так сияет, как прежде», – записал в своем дневнике адъютант Эйзенхауэра. Верховного командующего заботило прежде всего то, что «Монти наступает слишком медленно», и он высказал это Черчиллю, когда битва была уже в полном разгаре.

Заместитель Эйзенхауэра Главный маршал авиации Теддер и маршал авиации Конингем даже обсуждали, удастся ли добиться отстранения Монтгомери от должности. Конингем, командир авиасоединения, поддерживавшего с воздуха 21-ю армейскую группу, завидовал Монтгомери начиная с кампании в Северной Африке. Он никогда не мог простить Монтгомери стремления присвоить все лавры себе. Теперь же его бесили попытки Монти представить дело так, будто все идет по разработанному плану, тогда как на деле не удалось даже захватить площадки для полевых аэродромов.

Американские генералы все резче порицали немыслимые предосторожности, принимавшиеся англичанами на своем участке фронта. С начала вторжения по 30 июня британская 2-я армия потеряла 24 698 человек, в то время как потери американцев составили почти в полтора раза больше – 34 034 человека. (Немцы за тот же период потеряли 80 783 человека.) Потери, понесенные непосредственно в день «Д», были гораздо меньшими, чем предполагалось, но после этого ситуация стала стремительно ухудшаться. Английская пехота несла потери на 80 % выше предполагаемых, а пополнений оставалось все меньше и меньше, поэтому уже не удавалось доводить численность личного состава частей и соединений до штатной[197].

Но у Монтгомери была даже более важная причина для осторожности, чем инстинктивное отвращение к тяжелым потерям, выработавшееся во время Первой мировой. Он избегал обсуждать с Эйзенхауэром напряженное положение с людскими ресурсами. Англичане боялись потерять авторитет, а вместе с ним и влияние. Черчилль опасался, что подобное признание слабости может уменьшить его влияние на Рузвельта как раз тогда, когда пришло время решать будущее послевоенной Европы. Однако не за горами было решение Монтгомери расформировать 59-ю дивизию ради того, чтобы пополнить другие соединения. В ноябре же, к вящему огорчению Черчилля, будет расформирована с той же целью и 50-я дивизия.

Нежелание Монтгомери нести потери в Нормандии долгое время было объектом критики. Но ошибки скорее были связаны не столько с личностью командующего, сколько с недостатками всей системы. Неудачные действия трех его дивизий, состоявших из ветеранов: 7-й танковой, 50-й Нортумберлендской и 51-й Шотландской, – показали, что многие английские части слишком сильно страдали от боевой усталости. Нежелание рисковать собой стало повсеместным, а потому редко кто использовал представлявшиеся возможности для наступательных действий. Неоднократный провал попыток прорвать оборону немцев в районе Кана привел к неизбежной потере наступательного порыва. 2-я армия в Нормандии все больше и больше полагалась на безотказную поддержку Королевской артиллерии и союзной авиации. Надежда на то, что мощные снаряды и бомбы сохранят жизнь английским солдатам, стала своего рода наркотиком для командования. Мирным французам, однако, снаряды и бомбы жизнь не спасали, и уже следующий этап наступления Монтгомери подтвердил эту истину с ужасающей наглядностью.

Битва за Кан началась 4 июля операцией «Виндзор», подготовительной атакой канадской 8-й пехотной бригады, целью которой был захват деревушки Карпике западнее Кана и расположенного неподалеку аэродрома. Карпике обороняло подразделение самого ненавистного англичанам врага, 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд». Этот бой с участием Шодьерского полка, Канадских королевских стрелков[198], подразделений Норт-Шорского и Виннипегского стрелковых полков, подстегиваемых чувством мести, был одним из самых жестоких за всю нормандскую кампанию.

Деревню и аэродром удерживали менее 200 солдат 26-го мотопехотного полка СС и пять танков T-IV, пришедших под покровом ночи и спрятанных в полуразрушенных ангарах у южной оконечности взлетной полосы. Но самым мощным оружием были 88-мм пушки, батарея которых прикрывала восточную часть аэродрома. Помимо этого немцы располагали артдивизионом, а также несколькими батареями 7-й бригады реактивных минометов.

Канадцы атаковали в 05:00 при поддержке тяжелых орудий линкора «Родни» и монитора «Робертс», бивших с расстояния 24 км. Деревня была превращена в развалины, а многие из пятидесяти с небольшим эсэсовцев-мотопехотинцев оказались под завалами. Некоторым удалось выбраться из-под бревен и обломков кирпича, и они, перепачканные с ног до головы, быстро привели в порядок свое оружие и вернулись на поле боя, чтобы отразить атаку Шодьерского полка. Несмотря на свою малочисленность, мотопехотинцы нанесли серьезные потери атакующим, но к 14:00 оставшаяся часть деревни все равно попала в руки канадцев. С несколькими пленными, выжившими после яростного боя, обращались чрезвычайно сурово.

Корабли и канадская артиллерия старательно обработали и сам аэродром. Артиллерист-наблюдатель СС «был насажен, словно на вертел, на двадцатипятисантиметровый осколок корабельного снаряда». Бойцы Собственного ее королевского величества стрелкового полка при поддержке «Шерманов» Форт-Гэррийского конного атаковали восточную часть аэродрома, но грамотно расположенные немецкие 88-мм пушки отразили атаку канадских танков. Стрелки, которым удалось достичь ангаров и казарм, столкнулись с ожесточенным сопротивлением фанатично преданных фюреру юных мотопехотинцев, засевших в блиндажах и туннелях. Во многих случаях канадские пехотинцы проходили мимо замаскированных позиций, так их и не заметив, после чего получали пулю в спину.

Виннипегские стрелки продвигались к южной оконечности аэродрома под прикрытием другого танкового батальона и нескольких огнеметных танков «Крокодил» 79-й танковой дивизии. Противник и их встретил плотным огнем. «Воющие Минни», как называли союзники немецкие реактивные минометы, и артдивизион СС превратили аэродром в сущий ад. Виннипегцы вместе с танками были вынуждены отступить и укрыться в небольшом лесу, окружавшем аэродром. В середине дня они пытались предпринять новую атаку, но к тому моменту 12-я танковая дивизия СС подтянула в этот район дополнительные боевые машины. Немцы прослушивали канадские радиочастоты и знали о каждом шаге противника.

В ту ночь, после безуспешного налета англо-американских истребителей-бомбардировщиков, 1-й танковый корпус СС направил 1-й мотопехотный полк дивизии «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» отбить деревню Карпике. Выжившим бойцам 12-й дивизии СС было приказано отступить с аэродрома, захватив с собой раненых. Но 1-й мотопехотный в самом начале атаки попал сперва под удар своей артиллерии, а затем под массированный огонь канадских полевых и корабельных орудий. Как утверждает один канадский источник, франко-канадцы из Шодьерского полка к рассвету пришли в настоящее неистовство и перерезали горло любому попавшему им в руки эсэсовцу, «хоть ранен тот был, хоть мертв». Чтобы привести их в чувство, офицерам приходилось браться за оружие. Один из офицеров писал: «Сегодня пленных не берет ни одна из сторон».

Канадцам так и не удалось взять аэродром Карпике в рамках операции «Виндзор». В своей неудаче они винили английскую 43-ю дивизию: она, не выдержав натиска подразделений 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», потеряла деревню Версон, расположенную к югу от аэродрома. Версон отбили лишь четыре дня спустя, уже после начала генерального наступления на Кан.

Хорошо сознавая, что на Уайтхолле, в ВШ СЭС и штабе 1-й армии генерала Брэдли нарастает разочарование его действиями, Монтгомери решил, что не может больше оттягивать наступление на Кан[199]. Атаковать нужно было немедленно. Операция получила кодовое наименование «Чарнвуд». 6 июля Монти, с целью сокращения потерь среди своих солдат, решил просить Королевские ВВС о массированной бомбардировке, которая расчистила бы дорогу наземным войскам. Ли-Мэллори рассматривал такую возможность тремя неделями ранее. А 25 июня верховный командующий написал генералу Монтгомери: «Без колебаний запрашивайте любую необходимую поддержку с воздуха. Мы должны бить врага в полную силу при любой реальной возможности». В тот же день он также отправил письмо Теддеру, попросив того обеспечить «максимально возможную» авиационную поддержку.

7 июля Эйзенхауэр лично присутствовал на совещании, созванном Ли-Мэллори в монастыре Бентли[200] для обсуждения вариантов действий авиации. На этот раз не последовало возражений даже от командующего бомбардировочной авиацией Главного маршала авиации Харриса. Было решено, что 467 «Ланкастеров» и «Галифаксов» в тот же вечер нанесут удар по южной окраине Кана с использованием фугасных бомб. Ни один из двух противников этого решения: Главный маршал авиации Теддер и ярый враг Монтгомери маршал авиации Конингем – на совещании не присутствовали. Они опасались, что 2-я армия станет обращаться за помощью бомбардировочной авиации перед каждым наступлением, но тот факт, что план одобрил лично Эйзенхауэр, заставил их держать это мнение при себе.

В 20:30, когда «Ланкастеры» и «Галифаксы» закрыли собой небо, английские и канадские пехотинцы на радостях выпрыгивали из окопов, приветствуя их. Танковые экипажи забирались на башни своих машин, чтобы лучше видеть происходящее. «Облака плыли высоко, и солнце подсвечивало “Ланкастеры” красным», – писал в дневнике офицер-артиллерист. «Отличные мишени для зениток», – откликались немецкие зенитчики. Английская и канадская артиллерия немедленно начала обстреливать их позиции, помогая Королевским ВВС.

«Было заметно, когда «Ланкастеры» освободились от своего груза, потому что они вдруг подпрыгнули на несколько футов вверх», – писал офицер-медик. «Все больше и больше бомбардировщиков прорывалось сквозь заградительный огонь зениток, – писал уже упоминавшийся артиллерист. – Над целью начал подниматься столб дыма грязного серо-белого цвета. Ветер относил его на северо-восток. Время от времени, хоть и довольно редко, какой-нибудь наш самолет сбивали. Один из “Ланкастеров” упал по спирали в северной стороне, по всей вероятности в море. Раскрылось несколько парашютов, начавших медленно снижаться к земле». Затем подошла новая волна бомбардировщиков. «Дым, поднимавшийся над Каном, застилал весь горизонт на востоке и юго-востоке. С наступлением темноты в той стороне заполыхали зарницы. Можно ли представить себе более ободряющее зрелище для наших парней?»

Один из офицеров гвардейской танковой дивизии называл бомбардировку Кана «завораживающим зрелищем». Вероятно, большинство зрителей считало, что мирных жителей-французов оттуда эвакуировали. «Я присел с сигаретой на берегу реки и стал наблюдать, как в 10–12 километрах от меня на Кан падает 2300 тонн бомб», – писал майор канадского парашютного батальона, находившегося восточнее Орна. «Это было невероятное зрелище – несчастные хреновы гунны!»

Большинство действительно радовалось тому, что видело, однако кое-кого терзали дурные предчувствия. «В голову любому пехотинцу лезли неприятные мысли, – писал капитан колдстримских гвардейцев. – Зачем, черт побери, зачем разваливать город до основания – ведь так его легче будет оборонять?» «Зрелище было ужасное, – писал боец Сомерсетского легкого пехотного полка. – Когда на город падали бомбы, к небу устремлялись языки желтого пламени. От разрушенных домов поднимался дым пополам с пылью. Все вместе превращалось в черную тучу, которая быстро заволакивала вечернее небо». В 10 километрах от места бомбежки чувствовалось, как «земля дрожит под ногами, словно студень».

Трудно представить, что творилось в самом городе, если земля сотрясалась в 10 километрах от него. Впоследствии одного старика спросили, что он чувствовал во время бомбардировки 7 июля. Помолчав, старик ответил: «Представьте себе крысу, зашитую в футбольный мяч, во время международного матча…»

Можно понять, почему 15 000 жителей Кана, оставшихся в городе, несмотря на приказ немцев покинуть его, думали, что бомбардировщики нанесут удар по центру, а не по северным окраинам. Многие считали, что ориентиром послужит старинный замок. От ударных волн те окна, в которых каким-то чудом еще уцелели стекла, лопались и разлетались мелкой крошкой. Лишившиеся крова люди искали укрытия в женском монастыре Нотр-Дам-де-Бон-Секур (Успения Богородицы), но и там им в глаза набивалась пыль, а в горле першило от горького дыма. «Мы чувствовали себя так, словно попали на терпящий бедствие корабль, который терзает чудовищный шторм и который вот-вот пойдет ко дну». Единственная горевшая в монастыре свеча погасла от ударной волны. И все же мать настоятельница спокойным голосом благословляла пришедших, держа в руках «частицу Животворящего Креста Господня».

Повсюду рушились здания, и у лежавших на койках больных при звуке каждого взрыва, при каждой ударной волне от страха расширялись зрачки. Монахини одной рукой подавали им воду, а другой перебирали четки и быстро молились. Экономка священника церкви Сен-Жан-Эд прокричала своему хозяину, когда ее уносили на носилках: «Г-н кюре, сходите в сад. Я закопала там для вас рубашку и дюжину носовых платков. Я спрятала, чтобы вы их не раздавали почем зря».

Когда бомбардировка закончилась, молодые добровольцы из отрядов гражданской обороны пришли в монастырь и призвали всех находившихся там немедленно покинуть здание. Люди вышли через единственную дверь, которую еще можно было открыть. Мать настоятельница первой пошла по улице Фоссе-Сен-Жюльен, высоко подняв ковчег со Святыми Дарами. Это была «грандиозная процессия, под невероятным небом, усеянным звездами и расцвеченным красными вспышками пламени. Повсюду сыпались искры, продолжали громыхать фугасы». По пути к больнице в монастыре Бон-Совер им приходилось переступать через вековые деревья, поваленные взрывами бомб. Руководил эвакуацией один из бойцов отряда гражданской обороны. Другой юноша вернулся в монастырь Нотр-Дам, чтобы не допустить туда мародеров. Он же сумел спрятать большую серебряную статую Девы-Заступницы.

В тот день в Кане был почти полностью разрушен университет на улице Пастера. Жители прятались в старых погребах, полагая, что там безопаснее. Там они и оказались похороненными заживо. На улице Жоль погибло более 30 человек, а в убежище на улице Вогу – еще 50. Офицеры-англичане пришли в ужас, когда узнали от своих коллег из административной службы, что число погибших мирных жителей составило 6000 человек, но это значило бы, что погибла почти половина всего населения, оставшегося в городке. Называли в то время и другую цифру – 2000. На самом же деле число погибших составляло около 350 человек[201]. Даже и это количество можно считать страшными потерями, учитывая, что три четверти населения покинуло город, а большая часть оставшихся пряталась в подвалах и погребах.

Жители Кана боялись худшего: ведь немецкие офицеры заявляли, что город станет «французским Сталинградом». Но затем их приободрили явные признаки подготовки вермахта к отступлению. 26 июня начали отход тыловые части. Гестаповцы вернулись, чтобы уничтожить следы расправы над бойцами Сопротивления. А 6 июля немецкие саперы начали разрушать портовые сооружения вдоль судоходного канала. В тот же день фельдкомендатура приказала жителям покинуть город, однако серьезного эффекта приказ не возымел. В самом Кане остался лишь отряд прикрытия из мотопехотинцев дивизии СС «Гитлерюгенд».

Бомбардировка стала двойной катастрофой. Летчики не смогли разрушить немецкие позиции на северных окраинах Кана, зато нанесли огромный урон самому городу. Из опасения случайно задеть готовящиеся к наступлению свои части они сместили бомбардировки к югу, в сторону городского центра, не затронув позиции немцев. Эта ошибка напомнила неудачную попытку американцев нанести удар по береговым позициям в секторе «Омаха». Кроме самого Монтгомери, мало кто считал эту бомбардировку эффективной с военной точки зрения. Изо всех немцев под бомбежку попало только подразделение 16-й полевой дивизии люфтваффе, которая сменила 21-ю танковую дивизии у Лебизе, да еще два танка и минометный взвод дивизии «Гитлерюгенд» на позициях к северу от Кана. Хуже всего было то, что эта атака, как и бомбардировка немцами Сталинграда, превратила большую часть города в руины, что мешало продвижению военной техники и превращало местность в идеальную позицию для обороны[202]. Генерал Эбербах сказал, что город представлял собой «груду развалин, через которые почти невозможно было пробраться».

Причиной бомбардировки вечером, накануне дня наступления, называют опасения непогоды на следующий день. Однако метеосводки на 8 июля эту версию не подтверждают. Пусть город и засыпали фугасками, у оборонявшихся немцев было предостаточно времени для подготовки обороны. Потери, понесенные английскими и канадскими войсками как в самом городе, так и на подступах к нему, намного превысили ожидаемые, несмотря на мощную артподготовку. Лес Лебизе был фактически сметен с лица земли, как бывало в Первую мировую.

Эсэсовцы «Гитлерюгенда» выскакивали с фаустпатронами из подвалов и бункеров и в упор расстреливали «Шерманы» и огнеметные «Крокодилы». Стрелки забирались на деревья и привязывали себя к ним. Похоже, их главной целью были командиры танков, прикрывавших пехоту. У эсэсовцев меткость стрельбы оказалась куда выше, чем у солдат пехотных соединений вермахта. Лишь за один день Восточно-Йоркширский конный полк потерял от огня снайперов пять командиров танков и одного командира батальона.

Выносившие раненых в тыл санитары сбивались с ног. «Раны были всевозможные, – вспоминал солдат 223-го медсанбата английской 3-й пехотной дивизии. – Ноги без ступней, колени без коленных чашечек, плечи без предплечий. Помню одного старшину, которому снесло полголовы, причем он все еще был в сознании. Доктор сказал мне: “Введи ему два грана морфия, это быстро его прикончит”. Не прикончило. А ранения в грудь, ужасные ранения в грудь! Лишь в тот день к нам поступило 466 раненых англичан и всего 40 немцев».

На передовой, в эвакопункте 210-го медсанбата врачам и фельдшерам также приходилось иметь дело с широким спектром ранений. Среди раненых была и «группа перепуганных, растерявшихся парней, забившихся в угол, дрожащих и вопящих, – в бою они испытали нервное потрясение. Принесли и нескольких раненых эсэсовцев – упорные, сволочи. Некоторые из них не один день вели по нашим снайперский огонь с деревьев. Один молодой нацист с раздробленной челюстью был при смерти, но прежде чем умереть, он повернулся к нам и пробормотал: “Хайль Гитлер!”».

На эвакопунктах безнадежных раненых относили в отдельную палатку и вводили им морфий. Медиков беспокоило то, что крови для переливания осталось совсем мало. А невежество солдат в отношении того, как нужно оказывать помощь раненым, просто приводило их в ужас. Солдаты причиняли гораздо больше вреда, перетаскивая раненых с серьезными переломами, вместо того чтобы оставить их на месте до прибытия обученных санитаров, которые наложили бы шину. «Казалось, позабыты все уроки Первой мировой», – писал врач 210-го медсанбата. Как и его переутомленные коллеги, он опасался, что из-за недосыпания не сможет правильно провести операцию.

Приказ фюрера удерживать Кан любой ценой неукоснительно выполнялся вплоть до 8 июля. Лишь той ночью генерал Эбербах согласился с настоянием Курта Мейера отвести уцелевшие части потрепанной дивизии «Гитлерюгенд» в южную часть Кана, за реку Орн. Эбербах счел, что подобное отступление можно оправдать перед ОКВ, поскольку боеприпасы почти закончились, а прислать новые командование было не в силах.

9 июля город был, как и прежде, окутан облаками дыма и пыли. В 05:30 Андре Хайнца разбудил товарищ из Сопротивления и сказал: «Немцы уходят!» Они наблюдали за продвигавшимися через город немецкими автоколоннами, а английские орудия тем временем молчали. Капитан Жиль, местный командир Сопротивления, раздав своим бойцам последние несколько «Стенов», отправил их по двое в северном направлении, чтобы те смогли стать проводниками для союзников. Хайнц надел нарукавную повязку цветов французского флага с лотарингским крестом, однако, увидев немецкого солдата у развалин университетского плавательного бассейна, он вновь ее снял. Но немец был мертв – он застыл в окопе, убитый взрывной волной. Англичане сразу узнали повязку и приветствовали Хайнца, поднимая вверх большой палец.

Разрушения были настолько сильными, что англичане и канадцы не могли по картам определить свое местоположение. Большинство улиц стали непроходимыми, а кое-где постреливали снайперы. Колонна канадских бронеавтомобилей продвигалась по улице Сен-Мартен. Командир, которому было приказано быстро пройти через город, чтобы занять мосты, спросил прохожего: «Где здесь река Орн?» Тот залез на бронемашину, чтобы указать направление, но тут немцы открыли огонь из пулеметов и противотанковых гранатометов. Бронемашина начала резко сдавать назад, и французскому проводнику пришлось спрыгнуть с нее и укрыться в дверном проеме.

Отведенные по единственному уцелевшему мосту на юг за Орн, солдаты «Гитлерюгенда» спешно готовили его к подрыву и укрепляли оборонительные позиции. Они заставили местных жителей под дулом автоматов рыть для них окопы в саду монастыря Младших Сестер Неимущих и рубить тамошние яблони, чтобы территория лучше простреливалась из пулеметов. Помимо этого, входы в подвалы были окружены мешками с песком и подготовлены к обороне. Мост немцы взорвали, едва в поле зрения появился первый канадский взвод.

У северных окраин Кана английскому подразделению административной службы во главе с подполковником Ашером пришлось оставить свои машины. «Наконец-то, – писал один офицер, – мы вошли в Кан. Северная окраина кажется совершенно разоренной. Груды обломков и мертвая тишина, прерываемая лишь редкими пулеметными очередями».

Один из офицеров сказал Андре Хайнцу, что они хотят обосноваться в гостинице «Англетер». Хайнц провел их туда, зная, что от всего былого великолепия отеля сохранился лишь обломок королевского герба с надписью «Пусть устыдится тот, кто дурно об этом подумал»[203]. Он едва сдержался и не сказал, что уж эту гостиницу англичане могли бы и не разрушать. Впрочем, офицер и сам ощутил мрачную иронию ситуации. Он пошел за Хайнцем в единственный район города, где здания были относительно целы, а затем поинтересовался, можно ли где-нибудь принять ванну. Хайнц объяснил, что в Кане нет воды с начала бомбардировок 6 июня. Казалось, что освободители до сих пор так и не поняли, через что пришлось пройти городу, несмотря на то что все вокруг так и кричало об этом. На следующий день один канадский капитан попросил порекомендовать ему хороший ресторан, поскольку ему уже до смерти надоели армейские пайки.

Некоторые немцы, оказавшиеся отрезанными от своих, пытались найти среди руин гражданскую одежду, которая помогла бы им скрыться. Другие, в особенности солдаты «восточных батальонов», занялись банальным мародерством. Капитан Жиль с двумя бойцами нашел двух молодых эсэсовцев, пытавшихся спрятаться. Их торжественно передали канадцам на улице Байе. Повсюду приходилось быть настороже, поскольку эсэсовцы оставили множество мин-ловушек.

Начали появляться мирные жители, с трудом верившие, что четыре года немецкой оккупации наконец-то закончились, и боявшиеся, что эсэсовцы могут еще отбить город. Некоторые приветствовали солдат союзников с искренней теплотой и радостью, но гораздо больше людей все еще пребывало в состоянии шока после всего, через что им пришлось пройти. «Большинство женщин безутешно рыдало, – писал один сапер-англичанин. – Они были подавлены обрушившимися на них несчастьями. Подолгу бродили у разрушенных домов, желая, вероятно, в последний раз взглянуть на то, что было им дорого. В саду лежала детская книга, и ветер лениво листал страницы. В самом доме двери висели на жалобно поскрипывающих петлях, столы лежали там, куда их швырнуло первой же сильной взрывной волной».

Подчиненные подполковника Ашера быстро взялись за дело. Они бульдозерами расчищали проходы на улицах и пытались наладить экстренную подачу воды. Большинство коммунальных служб, однако, возобновило нормальную работу лишь в сентябре. Для снабжения Кана снарядили колонну армейских грузовиков, груженных продовольствием. Разминирование города шло медленно и трудно; не легче было и доставать из-под руин тела погибших. Смрад стоял ужасный. Многие жители Кана, несмотря на голод, еще долго не могли есть зрелый сыр камамбер, ибо его запах пробуждал страшные воспоминания.

10 июля в присутствии г-на Дора, префекта, назначенного Временным правительством де Голля, состоялась торжественная церемония подъема национального флага Франции над фасадом церкви Сент-Этьен. По щекам многих присутствовавших текли слезы. Через три дня после этого британская 2-я армия провела что-то вроде парада победы на площади Сен-Мартен. Под звуки шотландских волынок подняли еще один трехцветный флаг. На лицах собравшихся французов явственно читалось замешательство: они никогда прежде не слышали «Марсельезу» в исполнении волынщиков.

Операция «Чарнвуд» позволила достичь очень скромных успехов – овладеть удалось лишь северной частью Кана. 2-я армия не сумела создать плацдарм, достаточный для развертывания прибывающих подкреплений. Почти все части и соединения, которым предстояло войти в состав канадской 1-й армии, были вынуждены оставаться в Англии и ждать. Недовольство в штабе О. Брэдли и ВШ СЭС эхом отдавалось в Вашингтоне и американской прессе. Многие осуждали Эйзенхауэра за то, что он не повел себя с Монтгомери тверже.

10 июля Монтгомери провел на своем передвижном КП совещание с Демпси и Брэдли. Им было что обсудить: англичане были зажаты противником в районе Кана, а к западу от них завязла в болотах и бокаже американская 1-я армия. Монтгомери считал, что Брэдли слишком растягивает фронт наступления, тогда как следует нанести массированный удар на ограниченном пространстве. Позднее Монтгомери сам себя убедит в том, что именно ему с самого начала принадлежала идея операции «Кобра». Демпси в то утро тоже пришел к заключению о необходимости крупного наступления своих войск с целью прорыва в районе Фалеза. Поскольку именно этого немцы опасались больше всего, такой шаг позволил бы удержать немецкие танковые дивизии на английском фронте, как и хотел Монтгомери. Позднее этот черновой план станет известен как операция «Гудвуд».

Пока же предприняли еще одну попытку овладеть высотой 112 – ключевой позицией между Одоном и Орном, оставленной в ходе операции «Эпсом». Сражение за высоту 112 было чрезвычайно ожесточенным. Немцы из 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен» прозвали это место «Калвариенбергом» – «горой Голгофа». Название возникло от находившегося неподалеку храма Распятия – теперь это название приобрело новое значение.

10 июля в 05:00 43-я Уэссекская дивизия в рамках операции «Юпитер» атаковала высоту 112 из долины Одона. Командир дивизии генерал-майор Г. И. Томас был «низеньким, вспыльчивым, чрезвычайно решительным и мрачным артиллеристом, начисто лишенным чувства юмора». Только что вступивший в должность Томас стремился во что бы то ни стало взбодрить новых подчиненных. Те его, похоже, дружно невзлюбили. Офицеры за глаза называли генерала «фон Тома». Одна бригада должна была атаковать непосредственно высоту 112, в то время как вторая вела наступление по левому флангу в направлении деревни Этервиль.

129-й бригаде, продвигавшейся к высоте 112, вновь пришлось наступать по открытому пространству – кукурузным полям, расцвеченным маками. Немцы открыли огонь из реактивных минометов. Сержант Партридж из 4-го батальона Сомерсетского легкого пехотного полка рассказывал, как, заслышав «воющие Минни», «одиннадцать человек в поисках укрытия нырнули в заросли кукурузы. Лишь одному удалось снова подняться с земли». Всякий раз, когда в кукурузе находили раненого немца, единственное, что можно было сделать, – извлечь затвор из немецкой винтовки «Маузер» и зашвырнуть подальше.

Большинство англичан было убито или ранено, а уцелевших немцы прижали к земле плотным пулеметным огнем. Командир взвода приказал Партриджу бросить дымовую шашку, чтобы можно было продвигаться дальше. Партридж посчитал это глупостью, но приказ выполнил. Как только он бросил гранату, командир взвода вскочил на ноги. Дым еще не успел подняться, и офицер был сражен. «Сержант Партридж», – успел выдохнуть он напоследок. Партридж собрал четверых оставшихся в живых бойцов, и они поползли назад в кукурузу, вырыли окоп и заварили чай в чашке, которую передавали по кругу.

Пока 129-я бригада сражалась на высоте 112, на левом фланге 130-я бригада заняла Этервиль и двинулась дальше, к деревне Мальто. 7-й батальон Гемпширского и 5-й батальон Дорсетского полка при поддержке 44-го Королевского танкового полка шли вперед, даже не представляя, какое потрясение их ожидает. В тот же район выдвигался 502-й батальон тяжелых танков СС, имевший на вооружении танки Т-VI «Тигр» – самые крупные и грозные боевые машины, воевавшие на Западном фронте. Не видя, что находится впереди, одна рота «Тигров» пошла напролом через заросли и внезапно наткнулась на четыре «Шермана». 88-мм пушки «Тигров» мигом превратили три из них в груду горящих обломков. Четвертый сумел ускользнуть задним ходом. Дорсетцам, не знавшим, что соседний батальон отошел назад, вскоре пришлось драться в деревне за каждый дом. Они научились на горьком опыте, что во время зачистки здания следует сразу же начинать с верхнего этажа. Если же они проходили по первому этажу во внутренний двор, то становились отличными мишенями: немцы забрасывали их сверху гранатами или просто стреляли из окон.

В 2,5 км западнее английской 129-й бригаде оставалось совсем немного до узкой дороги, которая проходила через высоту 112, но массированный огонь немцев вынудил 4-й Сомерсетский легкий пехотный полк, уже понесший серьезные потери, вновь залечь на полпути. В 17:00 на подмогу сомерсетцам направили 5-й герцога Корнуолльского легкий пехотный полк, чтобы овладеть все-таки высотой. Продвигаясь по склону высоты, корнуолльцы достигли каштановой рощицы. Тут многих изрешетили пули засевших на противоположном склоне немецких пулеметчиков, а потом на англичан поползли немецкие танки. Часть корнуолльцев в панике рванулась назад. Раненый офицер попытался остановить бегство: «Пуля попала ему в челюсть и снесла часть лица. Он размахивал пистолетом и пытался что-то кричать, издавая какие-то страшные звуки». Тем временем командир сомерсетцев и командир бригады, пытаясь поддержать решимость своих людей, сели на складные стулья и под открытым небом провели совещание по сложившейся обстановке.

Несмотря на минометный огонь и снайперов, сомерсетцы держались, засев в «траншеях, вырытых буквально на голом склоне». Повсюду рвались реактивные мины, из-за чего экипажи танков не могли прийти на помощь пехоте. Но одному офицеру так приспичило облегчиться, что он выпрыгнул из своего «Шермана», схватил саперную лопатку, помчался к находившемуся неподалеку подбитому танку и там поспешно спустил штаны. Тем временем английская артиллерия продолжала обстреливать высоту. «Каждый метр был перепахан снарядами», – писал солдат танковой дивизии СС «Гогенштауфен». Когда стемнело, все ротные старшины раздали находившимся на передовой пехотинцам горячую пищу в термосах и сигареты. На сей раз всем хватило с избытком, поскольку «не были учтены понесенные потери». Жаловались разве лишь на то, что чай отдавал бензином.

На рассвете 11 июля видимость не улучшилась; висел густой туман – «молочный суп», как говорили в дивизии «Гогенштауфен». Но высоко в небе английский самолет-корректировщик появился как раз в тот момент, когда 19-й и 20-й мотопехотные полки СС изготовились к атаке. Экипажи сопровождавших их «Тигров» настроились на худшее. Они быстро сообразили, что безопаснее всего будет в гуще противника. Эсэсовцы устремились на позиции англичан, утюжа окопы. С насмешливым восхищением они смотрели на английские противотанковые расчеты, лихорадочно наводившие свои пушки, бессильные против «Тигров». «А смелые они, эти англосаксы!» – заметил один эсэсовец.

Чудовищные танки внезапно вынырнули из тумана. «Перед нами открылась сцена, о которой мечтает любой “Тигр”», – писал один танкист. Менее чем в сотне метров от них находился пункт боепитания, куда как раз прибыли грузовики с боеприпасами и другие машины, в том числе и танки. «Наш командир скомандовал: “Бронебойными, огонь!”» Два танка «Черчилль» впереди начали было разворачивать башни, но «Тигры» ударили почти в упор. Громыхнули взрывы.

В тот день генерал Эбербах приказал 2-му танковому корпусу СС удержать высоту 112 во что бы то ни стало: она господствовала над обширным равнинным пространством. Телефоны разрывались от заявок на пополнение живой силы и боевой техники. При поддержке «Тигров» мотопехота удерживала высоту в течение всего дня.

С наступлением темноты рота Д сомерсетцев получила приказ «просочиться на позиции противника». «Можно представить, какое отчаяние я испытал, ознакомившись с этим приказом», – писал сержант Партридж, заменивший погибшего накануне командира взвода. Вычистили оружие, получили патроны. В 01:00 поднялись из своих окопов и тихо двинулись вперед. Но как только они достигли натянутой немцами колючей проволоки, по ним был открыт убийственный огонь. Солдаты бросились на землю. «Трассирующие пули, – писал сержант Партридж, – рассекали воздух как-то лениво, направляясь к целям, пристрелянным еще при свете дня. Они летели по намеченным траекториям».

Все попытки прорваться сквозь колючую проволоку закончились, когда пробраться через нее попытался командир одного отделения. Немецкая пуля попала в фосфорную гранату, лежавшую в его подсумке. «Отчаянно пытаясь спастись, – писал видевший это капрал, – он запутался в колючей проволоке и повис на ней, орущий живой факел». Сержант Партридж слышал мучительные вопли несчастного: «Пристрелите меня, пристрелите!» «Единственный выстрел жалостливого, но, несомненно, испуганного офицера, – продолжал сержант, – избавил парня от мук огненного ада. Но даже после его смерти кошмар продолжался, пока фосфор пожирал уже мертвое тело». Все, кто видел эту сцену, твердо решили никогда больше не носить в подсумке фосфорные гранаты.

Был отдан приказ отступить, но кошмар на этом не закончился. Некоторые бойцы заблудились в темноте и были застрелены своими же товарищами из других рот при приближении к их позициям. Сержант отмечал, что в 18-м взводе роты Д из 36 человек в живых осталось лишь 9. Один из выживших после этого выстрелил себе в ногу, потому что не мог заставить себя еще раз вернуться на поле боя.

Кошмар на высоте 112 продолжался. На следующий день англичане ее взяли, но эсэсовцы опять отбили высоту, контратаковав при поддержке «Тигров». Всю предыдущую неделю лили дожди, а теперь температура взлетела до 30 градусов по Цельсию, и любой взрыв поднимал тучи пыли. Редкая каштановая рощица разлетелась в щепки под огнем английской артиллерии, стрелявшей бризантными снарядами. Предполагалось, что щепки дождем посыплются на обороняющихся немцев. Очень скоро роща превратилась в кучу раздробленных пней и изломанных веток. Один эсэсовец назвал это «лунным пейзажем». 15 июля артиллерийский огонь стал настолько плотным, что мотопехоте пришлось отступить, оставив «Тигры» без прикрытия.

Все это время артиллерия 2-го танкового корпуса СС применяла против позиций англичан на северном склоне высоты привычную для немцев тактику внезапных артиллерийских налетов. Из-за своей удаленности от передовой эсэсовцы-артиллеристы находились не в таком тяжелом положении, как мотопехота. Над одной из батарей 9-го артполка дивизии «Гогенштауфен», казалось, и вовсе взяла шефство молодая француженка, которую они называли мадемуазель Жаннетта: она каждый день приносила солдатам поесть.

Восточнее немецкая артиллерия обстреливала освобожденный союзниками Кан. 14 июля под обстрел попали лицей «Малерб» и квартал Сент-Этьен. Люди, за несколько дней до этого отказавшиеся от предложения англичан эвакуироваться, теперь ринулись к грузовикам. Престарелая монахиня-бенедиктинка, никогда не переступавшая порога обители со дня пострижения в начале века, была ошеломлена, впервые в жизни увидев грузовики. Еще больше ее ошеломила поездка на одном из них. Но положение тех мирных жителей, которые оказались зажаты между немецкими позициями, укрывшись в сырых пещерах неподалеку от деревушки Флери, было ужасным. Эсэсовцы не давали им выйти. Возможность спастись появится только через месяц.

В Кане французские власти и английские офицеры административной службы все больше и больше тревожились из-за возможной вспышки холеры. После разрушения города восстановление водоснабжения оказалось куда более сложной задачей, чем предполагали даже пессимисты. Голодные собаки также представляли опасность, поэтому префект приказал убивать всех собак, которые будут замечены на улицах.

Обеспокоенное отсутствием военных успехов, командование 2-й армии начало наконец-то отстранять от занимаемых должностей неумелых и нерасторопных командиров. После «Эпсома» генерал Робертс по прозвищу Пип, командир 11-й танковой дивизии, заменил командира одной из бригад и двух командиров подразделений.

15 июля Монтгомери написал Бруку об одной из своих любимых североафриканских дивизий: «С сожалением сообщаю, что, по твердому мнению Крокера, Демпси и моему собственному, 51-я [шотландская] дивизия на данный момент является совершенно небоеспособной. Она не сражается с должной решимостью и ни разу не смогла выполнить поставленную задачу». Монтгомери сместил командира за отсутствие твердости и даже рассматривал возможность отправки всей дивизии назад в Англию для переподготовки. Дурная слава о 51-й пошла по всей 2-й армии, и вскоре офицерам была разослана инструкция с требованием «не критиковать 51-ю Шотландскую дивизию». К счастью, новый командир соединения генерал-майор Т. Дж. Ренни сумел навести порядок и поднять боевой дух солдат.

Многие командиры погибли или получили ранения в боях. 50-я дивизия потеряла двух командиров бригад, двенадцать командиров полков и батальонов и большую часть командиров рот и взводов. Место раненого командира 4-й танковой бригады занял бригадный генерал Майкл Карвер, которому исполнилось тогда всего двадцать девять лет. Потери среди офицеров были чрезвычайно высоки. Немецкие снайперы легко определяли их по планшетам, сверкавшим на солнце. Эти потери создали порочный круг: лучшие сержанты были выдвинуты на командование взводами, а вот остальные почти перестали проявлять инициативу. Это заставляло офицеров идти на дополнительный риск, поднимая бойцов в атаку, или же намеренно стоять на виду, чтобы предотвратить панику в их рядах.

Вероятно, наиболее показательным является пример 6-го батальона полка герцога Веллингтона[204]. Всего за две недели батальон потерял 23 офицера и 350 сержантов и солдат. В конце июня новое командование сообщало, что три четверти батальона находится на грани нервного срыва вследствие постоянных артобстрелов. Были случаи самострела и огромное число контузий. «Ситуация ухудшается с каждым днем из-за растущих потерь среди офицерского и сержантского состава… [оставшиеся] сержанты в большинстве случаев никудышные командиры, поэтому новоиспеченным офицерам приходится подвергать себя постоянному риску, пытаясь добиться толку от подчиненных». Доклад потряс Монтгомери, и он уволил нового командира за неуместную честность, а батальон расформировал.

В Нормандии стало явным то, о чем прежде лишь подозревали. У солдат, увязших в изнурительных боях за плацдармы, нервные срывы случаются гораздо чаще, чем на марше. Похоже, что даже при отступлении разбитой армии таких срывов меньше. 13 июля 21-й летучий полевой санитарный отряд сообщал генералу Ричарду О’Коннору, командиру 8-го корпуса: «За 54 часа, начиная с 18:00 10 июля 1944 г., в наш отряд с передовой было доставлено 280 солдат с боевой усталостью, причем, судя по всему, 70 % из них – без достаточных оснований». Утомились они ничуть не больше, чем ходячие раненые, а «уровень нервного возбуждения не превышал нормы для тех, кто участвует в бою».

Вскоре после этого командир 15-й Шотландской дивизии генерал-майор Г.Х.А. Макмиллан докладывал О’Коннору: «Я организовал дивизионный центр лечения от боевой усталости». Центр принял 151 бойца, причем 41 из одного батальона – «признак того, что у них там явно что-то не так». Его штаб составил инструкцию для офицеров медслужбы, где предписывалось «отправлять в тыл с передовой лишь тех, заболевания которых не вызывают ни малейших сомнений». Генерал подозревал, что «заваленные работой» медики отсылают новоприбывших в тыл «просто чтобы не возиться с ними». Любой сержант, направленный в центр лечения от боевой усталости, подлежал автоматическому разжалованию в рядовые. Помимо этого, командиров возмущали огромные потери вооружения и снаряжения – перепуганные солдаты бросали оружие на поле боя. Возрастало число случаев дезертирства и самоволок. В Нормандии не менее 150 солдат 50-й Нортумберлендской дивизии были осуждены за дезертирство – примерно столько же, сколько во всех остальных частях 2-й армии вместе взятых.

Больше всего случаев боевой усталости встречалось среди бойцов 43-й Уэссекской дивизии, которой командовал генерал-майор Томас. Она принимала участие в сражениях за Мальто и высоту 112. При этом экипажи танков были в гораздо меньшей степени подвержены боевой усталости. «Психиатр корпуса и начальник 21-го летучего полевого санитарного отряда подтверждают, что случаев симуляции боевой усталости среди солдат танковых дивизий почти нет. Основные нарушители – бойцы пехотных частей. Больше всего их зарегистрировано в 43-й дивизии. За 3 или 4 дня, с 8 по 11 июля, из этого соединения доставили 360 симулянтов. В особенности это касается 4-го батальона Дорсетского полка и 7-го батальона Гемпширского». Генерал О’Коннор написал Томасу письмо относительно этих «серьезнейших проступков» и приказал «разъяснить [солдатам] предельно четко, что любой уличенный в подобной симуляции пойдет под трибунал как дезертир».

Наиболее очевидной причиной того, что указанная проблема больше всего затронула пехоту, были интенсивные обстрелы из минометов, в том числе реактивных, начинавшиеся в самый неожиданный момент. Близкие разрывы многих повергали в шок. В штабе 129-й пехотной бригады три человека, включая старшину, испытали нервный срыв во время обстрела из реактивных минометов. «Во время налета двое из них выскочили из траншеи и стали носиться кругами, вопя во все горло: “Заберите меня отсюда!”» Другим фактором, вызывавшим ощущение беспомощности и растерянности, был недостаток информации. По словам одного из солдат, они страдали от «неведения, чудовищного, немыслимого неведения. Никогда нельзя было понять, где ты, где противник, в чем состоит твоя задача».

Экипажи танков оказались в гораздо меньшей мере подвержены боевой усталости, и не только потому, что их защищала броня. Танкисты представляли собой сплоченные коллективы. А пехота – что английская, что американская – была особенно уязвима из-за слабости пополнений. У командиров-англичан воображения было не больше, чем у их коллег-американцев. Один младший офицер, прибывший с пополнением в Сомерсетский легкий пехотный полк после бойни на высоте 112, рассказывал, как усатый майор в учебном лагере близ Байе обратился к новым офицерам со словами: «Джентльмены, с той минуты, как вы прибудете в расположение своего батальона, ожидаемая продолжительность вашей жизни составит ровно три недели».

Глава 18

Решающее сражение за Сен-Ло

6 июля, когда генеральное наступление американцев на Сен-Ло все еще вязло в болотах, во Францию прибыл генерал Джордж С. Паттон. Ему предстояло вступить в командование 3-й армией, как только это объединение будет официально утверждено приказом Д. Д. Эйзенхауэра.

Просидевший в Англии целый месяц с самого начала вторжения, Паттон «просто рвался в бой». «Это сущая пытка – сидеть в стороне и смотреть, как слава обходит меня стороной», – писал он своей жене в день «Д». Он стал носить наплечную кобуру, «чтобы чувствовать дух битвы», и начал готовиться к отбытию во Францию, хотя его туда еще никто не вызывал. На тот момент Паттон был вынужден играть роль командующего несуществующей «1-й армейской группой» – одного из главных элементов плана «Фортитьюд». Немцы все еще были убеждены, что именно он возглавит вторую высадку в районе Па-де-Кале.

Паттон был благодарен Эйзенхауэру за то, что тот дважды выручил его в трудных ситуациях. В первый раз это случилось, когда Паттон на Сицилии ударил страдавшего от боевой усталости солдата, а во второй – когда во время своей речи на территории Англии допустил высказывание о том, что американцам и англичанам на роду написано править миром. Но он никогда не уважал Айка «как солдата». Когда Паттон сопровождал верховного командующего в поездке по расположениям дивизий в Юго-Западной Англии, он охарактеризовал его панибратскую манеру общения с солдатами как «приличествующую кандидату на выборную должность, а не военачальнику». «Его теория заключалась в том, что такими методами можно достичь взаимопонимания с людьми, встать с ними на один уровень. Но командир не может командовать, находясь со своими подчиненными на одном уровне. По крайней мере, с моей точки зрения. Я пытаюсь поднять боевой дух – а он пытается завоевать их голоса – и ради чего? Впрочем, ко мне он всегда относился очень хорошо».

Паттон презирал и Монтгомери, которого прозвал «мартышкой». Однако он стал испытывать по отношению к тому определенную благодарность, после того как 1 июня, буквально накануне вторжения, Монтгомери дважды повторил Брэдли, что «Паттона следует привлечь к бретонской операции и, возможно, к реннской». На следующее утро Паттон записал в дневнике: «Я стал думать о Монти лучше, чем раньше». Следивший за событиями в Нормандии со всевозрастающим чувством разочарования, он понимал, что избранная Брэдли тактика наступления широким фронтом была ошибочной. Постоянные бои местного значения за каждый клочок земли, с его точки зрения, приводили к гораздо большим потерям, чем массированное наступление в узкой полосе.

В этом с ним соглашалось и немецкое командование. «Я не могу понять, – писал командир 3-й парашютно-десантной дивизии генерал-лейтенант Шимпф, – почему считается, будто подобная тактика помогает избежать лишних потерь, как сказал мне пленный американский офицер. Непосредственно в день атаки потери действительно могут быть относительно низкими, но общие потери в боях местного значения на протяжении длительного периода времени вне всяких сомнений превысят те, которые имели бы место в случае массированного удара». В другой записи он так сказал об американских атаках силами до батальона: «Для наших войск оборона от подобных частых атак стала отличной школой боевой подготовки, благодаря которой они привыкали к тактике противника». 2 июля Паттон проявил впечатляющую дальновидность, написав, что наступать следует вдоль западного побережья в направлении Авранша с использованием «одной-двух танковых дивизий, идущих единым эшелоном», и при поддержке с воздуха.

Штаб 3-й армии Паттона стал грузиться на корабли 4 июля. Cи-47 самого генерала приземлился на взлетно-посадочной полосе близ сектора «Омаха» через два дня. Его сопровождали четыре истребителя-бомбардировщика П-47 «Тандерболт». Впоследствии такие самолеты сыграют важную роль в его ошеломляющем наступлении во Франции. Ступив на французскую землю, Паттон тут же с жаром взялся за дело. Весть о его прибытии сразу же облетела все наземные части и корабли в секторе «Омаха». Прибытие Паттона должно было держаться в строжайшем секрете, но все носились вокруг него с фотоаппаратами так, словно он был кинозвездой. Паттон поднялся с сиденья присланного за ним джипа и обратился к собравшимся в своем неподражаемом стиле: «Я горжусь тем, что могу быть здесь и сражаться плечом к плечу с вами. Теперь – вперед, выпустим кишки этим колбасникам и вихрем пронесемся до самого Берлина. А когда войдем в Берлин, я лично пристрелю этого прохвоста, этого сукина сына, как змею». Слушателям это понравилась, они радостно кричали и свистели. Паттон и Эйзенхауэр действительно были не похожи друг на друга.

На следующий день Паттон обедал вместе с Брэдли, Монтгомери и его начальником штаба, обаятельным генералом Фредди де Гингандом. «После обеда мы с Монтгомери и Брэдли пошли в штабную палатку, – писал Паттон в дневнике. – Там Монтгомери долго объяснял, почему англичане ничего до сих пор не добились». Несмотря на свою недавнюю поддержку Паттона, Монтгомери не хотел, чтобы 3-я армия начала действовать до взятия Авранша. Американцы подозревали, что это было попыткой подольше удержать Брэдли в составе 21-й армейской группы. Брэдли разумно промолчал. С началом боевых действий 3-й армии Паттона он фактически становился независимым от Монтгомери, поскольку должен был возглавить американскую 12-ю армейскую группу, в которую войдут армии Ходжеса и Паттона.

Брэдли со своим штабом начал разрабатывать план операции «Кобра», которая впоследствии привела к решительному прорыву на Авранш и в Бретань. Пока же Брэдли настаивал на продолжении широкомасштабного наступления с целью овладеть Сен-Ло и оседлать шоссе западнее Перьера. Пролегавшее за топями и бокажем Котантена и Бессена шоссе Сен-Ло – Перьер должно было стать исходной позицией для «Кобры». Но на пути к ней еще лежали долгие кровопролитные бои.

В то же самое время, когда Учебная танковая дивизия начинала наступление на рассвете 11 июля, 5-й и 9-й парашютно-десантные полки немцев восточнее реки Вир атаковали 29-ю и соседнюю с ней 2-ю дивизии. Но если атака Учебной танковой смогла сорвать подготовку 30-й дивизии к наступлению на Сен-Ло, 35, 29 и 2-я пехотные дивизии все же смогли начать свою операцию в 06:00.

В целом план американцев сводился к наступлению на широком фронте. 19-й корпус наступал в южном направлении силами 30, 35 и 29-й дивизий, а 5-й корпус восточнее должен был оказать ему поддержку, направив 2-ю пехотную дивизию к высоте 192, господствующей над протяженной грядой холмов вдоль дороги Сен-Ло – Байе. Рельеф этой местности с ее небольшими полями и фруктовыми садами, перемежающимися непроходимыми зарослями и лежащими между насыпями дорогами, был печально известен всем, кроме бойцов пополнения и вновь прибывшей 35-й дивизии.

Особенно неприятной была работа похоронных команд. Некий лейтенант сообщал, что в одной роще найдено семьдесят трупов. «Я видел мертвых американских солдат, тела которых немцы заминировали, – рассказывал он. – Они клали мины-ловушки между лопатками убитых. В таких случаях приходилось совершать подрыв. Это уродовало тела, но все еще можно было опознать». Иногда немцы прикрепляли растяжки к жетонам, так что любой, кто брал их в руки, чтобы прочитать данные погибшего, подрывался на гранате.

Из-за жары трупы раздувались. Солдат одной из похоронных команд 4-й дивизии рассказывал, что «из тел нужно было выпускать газ». Для этого их приходилось сгибать пополам и надавливать коленом на середину спины. «В таких условиях желудок быстро становится крепким», – заметил он. Другой отмечал, что «отвратительное зловоние смерти» было особенно невыносимым для поваров, которым приходилось собирать трупы, а затем возвращаться на кухню и готовить мясо. Но самой ужасной работой, вероятно, было извлечение не подлежащих опознанию останков из сгоревших танков. «Как бы страшно это ни звучало, вытаскивать их оттуда приходилось при помощи чашек и ложек из солдатских столовых».

Влажное, как в Англии, лето воспринималось как привычное. Большую часть времени было облачно, часто моросил дождь, иногда случались и сильные ливни. Из-за них было невозможно вызвать авиацию, трудно было и корректировать огонь артиллерии. Но 29-я дивизия после медленного начала все же сумела набрать темп. В авангарде шел батальон 116-го пехотного полка, поддерживаемый танками, – он-то и обнаружил брешь в оборонительных позициях немецкого 9-го парашютно-десантного полка и сумел выйти к деревне Сент-Андре-де-л’Эпин. Но на правом фланге 115-й пехотный полк двигался по дороге на Изиньи, отставая от графика, а затем и вовсе наткнулся на хорошо укрепленные позиции, обойти которые не представлялось возможным. Командир дивизии генерал-майор Герхардт в тот вечер предупредил командира 19-го корпуса генерала Корлетта, что «впереди немцы засели крепко». Но 116-й все-таки вышел к Мартенвильской гряде, а в это время техасцы из соседней 2-й дивизии в ожесточенном бою сумели овладеть высотой 192. Это существенно облегчило положение американцев: с высоты 192 немцы просматривали тылы 5-го корпуса и весь правый фланг до английских позиций.

2-я дивизия разрабатывала план этой операции с 16 июня. 1 июля, воспользовавшись привычкой немцев отводить свои части с передовой под покровом ночи, чтобы избежать потерь от бомбежек по утрам, один из американских батальонов в темноте незаметно пробрался вперед и занял немецкие окопы. Это было рискованно, поскольку немецкая артиллерия и минометы всегда заранее пристреливали свой передний край. Но риск оказался вполне оправданным. Неожиданный бросок предоставил дивизии хорошие исходные позиции для проведения операции, которую уже несколько раз приходилось переносить. Впрочем, дивизия и в период вынужденного простоя не теряла времени даром. Батальоны поочередно отводились в тыл для интенсивной отработки боевого взаимодействия танков с пехотой и саперами. Солдаты понимали, что им пригодится любой опыт и любая помощь, которую только можно получить. Им предстояло драться с немецкой 3-й парашютно-десантной дивизией, которая изрыла весь склон лесистого холма скрытыми огневыми позициями, ходами сообщения и бункерами. Немецкие 50-мм минометы пристреляли все близлежащие кусты, а 20-мм зенитки полностью перекрывали лежащую внизу дорогу. Тяжелая артиллерия и танки на позициях южнее дороги на Байе были готовы в любой момент прийти им на помощь.

Горькие уроки боев в бокаже пошли 2-й дивизии на пользу. На корме танков поддержки установили переговорные устройства, чтобы командиры пехотных взводов могли указывать танкистам цели, не карабкаясь на башню и не превращаясь тем самым в отличную мишень. Наступающие силы были разбиты на пехотно-танковые группы, каждой из которых было придано отделение саперов-подрывников для проделывания проходов в густых зарослях. «Шерманы», в свою очередь, обстреливали наиболее густые заросли 75-мм снарядами, а затем поливали промежутки пулеметным огнем, пока не подойдет пехота. При наступлении также применялась более гибкая система артиллерийского вала, что позволяло артиллеристам лучше координировать огонь с наступающими войсками в случае неожиданных задержек при наступлении. Каждый захваченный ряд кустарника превращался в исходную позицию для следующей атаки.

Продвижение 2-й дивизии соответствовало предварительному плану в гораздо большей мере, чем любая другая из прежних операций в бокаже, и все же наступление оставалось «тяжелой работенкой». Даже когда казалось, что участок зарослей полностью очищен, немецкие парашютисты вдруг выскакивали из скрытых туннелей и стреляли американцам в спину. Западный выступ высоты 192 немцы обороняли настолько яростно, что американцы прозвали его «логовом колбасников». Обойти его удалось лишь через час после начала боя. В плен было взято 15 немцев. «С тремя вражескими парашютистами, продолжавшими сопротивляться, покончил танк-бульдозер, похоронивший их под полутора метрами земли».

Близлежащая деревня Кловиль также была очищена от немцев. Сражаться приходилось за каждый дом среди развалин, оставшихся после артобстрела, – он так и не смог уничтожить тяжелое штурмовое орудие и танк, поддерживавшие немецких парашютистов. Обе бронированные машины в итоге подбил «Шерман», позволив американцам окончательно овладеть деревней. Незадолго до полудня наступление возобновилось. Чтобы избежать новых задержек, войска обошли расположенную в полумиле от Кловиля деревушку Сулер, и к 17:00 взводы передового батальона начали мелкими группами пересекать дорогу на Байе. Танки не могли оказать им поддержку, поскольку дорога по-прежнему простреливалась немецкими противотанковыми пушками, укрытыми в густом лесу на противоположном склоне высоты 192.

Как раз в тот момент, когда бойцы находились под огнем, появился неизвестный старший офицер, явно инспектировавший их позиции. Один рядовой крикнул ему, чтобы тот немедленно лег на землю, если не хочет быть убитым. «Не суйся не в свое дело, солдат!» – прорычал в ответ офицер. Это был генерал Дж. Паттон, лично проводивший рекогносцировку в целях детального ознакомления с районом боевых действий.

В центре «Шерманы» по-прежнему шли вместе с пехотой. Они даже смогли войти в рощу на вершине холма, поскольку массированный огонь с использованием фосфорных снарядов практически полностью ее сжег. Они встретили «беспорядочное сопротивление» и продвинулись вниз по южному склону. Войскам так и не удалось достичь дороги на Байе до наступления ночи, но они прочно окопались к северу от нее.

На левом фланге 23-й пехотный полк вел чрезвычайно тяжелый бой и нес большие потери – главным образом на северо-восточном склоне высоты, который солдаты прозвали «Раздачей “Пурпурных сердец”»[205]. Здесь не могли пройти танки, пехоте, лишенной поддержки, негде было укрыться – немецкие артиллерийские и минометные батареи легко замечали любую цель в этом районе. Немцы, укрывшиеся в домах, расположенных в нескольких сотнях метров левее и так и не уничтоженных американской артиллерией, непрерывно поливали их огнем из пулеметов до тех пор, пока два «Шермана» 741-го танкового батальона не приблизились на расстояние 275 м и не разнесли из пушек здания, обломки которых погребли под собой немецких пулеметчиков.

Ближе к вершине высоты правофланговая рота батальона приноровилась стрелять осколочными гранатами дульного заряжения так, чтобы те взрывались в воздухе прямо над немецкими пулеметными гнездами. К концу дня батальон продвинулся примерно на 1300 м и достиг вершины холма, но был все еще менее чем в 400 м от дороги на Байе. Одним из наиболее неожиданных результатов действия пехотно-танковыми группами стало то, что за весь день не был потерян ни один «Шерман». 12 июля наступление продолжилось в центре и на востоке, в результате чего дивизия смогла овладеть всеми намеченными объектами к северу от дороги на Байе. С захватом высоты 192 американцы получили наблюдательный пункт, с которого четко просматривался Сен-Ло и его окрестности.

Восточнее, в секторе 1-й дивизии к югу от Комона, наблюдался интересный контраст с ожесточенными боями, шедшими за дорогу на Байе. 9 июля американцы заключили перемирие со 2-й танковой дивизией, чтобы передать ей вторую группу захваченных в Шербуре немецких медсестер. «Эта вторая передача и рыцарское обращение с медсестрами, – писал командир немецкой дивизии генерал-лейтенант фон Лютвиц, – произвела глубокое впечатление на всю дивизию». Лютвиц доложил об этом Роммелю, а тот решил, что на этом участке можно будет вести с американцами переговоры о прекращении огня в Нормандии в том случае, если Гитлер и дальше будет отказываться положить конец войне. Роммель обсуждал со своим командованием возможность односторонних действий против правящего режима. Эти разговоры не были прямо связаны с подготовкой покушения на Гитлера в Растенбурге, однако шли одновременно.

Не участвовавшая еще ни в одном бою 35-я дивизия на восточном берегу Вира должна была начать наступление 11 июля со сложного маневра, поскольку удерживаемый ей рубеж имел форму буквы Г. Почти сразу же после начала наступления командир ее передового 137-го пехотного полка был ранен пулеметным огнем. Немцы укрепились в замке и церкви близ Сен-Жиля и держались там, несмотря на массированные обстрелы американской артиллерией. Пулеметы, установленные на стенах кладбища и в самой церкви, прижали к земле батальон, пытавшийся атаковать немцев. После того как на следующий день церковь все же удалось взять штурмом после очередного артобстрела, «на этом обильно политом кровью клочке земли было захвачено всего трое пленных, двое из которых были ранены».

Однако, по словам генерала Байерляйна, 17-я моторизованная дивизия СС «Гетц фон Берлихинген» была «в жалком состоянии и утратила волю к борьбе». Положиться можно было лишь на парашютистов и сводный отряд дивизии «Дас Рейх», особенно потому, вероятно, что командир отряда оберштурмбанфюрер Висличени – по словам Байерляйна, «здоровенный, грубый детина» – стоял позади передовой цепи с дубинкой и лупил ею всякого, кто пытался бежать с поля боя.

К западу от Вира 30-я дивизия, приходя в себя после атаки Учебной танковой дивизии, продвигалась вместе с ударной группой Б 3-й танковой дивизии при поддержке дивизионной и корпусной артиллерии, выпустившей 14 000 снарядов. Потеряв еще 367 человек, они сумели выйти к северным окраинам Понт-Эбера и О-Вана.

Общее наступление армии Брэдли, начатое 11 июля, охватило практически весь фронт американской 1-й армии. На Атлантическом побережье Котантена, в секторе 8-го корпуса, 79-я дивизия при массированной поддержке авиации продвинулась вперед к западу от Э-дю-Пюи и захватила высоты близ Монгардона. 8-я дивизия овладела высотой 92 и продвинулась еще на 1,5 км к югу.

90-я дивизия, за день до этого сумевшая наконец-то захватить гору Мон-Кастр, начала очищать от противника лес на противоположном склоне. Ее бойцы боялись наступать на позиции хорошо замаскированного 15-го парашютно-десантного полка, засевшего в подлеске, видимость в котором была не более десяти метров. Связь между взводами и даже внутри их была затруднена. Офицеры говорили, что все это «было скорее похоже на бой в джунглях». Наступление не захлебнулось только благодаря храбрости нескольких солдат, сумевших обойти вражеских пулеметчиков с фланга. Слишком большой процент убитых относительно в общем числе потерь показывал, что бой то и дело доходил почти до рукопашной. Ясно стало и то, что дивизия еще не обрела уверенности в себе, а потому действовала слишком нервно. К началу следующего дня один из батальонов 358-го пехотного полка понес такие потери, что его три роты пришлось свести в одну. К счастью для 90-й, оказалось, что немецкие парашютисты отошли под покровом ночи.

В штабе немецкой 7-й армии на тот момент уже были чрезвычайно обеспокоены ситуацией в западном секторе, поскольку генералу фон Хольтицу катастрофически не хватало резервов, а оборонительную линию Мальманна американцы обошли. В разговоре с Роммелем вечером 10 июля обергруппенфюрер СС Хауссер настаивал на необходимости сокращения линии фронта. Группа армий «Б» дала на это согласие лишь к вечеру 11 июля. Хольтиц приказал Хауссеру отступать в направлении реки Э и города Лессе.

«Население нужно было немедленно эвакуировать, и это превратилось в тотальную миграцию, – писал один обер-ефрейтор из 91-й воздушно-десантной дивизии. – Толстые монахини обливаются потом, толкая свои тачки. Тяжело смотреть на это и продолжать проклятую войну. Очень трудно по-прежнему верить в победу, когда видишь, что США захватывают здесь все больше и больше».

Истребители-бомбардировщики союзников продолжали наносить удары не только по немецкой передовой, но и по грузовикам, подвозившим продовольствие, боеприпасы и топливо. Практически полное отсутствие поддержки со стороны люфтваффе, которую можно было противопоставить превосходству противника в воздухе, возмущало немецких солдат, хотя они и скрывали его за черным юмором. «Если видишь серебристый самолет – это американцы, – шутили они. – Если видишь самолет цвета хаки – англичане. А если вообще не видишь самолетов – это немцы». Была и другая версия этой шутки: «Когда появляются английские самолеты, прячемся мы. Когда летят американцы, прячутся все. А если летит люфтваффе, не прячется никто». Перед американским командованием стояла другая проблема. Их воинственные солдаты открывали огонь по самолетам даже тогда, когда был прямой приказ этого не делать, поскольку риск сбить союзный самолет был гораздо выше, чем вероятность сбить немецкий.

На участке 7-го корпуса 4-я и 83-я дивизии продвигались по обе стороны дороги Карантан – Перьер, но сильно поредевшая после атаки Учебной танковой 9-я дивизия присоединиться к ним в тот день не смогла. КП одного батальона был поражен прямым попаданием снаряда. Убежденные, что единственным возможным наблюдательным пунктом немцев могла быть церковная колокольня, дивизионные артиллеристы снесли ее до основания. Колокольни и церковные шпили всегда были под подозрением. Несколькими днями позже медленно продвигавшиеся в направлении Перьера солдаты дивизии заявили, что заметили на одной из таких башен германского корректировщика с рацией, переодетого в рясу священника. Его застрелили. Но даже в более опытной 9-й дивизии офицеры докладывали о ненужных потерях, понесенных из-за того, что солдаты не стреляли во время продвижения. «Люди говорили, что они не стреляют из-за того, что не видят врага».

Генерал Майндль, командир 2-го парашютно-десантного корпуса, справедливо полагал, что американцы будут использовать для наступления на Сен-Ло гряду Мартенвиль восточнее города, но у него не хватало сил, чтобы отбить высоту 192.

После того как 2-я дивизия закрепилась к югу от высоты, американцы сосредоточили свои силы на участке 29-й дивизии, которая должна была овладеть западной частью гряды. Очередной штурм начался в ту же ночь, но не достиг большого успеха из-за артиллерийско-минометного огня немцев. К вечеру 12 июля атаки окончательно захлебнулись. 29-й дивизии понадобилось еще пять дней, чтобы ценой тяжелых потерь очистить от противника гряду и закрепиться на позициях к югу от дороги на Байе. В четверг 13 июля царило относительное затишье, и медицинский персонал наконец-то смог передохнуть. Хирурги 3-й танковой дивизии смогли «играть в покер и пить джулеп[206] весь вечер до полуночи», как записал один из них в своем дневнике. 14 июля погода испортилась настолько, что американцы совсем прекратили атаковать, и немцы в результате «наконец-то смогли отдохнуть средь бела дня». Но командование 19-го корпуса уже наметило атаку на следующий день. Генерал Корлетт назвал ее операцией «Нокаут».

Штаб 19-го корпуса стал выглядеть гораздо колоритнее с появлением английского офицера связи виконта Уэймута (вскоре ставшего 6-м маркизом Батским) – «рослого англичанина, который прослыл большим оригиналом: он любил прогуливаться с двумя утками на поводке и нередко совершал вылазки в немецкий тыл».

14 июля на закате состоялись похороны бригадного генерала Тедди Рузвельта, который умер – увы! – от сердечного приступа, а не погиб на поле боя. Гроб несли генералы Брэдли, Ходжес, Коллинз, Паттон, Бартон и Хюбнер. В разгар наступления столь торжественные похороны были данью уважения исключительной храбрости и популярности Рузвельта. Но Паттона, обожавшего военный церемониал, они скорее разочаровали. Почетный караул стоял слишком далеко и выстроился в колонну вместо шеренги. Особенно возмутило его присутствие «двух проповедников неизвестного вероисповедания, произносивших речи под видом молитв». Единственный луч света, по его мнению, имел место к концу церемонии, когда «наши зенитки открыли огонь по немецким самолетам, сыграв достойный реквием по редкому храбрецу». Но даже столь печальное и торжественное мероприятие не обошлось без армейского самолюбования. «Брэд сказал, что проведет меня приказом, как только сможет, – пишет далее Паттон в дневнике. – Да если б он не был таким бесхребетным, то мог бы сделать это прямо сейчас, причем с немалой выгодой для себя самого. Монти конечно же не хочет моего продвижения, потому что боится, что я смогу заткнуть его за пояс, – а это сущая правда». На западном фланге отступление немцев, скрытно осуществленное Хольтицем, позволило 8-му корпусу продвинуться до реки Э. Артиллерия соседнего 7-го корпуса наконец-то смогла бить по Перьеру. Тяжелые минометы дивизионов химзащиты вели интенсивный огонь фосфорными снарядами, в результате чего все больше немцев погибало от ужасных ожогов.

Среди высоких зарослей бокажа прослеживать траектории минометного и артиллерийского огня было особенно тяжело. Американцы наловчились выпускать первым делом мощные бризантные снаряды, которые при взрыве вздымали фонтаны грязи. Но главным козырем были самолеты-корректировщики «Пайпер-Каб» и исключительная храбрость их пилотов. Бризантные снаряды оказались очень эффективными при штурме, поскольку не давали немцам возможности даже поднять голову из окопов, тогда как американская пехота при поддержке танков наступала на их позиции. 83-я дивизия докладывала, что таким образом удалось захватить врасплох и взять в плен много немцев. Иной раз немцы предпочитали застрелиться, а не сдаваться врагу. Пилоты-корректировщики также сбрасывали дымовые бомбы, выпускавшие дым красного цвета менее чем в 750 метрах перед своими войсками для точной наводки истребителей-бомбардировщиков.

Французские семьи, отказавшиеся покинуть свои фермы, очень рисковали во время боев. «Я вспоминаю одну душераздирающую сцену, которая глубоко поразила всех нас, – писал один офицер дивизиона химзащиты. – Семья прошла через наши позиции, неся на снятой с петель двери тело маленького мальчика. Мы не знали, как он погиб. Боль на лицах членов ни в чем не повинной семьи потрясла нас всех, мы горячо сочувствовали этим людям, понимая, что они должны переживать».

Иногда французские крестьяне и их семьи, находя убитого солдата, относили его к придорожному кресту и клали мертвецу на грудь цветы, даже когда вокруг кипел яростный бой. Около Перьера в плен к немцам попал небольшой американский дозор. По словам врача одного из батальонов 4-й пехотной дивизии, немецкий офицер потребовал, чтобы пленные сообщили ему о расположении ближайшего американского подразделения связи. Не добившись ответа, он прострелил одному из пленных ногу. «Затем, поняв, что командир дозора все равно ничего не скажет, застрелил его».

Бывало, что даже красный крест не защищал тех, кто его носил. «Я видел убитых немцами санитаров и офицеров-врачей, – докладывал врач 2-й танковой дивизии. – Одного из них раздели догола и повесили на потолочной балке, вогнав штык ему в живот». Немцы, в свою очередь, обвиняли союзников в том, что те атаковали санитарные машины, несмотря на хорошо заметные красные кресты.

В тыловых госпиталях главной угрозой был стресс: некоторые врачи не выдерживали сильного физического и психического напряжения. Крики, зловоние гангренозной плоти, кровь, ампутированные конечности, ужасные ожоги танкистов становились кошмаром, выдерживать который с каждым днем становилось все труднее. Удивительно то, что большинство врачей сумело выстоять. Капитан из 100-го эвакогоспиталя подсчитал, что за три с половиной месяца он провел более 6000 операций: «Я до того наметал глаз, что научился по типу раны определять, наступали наши войска, отступали или сидели в обороне. Научился и отличать самострелы». Новички чаще всего получали ранения от мин-ловушек и растяжек. «Солдаты с самострелом обычно прибывали сразу после начала сражения. Во время наступления самыми частыми были ранения от минометных мин и ружейно-пулеметного огня. После прорыва или захвата позиций противника поступали бойцы с ранениями от подрыва мин-ловушек и растяжек. Когда войска стояли в обороне, почти все ранения были от осколков 88-мм снарядов». А вот начальник отделения рентгенографии 2-го эвакогоспиталя поражался тому, насколько стоически переносили ранения солдаты. «Эта война – настоящий парадокс, – писал он. – Пробуждая в людях самые низменные инстинкты, она же возносит их на вершину самопожертвования, самоотречения и беззаветного служения долгу».

Психологические травмы по-прежнему составляли значительную долю общих потерь. Медико-санитарной службе сухопутных войск США пришлось столкнуться в Нормандии с 30 000 случаев боевой усталости. К концу июля действовали уже два центра ее лечения на тысячу койко-мест каждый. Врачей поначалу шокировали высказывания строевых командиров о необходимости поскорее крестить новичков в кровавой купели боев, однако было ясно, что постепенное привыкание к боевой обстановке куда лучше, чем шок от того, что на человека внезапно обрушились все ужасы войны.

Ничто, впрочем, не могло помешать лавине случаев, когда во время артобстрела люди «дрожа замирали с округлившимися глазами», или «вопя носились по кругу», «сворачивались в тугой клубок», или даже впадали в транс прямо на поле боя и начинали собирать цветы, не обращая никакого внимания на рвущиеся вокруг снаряды. Другие не выдерживали напряжения в дозорах и начинали вопить: «Нас убьют! Нас убьют!» Молодым офицерам приходилось что-то делать с солдатами, которые «вдруг начинали хныкать, съеживаться, отказывались встать, вылезти из окопа и идти вперед под огнем». Некоторые прибегали к самострелу, но кое-кто (число таких, правда, неизвестно) кончал жизнь самоубийством.

Военным врачам приходилось заниматься и традиционными проблемами. Так, укусы блох, полученные в крестьянских домах и на сеновалах, могли способствовать проникновению инфекции. Много излишних бед приносило то, что усталые солдаты напивались неразбавленного кальвадоса, именуемого ими «бормотухой» или «белой молнией» – за его крепость. Наблюдался резкий рост числа страдавших поносом, но и запоров было немало, особенно среди танкистов. Пересоленные солдатские пайки были объектом всеобщей ненависти. Даже лимонадный порошок с витамином C использовали в качестве чистящего средства. Появилась шутка, что пленные немцы жаловались, будто их насильно кормят американскими пайками в нарушение Женевской конвенции. Солдаты мечтали о мороженом, хот-догах и молочных коктейлях. Но такая возможность представлялась лишь тем, кого выводили в тыл, да и то после появления передвижных пунктов питания, в которых заправляли девушки-добровольцы из американского Красного Креста. Их появление давало солдатам возможность поболтать с девушками из родных краев. Отдыхая, солдаты предавались и более привычным для мужчин радостям. В день получения жалованья играли во всевозможные азартные игры – от костей до покера во всех его разновидностях. А если деньги заканчивались, то игра шла на сигареты, как в ожидании дня «Д».

Соблюдать личную гигиену в условиях дождливого лета тоже было нелегко – возможность помыться выпадала нечасто. Некоторые француженки не могли сдержать своего любопытства, чем очень смущали американцев. «Мне было трудненько привыкнуть к тому, что женщины глазеют, как моются мужчины, – писал в дневнике один офицер-медик. – Десятки солдат в чем мать родила купались и плавали в воде рядом с мельницей, а две женщины как ни в чем не бывало сидели на берегу, иногда вставая, чтобы получше видеть».

Требовалась изобретательность, чтобы в июле того года уберечь от дождя хоть что-нибудь. Один сержант 1-й пехотной дивизии вспоминал, что всегда хранил в подшлемнике сухую пару носков и немного туалетной бумаги. Солдатам также приходилось все время следить за своим снаряжением, потому что любопытные дети вечно пытались что-нибудь стащить на память. Маленькие французы донимали их требованиями «дать сигарет для папы», а потом отходили подальше и курили сами. Они вечно вились вокруг палаток-столовых в тылу, несмотря на приказы гнать их оттуда. Американские солдаты постоянно баловали их: «Французские ребятишки часто забегали к нам с жестяными ведерками и становились возле палаток. Мы всегда откладывали немного еды, чтобы потом дать им».

Одного жандарма в Комоне, в тылу 1-й дивизии, убедили попробовать жевательную резинку. Одной из его главных задач было недопущение солдат в погреба, где они рылись в поисках вина и кальвадоса. Жандарм со своими подчиненными придумал писать у дверей слово «заминировано». Но когда он был уже готов сжалиться над солдатами, отчаянно нуждавшимися в выпивке, то был глубоко шокирован, впервые найдя мертвого солдата союзников, с которого уже сняли сапоги. «Я понимаю, что мы живем в крайней нужде, но это!..» – писал он. Факты мародерства заставили его по-иному взглянуть на своих соотечественников. «Я был очень удивлен, узнав, что это присуще всем слоям общества. Война пробудила атавистические инстинкты и превратила в преступников многих законопослушных людей».

В то время как немецкая 7-я армия опасалась, что основной целью следующего наступления американцев может стать Перьер, Брэдли по-прежнему пребывал в решимости захватить Сен-Ло, атаковав город с Мартенвильской гряды, расположенной к северо-востоку от города.

Участок в районе Мартенвильской гряды беспокоил германское командование, поскольку от 3-й парашютно-десантной дивизии Шимпфа почти ничего не осталось. Брэдли получил дешифровку перехватов «Ультра», в которой говорилось, что 2-й парашютно-десантный корпус Майндля потерял 6000 человек. Роммель собственными глазами убедился в тяжести положения, посетив штаб Майндля вечером 14 июля. (Погода в тот день была отвратительная, поэтому Роммель мог не бояться воздушных налетов союзников.) Майндль предупредил его, что требование Гитлера удерживать линию фронта любой ценой вполне может обернуться катастрофой. Менее чем через неделю Майндль пожаловался командующему воздушно-десантными войсками генералу Курту Штуденту, что два его запроса на подкрепления остались без ответа. Боеспособность же тех подкреплений, которые все-таки прибывали, была крайне низкой, в результате чего они несли огромные потери, как это было и у американцев с англичанами. Среди этих подкреплений для воздушно-десантных частей были даже пилоты-курсанты, не завершившие обучение в Германии из-за катастрофической нехватки горючего.

Роммель прекрасно осознавал всю опасность положения. Его предупреждали, что 7-я армия и танковая армейская группа «Запад», чья разграничительная линия совпадала с разграничительной линией между американскими и английскими войсками, может вот-вот быть разрезана. Свежие подкрепления отчаянно требовались по всей линии фронта, особенно когда полнокровные соединения, подобные 353-й пехотной дивизии, сократились за одиннадцать дней боев до менее чем 700 человек. И это притом что погода в те дни почти не позволяла американской авиации подняться в воздух!

Американцев тоже беспокоили высокие потери и низкие темпы наступления. На восточном берегу Вира 35-я дивизия попыталась продвинуться вперед, в то время как 30-я дивизия на другом берегу предпринимала безрезультатные попытки добиться прорыва. Разгром 9-й дивизии, не способной теперь наступать, оголил правый фланг 30-й дивизии. К тому же она наткнулась на части 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх».

Улучшаться ситуация начала лишь 15 июля, в день начала корлеттовского «Нокаута». 19-й корпус наконец-то смог воспользоваться поддержкой истребителей-бомбардировщиков П-47 «Тандерболт», обстреливавших и бомбивших германские позиции. К несчастью, два «Тандерболта» приняли за врага одно из подразделений сводной группы Б и подбили американский танк и бронетранспортер. Но 35-я дивизия, использовав в то утро тщательно подготовленный ложный маневр, сумела прорвать линию обороны немцев и заставила их отступить. Давление 19-го корпуса по всему фронту при поддержке массированного артогня, подавлявшего артиллерию противника, заставило немцев израсходовать почти все боеприпасы. Командир 30-й дивизии называл тот день «доброй дракой»[207].

Взоры американского командования были прикованы к 29-й дивизии, ответственной за ключевой участок наступления на Сен-Ло. Ее чудаковатый командир генерал Герхардт пребывал в решимости выжать из обстановки все, что можно. Уважение к Герхардту было отнюдь не всеобщим. Брэдли Холбрук, приписанный к 29-й дивизии военный корреспондент газеты «Балтимор сан», отмечал, что по мере развития битвы за Сен-Ло Герхардт все больше и больше стремился к саморекламе. «Вспоминаю, как в одно утро подошел к нему, – рассказывал Холбрук. – Потери росли, и черт меня побери, если они действительно были неизбежны. Я спросил его, зачем класть столько народу, если можно просто обойти этот район и двигаться дальше. Он повернулся, взглянул на меня и сказал: «Потому что название этого города запомнится всем». И я подумал: «Вот ведь, черт, что за войну мы ведем?»

Герхардт, как и Паттон, был ярым сторонником того, чтобы все выглядели по уставу. Он ничего не мог поделать с небритостью своих людей, потому что возможность привести себя в порядок появлялась во время пребывания того или иного батальона во втором эшелоне. Зато его обоснованно сердило то, что солдаты не застегивали ремешки касок под подбородком. Причина такого поведения солдат состояла в распространенном заблуждении: мол, если застегнуть ремешок, то близким разрывом снаряда может оторвать голову. Сам Герхардт всегда носил каску с туго затянутым ремешком, да и вообще его редко видели без головного убора, поскольку он старался скрыть лысину.

Ближайшей целью его дивизии была деревня Мартенвиль на гребне гряды. Она представляла собой кучку нормандских каменных крестьянских домов с обнесенными стеной двориками по обе стороны от идущей на восток дороги. Кустарник был высокий, непролазный, как и повсюду в Нормандии, а густые яблоневые сады полностью закрыли бронетехнику и артиллерию от воздушного наблюдения. Немецкие парашютисты, как всегда, старательно зарылись в землю, умело перекрыв блиндажи бревнами и землей. Это позволяло выдержать что угодно, кроме прямого попадания крупнокалиберных снарядов и мощных бомб. Парашютистов усилили инженерно-саперными подразделениями и несколькими ротами своей же дивизии, а также остатками 30-й мобильной бригады, на вооружении которой были пулеметы и минометы, и остатками 352-й пехотной дивизии, да еще хорошо замаскированными штурмовыми орудиями, установленными так, чтобы вести огонь по дороге сверху из кустов.

Американское наступление поддерживали 13 артдивизионов, а также истребители П-47 «Тандерболт», сбрасывавшие 250-килограммовые бомбы на батареи немецких 88-мм пушек. И все же огонь немцев наносил американцам тяжелые потери практически на всех направлениях. В 19:30 генерал Герхардт приказал предпринять еще одну атаку до наступления темноты, скомандовав: «Примкнуть штыки! 29-я – вперед!» 116-й пехотный полк наступал вдоль гряды тремя батальонами, шедшими почти в одну линию. После нескольких часов беспрерывных потерь Герхардт неохотно остановил войска, приказав солдатам окопаться и не отступать с захваченной территории. Но этот приказ не скоро передали майору Бингему, командиру 2-го батальона. Когда приказ все же пришел, майор устремился вперед, чтобы догнать свою передовую роту, но та уже вышла к своей цели – деревне Ла-Капель на дороге в Байе. Бингем и не подумал отступать. Он немедленно приказал батальону окопаться и занять круговую оборону. Мартенвиль на вершине гряды был очищен от немцев, но парашютисты, по своему обыкновению, вновь туда просочились, из-за чего батальон Бингема оказался фактически в окружении.

Герхардта сообщение о прорыве 2-го батальона ошеломило. Он не хотел отводить батальон, но из-за того, что часть гряды по-прежнему находилась в руках немцев, положение Бингема было весьма опасным. Герхардт приказал 115-му пехотному полку начать наступление по правому флангу на рассвете следующего дня, 16 июля, и максимально быстро продвинуться по дороге Изиньи – Сен-Ло. В случае их прорыва немцам вероятнее всего придется отступить. Но 115-й попал под такой плотный огонь минометов, пулеметов и штурмовых орудий, что его бойцам пришлось залечь.

Солдатам Бингема ниже дороги на Байе удалось отразить контратаку противника, но у них заканчивались боеприпасы и продовольствие. Воды хватало с лихвой – поблизости было два колодца, – но в батальоне было 35 раненых и всего три неопытных санитара. Самолет-корректировщик сбросил им запасы крови для переливания, и все же несколько раненых, которые могли бы выжить в госпитале, умерли. Тем не менее батальону Бингема очень повезло. Из-за плохой связи немецкая артиллерия не могла точно определить его позиции, благодаря чему даже в дневное время она, к большой радости американцев, била по своим не реже, чем по ним.

На высотах в 1,5 км восточнее Мартенвиля 1-й батальон сдерживал яростные контратаки немецких парашютистов, вооруженных огнеметами и поддерживаемых тремя танками. Высовываясь из окопов, американские пехотинцы в первую очередь старались уничтожить медленно двигавшиеся огнеметные расчеты – прежде, чем те достигнут своего огневого рубежа. Рота А, дравшаяся на правом фланге, потеряла за предыдущий день всех офицеров и сержантов. Теперь ее возглавил рядовой Гарольд Э. Питерсон, которого уцелевшие выбрали своим командиром. Командовать этой ротой послали одного молоденького лейтенанта, но тот, недавно оказавшись на фронте, мудро исполнял, что говорил ему Питерсон.

Немцы, засевшие в Мартенвиле, вновь атаковали противника. Вылазка проводилась при поддержке танков, уничтоживших кустарник, в котором укрылись солдаты Питерсона. Расчет гранатомета был уничтожен, а те, кто их заменил, оказались под ливнем огня. Уцелевшим пришлось спасаться бегством, волоком таща за собой раненых. Все же им удалось сплотиться вокруг Питерсона и другого солдата, чистокровного индейца, «которого все называли просто Вождем». Питерсону удалось отогнать немецкий танк, стреляя по нему гранатами дульного заряжания. Они не могли пробить броню, но сам грохот от шести попаданий заставил экипаж убраться обратно в Мартенвиль. Истерзанная рота Питерсона вернулась на свои позиции.

В ту ночь Питерсон отдал приказ, в соответствии с которым в каждом окопе, рассчитанном на двоих, один солдат должен спать, а другой бодрствовать – поочередно. На рассвете он бесшумно пополз проверить обстановку. В некоторых окопах – там, где уснули оба бойца, – Питерсон обнаружил трупы с перерезанным горлом. Вылазку совершило несколько групп немецких парашютистов численностью до 15 человек каждая. Они по-прежнему были поблизости, и Питерсон бросил несколько гранат. После этого ему пришлось отступить, но затем он сумел так установить два ручных пулемета и гранатомет, чтобы прижать немцев к земле. Более того, этим огнем удалось разнести врагов в клочья, иногда в буквальном смысле. Не уцелел ни один немец. И все это время в штабе батальона и не подозревали, что ротой командует Питерсон.

В ночь на 16 июля генерал Герхардт приказал своему заместителю бригадному генералу Норману Кота создать оперативную группу и «в течение трех часов быть готовым занять Сен-Ло». Вероятно, это было несколько преждевременно – с учетом ожесточенных боев на холмах и нехватки снарядов в дивизии. В ту же ночь в расположение дивизии прибыло подкрепление – 269 человек, которых немедленно направили в холмы на усиление 1-го батальона 116-го полка. Столь внезапное боевое крещение шло вразрез с рекомендациями дивизионного психиатра, но Герхардт не хотел терять инициативу.

3-й батальон под командованием майора Томаса Д. Хауи также сильно нуждался в подкреплении, но получил лишь нескольких новых офицеров. Батальон должен был атаковать в западном направлении перед самым рассветом и, двигаясь по южным склонам гряды, пробиваться к Бингему, а затем вместе с ним продвигаться в направлении Сен-Ло. Чтобы достичь внезапности, майор приказал солдатам полагаться на штыки. Лишь двум бойцам в каждом взводе было позволено стрелять в крайнем случае.

Батальон Хауи начал наступление в предрассветных сумерках 16 июля. Выстроившиеся в одну колонну роты продвигались быстро. По счастливому стечению обстоятельств, их укрыл утренний туман, но немецкие пулеметчики – вероятно, на звук – открыли огонь в их направлении. Как и было приказано, бойцы Хауи не отвечали. Хорошая дисциплина и быстрые ноги помогли им достичь позиций рядом с батальоном Бингема около 06:00. Хауи по рации доложил командиру полка. Тот поставил задачу: немедленно начать продвижение к окраинам Сен-Ло, которые находились чуть более чем в полумиле западнее. «Будет исполнено», – ответил майор. Солдаты Хауи быстро съели пайки, разделив их пополам с изголодавшимся 2-м батальоном. Боеприпасами они – увы – поделиться не могли. Но сразу после того, как майор Хауи отдал приказ выступать, немецкая мина разорвалась прямо посреди группы управления. Хауи был убит на месте. Начальник штаба капитан Х. Пантенни принял командование и попытался продолжить атаку. Но немецкие пушечные и минометные батареи все-таки определили, на каком участке дороги Байе – Сен-Ло находятся позиции противника, и открыли по ним огонь.

3-й батальон быстро окопался и укрылся от обстрела, одновременно готовясь отбить немецкую атаку. Она последовала в середине дня, но американцы ее отбили. Приближение немецких танков было слышно издалека, поэтому батальон успел еще до наступления темноты запросить поддержку авиации. По тревоге была поднята 506-я эскадрилья истребителей-бомбардировщиков. Она пошла на штурмовку скопления танков, деморализовав немцев и воодушевив своих. Несколько солдат Пантенни обнаружили неподалеку немецкий склад боеприпасов. Это было очень кстати – у американцев оставалась всего одна граната для гранатомета. Были захвачены немецкие противотанковые мины – их американцы установили на дороге к Байе, а также на грунтовке, шедшей с севера на юг и пересекавшей шоссе в районе Ла-Мадлен. Ночь была неспокойной. Пантенни понимал, что они держатся лишь благодаря блефу. Но на следующее утро, 17 июля, их ждал поистине чудесный сюрприз: перед ними словно из-под земли возник врач-австриец, пожелавший сдаться в плен. Он смог спасти жизнь нескольким раненым, использовав сброшенные накануне с самолета запасы крови для переливания.

На гребне гряды 1-й батальон продолжил наступать на Мартенвиль. Небольшая группа его бойцов, вооруженная противотанковым гранатометом и сопровождаемая противотанковой САУ, заняла позицию на восточной окраине деревни. Два других полка 29-й дивизии: 175-й дальше по дороге на Байе и 115-й, все еще пытавшийся наступать по дороге от Изиньи, – в тот день успеха не добились. Один из батальонов 115-го сумел изменить направление атаки и ударить на Мартенвиль с севера, но был встречен плотным минометным огнем. Много бойцов было ранено, и немало из них умерли из-за отсутствия надлежащей медицинской помощи. Нехватка врачей на фронте становилась критической, особенно в свете тяжелых потерь и отсутствия обученных подкреплений.

В ту ночь понесший серьезные потери батальон 115-го как раз начинал окапываться к востоку от Мартенвиля, когда прибыл командир полка. Не веря своим ушам, они выслушали приказ немедленно продолжить наступление. «Этот приказ привел батальон в ужас», – отметил командир полка. Но ропот стих, и солдаты двинулись вперед в полуночной тьме. К еще большему их удивлению, во время движения по западным склонам гряды в направлении Сен-Ло они не встретили серьезного сопротивления. Немцы, казалось, растаяли в ночи[208].

Батальоны под командованием Бингема и Пантенни, оказавшиеся отрезанными у подножия гряды неподалеку от Ла-Мадлен, теперь могли получать припасы по «дороге жизни» через протянувшуюся с севера седловину. Но доставка припасов по этому пути все же была опасным предприятием из-за убийственного огня немецкой артиллерии, занимавшей позиции к югу от дороги на Байе. Рота рядового Питерсона получила подкрепление – 85 солдат и нового командира, капитана Рэббита. Новичков перемешали с ветеранами, чтобы не паниковали. Затем именно эта рота обеспечивала функционирование дороги жизни в седловине, расставив по всей ее длине группы солдат с пулеметами. Бойцы были поражены, когда внезапно заметили колонну немцев, двигавшихся по открытому пространству прямо мимо них. Пулеметы заработали и выкосили вражеских солдат.

В ночь на 18 июля немцы отвели войска, занимавшие гряду. Отступление захватило и соседние части. Обойденные с фланга на дороге к Байе и на Мартенвильской гряде, они были вынуждены отойти на участок против 35-й дивизии, бросив часть своего снаряжения и оружия. Утром 18 июля генерал Корлетт приказал Герхардту овладеть Сен-Ло, который американские солдаты теперь называли «Стило». Оперативная группа бригадного генерала Кота, имевшая в составе разведывательные подразделения, «Шерманы», противотанковые подразделения и саперов, была готова к наступлению. «Похоже, мы готовы», – доложил Герхардт в штаб корпуса. В 14:30 Кота сообщил: «Готов к выдвижению». Его колонна начала двигаться по дороге на Изиньи в направлении Сен-Ло, где с ней соединился один из батальонов 115-го пехотного полка. После тяжелых боев последних двух недель сопротивление немцев казалось довольно слабым. Огонь их артиллерии, расположенной к югу от Сен-Ло, был скорее беспокоящим, а группы 30-й мобильной бригады и вовсе вели арьергардные бои лишь в отдельных кварталах города.

Оперативная группа Кота вошла в центр города, превращенного в руины сначала бомбардировками союзников, а затем артобстрелами во время недавнего сражения. Через окна верхних этажей домов, лишенных крыш, можно было видеть небо. Улицы были завалены разбитыми машинами и обломками зданий, так что проехать было практически невозможно. Нескольким группам было приказано захватить ключевые точки и сражаться за каждый дом с оставшимися в городе бойцами немецкой 30-й мобильной бригады. К 19:00 Герхардт смог доложить, что населенный пункт взят. Саперам и экипажам танков-бульдозеров предстояло расчистить улицы, но беспокоящий огонь вражеской артиллерии не стихал. Передовой корректировщик артиллерии американцев собирался использовать один из двух шпилей невысокого городского собора под свой НП, но, прежде чем он с солдатами добрался туда, немецкая артиллерия их разрушила. Бригадный генерал Кота по кличке Голландец получил осколочное ранение, продемонстрировав такое же пренебрежение собственной безопасностью, как и в секторе «Омаха». «Осколок снаряда попал ему в руку, – писал лейтенант танкового разведподразделения. – Я помню, как кровь лилась из его рукава и стекала по пальцам на землю. Рана была не такой уж легкой, но он даже не замолчал. Ему рана не мешала».

Взятие Сен-Ло сделало войска довольно самонадеянными. Когда 25-й танковый батальон сменил разведподразделение 29-й дивизии, он сразу же устремился вперед, хотя его предупреждали, что у немцев имеются фаустпатроны. В результате было потеряно несколько джипов и бронетранспортеров.

За период наступления с 7 по 20 июля американцы потеряли около 40 000 человек. Но, с точки зрения Брэдли, оно в итоге позволило обезопасить левый фланг его войск, необходимый для проведения операции «Кобра», а также ослабить немцев настолько, что планируемый прорыв получил гораздо больше шансов на успех. Генерал Герхардт захотел отметить победу 29-й дивизии символичным актом. Он приказал, чтобы в разрушенный город доставили тело майора Хауи – командира батальона, погибшего незадолго до начала решающего штурма. Покрытое американским флагом тело привезли на джипе и возложили на груду обломков у собора Богоматери – главного собора епархии. Хауи стали теперь называть майором Сен-Ло. Его гибель стала символом самопожертвования всех тех, кого генерал Монтгомери в своей траурной речи назвал «великолепными американскими солдатами, взявшими Сен-Ло». Однако немецкие командиры, причем даже после войны, называли огромные усилия, которые американцам пришлось приложить для взятия города, ненужными. Сен-Ло можно было взять, обойдя с фланга, сразу после начала широкомасштабного наступления американцев, операции «Кобра», которое началось всего через неделю западнее города.

Глава 19

Операция «Гудвуд»

После кровопролитной битвы за северную половину Кана некомплект личного состава в пехотных частях стал беспокоить Монтгомери еще больше. Потери англичан и канадцев достигли уже 37 563 человек. Генерал-адъютант[209] сэр Рональд Адам прибыл в Нормандию, чтобы предупредить Монтгомери и Демпси о том, что подкреплений хватит всего на несколько недель.

В чем 2-я армия Демпси недостатка не испытывала, так это в танках. На тот момент в ней было три танковые дивизии и восемь отдельных танковых бригад. В то время как Монтгомери носился с мыслью удержать немецкие танковые соединения на своем участке фронта, позволив тем самым американцам совершить прорыв, Демпси был решительно настроен преодолеть патовую ситуацию, стоившую большой крови, и перейти в наступление. Плацдарм на восточном берегу Орна предоставлял хорошую возможность для массированного танкового броска по равнинам в юго-восточном направлении – на Фалез. На Демпси огромное впечатление произвела страшная разрушительная мощь тяжелых бомбардировщиков, налет которых он наблюдал 7 июля. Впрочем, он как-то ухитрился не заметить того, что такие налеты мало что дают в чисто боевом отношении.

12 июля Демпси убедил Монтгомери сосредоточить все три танковые дивизии в составе 8-го корпуса генерала Ричарда О’Коннора. Монтгомери сделал это с большой неохотой. Ему не нравилась мысль о том, что танковые соединения будут «шляться где попало», как это было в Ливийской пустыне, рискуя нарваться на крупные неприятности. Но Монтгомери понимал, что в сложившихся обстоятельствах другого выхода нет. Он не хотел рисковать в еще одном масштабном пехотном сражении, но при этом нужно было как-то ответить на растущее недовольство Лондона и ВШ СЭС. Ведь наступление на Кан не принесло ожидаемых результатов: Монтгомери не сумел овладеть территорией для создания аэродромов и развертывания канадской 1-й армии.

По его логике, новое наступление должно было стать мощным ударом на канском фронте как раз перед началом американской операции «Кобра» на западе. В результате немцы как минимум не смогут перебросить танковые дивизии против 1-й армии Брэдли. Однако истинные намерения Монтгомери не ясны до сих пор. Возможно, он вдруг уверовал в успех масштабного прорыва, а может быть, просто пошел на хитрость, чтобы получить от командования тяжелые бомбардировщики и разнести в клочья немецкую передовую. С политической точки зрения этот ход был очень недальновидным.

12 июля Монтгомери направил план Демпси Д. Эйзенхауэру, утверждая, что это открывает перспективу крупного прорыва. Верховный командующий, которого бесконечные предосторожности Монтгомери приводили в настоящее отчаяние, через два дня дал весьма эмоциональный ответ: «Я отношусь к этому предложению с глубочайшим оптимизмом и энтузиазмом. И я не удивлюсь, если Вы одержите победу, на фоне которой многие классические битвы прошлого станут выглядеть просто мелкими стычками между дозорами». Тогда же, 14 июля, Монтгомери написал письмо фельдмаршалу Бруку, в котором заявил: «Пришло время по-настоящему ударить на восточном фланге». На следующий день Монтгомери направил Демпси и О’Коннору директиву со своими поправками. Он хотел, чтобы войска прошли лишь треть пути до Фалеза, а затем остановились, чтобы оценить ситуацию. Это действительно было самым реалистичным, хотя Монтгомери ничего не сказал о подобных планах Эйзенхауэру или даже штабу своей 21-й армейской группы. В противном случае его репутации была бы катастрофически подорвана, как и всякая вера в него как военачальника.

Гвардейская танковая дивизия, прибытие которой задержал грандиозный шторм, теперь была готова вступить в бой. Ее офицеров разослали на джипах на разные участки фронта – перенимать у ветеранов накопленный боевой опыт, сколько удастся. Правда, этот опыт вызывал скорее грусть. «Я наткнулся на 6–7 стоявших в ряд английских “Шерманов”, – писал офицер Ирландского гвардейского полка. – У каждого в борту зияла аккуратная дыра. Многие танки были сожжены. Было очевидно, что их все подбили один за другим, вероятно из одного и того же орудия». По возвращении офицеров собрали на совещание по проведению операции “Гудвуд” и сказали, что они “прорвутся лобовым ударом”». «Гудвуд», как и «Эпсом», был назван в честь одного из английских ипподромов, что породило многочисленные шутки по поводу «дня скачек».

Монтгомери, верный стратегии «поочередных ударов на различных участках», чтобы сбить немцев с толку перед основным наступлением, убедил Демпси начать с отвлекающей атаки на западном фланге. Незадолго до полуночи 15 июля англичане, используя огнеметные танки «Крокодил», атаковали высоту 112 и населенный пункт Мальто близ Эске. Вероятно, в темноте танки были похожи на покрытых броней огнедышащих драконов. Еще дальше к западу ограниченную отвлекающую операцию проводил 30-й корпус. «Сейчас легкий ветерок колышет созревающую кукурузу, – писал один капитан неподалеку от Фонтене-ле-Пенель. – Среди кукурузы видны лишь башни самоходок и танков да вспышки выстрелов и поднимаемые ими тучи пыли… Еще один славный жаркий денек, покрытый завесой орудийного дыма, стелящегося над кукурузой, словно ноябрьский туман».

На высоте 112, которую прозвали Голгофой, вспыхнул очередной яростный бой. Командир 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен» вспоминал, что 16 июля англичане пустили такую дымовую завесу, что оборонявшимся солдатам стало дурно, они решили, что это газовая атака. Английские танки прорвались около 21:00 и захватили в плен 60 мотопехотинцев. Но расположившиеся на противоположном склоне холма «Пантеры» контратаковали и, по словам их экипажей, подбили 15 танков противника.

Немецкая 277-я пехотная дивизия, переброшенная из Безье на Средиземноморском побережье, только-только прибыла на фронт близ Эвреси. Молодой артиллерист Эберхард Бек добрался в составе полка до Луары на поезде, а затем под покровом ночи они двинулись в пешем порядке. Даже ломовые лошади, тащившие 150-мм гаубицы с передками, чуть не засыпали на ходу. Когда колонна останавливалась – а это происходило часто, – уставшие лошади едва не падали на солдат, уснувших прямо на орудийных лафетах. Единственным проблеском света за все время было успешное разграбление винного погреба в одном замке. Бек, как и его однополчане, понятия не имел, что ждет их в Нормандии.

Ближе к линии фронта к ним присоединились пехотинцы с фаустпатронами. Впереди вспыхивали мертвенным светом сигнальные ракеты, из-за которых «вся линия фронта выглядела так, будто над ней полыхали молнии». Беку хотелось спрятаться в лесной чаще. «И у солдат, и у лошадей нервы были на пределе». Рокот моторов самолетов над головой сливался в «сплошной бесконечный рев».

Командир батареи обер-лейтенант фон Штенглин направил своих бойцов на первую для них огневую позицию к западу от Эвреси. Почти сразу же вокруг начали рваться снаряды. Шоферу по фамилии Поммер шрапнелью снесло голову. До смерти перепуганные лошади попятились, и доставленный с полевой кухни бак с горячей едой полетел в воздух, разбрасывая по земле гуляш. У Бека было две заботы. Первая – это как бы поспать после изнуряющего марша. Вторая заключалась в том, что он, как и большинство солдат, не хотел умирать девственником.

Районы сосредоточения английских танков вокруг Эвреси обстреливали редко – из-за нехватки боеприпасов. Как правило, на всю батарею выдавали не более трех снарядов в сутки. Свободного времени было уйма, и в моменты затишья Бек и его товарищи играли в шахматы и в карты. Скудными стали и пайки: авиация союзников то и дело бомбила колонны с продовольствием. Бек так изголодался, что у него возникла сумасшедшая мысль (по его собственным словам): проскользнуть за линию боевого охранения и выкопать картошку, которая росла перед немецкими позициями. К тому же, как и англичане по ту сторону фронта, почти все немцы мучились от дизентерии – ее разносили насекомые, поедающие трупы.

Вскоре они увидели совсем юных эсэсовцев-мотопехотинцев в защитном обмундировании, «невероятно богато снаряженных» по сравнению с армейской пехотой. «Но мы им не завидовали, – отмечал он. – Это были честолюбивые и великолепно подготовленные солдаты, у нас они вызывали уважение. А для нас самих война уже давненько проиграна. Осталось только одно желание – выжить». Такие настроения, несомненно, шли от солдат старшего возраста. «Те были более зрелыми, человечными, они привыкли больше думать, а к нам относились с отеческой заботой. Геройствовать им вовсе не хотелось». Беку и его товарищам иногда приходилось идти с ручной тележкой на передовую, подбирать раненых, которые завидовали артиллеристам, что те не воюют на переднем крае. «Здесь просто ад», – говорили они. Прячась в окопах от вражеских бомб и снарядов, молодые артиллеристы обсуждали, как правильно нанести себе ранение, чтобы тебя отправили в госпиталь в Германию. «Ранение, эвакопункт, госпиталь, дом, конец войны, – писал Бек. – Вот о чем я думал. Я хотел только выбраться из этого кошмара». Но обстрелы английской артиллерии, в особенности корабельных орудий, снаряды которых оставляли воронки в четыре метра в диаметре и два метра в глубину, приводили не только к ранениям, но и к психологическим травмам. Когда снаряд разорвал на части старшего сержанта, стоявший рядом семнадцатилетний связист чуть не сошел с ума.

Потери немецкой пехоты были так высоки, что от дивизии практически ничего не осталось уже через три недели. В штабе Роммеля отметили, что к 16 июля 277-я пехотная дивизия потеряла всего за несколько дней в районе Эвреси 800 солдат и 33 офицера. Дивизию усилили подразделениями 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен», но даже там были так велики потери личного состава, что пришлось свести два мотопехотных полка в три неполнокомплектных батальона.

Ночью 16 июля англичане перехватили шифровку генерал-фельдмаршала Гуго Шперле, командующего 3-м воздушным флотом. В донесении он предсказывал массированное наступление противника, «которое окажет влияние на весь ход войны и начнется юго-восточнее Кана в ночь с 17-го на 18-е число». Немецкие самолеты-разведчики сумели (что случалось крайне редко) проникнуть в тыл англо-американцев, изучить плацдарм на берегу Орна и провести аэрофотосъемку ведущихся приготовлений к наступлению. К тому же англичане знали, что у немцев, расположившихся на восточном берегу Орна, есть наблюдательные пункты на дымовых трубах в заводском районе Коломбель – оттуда можно было видеть практически все, что происходило на плацдарме. Но даже прямое предупреждение из Блетчли-Парка о том, что немцы прекрасно осведомлены о направлении главного удара англичан, не заставило Демпси пересмотреть свои планы. При отсутствии фактора внезапности можно было рассчитывать лишь на быструю и решительную атаку сразу вслед за бомбардировкой с воздуха.

Генерал Эбербах, командующий танковой группой «Запад», не верил, что его войска со 150 танками смогут сдержать 800 стянутых в этот район английских танков. Когда штаб 7-й армии Хауссера потребовал перебросить одну танковую дивизию с канского участка, мотивируя это отсутствием резервов для отражения американской атаки в районе Сен-Ло, Эбербах ответил, что «об этом и речи быть не может», и Роммель его поддержал.

17 июля командир дивизии «Гитлерюгенд» штандартенфюрер СС Курт Мейер получил приказ прибыть в штаб 1-го танкового корпуса СС Зеппа Дитриха для доклада генерал-фельдмаршалу Роммелю. Большая часть дивизии после канского разгрома была отведена на отдых и ремонт техники в район Ливаро. Роммель попросил Мейера оценить возможность сдерживания английского наступления. «Мои части будут и дальше сражаться, а солдаты – умирать на своих позициях, – ответил Мейер, – но не смогут помешать танкам англичан пройти по их телам и двинуться дальше, на Париж. Подавляющее превосходство противника в воздухе делает тактический маневр по сути невозможным. Истребители-бомбардировщики охотятся даже за мотоциклистами-связными».

Роммеля охватило отчаяние, которое он излил ОКВ: там по-прежнему не желали прислушаться к его предупреждениям. «Они больше не верят моим донесениям. Что-то должно произойти. Войну на Западе надо кончать… А вот что будет на Востоке?» Когда Роммель отбывал, Зепп Дитрих пытался уговорить его не ехать в Рош-Гюйон по главной дороге. Роммель с улыбкой отмахнулся от предостережений.

Менее чем через час его открытый «хорьх» обстреляли в районе Сен-Фуа-де-Монгомери два «Спитфайра». Тяжело раненного Роммеля выбросило из машины. Некая француженка, шедшая в лавку за мясом, при виде самолетов в панике спряталась. Она вспоминала, что местные жители усмотрели иронию в том, что Роммеля обстреляли у деревни, название которой было так похоже на фамилию его главного противника. Роммеля доставили сначала в аптеку в Ливаро, а затем в госпиталь в Берне[210]. Для него война на этом закончилась.

Узнав о происшествии, Эбербах немедленно отбыл в Берне вместе с военным врачом. В 21:30 в штаб танковой группы «Запад» позвонил Шпейдель и сообщил приказ фюрера: генерал-фельдмаршал фон Клюге принял командование группой армий «Б», продолжая при этом исполнять обязанности главнокомандующего Западным фронтом. Как только Эбербах вернулся, ему позвонили из штаба Клюге и приказали передать 7-й армии одну танковую дивизию, чтобы не допустить прорыва американцев в районе Сен-Ло. В стенограмме разговора его ответ не зафиксирован, но вполне очевидно, что Эбербах категорически возражал. Через несколько минут позвонил уже сам Клюге. Эбербах объяснил ему, что «его армейская танковая группа сдерживает мощный натиск англичан». После этого подробно описал всю опасность положения. Единственный резерв – 12-ю танковую дивизию СС «Гитлерюгенд» – у него только что забрали. В разговоре, который явно велся на повышенных тонах, Клюге решительно отмел все запросы Эбербаха на подкрепления как даже не подлежащие рассмотрению. В стенограмме сказано, что Клюге напомнил ему о положении на Восточном фронте и о той стремительности, с которой наступает Красная армия, осуществляя операцию «Багратион». Но Эбербах не сдался. Он снова напомнил об угрозе, которая нависла над его участком, и тех последствиях, к которым приведет отправка одной из его танковых дивизий в район Сен-Ло.

Той ночью начались первые артобстрелы в рамках подготовки операций «Гудвуд» и «Атлантик». Их целью было заглушить звук выдвигавшихся на исходные позиции танков, но обстрелы лишь подтвердили то, что немцам уже было и так известно. Операция «Атлантик» была наступлением канадцев, проводившимся одновременно с «Гудвудом». Ее целью было овладение Воселем, южной частью Кана и прилегающими районами. Снаряды канадской артиллерии попали в крупный склад топлива и боеприпасов в Воселе, вызвав чудовищный взрыв.

Из всех наступлений, предпринятых в Нормандии, «Гудвуд» был для врага наиболее очевидным. Все попытки скрыть его ложными мероприятиями, включая «заранее записанные радиопереговоры», чтобы создать впечатление наступления на Комон, были обречены на провал. Даже если бы немецкие самолеты и НП в Коломбеле не засекли передвижения англо-американцев, приближение танков по такой жаре было видно издалека благодаря тучам пыли, поднятой машинами. Расставленные вдоль дороги знаки с надписью «Пыль убивает» (привлекая огонь германской артиллерии) выглядели насмешкой на фоне одетых в белые парусиновые гетры и белые перчатки регулировщиков из военной полиции: те все время подгоняли танки.

«Гудвуд» стал также провалом военной разведки. Даже используя для аэрофотосъемки истребители «Мустанг», штаб Демпси все равно считал, что глубина обороны Эбербаха составляет менее 5 км. На деле же немцы имели пять линий обороны, протянувшихся до дальней оконечности гряды Бургебю – общей глубиной более десяти километров. К тому же англичане, хотя и узнали о наличии на фронте 16-й полевой дивизии люфтваффе, ни малейшего понятия не имели о количестве 88-мм орудий, прибывших в составе зенитно-артиллерийского корпуса генерал-лейтенанта Пиккерта. Потом танкисты станут проклинать разведчиков, обзывая их «гадалками».

В ту ночь 11-я танковая дивизия первой переправилась по мостам через Орн на плацдарм к востоку от реки. Несмотря на то что Монтгомери пересмотрел план действий, штаб Демпси и не думал остужать пыл подчиненных. «Мы помчимся вперед на полной скорости!» – объявил своим офицерам командир одной из бригад 7-й танковой дивизии. «Нас, вне всяких сомнений, ждет гораздо более масштабное сражение, чем при Аламейне, – записал в дневнике командир батальона 13/18-го гусарского полка. – К востоку от Орна все так забито войсками и техникой, что трудно даже поверить, если не увидишь сам – ни один сад не пустует, ни одно поле». Возможно, что воспоминания о североафриканских победах были вызваны еще и сильной жарой вкупе с ужасной пылью, «по общему мнению, сравнимыми с пустыней», а также тучами комаров. Солдаты жаловались, что армейский репеллент лишь еще больше привлекает насекомых.

Офицеры Гвардейской танковой дивизии очень хорошо понимали, что в Северной Африке они не сражались и что их ждет первое большое сражение. Художник-декоратор Рекс Уистлер, хотя и был на пятнадцать лет старше других командиров рот танкового батальона Уэльского гвардейского полка, горел желанием отправиться в бой вместе со всем батальоном. И он не считал войну достаточным основанием для того, чтобы бросить живопись. Еще в Англии Уистлер заказал у деревенского кузнеца металлический ящик, который можно было закреплять снаружи башни танка. Там он хранил краски, кисти и небольшие холсты. Но, будучи младшим офицером батальона, он отвечал за похороны убитых, и двадцать деревянных крестов, которые приходилось возить на танке, вызывали у его экипажа суеверный страх.

Как и поэт Кит Дуглас, Уистлер предвидел свою смерть. Он сказал другу, что хочет быть похороненным не на большом военном кладбище, а там, где погибнет. Незадолго до того, как командир дивизии генерал-майор Адэр созвал офицеров на совещание, Уистлер написал последнее письмо своей матери, сидя в саду, где стояли его танки. Он положил в конверт «несколько листьев омелы с дерева над моим биваком» – куском брезента, натянутым рядом с танком для отдыха экипажа. В сумерках 17 июля Френсис Портал, однополчанин Уистлера, обратился к нему, пока двигатели танков прогревали и проверяли в последний раз. «Полагаю, увидимся завтра вечером», – сказал Портал на прощание. «Надеюсь», – печально отозвался художник.

Все высшее командование союзников молилось о том, чтобы Монтгомери совершил наконец прорыв. Даже его недруги в Королевских ВВС, включая Харриса, не возражали против запрошенной им массированной поддержки с воздуха. Командир авиасоединения маршал авиации Конингем, который больше всех не любил Монтгомери, горячо желал ему успеха, поскольку нуждался в площадках для полевых аэродромов. Главный маршал авиации Теддер, в частном порядке обсуждавший с Конингемом, как им добиться отстранения Монтгомери, отправил командующему армейской группой письмо с заверениями, что ВВС будут в полном его распоряжении для реализации «Вашего далекоидущего решительного плана».

В 05:30 18 июля первая волна бомбардировщиков пришла с севера и нанесла удар по намеченным целям. За следующие два с половиной часа 2000 тяжелых и 600 средних бомбардировщиков английской и американской авиации сбросили 7567 тонн бомб на участок в 6,5 км по фронту. Это была крупнейшая в истории операция по поддержке наземных сил с воздуха. Внесли свою лепту в общее дело и боевые корабли Королевских ВМС, стоявшие на рейде у берега. Ожидавшие начала боя танкисты забирались на башни своих машин, чтобы посмотреть на впечатляющие тучи пыли, вздымаемые разрывами, которым, казалось, конца не будет. Зрители не могли даже представить себе, что хоть один враг выживет после такого удара.

Действительно, после этого рукотворного землетрясения немцы были оглушены и ошеломлены. Отовсюду неслись вопли раненых и обезумевших. Кое-кто застрелился, не в силах выдерживать грохот, ударные волны и дрожь земли. Тяжелые танки «Тигр» взрывами валило набок или зарывало до половины в громадных воронках. Но за плотной стеной пыли и дыма англичанам было не видно, что бомбы в большинстве легли далеко от целей. И они по-прежнему ничего не ведали о том, что Эбербах создал пять линий обороны. Главную из них, протянувшуюся вдоль гряды Бургебю, предстояло прорвать в случае, если 2-я армия двинется на Фалез. Но на эту линию бомбы и не падали[211].

3-й Королевский танковый полк продвигался вперед во главе наступающей 11-й танковой дивизии. Впереди лежали пологие холмы, почти сплошь занятые полями созревающей кукурузы; там и сям были разбросаны селения с крепкими нормандскими каменными крестьянскими домами, утопающие в фруктовых садах. Местность понижалась по мере приближения к главной цели – гряде Бургебю, которую англичане сразу окрестили «Баггерсбас»[212].

Очень скоро стал очевиден основной недостаток плана наступления. 51-я Шотландская дивизия создала перед своими позициями минные поля, нанеся их на карты весьма небрежно. Генерал О’Коннор решил, что разминировать их все незаметно для немцев не получится (хотя на тот момент подобная предосторожность была уже совершенно излишней), поэтому ночью были расчищены с дюжину узких проходов, что замедлило темп общего наступления и привело к катастрофическим последствиям.

Гвардейцы и 7-я танковая дивизия ожидали, пока 11-я танковая очистит район от противника, чтобы они могли форсировать Орн по шести мостам Бейли[213], а тем временем на дорогах образовались крупные заторы. Солнце поднималось в зенит, танкисты ели или даже ложились спать в зарослях кукурузы по обочинам дороги. Несмотря на пыль и выхлопные газы, Рекс Уистлер и его однополчане из Уэльской гвардии играли в карты. Даже когда колонны пришли в движение, танки были скорее похожи на «автомобили, ползущие в летнее воскресенье с побережья обратно в Лондон: то движутся, то снова застывают на месте». Маршал авиации Конингем, вместе с Демпси находившийся недалеко от КП О’Коннора, был вне себя от досады: медленное продвижение танковых бригад через минное поле сводило на нет психологический эффект от бомбардировки.

Западнее основного направления удара О’Коннора канадская 3-я дивизия продвигалась в глубь Воселя, южного района Кана за Орном. Но в 10:30 Шодьерский полк встретил ожесточенное сопротивление противника и был вынужден остановиться. Собственный ее величества Канадский полк обошел очаг сопротивления слева и взял Жибервиль, а Реджайнский стрелковый полк перешел Орн в самом Кане и овладел Воселем. Тем временем Новошотландский Горский полк продвинулся дальше и взял ближайший пригород Кана – Мондевиль. Норт-Шорский полк атаковал заводские здания в Коломбеле. Засевшие там бойцы понесшей большие потери 16-й полевой дивизии люфтваффе были так оглушены бомбежкой, что поначалу даже передвигались с трудом. Левее линии главного удара английская 3-я пехотная дивизия при поддержке танковой бригады достигла Туфревиля, а оттуда двинулась на Троарн.

В первые два часа боев наступающие видели немало обнадеживающих признаков. 3-й Королевский танковый полк встретил потрясенных немецких пехотинцев, которые выбирались из кукурузы и поднимали руки вверх. Танкисты отправили их в тыл. Батальон Б 11-го гусарского полка наткнулся на укрытие со спящими, казалось, немцами. При ближайшем рассмотрении оказалось, что все они мертвы, хотя на телах не было ни одной раны – их убило ударными волнами. 13/18-й гусарский, продвигаясь вместе с 3-й пехотной дивизией на восточном фланге в направлении Туфревиля, поливал из пулеметов любой замеченный окоп, пока оттуда не выбирались немцы с поднятыми руками. «Мимо нас потоком идут пленные, большинство никак не может оправиться после бомбежки», – написал майор канадского 1-го парашютно-десантного батальона, стоявшего на орнском плацдарме. Даже командующий танковой армейской группой «Запад» генерал Эбербах писал, что «прорыв казался неизбежным».

Большая часть 16-й полевой дивизии, понесшей тяжелые потери от бомбардировки, была «смята противником». Из всех немецких танковых соединений самые тяжелые потери понесла 21-я танковая дивизия, усиленная 503-м батальоном тяжелых танков «Тигр». «Некоторые танки были уничтожены прямыми попаданиями, другие перевернуты или упали в воронки. Башни уцелевших машин не поворачивались из-за забившей их грязи, а прицелы и рации вышли из строя». 21-я вскоре получила от Эбербаха приказ контратаковать вместе с 1-й танковой дивизией СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», но этот удар дважды откладывался из-за плачевного состояния 21-й. Пыль и дым лишали немецких корректировщиков видимости, поэтому их тяжелые батареи за грядой Бургебю молчали. «В 10:00 пришли ужасающие донесения, – писал Эбербах. – Противник прорвался на 10 км в глубину».

Тем не менее 3-й Королевский танковый полк вскоре обнаружил, что «Гудвуд» не похож на «день лихих скачек». При движении на Мениль-Фрементель, крохотную деревушку из нескольких каменных крестьянских домов близ Каньи, они попали под огонь немецких противотанковых орудий. «Внезапно “Шерман” слева резко остановился, извергая дым», – писал командир головного танка одного батальона. Все орудия развернулись в ту сторону, откуда прилетел снаряд. Они уничтожили немецкие пушки, но обстрел начался с другой стороны. Еще несколько «Шерманов» были подбиты, загорелась кукуруза вокруг.

Головной батальон 2-го Форфар-Файфширского полка конного ополчения попал под убийственный огонь со стороны Каньи. Огонь вела батарея 88-мм пушек 16-й полевой дивизии, не попавшая под бомбы, а также два 105-мм орудия. Всего за несколько минут батальон был уничтожен почти полностью.

3-й танковый полк получил приказ обойти Мениль и двинуться на юго-запад в направлении Грантвиля. Становился очевидным еще один серьезный недостаток плана Демпси. О’Коннор хотел направить пехоту и танковые полки на зачистку удерживаемых немцами деревень, но из-за трудностей продвижения через минные поля Демпси приказал ему не использовать пехоту. Танкистам все разглагольствования о прорыве на «идеальную для танков местность» казались теперь дурной шуткой. Дальнобойность и точность немецких 88-мм пушек означала, что англичане теперь попадут в еще более невыгодное положение, чем в бокаже.

Окрестности Грантвиля были просто усеяны противотанковыми позициями и замаскированными штурмовыми орудиями. Единственное, что мог сделать 3-й танковый, – это ринуться в лихой кавалерийский наскок, и танки сразу стали пылать один за другим. Горящие танкисты отчаянно катались по земле, пытаясь сбить пламя. Потери полка были настолько тяжелыми, что ему пришлось отступить и запросить поддержку у 13-го Королевского конноартиллерийского полка. 11-я танковая дивизия получила неожиданный удар в самом начале сражения, когда был убит офицер связи ВВС. В результате дивизия лишилась возможности запрашивать поддержку у круживших над головой «Тайфунов», готовых по заявке нанести удар в любой момент.

В то же время Гвардейская танковая дивизия двигалась вперед по холмистой равнине. Ее офицеры, сознававшие, что на поле боя они новички, стали проявлять ненужную браваду – например, не укрывались в башне при обстреле. 2-й танковый гренадерский батальон двинулся на Каньи, как раз туда, где под массированный удар попал Форфар-Файфширский полк. Гренадеры тоже потеряли от огня 88-мм пушек девять своих «Шерманов». Эти неудачи привели к длительной приостановке наступления гвардейцев-танкистов, которые должны были двинуться на Вимон, не дожидаясь подхода пехоты. Генерал Эбербах поверить не мог в такую удачу. Почти не преувеличивая, он писал: «То, что произошло, было немыслимым для танкиста: вражеские танки застыли на месте в решающий момент – с 10:00 до 15:00!»

На правом фланге батальон Рекса Уистлера на «Кромвелях» получил приказ поддержать канадскую пехоту, наступающую на Жибервиль в 3 км от исходных позиций. Танки Уистлера обошли Жибервиль с востока, чтобы не допустить отхода противника. Один из его «Кромвелей» внезапно остановился – траки запутались в колючей проволоке. Уистлер выбрался из танка с намерением разрезать проволоку щипцами и освободить танк. Это было роковой ошибкой – они угодили под обстрел. Уистлер бросился к танку старшины роты, чтобы приказать тому атаковать деревню. Затем, вместо того чтобы оставаться под защитой старшинского «Кромвеля», двинувшегося вперед, Уистлер побежал через открытое пространство к своему танку. Мина из миномета разорвалась под ногами, подбросив его в воздух и сломав шею. Уистлер, назначенный ответственным за похороны, стал первым убитым в батальоне.

Именно немецкие противотанковые орудия, а не танки устроили английским танковым дивизиям то, что позднее получило название «скачек смерти». Нехватка пехоты для сопровождения передовых танковых полков привела к катастрофе. Каньи удалось взять лишь в 16:00, когда туда прибыл 1-й моторизованный гренадерский батальон. 88-мм пушки и штурмовые орудия не были прикрыты своей пехотой и скоро стали добычей гренадеров.

В полдень генерал Эбербах приказал начать контратаку силами уцелевших частей 21-й танковой дивизии и 1-й танковой дивизии СС, которую держали в резерве далеко за грядой Бургебю. Их бросили в Юбер-Фоли, чтобы остановить продвижение передовых частей 11-й танковой дивизии. Но у 21-й после бомбардировки было всего 5 боеспособных «Тигров» и восемь Т-IV, и она смогла выдвинуться лишь через два часа. «Лейбштандарту» пришлось выступить в одиночку.

В 13:05 Эбербах потребовал вызвать остатки 12-й танковой дивизии СС, которая по личному приказу Гитлера была отправлена на отдых в район Лизье. На основании того, что у него «больше нет резервов», запрос был передан из штаба группы армий «Б» в Рош-Гюйон в штаб Западного фронта в Сен-Жермен-ан-Ле, а затем и в ОКВ, находившийся теперь в ставке Гитлера Вольфшанце в Восточной Пруссии. Согласие последовало уже через два часа.

1-я танковая дивизия СС, реорганизованная в три боевые группы, достигла района Солье у западной оконечности Бургебюской гряды около 15:00. Они оказались на позиции в тот момент, когда 3-й танковый полк и остатки 29-й танковой бригады – Форфар-Файфширский и 23-й гусарский полки – двигались в направлении деревушки Иф-Бра. Именно там 3-й танковый и сошелся в бою с «Пантерами» дивизии «Лейбштандарт», драться с которыми на равных могли лишь танки «Шерман-Файрфлай». Оставшиеся «Шерманы» сосредоточились на борьбе с противотанковыми орудиями. Тем временем Нортгемптонширский конный полк на «Кромвелях» повернул к западу, чтобы атаковать с фланга, потеряв при этом двенадцать танков. Командиру одного из батальонов 3-го танкового во второй раз за день удалось выбраться из подбитого «Шермана» и перебраться в третий. Требовалась немалая храбрость, чтобы снова сесть в танк после того, как предыдущий сгорел как спичка.

11-ю танковую дивизию должна была поддержать 7-я, но заторы на дорогах и задержки, связанные с минными полями на исходном рубеже, привели к тому, что «Крысы пустыни» в боях практически не участвовали. О’Коннор, прекрасно понимая, что наступление захлебывается, запросил новую бомбардировку гряды Бургебю, но получил отказ. Однако даже после вступления в бой дивизии «Лейбштандарт» Монтгомери, выбрав самое неподходящее время, все равно заявил, что операция будто бы прошла успешно.

В 16:00 он доложил фельдмаршалу А. Бруку: «Утренняя операция увенчалась полным успехом. Результаты бомбардировки стали решающими, а само зрелище было потрясающим… ситуация очень многообещающая, и в данный момент нельзя с уверенностью сказать, сможет ли противник предпринять хоть что-то в ответ. Количество встреченных танков врага незначительно, минных полей нет, повторяю – нет». После этого он сделал ошибочное заявление о том, что 11-я танковая вышла к Тийи-ла-Кампань, а Гвардейская танковая взяла Вимон. Одно дело – ввести в заблуждение Брука, но Монти отправил также сводку на «Би-би-си» и дал пресс-конференцию. По словам одного из бригадных генералов, Монтгомери говорил с собравшимися журналистами, «как с детьми». Вскоре это ударит бумерангом по нему самому.

В тот день англичане потеряли около 200 танков. К счастью, у них было еще около 500 в резерве, и многие были под покровом ночи переброшены к плацдарму за Орном. 29-я танковая бригада, в состав которой входили 3-й танковый полк, 2-й Форфар-Файфширский полк конного ополчения и 23-й гусарский полк, получила наибольшее количество подкреплений из-за тех потерь, которые ей довелось понести. Бригада собралась на плацдарме за Орном, чтобы получить новые танки. Но, по горькой иронии, именно тогда люфтваффе наконец-то отважилось совершить дерзкий налет, в результате которого многие уцелевшие в дневном бою английские танкисты погибли или получили ранения.

Тем временем немецкие ремонтные команды отбуксировали подбитые танки в мастерские, скрытые в лесу Сенгле. Зная, что на подкрепления можно почти что не рассчитывать, немцы работали с усердием и находчивостью и вернули в строй максимум машин. «Мы сражаемся, как последние бедняки», – писал Эбербах.

На восточном фланге английская 3-я пехотная дивизия сумела взять Туфревиль после гораздо более ожесточенного боя, чем ожидалось, поскольку бомбы там не попали в цель. Тем не менее некоторые части дивизии вышли на южную опушку Баванского леса и с наступлением ночи двинулись на Троарн. Немецкая 364-я пехотная дивизия за день боев понесла такие потери, что это глубоко обеспокоило генерала Эбербаха. Еще больше его беспокоила брешь в обороне между Троарном и Эмьевилем, которую англичане, к счастью для него, не обнаружили. «Противнику нужно было лишь двинуться туда, и он бы совершил прорыв. Для нас это был тяжелый момент», – отмечал генерал.

В 17:45 Эбербах приказал 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» заткнуть эту брешь. Но всего через пятнадцать минут ему сообщили, что по пути дивизию атаковали англо-американские истребители-бомбардировщики, в результате чего она потеряла десять боевых машин. После наступления темноты, по словам Эбербаха, «англичане застыли на месте, словно произошло чудо». «Гитлерюгенд» закрыл брешь, и у Эбербаха вновь появилась сплошная линия обороны, пусть и удерживаемая минимальным количеством личного состава и техники.

На следующий день, 19 июля, английские дивизии провели новые атаки, но теперь уже малыми силами. Начался дождь, небо затянуло тучами, и в нем не было ни одного «Тайфуна». Было захвачено еще несколько деревень, но большая часть гряды Бургебю оставалась в руках немцев. Расположенные на ней батареи 88-мм орудий продолжали без труда подбивать танки. Немцы стягивали тыловые части для восполнения потерь и свежие дивизии для укрепления линии обороны. 2-я танковая дивизия, находившаяся напротив стыка английских и американских позиций, была переброшена восточнее для укрепления левого фланга армейской танковой группы «Запад», а из Амьена выдвинулась 116-я танковая дивизия. Единственным серьезным результатом операции «Гудвуд» стало то, что Эбербах и Клюге окончательно убедились: основное наступление в Нормандии состоится на английском участке и нацелено будет на Париж. Через два дня англичане узнали об этом из перехвата «Ультра».

В полдень во Францию прибыл фельдмаршал А. Брук. Одной из его целей было развеять нелепые подозрения Черчилля, считавшего, что Монти пытается помешать его визиту во Францию. Повидавшись после обеда с Монтгомери, он отметил, что тот «находится в отличном настроении и весьма доволен своими успехами восточнее Кана». Возможно, Монтгомери просто делал хорошую мину при плохой игре. Пропасть между заявлениями, сделанными ранее, и реальностью, всплывшей на поверхность уже после достопамятной пресс-конференции, создала крайне неловкую ситуацию.

В канун сражения военным корреспондентам говорили о прорыве «в русском стиле», в ходе которого 2-я армия сможет продвинуться на 160 км, а то и дальше. Некоторые журналисты указали на то, что это как раз расстояние до Парижа. Когда через два дня тот же самый полковник был вынужден признать, что наступление захлебнулось, его слова потонули в выкриках аудитории. Он пытался объяснить, что появились «Тигры» и «Пантеры» и что генерал Монтгомери поручил официальный приказ сверху не рисковать и не доводить дело до провала. Этому заявлению не поверили.

На следующий день успокаивать разъяренных журналистов послали бригадного генерала Альфреда Невилла из штаба 21-й армейской группы. Он попытался расписать положительные стороны прошедших событий. 2-я армия овладела южной частью Кана и теперь контролировала важную сеть коммуникаций. Но затем генерал заявил, что целью операции был не прорыв немецких позиций, а лишь проникновение в немецкий тыл. В ответ журналисты напомнили ему о том, что говорилось до наступления. На следующий день начальник штаба 2-й армии предпринял еще одну попытку разъяснить ситуацию, насытив свое выступление избытком специальных военных терминов. Один американский журналист попросил его перевести сказанное, чем вызвал взрыв гомерического хохота.

20 июля жара стала невыносимой, а затем вновь пошли дожди. Под этими ливнями земля совсем раскисла, а окопы заполнились водой. Слой грязи на дорогах доходил до полуметра. Условия стали настолько ужасными, что их удалось использовать в качестве предлога для официального прекращения операции «Гудвуд».

После всех обещаний это вызвало глубокое разочарование у солдат, которые участвовали в операции. Один пехотный офицер, прикомандированный к 7-й танковой дивизии, расположился со своим батальоном близ Демувиля в поле, «усеянном убитыми немцами. Несметные полчища мух кружили над телами, в открытых ранах копошились черви. Это было отвратительно, и все же я не мог оторвать взгляд от паренька не старше шестнадцати лет. Его подбородок был едва тронут пушком. Казалось, мертвые глаза глядят в бесконечность. Зубы оскалились в предсмертной агонии. Он убил бы меня не колеблясь, и все же мне стало грустно».

Для некоторых напряжение было слишком сильным. Командир батальона 3-го танкового полка вспоминал, как три старших сержанта попросили перевести их в другой род войск. «Приходит время, когда запасы храбрости иссякают», – заметил он. Танкистов также потрясли масштабом потерь в 11-й танковой дивизии. «Причиной могли быть как грубые просчеты командования, – писал в своем дневнике майор 13/18-го гусарского Джулиус Нив, – так и то, что “гадалки” невнимательно раскладывали свои карты. Возможно, они считали, что у немцев оборона тоненькая и, как только мы ее прорвем, можно будет идти вперед без остановок. Но мне в любом случае кажется, что, когда дивизия, которую готовили в течение трех лет, и готовили хорошо, теряет две трети танков уже во втором бою, – это чудовищно».

Единственным утешением во время ливней было то, что сами танкисты оставались относительно сухими внутри машин или под навесами рядом с ними. «Слава богу, что я не пехотинец, которому приходится выбирать между тем, чтобы оставаться «сухим» прямо на земле, и спасением от минометного огня в окопе, на метр залитом водой», – отмечал майор Нив.

Полевой эвакопункт 3-й пехотной дивизии был развернут в Эсковиле, недалеко от злополучного минного поля. «Шел дождь, повсюду летали комары, и ты просыпался с совершенно опухшим лицом, – писал один из врачей. – Именно там нам пришлось иметь дело с чудовищным количеством случаев боевой усталости. С ней слегло даже несколько наших коллег, что вызывало некоторое беспокойство. Все это начинало казаться каким-то проклятием, потому что раненые прибывали в хорошем состоянии, а затем без всякой причины начинали увядать. На наших руках умирало больше людей, чем где бы то ни было».

В ходе этой короткой операции англичане и канадцы потеряли 5537 человек. За время, прошедшее с начала вторжения в Нормандию, число потерь дошло до 52 165 человек. «Гудвуд» провалился по целому ряду причин. При разработке плана операции не хватало четкости, а на совещаниях – честности. Демпси грезил о прорыве, а Монтгомери тем временем давил на О’Коннора, требуя максимальной осторожности. Но нерешительное наступление практически всегда приводит к потере большего числа танков, чем мощный удар. Главной ошибкой О’Коннора был отказ согласиться с тем, что подготовку операции не удастся полностью скрыть от немцев. Нужно было очистить все минные поля. Лишь тогда, при условии значительного ускорения темпов наступления, можно было надеяться в полной мере использовать психологический эффект массированной бомбежки.

Сама по себе бомбардировка, несмотря на ее интенсивность, была гораздо менее эффективной, чем казалось многим. Впоследствии армейские офицеры жаловались авиаторам, что те сбросили больше бомб на гряду Бургебю, чем на ближние цели, но основная вина за подобную путаницу лежала на разведке. Командование ВВС и само было в ярости. Теддер, Харрис и Конингем понимали, что Монтгомери целиком ввел их в заблуждение. Ради того, чтобы обеспечить себе поддержку тяжелых бомбардировщиков, он пообещал решительный прорыв, но на деле рассматривал возможность лишь ограниченного наступления. Конфликт между ними продолжался еще много лет после войны. Авиаторы ситуацию трактовали так: «Генералу Монтгомери напомнили, что ВВС ожидали быстрого захвата обширной территории за Каном, а через несколько дней стало очевидно, что генерал безразлично созерцает происходящие события».

Лиддел Гарт, однако, опасался, что проблема была гораздо глубже. Он полагал, что происходит «закат национальной храбрости и предприимчивости». Усталость от войны приводила к настроениям типа «пусть бои выигрывают машины». Оборонялись англичане упорно, как признавали в своих донесениях и немцы. Зато было и то, что Лиддел Гарт назвал «растущим нежеланием идти на жертвы в наступлении». «Когда углубляешься в историю Нормандской операции, то с беспокойством и огорчением понимаешь, как слабо во многих случаях действовали войска в наступлении. Нередко их останавливали или даже заставляли отступать значительно более слабые подразделения немцев, действовавших решительно и храбро. А если говорить о нашем превосходстве в воздухе, мешавшем немцам на каждом шагу, то выводы будут еще менее утешительными. Похоже, наши войска почти не проявляли инициативы в плане проникновения в тыл противника и, за редкими исключениями, не обладали должной решимостью… Поддержка была очень слабой и часто запаздывала».

Хотя жесткая критика Лиддела Гарта содержит много правды, она также показывает и недостаток воображения. Танкистов, мягко говоря, не воодушевляла перспектива атаковать батареи вселявших ужас 88-мм орудий, когда они отлично сознавали полное превосходство этих пушек в дальнобойности. К тому же не следует забывать, что от солдат демократии, набранных в большинстве из числа штатских, нельзя ожидать такого же самопожертвования, как от фанатично преданных своей идее солдат СС, убежденных в том, что они спасают свою страну от полного уничтожения.

В тыловом госпитале недалеко от Байе полковник Йен Фрейзер вспоминал, каким обычно был обход раненых немецких пленных. Они все улыбались, когда он с ними здоровался. Затем, однажды утром, они все от него отвернулись. Старшая медсестра объяснила, что в госпиталь привезли раненого эсэсовца, и теперь остальные боятся демонстрировать симпатию к врагу. Фрейзер осмотрел эсэсовца, состояние которого было настолько серьезным, что ему требовалось срочное переливание крови. «Как только ему ввели иглу, пламенный юный нацист внезапно спросил: “Это английская кровь?” Ему ответили утвердительно, и он вытащил иглу, заявив: “Я умру за фюрера”. Что, собственно говоря, и сделал». Фрейзер отметил, что остальные немцы вскоре вновь стали приветливыми.

Тяжело раненные пленные из 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» вели себя, как и тот эсэсовец. Адъютант Черчилля Джок Колвил, летавший на аэрофотосъемки на «Мустанге», слышал рассказ английской медсестры. «Один мальчишка лет шестнадцати сорвал бинты, которыми она перевязала его серьезную рану, крича, что он лишь хочет умереть за фюрера. Другой бросил ей в лицо принесенную пищу. Третьего она утихомирила, пригрозив, что перельет ему еврейскую кровь». Трудно представить английского или канадского пленного, стремящегося умереть за Черчилля или короля Георга VI. Их верность на поле боя была гораздо более приземленной – они не хотели подвести своих товарищей.

Какими бы серьезными ни были ошибки, допущенные при операции «Гудвуд», сколь бы ни были далеки от истины заявления Монтгомери на протяжении всей этой кампании, нет сомнений, что англичане и канадцы задержали немецкие танковые дивизии в критический момент. Канадцы возобновили наступление 25 июля, чтобы действовать одновременно с Брэдли в момент его массированного наступления на западе по плану операции «Кобра». Это вновь убедило немцев в том, что полномасштабное наступление союзников на Париж будет проходить по дороге от Фалеза. Прорыва на этом участке немцы опасались больше всего, потому что он мог отрезать всю 7-ю армию, оставив ее в одиночестве против наступающих американцев. Клюге и его подчиненные не поняли настоящей опасности до тех пор, пока не стало слишком поздно. Поэтому «скачки смерти» английских танковых дивизий не были совсем уж бесполезными.

Немцев к тому же потрясла весть о покушении на Гитлера, которое произошло 20 июля в бункере Вольфшанце близ Растенбурга. В значительной мере этот заговор был порожден угрозой прорыва англо-американцев в Нормандии и отказом Гитлера смотреть правде в глаза.

Глава 20

Антигитлеровский заговор

Существует нацистская теория заговора, объясняющая поражение в Нормандии. По этой версии, все началось в день «Д». Люди, верные Гитлеру, до сих пор винят начальника штаба Роммеля генерал-лейтенанта Ганса Шпейделя в том, что он помешал танковым дивизиям атаковать англичан. В этом первом из возникших в 1944 г. мифов об «ударе в спину» утверждается, что 6 июля Гитлер проснулся рано, и любые задержки с развертыванием танковых дивизий – не его вина. Он с самого начала был уверен в том, что вторжение произойдет именно в Нормандии. Но затем Шпейдель, воспользовавшись отсутствием Роммеля, самостоятельно саботировал ответные действия немцев. Эта абсурдная версия, целью которой является перекладывание вины с Гитлера на «предателей» из числа генштабистов, так и пестрит нестыковками и противоречиями.

Заговор против Гитлера зрел в рядах армии давно, но к 6 июня еще ничего не было готово. Поэтому предположение о том, что Шпейдель попытался перенацелить 12-ю танковую дивизию СС «Гитлерюгенд» на неверное направление, а 2-ю и 116-ю танковые дивизии придержать во Франции на случай переворота, является чистой воды фантазией. Шпейдель сыграл важную роль в другом заговоре – неудачной попытке взорвать Гитлера в Восточной Пруссии, которая произошла полтора месяца спустя.

Однако у Гитлера были и противники другого рода, не собиравшиеся убивать диктатора. Ключевой фигурой этого заговора был сам Роммель, который хотел заставить фюрера заключить мир с западными державами[214]. Если бы тот отказался, они бы организовали суд над ним. Но заговорщики во главе с генерал-майором Хеннингом фон Тресковом и полковником графом Клаусом Шенком фон Штауффенбергом отвергли этот план как совершенно несостоятельный. СС и НСДАП оказали бы решительное сопротивление, поставив Германию на грань гражданской войны. Лишь быстрое обезглавливание нацистского режима в ходе переворота позволило бы сформировать правительство, которое, как им казалось в радужных мечтах, могли бы признать страны Запада.

Шпейдель знал Роммеля с Первой мировой войны, во время которой они были однополчанами. 1 апреля 1944 г., после назначения на пост начальника штаба Роммеля, Шпейделя вызвали в ставку фюрера в Бергхофе. Йодль проинструктировал его о «необходимости удержать побережье любой ценой» и предупредил, что в результате африканской кампании Роммель стал «склонен к пессимизму». Йодль рекомендовал Шпейделю приободрить Роммеля.

Когда через две недели Шпейдель прибыл в Рош-Гюйон, Роммель с горечью рассказал ему о своем африканском опыте «и прежде всего о лживости Гитлера». Он добавил, что «войну нужно закончить как можно скорее». Шпейдель в свою очередь рассказал о своих контактах с генерал-полковником Людвигом Беком, бывшим начальником Генштаба сухопутных войск, – тот был «полон решимости покончить с нынешним режимом». В последующих беседах Роммель осуждал «эксцессы Гитлера и абсолютную нелегитимность режима», но по-прежнему высказывался против убийства фюрера.

15 мая Роммель тайно совещался со своим старым другом генералом Карлом Генрихом фон Штюльпнагелем, который командовал войсками в Бельгии и Северной Франции. Штюльпнагель был членом антигитлеровского заговора, но при этом оставался «убежденным антисемитом». Если бы он сам впоследствии не застрелился, то, вероятно, после войны его судили бы как военного преступника за деяния на Восточном фронте и охоту на евреев во Франции. Роммель и Штюльпнагель обсудили «меры, которые следует немедленно предпринять для завершения войны и ликвидации гитлеровского режима». Штюльпнагель знал, что они не могут рассчитывать на генерал-фельдмаршала фон Рундштедта, хотя «старый пруссак» вполне сознавал «катастрофичность ситуации» и ругал на чем свет стоит «ефрейтора-богемца». Поэтому Штюльпнагель считал, что на случай смены власти «фельдмаршал Роммель – единственный человек, пользующийся безусловным уважением немецкого народа, вооруженных сил и даже англо-американцев».

В Рош-Гюйоне побывали многие из тех, кто сочувствовал заговору. Замок стал «оазисом» противников режима. Ближе к концу месяца генерал Эдуард Вагнер из Генштаба сухопутных войск проинформировал Роммеля о подготовке групп сопротивления в рядах армии. Крайний националист, писатель Эрнст Юнгер, который служил в штабе Штюльпнагеля в Париже, изложил ему свое видение мира с англо-американцами. В конце мая Шпейдель ездил в Германию. Там он встретился с бывшим министром иностранных дел Константином фон Нейратом и обер-бургомистром Штутгарта доктором Карлом Штрелином. Оба они считали, что участие Роммеля крайне важно для завоевания доверия как у немецкого народа, так и у западных держав. Шпейдель счел возможным обсудить эти планы также с начальником штаба Рундштедта генералом Блюментриттом.

Роммель и Шпейдель согласовали между собой возможный список парламентеров для переговоров с Эйзенхауэром и Монтгомери. Первым в нем стояла фамилия Гейра фон Швеппенбурга, прекрасно говорившего по-английски, но после увольнения его в отставку пришлось рассматривать другие кандидатуры. Роммель и Шпейдель собирались предложить вывод в Германию войск со всех оккупированных на Западе территорий, тогда как на Востоке вермахт по-прежнему держал бы фронт. Роммель настаивал на том, что Гитлера должен судить германский суд. Сам Роммель не желал становиться во главе нового режима. Он считал, что лучше всех на эту должность подходят генерал-полковник Бек или доктор Карл Герделер, бывший обер-бургомистр Лейпцига. Роммель же соглашался взять на себя главное командование вооруженными силами.

Похоже, мало кто из заговорщиков предполагал, что западные державы могут отвергнуть их предложения – разумеется, если эти предложения вообще удастся выдвинуть. Предложения включали в себя признание аннексии Судетской области Германией и аншлюса с Австрией, а также восстановление Германии в границах 1914 г. Эльзас и Лотарингия должны были получить независимость [от Франции]. Заговорщики не планировали полного восстановления парламентской демократии – по сути, они собирались возродить Второй рейх, разве что без кайзера. Правительства Англии и США, равно как и большинство немцев, отнеслись бы к подобной формуле с большим недоверием.

Шпейдель и Роммель начали вербовать себе сторонников среди командующих армиями, командиров корпусов и дивизий. Двумя наиболее очевидными кандидатурами были командиры 116-й танковой дивизии генерал-лейтенант граф фон Шверин и 2-й танковой дивизии генерал-лейтенант фон Лютвиц. Именно дивизии Лютвица американцы передали медсестер из Шербура. Когда Гитлер позднее узнал об этом контакте с врагом, он пришел в ярость. Фюрер уже подозревал, что его генералы могут искать подходы к американцам за его спиной.

После унизительного визита вместе с Рундштедтом в Берхтесгаден 29 июня Роммель решил, что пора действовать. Даже Кейтель, худший из гитлеровских лакеев, признался ему в частной беседе: «Теперь я тоже не вижу выхода». Кроме того, два высших генерала-эсэсовца – Хауссер и Эбербах – также склонялись к тому, что необходимо предпринять какие-то односторонние действия. В начале июля, незадолго до падения Кана, любимчик Гитлера обергруппенфюрер Зепп Дитрих, командир 1-го танкового корпуса СС, прибыл в Рош-Гюйон, чтобы узнать у главнокомандующего, что планируется предпринять ввиду «неизбежной катастрофы». По словам Шпейделя, Дитрих заверил их, что крепко держит в руках соединения СС. Неизвестно, насколько Дитриха посвятили в планы заговорщиков. Обергруппенфюрер СС Хауссер, недавно назначенный командующим 7-й армией, также предсказывал крах на фронте.

9 июля, когда англичане и канадцы двинулись на Кан, генерал фон Штюльпнагель направил подполковника Цезаря фон Хофаккера, кузена Штауффенберга, к генерал-фельдмаршалу фон Клюге. Клюге, находясь еще на Восточном фронте, поддерживал контакт с некоторыми заговорщиками в армейских кругах, но теперь стал избегать их. Хофаккер же был основным связным Штюльпнагеля с заговорщиками в Берлине. От их имени он пытался убедить Клюге как можно скорее «самостоятельно» прекратить войну на Западном фронте. Союзники никогда бы не пошли на переговоры ни с Гитлером, ни с кем-то из его ближайших подручных вроде Геринга, Гиммлера или Риббентропа, поэтому смена режима и устранение вождей НСДАП были насущной необходимостью. Он спросил Клюге, долго ли можно удерживать фронт в Нормандии – от этого зависело, какие решения примут берлинские заговорщики. «В лучшем случае две-три недели, – ответил фельдмаршал, – а потом можно ожидать прорыва, предотвратить который мы не в силах».

Роммель и Клюге встретились 12 июля, чтобы обсудить военное положение и возможные политические последствия. Роммель также собирался еще раз выслушать командиров корпусов, а затем приступить к составлению ультиматума Гитлеру. Пока он советовался с ними, Шпейдель отправился к Штюльпнагелю, который уже готовился к ликвидации гестапо и СС во Франции[215]. Через два дня Гитлер перебрался из Берхтесгадена в Восточную Пруссию, в Вольфшанце. На Восточном фронте широкомасштабное наступление Красной армии угрожало разгромом уже всей группе армий «Центр». В ставке построили новые бункеры, в лесу вокруг расположили более мощные зенитные орудия. Но не все работы на тот момент были завершены, и в «Волчьем логове» трудились рабочие из организации Тодта.

На следующий день Роммель направил Гитлеру оценку положения на Западном фронте. Он предупреждал фюрера, что англо-американцы вскоре прорвут фронт, после чего быстро дойдут до границы Германии. Документ заканчивался следующими словами: «Вынужден просить вас, мой фюрер, безотлагательно сделать выводы из сложившейся ситуации. Роммель, фельдмаршал». Когда Роммель отдал письмо для отправки, он сказал Шпейделю: «Я дал Гитлеру еще один шанс. Если он не сделает необходимых выводов, начнем действовать мы».

17 июля, во время встречи в штабе танковой армейской группы «Запад», Роммель остался наедине с Эбербахом и спросил, что тот думает о создавшемся положении. «Мы переживаем величайшую катастрофу, ведя войну на два фронта, – ответил Эбербах. – Войну мы проиграли. Но необходимо нанести англо-американцам как можно большие потери, чтобы вынудить их заключить перемирие, а уж тогда не допустить Красную армию в нашу Германию».

«Согласен, – ответил Роммель. – Но можете ли вы представить себе, что наш противник пойдет на переговоры, пока во главе страны стоит Гитлер?» Эбербаху пришлось с ним согласиться. «Значит, дальше так продолжаться не может, – продолжал Роммель. – Гитлер должен уйти». Танковые дивизии были позарез нужны на Восточном фронте. А на западе, пытаясь наладить переговоры, немцы могли отступить к линии Зигфрида.

«Не приведет ли это к гражданской войне? – спросил Эбербах. – Худшего и представить себе нельзя». Этого больше всего боялись офицеры, не забывшие ноябрь 1918-го, революционные выступления в Берлине, Мюнхене, восстание моряков в Вильгельмсхафене. Час спустя Роммель получил смертельное ранение в голову при обстреле «Спитфайров» недалеко от Сен-Фуа-де-Монгомери. Он и не знал, что покушение на Гитлера должно было состояться через три дня.

Такие покушения случались и раньше, но неизменно проваливались из-за неудачного стечения обстоятельств[216]. Гитлер избежал смерти, в последний момент сменив место проведения совещания, словно обладал звериным чутьем или пресловутым шестым чувством. А заговорщики столкнулись с коренной проблемой, о которой раньше как-то не задумывались: как отреагируют на события англо-американцы?

Англичане далеко не были уверены, что убийство Гитлера может принести им пользу. Его руководство войсками, начиная со Сталинградской битвы, было для вермахта катастрофическим. За полтора месяца до дня «Д» командование 21-й армейской группы так оценивало положение: «Чем дольше Гитлер будет оставаться у власти, тем лучшие шансы на победу будут у союзников». Однако в июне произошли некоторые изменения. Как сообщили Черчиллю, «начальники штабов пришли к единодушному выводу, что, с чисто военной точки зрения, сохранение Гитлера у руля германской стратегии можно считать преимуществом, принимая во внимание его многочисленные просчеты, но если смотреть на вещи шире, его следует устранить как можно скорее». Отдел спецопераций воспринял это как зеленый свет для начала операции «Фоксли», его собственного плана покушения на Гитлера. Идея заключалась в том, чтобы устроить засаду в районе Бергхофа, но всерьез эта операция так и не разрабатывалась. В любом случае после отбытия из Берхтесгадена Гитлер туда больше не вернулся. Что еще важнее, Черчилль пришел к выводу, что Германию необходимо окончательно разбить на поле боя. Перемирие, подписанное в ноябре 1918 г., и последовавший за этим провал попыток оккупировать Германию позволили возникнуть мифу об ударе в спину, популярному среди националистов и фашистов. Они убедили себя в том, что немецкую армию предали революционеры и евреи.

В 1943 г. Сталин также отказался от планов убить Гитлера, хотя и по другим причинам[217]. После Сталинграда Советскому Союзу больше не угрожало поражение, и теперь Сталин стал опасаться, что в случае устранения Гитлера западные союзники могут не устоять перед соблазном заключить с Германией сепаратный мир. Нет абсолютно никаких доказательств того, что подобные планы рассматривались, но чем ближе к концу войны, тем упорнее Сталин, привыкший считать других не глупее себя, возвращался к мысли, что американская промышленность способна перевооружить вермахт и тем помешать победному наступлению Красной армии. В действительности Черчилль и Рузвельт неуклонно сохраняли верность принципу принуждения Германии к полной и безоговорочной капитуляции[218].

Штауффенберга, Трескова и большинство их единомышленников можно считать политически наивными из-за надежд на то, что Англия и США пойдут на переговоры после смерти Гитлера. Планы и ход подготовки переворота отличались удивительным непрофессионализмом для людей с их опытом работы в Генштабе. Некоторые искренне восхищались Гитлером, пока жизнь не убедила их в полной преступности его режима. Однако нельзя усомниться в их мужестве и самопожертвовании. Они мечтали хоть как-то сохранить идеализированный образ Германии, возвышенную и не столь националистическую версию кайзеровской Германии, какой она была до 1914 г. Они могли надеяться и сохранить свои фамильные поместья, которые потеряли бы в случае вступления в Германию советских войск, хотя, вероятно, понимали, что для этого уже слишком поздно. Но прежде всего ими двигало чувство долга. Они понимали, что попытка переворота не получит серьезной поддержки населения, так что их самих и их родственников предателями будут считать все немцы, а не только гестаповцы. Шансы на успех были весьма зыбкими. Но, как говорил Штауффенберг, «раз генералы до сих пор ничего не добились, пришло время полковников». Их долгом было попытаться сохранить честь Германии и немецкую армию, даже если потом и возникнет очередная легенда об ударе в спину.

Во время допроса офицерами разведки союзников в конце войны генерал Вальтер Варлимонт описал события 20 июля в Восточной Пруссии. Дневное совещание по текущим вопросам, как обычно, проходило в большом деревянном павильоне. Около 12:30 вошел Гитлер. В помещении почти не было мебели, не считая стульев и громадного дубового стола, занимавшего почти все свободное место. Присутствовали, в числе других, фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Йодль, генерал Варлимонт, генерал Буле, группенфюрер СС Фегелейн, а также адъютанты Гитлера: генерал Шмундт, адмирал фон Путткамер и подполковник фон Белов.

Генерал Хойзингер, представитель Генштаба сухопутных войск, начал свой доклад, когда вошел Штауффенберг, начальник штаба Резервной армии. По словам Варлимонта, Штауффенберг нес «поразительно большой портфель», который поставил под дубовый стол недалеко от Гитлера, сидевшего спиной к двери. В разгар доклада никто не обратил внимания на то, что Штауффенберг покинул павильон всего через несколько минут[219].

В 12:50 «внезапно произошел ужасающий взрыв, который, казалось, наполнил всю комнату пылью, дымом и пламенем и расшвырял все в разные стороны». Когда Варлимонт пришел в себя, он увидел, что Гитлер «выходит из павильона, поддерживаемый несколькими участниками совещания». Жертв почти не было, потому что взрывная волна рассеялась сквозь окна и тонкие стены. Гитлера спасло то, что Штауффенберг не сумел подготовить вторую бомбу, а еще выручила ножка массивного стола, оказавшаяся во время взрыва между портфелем и креслом фюрера.

Сначала подозрение пало на рабочих из организации Тодта, но уже в начале второй половины дня один из сержантов штаба вспомнил, что полковник фон Штауффенберг прибыл с портфелем, а ушел без него и улетел обратно в Берлин.

Штауффенберг, убежденный, что никто не мог выжить при взрыве, отправился прямо на аэродром. Тем временем ложное сообщение от находившегося в Вольфшанце заговорщика заставило связанных с покушением генералов ожидать в Берлине развития событий, испытывая при этом ужасные колебания и неуверенность. Они собрались в «Бендлерблоке» – штабе Резервной армии на улице Бендлерштрассе. Никто не знал точно, взорвалась ли бомба, убит ли Гитлер. Генерал-полковник Фридрих Фромм, командующий Резервной армией, отказался начинать осуществление плана государственного переворота под кодовым наименованием «Валькирия», пока не убедится, что Гитлер погиб. Без достоверных данных о его гибели переворот практически не имел шансов на успех.

Хуже того, на аэродроме Темпельхоф Штауффенберга не ожидала машина, и его возвращение в «Бендлерблок» задержалось еще на час. Помощник Штауффенберга позвонил туда с аэродрома и сообщил, что Гитлера больше нет. Когда Штауффенберг наконец прибыл в штаб, он утверждал то же самое, но Фромму уже звонил Кейтель, желавший выяснить, где находится граф. Кейтель твердо заверил, что фюрер получил лишь легкое ранение. В результате Фромм отказался действовать, но остальные заговорщики решили не останавливаться. Они стали связываться с различными штабами и сообщать им, что Гитлер умер.

План заключался в том, чтобы использовать в собственных целях специально отработанный механизм подавления возможного мятежа против Гитлера в Берлине. Власти боялись восстания, потому что в Берлине было «более миллиона подневольных рабочих, вывезенных с оккупированных территорий, и в случае любой революции они представляли большую опасность». Кодовым словом для начала операции по подавлению мятежа было «Гнейзенау». Но, похоже, в «Бендлерблоке» кто-то начал действовать слишком поспешно. Возможно, это случилось в результате звонка с аэродрома Темпельхоф, когда помощник Штауффенберга сообщил, что Гитлер мертв. В 15:00 командир охранного полка дивизии «Гроссдойчланд» («Великая Германия») майор Отто Ремер[220] был вызван кодовым словом «Гнейзенау» в штаб важного участника заговора – генерал-полковника Пауля фон Хазе, военного команданта Берлина.

В то же самое время заговорщики зашевелились и в Париже. Генерал Блюментритт, начальник штаба Клюге, узнал от одного из своих офицеров, что Гитлера убили «мятежники-гестаповцы». Он позвонил в Рош-Гюйон, чтобы посоветоваться с Клюге, но там ему ответили, что Клюге выехал на фронт в Нормандию. Генерал-лейтенант Шпейдель попросил Блюментритта приехать безотлагательно, поскольку Клюге вечером вернется. Блюментритт понятия не имел, что генерал фон Штюльпнагель, командующий войсками в Северной Франции, уже подписывает приказ об аресте всех офицеров гестапо и СС в Париже.

В заговор было вовлечено много высших офицеров, но при этом они были так слабо организованы и почти не имели связи между собой, что неопределенность по вопросу смерти Гитлера вызвала задержки и несогласованность. Когда Ремер добрался до штаба Хазе, он сразу ощутил царившую там нервозную атмосферу. Ему сказали, что фюрер погиб в результате несчастного случая, вспыхнула революция и «исполнительная власть перешла к армии». Позднее Ремер заявлял, что задал целый ряд вопросов. Действительно ли фюрер погиб? Где происходят революционные события, если он ничего такого не видел по пути? Где иностранные рабочие-революционеры? Почем исполнительная власть перешла к армии, а не ко всем вооруженным силам? Кто должен стать преемником Гитлера и кто подписал приказ о передаче армии властных полномочий?

Вполне очевидно, что заговорщики не подготовились к подобным вопросам. Отвечали они уклончиво и неубедительно. Ремер не мог избавиться от подозрений, но испытывал и замешательство. Он вернулся в свою часть и созвал офицеров, приказал оцепить правительственные здания по всей Вильгельмштрассе. Подозрения Ремера усугубились, когда он услышал, что в Берлине видели одного генерала, отправленного Гитлером в отставку. Затем поступил приказ от генерала фон Хазе арестовать Геббельса. Майор отказался, поскольку Геббельс был шефом дивизии «Гроссдойчланд»[221]. Тем временем лейтенант Ганс Хаген, испытывавший в отношении происходящего еще большие подозрения, чем Ремер, решил, что нужно побывать у Геббельса и выяснить реальное положение дел. Он убедил Ремера, что Геббельс как рейхскомиссар обороны Берлина является его прямым начальником. И, несмотря на прямой запрет генерала фон Хазе, Ремер поехал в Министерство пропаганды. Он по-прежнему пребывал в замешательстве из-за противоречивой информации и не мог полностью доверять Геббельсу.

«Что вам известно о положении?» – поинтересовался Геббельс. Ремер пересказал то, что слышал. Геббельс ответил, что это ложь, и позвонил прямо в Вольфшанце. Через пару минут Ремер уже сам говорил с фюрером. Не узнать голос было невозможно.

«Теперь мы знаем, кто преступники и кто саботировал действия на Восточном фронте, – сказал ему Гитлер. – Замешано всего несколько офицеров, и мы сотрем их в порошок. Вам выпала историческая миссия, а потому вы обязаны действовать головой. Резервную армию возглавит Гиммлер, но до его прибытия вы подчиняетесь непосредственно мне. Ясно?»

В Министерство пропаганды прибыл и рейхсмаршал Герман Геринг. Его интересовало, что сказал Гитлер. Ремер объяснил. Геринг сказал, что следует вызвать войска СС. Ремер возразил, что это дело армии, и она сама должна справиться со своей задачей. Ремер вышел на улицу и увидел, что площадь Берлинерплац заняло танковое подразделение, вызванное заговорщиками из учебного лагеря в Деберице. Он обратился к офицерам и принял их под свое командование. Потом снял оцепление на Вильгельмштрассе и повел своих солдат на Бендлерштрассе. Теперь заговор в Берлине провалился окончательно.

Во Франции тем временем Клюге вернулся в Рош-Гюйон около 20:00 и немедленно созвал совещание. Блюментритт подозревал, что Клюге вовлечен в заговор, – просто потому, что кто-то дважды звонил ему из рейха. Одним из звонивших был генерал Л. Бек, который в самый последний момент не сумел перетянуть фельдмаршала на свою сторону. В частном разговоре с Блюментриттом Клюге утверждал, что он ничего не знал об «этом безобразии». Он признал, что за последний год с ним дважды связывались заговорщики, но «в конечном итоге» он отказался.

В 20:10 дешифровщики «Ультра» перехватили сообщение генерал-фельдмаршала фон Вицлебена, которое по иронии было снабжено грифом высшей степени срочности – «фюрер-блиц». Начиналось сообщение так: «Фюрер мертв. Я назначен главнокомандующим вермахтом, а также…» На этом текст обрывался. Через полчаса Клюге получил сообщение из ставки ОКВ в Восточной Пруссии: «Сегодня в полдень было совершено гнусное покушение на жизнь фюрера. Фюрер совершенно здоров». Клюге спешно приказал Штюльпнагелю отпустить арестованных офицеров гестапо и СС.

Узнав, что Гитлер выжил, нерешительные лица из числа мятежников скрылись, хотя впоследствии это и не спасло их от гестапо. Весть о том, что командующим Резервной армией назначен Гиммлер, была воспринята армейскими офицерами с ужасом – иногда они даже называли его «маршалом преисподней» (Unterweltsmarschall). Немедленно последовал приказ, согласно которому обычное отдание чести заменялось «немецким приветствием» НСДАП.

Не зная, что Клюге уже приказал Штюльпнагелю выпустить арестованных, Гиммлер приказал главному управлению СС[222] связаться с Зеппом Дитрихом. Он должен был выступить на Париж во главе 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Похоже, Гиммлер был не в курсе, что дивизия совсем недавно участвовала в крупном сражении и в тот момент вряд ли могла покинуть гряду Бургебю. Не знал он и того, что «верный солдат фюрера» Зепп Дитрих, по словам Эбербаха, «стал чуть ли не революционером»[223].

Но вернемся в Берлин. В «Бендлерблоке» царила полная неразбериха. Генерал-полковник Фромм, отчаянно пытаясь спасти себя от подозрений, приказал арестовать четырех своих соучастников и немедленно провести над ними военный суд. Он позволил генерал-полковнику Беку оставить пистолет в случае, если тот немедленно застрелится. Вероятно из-за того, что руки тряслись, Бек выстрелил себе в голову дважды. В первый раз пуля лишь скользнула по черепу, во второй он нанес себе ужасную рану. Раздраженный Фромм приказал одному унтеру (по другим данным, офицеру) добить его.

Четверо попытавшихся взять всю ответственность за покушение на себя, в их числе и Штауффенберг, были казнены во внутреннем дворе «Бендлерблока» при свете автомобильных фар. Подошедшее подразделение Ремера выступило в роли расстрельной команды. Когда пришел черед Штауффенберга, он, стоя в свете автомобильных фар, выкрикнул: «Да здравствует священная Германия!» Фромм, не оставлявший безумной надежды спасти свою жизнь, произнес над телами нелепую речь со славословиями в адрес Гитлера и трижды выкрикнул: «Зиг хайль!»

Во Франции в 01:25 21 июля генерал-фельдмаршал фон Клюге приказал арестовать Штюльпнагеля. Днем того посадили в машину, чтобы отвезти в Берлин для допроса в гестапо. Из уважения к его званию пистолет у Штюльпнагеля не отобрали. Когда машина сделала остановку, вероятно для того, чтобы пассажиры смогли справить нужду, Штюльпнагель попытался застрелиться, но лишь выбил себе оба глаза. Его отвезли в госпиталь в Вердене, оказали первую помощь, а затем повезли дальше в Берлин, где уже ждала виселица. В 22:15 было объявлено, что «командующий войсками в Северной Франции попал в засаду и был ранен террористами».

По словам генерал-лейтенанта Бодо Циммермана, одного из высших офицеров штаба Клюге, весть о покушении на Гитлера произвела «эффект разорвавшейся бомбы. Как и в случае любого неожиданного события, сначала мы были парализованы». Самой насущной задачей для большинства офицеров было понять настроения солдат на фронте. «Будут ли они и дальше сражаться?» – спрашивали офицеры. Когда новость дошла до боевой группы 21-й танковой дивизии, находившейся недалеко от Троарна, она «распространилась среди солдат как пожар». Однако «на фронте продолжали сражаться как ни в чем не бывало». «Страшное напряжение боев» означало, что новость «лишь скользнула по сознанию рядового солдата… поскольку, сражаясь, он жил в другом мире». С другой стороны, генерал Эбербах позднее отмечал, что его «поразили» те «возмущение и гнев», которые неудавшийся путч вызвал «не только в соединениях СС, но и в некоторых пехотных дивизиях». Большинству офицеров было отвратительно то, что заговорщики преступили клятву верности фюреру.

Эберхард Бек из 277-й пехотной дивизии вспоминал, что произошло, когда новость достигла его артиллерийской батареи. «Наш связист услышал по радио, что Адольфа Гитлера пытались убить. Его смерть была бы для нас поворотной точкой – мы надеялись, что эта бессмысленная война закончится». Командир батареи обер-лейтенант фон Штенглин пришел к солдатам и объявил, что покушение не удалось. Гитлер выжил. Был отдан приказ, в соответствии с которым отныне любой солдат должен отдавать честь не по-военному, как раньше, а «немецким приветствием». Штенглин быстро дал понять, на чьей стороне находятся его симпатии, «поднеся руку к козырьку фуражки». Бек вспоминал, что все его товарищи были разочарованы неудачей покушения. Через несколько дней над немецкими позициями пролетел самолет союзников, разбросавший пропагандистские листовки. В них подробно описывался заговор, а также новый нацистский декрет «Зиппенхафт», согласно которому репрессиям подлежали и семьи заговорщиков.

Впрочем, реакция Штенглина и Бека была далека от типичной. Большинство младших офицеров были потрясены и смущены, однако предпочитали не распространяться на тему покушения. Штабные офицеры вроде Циммермана, в свою очередь, «пребывали в состоянии беспокойства и моральной подавленности». Многих – и это интересно – шокировало то, что Штауффенберг покинул место действия сразу после того, как заложил бомбу. Убийство из пистолета, при котором убийца и сам бы погиб, больше соответствовало понятиям о чести немецкого офицера. Но больше всего их огорчило, что в результате провала власть оказалась в руках фанатиков, и это убило всякую надежду на заключение мира[224]. «Дальновидные люди, – писал Циммерман, – понимали, что это начало конца, ужасающее предзнаменование. Твердолобые думали: хорошо, что предатели-реакционеры сорвали с себя маски – теперь мы можем покончить с ними со всеми».

В Лондоне возникли надежды, что неудавшееся покушение «вполне может стать тем самым камешком из пословицы, с которого начнется обвал». Но вера Гитлера в то, что он спасен Провидением, лишь укрепила его уверенность в своем военном гении. Это привело генералов в отчаяние. Впрочем, в одном он был прав. Он назвал «полным идиотизмом» идею заключить перемирие с англичанами и американцами, а возможно, даже убедить их присоединиться к войне против Советского Союза. Заговорщики, по его словам, были «невероятно наивны», а их попытка убить его «похожа на вестерн».

За следующие несколько месяцев теории заговора пользовались огромной популярностью в нацистских кругах, тем более что постепенно выяснилось, сколь многие офицеры либо прямо участвовали в заговоре, либо сочувствовали ему. Всего было арестовано около 5000 человек. Эти теории простирались гораздо дальше предположения о том, что 6 июня Шпейдель умышленно перенацелил танковые дивизии. Когда стало ясно, что план «Фортитьюд» и угроза второй высадки в районе Па-де-Кале – всего лишь прекрасно сработанная уловка, эсэсовцы окончательно убедились в том, что в отделе абвера «Иностранные армии Запада» имеются изменники. Руководство СС желало выяснить, как могло случиться, что военная разведка проглотила дезинформацию о целой армейской группе, никогда не существовавшей. Офицеров абвера заподозрили в том, что они намеренно преувеличивали численность вражеских войск, а затем стали прямо обвинять в «фальсификации данных о состоянии противника».

В последующий месяц быстро усиливались трения между войсками СС и вермахтом на полях боев в Нормандии. Из-за ударов англо-американской авиации по дорогам были резко сокращены пайки. Интенданты СС без зазрения совести занимались грабежом, но обрушивались с угрозами на любого солдата вермахта, если он пытался делать то же самое.

Единственным, в чем армия и СС в Нормандии соглашались, было неослабевающее разочарование в люфтваффе. Генерал Бюловиус, командир 2-го авиакорпуса, считал это крайне несправедливым. Превосходство союзников в воздухе означало, что его истребители перехватывали на взлете, а бомбардировщики были вынуждены сбрасывать бомбы задолго до подхода к цели. Его приводили в отчаяние «ежедневные донесения, доходившие даже до ставки фюрера, в которых утверждалось, что нашего люфтваффе нигде не видно». В результате в его адрес сыпалось множество «упреков и обвинений» из высоких кабинетов.

В Нормандии люфтваффе состояло из горстки уцелевших асов, а все остальные летчики были пушечным мясом, брошенным на фронт прямо из училищ. Майора Ганса Эккехарда Боба, командира истребительной группы[225], который имел на своем счету 59 сбитых самолетов, зачастую атаковали 8–10 «Мустангов». Он выживал лишь благодаря своим навыкам, уклоняясь и маневрируя на бреющем полете среди рощ и колоколен. По словам Боба, ему очень помогало постоянное соперничество между американскими пилотами, каждый из которых отчаянно старался сбить его, мешая таким образом всем остальным.

Поскольку каждый обнаруженный аэродром регулярно подвергался ударам авиации союзников, немецкие истребительные эскадрильи базировались в лесах недалеко от прямых участков дорог, которые можно было использовать в качестве взлетно-посадочной полосы. После посадки приходилось заруливать в лес, где подразделения аэродромного обслуживания укрывали самолеты маскировочной сеткой. В подобных условиях «Фокке-Вульф» ФВ-190 с широкими шасси и мощным фюзеляжем были эффективнее, чем «Мессершмитты» Ме-109.

Как и предупреждали Роммель и Клюге, немцы в Нормандии были на грани краха. Численность пополнений была крайне мала. Чтобы заткнуть бреши в дивизиях на переднем крае, туда бросали так называемые «чрезвычайные подразделения», сколоченные из писарей и прочего вспомогательного персонала, презрительно именовавшегося «полусолдатами». Но немцы теряли людей не только в бою: урезанные из-за налетов союзников пайки привели к дезертирству поляков, восточных легионеров[226], эльзасцев и фольксдойче, даже немцев – уроженцев рейха[227].

Среди дезертиров были и солдаты, не верившие в идеи нацистов, и те, кому просто надоело воевать. У одного врача-англичанина вызвал подозрение энтузиазм, с которым ему помогал сдавшийся в плен молодой немецкий солдат. Чувствуя его недоверие, парень достал фотографию своей девушки и показал ее врачу. «Нет-нет, – сказал он. – Я не хитрю. Хочу только выжить, чтобы увидеть ее».

Командир 2-й танковой дивизии генерал-лейтенант фон Лютвиц был потрясен, когда к врагу перебежали трое его солдат-австрийцев. Он предупредил, что фамилии всех дезертиров будут объявлены в их родных городах, и родственники понесут наказание. «Если кто-то предает своих, – объявил он, – то его семья больше не принадлежит к немецкой нации». Лютвиц мог поддерживать идею сопротивления Гитлеру, но был готов и к тому, чтобы действовать в чисто нацистском духе.

Еще хуже приходилось солдатам СС. Согласно указу фюрера, эсэсовцев могли обвинить в государственной измене в случае, если они попадали в плен, не будучи ранены. Им постоянно напоминали об этом незадолго до вторжения. Неудивительно, что англичане и канадцы захватывали живьем так мало эсэсовцев[228]. Но, вероятно, самую страшную историю о дисциплине в СС поведал эльзасец, призванный в 1-ю танковую дивизию СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Его земляк из 11-й роты 1-го полка «Лейбштандарт», которого также насильно призвали в войска СС, дезертировал и пытался скрыться, затесавшись в колонну французских беженцев. Его заметили однополчане и вернули в расположение части. Командир приказал солдатам роты забить беглеца до смерти. После этого его тело, в котором не осталось ни одной целой кости, бросили в воронку от бомбы. Капитан назвал это примером «воспитания духа товарищества».

Глава 21

Операция «Кобра». Прорыв

21 июля немцы перехватили радиограмму, в которой американских командиров соединений вызывали для вручения новых приказов. Это подтверждало подозрения, что 1-я армия США готовится к широкомасштабному наступлению, однако немцы не знали, на каком направлении оно начнется. После тяжелых боев за Сен-Ло обергруппенфюрер СС Хауссер ожидал удара на юго-западе, по течению реки Вир от Сен-Ло к Ториньи. С другой стороны, генерал-фельдмаршал фон Клюге был убежден, что главного удара в Нормандии вновь следует ожидать от англичан на канском участке фронта. В скрытом мире перехвата сообщений союзники обладали серьезным преимуществом. Благодаря системе «Ультра» генерал Брэдли знал, что измотанные немцы вот-вот не выдержат. Момент для прорыва наконец настал.

К тому моменту силы Брэдли сумели достичь длинной прямой дороги, протянувшейся от лежащего на западном побережье городка Лессе через Перьер к Сен-Ло. Именно эта линия должна была стать исходным рубежом операции «Кобра». Трудности имелись только на участке Лессе. 22 июля там неожиданно атаковали немцы, и основной удар пришелся как раз по злополучной американской 90-й дивизии, где дела шли все хуже из-за потери большого числа офицеров. «Одно подразделение полностью сдалось в плен, – сообщалось в донесении, – после чего большинство остальных беспорядочно отступило». Паттон записал в дневнике, что «батальон 90-й дивизии в этот день повел себя чрезвычайно позорно» и что придется отстранить от должности командира дивизии.

Операция «Кобра» была отложена на несколько дней из-за ливня, прошедшего 20 июля, после которого еще долго стояла низкая облачность. Дождь был настолько сильным, что упаковки из-под армейских пайков, которыми солдаты окружали свои окопы, превратились в бесформенную массу. Американцев, как и англичан с канадцами, сильно донимали комары, да и постоянные задержки настроения не улучшали. Один из офицеров 3-й танковой дивизии был настроен более философски. «Война – это на 90 % ожидание, – писал он в дневнике. – Это не так уж плохо, если есть что почитать». Но бригадный генерал Морис Роуз, заслуживший репутацию одного из лучших танковых командиров американской армии, даже под дождем не тратил времени зря. Он использовал эти дни для усиленной подготовки танкистов и пехоты к совместным действиям.

Брэдли нуждался в хорошей ясной погоде. Генерал пребывал в решимости отутюжить линию фронта ударами тяжелых бомбардировщиков, но желал избежать серьезнейшей ошибки, допущенной при операции «Гудвуд», когда медленное продвижение не позволило с толком использовать шоковый эффект бомбардировок. 19 июля Брэдли вылетел в Англию, чтобы обсудить планы бомбардировки с авиационным командованием. Он хотел, чтобы применялись только легкие бомбы – это позволило бы избежать появления глубоких воронок, затрудняющих движение бронетанковых войск. Район массированной бомбардировки представлял собой прямоугольник, прилегавший к южной стороне дороги Перьер – Сен-Ло.

Командование авиации согласилось удовлетворить пожелания Брэдли, но четко дало понять, что невозможно наносить удары только вдоль дороги[229]. Самолеты должны были, двигаясь с севера, пролететь над ожидавшей их удара армией, подобно тому, как это было в секторе «Омаха». Авиаторы также считали, что отвод передовых частей всего на 800 метров, как предполагал сделать Брэдли для эффективного использования шокового эффекта, недостаточен для обеспечения безопасности войск. После долгих споров армия и авиация сошлись на цифре около 1100 метров. Метеорологические сводки сообщали, что к полудню 24 июля небо будет уже достаточно чистым, и час «Ч» был назначен на 13:00.

Маршал авиации Ли-Мэллори вылетел в Нормандию, чтобы лично проследить за ходом операции. Вопреки прогнозам к полудню небо не прояснилось, и он счел видимость недостаточной. Ли-Мэллори отправил в Англию сообщение с приказом отложить бомбардировку до завтра, но бомбардировщики уже были в пути. Был отдан приказ и об отмене операции в целом, но большинству солдат об этом не сказали. Журналисты и офицеры союзных армий, включая представителей Красной армии, были приглашены на командные пункты, чтобы наблюдать за событиями. «Повсюду бродили наблюдатели. Они суетились, перешучивались и ждали», – вспоминал офицер 4-й пехотной дивизии.

Большинство самолетов получили приказ вовремя и повернули назад. Некоторые, как и планировалось, сбросили бомбы к югу от дороги, но у бомбардира ведущего самолета одной из эскадрилий заело механизм сброса, и он случайно отбомбился в 1,5 км к северу от дороги Перьер – Сен-Ло. Остальные самолеты, приняв это за приказ командира, тоже немедленно разгрузили бомбовые люки. Солдаты находившейся под ними 30-й пехотной дивизии не сидели в укрытиях. Стоя на месте или сидя на броне, они смотрели на пролетавшие в небе бомбардировщики. Затем они услышали «специфический свист», означавший сброс большого числа бомб. Люди заметались в поисках укрытий. 25 человек погибли, 131 был ранен. Генерал Брэдли пришел в ярость. Он был убежден, что командование ВВС должно было согласиться с его требованием бомбить вдоль дороги, а не перпендикулярно к цели. А если переносить «Кобру» на следующий день, то решение нужно принять сразу. Командование ВВС доказывало, что бомбардировку можно будет вести так же, как и сегодня, иначе последуют неизбежные задержки. Брэдли понял, что придется согласиться.

В штабе 7-го корпуса Коллинза собралось еще большее число наблюдателей в ожидании «грандиозного спектакля». Советский военный корреспондент полковник Даниил Краминов, едко комментировавший практически все происходившее, писал, как Эрнест Хемингуэй смотрел поверх голов окружающих. «Этот яркий, рыжеволосый никербокер[230], – добавил он, – рассказывал старые анекдоты, такие же скучные, как его многочисленные и неглубокие книги». После того как генерал Брэдли дал брифинг для прессы, штабные офицеры описали ситуацию более подробно: «Это не ограниченное наступление. Это – оно самое, большой прорыв». О жертвах бомбежки собственных позиций не было сказано ни слова.

Члены советской военной миссии, прибывшие из Лондона, также посетили расположение американской 1-й армии. Генерал Ходжес прибыл в штаб 5-го корпуса с группой советских офицеров и генералов. Представители Красной армии интересовались всем, что видели, и спросили о захваченных в плен вражеских солдатах. На их лицах отразилось «заметное недовольство», когда один из офицеров штаба Героу сказал: «Враги дрались не очень хорошо: это были поляки и русские». Вероятно, их огорчила не столько низкая оценка боевых качеств, сколько напоминание о том, что около миллиона[231] бывших красноармейцев служит у немцев – добровольно или же по принуждению[232].

В качестве наблюдателя присутствовал и генерал-лейтенант Лесли Дж. Макнейр. Его прибытие на фронт держалось в строжайшем секрете, поскольку он должен был занять место Паттона в роли командующего несуществующей 1-й армейской группой, якобы угрожающей району Па-де-Кале[233]. Макнейр находился в штабе 30-й дивизии, но затем отправился дальше, в расположение 120-го пехотного полка, чтобы наблюдать за бомбардировкой непосредственно с передовой.

Перед самым налетом появились дурные предзнаменования. Немцы внезапно провели привычный для них короткий, но интенсивный артиллерийский обстрел. Двое американских солдат 30-й дивизии, бросившись с разных сторон в один и тот же окоп, проткнули друг друга штыками. К ним примчался санитар, перевязавший им раны. Вскоре после этого генерал Макнейр, узнавший об этом происшествии, вызвал санитара к себе, чтобы получить полную информацию. Но это было лишь прологом к несчастьям, которые последовали за ним.

Утром 25 июля час «Ч» был перенесен на 11:00. Вновь началась бомбардировка. Вой первых истребителей-бомбардировщиков послышался в 09:40, как раз в намеченное время. В следующие двадцать минут волны самолетов по одной эскадрилье в каждой беспрестанно и очень точно наносили удары по целям между передовой и дорогой Сен-Ло – Перьер. Солдаты, стоявшие на позициях и сидевшие на броне машин, махали пилотам и приветствовали их радостными криками. Затем, когда в небе еще не смолк рев двигателей «Тандерболтов», сзади вновь послышался нарастающий гром: приближались более тысячи тяжелых бомбардировщиков Б-17 «Летающая крепость» и Б-24 «Либерейтор».

Никто не мог предвидеть, что во второй раз все может пойти не так, как запланировано. Генерал Макнейр покинул штабной автомобиль и пошел пешком вперед, чтобы лучше видеть происходящее. С юга дул легкий ветерок, которому никто не придал значения. Первые бомбы попали в цель, но затем ветер понес дым и пыль к северу через дорогу Перьер – Сен-Ло, так что следующие волны бомбардировщиков начали сбрасывать бомбы раньше, чем нужно. Передовые роты, осознав опасность, взорвали оранжевые дымовые гранаты, но клубы дыма и пыли от разрывов скрыли их. Связи между землей и тяжелыми бомбардировщиками не было.

Танковые экипажи попрыгали обратно в свои машины и задраили люки, а вот пехоте и генералу Макнейру укрыться было негде. Передовые пехотные полки потеряли 101 человека убитыми и 463 ранеными[234]. Один из прибывших на помощь медиков был ошеломлен тем, что «лица мертвецов были все еще розовыми». Вероятно, причиной было то, что их убило взрывной волной, а не пробивающей тело шрапнелью.

Среди погибших был и Макнейр. Его тело доставили в полевой госпиталь, и со всего персонала взяли подписки о неразглашении. Жертвы жертвами, но само по себе воздействие неудачной бомбежки на готовых к атаке солдат было ужасающим. Один лейтенант вспоминал солдат, погребенных в окопах: «У многих из грязи торчала только рука или нога, и их приходилось откапывать». 4-я пехотная дивизия докладывала, что «все солдаты и офицеры, попавшие под бомбы, пребывают в состоянии шока. Многие долго были ошеломлены, тупо смотрели на врачей и не понимали, что им говорят». Из 30-й дивизии эвакуировали 164 человека в состоянии психологического шока.

Попавшие под удар войска ожидали, что после всего произошедшего час «Ч» будет отложен, но генерал Брэдли настоял, чтобы операция начиналась немедленно. В сложившихся обстоятельствах он выглядел оптимистом. Мало того что люди пережили потрясение, но и танки, которые должны были поддерживать наступающую пехоту, отошли во время бомбежки и потеряли с ней связь.

В гораздо худшем состоянии оказались немцы, принявшие на себя всю силу бомбового удара. Учебная танковая дивизия Байерляйна и 275-я пехотная дивизия оказались в самом сердце бури. Учебная танковая уже получила тяжелый удар за день до того, хотя бомбежка тогда и была не такой сильной, а немецкая артиллерия потратила значительную часть своего скудного боезапаса, предположив, что отражает главный удар. Байерляйн отвел назад большую часть своих сил, разместив их как раз в районе бомбардировки 25 июля. Некоторые немецкие командиры даже поверили, что им удалось отразить вчерашнюю отмененную атаку, так что суточная задержка не раскрыла планы американцев, а, наоборот, спутала немцам карты. Клюге полагал, что бомбардировка 24 июля могла быть отвлекающим маневром, призванным скрыть наступление англичан. Он немедленно отправился на участок танковой армейской группы «Запад» и обсудил сложившееся положение с генералом Эбербахом.

Его подозрения подтвердились: удачно выбрав время, Монтгомери начал операцию «Спринг» («Пружина») на рассвете следующего дня, всего за четыре часа до реального начала «Кобры». Смысл операции состоял в попытке канадского 2-го корпуса овладеть Верьерской грядой, протянувшейся вдоль дороги Кан – Фалез. И хотя это наступление закончилось полным провалом, общий результат оказался как нельзя более удачным. Клюге еще больше уверился в том, что главная цель союзников – именно Фалез. В результате он целые сутки после начала «Кобры» не соглашался перебросить две танковые дивизии с английского участка на американский, а их прибытие на фронт в полном составе задержалось еще на двое суток[235]. Операции «Гудвуд» и «Спринг» помогли Монтгомери достичь поставленной им главной цели, хотя ни одна так и не привела к прорыву обороны противника[236].

Полномасштабная бомбардировка 25 июля вызвала огромные потери у немцев в живой силе и боевой технике. «Пейзаж был лунным; все вокруг было взорвано и сожжено, – писал Байерляйн. – Было невозможно отвести технику или отремонтировать подбитые машины. Уцелевшие походили на безумцев, они стали ни к чему не пригодны. Не думаю, что даже преисподняя страшнее того, что пережили мы». Склонный к преувеличениям Байерляйн вначале заявлял, что Учебная танковая потеряла 35 танков, 15 штурмовых орудий и 2000 солдат. Впоследствии он снизил цифры до 25 танков, 10 штурмовых орудий и не более 1000 человек. Уничтожен был и дислоцированный на его участке парашютно-десантный полк. Шоковый эффект был несомненным. Один американский врач писал в своем дневнике, что «многие [пленные] просто что-то бормотали, словно повредились в уме».

Офицер американской пехоты, наступавшей в районе бомбардировки, отмечал: «После этой масштабной бомбардировки земля выглядела так, словно ее перепахали. На много гектаров вокруг вряд ли выжил хоть человек, хоть зверь. На покрытой шрамами земле лежали в беспорядке всевозможные грузовики, орудия и боевые машины». Бывало, что «Пантеры» лежали перевернутые кверху днищем, будто черепахи. Через несколько дней после прорыва Паттон пролетел на самолете-разведчике над районом операции «Кобра». Высота составляла около 90 м, но даже с такой высоты он чувствовал невыносимый смрад туш убитых коров.

Тем не менее полностью подавить сопротивление немцев не удалось. 4-я пехотная дивизия продвигалась вперед и все еще ждала, когда к ней присоединятся свои танки. Преодолев чуть более чем полкилометра, они вышли на немецкие позиции. Немцев поддерживали танки, скрытые на дороге, шедшей через рощу. Гранатометчики подбили несколько вражеских машин, которые, впрочем, уже могли быть повреждены бомбами, а затем уничтожили вышедшую навстречу из рощи группу немцев. «Уцелевшие ринулись обратно в лес, крича: “Камерад!” Командир одного отделения вышел вперед и замахал американцам рукой. Его застрелили. Вышел другой унтер-офицер, но его достали гранатой. Мы не видели, из какого сектора вражеских позиций велся этот огонь, поэтому не могли больше рисковать своими солдатами и стали стрелять по всем немцам, желающим сдаться».

4-й пехотной дивизии не удалось продвинуться вперед больше чем на 2,5 км. «Результаты первого дня вряд ли можно назвать настоящим прорывом», – признало командование. 9-я дивизия на правом фланге и 30-я на левом добились не намного большего. Возникло чувство глубокого разочарования эффектом бомбардировки. Но командиры и солдаты сами слишком осторожничали после недель боев в бокаже. Тогда командир корпуса генерал Коллинз принял смелое решение. 26 июля он приказал танковым дивизиям двинуться вперед раньше, чем планировалось.

В тот день немцы направили оставшиеся резервы к Шапель-ан-Жюже, но те попали под удар истребителей-бомбардировщиков. Вскоре стало ясно, что сектор на стыке 4-й и 9-й дивизий практически открыт. Хольтиц и Хауссер не осознали всего масштаба опасности, в основном из-за того, что бомбардировка уничтожила многие наземные линии связи.

В центре 4-я пехотная дивизия наступала теперь без особых трудностей. «Даже здесь эффект бомбардировки был заметен, – докладывал штаб дивизии. – Несмотря на то что она имело место за день до этого, многие немцы все еще тряслись. Было захвачено много пленных, похожих на выжатые лимоны». Сообщалось о случае, когда пехота окружила три «Пантеры», и их экипажи сдались. Другой взвод чрезвычайно развеселило то, что около одного из танков, брошенных Учебной танковой, нашлась «настоящая коллекция женской одежды, включая шелковые чулки и трусики». 30-я дивизия, полностью пришедшая в себя после случайной бомбардировки своими, вступила в тяжелый бой в районе Эбекревона, к северо-западу от Сен-Ло. Но сопротивление немцев начало быстро угасать.

В то утро, 26 июля, Коллинз приказал 1-й дивизии совершить на правом фланге прорыв при поддержке подразделений 3-й танковой дивизии. Тем временем отряд 2-й танковой дивизии во главе с бригадным генералом Роузом должен был атаковать на левом фланге, сначала при поддержке 30-й дивизии, а затем уже в одиночку, в направлении Сен-Жиля. Проведенная ранее Роузом интенсивная подготовка, целью которой было «сдружить» пехоту и танки, окупилась сполна. 22-й полк 4-й пехотной дивизии ехал на танковой броне – по восемь человек на «Шерманах» и по четыре на легких танках. 3-й батальон полка ехал за ними на грузовиках. Испещренная воронками от бомб и артиллерийских снарядов дорога иногда вызывала задержки, и, как только встречалось сопротивление, пехота спрыгивала с брони и двигалась вперед по-пластунски, чтобы засечь танки врага. Это было тем легче, что немцы привыкли не выключать двигатели своих машин. Потом пехота сообщала местоположение целей своим танкам, и те открывали огонь. Понимая, что главной проблемой будет пополнение припасов, Роуз приказал загрузить в танки дополнительные пайки, гранаты и патронташи с патронами для пехоты.

2-я танковая дивизия, гордившаяся своим прозвищем «Ад на колесах», была сформирована лично генералом Паттоном. Гордились они и тем, что крепко напивались и крепко же воевали. Эти танкисты покровительственно относились к пехотинцам, которых называли «пончиками». Им передался безрассудный нрав Паттона, а также его любовь к азартным играм. Один из офицеров признавал, что они «часто и много мародерствовали». Во всех армиях танкисты были худшими мародерами, и не только потому, что они, вместе с пехотой, всегда оказывались на месте первыми, но и потому, что у них было больше возможностей для хранения добычи. Другой офицер отмечал, что некоторые бойцы во время боя теряли над собой контроль. «Число людей, одержимых жаждой убийства, к счастью, очень невелико, – писал он. – Такие люди ненадежные и неумелые. Держать их рядом опасно». Как бы там ни было, профессионализм и боевой пыл 2-й танковой были именно тем, что позволяло лучше всего использовать возможности, предоставленные операцией «Кобра».

Медленно продвигаясь через густой кустарник и воронки от бомб, танки с пехотой на броне преодолевали в среднем 1,5 км в час, но это все равно было несравнимо быстрее, чем в предыдущий период боев в бокаже. 22-й пехотный полк покинул броню, чтобы очистить городок Сен-Жиль по пути из Кутанса в Сен-Ло. На южном выезде из городка они заметили «лежавшего на обочине дороги тяжело раненного рядового Де Кастро. Правая ступня у него была почти оторвана, болтаясь на сухожилии. В правом плече зияла ужасная рана. Когда мы проезжали, он попытался приподняться, помахал здоровой левой рукой и сказал: “Сделайте их, парни!”»

Как только танковая колонна Роуза покинула район бомбардировки и проехала Сен-Жиль, скорость наступления возросла, даже несмотря на спустившуюся ночь. Роуз не считал темноту достаточной причиной для остановки. Его танки прошли мимо немецких позиций. Некоторые немецкие экипажи, сочтя колонну одним из своих отступающих подразделений, присоединились к ней и попали в плен. По дороге в Канизи «Шерман» Роуза сжег два немецких бронетранспортера, самым тяжелым оружием которых были пулеметы.

Канизи был охвачен пламенем после бомбардировки с «Тандерболтов». Танковой колонне пришлось потратить время на то, чтобы преодолеть развалины. В местном замке они обнаружили немецкий полевой госпиталь, в котором захватили раненых солдат, врачей и медсестер. Роуз не желал тратить время зря и приказал своим людям двигаться к деревне Мени-Эрман, расположенной более чем в 10 км к югу от Сен-Ло.

На правом фланге 1-я пехотная дивизия и боевая группа A 3-й танковой дивизии под командованием бригадного генерала Дойла О. Хикки атаковали в южном направлении. В Монтрей-сюр-Лозон они заметили штурмовое орудие и танк Т-IV и вызвали эскадрилью П-47 «Тандерболт», которая и уничтожила цели с бреющего полета. Экипаж танка успел выскочить из машины и бросился бежать.

По приказу Брэдли каждую боевую группу сопровождали танки с офицерами связи авиации, которые могли вызвать поддержку с воздуха. Исключительно эффективные рабочие отношения установились с генерал-лейтенантом Элвудом Ричардом (Питом) Кесадой, командиром 9-го соединения тактической авиации. Сорокалетний Пит Кесада, в отличие от большинства летчиков, оценивал возможности наземных войск с большим энтузиазмом. Кесада предоставлял «прикрытие для танковых колонн», в рамках которого сменявшие друг друга эскадрильи истребителей-бомбардировщиков всегда были под рукой, как в случае с системой «стоянок такси», использовавшейся «Тайфунами», которые действовали в связке с английской 2-й армией. В тот день истребители-бомбардировщики Кесады были наготове. Один немецкий командир жаловался, что они «летали над головой, как ястребы, выслеживающие на земле добычу и готовые в любую минуту ринуться в атаку».

На юге, примерно в 6,5 км за дорогой Перьер – Сен-Ло, боевая группа Хикки и 1-я дивизия двигались к Мариньи. 26 июля в 13:00 пилот одного из «Пайпер-Кабов» сообщил, что в Мариньи замечены «свои танки». Но взять город с ходу не удалось. Дороги были загромождены обломками, рушились стены горящих домов. Американцы захватили около 200 немецких пленных, многие из которых входили в состав только что прибывших подкреплений. «Старый солдат, – рассказывал лейтенант Шнайдер, взятый в числе пленных, – это тот, кто находится на нашем участке с воскресенья». К ночи над Мариньи был установлен полный контроль. Потери американцев были очень незначительны. Один батальон доложил, что за весь день у них была всего дюжина раненых.

К счастью для американских танкистов, у немцев, как сообщала разведка, заканчивались боеприпасы к 88-мм пушкам. В другом перехвате с той же датой говорилось, что немцы по-прежнему полагали, будто основного удара следует ждать на канском фронте, а не на Атлантическом побережье. Хольтиц, понимая, что положение сложилось критическое, начал отвод войск из района между Перьером и побережьем. Для прикрытия остался лишь небольшой отряд, но он мало что мог сделать после того, как американская 6-я танковая дивизия вошла в Лессе. «Мы проезжали мимо людей, которые приветственно махали и бросали нам цветы», – рассказывал командир танкового взвода. Именно в тот момент немцы открыли огонь из пулеметов и автоматов. 6-я танковая ринулась вперед по протянувшейся вдоль побережья дороге, а пехота задержалась, чтобы провести зачистку местности.

Генералу Паттону, с нетерпением ожидавшему начала боевых действий его 3-й армией, позвонил Брэдли и пригласил его на обед, попросив быть «хорошо одетым». Паттон немного растерялся. «Я всегда хорошо одет», – возразил он. На самом деле Брэдли просто не хотел сообщать настоящую причину вызова по телефону. Им предстояло в полной тайне похоронить генерала Макнейра.

Решительный прорыв американцев оказал серьезное влияние на моральное состояние немцев. Солдаты стали обсуждать то, что раньше обсуждать не решались. Старший унтер-офицер медицинской службы по фамилии Кляйн описывал ночь на 26 июля, когда им приказали покинуть перевязочный пункт к югу от Сен-Ло с 78 тяжелоранеными и отступать на Вир. Он вспоминал, что говорили легкораненые.

Ефрейтор с золотым Немецким крестом за уничтожение пяти танков на Восточном фронте обратился к нему: «Скажу тебе одну вещь, Зани. То, что происходит в Нормандии, – это уже не война. Враг превосходит нас и числом, и оснащением. А нас просто вооружают чем попало и посылают на смерть. Наше Верховное главнокомандование [Гитлер и ОКВ] не делает ничего, чтобы помочь нам. Ни самолетов, ни достаточного количества боеприпасов для артиллерии… Так что для меня война закончена».

Пехотинец, раненный в плечо шрапнелью, сказал: «Железка, которая в меня попала, должна была попасть в голову фюрера 20 июля. Тогда бы война уже закончилась». Другой солдат, помогавший Кляйну нести раненых, сказал: «С меня хватит. Двое моих братьев пожертвовали собой в Сталинграде. И они погибли задаром. Здесь то же самое». Раненые помоложе спрашивали, «достаточны ли их раны». Они хотели знать, отправят ли их домой, или же просто переведут в госпиталь. Легкораненых – тех, кто потерял палец или у кого пуля прошла через ногу, не задев кость, отправляли обратно на фронт через пять дней.

В полдень 27 июля Брэдли отдал новые приказания. «Кобра» шла настолько хорошо, что он решил начать полномасштабное наступление в направлении Авранша – города, служившего вратами в Бретань. Командующий английскими воздушно-десантными войсками генерал-лейтенант сэр Фредерик Браунинг по прозвищу Малыш пытался убедить Брэдли сбросить на Авранш десант – непосредственно в тыл к немцам. Но Брэдли отверг эту идею. Выброска десанта сильно уменьшила бы гибкость, необходимую для подобной операции, поскольку сделала бы главной задачей прикрытие десанта.

Брэдли решил неофициально передать под командование Паттона 8-й корпус на западе, пусть даже 3-я армия не сможет вступить в действие раньше 1 августа. «Я почувствовал себя гораздо спокойнее относительно исхода войны, – записал Паттон в дневнике. – Может, у нас что-то и получится». Утвердившись в своем решении, Паттон поставил 4-ю танковую дивизию Вуда и 6-ю танковую дивизию Гроува на острие атаки 8-го корпуса.

Внезапно немецкое командование осознало масштаб угрозы, с которой оно столкнулось. Их реакция была замедленна главным образом из-за того, что американцы перерезали телефонные линии. Во многих местах немцы просто не знали о прорыве. Они зачастую были ошеломлены, когда обнаруживали американских солдат чуть не у себя в тылу. Был случай, когда несколько офицеров, ехавших в «фольксвагене», едва не врезались в колонну американской техники, а мотоциклисты, подъезжавшие к американским машинам для выяснения их принадлежности, тут же погибали.

Генерал Майндль доложил, что 2-й парашютно-десантный корпус, занимающий позиции в долине Вира к югу от Сен-Ло, сократился до 3400 человек. «Из-за тяжелых потерь мы больше не в состоянии выдерживать серьезное давление противника», – заявил он. Клюге пришлось согласиться с тем, что главную опасность представляет именно американское наступление. Он согласился удовлетворить запрос впавшего в панику Хауссера на подкрепление и приказал перебросить к нему 2-ю и 116-ю танковые дивизии, сражавшиеся против англичан.

Вечером 26 июля Лютвиц отправился в штаб Майндля. По его словам, там царил «полнейший хаос». Майндль и сам писал, что «грохот артиллерии и рев танковых двигателей был таким, что невозможно говорить по телефону». Его КП был скрыт под грудой обломков, что по меньшей мере было хорошей маскировкой от американских истребителей-бомбардировщиков. Майндль пришел в ярость, узнав, что Лютвиц не находится под его прямым командованием, и сказал, что начинать атаку, тем более при дневном свете, – это чистой воды безумие. Дела шли так плохо, что немцы едва держались.

«О чем вы думаете?! – резко воскликнул Лютвиц. – Все, что мне от вас нужно, – это нормальное прикрытие моего правого фланга во время атаки». Майндль ответил, что удержит фланг, но танками этого не сделать.

Затем Лютвица вызвали на КП 7-й армии Хауссера, располагавшийся в 16 км к югу от Перси. Там его проинструктировал новый командир корпуса генерал фон Функ, который сказал, что задача Лютвица состоит в том, чтобы форсировать Вир в районе Тесси, а затем двинуться на северо-запад и перекрыть дорогу Сен-Ло – Перси. Именно по этой дороге двигалась колонна бригадного генерала Роуза. 116-я танковая дивизия сразу по прибытии подлежала направлению на поддержку войск Лютвица.

Все еще недовольный, Майндль решил лично поговорить с генералом фон Функом. Не обращая внимания на своих отчаянно сражавшихся солдат, он сел в свой «фольксваген», который называл «Ябофлитцер» – «уходящий от истребителей», – и поехал на КП 7-й армии к Лютвицу, чтобы выразить протест в связи с тем, что 2-я танковая дивизия не была передана под его командование. Визит оказался неудачным. На обратном пути ему пришлось несколько раз останавливаться и прятаться в окопе от американских истребителей-бомбардировщиков.

Вернувшись к себе в штаб, он обнаружил там подполковника фон Клюге, сына фельдмаршала, который нетерпеливо ожидал его вместе с генерал-полковником Гейнцем Гудерианом, новым начальником Генштаба сухопутных войск. Клюге посылал сына «из штаба в штаб, называя его “фронтовым странником”, – писал Майндль, – а мы называли его шпионом, который собирал информацию для старика». Пребывавший в мрачном расположении духа Майндль велел Клюге-младшему передать отцу, что Нормандию больше не удержать и что атака силами двух танковых дивизий не даст результатов. Вместо танков, по его мнению, следовало использовать противотанковые орудия, а не «бросать их на выполнение воображаемых задач». «Это не штабные танковые учения», – заявил Майндль.

Он даже не пытался скрыть своего презрения к танковому командованию – «этим задавакам», как он их называл. Они никогда не покидали своих «бензиновых коробок» для пешей разведки, поскольку «попасть под огонь неприятеля – это неприятно. Гораздо безопаснее залезть внутрь и задраить люк. Лишь немногие из командиров-танкистов способны были понять – или согласиться в споре, – что время великих танковых битв для нас прошло! Им нужно было очнуться от сладких снов!».

«Эти, наверху, очевидно, по-прежнему ждали чуда, – продолжал Майндль. – Кроме того, наша пропаганда объявила о покушении на Гитлера 20 июля и его последствиях. Поэтому лишь от нас, парашютистов, зависело, сохраним ли мы свою честь! Нас хотел уничтожить весь мир. Хорошо! Мы не сложим оружие».

Хотя 27 июля низкая облачность спасла приближавшуюся к Виру 2-ю танковую дивизию от воздушных налетов, дивизия не начинали переправу в районе Тесси до наступления ночи. С начала операции «Кобра» на тот момент прошло уже шестьдесят часов, и, когда дивизия продолжила свой путь, было уже слишком поздно, чтобы остановить продвижение американцев.

Когда 27 июля 6-я танковая дивизия достигла Кутанса на западном побережье, они узнали, что их разведбатальон уже занял город. Там дивизия остановилась на ночевку, а затем «рванула вперед», в направлении Гранвиля. В лесу по обе стороны дороги укрывалась немецкая пехота, поэтому американским легким танкам пришлось идти по дороге со скоростью около 25 км/ч, стреляя во все стороны из пулеметов. Колонна 3-й танковой дивизии под командованием бригадного генерала Хикки также направлялась в Кутанс. Но генерал Коллинз, как и командир приданного дивизии 12-го пехотного полка Лакетт, критиковал 3-ю танковую за то, что она наступает слишком робко.

27 июля продвижение американцев на центральном участке наступления замедлилось. Дороги были забиты военной техникой, колонны порой растягивались примерно на 25 км, и это сильно тормозило продвижение танковых дивизий. Часто возникали заторы: подбитая немецкая техника перегораживала дороги. Предвидя подобные проблемы, Брэдли стянул для обеспечения «Кобры» 15 000 солдат и офицеров инженерных войск. Их главной целью были «расчистка и поддержание в рабочем состоянии основных транспортных коммуникаций», протянувшихся сквозь прорыв в обороне врага. Саперы засыпали воронки на дорогах, растаскивали разбитую немецкую технику и даже строили дороги в обход разрушенных городов.

28 июля видимость, к облегчению американского командования, улучшилась. Атака 2-й танковой дивизии Лютвица к западу от реки Вир захлебнулась из-за ударов с воздуха. У 116-й танковой дела обстояли не многим лучше. На западе корпус Хольтица оказался под угрозой окружения, и штаб 7-й армии приказал ему отступить к району Ронсе на центральном участке. Оберштурмбанфюрер СС Тихсен, новый командир 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх», был убит возле своего КП американской разведгруппой. В тот же вечер командир 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген» штандартенфюрер Баум принял командование остатками обеих дивизий.

По дороге вдоль побережья наступление американцев ускорилось. 6-я танковая дивизия около 50 км двигалась вдоль береговой линии. Всякий раз, встречая на дороге немецкий заслон, офицер связи ВВС прямо из своего танка или бронетранспортера вызывал эскадрилью П-47 «Тандерболт», и оборонительные сооружения противника уничтожались – как правило, за пятнадцать минут.

Немцы отступали по разбитым дорогам, в их частях нарастала неразбериха. Редкий командир знал, где сейчас его подразделение. Дивизии были расчленены, на дорогах воцарился хаос. Из-за невозможности пополнения боезапаса и топлива танки и машины просто бросали. Сопротивление оказывали лишь небольшие группы солдат, которых поддерживали противотанковые либо штурмовые орудия. Командование Учебной танковой дивизии сообщило, что у него «не осталось боеспособных частей и подразделений». Остатки дивизии отвели к Перси. В тот же день штаб 2-го парашютно-десантного корпуса доложил, что в корпусе «закончились боеприпасы для гаубиц как малого, так и среднего калибра».

В центре продолжались ожесточенные бои в районе Серизи-ла-Саль, но то была лишь отчаянная попытка оказавшихся в «мешке» немцев прорваться из окружения, а вовсе не сопротивление до последнего патрона. Американская полевая артиллерия и зенитки «били по противнику прямой наводкой». П-47 «Тандерболт» также с воем устремились на штурмовку, но тут неожиданно появилась группа Ме-109, обстрелявших американцев с бреющего полета.

Часть боевой группы «Хайнц» пробиралась через леса, избегая населенных пунктов в поисках бреши в кольце окружения. Некоторые солдаты предлагали сдаться, но офицеры твердо отвергли такую перспективу. «Пять дней, – писал один унтер-офицер, – мы не ели ничего, кроме зеленых фруктов и закаменевших пайков, оставшихся от убитых товарищей. Армией снова пожертвовали, чтобы спасти от плена эсэсовцев… нам пришлось бросить 178 раненых». Но сдаваться было безопасно не всегда. Офицер американской 9-й дивизии рассказывал, что «если какие-то подразделения врага – поляки и прочие – пытались сдаться, эсэсовцы их расстреливали». На ночных маршах в попытке прорваться из окружения моральное состояние войск стало быстро падать, у людей не выдерживали нервы. Парашютисты обвиняли во всех своих бедах эсэсовцев, а эсэсовцы обвиняли их. Некоторые офицеры буквально падали от усталости и нервного напряжения.

На восточном фланге прорыва, в долине реки Вир, 2-я танковая дивизия уже миновала деревушку Вильбодон, стоявшую на одной линии с Тесси. Боевая группа Роуза направлялась к городку Сан-Север-Кальвадос, стоявшему у дороги Вильдье – Вир. Штаб 7-й армии вдруг обеспокоился тем, что корпус Хольтица может быть полностью окружен. Хольтиц получил приказ от генерал-майора Пемзеля, начальника штаба 7-й армии: ему предписывалось контратаковать в направлении Перси, чтобы отрезать передовые части американцев. Хольтиц понимал, что это может вызвать неразбериху, а с рассветом подставить их под удар истребителей-бомбардировщиков. Кроме того, эта контратака оставляла незащищенной прибрежную дорогу до самого Авранша. Но Хауссер настаивал на безусловном выполнении приказа.

В тот вечер находившийся в Рош-Гюйоне Клюге, услышав о решении 7-й армии прорываться на юго-востоке, вышел из себя. Он позвонил обергруппенфюреру СС Хауссеру и потребовал немедленно отменить приказ. Хауссер ответил, что, вероятно, уже поздно, но он попытается. Он отправил офицера на мотоцикле, который добрался до Хольтица около полуночи, но у того не было связи с дивизиями. Они продолжали атаковать в юго-восточном направлении по всему побережью.

Клюге, который, несмотря на промах Хауссера, боялся отстранить его от должности, поскольку тот был эсэсовцем, приказал заменить Пемзеля. Генерал фон Хольтиц, которого перевели на пост командующего войсками Парижского района, должен был передать 84-й корпус генералу Эльфельдту. Гитлер был вне себя от ярости, когда узнал, что дорога на Авранш – а значит, и в Бретань – оказалась под ударом. ОКВ отдало приказ немедленно провести контратаку. Клюге срочно потребовал подкреплений. Он просил перебросить с юга Франции 9-ю танковую дивизию и несколько пехотных. ОКВ пошло ему навстречу невероятно быстро.

Поскольку значительное число немцев сосредоточилось вокруг Ронсе, боевая группа Б 2-й танковой дивизии начала ставить заграждения с огневыми точками по всей линии южнее этого района. Но в ту ночь 28 июля американская армия стала жертвой своей чрезмерной механизированности. На дорогах дальше к северу в коридоре прорыва были такие заторы, что штабные офицеры 4-й пехотной дивизии «торчали на дороге всю ночь». Причиной заторов всегда были «подбитые вражеские машины, беспорядочно стоявшие на дороге и по обочинам». Даже инженерным частям не всегда удавалось расчистить путь. Был случай, когда штабной офицер сел за рычаги бульдозера и столкнул с дороги сгоревшую машину. Некоторые французы, с усердием засыпавшие воронки, отказывались брать деньги за работу, заявляя, что «они делают это, чтобы помочь перебить еще больше фрицев».

Командир 1-й пехотной дивизии – «Большой красной единицы» – генерал-майор Хюбнер твердо решил не допустить, чтобы хоть что-то помешало его движению вперед. Он настаивал, чтобы на узких нормандских дорогах было организовано «исключительно одностороннее движение». По его мнению, право на возвращение не должны были иметь даже санитарные машины. «Всю необходимую помощь раненым можно оказать на месте», – утверждал он. Пехота сопровождения 3-й танковой дивизии ехала на броне, а их бронетранспортеры были загружены бочками с бензином, ящиками с боеприпасами и прочим снаряжением. На побережье 6-я танковая дивизия также сочла, что времени на создание складов оружия и топлива и раздачу пайков нет. «Черт, через пару дней, – заметил один офицер, – мы будем передавать друг другу пайки прямо на ходу, как Санта-Клаус на санях». Экипажи «Шерманов» тоже останавливались на обед и отдых очень редко. Один офицер медицинской службы сказал о танкистских шлемах, что в них «и нужду справляют, и еду готовят». Его коллега из 2-й танковой дивизии отметил дополнительное преимущество быстрого наступления – у немцев оставалось мало времени на то, чтобы готовить неприятные сюрпризы.

29 июля боевая группа A 2-й танковой дивизии под командованием Роуза с тяжелыми боями продвигалась по дороге южнее Вильбодона. На перекрестке у Денизьера они столкнулись с боевой группой 2-й танковой дивизии Лютвица, в составе которой было около 20 танков и две роты мотопехоты на бронетранспортерах. Дивизии Лютвица и вновь прибывшей 116-й танковой дивизии было приказано нанести удар в западном направлении и отрезать наступающие американские части, а затем влиться в состав сводной дивизии СС. Лютвиц понимал, что это невозможно. Он решил, что важнее прикрыть фланг вдоль реки Вир, куда рвалась американская 30-я пехотная дивизия. Американские истребители танков подбили несколько немецких машин и вынудили уцелевшие отступить на восток, к Муайону, где состоялось гораздо более ожесточенное сражение.

Танковая колонна боевой группы Роуза при поддержке приданной пехоты 4-й дивизии вошла в городок Муайон, а капитан Рид повел передовой дозор из солдат своей роты восточнее. Бойцы Рида уничтожили расчет противотанковой пушки, но затем попали под огонь немецкого танка. Рядовой Шарки по кличке «Гончая с гранатометом» прокрался к нему по дальнему краю зарослей и подбил танк предпоследней оставшейся гранатой. Вдруг следом за первым появился и второй танк, который стал поливать американцев из пулемета. Капитан Рид подполз к нему через густые кусты, поднялся и метнул две зажигательные гранаты – одну на броню, вторую под гусеницы. Вскоре танк запылал.

В самом Муайоне третьим немецким танком был подбит американский «Шерман». Командир танкового батальона решил отойти из городка и обстрелять его фугасными снарядами. Находившимся впереди пехотным подразделениям он также приказал отступить. Как раз перед отходом рядовой Шарки выпустил последнюю гранату по очередному немецкому танку, шедшему во главе подтягивавшейся к городу колонны танков и пехоты. Он попал прямо в основание башни. Капитан Рид крикнул: «Убираемся, пока по нас не открыли огонь!» Но Шарки явно разгорячился: он стоял среди зарослей и палил из карабина по немецкой пехоте. Пулеметная очередь одного из танков снесла ему пол-лица, но Шарки сумел отойти вместе с остальными, притом что «кожа свисала ему на грудь». Он шел прямо, хотя все остальные пригибались.

Наперерез им двинулась еще одна немецкая колонна с танками в голове. У Рида оставались всего две зажигательные гранаты, но он сумел поджечь первый танк. Все заволокло дымом, и дозору удалось проскочить через дорогу и ускользнуть. Из-за своей ужасной раны Шарки рухнул, но, передохнув, смог встать и догнать товарищей, вскинув руку в победном жесте. «Ни у кого больше я не встречал такой выдержки и храбрости, как у Шарки», – скажет позже Рид.

Командир пехотного батальона майор Латимер слишком поздно узнал о решении командира танкистов отойти из города и не смог ему помешать. Его привела в ужас мысль о тактических последствиях такого решения и его влиянии на боевой дух войск. Одно дело, когда танки отходят, чтобы вернуться позднее, но пехота, по его мнению, должна оставаться на занятых позициях. Немецкие мотопехотинцы, которых первая атака застала врасплох, уже быстро просочились обратно в город. У них было теперь больше танков и артиллерийских орудий, которые соединились с колонной, замеченной бойцами Рида.

«Немецкие танки начали дуэль с нашими, а пехота оказалась между ними, – говорилось в донесении. – Это было ужасно, потери очень высоки. Кроме того, наши войска попали под массированный огонь артиллерии. В дополнение к физическим потерям, многие бойцы – как пехотинцы, так и танкисты – не выдерживали психического напряжения». Через некоторое время оперативную группу сменили части 30-й дивизии. Единственным утешением для отводимых подразделений было то, что в воздухе появились немецкие бомбардировщики и по ошибке отбомбились по своим.

Во второй половине дня 29 июля дальше к западу самолеты П-47 «Тандерболт» 405-й истребительной авиагруппы засекли огромную пробку, образовавшуюся из немецких боевых машин на дороге восточнее Ронсе. Самолеты, сменяя друг друга, бомбили и обстреливали противника в течение шести с половиной часов. Летчики доложили об уничтожении 66 танков, 204 автомашин и 11 орудий, а также о повреждении 56 танков и 55 автомашин. Цифры выглядели чрезмерно завышенными, но в любом случае нанесенные противнику потери были довольно серьезными. Американцы запросили также поддержку «Тайфунов» 121-го авиакрыла Королевских ВВС. «Тайфуны» атаковали колонну южнее Ронсе, после чего доложили об уничтожении 17 танков и повреждении 27. Позднее оперативный анализ показал, что самолеты подбили лишь 4 танка и 5 бронетранспортеров. Большинство же машин было просто брошено или уничтожено их экипажами. Как бы то ни было, недостаток меткости «Тайфуны» восполнили психологическим эффектом, который они оказали на немецких танкистов.

Тем временем боевая команда Б 2-й танковой дивизии закончила установку заграждений и подготовку засады в районе Гримениль. Мимо них удалось проскользнуть немцам, попавшим в мешок в районе Ронсе и подвергавшимся непрерывным атакам 3-й танковой дивизии, наступавшей с севера.

В 1,5 км от Гримениля, близ Сан-Дени-ле-Гаст, 82-й разведбатальон установил заграждения, прикрытые противотанковыми орудиями и 92-м дивизионом полевой артиллерии. Они заметили приближение колонны автомашин, во главе которой шли два американских бронетранспортера, но это была военная хитрость – машины были захвачены немцами. Когда они проехали, наводчик противотанкового орудия заметил, что сразу за ними едет немецкий бронетранспортер, и открыл огонь. Артиллерия среагировала мгновенно и открыла огонь прямой наводкой. Немецкая колонна была уничтожена.

Вскоре после этого на КП резерва 2-й танковой дивизии неожиданно напали немцы и чуть его не захватили, но оборонявшиеся, в большинстве своем писаря и иные тыловики, не растерялись. При ярком свете луны и полыхавших машин они с близкой дистанции открыли точный прицельный ружейный огонь по приближавшейся немецкой пехоте. Это стало ясно, когда утром офицеры осмотрели тела нападавших. Немцы были убиты «одиночными выстрелами из винтовок, а не пулеметными очередями».

В другом донесении говорилось о храбрости сержанта Бишопа, тело которого нашли в окружении семи убитых немцев, и старшего сержанта Барнса, который кинжалом перерезал горло трем нападавшим немцам. «Во время боя царило такое замешательство, что наш санитар обнаружил в своем окопе санитара немецкого. Несколько минут оба с остервенением тыкали в свои нарукавные повязки с красным крестом, затем обыскали друг друга на предмет наличия оружия».

Той же ночью примерно в 3 км юго-западнее две роты американской мотопехоты, устанавливавшие заграждения, оказались застигнуты врасплох немцами, «которые скатились с выключенными двигателями с холма на дорогу к Грименилю». Отчаянно сражаясь в темноте, американская пехота несла тяжелые потери не только от вражеского огня, но и от огня своей же артиллерии и танков. Когда 30 июля в 07:00 прибыл с резервной ротой своего батальона подполковник Кроули, бой уже фактически окончился. Все вокруг было усеяно догорающей техникой. Заграждения были разрушены, и Кроули не мог связаться по радио с одной из тех рот, что подверглись атаке. Но немцы были сильно измотаны и оглушены после артобстрела. Бойцы Кроули захватили в окрестностях до 300 пленных. Но худшим в то утро был непрекращающийся обстрел своих артиллерией 4-й танковой дивизии, находившейся западнее: «Они не обратили внимания даже на желтый дымовой сигнал. Обстрел прекратился лишь тогда, когда подполковник Кроули установил с ними радиосвязь».

Той ночью пытались уйти две крупные немецкие колонны, в одной из которых было 96 машин, включая «танки, 150-мм и 170-мм орудия – на автотяге и самоходные орудия, – бронетранспортеры, штабные автомобили, мотоциклы и грузовики». Солдаты были из 275-й пехотной дивизии, 17-й моторизованной дивизии СС и разведбатальона 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». «Минометы поджигали машины, артиллерия 62-го и 78-го полевых артдивизионов без пристрелки открыла огонь по перекресткам дорог, а затем вдоль всей дороги».

Подбитый американский истребитель танков M-10 стоял на обочине дороги Сен-Дени – Лангрон. Пока мимо него проходила немецкая колонна, члены экипажа притворялись убитыми, а затем, когда проехал последний немецкий бронетранспортер, стали подбивать немецкие машины одну за другой из своей 75-мм пушки, всего выпустив 28 снарядов.

Основные силы американцев были вынуждены отойти от перекрестка на возвышенность, где пехота могла прикрыть «Шерманы» от немецких солдат, пытавшихся подобраться поближе и поджечь их с помощью фаустпатронов. Головная машина в немецкой колонне, танк Т-IV, буксировавший к тому же 88-мм пушку, двинулся в сторону оборонявшихся, но был уничтожен выстрелом противотанкового орудия. «После этого началась настоящая бойня», – докладывал один офицер. Минометный дивизион вел беглый огонь по колонне на всей ее протяженности «в последовательности «один зажигательный снаряд – три фугасных». Фосфорные снаряды поджигали машины, освещая окрестности и помогая танкистам и минометным расчетам, стрелявшим прямо по открытым кузовам немецких бронетранспортеров. Пока наводчики танковых орудий вели огонь по колонне противника, командирам танков приходилось отбиваться от вражеской пехоты, ведя огонь из тяжелых 12,7-мм пулеметов, установленных на башнях «Шерманов».

Один офицер вспоминал: «Когда забрезжил рассвет, до 300 немецких пехотинцев попытались прорваться через болото севернее дороги на Гримениль… танки погнались за ними и перебили почти всех. На самом болоте и на берегу было обнаружено около 300 убитых». Еще 600 трупов лежали на дороге, проезжая по которой они попали под огонь минометов и артиллерии – «кровавое месиво из рук, ног, голов и обугленных тел… нашли не менее трех женщин-немок с почти оторванными головами». Один из убитых был шофером штабного автомобиля генерал-майора. «Генерал-майора опознали по форме, но когда позже офицеры батальона вернулись, то они обнаружили, что охотники за сувенирами сняли с него всю одежду»[237].

Американская похоронная служба насчитала в колонне из 96 машин 1150 погибших немцев. «Весь район был завален сожженными и разбитыми машинами, из которых торчали куски человеческого мяса», – рассказывал один офицер. В другом отчете утверждалось, что «пленных было столько, что невозможно сосчитать. Некоторые из них говорили, что не ели по два-три дня». Тем временем 82-й разведбат устремился на юг, чтобы захватить мосты через реку Сьенн.

Боевая группа бригадного генерала Хикки из 3-й танковой дивизии, преследовавшая отступавших немцев, обнаружила в Ронсе «испорченное и просто брошенное немецкое снаряжение, которое так загромождало главную улицу, что продвигаться по ней было невозможно, и нашим войскам пришлось выбираться из города переулками». Для очистки главной улицы пришлось привести бронированные бульдозеры. Желавших сдаться немецких солдат было так много, что их пришлось отсылать в тыл без конвоя. Когда 3-я танковая вышла в район Гримениля и Сан-Дени-ле-Гаст, один офицер медслужбы записал в дневнике: «Бойня просто ужасная. Некоторые солдаты противника раздавлены нашими танками в лепешку».

Генерал-майор Рудольф-Кристоф фон Герсдорф, новый начальник штаба 7-й армии, прибыв во второй половине дня 29 июля на ее передовой КП в 5 км северо-западнее Авранша, обнаружил, что положение катастрофическое[238]. Приказы о взрыве мостов отданы не были, наземных линий связи больше не существовало. В результате отступления немцев с побережья, так взбесившего Клюге, практически некому было оказать сопротивление американским 6-й и 4-й танковым дивизиям.

На побережье в районе Гранвиля немцы начиная с 01:00 в течение пяти часов взрывали портовые сооружения. Местный полицейский комиссариат сообщил, что немецкие солдаты мародерствовали и угоняли все транспортные средства, которые только могли найти, чтобы бежать в южном направлении. Один американский танковый взвод даже проехал менее чем в 100 метрах от КП 7-й армии, не заметив его. В полночь оберстгруппенфюрер СС Хауссер со своим штабом начал отходить к востоку от Мортена.

Паника царила не только в Рош-Гюйоне, но и в ставке Гитлера, в Вольфшанце. Находившийся в ставке фюрера генерал Варлимонт вспоминал, что Клюге передали «срочный приказ не допустить врага в Авранш. Все видели, что войска союзников прорывают фронт по всей Нормандии». Гитлер также тревожился о судьбе 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген», которая «как сквозь землю провалилась» при отступлении. «Никто никогда так и не смог узнать или вычислить, что с ней произошло, несмотря на настойчивые попытки. Наша озабоченность ее судьбой была понятна: по боевым качествам дивизии СС были подобны «каленому железу» – в том смысле, что к ним нельзя прикасаться. Гитлер всегда верил всему, что свидетельствовало в пользу его эсэсовцев, и никогда не допускал критики в адрес своей «черной гвардии».

Большая часть немецких войск отступила на Перси. Американские разведчики, пытаясь найти незащищенную дорогу к деревне, отыскивали все возможные обходные пути, но повсюду были выставлены вражеские заслоны. На одном проселке сержант, ехавший в головном джипе, заметил нескольких немецких солдат, по-пластунски пробиравшихся через кустарник. «Всыпь им!» – крикнул он солдату, стоявшему за пулеметом на корме машины. Стрелок открыл огонь трассирующими пулями, перебив почти всех. Он пошутил, что пули были гуманными, поскольку стерилизовали входное и выходное отверстия раны. Многие солдаты считали, что пробил час возмездия за тяжелые бои в бокаже.

У немцев фактически не осталось сил для обороны побережья. Батальон полевого пополнения на южном берегу реки Сьенн вновь окружил тех, кто отбился от своих частей, выскользнув из окружения. 6-я и 4-я танковые дивизии, на тот момент уже находившиеся под командованием Паттона, шли к Авраншу. Патон не принимал никаких объяснений по поводу задержек. «Нужно настигнуть противника до того, как он успеет закрепиться», – писал он в дневнике 29 июля. Паттон пребывал в прекрасном расположении духа. Прорыв состоялся. Теперь должен был состояться выход на оперативный простор, который он считал своим священным правом.

Глава 22

Операция «Кобра». Выход на оперативный простор

30 июля, когда 4-я танковая дивизия вышла на исходный рубеж для удара по Авраншу, Монтгомери начал операцию «Блюкоут». Обычно он не начинал наступление в такой спешке. Похоже, что инициативу в очередной раз проявил Демпси, но это не помешало Монтгомери присвоить все лавры себе. Он доложил Эйзенхауэру: «Я приказал Демпси отбросить все предосторожности, пойти на любой риск, смириться с любыми потерями и мчаться что есть духу к [городу] Виру».

13/18-й гусарский полк находился в резерве и ремонтировал очень нуждавшиеся в этом танки, когда в расположение полка «влетел на джипе» командир бригады и сказал одному из офицеров, что воскресным утром им предстоит принять участие в серьезном бою. Полк должен выступить следующим утром в 06:00. Двигатели танков были разобраны, их пришлось собирать в лихорадочной спешке. Некоторые другие части были предупреждены о выступлении всего за тридцать шесть часов.

Переброска двух корпусов из-под Кана на западный фланг английского участка фронта всего за двое суток превратилась из-за узких дорог в какой-то кошмар. Многие части узнавали о своей непосредственной задаче лишь по прибытии на исходный рубеж. Командир батальона 13/18-го полка записал в дневнике дошедший из штаба слух: «Монти решительно настроен на то, чтобы сравняться по успехам с янки, которые дерутся великолепно. Единственная разница между нами заключается в том, что а) их армия в два раза больше нашей и б) нам противостоит в два раза больше немцев». Хотя такое соотношение немного преувеличено, англичане и канадцы действительно имели определенное право говорить, что они ведут войну на истощение с танковыми дивизиями противника, а газетчики расписывают только успехи американцев.

Операция «Блюкоут» развернулась к югу от Комона, где на одном участке фронта американцев сменили англичане. Одной из причин выбора участка было отсутствие на нем танковых дивизий СС. В первом эшелоне 8-го корпуса О’Коннора предстояло идти 15-й Шотландской дивизии и 6-й гвардейской танковой бригаде. 11-я танковая и Гвардейская танковая дивизии должны были двигаться за ними, готовые войти в прорыв. Слева от них 30-й корпус Бакнелла при поддержке 7-й танковой дивизии должен был овладеть населенным пунктом Оне-сюр-Одон, а затем горным массивом Мон-Пенсон. Цель захвата гряды высот состояла в том, чтобы контролировать дорогу к югу от массива – отступление немцев могло идти только по ней.

Воскресный день 30 июля был таким жарким, что пехоте разрешили идти в атаку, закатав рукава. Зато безоблачное небо давало возможность авиации действовать без ограничений. Перед началом «Блюкоута» были проведены бомбардировка с воздуха и мощная артподготовка. 15-я Шотландская начала боевые действия удачно, атаковав противника на узком фронте. Когда немецкая 326-я пехотная дивизия задержала шотландцев, в бой вступили танки 4-го Колдстримского и 3-го Шотландского гвардейского полков. Пехоте было приказано следовать под защитой танковой брони. Это противоречило британской военной доктрине, но командование 6-й гвардейской бригады и 15-й Шотландской дивизии перед боем согласовали такой шаг в случае необходимости.

Поросшие лесом крутые горные склоны были неприступны для большинства танков, но «Черчилли», в бою слабоватые, преодолели их вполне успешно. Немцы не ожидали появления здесь английских танков и поэтому не установили на переднем крае тяжелых противотанковых орудий – их дивизион САУ находился в глубине обороны. В результате колдстримские танки достигли своей цели – высоты 309 – к 16:00. Они проникли в глубь немецких позиций на 8 км. Справа от них танки шотландской гвардии через густой кустарник и фруктовые сады устремились к высоте 226: «Экипажи были измотаны тряской и покрыты синяками, у командиров лица исхлестаны низко нависающими ветками, а голова гудела от падавших сверху мелких твердых яблок». В тот вечер шотландские пехотные батальоны соединились с двумя гвардейскими танковыми батальонами и приготовились обороняться на взятых высотах.

Немцы реагировали необычно медленно. Когда Эбербах наконец-то осознал грозящую опасность, он приказал 21-й танковой дивизии форсировать Орн и вступить в бой. Тем временем 326-я пехотная дивизия пошла в отчаянные контратаки на две высоты. В бою был убит ее командир генерал-майор фон Драбих-Вехтер. Немцы сумели ненадолго выбить Колдстримский и 2-й Глазго-Шотландский полки с одной из высот, но англичане быстро контратаковали и вернули себе высоту.

Наступавший левее 30-й корпус не сумел продвинуться вперед, встретив на пути речушку с крутыми берегами, вследствие чего обнажился фланг 8-го корпуса. Сюда-то и хотел ударить Эбербах, но к тому времени, как полковник Оппельн-Брониковски сумел собрать в кулак 21-ю танковую дивизию, контратака уже слишком запоздала. Она началась 1 августа в 06:00 силами трех мотопехотных батальонов, в каждом из которых оставалось чуть больше 200 человек, последних 14 танков Т-IV 1-го батальона танкового полка дивизии и последних 8 «Тигров» 503-го тяжелого танкового батальона. Англичане нанесли встречный удар, дойдя до КП 21-й танковой дивизии. Находившимся там штабным офицерам пришлось бежать, бросив все свои машины. 21-я дивизия отступила, потеряв почти треть машин и личного состава. Штаб корпуса был в ярости от этой неудачи.

Со времен «Гудвуда» взаимодействие английских танков и пехоты значительно улучшилось, но «Черчилли» и «Кромвели», как и прежде, не могли тягаться с «Тиграми» 503-го и 502-го тяжелых танковых батальонов СС, равно как и с огромными немецкими САУ «Фердинанд». Один из батальонов 3-го Шотландского гвардейского полка, выйдя к намеченному рубежу после сумасшедшей гонки по пересеченной местности, напоролся на три «Фердинанда», которые за считаные минуты подбили 12 из 16 английских танков. Один из «Фердинандов» прошел рядом с английским офицером-артиллеристом, и тот хорошо разглядел командира САУ, «одетого из-за жары лишь в майку и хохотавшего во все горло». 2-й танковый корпус СС также повернули, чтобы остановить наступление англичан.

Пока 15-я Шотландская и 6-я гвардейская танковые бригады вели бои, Гвардейская танковая дивизия атаковала Сен-Мартен-де-Безас, большое село, дороги из которого расходились во всех направлениях. Но немцы при поддержке штурмовых орудий сражались яростно.

У 11-й танковой дивизии, наступавшей правее, началась счастливая полоса удач, которой дивизия не преминула воспользоваться. 31 июля одна бронемашина с бойцами 2-го Дворцового кавалерийского полка сумела проскочить через оборонительные позиции немцев в Эвекском лесу. Через 10 км обнаружилось, что мост через реку Сулевр не взорван и охраняется одним-единственным часовым, которого они моментально сняли. Мост находился на стыке между позициями немецких 326-й пехотной и 3-й парашютно-десантной дивизий – поэтому-то, вероятно, ни та ни другая дивизия не озаботились его охраной. Когда английские разведчики доложили о захваченном мосте, командир полка поначалу не поверил и приказал уточнить положение дозора на местности. Убедившись в правоте их слов, он немедленно доложил командиру 11-й танковой дивизии генерал-майору Робертсу. Хотя эта дорога лежала западнее направления их наступления, уже на участке американского 5-го корпуса, Робертс приказал 29-й танковой бригаде с пехотой на броне двигаться туда на полной скорости, чтобы прикрыть захваченную переправу. Ее уже успели окрестить «мостом Дикки» в честь лейтенанта Д. Б. Поула, который командовал отрядом, овладевшим столь важной переправой. Робертс сразу же запросил у О’Коннора разрешение изменить направление главного удара. Последовавшее за этим решительное наступление 11-й танковой дивизии к высотам вокруг Бени-Бокажа заставило генерала Майндля отвести с позиций немецкую 3-ю парашютно-десантную дивизию.

Всего в 50 км к юго-западу незадолго до наступления вечера 30 июля первые танки 4-й танковой дивизии Вуда вошли в Авранш – врата в Бретань и Центральную Францию. В городе царила неразбериха. Оставшиеся на западном побережье немецкие части понимали, что нужно спешить, если они хотят вырваться из окружения. Бойцы береговой батареи в районе Гранвиля взорвали свои орудия и отошли к югу от острия американского наступления. Полковник фон Аулок со своей боевой группой также пытался прорваться на юг через Авранш. Клюге все еще надеялся удержать эту ключевую позицию, но после того, как американцы начали наступление четырьмя танковыми дивизиями: 6, 4, 5 и 2-й – в один эшелон, у него не осталось резервов, которые могли бы задержать противника.

Хотя американские танки уже вошли в Авранш, разрозненные группы немецких солдат все еще пытались прорваться через город. Саперное подразделение немецкой 256-й пехотной дивизии долго выжидало на прибрежных скалах, сидя в захваченном еще на Восточном фронте советском грузовике, и наблюдало с обрыва «незабываемую картину». «Внизу волны бились о подножие залитой лунным светом горы Мон-Сен-Мишель, а перед нами пылал Авранш, – писал ефрейтор Шпикеркеттер. – Там уже были американцы. Они не давали нам вырваться из окружения. До сих пор не понимаю, как удалось пересечь мост. Помню только, что два [немецких] офицера, размахивая пистолетами, пытались реквизировать наш грузовик».

31 июля в 01:00 фельдмаршалу фон Клюге позвонил генерал-лейтенант Шпейдель, начальник штаба группы армий «Б». Шпейдель предупредил главнокомандующего Западным фронтом, что 84-й корпус отступил к Вильдье, но с ним не удавалось связаться: «Положение очень серьезное. Боеспособность войск сильно снизилась». «Верховное командование, – добавил он, – должно быть проинформировано о том, что наш левый фланг разбит». Угроза Бретани и портам западного побережья была слишком очевидной. Многие офицеры и солдаты использовали даже более сильные выражения. Они характеризовали чувство приближающейся катастрофы словом Weltuntergangsstimmung, означающим состояние души, когда вокруг рушится весь мир. На левом фланге прорывающиеся американские части выдавливали немцев за реку Вир.

Через тридцать пять минут Клюге беседовал с генералом Фармбахером, командиром 25-го корпуса на полуострове Бретань. Фармбахер сказал ему, что пытается наскрести все, какие только удастся, подразделения, и просил «категорического приказа ВМС, которые отказываются действовать во взаимодействии с частями вермахта». Клюге позвонил и Эбербаху, чтобы выяснить, может ли танковая группа «Запад» перебросить дополнительные части в помощь 7-й армии. Эбербах ответил, что это невозможно. Англичане одновременно атаковали Вир и Оне-сюр-Одон. В случае переброски еще хотя бы одной немецкой танковой дивизии англичане наконец-то смогут прорваться в Фалез и Аржантан, заодно отрезав всю 7-ю армию.

В 02:00 Клюге издал приказ, в соответствии с которым «мост Понтобо [южнее Авранша] следует удерживать любой ценой», а Авранш необходимо отбить». Клюге по-прежнему злился на Хауссера за его «роковое решение о том, что 7-й армии следует прорываться на юго-запад, – это привело к развалу всего фронта».

Хотя 3-ю танковую дивизию ругали за низкие темпы наступления, оперативная группа Х во главе с подполковником Линдером Л. Доуном совершила огромный рывок. Его колонна покинула возвышенность к югу от Гавре в 16:07, двигаясь в направлении Вильдье-ле-Поэль. На небе «не было ни облачка», и двадцать П-47 «Тандерболт» воздушной поддержки уничтожали все немецкие колонны, потревоженные быстрым продвижением Доуна. Доун имел с самолетами прямую радиосвязь и мог указывать пилотам цели впереди. Ехавшие на броневиках солдаты в восторге смотрели на сыпавшиеся с неба гильзы, когда «Тандерболты» с ревом проносились над ними и били по предполагаемым позициям противника.

В 18:00 они вышли к Вильдье. Хотя группа прошла почти 16 км меньше чем за два часа, подполковник Доун получил приказ: «После достижения намеченного рубежа не останавливаться. Продвигаться к реке Се вплоть до остановки на ночлег. Командир корпуса приказывает двигаться быстрее». Се протекала сразу за городком Бресе, чуть более чем в 25 км к югу. Доун приказал своим солдатам миновать Вильдье и продолжать движение на полной скорости. Он также запросил у «Тандерболтов» разведку дороги впереди.

П-47 действовали настолько близко к порядкам наступающих американских войск, что один из летчиков сообщил Доуну: он хочет сбросить бомбу на немецкий танк всего в 45 м слева и подполковнику лучше укрыться. Трудно представить себе более тесное взаимодействие между авиацией и танками. Пилот другого «Тандерболта», стреляя с близкого расстояния над головами оперативной группы Z, шутливо предложил ее командиру убрать антенну, чтобы ее случайно не задели пули.

Когда подошли к окраинам Бресе, Доун, ехавший в головном танке, попросил «Тандерболты» держаться поодаль, поскольку ни одного врага видно не было. Но когда его «Шерман» повернул за угол и выехал на главную улицу городка, Доун увидел «толпы немцев, отдыхавших на обочине». Не имея возможности вести огонь из-за того, что на месте наводчика сидит радист, Доун начал стрелять по немцам с близкой дистанции из своего кольта калибра 11,43 мм. Как утверждалось в донесении, «в город вступили почти по-голливудски». Танки, следовавшие за Доуном, вращали башни во все стороны, поливая улицы и дома пулеметным огнем.

Главный мост через Се был взорван, поэтому колонна повернула на восток, чтобы проверить другой мост, расположенный вне городской черты. Они заметили группу немецких пехотинцев, залегших в саду, и уничтожили их пулеметным огнем. Но, достигнув переправы, обнаружили, что взорван и второй мост. Доун связался с главными силами, и вскоре к ним прибыл инженерный взвод. Его командир решил, что следует насыпать брод с помощью танка-бульдозера. Солдаты принялись носить камни, чтобы создать на дне реки твердое основание, но брод выдержал проезд лишь нескольких машин.

Тем временем арьергард колонны приближался к Бресе. Немецкая пехота перегруппировалась и оказывала яростное сопротивление. Продвигаясь с головными танками, Доун к ночи достиг северных склонов высоты 242. В Бресе бои приняли хаотичный характер. Капитан Карлтон Париш Рассел из 36-го механизированного пехотного полка вылез из своего бронетранспортера и направился в конец колонны – узнать, что там происходит. Он увидел несколько джипов с горящей на них маскировочной сеткой. Затем Рассел заметил солдата, пытавшегося ее сдернуть, и крикнул ему, что если тот не снимет свою камуфляжную форму, то его могут принять за немца. Солдат обернулся, и Рассел увидел, что это и впрямь эсэсовец. Подразделение СС, отрезанное от своих, попыталось захватить попавшие в засаду американские машины и бежать на них. Эсэсовец выбил из рук капитана пистолет и хотел было схватить свою винтовку, но Рассел отобрал ее и послал немца в нокаут, а его винтовкой воспользовался в перестрелке с немцами, разгоревшейся посреди села.

Оперативная группа Z, вышедшая 31 июля из Гавре на юг в направлении на Авранш, столкнулась с более серьезным сопротивлением противника, включая завалы на дорогах, прикрываемые танками и противотанковыми орудиями. Еще они натолкнулись на немецкую колонну, пытавшуюся проскочить через дорогу, по которой шли американцы. Группа нанесла тяжелые потери противнику, уничтожив много разведывательных машин и бронетранспортеров. Генерал Дойл О. Хикки, сидевший в командирской машине, видел, как одна из его 105-мм САУ разнесла на куски вражеский бронетранспортер с дистанции около 45 метров.

Когда еще одна колонна 3-й танковой дивизии достигла Авранша, Эрнест Хемингуэй находился сразу за ее передовыми подразделениями. Сопровождавший его офицер, лейтенант Стивенсон, отмечал, что стоять рядом с Хемингуэем «опаснее, чем быть адъютантом [бригадного генерала] Рузвельта». Хемингуэй, находившийся в 4-й пехотной дивизии генерала Бартона, убедил Стивенсона начать совершать рискованные вылазки на «мерседесе» с откидным верхом и на мотоцикле с коляской, брошенных отступавшими немцами. Своей очередной жене Мэри Уэлш он писал о «веселой и счастливой жизни, где много смертей, немецких трофеев, перестрелок, боев, зарослей, холмов, пыльных дорог, много зелени сельских пейзажей, пшеничных полей, убитых коров и лошадей, много танков, 88-мм пушек, грузовиков и убитых американских парней». Вскоре к нему присоединился Роберт Капа, который чуть не погубил Эрнеста, когда они заблудились и наткнулись на немецкое противотанковое орудие. Позднее Хемингуэй, успевший нырнуть в окоп, обвинял Капу в том, что он не помог в критической ситуации, желая «первым сфотографировать труп знаменитого писателя».

Позади перемешавшихся линий фронта американский прорыв вызвал хаос иного рода. В Гранвиле местные жители начали грабить брошенные немцами дома. Даже самые почтенные граждане разжились новой мебелью – от стульев до детских кроваток. Толпа из 300–400 человек хотела линчевать одного француза, служившего немцам. Полиции понадобилось немало времени, чтобы убедить людей успокоиться и передать пленника в руки правосудия. В последующие несколько дней полиции не раз приходилось ловить отставших немцев, зачастую одетых в украденную штатскую одежду. Одна женщина пожалела немецкого солдата, встреченного по дороге на Вильдье, и укрыла его. Ее арестовали и держали в местной пожарной части, передав опеку над ее малолетними детьми мадам Руа, смотрительнице городских парков.

На ферме недалеко от Авранша поймали немолодого немецкого унтер-офицера, тоже переодетого. «Ах, мсье, – сказал он крестьянину, вызвавшему американский патруль, – мне очень тяжело. Я вот здесь, а мой сын – солдат американской армии». Крестьянин, который слышал о том, что в американской армии служили многие молодые эмигранты из Германии, был склонен ему поверить.

6-я танковая дивизия также продвигалась через авраншскую брешь. Поначалу танкисты стреляли по любой попавшейся на глаза группе немцев, как бы мала та ни была. Но когда из находившихся позади зарослей выскочило тридцать немцев с поднятыми руками, их пришлось взять с собой, поскольку свободных людей для конвоя не было. Немцев посадили на капоты бронетранспортеров и джипов. «Наши парни получили на сегодня свои сувениры», – заметил один офицер. Авангард дивизии состоял из роты танков, роты пехоты на бронемашинах, батареи полевой артиллерии, противотанковой роты, саперного подразделения на бронетранспортерах – в его задачу входило обезвреживание мин, – а также разведывательного подразделения. Они ехали с постоянной скоростью в 25 км/ч, и иногда им удавалось «застать врасплох ничего не подозревающих фрицев, едущих на мотоциклах или бредущих пешком». Экипажи «Шерманов» везли все, что не являлось предметами первой необходимости, на броне – это позволяло им брать с собой «по 150 75-мм снарядов и по 12 000 патронов калибра 7,62 мм», что в два раза превышало нормальный боезапас.

В довершение всех своих бед немцы, продвигаясь на юг, сталкивались со все более и более дерзкими нападениями бойцов французского Сопротивления. Совсем недавно в Ландах взлетел на воздух поезд из шестидесяти девяти вагонов, перевозивший столь нужные немцам артиллерийские снаряды, а в туннеле к северу от Суйяка сошел с рельсов бронепоезд. Англичане перехватили радиограмму с запросом на отправку инженерно-ремонтного поезда «под серьезной охраной».

Вечером 31 июля Паттон отправился на КП 8-го корпуса к Мидлтону. 4-я танковая дивизия, входившая в корпус Мидлтона, вышла, как и было приказано, к берегу реки Селюн южнее Авранша, но сам генерал не мог связаться с Брэдли, чтобы выяснить, что делать дальше. Паттон, с трудом скрывая раздражение, сказал ему: «История учит, что задержки на берегу реки всегда были чреваты катастрофическими последствиями». Хотя Паттон официально принял командование армией только назавтра в полдень, он предельно ясно дал понять, что 8-й корпус должен форсировать реку немедленно. Вскоре пришло донесение, сообщавшее о захвате моста в Понтобо. Мост поврежден, но двигаться по нему можно. Паттон посоветовал Мидлтону как можно скорее переправить по мосту 4-ю и 6-ю танковые дивизии.

К югу от Понтобо находилась развилка дорог: одна вела на запад к Ренну и Бресту, другая на восток – к Сене и Парижу. Паттон лег спать в час ночи 1 августа, зная, что через одиннадцать часов полностью готовая к бою 3-я армия в составе четырех корпусов: 8-го корпуса Мидлтона, 15-го корпуса Хейслипа, 20-го корпуса Уокера и 12-го корпуса Кука – будет находиться под его командованием. 15-й корпус немедленно отдал своим трем дивизиям приказ, в котором безошибочно угадывался стиль Паттона: «Моторизовать как можно большее количество пехоты. Танкам идти впереди». Тогда же, в середине дня 1 августа, Брэдли был назначен командующим 12-й армейской группой. Генерал Ходжес принял у него 1-ю армию, которая должна была продолжить наступление на Вир, а затем и на Мортен.

1 августа Клюге с Хауссером и новым начальником его штаба генерал-майором фон Герсдорфом находились на передовом КП 7-й армии, когда доложили о том, что американцы взяли Авранш. По словам адъютанта Клюге обер-лейтенанта Тангерманна, фельдмаршал сказал: «Господа, этот прорыв означает для нас и всего немецкого народа неизбежный и горький конец. Я больше не вижу возможностей отразить это наступление». Некоторые его сослуживцы считали, что таким образом начинают давать о себе знать последствия аварии, в которую Клюге попал в России за год до того. Он терял решимость, которую демонстрировал поначалу, сменив Рундштедта.

Как только новости достигли Вольфшанце, Гитлер отдал Клюге приказ: «Враг ни при каких обстоятельствах не должен выйти на оперативный простор. Группе армий «Б» подготовить контратаку всеми наличными танковыми соединениями в направлении Авранша, отрезать прорвавшиеся силы врага и уничтожить их. Все имеющиеся танковые силы должны быть сняты с нынешних позиций без замены и переброшены для выполнения этой задачи под командованием генерала танковых войск Эбербаха. Будущее всей французской кампании зависит от этого контрудара».

Клюге предупредил, что отвод танковых дивизий может привести к краху всего фронта, включая английский участок. Он предложил вместо этого отвести немецкие войска за Сену, полностью оставив Западную Францию. Танковые дивизии могли прикрыть отступление оставшейся без транспорта пехоты. Гитлер в гневе отверг это предложение, заявив, что в результате выполнения его приказов будет достигнута «решительная победа». Клюге понимал, что это – катастрофическое решение, но ничего не мог сделать. Гитлер, помешанный на топографических картах, но не имевший ни малейшего представления о реальных боевых действиях, начал планировать операцию «Люттих», масштабное контрнаступление из Мортена на Авранш. Но враг уже вырвался на оперативный простор. К полудню американская 4-я танковая дивизия форсировала Селюн и находилась «в двух шагах от Бретани».

На левом фланге американцы столкнулись с гораздо более ожесточенным сопротивлением. Особенно тяжелыми бои были вокруг Перси и Вильдье – населенных пунктов, которые 3-я танковая дивизия обошла. 4-я пехотная дивизия запросила артподготовку по немецким позициям. 155-мм «Длинные Томы» пропели всего три «серенады» – наиболее интенсивных обстрела, – после чего немецкие орудия замолчали. Во второй половине дня разведбатальон 4-й дивизии вошел в Вильдье.

Тесси был захвачен после ожесточенных боев в тот же день. Отступавшие немцы проявляли жестокость, как на Восточном фронте. По словам подполковника Тига, командира 3-го батальона 22-го пехотного полка, «один из наших грузовиков (санитарный) был отправлен с перевязочного пункта близ Ла-Тиландьер по дороге на север к Вильбодону. Атаковавшие в направлении шоссе фрицы захватили грузовик, пристрелили шестерых раненых, а машину использовали как заграждение».

Передовые части относились к огромному количеству захваченных пленных крайне безалаберно. 8-й корпус Мидлтона всего за три дня захватил 7000, а вся 1-я армия в целом за шесть дней – 20 000 человек. Когда один из батальонов 8-й пехотной дивизии захватил пару сотен немцев, их отправили в тыл всего с одним конвоиром. Иногда они возвращали оружие сражавшимся в вермахте полякам и русским, приказывая им конвоировать немцев, из-за чего часто не всем немцам удавалось добраться до лагеря живыми. Для транспортировки пленных использовали возвращавшиеся в расположение главных сил грузовики, возившие боеприпасы. «Мы проехали мимо колонны пленных, двигавшихся пешком и на грузовиках, но все были под охраной, – писал офицер 29-й пехотной дивизии в районе Перси. – Солдаты постарше выглядели угрюмыми. Вызывающе держались лишь молодые». Тем временем по немецким частям пошли чересчур оптимистичные слухи о том, что планируется отвести их за Сену.

2 августа бои в южной части Вильдье продолжались, однако большая часть города уже была очищена от немцев. Американские танки загнали группу немецких пехотинцев с фаустпатронами в здание вокзала. «Шерманы» стреляли по зданию 75-мм снарядами – своими основными боеприпасами – до тех пор, пока оно не рухнуло на головы засевших в здании вражеских солдат.

На высотах по обе стороны дороги к лесу Сен-Север, где переформировывались многие немецкие части, продолжались тяжелые бои. Особенно ожесточенный характер они приняли на высоте 213. Подполковник Джонсон вел свой батальон вдоль склона, стремясь обойти с фланга расположившихся на вершине немцев. «Когда мы поднялись на вершину и увидели дорогу, я протер глаза, – писал он. – Показалось, что мы спутали направление. Вся дорога была забита машинами 3-й танковой дивизии. Танки, грузовики, джипы и санитарные машины стояли друг к другу буквально вплотную. Я осмотрел пейзаж, простиравшийся за дорогой, и увидел медицинский пункт». Похоже, никто не осознавал, что менее чем в полукилометре оттуда идет большой бой. Как заметил один из офицеров 12-го пехотного, полк был «настолько измотан, что едва ли смог бы просто подняться на высоту, не говоря уже о том, чтобы взять ее штурмом». Огонь немецкой артиллерии из леса Сен-Север был очень плотным и наносил американцам большие потери. Помноженный на ночные налеты люфтваффе, он приводил к тому, что люди были как на иголках, и многих приходилось отправлять в госпиталь с диагнозом «боевая усталость».

Тогда как некоторые отступавшие немцы дрались безжалостно, были и такие, кто уважал законы войны. Капитан Уэр, батальонный врач, сообщил о том, что не удалось отыскать двух солдат, раненных в дозоре. Четверо санитаров во главе с капралом Бейлором отправились на их поиски на джипе с флагом Красного Креста. «Один солдат стоял на капоте, держа флаг так, чтобы его нельзя было не заметить. Джип повернул, и мы обнаружили первого из тех, кого искали. Он был мертв. Пока санитар его осматривал, немцы открыли огонь из пулемета, попав капралу Бейлору в грудь. Остальные, оставив джип и двоих убитых, поползли назад, волоча за собой раненого». Капитан Уэр решил отказаться от попыток найти пропавших. «Но как только об этом решении стало известно, из-за поворота появился немец с повязкой Красного Креста и белым флагом. Его сразу взяли на мушку. Все американское оружие было нацелено на него, но, к счастью, никто не выстрелил. Когда немец приблизился, мы заметили, как сильно он вспотел. Но шел решительно. Он вручил мне записку, которую никто не мог прочесть. Тогда к нам прислали солдата противотанкового взвода, который говорил по-немецки. Немец сказал, что лейтенант направил его извиниться за то, что их солдаты открыли огонь по американским санитарам. Немец продолжал потеть и все время приподнимал каску, чтобы вытереть лоб. Он сказал, что сам вызвался на это задание. Он также сообщил, что оба американца убиты. В записке, объяснил он далее, лейтенант заверяет: мы можем вернуться и забрать убитых, а также джип; немцы не будут стрелять. Мы спросили немца, не хочет ли он остаться с нами теперь, раз уж пересек линию фронта. Он рассмеялся и сказал, что теперь уже, по всей вероятности, не важно, по какую сторону линии фронта он находится, но заметил, что, если он останется, это может создать трудности для американцев, ибо немцы решат, что его удержали силой».

Американское наступление по-прежнему тормозили заторы на узких проселках и нападения групп отставших немцев. «Горстки немцев причиняли нам неприятности, никак не вязавшиеся с их численностью, – вспоминали офицеры штаба 4-й пехотной дивизии. – Хотя, вероятно, это было частью плана – оставить врага у нас на левом фланге, а потом окружить его».

Подобная оценка планов Эйзенхауэра и Брэдли была преждевременной, но довольно точной. Исходный план заключался в том, чтобы прорваться через авраншскую брешь и захватить порты Бретани с целью ускорения поставок для союзных войск, наступавших в направлении Сены. А теперь обширная брешь зияла между немецкой 7-й армией и рекой Луарой. 3 августа американская 4-я танковая дивизия генерал-майора Джона Вуда, обойдя Ренн с запада, двинулась на юг. Топливо и боеприпасы доставлялись медленно, поэтому Вуд не мог взять город, но он отрезал немцев от всего полуострова Бретань. Он понимал, что на востоке у вермахта не осталось резервов, чтобы воспрепятствовать наступлению на Париж. Эйзенхауэр и Брэдли пришли к тому же выводу. Во время войны редко выпадали такие возможности. Немецких генералов начинал охватывать ужас. Как писал Байерляйн, эффект от новости о том, что американские танковые дивизии достигли Ренна, «был опустошительным, подобным разорвавшейся бомбе».

Глава 23

Бретань и операция «Блюкоут»

Союзники знали, что Бретань – один из главных центров Сопротивления во Франции. Именно поэтому одной из первых частей союзников, заброшенных во Францию в ночь на 6 июня, был французский 2-й парашютный стрелковый полк. К концу июня Сопротивление, состоявшее из голлистских ВФВ и возглавляемых коммунистами ФТП, насчитывало уже 19 500 человек. К концу июля их численность выросла до 31 500, причем 13 750 имели оружие.

4 июля генерал Кениг, который командовал ВФВ из Лондона, вызвал в свою штаб-квартиру на Аппер-Гровенор-стрит полковника Эона. Ему предстояло возглавить силы Сопротивления в Бретани. Его заместителем назначался руководитель разведки де Голля Андре Деваврен, известный под псевдонимом полковник Пасси. Под их начало поступали двадцать офицеров, а также три команды из трех человек каждая, действовавшие в рамках операции «Джедборо». В задачу последних входила подготовка и координация действий сил Сопротивления. Предусматривалась поставка оружия для 30 000 человек. Но из-за очевидного застоя как на американском, так и на английском участках фронта с выброской оружия не торопились.

Захват американцами Авранша 1 августа стал для Лондона неожиданностью. Два дня спустя в 18:00 «Би-би-си» передала условное сообщение – приказ о развертывании партизанской войны по всей Бретани. Утром 4 августа Кениг отвел Эона в сторону и спросил, согласен ли тот, чтобы всю его штабную группу десантировали на парашютах – всех вместе, независимо от уровня парашютной подготовки каждого. Эон, ни разу до этого не прыгавший с парашютом, согласился. Согласились и остальные офицеры и солдаты, не прыгавшие до того ни разу. Тем не менее британские власти настояли на том, чтобы по пути на аэродром Эон подписал «письменное заявление о том, что он принимает на себя всю ответственность за прыжок с парашютом без подготовки». К счастью, не раскрылись парашюты только на контейнерах с оружием, так что группа приземлилась без потерь. В одном из контейнеров находились деньги, девять миллионов франков. Когда его нашли в 3 км от запланированного района выброски, одного миллиона уже недоставало.

Генерал Брэдли, поддерживавший через ВШ СЭС контакт с оставшимся в Англии Кенигом, издал приказ, в соответствии с которым все группы Сопротивления в Бретани поступали в распоряжение 3-й армии генерала Паттона. В их задачу входили защита железной дороги вдоль северного побережья Бретани, захват высот к северу от Ванна, предоставление проводников для американских войск и «наращивание по всей Бретани партизанской деятельности, за исключением прямых боестолкновений с регулярными частями противника». К моменту высадки Эона и его группы 6000 членов ВФВ уже заняли район к северу от Ванна и захватили железную дорогу. А ночью 4 августа усиленная рота в составе 150 французских парашютистов-спецназовцев 3-го парашютного стрелкового полка была заброшена в немецкий тыл с задачей прикрытия железных дорог к востоку от Бреста в северной части полуострова. В результате ВФВ и ФТП сумели сделать гораздо больше, чем хотел от них Брэдли.

Вторжение в Бретань 6-й и 4-й танковых дивизий армии Паттона вскоре стало проходить довольно бестолково, если даже не хаотично. Частично причиной тому была плохая связь. Рации просто не были достаточно мощными для передачи сигнала на нужное расстояние, а тактика Паттона и командира 8-го корпуса Мидлтона очень различалась. Паттон, дерзкий, но в душе весьма чувствительный кавалерист, был сторонником решительного наступления с немедленным использованием всех открывающихся возможностей. Мидлтон зарекомендовал себя как отличный командир корпуса, но он был пехотинцем. В его понимании любое наступление должно быть тщательно спланировано, и он был не готов к паттоновскому стилю ведения войны.

Взгляды Паттона разделял и генерал Джон Вуд, командир 4-й танковой дивизии, которого один офицер 8-й пехотной дивизии назвал «вторым Паттоном». «Крепко сбитый и жизнерадостный» Вуд был столь же далек от нерешительности. От Понтобо он двинулся на юг, стремясь взять Ренн, столицу Бретани. Город оказался слишком хорошо укреплен, чтобы взять его без пехоты, поэтому уже к 3 августа Вуд обошел его с юга, ожидая подкреплений и горючего. Его интуиция подсказывала двигаться в направлении Анже, а затем и Парижа, но он знал, что это встревожит Мидлтона.

В самом Ренне смешанные группы немецких солдат, в основном остатки 91-й полевой дивизии люфтваффе, готовились уходить, предварительно уничтожив снаряжение и документы. Тут подошла американская пехотная дивизия и начала артобстрел города. Бойцы французского Сопротивления перешли линию фронта и указали точное расположение реннского гестапо. Они не сказали, что прямо напротив находится госпиталь, в котором держат раненых американских и английских пленных, но, к счастью, мало кто из них пострадал. Другие бойцы Сопротивления, увидев, что гестаповцы бегут, напали на брошенное помещение и захватили там продукты, чтобы накормить голодных пленных. В ту ночь группа ВФВ взорвала немецкий склад оружия недалеко от города, а один французский врач добрался до позиций американцев и все-таки сообщил им о госпитале, после чего артиллерия 8-й дивизии прекратила обстрел района.

Под покровом ночи немецкие войска выскользнули из города в направлении Сен-Назера. Осталась лишь «горстка перепившихся солдат и офицеров». 4 августа их без труда окружила американская пехота, которой пришлось «защищать их от французов». Оставшееся население города – примерно 60 000 из прежних 120 000 человек – высыпало на улицы приветствовать американцев. Те сразу же отправили в госпиталь подразделение медиков. «Один парашютист с серьезной раной лица подошел ко мне, пожал руку и заплакал», – докладывал врач-капитан. Солдаты немедленно отдали все что могли, включая форму, тем, чье обмундирование превратилось в лохмотья.

Находившемуся в штабе 8-го корпуса Мидлтону необходимо было сделать нелегкий выбор. Его привлекало стремление Вуда двинуться в восточном направлении, но приказ захватить порты на побережье Бретани оставался в силе. К тому же у него не было связи с Паттоном. Мидлтон отправился к Вуду и направил 4-ю танковую дивизию снова на юго-запад – брать Ванн, а затем и Лорьян. Первое удалось сделать быстро, но вот Лорьян казался неприступным.

4 августа Паттон лично, в сопровождении охраны на бронемашине, отправился в Бретань. Он двигался за наступающей 6-й танковой дивизией генерал-майора Гроува, которому было приказано форсированным маршем выдвинуться к Бресту, главному бретонскому порту, обходя все очаги сопротивления. Паттон ликовал всякий раз, когда выезжал за пределы района, обозначенного на прежней карте, и приходилось открывать карту нового района. Вот так воевать он любил больше всего. Но Паттон не сказал Мидлтону о приказе, который он отдал 6-й танковой, так что вскоре Гроув получил от Мидлтона приказ не обходить Сен-Мало, а атаковать город на следующий день. Гроув просил отменить этот приказ, но Мидлтон был непоколебим.

Гроув как раз собирался выпить чашечку кофе, сидя у своей палатки среди пшеничного поля, когда вдруг появился Паттон.

– Какого черта вы здесь рассиживаетесь? – спросил он. – Кажется, я приказал вам двигаться к Бресту. – Гроув объяснил, что Мидлтон и начальник штаба корпуса дали ему письменный приказ. Паттон прочитал документ, аккуратно сложил его. – Хорошим он был солдатом в Первую мировую, – пробормотал генерал. – Я повидаюсь с Мидлтоном, – заверил он Гроува, – а вы двигайтесь вперед, как я вам и приказал.

Неразбериха продолжалась, но Паттон решил проблему связи с дивизиями, разбросанными на пространстве протяженностью в сотни километров. Он поставил 6-му разведотряду задачу: докладывать о точном местонахождении всех дивизий и танковых колонн, равно как и о расположении частей противника. Тринадцать взводов отряда имели каждый по 6 бронемашин и 6 легких грузовиков, а также мощные рации, которые можно было использовать на тот случай, если не смогут действовать штатные средства службы связи. Вскоре 6-й разведотряд стали в шутку называть «Собственным генерала Паттона конным полком».

Нельзя сказать, что 6-я танковая дивизия, наступая на Брест, не встречала сопротивления. Бои с отставшими от своих немецкими подразделениями и наспех сколоченными боевыми группами заметно тормозили ее продвижение. В светлое время суток колонны дивизии пользовались поддержкой «Мустангов» 363-й истребительной авиагруппы, но, как доносил капитан Донли, офицер 6-й танковой дивизии, «каждый раз с 3 по 6 августа нам приходилось с боем захватывать места для ночевок». 5 августа доложили, что от противника очищен населенный пункт Уэльгоа, и генерал Гроув въехал в городок в сопровождении одного танка и одного бронеавтомобиля. Город, однако, встретил Гроува «интенсивным ружейным огнем со всех сторон». На выручку генералу была направлена рота механизированной пехоты капитана Донли при поддержке нескольких танков. Засевшие в городке немецкие парашютисты оказались в ловушке. Американцы разделались с большинством из них, но затем бойцы ВФВ попросили дать им возможность покончить с остальными. Они утверждали, что парашютисты «отрубили руки одной женщине», а потому отряд ВФВ «мечтает стереть их в порошок».

6-я танковая посадила бойцов ВФВ в джипы разведчиков и пустила их впереди. Экипажи головного танкового батальона положили на лобовую броню своих «Шерманов» мешки с песком для защиты от бронебойных 50-мм снарядов. Если деревня была покинута жителями, это обычно означало, что там немцы. «Первое, что мы делали, – сбивали шпиль церковной колокольни, чтобы уничтожить возможный наблюдательный пункт и удобную для снайперов огневую позицию».

Из-за отбившихся от главных сил групп немцев, рыскающих по сельской местности в тылу наступающих войск, джипам приходилось нестись сломя голову. Снайперы и группы оголодавших немцев подкарауливали грузовики с припасами. «Грузовики уподоблялись дилижансам, которые мчатся по прерии, полной индейцев». Направленным в части пополнениям приходилось вступать в бой для того, чтобы добраться до мест назначения. Американцы попросили ВФВ сделать все возможное для того, чтобы обеспечить безопасность транспортных коммуникаций.

Паттон относился к французскому Сопротивлению с некоторым пренебрежением. Позднее он скажет, что помощь французских патриотов была «большей, чем мы ожидали, но меньшей, чем нам обещали». Но их вклад в освобождение Бретани был действительно значительным. «Они помогали грузить тяжелые боеприпасы, – докладывал один из офицеров 6-й танковой, – и уничтожали снайперов на пути следования нашей колонны». Они также охраняли мосты, вели разведку, беспокоили немцев, где только можно. В докладе штабу Клюге 6 августа один немецкий командир жаловался, что «американцы ведут наступление на Брест при содействии террористов». В Лондоне генерала Кенига тут же прозвали «фюрером террористов», а немцы на следующий день уже докладывали командованию о «повсеместных боях с террористами». Карательные акции немцев стали более жестокими, что можно было предвидеть: на полуострове Финистер в районе Бреста дважды учинялись массовые расправы над мирными жителями. 4 августа в Сен-Поль-де-Леон было убито 25 мирных жителей, а 7 августа в Гуэну моряки из 3-й бригады зенитной артиллерии немецких ВМС убили 42 человека, среди которых были женщины и дети.

6 августа отряды полковника Эона вынудили сдаться восточный батальон в Сен-Брие. Но вечером, когда измотанные Эон и Пасси вернулись в свой штаб, их лагерь атаковали 250 немецких солдат из 2-й парашютно-десантной дивизии. Отразить их нападение удалось после шестичасового боя. Пасси с небольшой группой бойцов попал в окружение, но сумел прорваться из него. Когда они добрались до штаба, то узнали, что в Лондон уже успели сообщить об их гибели. Вскоре после этого атаки ВФВ и ФТП вынудили немцев отступить в прибрежные города, которые было легче оборонять. Южнее другие отряды ВФВ оказывали содействие 4-й танковой дивизии Вуда, даже в одном месте вручную расчистили минное поле.

Передовые части Гроува вышли к Бресту 6 августа. После вспышки более чем необоснованного оптимизма относительно того, что город сдастся при первой же демонстрации силы, Гроуву пришлось смириться с тем, что танковая дивизия не способна в одиночку взять крупный укрепленный город. Он не знал, что комендантом «Крепости Брест» был генерал парашютно-десантных войск Герман Рамке, беспощадный старый десантник, поклявшийся Гитлеру, что будет оборонять город до последней возможности[239]. Затем Гроува с тыла атаковала немецкая 266-я пехотная дивизия, пытавшаяся соединиться с многочисленным брестским гарнизоном. Американцы быстро разбили немецкую дивизию, но Брест оказался слишком крепким орешком, как вскоре пришлось признать и Паттону.

На помощь 6-й танковой пришла 8-я пехотная дивизия. В ее задачи входила, помимо прочего, высылка ночных сторожевых дозоров, призванная помешать отрядам немецких фуражиров, численность которых доходила порой до 150 человек, отбирать продукты у французских крестьян. Бойцы ВФВ не только обращались к американцам за оружием и бензином, но и нередко приводили пленных. Когда число последних достигло 600 человек, для их содержания пришлось построить импровизированный лагерь. Один из офицеров выразил большое удовольствие, «обнаружив у одного парашютиста парадный кортик Германа Геринга». 8-я пехотная даже не знала, чего ей ожидать в таких необычных условиях войны. То обратился за горючим офицер английского спецназа, заброшенный за линию фронта, то американцы оказались втянуты в политическое соперничество между французами. Два французских офицера довольно высокого ранга пришли в полном обмундировании и предложили свои услуги, но помогавшие американцам бойцы Сопротивления гневно заявили, что не станут сотрудничать с ними. Партизаны называли таких «пересыпанными нафталином»: они служили режиму Виши, а по приходе союзников достали из шкафа старые мундиры. Американцы «вежливо отказались от услуг бывших офицеров».

У освобождения была и оборотная сторона. «Горожане встретили нас так радушно, что нелегко было удержать своих солдат от попоек», – докладывал командованию один лейтенант. Американские солдаты обнаружили, что в Бретани население относится к ним гораздо дружелюбнее, чем в Нормандии. Стали они и свидетелями неприглядных актов мести женщинам, которых обвиняли в сожительстве с немцами. «Я видел, как их обстригали наголо, – рассказывал все тот же лейтенант, – а кое-кого еще и били в живот, после чего их пришлось госпитализировать».

Для американцев, особенно для 6-й танковой дивизии, бретонская кампания закончилась благополучно. Она так и осаждала Брест, Сен-Назер и Лорьян, где сменила 4-ю танковую дивизию, однако риск вылазок со стороны тамошних гарнизонов был невелик – батальонам ВФВ при минимальной поддержке со стороны американцев удавалось не допускать этого. Тем временем 83-я пехотная дивизия, сражавшаяся под Сен-Мало против засевших там немцев, которые угрожали тыловым операциям в Бретани, наконец-то вынудила противника сдаться.

Брэдли прекрасно понимал, что ситуация приняла нежелательный оборот, но осада Бреста, потеряв стратегическое значение, стала вопросом престижа. «Я бы не решился сказать это кому-либо кроме вас, – признался Брэдли Паттону. – Для своего штаба и для начальства я придумал другие объяснения, но Брест нам взять необходимо, чтобы поддержать видимость несокрушимой мощи американской армии». Паттон решительно поддержал такую позицию. «Раз уж взялись за дело, мы должны его довести до конца», – записал он в дневнике. Однако и Паттон, и Брэдли видели, что фланг к северу от реки Луара полностью открыт, а путь к Орлеану и Парижу свободен.

Паттон слишком хорошо понимал, что Бретань потеряла стратегическое значение. Он обрадовался новому приказу Брэдли: направить 15-й корпус Хейслипа на юго-запад к Ле-Ману, а 20-й корпус Уокера – к Анжеру на Луаре, чтобы защитить правый фланг армейской группы при наступлении на восток. Слава ждала их на берегах Сены.

Одна из дивизий, направленных в корпус Хейслипа, только что высадилась в секторе «Юта». Это была прославленная впоследствии французская 2-я танковая дивизия – действительно боевое соединение, которым командовал выдающийся человек.

Генерал граф Филипп Отклок был более известен под боевым псевдонимом Леклерк, взятым, чтобы защитить от немецких репрессий оставшуюся во Франции семью. Он был ярым католиком старого толка. В капелланы он взял дюжину Белых отцов, членов ордена, основанного в XIX веке с целью обращения в христианство туарегов[240]. Они носили белые одежды и длинные бороды, а возглавлял их отец Уше.

Леклерка, высокого худого человека с окруженными морщинами глазами и прямоугольными военными усиками, солдаты всегда узнавали по танкистским очкам на кепи и трости из ротанга, которую он всегда носил с собой. Его боготворили за храбрость, решительность и боевое мастерство. Суровый по характеру, Леклерк был горячим патриотом. Как и де Голля, его глубоко огорчало то, что после катастрофы 1940 г. Англия стала слишком влиятельной, тогда как Франция значительно ослабела. Оба были склонны подозревать, что англичане не преминут этим воспользоваться. За своей обидой они не замечали, что Англия, несмотря на видимость силы, за пять лет войны обанкротилась и физически, и экономически. Неприятным штрихом было то, что часть дивизии прибыла в Англию из Мерс-эль-Кебира, где в 1940 г. эскадра адмирала Сомервилла потопила французский флот, чтобы тот не попал в руки немцев. «Даже нас, голлистов, – писал один молодой офицер, – эта мысль очень угнетала».

Де Голль считал Леклерка и его дивизию воплощением духа Свободной Франции. В ее рядах служили солдаты и офицеры совершенно разных политических взглядов. Рьяные католики, коммунисты, монархисты, социалисты, республиканцы и даже некоторые испанские анархисты – все они сражались плечом к плечу. Благодаря этому де Голль поверил, что после войны Франция сможет достичь такого же единства, но его ждало горькое разочарование.

Американцы, располагавшие громадным военно-промышленным комплексом, одели, снарядили, вооружили и обучили 2-ю танковую (потом американцы возмущались, когда мирные французы задавали им один и тот же вопрос: «Почему у вас такая же форма, как у наших?»). Леклерк, несмотря на свои старомодные взгляды, отнюдь не был консерватором в вопросах военного дела. Он быстро сошелся с Паттоном и Вудом. Паттон всегда старался помогать Леклерку, и французская танковая дивизия отвечала ему тем же, не раз выручая американцев в бою. Но стремление де Голля использовать 2-ю дивизию для продвижения французских интересов в ущерб общим интересам союзников не раз приведет к конфликтам с другими американскими генералами.

Для служивших в дивизии солдат момент высадки во Франции 1 августа был исключительно волнующим. Море было бурным, некоторых укачивало, и они использовали каски, как и американцы за два месяца до того. Моряки-англичане, видя натянутые на стволы винтовок презервативы, отпускали плоские шутки о «посланиях Свободной Франции». Почти все, кто высадился на побережье, не видели свою страну четыре года, а некоторые даже дольше. Многие собирали в банки песок сектора «Юта», чтобы сохранить на память. Вести о прибытии французских солдат быстро распространились по всему полуострову Котантен, и вскоре в дивизию вступила сотня добровольцев. Через десять дней им предстояло принять боевое крещение.

Пока две танковые дивизии Паттона вели бои в Бретани, англичане продолжали операцию «Блюкоут». 11-я танковая дивизия генерала Робертса весьма успешно продвигалась к городу Вир. Пехота ехала на броне танков. В одной деревне бронемашины 2-го полка Дворцовой кавалерии были остановлены выбежавшим им навстречу и махавшим руками мэром. За ним простиралась дорога, усыпанная бумагой. Местные жители видели, где немцы заложили мины, и, как только те покинули деревню, пометили листками каждую.

11-й танковой предстояло сражение со 2-м танковым корпусом СС, занявшим позиции против ее левого фланга. Как только противник был обнаружен, солдаты поспрыгивали с танков. Сержант Кайт из 3-го Королевского танкового полка позже описывал момент гибели своего танка, когда он сам был тяжело ранен. «На соседнем поле появились силуэты двух “Пантер”. Пшеница была высокая, почти созревшая. Каждый раз, когда немцы стреляли, снаряды проделывали в пшенице борозды. Одну из “Пантер” подбили. Внезапно башня второй повернулась в мою сторону. Когда она выстрелила, я увидел вспышку, и пшеница начала сгибаться по линии полета снаряда, который вот-вот должен был в нас попасть».

2 августа 11-я танковая готовилась брать Вир, но Монтгомери вдруг приказал Робертсу направить дивизию на восток. Вместо взятия Вира надлежало отрезать дорогу восточнее города и занять гряду Перье. Теперь целью американцев стал Вир. До сих пор не ясно, опасался ли Монтгомери, что дивизия может быть окружена в результате немецкой контратаки, или же он просто согласился на просьбу американцев.

Как бы там ни было, Майндля чрезвычайно беспокоило то, что Вир практически беззащитен перед лицом врага, и он сразу бросил только что прибывшую свежую дивизию, чтобы заткнуть брешь в обороне. Затем, из-за отсутствия у него опыта, он усилил эту дивизию 9-м парашютным полком и 12-м артдивизионом. Он также перевел на передовую две батареи 88-мм зениток для борьбы с двинувшимися на восток английскими танками. Трагизм решения Монтгомери, о котором он предпочитал умалчивать даже после войны, заключался в том, что он не просто упустил возможность взять город. К моменту когда американцы через четыре дня двинулись на город, полученные Майндлем подкрепления были уже на позициях, и американцы понесли тяжелые потери.

Американская 5-я пехотная дивизия, наступавшая справа от дивизии Робертса, начала продвигаться по узкому проходу, возникшему благодаря тому, что Робертс воспользовался возможностью, которая открылась перед ним после захвата «моста Дикки». Как и англичане, американские пехотинцы шли по нелегкой холмистой и лесистой местности. Странное это было наступление. Яростные схватки чередовались с необычным затишьем. Командир одной роты описывал, как странно было идти по лесной дороге. «Казалось, лес наложил на нас какое-то зловещее заклятие. Нас как феи зачаровали, – вспоминал он. Неожиданно он и его солдаты услышали мягкие тихие хлопки. – Когда мы приблизились, то увидели смутные очертания мужчин, женщин и детей, выстроившихся вдоль дороги. Французы ничего не говорили, кое-кто тихонько плакал, но большинство негромко хлопало в ладоши. Их цепочка растянулась метров на сто по обе стороны дороги. Ко мне подошел ребенок, хорошенькая светловолосая девчушка лет пяти. Она доверчиво взяла меня за руку и некоторое время шла рядом со мной, потом остановилась и махала мне рукой до тех пор, пока мы не скрылись из виду». Даже через пятьдесят лет ему слышались эти тихие аплодисменты в лесу.

5-я и 35-я пехотные дивизии были переведены в Третью армию Паттона, а Виром занялась 29-я дивизия 19-го корпуса. Американская атака последовала только вечером 6 августа. С того момента как Монтгомери отвернул от города 11-ю танковую, прошло уже четыре дня. Вир, древний город, раскинувшийся на скалистом холме, уже был уничтожен бомбежкой в день «Д». Немецкие солдаты из числа присланного Майндлем подкрепления пригрозили оставшимся мирным жителям: «Мы будем защищать каждый дом в вашем городе». Американскую 29-ю дивизию ждали тяжелые бои среди развалин.

Пока 8-й корпус успешно продвигался на правом фланге, наступление 30-го корпуса Бакнелла шло медленно. Демпси прямо сказал ему в первый день наступления, что нужно продвигаться к Оне-сюр-Одон быстрее. Участок фронта был сильно заминирован, но это не считалось оправданием. На следующий вечер Демпси отстранил Бакнелла от должности с полного одобрения Монтгомери. На замену Монтгомери вызвал из Англии генерал-лейтенанта сэра Брайана Хоррокса, который уже оправился от ран, полученных в Северной Африке. В следующие два дня Демпси отстранил генерал-майора Эрскина от командования 7-й танковой дивизией, а заодно и бригадного генерала Уильяма Хайнда по прозвищу Псих. 7-ю танковую потрясло отстранение командира. «Все были огорчены, – писал в дневнике один из офицеров штаба. – Нельзя так поступать с человеком, который взял Триполи». Но высшие офицеры считали, что Демпси надо наказать виновных в июньском фиаско под Виллер-Бокажем. Как бы то ни было, большинство радовалось прибытию Хоррокса.

Наступлению 30-го корпуса мешали недостатки, обнаружившиеся в 50-й Нортумберлендской и 43-й Уэссекской дивизиях. Их солдаты были измотаны. Многие страдали от дизентерии и чирьев. Наблюдалось и обезвоживание, поскольку воду, привозимую ночами в цистернах, раздавали в очень ограниченных количествах. Когда англичане шли в атаку по пшеничным полям, немцы иногда стреляли зажигательными минами, в результате чего «несчастные раненые могли сгореть заживо». Но союзникам вряд ли стоило жаловаться, учитывая то, что сами они широко применяли белый фосфор и танки с огнеметами.

В каждом взводе осталось всего по нескольку опытных солдат, остальные прибыли с пополнениями. У капелланов буквально не было свободной минуты. Им приходилось эвакуировать раненых и проводить короткие похороны после захода солнца. «У меня в голове постоянно вертелась строка из “Погребения сэра Джона Мура”, – писал капеллан 4-го Дорсетского полка. – “Мы могилу герою рыли в ночи”[241]».

Подгоняемые командирами, пехотные батальоны 30-го корпуса продолжали наступать. Они взяли почти полностью разрушенный Виллер-Бокаж, Жюрк и Ондфонтен. Экипажам танков августовские дни тоже доставляли мало радости. «Жарким летом на крохотных полях Нормандии, – писал один командир танка, – каждое движение обрушивало целый град маленьких твердых кислых яблок, сыпавшихся в открытые люки башен. За несколько дней их могло насыпаться столько, что башню заклинивало. Сидевшие в душной тесноте пять человек – трое в башне и двое в ходовом отсеке под ними – быстро начинали издавать ужасную вонь, и запах пота смешивался с запахом яблок, пороха и раскаленного металла». Головы гудели от «бесконечного шума радиопомех в наушниках по двадцать часов в сутки под аккомпанемент ревущего двигателя и воя вращающейся башни, дополняемого лязгом оружия».

Командир Шервудских егерей Стэнли Кристоферсон прекрасно понимал, в каком напряжении находятся его солдаты. «Вести головной танк передового батальона передового полка передовой бригады по узкой дороге, в конце которой ждала деревушка, обороняемая вражескими танками и пехотой, было чрезвычайно незавидным жребием. Это практически неминуемо означало гибель под огнем первого же вражеского танка или противотанкового орудия. Думаю, передовые отряды пехоты чувствовали себя не лучше, но они, по крайней мере, могли нырнуть в канаву или пригнуться, а сделать незаметным “Шерман” на узкой дороге не смог бы даже Всевышний».

Однако часто немцы позволяли первому или даже нескольким первым танкам пройти, и лишь потом открывали огонь. «Стояло погожее утро, солнце вот-вот должно было пробиться сквозь стелившийся над полями туман и разорвать его, – писал Кристоферсон 3 августа. – Мы прошли деревню Жюрк, не встретив сопротивления, но в Ла-Бинь, маленькой деревушке, расположенной чуть дальше по дороге, начались трудности. Немцы подбили два танка, шедшие за мной». Недавно назначенный командир роты был убит наповал. «Один из горящих танков перегородил дорогу и не позволял двигаться ни туда, ни сюда. Но сержант Гай Сондерс, выказывая свое обычное спокойствие и пренебрежение к опасности, прыгнул в этот танк и отвел его в кювет, освободив проезд. Это было более чем смело, учитывая, что боезапас мог взорваться в любую минуту».

Офицеры Гвардейской танковой дивизии делали все возможное для того, чтобы уменьшить неудобства танковой войны, даже если для этого приходилось не по-гвардейски относиться к форме одежды. Вместе со своими бледно-коричневыми комбинезонами они стали носить шелковые шарфы для защиты лиц от пыли и кожаные ботфорты фирмы «Гивз», поскольку «их было легко обувать и снимать». Некоторые офицеры, которым не нравились казенные спальные мешки, заказали себе более комфортные от «Фортнем и Мейсон». Штаб 6-й гвардейской танковой бригады тоже выиграл от дальновидности своего интенданта Теренса О’Нила, впоследствии ставшего премьер-министром Северной Ирландии[242]. Он привез из Англии кур в клетках, спрятав их «в укромном уголке десантного корабля». Его кузен Джок Колвилл, занимавший должность личного секретаря Черчилля, обедавший с представителями штаба бригады незадолго до начала операции «Гудвуд», писал в дневнике: «Гвардейская бригада не уступает лучшим в мире бойцам, и она не видит заслуги в том, чтобы воевать в условиях аскетизма».

Со времен «Гудвуда» в Гвардейской танковой значительно улучшилось взаимодействие танков и пехоты. Этому способствовала установка телефона в кормовой части танка. Он позволял пехотинцам связываться прямо с командиром танка без необходимости карабкаться на башню, чтобы указать ему позицию врага. Но капитан 5-го батальона Колдстримского полка, яростно крутивший ручку аппарата под свистевшими вокруг пулями, не мог оценить неуместного легкомыслия своего коллеги – офицера 1-го батальона бригады, сидевшего в «Шермане»: «Подняв трубку, командир танка всегда говорил: “Слоун, 49–29”[243]. Ему было смешно, а мне, черт побери, не очень».

Немцы малыми силами устраивали засады, нанося противнику серьезные потери. Обычно это были небольшие боевые группы, состоявшие из остатков мотопехотной роты, усиленные штурмовым орудием. Но под давлением наступающего противника боевой дух немцев все же падал. Патрули фельджандармерии ловили дезертиров на переправах и вешали на деревьях в назидание тем, кто подумывал дезертировать.

Капеллан 4-го Дорсетского полка рассказывал об одном пленном по имени Вилли, «маленьком старательном немецком санитаре в очках». Он недоумевал, почему англичане с таким количеством артиллерии и танков до сих пор не совершили прорыва. По его словам, немецкие солдаты были готовы сдаться в любую минуту, лишь бы офицеры и унтеры не видели. «Не хотелось бы вас огорчать, – ответил капеллан, – но было несколько случаев, когда ваши товарищи выходили к нам с поднятыми руками, а потом бросали в наших гранаты». Губы молодого немца задрожали, и «на его лице появилось такое выражение, словно он был готов по-детски заплакать из-за подобного коварства своих соотечественников». Как и другие пленные санитары, Вилли произвел на английских врачей большое впечатление умелыми действиями и желанием помочь, заботясь как о немецких раненых, так и об англичанах и не обращая при этом никакого внимания на минометный огонь. Впрочем, хотя капеллан подчеркивал факты нарушения законов войны именно со стороны немецких солдат, англичане тоже зачастую без колебаний убивали эсэсовцев на месте. «Многие из них заслужили того, чтобы их расстреляли, и они сами это сознают», – прямо говорилось в донесении командования 30-го корпуса.

Одни сельские районы война, казалось, обходила стороной, зато картина разрушений в других приводила в ужас. Едва ли не каждого очевидца до глубины души потрясал вид большого села Оне-сюр-Одон. С 11 июня село несколько раз бомбили, а теперь на него обрушился огонь артиллерии 30-го корпуса. «Не считая шпиля церкви и трех уцелевших коробок домов, все село сровняли с землей», – писал в дневнике офицер-танкист. Другой офицер, артиллерист, ужасался тому, что принимал в этом участие. «Воистину нужно было выработать в себе чувство отстраненности, иначе просто невозможно было бы исполнять свой долг, – вспоминал он позже. – Оставалось лишь вести огонь и молиться, чтобы оказалось, что французы успели уйти».

То, что в разрушенных бомбардировками и артобстрелами городах могли уцелеть мирные жители, неизменно казалось чудом. Андре Хайнц, боец Сопротивления из Кана, перебрался вместе с отрядами саперов на руины Виллер-Бокажа. Он видел сгоревшие во время июньских боев танки – и немецкие, и английские. Хайнц назвал их «месивом из стали». В замке Виллер на окраине города он узнал, что местный мэр виконт де Рюжи укрыл 200 жителей в винных погребах-туннелях. По словам Хайнца, вид у спасенных был ужасный. В другом маленьком городке один солдат Сомерсетского легкого пехотного полка отошел по нужде и споткнулся на куче обломков. Падая, он рукой коснулся чего-то мягкого. То была оторванная девичья рука. «Строиться, парни, пора двигаться дальше», – послышался голос командира дозора. Единственное, что успел сделать солдат, – это нацарапать на обломке крест и короткую надпись «Покойся с миром».

Многие солдаты жалели брошенных животных. Недоенные коровы страшно мучились. Они стояли неподвижно, потому что при любом движении невыносимо болело раздутое вымя. Солдаты из фермерских семей доили их прямо на землю, чтобы облегчить страдания. Одного офицера медицинской службы тронул вид «маленького жеребенка, ходившего вокруг своей недавно убитой матери. Он уже протоптал тропинку в траве и все отказывался уходить».

Пока на правом фланге 11-я танковая дивизия сражалась с 10-й танковой дивизией СС «Фрундсберг» на гряде Перье к востоку от Вира, а Гвардейская танковая наносила удар за ударом по выступу немецкого фронта, 30-й корпус наконец-то вышел к Мон-Пенсон. Пехота на танковой броне едва не задохнулась красной пылью, покрывавшей кустарник толстым слоем.

Атака была назначена на понедельник 6 августа. Многие солдаты и сержанты отмечали, что в Англии этот день – официальный праздник[244]. Мысли об этом вызывали воспоминания о семьях и родных берегах, но времени предаваться мечтам не было. Несдержанный генерал-майор Томас, командир 43-й Уэссекской дивизии, продолжал давить на подчиненных. Командир одного из приданных танковых полков отмечал: «Командиры бригад и батальонов 43-й дивизии побаивались Томаса и в то же время приходили в ярость, поскольку он постоянно вмешивался в боевые распоряжения и не давал им ни минуты покоя уже после того, как отдал окончательные приказы».

Командира батальона 13/18-го гусарского полка Джулиуса Нива ожидал еще один тяжелый бой. «Наша задача – захватить М.-П. (Мон-Пенсон), главную высоту Нормандии, силами измотанной пехотной бригады и переутомленного танкового полка», – писал он. Даже в момент получения приказов в штабе бригады офицеры оказались под «яростным обстрелом» немецких минометов.

Пехоту перспектива атаки угнетала еще больше. «Чем ближе мы подходили к рубежу, – писал капрал Проктор, – тем непосильнее казалась нам задача. Нижнюю часть склонов занимали возделанные поля, разделенные высокими и густыми живыми изгородями. Выше рос лес. Вершина, казалось, поросла утесником. На выступе вне нашего поля зрения находились немецкие радарные установки, которые следовало уничтожить. У подножия холма бежал ручей, который нам предстояло пересечь». Жара стояла невыносимая.

Артподготовка началась в 15:00. На левом фланге наступал 4-й батальон Сомерсетского полка, а на правом – 5-й батальон Уилтширского. Менее чем в 100 метрах за ручьем наступающие попали под плотный пулеметный огонь с фронта и обоих флангов. Головные роты вжались в землю. Некоторые повернули вспять и пытались укрыться под высоким берегом ручья, но там уже было тесно. «Скоро стало ясно, что слишком много народу пытается спрятаться за слишком маленьким укрытием», – писал сержант Партридж из Сомерсетского полка. Сомерсетцы и уилтширцы ждали, когда у немцев закончатся боеприпасы, но огонь противника не ослабевал. Уилтширцы понесли тяжелые потери. Среди погибших был и их командир.

Старшине роты Партриджа отстрелили нос. Пошатываясь и прижимая к лицу индивидуальный пакет, он побрел назад. Партридж помог ему добраться до полкового перевязочного пункта рядом со штабом их батальона. Там он услышал, что командир роты Б майор Томас убит, в одиночку сражаясь с немецким пулеметным расчетом. «Он проявил настоящую храбрость, – отмечал Партридж, – но я давно уже уразумел, что мертвому бой не выиграть, а мой первоочередной долг – выжить самому и сохранить как можно больше жизней других солдат».

От командира пришел приказ, в котором говорилось, что на перевязочном пункте собралось слишком много сержантов. «Прошу возвратиться в свои подразделения», – говорилось в приказе. Партридж признавал, что упрек был заслуженным. Вернувшись в 17-й взвод, он увидел «четырех парней, рыдавших в опустевшей траншее». Эти новички из пополнения были не мальчишками, а мужчинами лет под сорок – «слишком старыми для такой жизни, как у нас». Их прислали из расформированного зенитного подразделения и бросили на передовую без всякой переподготовки в отчаянной попытке довести до штатной численности передовые батальоны.

Незадолго до темноты «Шерманы» 13/18-го полка форсировали ручей и оказали пехоте огневую поддержку, но немецкие пулеметные гнезда были хорошо замаскированы. Тогда решили сделать по-другому. С наступлением темноты роты были переформированы. Под прикрытием дымовой завесы они двинулись вперед как можно тише. Снаряжение каждого солдата было тщательно проверено, чтобы ничто не звякнуло.

Не допуская даже мысли о том, что они смогут пройти незамеченными, солдаты продолжали подниматься по склону. Слышны были голоса немцев, но, к счастью, англичане не наткнулись ни на одно пулеметное гнездо. Первые две роты 4-го батальона сомерсетцев выбрались на плато, где вскоре к ним присоединились две остальные. Они попытались окопаться и приготовиться к неизбежной немецкой контратаке, но почва оказалась слишком каменистой.

Внезапно сержант Партридж услышал шум, похожий на рев мотора «Пантеры» или «Тигра». Шепотом он приказал гранатометчику подать ручной противотанковый гранатомет, но солдат стал сразу хныкать. Гранатомет слишком тяжел, чтобы втащить его на холм, он бросил оружие по дороге. Партридж еле сдержался, чтобы не задушить солдата. Но можно смело утверждать, что переполошивший всех танк принадлежал 13/18-му гусарскому полку, один из батальонов которого вышел на склон Мон-Пенсон немного раньше пехотинцев. В суматохе танкисты не поняли, что пехота уже прибыла, и по рации запросили поддержку. Их командир послал вверх по склону другой батальон и все требовал пехотных подкреплений.

К утру 7 августа главная высота Нормандии была в руках англичан. Немцы к тому времени как сквозь землю провалились. Их отступление было частью отчаянной попытки сократить линию фронта, что позволило бы перебросить 1-ю танковую дивизию СС для участия в контратаке, готовившейся под Мортеном.

«Блюкоут» для обеих сторон стал кульминацией яростной битвы. 4-й батальон Сомерсетского полка «за пять недель потерял больше солдат, чем за последующие девять месяцев», остававшиеся до конца войны. Западнее, ближе к Виру, 10-я танковая дивизия СС «Фрундсберг» была наголову разгромлена 11-й танковой и Гвардейской танковой. Накануне ночью штаб Эбербаха сообщал о «массированных атаках противника почти по всему фронту». Последним усилием немцев стала контратака «Фрундсберга» на позиции 11-й танковой к югу от Преля в попытке закрыть брешь между 7-й армией и танковой группой «Запад».

На следующий день, когда по приказу Гитлера армейская танковая группа «Запад» стала официально именоваться 5-й танковой армией, Эбербах сообщил, что в боеспособном состоянии остались лишь 3 танка 10-й танковой дивизии СС. Ему пришлось отозвать их с передовой. Боевой дух армии был «неудовлетворительным» из-за «потерь, отступлений и переутомления». Не обсуждалась даже возможность переброски 2-го танкового корпуса, или 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд», или 21-й танковой дивизии для контратаки под Мортеном. Даже Клюге предупреждал, что «переброска 1-й танковой дивизии уже была нелегким решением». В тот же день группа армий «Б» сообщила, что с начала вторжения ее потери достигли 151 487 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Пополнения же составили едва 20 000 человек.

Глава 24

Мортенская контратака

Незадолго до полуночи 2 августа генерал артиллерии Варлимонт прибыл из Восточной Пруссии в замок Рош-Гюйон. Генерал прилетел в Страсбург, где его ждал штабной автомобиль. Варлимонту было поручено оценить последствия прорыва американцев, но танковую группу «Запад» в тот день больше беспокоило наступление англичан на Вир в сочетании с ударом 30-го корпуса. «Ситуация обострилась еще больше, – докладывал Эбербах. – Противник пытается соединить клинья на западном участке фронта и в центре».

В ночь перед отъездом Варлимонта из Вольфшанце его и Йодля вызвал к себе Гитлер. Они обсудили возможность отступления к низовьям Сены, но ее изгибы и излучины сильно усложняли оборону. Гитлер колебался. Ему очень не хотелось терять связь с Испанией и Португалией – это было чревато прекращением поставок сырья. Отступление означало бы также потерю баз подводного флота на Атлантическом побережье. Гитлер проявил больше реализма, чем ожидал Варлимонт, однако дал строжайшее указание не обсуждать этот вопрос с Клюге. «Как только создается линия обороны в тылу, – заметил Гитлер, – мои генералы не могут уже думать ни о чем, кроме отхода к этой линии».

После разговора с Клюге Варлимонт посетил штабы нескольких соединений. На канском участке фронта он встретился с командующим танковой группой «Запад» генералом Эбербахом и командиром 1-го танкового корпуса СС Зеппом Дитрихом. Наиболее откровенным, вероятно, оказался от природы несдержанный генерал Майндль – особенно когда Варлимонт в деталях описал, как чудом ушел на дороге от англо-американских самолетов. Позже Майндль так охарактеризовал Варлимонта: «Он был из того набора оловянных солдатиков, которым Судьба вручила нашу жизнь и успех!» Все офицеры, с которыми беседовал Варлимонт, были «обескуражены» подавляющим превосходством англо-американской авиации.

Утром 4 августа Варлимонт вернулся в штаб Клюге. От Гитлера только что был получен приказ стянуть танковые соединения для удара в направлении Авранша. Цель заключалась в том, чтобы перерезать коммуникации Паттона. Операция получила кодовое наименование «Люттих». Клюге уже и сам рассматривал подобную возможность, но опасался, что «не удержит фронт в случае контратаки противника». Впрочем, из-за подозрений о причастности к заговору он был лишен возможности противоречить воле фюрера.

После встречи с Йодлем и Варлимонтом Гитлер снова стал колебаться и теперь отказывался рассматривать всякую вероятность отступления. Присущий ему азарт, помноженный на страсть к драматическим эффектам, вновь заставил фюрера фантазировать, вглядываясь в карты театра военных действий. Он подолгу смотрел на значки дивизий, не желая признать, что от большинства из них к тому времени осталась лишь тень номинальной численности. Идея отрезать 3-ю армию Паттона влекла фюрера неодолимо. Свои требования удержать Нормандию он оправдывал тем, что у пехотных дивизий фактически не осталось автотранспорта. Отход оставил бы их на милость американских танковых дивизий и авиации противника. В то же время при планировании операции «Люттих» он отказывался принимать эту самую авиацию во внимание. Гитлер привык видеть лишь то, что его устраивало.

Клюге куда лучше Гитлера понимал, что время работает против немцев. Вечером 4 августа, после возвращения из Бретани, Паттон переговорил с командиром 15-го корпуса Хейслипом. Брэдли приказал 3-й армии нанести удар в восточном направлении, вдоль неприкрытого фланга немцев. Паттон приказал Хейслипу взять на следующий день Майен и Лаваль. Меньше чем через два часа Хейслип провел совещание с командирами своих дивизий, давая указания на утро следующего дня. 79-я пехотная дивизия должна была взять Лаваль, а 90-я пехотная – расположенный севернее Майен.

Когда Паттон встретил 90-ю на дороге восточнее Авранша за три дня до этого, он высказался о ней крайне ядовито. «Дивизия плохая, дисциплины никакой, люди грязные, а офицеры – безразличные. Некоторые из них снимают знаки различия и скрывают эти знаки на касках. Я видел, как один лейтенант-артиллерист выскочил из своей машины и спрятался в кювете, когда на большой высоте пролетел лениво постреливавший самолет». Но после назначения нового командира, генерал-майора Реймонда Маклейна, 90-я быстро стала примером того, как соединение с низким боевым духом может резко измениться в лучшую сторону при правильном руководстве и смене обстоятельств. 5 августа дивизия взяла Майен всего за шесть часов. Главный мост через реку был заминирован, но «на мост взобрался пятнадцатилетний мальчишка-француз и перерезал провода». 79-я на следующее утро овладела Лавалем. Американское наступление в Бретани, даже несмотря на то что не удалось захватить главный порт региона, по крайней мере, смогло отвлечь внимание немцев от настоящей угрозы на южном фланге. Они не ожидали, что 3-я армия сможет так быстро продвинуться на восток.

В частных беседах Паттон высмеивал опасения Брэдли насчет того, что немцы могут провести массированную контратаку к северу от его позиций в районе Мортена. «Лично я не очень-то в это верю», – писал он в дневнике 1 августа, когда Брэдли затронул эту тему. Поэтому Паттон пришел в ярость, когда на следующий день Брэдли приказал ему усилить участок фронта, прилегающий к Фужеру. Паттону казалось, что Брэдли осторожничает так же, как и англичане. Однако интуиция не обманула Брэдли, хотя на тот момент у него и не было подкрепляющих ее разведданных[245].

Для Паттона самой насущной проблемой было снабжение. У его танковых дивизий подходило к концу горючее, а склады так и оставались к северу от Авранша. Дороги были запружены войсковыми колоннами и грузовиками с припасами. Военная полиция с ног сбилась, круглые сутки регулируя движение на узкой дороге в районе Авранша. Даже командиры дивизий и корпусов пытались навести хоть какой-то порядок. «Примерно 13 000 грузовиков, танков, джипов, бронетранспортеров и гаубиц проходили по мосту Понтобо – в среднем по две машины за минуту». Люфтваффе, которому был отдан приказ не считаться с жертвами, лишь бы нанести удары по дороге на Авранш, днем и ночью совершало налеты силами бомбардировщиков и штурмовиков. Но американцы, переоценив свою потребность в количестве зенитных дивизионов в Нормандии, сумели создать у ключевых мостов южнее Авранша достаточную огневую мощь.

Когда 3-я армия Паттона двинулась на восток, 1-я армия Ходжеса продолжала теснить немцев к югу от Вира. 1-й пехотной дивизии на правом фланге было приказано двигаться на Мортен, а затем соединиться с главными силами Паттона южнее. Задача 1-й дивизии Хюбнера была проще, чем у ее соседей севернее. К утру 4 августа дивизия овладела Мортеном и господствующей над ним высотой 314, носящей название Роше-де-Монжуа. Когда командир корпуса генерал Коллинз напомнил Хюбнеру о значении высоты, тот не без удовольствия ответил: «Джо, я уже ее взял».

Мортен был тихим городком посреди живописного ландшафта. Вытянувшийся узкой полосой в длину, Мортен лежал в западной части гряды Монжуа. Внизу, в ущелье, текла река Канс. У северной окраины города находились два водопада. Из окон большинства домов открывался чудесный вид на глубокую лощину и крутые холмы по другую ее сторону. До Авранша по прямой было всего 32 км.

Именно здесь пытались укрыться от боев, шедших на севере, французские беженцы. Большинство пришло пешком, потому что отступавшие немцы отобрали у них велосипеды и повозки. Беженцы завидовали жителям Мортена, поскольку их город остался в целости и сохранности. Те, кто мог себе это позволить, с аппетитом обедали в отеле «Сен-Мишель» и мечтали о наступающих мирных временах. Единственным напоминанием о войне были самолеты союзников над головой. Немцев, оставшихся в окрестностях Мортена, днем было почти не видно – они показывались лишь с наступлением темноты.

Кое-кто, прячась за занавесками, наблюдал за отходом немцев в направлении Домфрона. «Некоторые солдаты держались бодро, но иные имели ужасный вид. Они ехали верхом, в повозках, некоторые толкали перед собой тачки. Это напомнило нам о нашем собственном исходе из родных мест в 1940 г.». Когда немцы приказывали жителям деревни или городка эвакуироваться, местный мэр советовал им просто спрятаться в сараях, разбросанных среди полей. С приближением фронта матери нашивали на одежду малышей бирки с адресами родственников. Если мать погибнет, они не потеряются.

Вечером 5 августа генерал-майор Хюбнер получил приказ направить 1-ю пехотную дивизию в Майен. В то же самое время 30-й пехотной дивизии, стоявшей в резерве в районе Тесси-сюр-Вир, надлежало незамедлительно выдвинуться в грузовиках к Мортену и сменить войска Хюбнера. Но для сбора необходимого транспорта понадобилось время, а дороги были настолько запружены, что колонны 30-й ползли со скоростью меньше 5 км/ч. Первые подразделения добрались до Мортена лишь к позднему утру 6 августа. Офицеры 1-й дивизии обрисовали им положение. На их участке было тихо, если не считать редких артобстрелов и немецких дозоров, иногда появляющихся в районе гряды Монжуа. Впрочем, они признали, что налет люфтваффе на Мортен прошлой ночью с применением как фугасов, так и зажигательных бомб стал для них неожиданностью. Но результативность бомбежки была довольно низкой, и никто не придал ей большого значения.

Когда полковник Хэммонд Д. Беркс, командир 120-го пехотного полка, достиг Мортена, он обнаружил, что магазины открыты, а гостиницы переполнены. Многим из его солдат «Мортен казался прекрасным местом для того, чтобы отдохнуть и восстановить силы», отмечал он. Но внезапно настроение изменилось. «Когда мы туда прибыли, – писал позже один из санитаров 120-го полка, – немногие оставшиеся в городе французы внезапно начали исчезать. Прошел слух, что их предупредили о том, что немцы вот-вот атакуют, и они укрылись в пещерах недалеко от города. Нам это казалось нелепицей, и мы лениво полеживали на травке, как и прежде».

2-й батальон 120-го высадился из своих грузовиков на главной улице Мортена и начал трудный подъем по скалистым склонам гряды Монжуа, чтобы занять позиции 1-й дивизии на высоте 314. Командир батальона подполковник Хардуэй принял неудачное решение разместить свой КП в «Гранд-отеле» в центре города, вместо того чтобы организовать КП в расположении своего батальона на высоте 314. Другие роты установили заграждения на северном и южном въездах в город. Еще один батальон направили на юго-запад, чтобы занять городок Барантон.

Большинство немецких дивизий уже замаскировались в районах сосредоточения на участке Сурдеваль – Мортен. «Дас Рейх» и 116-я танковая дивизия отошли с прежних позиций под прикрытием темноты 3 августа. 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» также была отведена из-под Кана, чтобы принять участие в атаке, но ее ждал долгий путь. Остатки 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген» бросили на усиление дивизии «Дас Рейх», которая имела задачей прикрыть южный фланг наступления и атаковать Мортен. В центре главные силы состояли из 2-й танковой дивизии, которая должна была двигаться в направлении деревни Жувиньи-ле-Тертр, расположенной в 24 км от города. На северном фланге 116-я танковая дивизия должна была атаковать со стороны Мон-Фурго западнее Сурдеваля. Сразу по прибытии 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» должна была пройти через позиции других дивизий, когда те прорвут американскую оборону, а затем форсированным маршем двинуться на Авранш.

Йодль предупредил Клюге, что Гитлер хочет нанести удар в полную силу, и распорядился отложить наступление до 8 августа. Но лишь заслышав о продвижении американцев от реки Майен к Ле-Ману, Клюге решил, что ждать больше нельзя. За Ле-Маном, в Алансоне, находилась база снабжения 7-й армии.

Клюге, Хауссер и начальник его штаба Герсдорф обсудили нависшую угрозу. Захваченная американская карта свидетельствовала о намерении совершить прорыв от Ле-Мана к Парижу, но не к северу, чтобы отрезать их от главных немецких сил. Это приободрило немецкое командование, внушив ему мысль о том, что союзники не готовят окружение. Массированные атаки англичан «были главным препятствием для принятия окончательного решения», – отмечал Герсдорф. Гитлера наступление 3-й армии не особенно беспокоило. По его мнению, это означало лишь то, что контратака вермахта отрежет больше американских войск.

Клюге рассматривал атаку на Авранш как возможность нанести союзникам последний удар перед отступлением на юг, к Луаре, и на восток, к Сене. В то же время Гитлер со своим маниакальным оптимизмом считал это первым шагом к восстановлению позиций, которые немцы удерживали в Нормандии к началу июля. ОКВ обещало предоставить для поддержки операции тысячу истребителей, но никто из высших командиров в это не верил. «Их обманывали уже столько раз, что они ожидали лишь очередного обмана», – признавал после войны Варлимонт. Однако он и сам поспособствовал гитлеровской лжи, убеждая генералов, что положение лучше, чем оно было на самом деле.

Операция «Люттих» должна была проводиться под руководством снискавшего всеобщую неприязнь командира 47-го танкового корпуса генерала танковых войск барона Ганса фон Функа. Командир 116-й танковой дивизии генерал-лейтенант граф Герхард фон Шверин, слывший интеллектуальным снобом, много раз вступал с Функом в яростные споры из-за того, как он провел контратаку западнее Вира 28 июля. Функ обвинял 116-ю в «пассивности, трусости и неумении воевать». Теперь между Шверином и Функом разгорелся новый ожесточенный спор вокруг боев, целью которых было удержание исходного рубежа для операции «Люттих». Прибывшая на правый фланг 84-я пехотная дивизия, которая должна была принять этот сектор, с трудом сдерживала возобновившиеся атаки американцев. Функ ошибочно посчитал, что Шверин не сумел выполнить приказ о переброске батальона «Пантер» в распоряжение 2-й танковой дивизии. Он потребовал отстранения Шверина от должности. Но атака должна была вот-вот начаться, и оберстгруппенфюрер[246] Хауссер ему отказал. Все командиры основных соединений и частей были явно взвинчены до предела.

6 августа в 15:20, меньше чем за четыре часа до начала атаки, генерал-фельдмаршал фон Клюге получил сообщение, привычно начинавшееся словами «Фюрер приказал…». В сообщении говорилось, что операцию «Люттих» должен возглавить не генерал фон Функ, а генерал Эбербах. Гитлер не терпел Функа, поскольку тот входил в свое время в число ближайших помощников генерал-полковника барона Вернера фон Фрича, которого фюрер отправил в отставку в 1938 г. В 1942 г. Функа хотели было назначить командующим Африканским корпусом, но Гитлер заменил его Роммелем.

Клюге был шокирован таким решением. Он немедленно связался по телефону с ОКВ, чтобы выразить свой протест и заявить, что смена командования за несколько часов до атаки «практически невозможна». Когда ему ответили, что операцию нужно отложить, как на том настаивает фюрер, Клюге сказал: «Атаку надо начинать нынче вечером. Если будем ждать дальше, наше положение значительно ухудшится. Отсрочка хотя бы на сутки будет неизбежно сопряжена с угрозой удара вражеской авиации по нашим районам сосредоточения».

Клюге удалось убедить ОКВ повременить с передачей командования Эбербаху, но у него хватало забот и без этого. Передовые подразделения 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» только-только достигли Флера. Клюге связался со штабом 7-й армии и сказал, что сомневается, смогут ли танкисты прибыть вовремя. И хотя «Лейбштандарт» выступил вечером 4 августа, его продвижение в район Мортена замедлилось сначала из-за внезапной атаки канадцев, а затем по причине заторов и случайного авианалета.

Несмотря на опасения Клюге относительно возможных бомбежек районов сосредоточения, в тот день «особой активности в воздухе зафиксировано не было». 2-я танковая дивизия СС «Дас Рейх» была хорошо скрыта под сенью буков и дубов древнего Мортенского леса – протяженной лесистой гряды к юго-востоку от города. Правее располагался мотопехотный полк CC «Фюрер», в центре – боевая группа 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген», а на левом фланге – полк «Дойчланд», поддержанный 2-м танковым полком СС, готовым обойти Мортен с юго-запада.

Американская 30-я пехотная дивизия, расположившаяся в Мортене и его окрестностях, по-прежнему туманно представляла себе, что происходит вокруг. Находившаяся в резерве 4-я пехотная дивизия отмечала в оперативном журнале: «Похоже, что война фактически закончена». Оптимизм подогревали и новости о разрыве отношений между Турцией и Германией, попытках Финляндии, Болгарии и «возможно, Венгрии» выйти из войны, а также об успехах Красной армии, дошедшей до окраин Варшавы и границ Восточной Пруссии. 6 августа входивший в состав дивизии 12-й пехотный полк был отведен для отдыха на «замечательный бивак недалеко от живописного городка Бресе. Был спешно согласован подвоз душевых кабин, а также прибытие передвижных театров, кино и “пончиковых девушек” из Красного Креста. Впервые со дня “Д” солдаты 12-го полка, с пустыми глазами и впалыми щеками, наконец-то могли отдохнуть».

Во второй половине дня дешифровщики Блетчли-Парка начали работу над целой лавиной перехватов. Люфтваффе получило запрос на отправку ночных истребителей для прикрытия 2-й танковой дивизии СС, которая должна атаковать на мортенском направлении. Было также установлено, что исходными рубежами атаки 2-й и 116-й танковых дивизий, а также «Лейбштандарта» является полоса между Мортеном и Сурдевалем. Брэдли, несмотря на гораздо больший, чем у большинства командиров, скептицизм в отношении перехватов, ни минуты не сомневался в серьезности намерений немцев. Он проследил за тем, чтобы все свободные артиллерийские дивизионы перебросили на оказавшийся под угрозой участок между реками Се и Селюн. 30-й пехотной дивизии было приказано усилить батальон на господствующей над Мортеном высоте 314, но, похоже, приказ получили слишком поздно. На северо-западе мэр Мениль-Това предупредил командира одной из рот 117-го пехотного полка 30-й дивизии, что немецкие войска при поддержке танков укрываются в лесу неподалеку от Бельфонтена, находившегося позади американских позиций. Когда командир роты сообщил об этом в штаб дивизии, ему посоветовали «прекратить распространение панических слухов».

Атака, первоначально намеченная на 18:00, несколько раз откладывалась из-за опоздания эсэсовцев «Лейбштандарта». В последний момент были также внесены изменения в состав передовых частей – из-за того, что натиск противника помешал прибытию подкреплений. Клюге хотел внести изменения в план в последнюю минуту, но его убедили оставить все как есть. В полночь наступление наконец началось, но без артподготовки. План состоял в том, чтобы до рассвета продвинуться как можно дальше.

Первая стычка произошла на северном фланге еще до официального начала операции «Люттих». 6 августа в 22:30 два немецких мотоцикла прорвались через дорожные заграждения 39-го пехотного полка восточнее Шеранс-ле-Руссель, но были перебиты другой ротой дальше по дороге. После этого все успокоилось, но около полуночи послышался рев танков, двигавшихся в полумиле к югу по дороге из Бельфонтена в Мениль-Тов. Солдаты роты посчитали, что это американские танки.

Через два часа, в 02:00 понедельника 7 августа, батальон, расположившийся в долине, был атакован немецкой пехотой, двигавшейся с севера, из Мон-Фурго. Еще больше пехоты подходило с востока вместе с танками 116-й танковой дивизии. При поддержке «Шерманов» 746-го танкового батальона американцы отбили атаку. Они все еще считали это боем местного значения, но вскоре стало ясно, что главной осью наступления немцев является небольшая дорога к югу, которая вела к Мениль-Тову. По ней наступала северная колонна 2-й танковой дивизии. В 05:00 она прорвалась через деревню и двинулась в направлении Мениль-Аделе.

Наступление южной колонны 2-й танковой дивизии было отложено до 05:00. Подразделения 117-го пехотного полка, расположившиеся в Сен-Бартелеми, могли слышать зловещий рев надвигающихся танков, но туман был настолько густым, что видимость сократилась до 20 метров. Некоторые заграждения за чертой города были легко сметены, но один противотанковый расчет все же сумел задержать взвод «Пантер», подбив две вражеские машины. Группы «Пантер» при поддержке пехоты атаковали и на других направлениях. Среди них был передовой отряд 1-й танковой дивизии СС. Американская пехота отступала, стреляя из гранатометов. Как позже признавал генерал фон Лютвиц, они дрались «исключительно хорошо».

Восемь «Пантер» вошли в Сен-Бартелеми и остановились на главной улице рядом с передовым КП подполковника Фрэнкленда, командира 1-го батальона 117-го пехотного полка. Один из офицеров выглянул в окно и увидел внизу «Пантеру». Затем они услышали шум в задней части дома. Фрэнкленд пошел туда – выяснить, что происходит, и увидел двух своих связистов, шагавших с поднятыми руками. Он застрелил двух эсэсовцев, идущих за ними, и увидел еще одну «Пантеру» на улице за домом. Поразительно, но весь штаб подполковника Фрэнкленда сумел улизнуть через окно прямо из-под носа немцев и соединиться со своими подразделениями. Под ударами мотопехоты СС большая часть его батальона была вынуждена отступить, перепрыгивая через кусты и ползком пробираясь по канавам.

Хотя батальон Фрэнкленда не смог удержать позиции, его упорная оборона Сен-Бартелеми смогла на необходимое время задержать наступление 2-й танковой дивизии на Жувиньи-ле-Тертр. «Пантеры» не возобновили наступления до позднего утра. Это дало американцам время подтянуть подкрепления, особенно необходимые, чтобы блокировать продвижение северной колонны в Мениль-Аделе, в 3 км к западу от Мениль-Това.

Вскоре после полуночи все три боевые группы дивизий «Дас Рейх» и «Гетц фон Берлихинген» двинулись на Мортен и высоту 314. Им помогал густой туман, глушивший даже звук моторов.

7 августа в 01:25 солдаты американского батальона, занимавшего высоту 314, вздрогнули от выстрелов. Немцы нашли дорогу в обход заграждения на южном въезде в город. Они атаковали высоту и сам город. Полковник Хэммонд Беркс, командир 120-го пехотного полка, направил роту очистить Мортен от противника, но немцы уже успели обосноваться там прочно. В 02:00 они атаковали высоту 314 и с севера.

У Беркса больше не было резервов, а подполковник Хардуэй, оказавшийся в ловушке в «Гранд-отеле» в центре города, не мог добраться до главных сил своего батальона на высоте. Он с группой из трех офицеров пытался пробраться через город незаметно, но дозоры мотопехоты СС заставили их укрыться в одном из покинутых хозяевами домов.

Хотя большинство заграждений на дорогах немцы быстро смели, при штурме оборонительных позиций у аббатства Бланш на северной окраине города эсэсовская «Дас Рейх» потеряла много людей. Противотанковый взвод лейтенанта Спрингфилда с близкой дистанции вел огонь из трехдюймовых пушек по каждому появившемуся из тумана немецкому бронетранспортеру. «Лязг с последующей красноватой вспышкой означал прямое попадание. Каждый раз, когда солдаты выпрыгивали из подбитых бронемашин, по ним открывали огонь из пулеметов. Трассирующие пули то и дело рикошетили от дорожного покрытия и от брони замерших машин». Полковник Беркс, понимая важность позиции у аббатства Бланш, послал туда в качестве подкрепления еще два взвода. Командир одного из них, лейтенант Том Эндрю, вскоре возглавил оборону в целом.

Одна из рот батальона подполковника Локетта из 117-го пехотного полка с четырьмя истребителями танков была послана в городок Романьи юго-восточнее Мортена с задачей блокировать расположенный там перекресток дорог. Их ждала крайне неприятная неожиданность: немцы успели занять его раньше. Батальон Локетта не просто оказался разрезанным на части; им приходилось держать оборону на трех направлениях, а немцы просачивались через их позиции, применяя захваченное американское оружие. Американцы, слыша привычный звук, полагали, что их по ошибке обстреливают свои. Под непосредственным командованием Локетта было не более тридцати человек. Санчасть батальона едва справлялась с потоком раненых.

Положение 2-го батальона 120-го пехотного полка на седловине высоты 314 уже стало безнадежным. Его окружила боевая группа 17-й моторизованной дивизии СС. Раненые лежали где упали. Ничто не защищало их от минометного огня. Роты были отрезаны друг от друга на своих позициях, у них заканчивались боеприпасы, а добраться до складов они не могли из-за снайперского огня. В отсутствие Хардуэя капитану Рейнольду К. Эриксону было приказано взять командование на себя главными силами 2-го батальона, находившимися на гребне высоты. Укрываясь за валунами, в окопах и подлеске, батальон, прозванный «потерянным», удерживал высоту 314. Его главным козырем был артиллерист-корректировщик, который должен был, как только начнет рассеиваться туман, вызвать огонь и корректировать его со своей позиции.

Нуждаясь в срочной поддержке, чтобы остановить немецкие танки, генералы Брэдли и Ходжес связались со штабом генерала Кесады. Как только туман рассеялся около 11:00, в дело вступили П-47 «Тандерболт». Но американцы, считавшие, что лучшее оружие против танков – это ракеты «Тайфунов» Королевских ВВС, связались со 2-м авиасоединением маршала авиации Конингема. Конингем и Кесада согласились, что «Тайфунам» следует заняться «исключительно колоннами вражеской бронетехники», а американские истребители тем временем будут вести заградительный огонь, истребители-бомбардировщики же – атаковать транспортные средства в немецком тылу.

Хотя утро в районе аэродрома Френ-Камийи к северу от Кана было сырым и туманным, два «Тайфуна» отправили на разведку. Они заметили немецкую бронетехнику, двигавшуюся к Мортену. Приземлившись, пилоты бросились к палатке разведслужбы. К палатке летного состава, расположенной за полосой высоких деревьев, устремился, тревожно сигналя, джип. Подразделения аэродромного обслуживания стали спешно готовить «Тайфуны» к взлету, а пилоты собрались в палатке для совещаний.

«Это тот момент, которого мы все ждали, джентльмены, – сказал им подполковник Чарлз Грин, получивший за несколько минут до этого подтверждение приказа из штаба Конингема. – Шанс застигнуть танки на открытом пространстве. А этих ублюдков там тьма-тьмущая». Самолеты должны были атаковать не эскадрильями, а парами. Подлетное время составляло не более пятнадцати минут, а значит, крыло сможет «завести над целью непрерывную карусель из “Тайфунов”».

Пилоты бросились по машинам. Один, самый суеверный, настоял на том, чтобы ему дали помочиться на хвост самолета, как он это обычно делал перед вылетом. 123-е крыло по составу было многонациональным: там можно было встретить англичан, бельгийцев, французов, канадцев, австралийцев, новозеландцев, южноафриканцев, норвежцев, поляков, аргентинца и даже немецкого еврея по имени Клаус Гуго Адам (впоследствии он стал кинематографистом под именем сэра Кена Адама).

Солнце разорвало туман как раз в ту минуту, когда в воздух поднялись восемнадцать эскадрилий 83-й авиагруппы. Кроме штатной 20-мм пушки, каждый «Тайфун» нес под крыльями по восемь ракет с 60-фунтовыми боеголовками. Некоторые летчики утверждали, что их суммарный эффект сравним с бортовым залпом легкого крейсера. Испытания, однако, показали, что все восемь ракет, одновременно выпущенные среднестатистическим пилотом, имели «примерно 4 %-ный шанс поразить одну цель размером с немецкий танк». «Тайфуны» зато отличались «зверской прочностью», дававшей более надежную защиту от зенитного огня, чем у большинства других самолетов.

Первая волна нанесла удар по 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», двигавшейся по дороге западнее Сен-Бартелеми. Дивизию выдала серовато-коричневая пыль, поднимавшаяся из-под гусениц танков. Пилоты-новички старались не забыть затверженное в училище заклинание «Снижение – удар – подъем!», а также необходимость избежать скольжения на крыло. Первой целью была головная машина в колонне, второй – замыкающая. Летчики либо выпускали все восемь ракет залпом, либо стреляли очередями, выпуская их попарно. Как только ракеты заканчивались, летчики открывали огонь из 20-мм пушек, стараясь попадать по дороге перед самыми машинами. Это давало шанс поразить уязвимое «подбрюшье» танков и бронетранспортеров с более легкой броней. Вскоре все вокруг затянул черный дым горящих танков, что создало угрозу столкновения самолетов в воздухе.

Через двадцать минут после взлета «Тайфуны» уже возвращались на аэродром для пополнения боезапаса и дозаправки. Это было похоже на конвейер. Приземлившись, нетерпеливые пилоты потели в нестерпимой духоте кабин, закрытых фонарями из оргстекла. Пропеллеры «Тайфунов», приводимые в движение моторами «Сейбр», поднимали тучи пыли, поэтому аэродромным командам и техникам-оружейникам, которые из-за августовской жары и так ходили обнаженными по пояс, приходилось завязывать лица платками. Из-за этого они становились похожими на разбойников с большой дороги. Как только пилот получал разрешение на взлет, он выруливал на взлетную полосу. Так и продолжалась «карусель». Удалось остановить и 2-ю танковую дивизию, наступавшую на Жувиньи-ле-Тертр.

Американские истребители превосходно справились со своей задачей. Лишь очень немногие из обещанных 300 самолетов люфтваффе смогли приблизиться к Мортену на расстояние 40 км. Позднее командование люфтваффе оправдывалось перед штабом 7-й армии: «Нашим истребителям приходилось вступать в бой сразу после взлета, поэтому они не смогли достичь заданного района. Но они надеются, что воздушные бои тоже принесли пользу». Ответ штабного офицера 7-й армии был сухим: «Серьезной помощи мы не ощутили». Главную опасность для «Тайфунов» представляли вражеские пулеметы. Три самолета было сбито, многие получили повреждения. Но вскоре «Лейбштандарт» сообщил, что у танков кончается боезапас.

В районе Мортена сражающиеся войска перемешались, в результате чего «Тайфуны» ошибочно атаковали своих и нанесли им потери, как в технике, так и в живой силе. Например, у заграждения на дороге близ аббатства Бланш были ранены два человека из противотанкового расчета взвода лейтенанта Эндрю. Но, по словам самого лейтенанта, «англичан быстро простили», поскольку они «отлично расправились с немцами».

Американские солдаты, попавшие под Мортеном в плен к немцам, несколько растерянно прятались от налетов союзной авиации. Один санитар, вжавшийся во время налета в землю, обнаружил, что для уменьшения силы удара при взрыве нужно отрывать грудь от земли. После того как «Тайфуны» улетели, немцы-конвоиры осмотрели горящие машины и, покачав головами, сказали: «Аллес капут!» У пленных немцы первым делом отбирали таблетки для дезинфекции воды, морфин и другие медпрепараты – для своих раненых. Охотно забирали они и сигареты, сласти – все, чего не хватало в их собственных пайках.

К 16:00 дым и пыль, поднятые бомбежками, стали настолько густыми, что продолжать полеты на малой высоте уже не было возможности. Большинство «Тайфунов» направили на поддержку английской 11-й танковой дивизии, которая отражала контратаку немцев восточнее Вира. 11 эскадрилий «Тайфунов» из 83-й группы совершили 294 боевых вылета. «По мере того как день клонился к вечеру, – писал маршал авиации Конингем в донесении, – становилось ясно, что на наших глазах вершится история». Дальше следовала статистика. «За сегодняшний день ракетоносцы “Тайфун” 2-го авиасоединения, по их донесениям, уничтожили 89 танков, предположительно уничтожили еще 56 гусеничных машин и подожгли 47 колесных машин. В это число не входят поврежденные машины противника: 56 танков и 81 колесная машина».

Через пять месяцев Конингем пришел в ярость, получив доклад оперативно-исследовательской группы, которая сразу по окончании боя изучила район боевых действий и осмотрела брошенную немецкую технику. Группа выяснила, что из 78 уничтоженных немецких бронемашин лишь 9 были выведены из строя бомбами и ракетами. Несомненно, немцы отремонтировали еще до своего отхода те машины, которые получили незначительные повреждения, но общий вывод о меткости ударов «Тайфунов» поверг в шок командование Королевских ВВС. Конингем, по всей вероятности, счел доклад намеренным очернительством и отверг его, но следующий доклад дал те же самые результаты.

Немецкие же генералы, напротив, быстренько списали свой провал на действия англо-американской авиации. «Не важно, отдаете ли вы себе в этом отчет, – бестактно заметил в конце войны Гейр фон Швеппенбург допрашивавшим его американцам, – но именно английские самолеты-ракетоносцы, а не ваша 30-я пехотная дивизия, остановили наше наступление на Авранш». В большинстве случаев немецкие генералы всего лишь пытались оправдать собственные просчеты. Впрочем, английские ракетные удары в качестве причины неудачи немецкого контрнаступления на Мортен называют не только немецкие источники.

Во многих случаях страх перед «Тайфунами» заставлял немецких танкистов поспешно покидать свои машины, несмотря на то что внутри танка безопаснее, чем снаружи. Один американский сержант отмечал, что «лишь налет авиации мог заставить немцев выскакивать из танков». А танк, брошенный своими на узкой дороге, блокировал продвижение колонны с не меньшей эффективностью, чем вражеское противотанковое орудие. Как бы то ни было, действия «Тайфунов» 7 августа заставили 2-ю танковую дивизию и «Лейбштандарт» сойти с дорог в укрытие, а это означало приостановку наступления. 1-я армия смогла благодаря этому подтянуть к линии фронта дополнительные артиллерийские части и танковые соединения.

Вскоре огневую поддержку 30-й пехотной дивизии оказывали уже двенадцать с половиной артдивизионов, в том числе было три дивизиона 155-мм «Длинных Томов». Воздушные наблюдатели на самолетах «Пайпер-Каб» постоянно корректировали их огонь, поэтому передвижение немцев по главным дорогам стало фактически невозможным. Немецкое наступление удалось остановить, однако положение американцев в районе Мортена оставалось тяжелым.

Заслон американцев у аббатства Бланш, где стояли пушки лейтенанта Эндрю, постоянно подвергался обстрелам из шестиствольных реактивных минометов, но солдаты, к счастью, заняли вырытые на совесть немецкие окопы и землянки с несколькими накатами. Удавалось удерживать и обстреливаемую дорогу через Нефбур, по которой доставлялись припасы. А вот возможности оказать помощь 2-му батальону 120-го пехотного полка, державшему оборону на высоте 314, почти не было. Силы капитана Эриксона были распылены между тремя позициями. Было много раненых, не хватало боеприпасов. Лишь огонь американской артиллерии, которую наводил передовой корректировщик «потерянного батальона» лейтенант Роберт Вайс, помешал боевой группе 17-й моторизованной дивизии СС выбить американцев с высоты. Лейтенант заранее отметил все вероятные маршруты атак и районы сосредоточения ниже по склону, так что артиллерия могла поддерживать пехоту огнем даже после наступления темноты.

В 19:00 подполковник Локетт направил оставшуюся в его распоряжении часть своего батальона 117-го пехотного полка (приданную уже 120-му полку) в Нефбур, деревеньку у северной окраины Мортена, рядом с аббатством Бланш. Задача состояла в том, чтобы очистить Мортен от противника, но, как только головная рота вступила на северо-западную окраину города, немцы открыли пулеметный огонь из окон домов по обе стороны улицы, а вскоре град ударов на наступающих обрушили немецкая артиллерия и минометы. За считаные минуты рота потеряла 73 человека и была вынуждена отступить. Сознавая невозможность штурма Мортена столь малыми силами, а также важность заграждения на дороге у аббатства Бланш, подполковник Локетт приказал остаткам роты соединиться с подразделением лейтенанта Эндрю. Но многие солдаты получили в бою настолько тяжелые психологические травмы, что не смогли реально участвовать в дальнейшем сражении.

Тем временем в самом Мортене оказалась в ловушке группа в составе сорока пяти человек из роты Ц 120-го пехотного полка. У них не было ни продовольствия, ни воды, к тому же имелись раненые. Перед этим, пытаясь выбить немцев из города, они нанесли серьезные потери эсэсовской мотопехоте, и теперь подполковник Локетт хотел отвести эту группу из города, чтобы с чистой совестью начать артобстрел. Была сформирована спасательная группа из нескольких отставших солдат попавшей в окружение роты и дюжины санитаров для эвакуации раненых. Возглавил группу сержант Уолтер Стаско, проводивший разведку опасного маршрута через все ущелье. Огневое прикрытие предоставил минометный взвод, имевший отличный обзор с холма, расположенного на западной стороне лощины. Группа сумела добраться до большей части окруженных и вывести их, но спуск по крутому склону холма был настолько сложным, что раненых пришлось нести на спине.

8 августа главной заботой 30-й дивизии стало удержание позиции «потерянного батальона» на высоте 314. Им пытались сбросить боеприпасы с «Пайпер-Кабов», но дивизия «Дас Рейх» подтянула зенитки и открыла огонь по американским самолетам. Как признал командир немецкого корпуса, «потерянный батальон» был для немцев «как бельмо на глазу». «Его храбрость и стойкость лишили нас возможности передвигаться в районе Мортена». Но без пищи, воды, боеприпасов и медикаментов надежда на то, что батальон сможет удержать позиции, становилась все призрачнее.

В тот день, когда бои в самом Мортене и его окрестностях еще продолжались, американцы начали контратаку на расположенный юго-западнее населенный пункт Романьи. Тем временем Брэдли ввел в бой 2-ю танковую дивизию и один из полков 35-й пехотной дивизии. Им поставили задачу: атаковать южный фланг немцев в районе Мортена. Наступая от Барантона, 2-я танковая наткнулась на остатки 10-й танковой дивизии СС «Фрундсберг», которую Эбербах вынужден был отвести после поражения в бою с английской 11-й танковой дивизией восточнее Вира. Усиленная группировка американцев в районе Барантона, в свою очередь, исключила возможность возобновления немецкого наступления на юге, на что так рассчитывал вермахт.

После того как операция «Люттих» застопорилась вследствие гораздо более упорного, чем ожидалось, сопротивления американцев, нервы немецких солдат и их командиров стали сдавать. Один американский рядовой, находившийся на тот момент в плену, вспоминал, как немецкие офицеры и солдаты заглушали коньяком страх во время американских артобстрелов. До передовых частей стали доходить от интендантов слухи о том, что наступление американской 3-й армии на юге может отрезать их от основных сил.

В находившихся дальше от передовой штабах напряжение выливалось в яростные стычки. Наиболее известной из них была настоящая вендетта, развязанная генералом фон Функом против командира 116-й танковой дивизии генерала фон Шверина. В атмосфере всеобщей подозрительности, воцарившейся после покушения на Гитлера, Шверин оказался в уязвимом положении из-за своих антинацистских шуточек. Огульно обвинив 116-ю танковую дивизию в неспособности полноценно воевать, Функ наконец сумел убедить оберстгруппенфюрера Хауссера отстранить фон Шверина от командования, хотя бои на фронте не затихали.

Клюге был близок к отчаянию. Начавшаяся ночью 7 августа операция «Тоталайз» – канадское наступление в направлении Фалеза – означала, что рассчитывать на подкрепления из 5-й танковой армии больше не приходится. Клюге также рассчитывал на то, что 9-я танковая дивизия присоединится к атаке на Авранш, но теперь ее необходимо было отвести для прикрытия тылов. Американская 3-я армия двинула один из своих корпусов к Алансону, где находилась главная база снабжения немецкой 7-й армии. «Было совершенно ясно, – писал Герсдорф, начальник штаба Хауссера, – что этот удар окончательно добьет армию и весь Западный фронт».

Угроза окружения стала реальностью, но Гитлер все равно настаивал на том, чтобы наступление на Авранш возобновилось. 9 августа генерал пехоты Вальтер Буле из ОКВ прибыл на передовой КП 7-й армии в районе Флера для обеспечения этого наступления. «Он настоял на личной встрече с генералом Хауссером, – писал Герсдорф. – По распоряжению Гитлера он задал Хауссеру прямой вопрос: считает ли тот, что “продолжение наступления может увенчаться успехом”. Хауссер ответил утвердительно». Он предвидел, что любой другой ответ приведет к его немедленной отставке. Генерал-фельдмаршал фон Клюге, понимавший, что операция ведет к катастрофе, тоже был не в том положении, чтобы спорить. Он приказал Хауссеру возобновить наступление силами того, что теперь называлось танковой группой «Эбербах». Оба понимали, что, даже если удастся выйти к Авраншу, они ни при каком раскладе не смогут его удержать.

В самом Мортене командир 2-го батальона 120-го пехотного полка подполковник Хардуэй сумел ускользнуть через восточную окраину, но был захвачен в плен у высоты 314 при попытке добраться до своих позиций.

В 18:20 к переднему краю батальона подошли парламентеры: офицер СС и солдат с белым флагом. «В официальном тоне» офицер предложил засевшим на холме американцам почетную капитуляцию: они окружены, их положение безнадежно. Если они не сдадутся до 22:00, добавил офицер, его солдаты «не оставят от них и мокрого места». Ему ответили: батальон не сдастся, пока у него есть «патроны, чтобы убивать немцев, или хоть один штык, чтобы воткнуть его фрицу в брюхо». В ту ночь эсэсовские танки атаковали их под аккомпанемент воплей: «Сдавайтесь! Сдавайтесь!» – но были остановлены огнем из противотанковых ружей и гранатометов. Лишь один немецкий танк сумел прорваться через позиции американского батальона.

У заграждения близ аббатства Бланш было также отбито множество атак, в одной из которых немцы применили огнеметы. В стремлении помочь обороняющимся и взять под контроль дорогу к северу от Мортена была предпринята попытка овладеть пересечением дорог на высоте 278 – на полпути между Мортеном и Сен-Бартелеми. Часть 12-го пехотного полка, прибывшая после отдыха в районе Бресе, попыталась оттеснить северную боевую группу дивизии СС «Дас Рейх». После этого предполагалось повернуть на юг и прийти на помощь осажденным аванпостам 30-й дивизии. 2-й батальон 12-го пехотного уже вышел к пересечению дорог, но там получил «сокрушительный удар» от танков дивизии «Лейбштандарт». Американцы отступили на западный берег реки и попытались вызвать подкрепление, но ни танкам, ни противотанковым орудиям пройти по болоту так и не удалось.

Рано утром 9 августа под прикрытием густого тумана немцы вновь атаковали южнее Сен-Бартелеми. Мотопехотинцы СС частично переоделись в американскую форму и взяли американское оружие. Одна группа была одета в «американские ботинки, гамаши, куртки и каски». Дело доходило до рукопашной: эсэсовцы врывались в окопы 12-го пехотного. Обстрел со стороны немецкой артиллерии был необычно интенсивным. «Впервые они нас обстреливали сильнее, чем мы их», – отмечал позднее один американский офицер. Напряжение четырех дней отчаянных боев после стольких недель сражений не могло не сказаться: за этот период в полку было зафиксировано около 300 случаев боевой усталости.

Насколько ожесточенными были бои, показывает необычное донесение командира 12-го пехотного полка. Рядовой Бьюрик из роты E 2-го батальона увидел, что с севера приближается немецкий танк. «Он увидел, что танк движется по дороге к саду. Солдат схватил гранатомет, зарядил его и вышел на дорогу. Первый выстрел – осечка: заело предохранитель. Танк приближался, но Бьюрик сумел снять гранатомет с предохранителя и выстрелить в упор». В ответ танк выстрелил прямо в него, и тяжело раненный солдат упал. Но Бьюрик встал, перезарядил гранатомет, прицелился и выстрелил еще раз. Танк тоже выстрелил, и рядовой снова упал. «Вновь заставив себя подняться, Бьюрик зарядил гранатомет в третий раз и из неудобного положения произвел еще один выстрел. Для немцев это было уже слишком, танк отполз вверх по холму. Бьюрик, проявляя полнейшее безразличие к собственной безопасности, попытался втащить в окоп другого раненого». После этого Бьюрик оглянулся, потребовал еще гранат и упал без сознания на обочине. Позднее он умер от ран.

Вторая попытка захватить пересечение дорог на высоте 278 была предпринята подполковником Сэмюэлом А. Хоганом, командиром батальона 3-й танковой дивизии. На броне его танков находились солдаты батальона 119-го пехотного полка. Они захватили извилистую объездную дорогу западнее Мортена, которая проходила под железнодорожным мостом у заграждения близ аббатства Бланш. Им пришлось всю ночь держать круговую оборону к востоку от дороги, отражая атаки полка «Фюрер» дивизии «Дас Рейх». 10 августа пришлось вступить в жаркий бой среди высокого кустарника, и Хоган потерял тогда 9 «Шерманов».

Чтобы наступать дальше, «Шерманам» надо было прорваться через очень густые заросли. После того как «танк-носорог» пробил проход, лейтенант Рэй, понимавший, что идет со своими солдатами на верную смерть, возглавил прорыв. Как только его «Шерман» выскочил на пшеничное поле, замаскированная там немецкая «Пантера» послала в него снаряд почти в упор. Часть экипажа погибла мгновенно. Сам Рэй с тяжелыми ожогами успел выскочить из горящей машины. Пехотный взвод поддержки под командованием лейтенанта Эдварда Арна в ужасе наблюдал, как Рэй упал на четвереньки. «После этого он с трудом встал, – вспоминал Арн, – и оглянулся на заросли, через которые только что пробился. Кажется, он что-то вспомнил, потому что двинулся обратно к танку. Он помог выбраться еще одному солдату, потом они оба бросились бежать, но фрицы свалили их пулеметной очередью».

Взвод Арна отступил под защиту ближайших кустов, но неожиданно быстро представилась возможность отомстить. Несколько немцев приблизились к горящему танку Рэя, чтобы осмотреть его. «Они подошли тесной группкой и встали вокруг него, – рассказывал Арн. – Наверное, любопытство одолело». Арн и его солдаты «скосили их».

Отряд Хогана испытывал такую нехватку личного состава, что сержант Керкмен отправился обратно в Нефбур за пополнением. Вернулся он с тридцатью шестью необстрелянными новичками, прорвавшись сквозь огонь немецкой артиллерии. Несколько человек по дороге погибли или были ранены. По словам Керкмена, в шедшего рядом с ним солдата попала щепка, пробила затылок и вышла спереди. К моменту прибытия в батальон солдаты из пополнения уже были изрядно напуганы. Лейтенант Арн спросил Керкмена, где пополнение.

– Там, под танком прячутся, – ответил сержант.

Большинство новичков из пополнения, «попав под массированный огонь вражеской артиллерии и пулеметов, застывали на месте». Само собой, это делало их вдвойне уязвимыми. Арн вспоминал, что «некоторым приходилось давать пинка, чтобы они начали двигаться ради собственного же спасения. Один сидел в окопе, согнувшись и прикрыв голову руками. В него попал 88-мм снаряд и начисто снес ему голову». Из 36 новичков выжило лишь 4.

Тающие силы Хогана, уже почти дойдя до своей цели, подверглись атаке: удар им во фланг нанес немецкий мотопехотный батальон. Американцы отразили атаку, а затем, когда немцы попрятались в свои окопы, обстреляли противника зажигательными снарядами. Под огненным ливнем немцам пришлось выскочить из окопов. Тогда американцы добили их осколочными снарядами. С наступлением ночи удар по американским позициям пыталась нанести немецкая авиация, но вместо этого «она попала по своим, пускавшим одну за другой зеленые ракеты, чтобы прекратить ошибочную бомбардировку». Подполковник Хоган заметил, что это зрелище «доставило ему истинное удовольствие».

Перед рассветом 10 августа боевая группа СС, окружившая «потерянный батальон», начала первую атаку, за которой следовали все новые и новые. Лейтенант Вайс вновь вызвал огонь артиллерии. Однако связываться с ней становилось все сложнее, поскольку у раций садились батареи. Отчаянно не хватало медикаментов. В батальоне не было врача, и за ранеными, уложенными в глубоких траншеях, ухаживали санитары. Все солдаты начали слабеть от голода. Самые отчаянные под покровом ночи выскальзывали за позиции, чтобы собрать морковь, картофель и редис на близлежащих огородах. Двум сержантам даже удалось найти несколько кроликов в клетках, которых откармливали местные жители.

После полудня транспортные самолеты Cи-47, сопровождаемые истребителями-бомбардировщиками П-47 «Тандерболт», сбросили на высоту 314 семьдесят один контейнер с припасами, но из-за сильного ветра лишь несколько штук упали в пределах американских позиций. Тогда 230-й дивизион полевой артиллерии попытался стрелять по вершине холма пакетами с плазмой крови, морфием, сульфаниламидами и бинтами, но солдатам удалось найти лишь три пакета, а кровь и вовсе не выдержала такого способа доставки.

Оказать ощутимую помощь раненым на высоте 314 не представлялось возможным, но санитарные машины доставляли в госпитали раненых с мест других боев. К обычным боевым ранениям добавились травмы от осыпавшихся камней. У 128-го эвакогоспиталя в районе Тесси-сюр-Вир уже не хватало палаток. Колонны забитых ранеными санитарных машин растягивались почти на километр.

К вечеру 11 августа дивизия «Дас Рейх» была вынуждена отступить с позиций западнее Мортена. И хотя американские контратаки с юга силами 35-й пехотной и 2-й танковой дивизий были плохо скоординированы, они сумели пробиться в район высоты 314.

В тот день Клюге удалось убедить ОКВ и Гитлера, что в качестве временной меры до возобновления наступления на Авранш часть танковой группы «Эбербах» должна контратаковать американские дивизии, угрожавшие базе снабжения в Алансоне. Для Клюге это был единственный способ начать отступление раньше, чем они попадут в окружение. «Под прикрытием этой операции 7-я армия должна была начать отступление», – отмечал командир одного из корпусов.

В ту ночь, израсходовав большую часть артиллерийских боеприпасов, немецкие соединения начали отступать. Отходя под прикрытием ведущего активные действия арьергарда, они в большинстве случаев сумели хорошо замаскировать свои планы. Американцы до самого утра 12 августа не могли понять, что происходит. Наступая, 1-й батальон 39-го пехотного полка находил издевательские записки, в которых немецкие мотопехотинцы выражали благодарность за шоколад, сигареты и боеприпасы, которые по ошибке были сброшены им, а не защитникам высоты 314.

Но от глаз лейтенанта Вайса на Роше-де-Монжуа их отступление не укрылось. Он вызвал огонь на солдат и технику, двигавшиеся к востоку, и вскоре их обстреливали уже пять артдивизионов. «Потерянный батальон» наконец-то смог вздохнуть спокойно. Грузовики с едой и медикаментами следовали за взбиравшимися по склонам солдатами. 2-й батальон 120-го пехотного полка на высоте 314 потерял около 300 солдат и офицеров из общей численности 700 человек. За исключительную стойкость и храбрость батальон был удостоен президентской благодарности. Его героическая оборона сыграла важную роль в достижении американцами победы.

Полковник Беркс, командовавший 120-м пехотным, первым добрался до заграждения у аббатства Бланш, опасаясь, что найдет там лишь нескольких уцелевших защитников. Он был поражен, узнав, что убитых всего трое, а раненых – двадцать. Беркс прошелся вдоль другой дороги, чтобы осмотреть все сгоревшие и подбитые немецкие машины. «Это было лучшее зрелище за всю войну», – позднее говорил он. Далее полковник двинулся к подножию высоты и лежавшему за поворотом Мортену.

Главная улица оказалась непроходимой для техники. Центр города был почти полностью разрушен: уцелело лишь несколько стен разрушенных домов и печных труб. Большинство разрушений было причинено накануне освобождения. Невероятно, но начальник штаба 30-й дивизии сказал: «Я хочу, чтобы Мортен был уничтожен… обстреливайте его всю ночь, сожгите, чтобы там не выжил никто». Ни в чем не повинный французский городок был уничтожен ради уязвленного самолюбия американцев. К ошеломленному Берксу бросились взволнованные офицеры и солдаты его полка, обнимали своего командира. Они были в ловушке несколько дней и едва не погибли во время артобстрела минувшей ночью.

В тот же день, 13 августа, «до предела измотанные солдаты» 12-го пехотного полка вернулись на отдых в расположение 4-й дивизии. Казалось, генерал-майор Бартон не оценил того, что сделали его бойцы. Его больше «волновал “тихий мятеж” в рядах людей, до этого бывших хорошими солдатами. Они решили, что ими помыкают, что никому нет до них дела и что с них хватит». Генерал считал, что вина за «падение боевого духа» частично лежит на офицерах.

Когда Варлимонт явился в Вольфшанце, чтобы доложить о провале операции «Люттих», Гитлер его слушал почти целый час. «Клюге сделал это нарочно, – только и сказал Гитлер, когда Варлимонт закончил. – Хотел доказать, будто мои приказы невозможно было выполнить».

Глава 25

Операция «Тоталайз»

Пока американская 30-я дивизия яростно дралась за Мортен, только что созданная канадская 1-я армия начала широкомасштабное наступление по дороге на Фалез, получившее наименование операция «Тоталайз». Монтгомери был невысокого мнения о командующем армией генерал-лейтенанте Генри Крираре и не скрывал этого. Он считал генерала занудным и неповоротливым артиллеристом времен Первой мировой войны. В Италии негибкость Крирара вызывала недовольство и в рядах канадской 1-й пехотной дивизии, предпочитавшей сражаться под руководством опытных командиров-англичан из 8-й армии.

Имелась здесь и политическая сторона. Крирар был решительно настроен отстаивать интересы Канады, а Монти счел это вызовом своим правам вышестоящего командира. Канадский командный состав, ощущавший, что к нему относятся свысока, еще больше укрепился в своем мнении, когда Монтгомери направил в штаб Крирара своих офицеров для контроля за ходом операции. Монтгомери считал также, что командир канадской 3-й дивизии генерал-майор Род Келлер «совершенно не подходит для такой должности». С другой стороны, он очень ценил командира канадского 2-го корпуса генерал-лейтенанта Гая Симондса, который разрабатывал операцию «Тоталайз» и руководил ее проведением.

Из-за нехватки канадских солдат в состав канадской 1-й армии направили английский 1-й корпус и недавно прибывшую на фронт польскую 1-ю танковую дивизию. Час «Ч» был назначен на 23:50 7 августа. Шотландская 51-я дивизия, к тому моменту восстановившая прежнюю боеспособность, должна была двигаться немного восточнее дороги Кан – Фалез, а канадская 2-я дивизия – немного западнее. Зная, что до новичков уже дошли слухи о том, что эсэсовцы убивают пленных канадцев, генерал Крирар издал приказ, жестко указывавший на недопустимость крайностей «ради отмщения за гибель наших боевых товарищей».

Симондс учел ошибки англичан, особенно допущенные при проведении операции «Гудвуд». Он решил начать атаку ночью, чтобы уменьшить потери от огня немецких 88-мм противотанковых орудий, значительно превосходивших британские и американские образцы. Он также посадил передовые пехотные отряды в бронемашины. Машин не хватало, и с самоходок «Прист»[247] сняли 105-мм пушки (переделанные таким образом машины тут же прозвали «Расстригами»). Благодаря этому можно было начать наступление, как только авиация закончит обработку немецкого переднего края.

Симондса, однако, сбили с толку сведения, сообщенные перебежчиком-югославом из немецкой 89-й пехотной дивизии. Тот сообщил, что его дивизия только что сменила 1-ю танковую дивизию СС. Не сообразив, что «Лейбштандарт» переброшен для контратаки под Мортеном, Симондс предположил, что его просто отвели для усиления второй линии обороны между Сен-Сильвеном и Бретвиль-сюр-Лез. Это повлияло на его понимание предстоящего сражения. Он решил, что второй этап операции, в котором должны участвовать польская и канадская танковые дивизии, начнется лишь после повторной бомбардировки, назначенной на 13:00 следующего дня.

Исходным рубежом «Тоталайз» была определена гряда Бургебю. Канадцы уже понесли большие потери, пробиваясь к населенным пунктам Верьер, Тийи-ла-Кампань и Ог, но благодаря их атакам удалось задержать отбытие эсэсовского «Лейбштандарта» под Мортен. Экипажи английской 33-й танковой бригады вместе с бойцами 51-й Шотландской дивизии съели «тайную вечерю» из мясных консервов, галет, прозванных «собачьими бисквитами», отвратительного чая на хлорированной воде и рома из огромной керамической бутыли. Ночь была жаркая, и танкисты редко надевали под свои джинсовые комбинезоны что-нибудь, кроме шортов. В ожидании боя большинство чувствовало холодок по спине и пустоту в животе.

7 августа в 23:00 тысяча «Ланкастеров» и «Галифаксов» начала бомбежку на флангах наступления. Сразу после этого в атаку пошли семь колонн танков и «Присты» с пехотой. Они двигались сразу за артиллерийским валом, который перемещался со скоростью 82 метра в минуту. Все колонны – три английские к востоку от дороги и четыре канадские к западу – шли по четыре танка в ряд – этот строй они научились удерживать даже ночью. «Чтоб мне провалиться! Маршируем, как на плацу, только в танках!» – воскликнул один из радистов 1-го Нортгемптонширского конного полка, шедшего на левом фланге.

Чтобы помочь механикам-водителям в темноте, была создана «искусственная луна» – отраженный от облаков свет прожекторов, а пушки «Бофорс» стреляли у них над головой зелеными трассирующими снарядами, указывая дорогу. Но поднятая снарядами и бомбами пыль и воронки на пути расстроили боевые порядки. Несколько танков даже провалилось в воронки. «Шерманы» и «Кромвели» качались на неровностях дороги, как корабли в шторм. Танки-тральщики очищали минные поля. Колонны двигались рывками. Часто им мешали высокие кусты, через которые приходилось продираться в темноте, причем путь указывал один из членов экипажа, шагавший впереди танка с зажженной сигаретой.

Как и было приказано, английские колонны двигались вперед, несмотря даже на то, что у них в тылу не стихали упорные бои в районе Ог и Тийи-ла-Кампань. Канадцам тоже нелегко было отыскивать путь в темноте и тучах пыли. На правом фланге наступавший на Ме-сюр-Орн Калгарийский Шотландский полк столкнулся с умело расположенными 88-мм пушками, от огня которых пострадала и канадская «Черная стража», которая двигалась к Фонтене-ле-Мармьон. Неопытность канадской 2-й дивизии привела к тяжелым потерям. Немцы сражались отчаянно. На них наседала английская 59-я дивизия, которая только что захватила мосты через реку, протекавшую у них в тылу через лес Грембоск.

Один из пехотных батальонов 59-й дивизии, 7-й Норфолкский, форсировал Орн. На переправе командовал капитан Джеймисон, высокий офицер, отправившийся просто выяснить, можно ли перейти реку вброд. 7 августа 26-й мотопехотный полк дивизии «Гитлерюгенд» провел контратаку. Норфолкский сержант Кортмен сумел подбить из противотанкового гранатомета две «Пантеры» и один Т-III. Это очень подняло боевой дух. В ту ночь шедшие через лес норфолкцы услышали, что впереди движутся танки, и вызвали артиллерийскую поддержку. Батареи двадцатипятифунтовых орудий развили такую скорострельность, что немцы решили, будто англичане изобрели «пушку-пулемет».

На следующее утро немецкая мотопехота вновь атаковала норфолкцев. Капитан Джеймисон, получивший ранение в правый глаз и левую руку, был награжден Крестом Виктории за успешное командование своей ротой Д в обороне. Когда противник уже едва не смял их, капитан связался с артиллерией и вызвал огонь на себя. К счастью, радиосвязь была хорошей, и артиллерия сработала безупречно. К тому же артиллеристы с симпатией относились к пехоте. «По сравнению с пехотой у нас задача совсем простая», – писал в дневнике один молодой артиллерист. Офицер медслужбы 59-й дивизии описал бой, который он наблюдал с высоты холма на западном берегу Орна: «Вид на долину Орна, протянувшуюся до городка Тюри-Аркур, был неописуемым. По ту сторону долины пылал лес, подожженный артиллерийскими снарядами и минами».

После взятия Мон-Пенсон сектор Орна доставлял командованию немало хлопот. «Здесь, на английском участке фронта, – писал офицер штаба 7-й танковой дивизии Майлз Хилдъярд, – [немцев] постепенно теснят, но [они] сражаются очень упорно. Это понятно, ведь иначе они попадут в окружение. Бои идут очень утомительные и однообразные, но они лишают немцев свободы маневра и рано или поздно приведут к их гибели». Во время операции «Тоталайз» провинившихся солдат из 5-го батальона Уилтширского полка отправляли хоронить товарищей, погибших в боях за Мон-Пенсон. «Казалось, в те дни не было ничего, кроме похорон», – писал их капеллан. Но его ободрила стойкость французского мирного населения перед лицом страданий. «Чем дальше мы продвигаемся, – писал он, – тем больше меня поражает дух французов, для которых “освобождение” обычно означало потерю всего, что у них было».

На рассвете 8 августа большинство колонн Симондса вышли к намеченным рубежам по обе стороны дороги на Фалез. Восточнее дороги 1-й Нортгемптонширский конный полк и «Черная стража» заняли позиции в рощах и садах к югу от Сент-Эньян-де-Крамениль. Они были совсем рядом с Гуменилем, где находился НП командира 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» оберфюрера Курта Мейера. Это было переломным моментом всей операции. Симондс, уверенный, что немцы создали силами 1-й танковой дивизии СС мощную вторую линию обороны, после полудня организовал вторую бомбардировку. Две его передовые танковые дивизии были готовы идти дальше, но теперь пришлось ждать подхода бомбардировщиков.

Непробиваемый Мейер бросился на передовую, встревоженный непроверенным донесением о том, что 89-я пехотная дивизия бежала перед наступающим противником. Стоя во весь рост в своем «Фольксвагене-82», он в ужасе наблюдал, как солдаты 89-й бегут к Фалезу. По его словам, он выскочил из машины и один стоял на дороге, вооруженный лишь карабином, чтобы пристыдить их и заставить вернуться оборонять Сенто. Генерал Эбербах, все еще командовавший 5-й танковой армией, которую вскоре передаст Зеппу Дитриху, также прибыл на передовую, чтобы переговорить с Мейером. Он пообещал отправить ему на подмогу 85-ю пехотную дивизию сразу по прибытии, но даже ее передовые подразделения все еще находились в 16–20 км. До Мейера уже дошли вести о польской 1-й танковой дивизии к востоку от дороги и канадской 4-й танковой дивизии к западу от нее. Они остановились в точках сбора, ожидая начала нового этапа наступления.

Мейер сказал, что единственная надежда – ошеломить противника внезапной контратакой. Эбербах согласился. Оба они знали, что, если канадцы и англичане прорвутся к Фалезу, то 7-я армия, все еще пытавшаяся возобновить контратаку на Авранш, будет окружена. Мейер решил, что поведет мотопехоту боевой группы «Вюнше» через Грембокский лес навстречу канадцам.

Мейер прибыл в Сенто, побеседовал с Вальдмюллером, командиром другой своей боевой группы, а также с танковым асом Виттманом, который должен был оказать поддержку ротой «Тигров». По словам Мейера, когда они обсуждали предстоящие действия, то увидели американский бомбардировщик, сбросивший маркер. Хорошо понимая, что это означает, они побежали к своим машинам. Сразу же отъехав, они смогли избежать худшего периода бомбежки. Находясь на северной окраине Сенто, Мейер наблюдал, как «Тигры» Виттмана на полной скорости мчатся к Сент-Эньяну, не обращая внимания на вражеский артобстрел. Мотопехотинцы устремились за ними на бронетранспортерах. Пулеметчик позвал Мейера, указывая на север. Подходили английские бомбардировщики. Мейер утверждал, что один молодой эсэсовец из Берлина крикнул: «Какая честь! Черчилль послал по бомбардировщику на каждого из нас!»

Четыре «Шермана» 1-го Нортгемптонширского конного полка хорошо укрылись среди роз в саду южнее Сент-Эньяна. Внезапно они услышали по рации голос командира: «Не спать! С севера движутся три “Тигра” колонной». Бронированные монстры двигались по небольшой проселочной дороге, шедшей параллельно главной дороге. Командир англичан приказал огонь не открывать. На таком расстоянии 75-мм пушки «Шерманов» против брони 56-тонных «Тигров» были «как игрушечное ружье против бетонной стены». Нужно было дождаться, пока «Тигры» подойдут ближе. Три обычных «Шермана» должны были сдерживать их огнем 75-мм пушек, а единственный «Шерман-Файрфлай» – попытаться подбить их из своей тяжелой 17-фунтовой пушки.

У тех, кто помнил расхожую статистику: уничтожение одного «Тигра» стоило трех «Шерманов», – внезапно пересохло в горле. Заряжающие проверили, чтобы в казенной части были бронебойные снаряды. Смотревший в прицел наводчик медленно поворачивал башню, следя за указанной командиром целью. Главными мишенями были головной и замыкающий «Тигры».

Наконец невыносимое ожидание закончилось – цели оказались на расстоянии около 730 метров. Командир отдал по рации приказ. Не заметившие засаду Виттман и экипажи его «Тигров» были захвачены врасплох. Попав под обстрел, «Тигры» открыли ответный огонь, но так и не смогли ясно разглядеть замаскированные «Шерманы». Два первых «Тигра» загорелись, а третий, в котором, вероятно, и находился Михаэль Виттман, взорвался. Англичане наконец-то сумели отомстить за гибель своих товарищей, нарвавшихся на засаду в Виллер-Бокаже.

Экипажи «Шерманов» из Нортгемптонширского конного не могли поверить, что им удалось без потерь подбить три «Тигра»[248]. Но времени торжествовать не было: по полям шли танки Т-IV и мотопехота боевой группы «Вальдмюллер».

Бойцы польской танковой дивизии в своих надетых строго по форме беретах находились левее Нортгемптонширского конного и ожидали своей очереди вступить в бой. Канадская 4-я танковая дивизия вышла к дороге на Фалез с запада и тоже остановилась. Потом прилетело множество американских бомбардировщиков, и произошла очередная катастрофа с «огнем по своим».

Строй из более чем 500 бомбардировщиков Б-17 стал наносить удары по шести намеченным районам вдоль всей линии фронта. Немецкие источники утверждают, что их зенитки подбили один из ведущих самолетов, который вследствие этого разгрузил бомбовые люки раньше времени, а ведомые последовали его примеру. Один английский офицер-артиллерист тоже видел, как зенитка пробила брешь в строю бомбардировщиков. «Остальные самолеты не смогли найти цель и сбросили бомбы на позиции союзников, что привело к многочисленным потерям», – писал он. «Репутация у американской авиации плохая. Они с одинаковым успехом могут разбомбить и наши позиции, и фрицев. В результате – многочисленные потери среди канадцев и поляков», – записал в дневнике врач, лечивший раненных во время этой бомбардировки.

Канадцы и поляки, попавшие под удар своих самолетов, поспешно бросили желтые дымовые гранаты, чтобы обозначить свои позиции. Но из-за ужасающе низкого уровня взаимодействия между наземными войсками и авиацией американцы решили, что желтый дым – это как раз обозначение цели. В итоге 315 погибших или раненых канадцев и поляков. Поляки проявили большое самообладание, назвав этот инцидент «неудачной поддержкой со стороны своей авиации». Но удар по моральному состоянию войск и неразбериха замедлили второй этап наступления Симондса, что привело к катастрофическим последствиям. Бомбежка не привела ни к чему, кроме того, что ослабила войска, которым предстояло перейти в наступление. Теперь-то стало ясно, что Симондс прекрасно обошелся бы без нее и тогда сохранил бы темп наступления. Надо было дать двум танковым дивизиям приказ о наступлении утром, когда немцы еще приходили в себя после ночного налета, а не стоять на месте, ожидая бомбардировщики.

Несмотря на гибель «Тигров» Виттмана, контратака двух боевых групп Мейера застала две новые танковые дивизии союзников врасплох, и дальнейшие действия последних были по меньшей мере нерешительными. Поляки, однажды уже кинувшиеся очертя голову в танковую атаку и потерпевшие в ней поражение, осторожничали – у них был некомплект личного состава. Большинство из них сражалось с немцами во время гитлеровского вторжения в Польшу в 1939 г., затем, пройдя окольными путями пол-Европы, они в 1940 г. обороняли Францию и наконец попали в Англию, чтобы сражаться и дальше. Немецкие солдаты называли этих добровольцев-эмигрантов «туристами Сикорского[249]» – по фамилии их главнокомандующего и с учетом совершенных ими путешествий.

Польские вербовщики даже прочесывали лагеря военнопленных, надеясь пополнить ряды поляками, служившими в вермахте. В результате некоторые умудрились повоевать в нормандскую кампанию по обе стороны. Канадцы тоже испытывали нехватку личного состава из-за больших потерь южнее Кана, особенно тяжелых в районе Верьера и на гряде Бургебю. В отличие от англичан они не могли получить пополнения путем расформирования той или иной дивизии.

Во второй половине дня 8 августа стало ясно, что огромные возможности, открытые операцией «Тоталайз», быстро сходят на нет. Канадцы к западу от Фалеза испытывали затруднения со связью и никак не могли разобраться в картах. Симондс был в ярости из-за нерасторопности 4-й танковой дивизии, но, несмотря на все его приказы, лишь несколько колонн сумели двинуться вперед. Он приказал им не останавливаться и ночью, однако многие подразделения просто заняли круговую оборону, дожидаясь рассвета.

Немцы же все еще не представляли себе, насколько эффективной была контратака Мейера. Эбербах с полудня не мог с ним связаться. В 21:10 Клюге, мрачный после мортенского провала, заявил, что обстановка на фалезском участке фронта «становится очень серьезной». Он считал, что 89-я пехотная дивизия и «Гитлерюгенд» «практически уничтожены», а большая часть артиллерии – потеряна. Фельдмаршал предупредил, что дальнейшее продвижение противника к Фалезу может привести к тому, что «их собственная атака на Авранш потеряет всякий смысл». Клюге пообещал направить туда по одному батальону «Пантер» из 9-й танковой дивизии и эсэсовского «Гогенштауфена», но все они уже были брошены в бой на различных участках фронта.

На следующий день, 9 августа, мотопехота из состава дивизии «Гитлерюгенд» продолжала мелкими группами оказывать яростное сопротивление, сдерживая значительно превосходящие силы англо-американцев. Но главным препятствием для танковых дивизий союзников, как и во время «Гудвуда», оставались 88-мм пушки войск СС и ПВО люфтваффе. 3-й зенитный корпус люфтваффе только что перебросил на фалезский участок фронта еще 40 таких орудий[250].

Перед рассветом Симондс приказал колонне – ее называли отрядом Уортингтона, – двигаясь к югу вдоль дороги на Фалез, захватить высоту 195, расположенную северо-восточнее Фонтен-ле-Пен. Колонна в составе танкового Британской Колумбии полка и двух рот Алгонкинского полка безнадежно заблудилась. Она пересекла дорогу на Фалез южнее Сенто и вместо того, чтобы вновь направиться к западу, продолжила движение в прежнем направлении и овладела высотой 140 в 6,5 км к юго-западу от того рубежа, куда им следовало выдвигаться. Убежденные в том, что они захватили именно ту высоту, что нужно, войска доложили об этом и стали ждать новых указаний.

Новый НП Мейера располагался всего в 5 км южнее на другой высоте, у Бреш-о-Дьябль. Как только эсэсовцы заметили одинокий отряд, боевая группа «Вальдмюллер» приготовилась к атаке. До конца дня отряд Уортингтона находился в окружении. Когда он запросил артиллерийскую поддержку, канадская 4-я танковая дивизия, считавшая, что он действительно находится на высоте 195, открыла по этому району заградительный огонь, чрезвычайно плотный, но совершенно бесполезный. Ужасная ошибка Уортингтона открылась лишь ближе к вечеру. На помощь ему направили танкистов канадского гвардейского Гренадерского полка, но на открытой местности те потеряли 26 «Шерманов». Полковник Уортингтон погиб, а его отряд был почти полностью уничтожен. Немногие уцелевшие сумели выскользнуть из окружения и соединиться с польской танковой дивизией.

В тот вечер находившаяся на орнском участке немецкая 271-я пехотная дивизия получила разрешение генерала Эбербаха отойти в лес Сенгле. Командир дивизии генерал-лейтенант Пауль Данхаузер доложил, что они потеряли тогда половину офицеров и унтер-офицеров. Он также отмечал, что немецкая авиация появлялась в воздухе настолько редко, что солдаты вермахта немедленно открывали по ней огонь, считая, что самолеты – англо-американские.

Продвинувшиеся к югу от расположенной на западном берегу Орна горы Мон-Пенсон англичане натолкнулись на новую линию немецкой обороны, расположенную по обе стороны от Плесси-Гримуля. Солдаты прозвали это место «проклятой деревней – вторым Стонквилем, который был еще похлеще первого». Снаряды из шестиствольных реактивных минометов сыпались дождем. Несколько командиров танков погибли от разрывов таких снарядов в кронах деревьев.

Несмотря на давление на орнском фланге, Клюге во второй половине дня 9 августа получил обнадеживающие сведения. Линия обороны на подступах к Фалезу была восстановлена гораздо быстрее, чем он смел надеяться всего за сутки до этого. Обсудив обстановку с ОКВ, Клюге согласился возобновить операцию «Люттих» – контратаку на Авранш. Эбербах возглавил танковую группу на мортенском участке фронта, а Зепп Дитрих заменил его на посту командующего 5-й танковой армией.

Решение немцев возобновить наступление на Авранш поднимает интересный вопрос, ответить на который не представляется возможным. Обернулся ли в итоге провал операции «Тоталайз» преимуществом для союзников? Если бы канадцы достигли Фалеза и Клюге решил бы 9 августа отступить из Мортена – позволило бы это гораздо большему количеству немецких солдат 7-й армии вырваться позднее из окружения или же таких, наоборот, было бы гораздо меньше?

На следующий день, 10 августа, жестоко разочарованный Симондс все еще пытался возобновить наступление. Он хотел пробиться через леса в Кенэ и форсировать реку Лезон. Но хотя численность 1-го танкового корпуса СС сократилась всего до 40 танков, большая часть его 88-мм пушек была в боевом состоянии, полностью закрывая район Потиньи. То, насколько «гадалки» недооценили противотанковую оборону немцев, особенно остро ощутили на себе поляки. Из-за плохой видимости от эскадрилий «Тайфунов» было мало толку, к тому же англичане и канадцы так и не научились координировать действия авиации и наземных войск хотя бы на уровне американцев.

В тот вечер штаб «Гитлерюгенда» заявил, что дивизии за прошедшие два дня удалось подбить 192 англо-американских танка. В официальном сообщении ОКВ эта цифра возросла – утверждалось, что на обоих берегах Орна было уничтожено 278 танков противника. Как бы то ни было, союзники действительно потеряли более 150 машин, и генерал Симондс был вынужден отменить запланированное на ночь наступление. Ему оставалось лишь с горечью размышлять об инициативе, утраченной 8 августа. Необходимость дождаться бомбардировки перед началом второго этапа операции дала немцам шанс остановить противника.

Сражение за дорогу на Фалез отличалось крайним ожесточением с обеих сторон. Похоже, предупреждение генерала Крирара относительно актов мщения не возымело действия: из общего числа в 1327 пленных, взятых канадским 2-м корпусом, лишь 8 принадлежали к ненавистному «Гитлерюгенду». Понятно, что юные фанатики-эсэсовцы не желали сдаваться даже в окружении, однако такая цифра все равно поражает.

В отличие от атаковавших Фалез войск Симондса солдатам 3-й армии генерала Дж. Паттона, яростно прорывавшимся через немецкие тылы в 112 км южнее, не приходилось особо тревожиться о 88-мм противотанковых пушках противника. Главной заботой Паттона было снабжение. «Силы просто громадные, – писал он. – Я один во главе двенадцати дивизий. Система снабжения колоссальна». По словам генерала Джона К. Г. Ли, начальника службы тыла ВШ СЭС, Паттон пытался «присвоить все топливо и передать его на нужды своей армии». Он подкупал шоферов, раздавая им нашивки 3-й армии, а то и просто реквизировал грузовики для перевозки своей пехоты. У его коллег это вызывало одновременно и раздражение, и восхищение.

Американская армия была самой механизированной в истории, но это имело и свои недостатки. Каждый танк требовал в среднем 30 000 литров топлива в неделю. По оценкам 3-й танковой дивизии, она, просто двигаясь по дороге, потребляла более 225 000 литров в день. При движении по пересеченной местности цифры и вовсе взлетали до небес. (Один из интендантов дивизии подсчитал, что на бездорожье она в целом тратила почти 500 000 литров в день.) Помимо топлива, каждой танковой дивизии требовалось 35 тонн продовольствия в день, чтобы прокормить 21 000 человек, включая приданные подразделения, и еще больше (по весу) боеприпасов, в зависимости от накала боев.

Американцы пытались решить эти проблемы безжалостным определением приоритетов. «Автопоезда» с горюче-смазочными материалами имели абсолютный приоритет. Каждый тягач M-25 перевозил 16 000 галлонов топлива. Для подвоза дополнительного горючего использовались грузовики, предназначенные для транспортировки артиллерийских снарядов. Военной полиции и разведывательным самолетам было приказано следить за движением каждой колонны, а инженерам – круглые сутки работать над улучшением состояния дорог и мостов. В Ле-Мане они построили крупнейший на тот момент временный сборный мост во Франции, назвав его «Мисс Америка». Неудивительно, что подобное положение вещей вызывало удивление и зависть у немцев, прозвавших такое устройство американской армии «войной богачей».

8 августа, когда битва за Мортен и операция «Тоталайз» были в самом разгаре, Брэдли загорелся идеей заманить немцев в ловушку между Аржантаном и Фалезом. Прибывший в его штаб с инспекцией Д. Эйзенхауэр поддержал эту инициативу. Другим гостем Брэдли в тот день был министр финансов США Генри Моргентау. Возбужденно демонстрируя ему карту, Брэдли заявил: «Такая возможность представляется командующим раз в столетие, если не реже. Мы можем уничтожить целую вражескую армию».

Он связался с Монтгомери, чтобы обрисовать тому свой план. Монтгомери, после некоторых колебаний, согласился. Ему больше нравилась идея протяженного охвата до самой Сены. (Впрочем, если бы Брэдли предложил свой план на сутки позже, когда стало ясно, что наступление Симондса застопорилось, Монтгомери вполне мог бы его отвергнуть.) Паттон, также предпочитавший окружить отступающих немцев на Сене, отнесся к плану Брэдли с еще большими сомнениями, но все же согласился перебросить 15-й корпус Хейслипа, находившийся к северу от Ле-Мана, в направлении Алансона и Аржантана на соединение с канадской 1-й армией, двигавшейся на Фалез с юга. Он считал, что вторую ловушку можно расставить и позднее.

Тем временем 20-й корпус армии Паттона расчищал южный фланг в долине Луары. При приближении к Анже рота «Шерманов» перехватила небольшую немецкую колонну, в результате чего удалось захватить «жалованье для целой дивизии». 9 августа часть корпуса атаковала Анже. Три головных батальона задержал большой противотанковый ров. Бульдозеры инженерно-саперных подразделений частично засыпали его, и вскоре танки вошли в город. Три моста через реку Майен были взорваны немцами, но инженеры сумели восстановить один из них. Ночью 10 августа американцы начали переправляться на восточный берег. 2-й пехотный полк 5-й дивизии занялся зачисткой города. «Французы избивали коллаборационистов, – докладывал один лейтенант. – И хотя мы их забирали, французы отнимали их у нас и избивали снова».

Попытки немцев организовать оборону южного фланга были обречены на провал из-за царившей там неразберихи. 9-я танковая дивизия понесла огромные потери, а 708-я пехотная была почти полностью уничтожена, не считая шестидесяти отставших солдат, пробившихся позднее к своим[251]. Командира немецких войск в Ле-Мане обвинили в «потере самообладания» и отдали под трибунал.

Клюге и Эбербах не знали, где на тот момент находились передовые отряды Паттона. Но 10 августа немцы перехватили радиограмму 5-й танковой дивизии. Она подтвердила их опасения о том, что левый фланг 3-й армии Паттона вытягивается на север к Алансону, угрожая и тылу немцев, и главной базе их снабжения. В городе были спешно сформированы сводные отряды из «тыловых подразделений, взводов технического обеспечения и кое-как отремонтированных танков» – всего, что осталось от Учебной танковой дивизии. Механикам и поварам раздали фаустпатроны. Но Алансон был уже обречен.

В полдень 11 августа Эбербах прибыл в штаб 81-го корпуса, расположенный северо-восточнее Алансона, для встречи с Клюге и Хауссером. Они уже знали, что 9-я танковая дивизия понесла тяжелые потери и отступает в леса севернее города. На тот момент от нее осталось лишь чуть больше одного пехотного батальона, один артдивизион и шесть танков. Было ясно, что сдерживать противника она больше не сможет. Американцы совсем скоро должны выйти к штабу корпуса. Генералы стали спешно готовиться к отходу на восток. У Эбербаха не оставалось времени даже для контратаки на южном фланге силами танковых дивизий, отступивших из Мортена. Единственное, что они могли сделать по прибытии, – это попытаться сформировать линию обороны. Вокруг них рушился весь немецкий порядок во Франции, но Гитлер продолжать стоять на своем. «Контрудар на Авранш должен быть осуществлен!» – таков был его приказ. Эбербах едва не задохнулся от гнева. «Просто уму непостижимо, что ОКВ проглядело ловушку, особенно после Сталинграда, Туниса и Крыма».

Внезапно неподалеку послышались выстрелы танковых орудий. «Вокруг стали падать вражеские снаряды, – писал Эбербах. – Повсюду поднимались клубы дыма от подожженных машин. Начать отход мы смогли лишь с наступлением темноты. Когда проезжали через Се, я заметил хлебопекарную роту, занимавшую оборонительные позиции. Улицы были запружены солдатами тыловых войск, устремившимися на север». На перекрестках стояли подразделения фельджандармерии, там же разворачивались летучие военно-полевые суды, задачей которых была борьба с дезертирами. Из большинства бегущих наспех сколачивали боевые команды.

На следующий день по приказу Эбербаха 116-я танковая дивизия, первой прибывшая из мортенского сектора, направилась к Се, но столкнулась там с французской 2-й танковой дивизией, которая только что присоединилась к корпусу Хейслипа. В тот же вечер Эбербах узнал, что 116-я дивизия почти полностью уничтожена огнем артиллерии и танков и что американцы прорываются к Аржантану. Небольшой штабной группе Эбербаха вновь удалось ускользнуть, но путь длиной 32 км занял у них шесть часов. На узких дорогах образовались заторы: техника вермахта ползла со скоростью пешехода. Потеря базы снабжения в районе Алансона означала, что и 7-я армия, и танковая группа Эбербаха должны будут снабжаться из запасов 5-й танковой армии, у которой и так уже на исходе были горючее и боеприпасы.

Вести о гибели 9-й танковой дивизии еще не дошли до соединений, отступавших на восток с мортенского участка. Они считали, что их южный фланг прикрыт. Истребители-бомбардировщики противника продолжали наносить удары по машинам со слабой броней, особенно же по грузовикам с припасами. Эта тактика оказалась эффективной. Нехватка горючего заставила 1-ю танковую дивизию СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» уничтожить часть боевых машин. Солдаты отступали на всех доступных транспортных средствах, а на передних крыльях машин обычно лежали наблюдатели за воздухом, высматривавшие вражеские самолеты. У одной роты сохранился захваченный в Италии автобус «Фиат», но его шины были настолько исколоты, что их пришлось набить соломой.

На юге ефрейтор Шпикеркеттер с небольшой группой саперов, сумевших выскользнуть из Авранша, ехал на восток, а позади уже шли колонны Паттона. В кузове трофейного советского трехосного грузовика солдаты везли бочонок кальвадоса, спрятанный среди мин. Их командир, лейтенант Новак, сумевший разыскать их на площади в центре небольшой деревушки, к несчастью для солдат обнаружил и бочонок. Вскоре офицер уже был мертвецки пьян и провозгласил ироничный тост: «Кальвадос все еще в руках немцев!»

Используя мины для минометов и любую другую доступную взрывчатку, саперы продолжали готовить мосты к подрыву. В одном маленьком городке, едва они закончили работу, шедшее в арьергарде эсэсовское штурмовое орудие выкатилось на мост и порвало своими гусеницами все провода. Прежде чем они успели что-либо исправить, появился «Шерман» и ринулся на мост. Эсэсовская САУ подбила его первым же выстрелом, и танк загорелся. Командовавший эсэсовцами унтер-офицер посоветовал саперам покинуть город. В подтверждение его слов через несколько мгновений вокруг начали падать снаряды американской артиллерии. Один из них угодил в трофейный грузовик, на котором солдаты ехали столько времени. Тогда саперы угнали у французов «Ситроен» и устремились к Парижу. Возможно, именно эта машина и позволила им избежать внимания и англо-американских пилотов, и бойцов Сопротивления.

Среди всех дивизий, отступавших после провалившейся контратаки на Авранш, лишь немецкая 2-я танковая дивизия генерала фон Лютвица хоть в какой-то мере сохранила боеспособность. Ее задача заключалась в удержании участка Экуше, на который к северу от Алансона наступала 2-я французская танковая дивизия. Правее французов, на фланге, двигалась американская 5-я танковая дивизия. Вскоре после рассвета 13 августа французская 2-я танковая испытала сильную встряску, когда несколько вражеских «Пантер» – вероятно, из 116-й немецкой танковой дивизии – прорвались к ее штабу. Французские «Шерманы» расстреляли их в упор.

В тот день дивизия Леклерка продолжила очищать лес Экув и едва не захватила в плен генерала фон Лютвица. Одно подразделение наткнулось на двух «кое-как переодетых» мирных жителей, толкавших ручную тележку. В тележке оказалось два мешка с мундирами вермахта. Французские солдаты расхохотались, когда увидели, что немцы, похоже, испытали облегчение, попав в плен. «Войне капут!» – повторяли они.

В рядах союзников тоже царила неразбериха. Дивизии, пытавшиеся пробиться к северу, натыкались на своих же, двигавшихся перпендикулярно их колоннам. Командир 2-й танковой дивизии генерал Леклерк высокомерно игнорировал приказы штаба корпуса во время атаки в лесу Экув. Когда он двинулся по главной дороге на Аржантан, по которой должна была наступать американская 5-я танковая дивизия, там воцарился полный хаос, поскольку американские грузовики с горючим после этого не могли вовремя добраться до своих частей.

А в лесу началась смертельная игра в прятки. Никто не мог с уверенностью сказать, где находится противник. Американские разведгруппы устраивали засады у перекрестков дорог и ждали, кто же появится. В одном случае ехавший на штабном автомобиле немецкий старший офицер, заблудившись, остановился у указателя, чтобы сверить карту. Американцам доставило огромное удовольствие наблюдать, как он подскочил, когда они взорвали его машину прямо у него за спиной. Затем, когда они подкараулили колонну грузовиков и стали поливать ее огнем из автоматов и пулеметов, то сами чуть не подскочили: одна из машин, перевозившая горючее и боеприпасы, взорвавшись, вмиг превратилась в огненный шар.

В царившей неразберихе бойцы Сопротивления и мирные жители, как могли, помогали союзникам получать разведданные. Один мальчик как раз успел предупредить батальон 5-й танковой дивизии о 88-мм противотанковом орудии, укрывшемся в деревне, в которую американцы вот-вот должны были войти. Но французов шокировало то, с какой легкостью американцы убивали немецких военнопленных. В одном маленьком городке француженка спросила, что ей делать с четырьмя немцами, укрывшимися в ее доме. «У нас не было никого, кто мог бы за ними присмотреть, – писал лейтенант 10-го танкового батальона, – поэтому мы просто поставили их к стенке и расстреляли».

Головной полк подошедшей свежей американской 80-й дивизии встал и не мог продвигаться вперед: мешали французская 2-я танковая дивизия и 90-я дивизия корпуса Хейслипа. Командир полка полковник Макхью сел в «Пайпер-Каб», чтобы с воздуха рассмотреть, что происходит. Препятствием оказался и разрушенный мост, из-за которого пришлось искать обходной путь. «Ко мне подошел один француз и на безупречном английском четко указал дорогу к уцелевшему мосту, который находился совсем недалеко, – докладывал Макхью. – Я был так удивлен, что взял его с собой. Позднее я узнал, что он американец, сотрудник наших стратегических служб [УСС][252] и находится здесь уже несколько месяцев».

У Макхью были те же проблемы, что и у всех командиров необстрелянных частей. «Это был наш первый настоящий бой, и мне трудно было заставить людей идти вперед. Мне приходилось буквально пинать разлегшихся на земле людей, чтобы они поднялись и пошли в атаку. Чтобы приободрить своих солдат, я шел по дороге, не ища укрытий». Потом появились немецкие танки. «Командир моего головного батальона запаниковал, этот страх передался его подчиненным. Пришлось отвести их немного назад и заменить другим батальоном, чтобы дать им время успокоиться». 80-я дивизия страдала от тех же ошибок в системе пополнений. Один полк «получил семнадцать поваров, хотя до этого не потерял ни одного». Отослать их назад было нельзя, так что несчастные повара были направлены в бой в качестве пехотинцев, хотя соответствующей подготовки они не получили. За три дня боев полк потерял 523 человека, из них 84 убитыми. 13 августа Макхью, услышав, что часть французской 2-й танковой дивизии «вступила в масштабное танковое сражение близ Карружа», снова сел в «Пайпер-Каб» и полетел посмотреть. Танковая группа Д и американская 90-я дивизия дрались против 2-й немецкой танковой дивизии и подразделений «Лейбштандарта».

Другая механизированная группа французской 2-й танковой дивизии атаковала подразделения немецкой 116-й танковой в Экуше. Когда «Шерманы» французов вошли в город, в окно высунулся священник и выкрикнул: «Да здравствует Америка!» – «Это Франция!» – крикнул ему в ответ капитан. Священник бегом выскочил из дома и, размахивая трехцветным полотнищем, закричал что есть сил: «Да здравствует Франция!» Капитан настоял на том, что кричать нужно еще и «Да здравствует де Голль!».

К тому времени 2-я танковая генерала Леклерка уже потеряла 600 человек, в том числе 129 – во время бомбежки 8 августа, когда они еще даже не вошли в соприкосновение с противником. Поэтому дивизия не стала отказываться от новобранцев из числа сотен рвавшихся в бой молодых французов. В Экуше дивизия даже приняла дезертировавшего из «Лейбштандарта» эльзасца, который через десять дней принял участие в освобождении Парижа уже в мундире французской армии[253].

Во второй половине дня 13 августа французское головное охранение вошло в Аржантан, но вскоре было оттуда выбито. Сюда прибыли в помощь оборонявшимся частям вермахта подразделения 116-й танковой дивизии, к тому же оборона города была усилена и остатками 24-го зенитно-артиллерийского полка, на вооружении которого находились счетверенные 20-мм пушки и несколько тяжелых 88-мм орудий. 116-й было приказано удерживать Аржантан любой ценой, чтобы не допустить прорыв противника к дороге на Фалез. Французская 2-я танковая дивизия оставалась на своих позициях к югу от города, действуя как «надежная пробка».

Накануне вечером Паттон отдал Хейслипу приказ продолжать двигаться на север. «После овладения Аржантаном медленно двигаться на Фалез… По прибытии туда продолжать медленное движение до соединения с другими союзными войсками». Затем он с передового КП близ Лаваля связался по телефону с Брэдли и попытался уговорить того позволить закрыть брешь, но Брэдли не разрешил. Вскоре после полудня 13 августа Паттон вновь попробовал его убедить, но штаб Брэдли категорически приказал оставить 15-й корпус Хейслипа в Аржантане. «Этот корпус легко мог начать наступление на Фалез, – записал Паттон в дневнике 13 августа, – полностью закрыв брешь, но нам приказали остановиться, потому что англичане усеяли весь район фугасками с часовым механизмом. Уверен, что эта остановка – огромная ошибка, и уверен, что англичане не станут окружать Фалез». Позже он высказал подозрения, что причиной всего стала «зависть англичан к американцам, либо полнейшее непонимание сложившейся обстановки, либо и то и другое вместе».

Наступление на север могло оказаться не таким простым, как предполагал Паттон. 5-я танковая дивизия, как и 2-я, столкнулась с умело расположенными немецкими 88-мм пушками и в ходе разведки боем потеряла много живой силы и техники. Но Брэдли не хотел перебрасывать свои силы на участок, закрепленный за 21-й армейской группой Монтгомери. И он, и Эйзенхауэр были чрезвычайно обеспокоены тем, что американцы и канадцы обстреливали и бомбили друг друга при наступлении с разных направлений.

Брэдли также опасался, что 15-й корпус слишком слаб, чтобы сдержать отчаянно пытавшиеся прорваться немецкие дивизии. Тревожил его и обнаженный левый фланг 1-й армии Ходжеса – а Гитлер ведь ждал атаки Эбербаха на этот фланг. Единственное, о чем можно говорить с уверенностью, – что попытка короткого охвата противника между Аржантаном и Фалезом была ошибочной. Позднее Монтгомери часто критиковали за отказ изменить разграничительные линии между секторами британской и американской армейских групп – это позволило бы Паттону нанести удар в северном направлении.

Фактически неудача с захватом Фалеза в рамках операции «Тоталайз» породила больше споров, чем любой другой вопрос битвы за Нормандию. Монтгомери серьезно просчитался, ожидая, что канадцы выйдут к Аржантану раньше американцев. Он предположил, что немцы перебросят больше соединений для защиты своего южного фланга от сил Паттона. Он также вновь недооценил трудности, связанные с отправкой свежих танковых дивизий в атаку на позиции, обороняемые большим количеством 88-мм орудий. В то время почти суеверный страх союзников перед «Тиграми» и «Пантерами» не позволял осознать, что гораздо больше «Шерманов» и «Кромвелей» было уничтожено не танками, а немецкими противотанковыми пушками и фаустпатронами.

Какова бы ни была настоящая причина неспособности закрыть фалезско-аржантанскую брешь, фактом остается то, что американцы негодовали, и никто не злился так, как генерал Паттон. Возможность уничтожить отступавшие немецкие армии теперь нужно было искать дальше к востоку.

Глава 26

Молот и наковальня

12 августа майор Нив из 13/18-го гусарского, все еще продвигавшегося к долине Орна, отметил в дневнике: «Очень жарко. Погода совершенно не подходит для таких тяжелых боев. С пехотинцев пот льет ручьями, они с ног до головы покрыты пылью, а мы просто жаримся в танках». Утешали они себя мыслью о том, что скоро все закончится. «В целом картина радует. Старый Забияка [Паттон] рвется к Парижу, а здесь, в Нормандии, боши уже, считай, окружены».

Однако немцы еще далеко не были окружены. Между канадским корпусом Симондса к северу от Фалеза и 15-м корпусом Хейслипа в районе Аржантана существовал разрыв в 32 км. Попытки 59-й дивизии расширить плацдарм за Орном в районе Тюри-Аркура были сорваны немецкой 271-й пехотной дивизией, которая умело использовала крутые, обрывистые холмы по обоим берегам реки.

Утром 13 августа Симондс провел совещание с командирами дивизий по вопросу нового наступления – операции «Трэктебл». В то время как основные силы канадцев по настоянию Монтгомери должны были вновь атаковать Фалез, польская 1-я танковая дивизия на левом фланге будет продвигаться на восток в направлении Трена. Похоже, Монтгомери не согласовал свои действия с Брэдли, несмотря на то что в тот же день они провели встречу. По всей вероятности, он вернулся к более раннему плану окружения немцев на Сене. Вместо того чтобы направить 7-ю танковую дивизию на усиление наступления канадцев, он повернул ее на восток к Лизье. Монтгомери уже начал уговаривать Эйзенхауэра перенаправить все материально-техническое снабжение и максимальное количество артиллерии в поддержку ему, чтобы 21-я армейская группа могла двинуться на Берлин.

Симондс начал операцию «Трэктебл» 14 августа в 11:00. Он не стал пользоваться покровом ночи, чтобы избежать потерь от огня немецких противотанковых орудий, а поставил с помощью артиллерии дымовую завесу. Несмотря на трагические события в ходе «Тоталайз», массово применялась и фронтовая авиация. На сей раз большинство из 811 средних бомбардировщиков поразили цели гораздо точнее, однако 77 машин все же отбомбились по тыловым подразделениям канадцев и поляков, убив и ранив 391 человека. Невероятно, но вновь была допущена та же ошибка, что и в прошлые разы: сбрасываемые с самолетов-разведчиков желтые маркеры указывали цели, но и свои войска обозначали расположение занятых ими позиций желтыми дымовыми гранатами.

Вскоре канадцы поняли, что река Лезон – куда более серьезный противотанковый ров, чем им казалось прежде. Некоторые танковые полки понесли в тот день тяжелые потери. Поляки на левом фланге наступали стремительно – вслед за своими разведчиками 10-го полка конных стрелков.

14 августа танковая группа «Эбербах» получила по радио приказ Гитлера: «Предписываю незамедлительно и невзирая на обстоятельства исполнить мой приказ о наступлении в южном направлении в обход Алансона, поскольку оно является подготовительным этапом наступления на Авранш». В ярости от неуемных фантазий фюрера, Эбербах ответил перечислением оставшихся у его дивизий сил: в «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» – 30 машин, во 2-й танковой – 25, в 116-й – 15, а от 9-й и вовсе осталась одна рота мотопехоты.

«Боевой дух германских войск уже был окончательно сломлен, – писал впоследствии Эбербах. – Солдаты не просто до предела устали, но и ослабели от голода. Ложью оказались все пропагандистские обещания: о несокрушимости Атлантического вала, об оружии возмездия, которое поставит Англию на колени, вся болтовня о новых самолетах и подводных лодках, которые обеспечат решительную победу». Эбербах знал о том, что некоторые солдаты бросают пулеметы, оставляют танки – без всяких оснований, даже не пытаясь их взорвать. «Множество солдат, отставших от своих частей, осталось без оружия. Пришлось организовать в глубине обороны заслоны [чтобы задерживать дезертиров и всех отступающих без приказа]. Даже эсэсовцы не были исключением. 1-я танковая дивизия СС никогда еще не воевала столь беспомощно». Немцы опасались и высадки в своем тылу вражеского воздушного десанта. Союзники действительно рассматривали такую возможность, но в итоге от десанта отказались.

В тот же день Паттон, бушевавший из-за вынужденного бездействия 15-го корпуса в Аржантане, вылетел на встречу с Брэдли. Он хотел без промедления двигаться на Сену, направить 15-й корпус на Дре, 20-й корпус на Шартр, а 12-й – на Орлеан. На момент встречи с Брэдли Паттон пребывал в приподнятом настроении. «Это действительно великолепный план, мой от начала до конца, – писал он в дневнике. – А Брэдли я убедил, будто эта идея пришла в голову ему. Я счастлив, я ликую. В 20:30 все корпуса выступили, так что, если Монти начнет осторожничать, будет уже слишком поздно». Находившийся на КП своего 12-го корпуса в Ле-Мане генерал-майор Кук получил привычно краткий приказ Паттона, доставленный старшим офицером штаба 3-й армии. «Немедленно овладеть Орлеаном», – гласил приказ. За несколько часов боевая команда A 4-й танковой дивизии продвинулась от Сен-Кале до Орлеана, совершив «прыжок длиной 137 км».

Три дивизии Хейслипа: свежая 80, 90-я и французская 2-я танковая – должны были оставаться в Аржантане, остальные же наступали на Дре, от которого до Сены оставалось не более 50 км. Как отметил Паттон на следующий день, быстрое наступление серьезно подняло боевой дух солдат. «После начала наступления количество случаев боевой усталости (новый термин для обозначения трусости) и самострелов значительно снизилось. Людям нравится играть в команде победителей».

Небритые танкисты 3-й армии стали настоящими героями для интендантских подразделений и прочих тыловиков. «Некоторые новобранцы даже отпускали бороды, чтобы больше смахивать на ветеранов, – писал один врач 2-го эвакогоспиталя, – но наш командир быстро положил этому конец».

Участвуя в наступлении, которое, казалось, никому не под силу остановить, люди испытывали сильное возбуждение, а некоторым все стало видеться в розовом свете. Американский военный корреспондент, желавший обойти конкурентов, свернул к Шартру, чтобы стать свидетелем взятия города. К несчастью, он прибыл туда на два дня раньше срока и сразу был взят в плен подразделением немецкого 6-го полка полиции безопасности.

Ефрейтор немецкой армии Шпикеркеттер, все еще пребывавший с группой саперов 256-й пехотной дивизии, которая сумела вырваться из Авранша, добрался до Шартра на их разбитом «ситроене». Пока солдаты местного гарнизона готовились оборонять город от наступающих американцев, Шпикеркеттер с товарищами нашел склад продовольствия и припасов вермахта. Склад был брошен, но пока не разграблен. Они бродили, ошеломленно разглядывая полки с разносолами, вином и другими спиртными напитками, сигаретами и даже электробритвами, замшевыми перчатками и большими флаконами одеколона – словом, всей той роскошью, о которой и мечтать не мог солдат на передовой. «Мы были бы счастливы остаться здесь до самого конца войны», – говорил Шпикеркеттер. Они загрузили в «ситроен» банки консервов, сигареты, замшевые перчатки и флакон одеколона, после чего отправились к мосту через Сену в Мелене. Им повезло не попасть в руки фельджандармов, которые непременно направили бы их на оборону города.

15 августа, когда канадцы с тяжелыми боями пробивались к Фалезу, поляки совершили прорыв на левом фланге. К счастью для них, большинство 88-мм пушек люфтваффе уже отвели с переднего края, и все равно бросок поляков к реке Див в районе Жора был впечатляющим. Тем временем к востоку от Кана английский 1-й корпус, вошедший теперь в состав 1-й канадской армии, отбросил немцев к низовьям Дива. Но, как это часто бывает в середине августа, за сильной жарой последовала гроза с ливнем. Пыльная земля превратилась в «жидкое месиво».

Штаб Клюге, прекрасно сознавая опасность, писал, что ситуация с припасами «с каждым часом усугубляется и становится критической». 5-я танковая армия сообщала о «катастрофической» нехватке боеприпасов. Численность 85-й пехотной дивизии сократилась до полутора батальонов, а у «Гитлерюгенда» осталось всего 15 танков. В тот день, пока остатки немецких армий в Северной Франции пытались избежать полной катастрофы и окружения, события на юге ознаменовали приближение неизбежного конца фашистской оккупации страны.

Вторжение в Южную Францию, получившее кодовое наименование операция «Энвил» («Наковальня»), играло главную роль во всех американских планах начиная с 1943 г. Черчилль с завидным упорством пытался сорвать этот план. Он не хотел снимать войска с итальянского фронта – в основном ради своей мечты о вторжении в Австрию и на Балканы с целью не допустить послевоенного расширения влияния Советского Союза до самой Адриатики.

Президент Рузвельт, недовольный тем, что он считал чрезмерным недоверием Черчилля к Сталину, перехитрил англичан на Тегеранской конференции 1943 г. Не говоря Черчиллю ни слова, он сообщил Сталину о планах вторжения в Южную Францию параллельно с высадкой в Нормандии. Англичане были шокированы, но Сталин эту идею сразу же одобрил. Он даже назвал швейцарцев свиньями и предложил Рузвельту «занять страну по пути через долину Роны». Нехватка кораблей не позволила начать вторжение в Южную Францию одновременно с «Оверлордом», как того хотели американцы, но ничто не мешало начать его позднее.

К очевидному недовольству Рузвельта, Маршалла и Эйзенхауэра, англичане не оставляли попыток не допустить проведения в Южной Франции операции «Наковальня», переименованной в операцию «Драгун». Горячие споры по этому поводу вызвали большую напряженность в англо-американских отношениях, чем любое другое разногласие по вопросам стратегии в ходе Второй мировой войны. Эйзенхауэр считал, что операция «Драгун», задействуя французские дивизии, дислоцированные в Италии и Северной Африке, оправдает огромные американские расходы на войска де Голля, с одной стороны, а с другой – вовлечет французов в боевые действия в качестве партнеров.

4 августа Черчилль внезапно предложил Рузвельту провести операцию «Драгун» в Бретани, хотя там не было ни одного действующего порта, а система снабжения союзников на севере Франции была так растянута, что грозила рухнуть в любой момент. «Не могу сказать, что проработал план в деталях», – с запинкой добавил Черчилль. Рузвельт решительно отверг его предложение. Тогда Черчилль попытался убедить Эйзенхауэра во время их встречи 5 августа. «Айк сказал нет, – писал его адъютант, – и продолжал повторять до конца дня, использовав весь известный ему запас выражений отказа в английском языке». К моменту отъезда Черчилля Эйзенхауэр «чуть с ног не падал от усталости».

Последующие события доказали, что американцы были более чем правы. Высадка 151 000 союзных солдат на Лазурном Берегу между Ниццей и Марселем практически не встретила сопротивления противника. Был захвачен важнейший марсельский порт, а само вторжение заставило немцев быстро начать отступление из Центральной и Юго-Западной Франции. Как писал генерал Варлимонт, даже Гитлер был вынужден признать необходимость немедленного отхода с занятых позиций, «особенно после стремительного успеха воздушных десантов. Это был единственный случай на моей памяти, когда Гитлер практически без колебаний принял решение об оставлении территории». Но внезапное отступление немцев спровоцировало во Франции дикую волну насилия.

Чувствуя приближение победы, силы Сопротивления наращивали свои удары по врагу, а немцы, особенно эсэсовцы, отвечали на это жестокими репрессиями против всех, кто попадал им под руку. Во многих районах полиция безопасности и гестапо перед отходом проводили массовое уничтожение всех заключенных. Всего было убито не менее 600 человек, в том числе практически все содержавшиеся в тюрьмах евреи. В ряде районов Сопротивление пыталось превратить партизанскую войну в открытое восстание, что порой приводило к печальным результатам.

На Веркоре, высоком плато между Греноблем и Валансом, крупный отряд маки в 3200 человек к концу июня очистил район от немцев и поднял трехцветный французский флаг. Генерал Коше, находившийся в Алжире, не сумел сообщить им, что нужно дождаться высадки союзных войск на юге Франции. Но даже с учетом этого попытка удержать район против немецких регулярных войск шла вразрез с правилами партизанской войны. 14 июля американцы сбросили на парашютах тысячу контейнеров с оружием, но к тому моменту части вермахта уже окружили плато силами почти в 10 000 солдат и офицеров при поддержке артиллерии. Через неделю на планерах в этом районе также высадили десант эсэсовцев, и вскоре все плато оказалось в руках нацистов. Маки следовало бы рассредоточиться и попытаться выйти из окружения, чтобы сразиться с немцами в другой раз, но они, несмотря на нехватку тяжелого вооружения, сошлись в бою с многократно превосходящими силами противника. Их отчаянный героизм закончился настоящей бойней. По словам официального историка британского УСО, месть немецких солдат была поистине проявлением настоящего варварства: «Одну женщину изнасиловали семнадцать солдат подряд, а немецкий врач следил за ее пульсом, чтобы остановить их, когда она потеряет сознание. Другой немцы вспороли живот и бросили умирать, обмотав кишки вокруг шеи».

Бойцы Сопротивления выслеживали гестаповцев и эсэсовцев везде, где только могли. 6 августа штурмбанфюрер Людвиг Кепплингер из 17-й моторизованной дивизии СС попал в засаду в районе Вилье-Шарлемань к югу от Лаваля. На следующий день был застрелен начальник гестапо в Шатору. Вечером 10 августа немецкие власти объявили, что в тот день «в боях на французской территории было уничтожено 128 террористов». Через три дня на главной улице городка Турувр в департаменте Орн было казнено 18 человек, а все дома на улице – сожжены. Нет никаких сомнений в том, что это было делом рук дивизии «Гитлерюгенд». Артиллерийский полк дивизии издал приказ, в котором говорилось, что репрессии «не могут быть чрезмерно жесткими».

Жестокая резня продолжалась почти до конца августа, когда все надежды удержать Францию у немцев окончательно рухнули. Осталась лишь дикая злоба. В городке Бюшер близ Труа (департамент Об) эсэсовцы убили 68 человек, включая женщин, детей и даже младенцев. 25 августа, в отместку за атаку ВФВ на грузовик вермахта, в ходе которой было ранено три немецких солдата, эсэсовцы убили в деревне Майе (департамент Эндр и Луара) 124 человека, в том числе 42 женщины и 44 ребенка, а саму деревню сожгли дотла. В населенных пунктах Таво и Пломьон (департамент Эна) солдаты эсэсовских дивизий «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» и «Гитлерюгенд» убили в общей сложности 34 мирных жителя, лишь один из которых был членом Сопротивления. За 1944 год в 26 самых жестоких расправах на территории Франции было уничтожено 1904 мирных жителя[254].

Прорыв в Нормандии совпал по времени с высадкой в Южной Франции 15 августа, приведшей к спешному отступлению не только немцев, но и «милиции» – ненавистного вишистского военизированного формирования. В последовавшие несколько дней военнослужащие люфтваффе, военные моряки из портов Южной и Западной Франции, сотрудники организации Тодта, снабженцы, капелланы, силы безопасности – весь аппарат германского оккупационного режима, разросшийся за четыре года, – все были эвакуированы. Земля под ногами у «милиции» горела по всей Франции. Прекрасно понимая, какая участь их ждет, если они останутся, члены этой преступной организации в поисках спасения устремились на восток Франции, а затем и в Германию. Они захватывали машины, мотоциклы, лошадей, продукты – словом, все, что могло пригодиться в пути.

Немецкое командование на юго-западе приказало своим войскам отступать «маршевыми группами». Прорваться удалось немногим. Самые усталые и голодные были вынуждены сдаваться Сопротивлению и американцам. Бойцы Сопротивления убили относительно немного попавших к ним немецких пленных. Их торжественно передавали союзникам или французской регулярной армии. Но вряд ли среди уцелевших был хотя бы один захваченный гестаповец, эсэсовец или сотрудник полиции безопасности[255].

Используя тактику выжженной земли, немецкие войска уничтожали мосты, телефонные линии, железнодорожные пути, порты, а также любые учреждения, которые могли бы впоследствии помочь в восстановлении разрушенного. Группы связи УСО при 21-й армейской группе и выдвинутой к фронту части ВШ СЭС обратились к Сопротивлению с просьбой о «контрвыжигании» – пресечении попыток немцев разрушить за собой все дороги.

Конец немецкой оккупации означал и конец вишистского режима. В Нормандии высокопоставленный чиновник Виши во время американского прорыва сообщал, что «обстановка на фронте развивается в новом направлении» и он планирует отступить, чтобы «перейти на французскую территорию, согласно приказу правительства». Он отступил вместе с местным немецким фельдкомендантом, который дал ему бензин для машины. Но каждый раз, когда он пытался создать новую префектуру – сначала в Гавре, потом в Сен-Пуа, а затем и в Мортене, – быстрота наступления американцев снова и снова заставляла его срываться с места. Пьер Лаваль, петеновский премьер-министр, пытался убедить престарелого маршала искать защиты в штабе Эйзенхауэра[256].

Вакуум власти на обширных территориях во Франции, особенно остро ощущавшийся в Дордони, Лимузене, Коррезе, а также в Центральном массиве и на юго-западе, привел к тому, что различные группы партизан стали сводить счеты с теми, кто прислуживал немцам. Мстили не только формальным коллаборационистам, но и классовым врагам, которых считали коллаборационистами. Подобное развитие событий нетрудно было предвидеть, как только началось вторжение союзников. Вскоре после их высадки в направленном в Париж докладе местных вишистских властей говорилось о «регионах, где вот-вот вспыхнет отвратительная гражданская война». В июле английский агент сообщил Лондону об обстановке в Лимузене, сложившейся в результате атак Сопротивления и зверских немецких репрессий: «Перед лицом этого варварства содрогается вся округа. Крестьяне прячутся в лесах, а наблюдатели подают с башен сигналы при приближении любой немецкой машины. Область охвачена насилием: немцы, маки и “милиция” воюют друг с другом. Законной власти здесь больше нет»[257].

Поводов для мести имелось больше чем достаточно, но за эмоциональным накалом мщения порой скрывались политические, а то и личные расчеты. Сводились личные счеты, шла борьба за власть в послевоенной Франции. До отступления немцев различные группы Сопротивления убили около 6000 человек. Затем, в рамках того, что впоследствии назовут «неофициальными зачистками», погибло еще 14 000 с лишним. Некоторые английские и американские солдаты тоже убивали французских коллаборационистов, но большинство предпочитало закрывать на их прошлое глаза, считая, что, не пережив немецкой оккупации, они не имеют права судить местных. Но, вероятно, наиболее шокирующая статистика заключается в том, что в Бретани треть погибших составили женщины.

И французов, и союзников шокировало то, как поступали с женщинами, обвиненными в сексуальном обслуживании немцев. Некоторые из них были проститутками, вступавшими в связи как с немцами, так и с французами, а некоторые – и вовсе глупыми юными девушками, связавшимися с немецкими солдатами из бравады или от скуки. Гораздо больше было молодых матерей, чьи мужья попали в плен к немцам. Часто у них попросту не было средств к существованию, и единственным способом прокормить себя и детей для них было вступить в связь с немцем. Как утверждал немецкий писатель Эрнст Юнгер, сидя в роскоши парижского ресторана «Тур д’Аржан», «пища – это сила».

После унизительного публичного обривания наголо женщин провозили по улицам, иногда под звук барабанов, словно Франция вновь переживала Революцию 1789 г. Некоторые были измазаны дегтем, некоторые полураздеты, некоторые помечены свастикой. Личный секретарь Черчилля Джок Колвил вспоминал, какие чувства у него вызвала одна из таких сцен в Байе: «Я смотрел, как проезжал открытый грузовик, провожаемый гулом и свистом столпившихся французов. В его кузове была дюжина несчастных женщин с обритыми головами. Он рыдали, опустив головы от стыда. Мне была отвратительна эта жестокость, но я не мог не думать о том, что мы, англичане, уже почти девятьсот лет не переживали ужасов оккупации. Так что мы – не лучшие судьи в этом вопросе». Американский историк Форрест Поуг писал, что «в руках своих мучителей они выглядели как загнанные звери». Находившийся в районе Аржантана полковник Макхью докладывал, что французы «окружали коллаборационисток, обривали их наголо, сваливали волосы в огромные кучи и сжигали. Запах ощущался за несколько километров. Коллаборационисток также избивали, прогоняя сквозь строй».

Это действительно было «гнусным карнавалом», как писал один автор, но такие карнавалы были регулярными почти с самого дня «Д». Как только город, поселок или даже деревню освобождали союзники, «стригали» брались за дело. В середине июня, в рыночный день вслед за взятием Карантана 101-й воздушно-десантной дивизией, местные жители публично обрили дюжину женщин. 14 июля в Шербуре по улицам проехал грузовик, полный женщин, большинство из которых были еще подростками. В Вильдье одной из несчастных была женщина, просто работавшая уборщицей в немецкой комендатуре. В одном лишь департаменте Манш за предоставление сексуальных услуг немцам была арестована 621 женщина. Кое-где мужчин, нанимавшихся работать на немецкие заводы, тоже брили наголо, но это было исключением. Главной мишенью были женщины. Зависть маскировали под моральное порицание. Предметом зависти была еда, которую они получали за свои услуги[258]. Иными словами, из этих молодых женщин легче всего было сделать козлов отпущения, особенно тем, кто хотел скрыть собственный отказ от участия в Сопротивлении.

В рядах союзников тоже встречалось моральное замешательство, если не лицемерие. Находившийся на аэродроме в районе Байе Джок Колвил усмотрел иронию в том, что Монтгомери распорядился закрыть все бордели. «Военную полицию поставили у входов, чтобы обеспечить выполнение приказа. Но некоторые малоимущие дамы вскоре появились в поле рядом с нашим садом. К ним тут же выстроились очереди из летчиков. С сожалением вынужден констатировать, что среди них были и добрые католики из числа франкоканадцев. Они расплачивались, в частности, банками сардин». Французы были шокированы тем, что американские солдаты считали легким делом купить француженку. После вечерней попойки они колотили в двери крестьянских домов, спрашивая, есть ли там для них какая-нибудь «мадемуазель». Более предприимчивые солдаты заучивали несколько фраз из казенных французских разговорников. В газете «Старз энд страйпс»[259] тоже публиковались полезные выражения типа «Моя жена меня не понимает».

Взаимное непонимание и столкновение очень непохожих культур, вероятно, повлияло на франко-американские отношения даже больше, чем радость освобождения. Жительница одного городка к юго-востоку от Мортена описывала восторг граждан, когда они, размахивая флагами и распевая «Марсельезу», встречали колонну американской 2-й танковой дивизии. Французы были очарованы креольским акцентом каджунов[260] из Луизианы, но их шокировало, что американцы «явно считали нас отсталым народом». «Один из них спросил меня, бывала ли я когда-нибудь в кино», – рассказывала женщина. Она ответила, что кинематограф, равно как и автомобиль, был изобретен во Франции. «Он был ошеломлен и не до конца мне поверил».

Многие американцы, уже считавшие Францию чуть ли не врагом из-за немецкой оккупации, укрепились в своих предрассудках, потому что многие местные жители доносили на своих соседей как на «пособников немцев». Даже сотрудники американского УСС и Службы контрразведки плохо разбирались и во французской политике, и во «франко-французской войне», тлевшей со времен революции XVIII века, и теперь, похоже, грозившей вспыхнуть вновь. По распространенному мнению, уходящему корнями в американскую историю, все проблемы Старого Света коренятся в продажности тамошней аристократии и пороках европейского колониализма.

Эту точку зрения больше всего разделяли члены левого крыла Сопротивления, которые поставляли союзникам большую часть разведданных, в особенности бойцы коммунистических ФТП. У них были все основания ненавидеть режим Виши – во время оккупации захваченных коммунистов расстреливали без суда и следствия. Они также считали, что пришло время для новой революции. Поэтому они пытались убедить американских офицеров, и нередко успешно, что все французские аристократы и буржуа – коллаборационисты. Исходя из своих убеждений, они не делали различия между теми, кто поддерживал Петена после разгрома 1940 г., и теми, кто активно служил немцам[261].

Задача отфильтровывания тысяч французов и француженок, арестованных за коллаборационизм летом 1944 г., оказалась настоящим испытанием для зарождающихся органов временного правительства де Голля. К осени число дел, требовавших рассмотрения, составило 300 000. В Нормандии арестованных свозили в лагерь у деревушки Сюлли близ Байе. Доставляли их сотрудники французской военной контрразведки, жандармерии, иногда американская военная полиция. Немало было и «перемещенных лиц»: русских, итальянцев, испанцев, – они пытались выжить, воруя продукты на фермах.

Формулировки обвинений против французских граждан были самыми разнообразными и нередко туманными. Они включали в себя «снабжение врага», «отношения с немцами», выдачу членов Сопротивления или десантников союзных войск, «антипатриотическую позицию во время оккупации», «прогерманскую деятельность», «предоставление гражданской одежды немецким солдатам», «мародерство» и даже «подозрительную с точки зрения государства деятельность». Почти любого, кто сталкивался с немцами при каких бы то ни было обстоятельствах, могли обвинить и арестовать.

Напряженность между освободителями и освобожденными приводила к инцидентам разной степени серьезности. Наибольшее негодование вызывали дорожно-транспортные происшествия. В них страдал в основном домашний скот, но были и случаи смерти мирных жителей. Причиной был постоянный поток тяжелых грузовиков, двигавшихся на юг, чтобы доставить припасы сражавшимся там войскам союзников. Примером конфликтов иного рода стала ситуация, когда одна женщина увидела английского солдата, который угощал апельсином немецкого пленного. Она пришла в негодование: ведь французские дети никогда даже не пробовали апельсинов. С другой стороны, армейские повара всегда были добры к детям, округлившимися глазами глядевшим, как им отрезают куски белого хлеба, а он вызывал у них больший восторг, чем мармелад.

Историк Клод Кетель вспоминал, как был ошеломлен, когда, еще маленьким, впервые в жизни увидел среди шедших через Берньер-сюр-Мер канадцев темнокожего солдата. Маленький Клод не смог удержаться и спросил его, почему он черный. «Это потому, что я редко моюсь», – пошутил тот. Клод воспринял его слова буквально. Он хотел отплатить солдатам за их щедрость и побежал домой, стащил у матери драгоценный кусок мыла, потом помчался назад и успел протянуть мыло темнокожему солдату перед самым отъездом его подразделения. Увидев протягивающую мыло руку, солдаты покатились со смеху. Колонна уехала из города, а Клод остался горько рыдать в одиночестве.

Однако союзных солдат раздражали постоянные кражи местным населением их обмундирования и продовольствия. Французские власти деликатно называли это «самовольной реквизицией». Черный рынок, основным товаром на котором изначально были американские и английские сигареты, теперь торговал еще и краденым горючим, и автопокрышками. Но и солдаты союзников далеко не были невинными овечками в том, что касается краж. В Кане офицер отделения военной администрации писал, что «грабеж английскими солдатами магазинов и других зданий является серьезной проблемой, но пойманных нарушителей сурово наказывают». В хаосе войны многие солдаты, никогда ничего не кравшие у себя на родине, не могли удержаться от того, чтобы взять то, что, как им казалось, плохо лежит. «Наши солдаты мародерствовали, – писал Майлз Хилдъярд из штаба 7-й танковой дивизии. – Среди них было и двое военных полицейских, пойманных на краже имущества двух старых графинь в близлежащем замке». Даже английские офицеры обкрадывали дома, где их расквартировывали. Все больше французов отмечали, что «немцы вели себя гораздо приличнее».

Но самым тяжким грузом на сердца нормандцев легло ужасное разрушение их городов и деревень. Американский врач писал о деревьях, оставшихся без листвы из-за артобстрела, о тушах скота, гниющих на полях, о городах, превратившихся в развалины. «Цинично выглядели рекламные листовки швейных машин “Зингер”, приклеенные к уцелевшим стенам разрушенных зданий. У некоторых домов фасад был снесен как раз на уровне столовой, и сквозь зияющий пролом, как в театре, можно было увидеть стол с аккуратно расставленными вокруг него стульями. Когда французские беженцы возвращались после боев в разрушенные дома, некоторые просто стояли в оцепенении при виде того, что осталось от их жилищ. Другие с горечью понимали, что теперь придется восстанавливать все бесцельно разрушенное. Иногда понять страдания французов солдатам союзников помогала маленькая деталь. Для одного английского солдата таковой стал маленький домик под названием «Мон-Репо», разрушенный снарядами.

Мины и неразорвавшиеся снаряды, несмотря на все усилия союзных и французских саперных команд, продолжали калечить крестьян и их детей еще много лет. Восстановление разрушенного сводилось к созданию инфраструктуры для снабжения войск союзников. В Кане 15 000 солдат были направлены на отстройку порта в верховье канала. В то же время на восстановление жизненно важных служб для гражданского населения выделяли очень мало людей.

Нормандия воистину была обескровлена, но ее жертва спасла всю остальную Францию. Парадоксально, но, как отмечал один из ведущих французских историков, именно медленные темпы наступления союзников в первые два месяца, измотав немецкую армию, сыграли на руку французам, «чье освобождение, не считая боев в Нормандии, оказалось более быстрым и менее разрушительным, чем они опасались».

Битва за Нормандию приближалась к своей кульминации. 14 августа Клюге решил, что его войска должны прорываться на северо-восток, поскольку в противном случае «их ожидает потеря всех имеющихся сил». Прежде чем отступить, артиллерийские части выстраивали свои орудия в ряд и выстреливали все боеприпасы до последнего снаряда. 16 августа Клюге приказал немедленно начать отход за реку Орн. Переправа началась ночью. Зенитные подразделения отправили на прикрытие мостов, но авиация союзников в эти решающие два дня не представляла для вермахта серьезной угрозы. Войскам было запрещено останавливаться или отдыхать. Сломанные машины попросту сталкивали с дороги, а фельджандармерия установила жесткую дисциплину движения. Все, что могло замедлить отступление, было запрещено. Танкисты вызывали общую ненависть пехотинцев, поскольку просто проезжали по телам погибших, давя их гусеницами.

16 августа канадцы пробились к разрушенному городу Фалез, в большом замке которого родился Вильгельм Завоеватель. И вновь они столкнулись с фанатизмом эсэсовцев из «Гитлерюгенда». Шестьдесят закаленных в боях молодых эсэсовцев держались три дня. В плен удалось взять лишь двоих из них, которые были тяжело ранены[262].

К востоку от Фалеза польские разведчики 10-го полка конных стрелков при поддержке 12-го драгунского полка на танках «Кромвель» 15 августа захватил переправу через реку Див. Этот успех совпал с годовщиной их победы над Красной армией в сражении на Висле в 1920 г. В ту ночь поляки, заняв позицию у моста, отбили контратаку противника, тогда как их разведывательные подразделения двинулись по дороге к Трену. 16 августа Симондс хотел направить к Трену еще и 4-ю танковую дивизию, но весь день ушел на стягивание войск и их переформирование. Командир дивизии не проявил особой инициативы, в результате чего, а также вследствие недостаточной поддержки польские танковые дивизии были вынуждены остановиться меньше чем в 13 км от Трена.

Английская разведка по-прежнему докладывала, что немцы собираются контратаковать американцев на юге и совершить прорыв между Аржантаном и Се. Это укрепило Монтгомери во мнении, что войскам следует перейти к тактике охвата противника на Сене вместо того, чтобы пытаться отрезать немцев южнее Трена. В итоге поляки остались без поддержки 7-й танковой дивизии, которую Монтгомери перенацелил на Лизье. Основная вина за недостаток координации с американцами на данном этапе кампании лежала на Монтгомери, а не на Брэдли. Они никак не могли решить, где следует отрезать немцев. Лишь 16 августа Монтгомери решил вернуться к идее замкнуть окружение вражеских войск между Треном и Шамбуа. Но к тому моменту часть корпуса Хейслипа уже выдвинулась к Сене.

Генерал Паттон был гораздо больше заинтересован в развитии боевых действий именно на этом направлении. 16 августа генерал-майор Кеннер, начальник медслужбы ВШ СЭС, был приглашен посетить 15-й корпус Хейслипа, который только что овладел Дре. Паттон был в исключительно приподнятом настроении. Тем утром он посетил два эвакогоспиталя и обнаружил, что раненые «впервые за долгое время хотят как можно скорее вернуться на поле боя».

Они выехали на двух джипах, на одном из которых был установлен тяжелый пулемет. Эл, телохранитель Паттона, взял с собой также автоматическую винтовку Браунинга. Кеннер, которого явно беспокоила безопасность Паттона во время поездки через лесистую местность, полную отступающих немцев, предложил, чтобы командующий ехал не в головной машине. «Господи, да нет же, – ответил тот. – Никто не поедет впереди меня». По словам Кеннера, у Хейслипа «чуть не случился приступ», когда он узнал, каким именно образом они прибудут в его корпус. Он настаивал на том, чтобы на обратном пути они взяли с собой дополнительную охрану, но Паттон просто отмахнулся. Кроме всего прочего, он захотел еще посмотреть, как идут дела у 20-го корпуса в Шартре.

Когда они добрались до КП 7-й танковой дивизии, Паттон спросил, когда та собирается взять город[263]. Ему сказали, что в некоторых районах немцы еще сопротивляются и бои могут занять некоторое время. По словам Кеннера, Паттон возразил: «Там нет немцев. Сейчас три часа дня. Я хочу, чтобы Шартр был взят к пяти, иначе здесь будет новый командир дивизии». Кеннер был под большим впечатлением от «боевых инстинктов» Паттона, но Паттон был в этот раз не прав. Американская разведка считала, что город обороняла лишь тысяча человек, но за день до этого в город вошел еще один полк немецких сил безопасности. Генерал пехоты Курт фон дер Шеваллери, командующий 1-й армией, стоявшей к югу от Луары, как раз проводил совещание, когда были замечены приближающиеся к городу танки 7-й дивизии.

Одна из оперативных групп сумела очистить большую часть города за три часа до прибытия Паттона, но второй пришлось отступить из-за яростного сопротивления немцев на окраинах. Американцы стянули в этот район артиллерию, но ей было приказано вести огонь только прямой наводкой. «Были предприняты усилия для сохранения исторических зданий». Однако бои закончились лишь на следующий день, когда вторая оперативная группа атаковала немцев, отступивших на пшеничные поля вокруг города. Неравный бой превратился в настоящую бойню. Минометные подразделения вели огонь по каждому определенному квадрату зажигательными минами, и, когда поля загорались, немцы «бежали с них как крысы». «Что касается танков, то мы весь день убивали спешившихся немцев везде, где только их находили, – докладывала 7-я танковая дивизия. – Операция имела решительный успех: небольшими силами мы уничтожили много противотанковых орудий, захватили около 400 солдат противника, уничтожили еще несколько тысяч – и все это ценой потери всего 4 танков и 62 человек».

В любом случае среда 16 августа стала памятным днем для Паттона. Дивизии его 3-й армии полностью овладели – или начали бои за овладение – такими городами, как Дре, Шартр, Шатоден и Орлеан. В полной мере ему воздали должное после того, как с операции «Фортитьюд» был снят гриф секретности. Ограничения, продиктованные соображениями безопасности, возмущали журналистов, мечтавших рассказать о подвигах Паттона. Эйзенхауэр публично заявил на пресс-конференции, что наступление на Сену велось 3-й армией, которой командовал Паттон. Старый Забияка немедленно стал звездой международного масштаба. В результате он в тот же день услышал об утверждении себя в постоянном звании генерал-майора со старшинством еще с предыдущего года[264].

Пока 3-я армия Паттона двигалась к Сене, остальные американцы задержались на сутки из-за неразберихи с переформированием войск в районе Аржантана. Вечером 16 августа генерал Героу, командир 5-го корпуса, получил от командующего 1-й армией генерала Ходжеса приказ принять под свое командование три дивизии: 80-ю, 90-ю и французскую 2-ю танковую, оставленные Хейслипом в районе Аржантана. Предупреждение разведки, получившей очередные перехваты «Ультра» о готовящейся контратаке немцев, заставило его под покровом ночи выдвинуться к Алансону, где он организовал временный КП в «Отель де Франс». Героу так и не сумел выяснить, где находится штаб 15-го корпуса. В итоге он узнал от командира 80-й дивизии, что Паттон послал командовать этими тремя дивизиями начальника своего штаба генерал-майора Хью Гэффи. Гэффи он нашел на временном КП к северу от Се, после чего два генерала согласовали свои дальнейшие действия. Гэффи должен был 17 августа перейти в наступление, приказ о котором был отдан генералом Паттоном, после чего вечером того же дня ему следовало передать командование войсками генералу Героу. Но после того, как Ходжес и Паттон обменялись сообщениями и не смогли прийти к единому мнению касаемо командующего, вмешался генерал Брэдли и приказал Героу немедленно вступить в командование войсками.

Паттон вылетел на встречу с Брэдли 17 августа, чтобы вместе разобраться в обстановке. Улетая, Паттон оставил штабу 3-й армии приказ атаковать в северном направлении с целью замкнуть кольцо окружения вокруг немецких войск. Возглавить операцию должен был Героу в том случае, если Паттон позвонит и произнесет кодовую фразу: «Меняйте коней». В 12:30 Паттон позвонил из штаба 12-й армейской группы и сказал: «Меняйте коней», после чего добавил, что, как только первоначальный рубеж будет взят, три дивизии должны двигаться дальше «оттуда». Начальник штаба армии спросил, что значит «оттуда».

«Еще один Дюнкерк», – пошутил Паттон. Это типичное для него бездумное замечание было сразу же подхвачено журналистами и раздуто до вымышленной фразы: «Дайте мне волю, и я сброшу англичашек в море». В действительности смена командования привела лишь к тому, что у немцев появились дополнительные сутки, чтобы вытащить из котла как можно больше людей и техники.

Так случилось, что в тот же день, 17 августа, слухи о вновь вспыхнувшем недовольстве Эйзенхауэра и Беделла Смита действиями Монтгомери дошли до Даунинг-стрит и Букингемского дворца. У сэра Алана Ласселса, личного секретаря короля Георга VI, состоялся долгий разговор с генералом Исмеем по прозвищу Мопс, военным советником Черчилля. Позднее Ласселс писал в дневнике: «Исмей оценивает американцев трезво и объективно: они сделали себе имя, и те дни, когда мы могли считать их новичками на полях сражений, прошли. Он даже сказал, что нам есть чему у них поучиться и что, возможно, наш подход к войне слишком академичен».

По мере приближения к Парижу напряженность возникла и в отношениях американцев с другим их союзником. После того как генерал Филипп Леклерк услышал, что 2-я танковая дивизия останется в Аржантане, пока остальные соединения 15-го корпуса будут продвигаться на Сену, он лично прибыл к Паттону, чтобы заявить свой протест. «Вошел чрезвычайно возбужденный Леклерк из французской 2-й танковой дивизии, – писал в дневнике Паттон. – Помимо прочего, он сказал, что, если ему не позволят двинуться на Париж, он подаст в отставку. Я ответил ему на самом лучшем французском, на какой только был способен, что он ведет себя как ребенок, что я не позволю командирам дивизий диктовать мне, где они будут драться, и что я в любом случае оставил его в самом опасном месте. Мы расстались друзьями».

Леклерк действительно ладил с Паттоном, но его совершенно не успокоили слова последнего. И у него, и у спешащего во Францию генерала де Голля вызывала тревогу вероятность того, что Брэдли может вообще обойти Париж. Оба боялись, что успехами Сопротивления воспользуются коммунисты. В случае же гражданского противостояния американцы практически со стопроцентной вероятностью ввели бы во Франции свое военное правительство, как того и хотел президент Рузвельт.

Глава 27

Бойня в Фалезском котле

Если для Паттона 16 августа было замечательным днем, то для Гитлера, по его собственным словам, «15 августа стало худшим днем жизни». Он убедил себя, что генерал-фельдмаршал фон Клюге ведет в Нормандии тайные переговоры с англо-американцами. «Гитлер подозревал, что фельдмаршал фон Клюге способен на такое предательство», – вспоминал генерал Варлимонт. Фюрер еще раньше начал подозревать, что Клюге принимал участие в июльском заговоре. Теперь он был твердо убежден, что во Вторую мировую удара в спину нужно было ожидать не от евреев и коммунистов, как произошло в 1918 г., а от аристократов в германском Генеральном штабе.

Во второй половине дня 14 августа Клюге покинул Рош-Гюйон. Ночь он провел на запасном КП 5-й танковой армии в маленьком замке городка Фонтен-л’Аббе, немного восточнее Берне. 15 августа, вскоре после того как наступил рассвет, Клюге отправился на запад к Фалезскому котлу, чтобы встретиться там с двумя командующими его армиями, генералами Хауссером и Эбербахом. Клюге ехал в своем «Фольксвагене-82» вместе с адъютантом обер-лейтенантом Тангерманном, а сопровождали его офицер-мотоциклист и автомобиль связистов.

Вскоре маленькую колонну заметили «Тайфуны» Королевских ВВС и на бреющем полете обстреляли машины конвоя. Огнем их пушек был уничтожен автомобиль связистов, сидевшие в нем солдаты тяжело ранены, один из них – смертельно. Истребителей-бомбардировщиков противника в небе было столько, что ехать дальше по дороге было слишком опасно. У Клюге, и без того испытывавшего сильное нервное напряжение, похоже, произошел нервный срыв. Его усадили отдохнуть под деревом. Можно строить лишь предположения о его психологическом состоянии на тот момент, но несомненно одно: генералу невозможно было примириться с тем, что отныне его имя будет навсегда связано с крахом германской армии на Западе. Обер-лейтенант даже считал, что Клюге нарочно отправился в район окружения, ища смерти от рук врага.

В тот же день из Восточной Пруссии позвонил генерал Йодль, хотел поговорить с Клюге. Ему сообщили, что тот не выходил на связь с самого утра. Теперь сомнения Гитлера переросли в открытые подозрения о том, что Клюге ведет переговоры об условиях капитуляции. Йодль приказал командованию группы армий «Б» и лично генералу Эбербаху установить местонахождение Клюге и докладывать ему о ходе поисков каждый час. В 21:00 из Восточной Пруссии пришло телеграфное сообщение с пометкой «Срочно. Особой важности». В нем говорилось: «Фюрер приказал: ввиду отсутствия генерал-фельдмаршала фон Клюге в штабе и невозможности установить его точное местонахождение, возлагаю командование 5-й танковой армией и танковой группой “Эбербах” на генерал-полковника Хауссера».

Клюге же и его уцелевшие спутники смогли продолжить свой путь лишь с наступлением темноты. В 22:00 они добрались до КП Эбербаха. Путь длиной в 80 км занял у них почти шесть часов. Генерал-фельдмаршал Кейтель потребовал, чтобы Клюге связался с ним немедленно по прибытии. Похоже, в ОКВ поверили объяснениям Клюге о том, где он был, но Гитлер, в любом случае собиравшийся сместить его после провала контрудара по Авраншу, тут же приказал генерал-фельдмаршалу Моделю вылететь во Францию и принять командование войсками. Модель, «один из самых жестких и внушающих наибольший страх командующих в немецкой армии», был ярым сторонником Гитлера, которого тот наградил Рыцарским крестом с алмазами. Модель, как и Клюге поначалу, был убежден, что главной причиной катастрофы в Нормандии стали ошибки командования.

Лейтенанта графа Данкварта фон Арнима, служившего в Париже штабным офицером, разбудили 17 августа в 04:30 и сказали, что прибыл генерал-фельдмаршал Модель. Нужно немедленно отправляться в штаб Западного фронта в Сен-Жермен-ан-Ле. Первое, что сказали лейтенанту после этого: Модель, приехав в штаб, не застал там никого, кроме пьяного офицера-врача. Из-за этого он пришел в бешенство и приказал расстрелять беднягу на месте. Арним же должен был теперь сопровождать Моделя в Рош-Гюйон. Они выехали ранним утром, когда в воздухе еще висел туман. Штабная колонна двинулась вверх по долине Сены. По личному распоряжению Гитлера их сопровождали 20-мм самоходные зенитки. Арним сидел рядом с водителем бронированного штабного автомобиля Моделя. Фельдмаршал сделал ему строгое замечание за то, что он вместо каски надел форменную фуражку.

Когда подъехали к воротам замка, Арним заметил в окнах тревожные лица офицеров. На ступеньках их встречал начальник штаба Шпейдель, позади стоял Клюге, час назад получивший извещение об отставке. По словам присутствовавшего на этой встрече генерал-лейтенанта Байерляйна, Модель заявил, что солдаты в Нормандии – «это сборище трусов и предателей, что драться с англо-американцами гораздо легче, чем с русскими, и что он сумеет переломить ситуацию».

Клюге принял свою участь с достоинством. Но его явно тревожила не только возможность обвинений во всех неудачах, но и имевшийся в атмосфере всеобщей подозрительности риск попасть под суд и быть повешенным, как и многие другие высокопоставленные генералы, замешанные в июльском заговоре. Он сел за стол и написал пространное письмо Гитлеру, а затем попросил оберстгруппенфюрера СС Зеппа Дитриха доставить письмо адресату. В письме Клюге объяснил невозможность выполнения поставленной перед ним задачи и добавил: «Я не могу вынести упреков в том, что моя ошибочная стратегия стала роковой для Западного фронта, но у меня нет возможности защитить свое доброе имя. Поэтому я ухожу из жизни вслед за тысячами моих товарищей». Письмо было выдержано в почтительном тоне, в нем не было никаких обвинений в адрес Гитлера. Фельдмаршал, несомненно, пытался спасти от мести нацистов свою семью.

В конце письма Клюге, как и Роммель до него, указал, что коль скоро шансы на победу так малы, то войну лучше закончить. «Немецкий народ выносит такие немыслимые страдания, что этому кошмару надо положить конец». Хотя Клюге в итоге осознал весь ужас войны такого немыслимого размаха, ему по-прежнему и в голову не приходила мысль о том, какие страдания сами немцы причинили другим народам своими вторжениями. Такого рода соображения просто не вписывались в мировоззрение германской армии, где вечно не могли разобраться в причинно-следственных связях событий.

Для доставки Клюге в Берлин была направлена машина с охраной. Около полудня они остановились передохнуть в Аргонском лесу близ Вердена. Недалеко отсюда пытался в свое время неудачно застрелиться Штюльпнагель. Клюге передал адъютанту еще одно письмо – для своего брата, – а затем зашел за кусты и проглотил капсулу с цианистым калием. После самоубийства фельдмаршала Гитлер вновь приказал провести расследование его «таинственного исчезновения» в Нормандии, но доказательств его встречи с американскими офицерами так и не нашли.

По состоянию на 16 августа Фалезский котел постепенно смыкался, но из-за задержки канадцев и 5-го корпуса Героу в районе Аржантана замкнуть его окончательно все никак не удавалось. Начальник штаба 7-й армии Герсдорф в тот день смог «проехать в обоих направлениях» через горловину между Треном и Шамбуа. Один немецкий генерал заметил, что котел, пусть и гораздо меньший по размерам, опасно напоминает по форме неправильный ромб, образовавшийся под Сталинградом.

Немецкий 2-й танковый корпус был направлен в Гуффернский лес, расположенный к северо-востоку от Аржантана. Несмотря на то что в корпусе осталось меньше 40 танков, его задачей была оборона этого выступа. На следующий день, после дозаправки горючим, остатки двух дивизий были направлены к Вимутье. Оберстгруппенфюрер Хауссер, кроме того, вывел из котла 2-ю танковую дивизию СС «Дас Рейх». Он хотел иметь соединение, способное контратаковать с тыла англо-американцев, когда те попытаются замкнуть кольцо окружения. Однако армейские офицеры подозревали, что это всего лишь попытка спасти эсэсовцев. «Иными словами, мы годились только на то, чтобы остаться в окружении, – была реакция генерала Майндля, командира 2-го парашютно-десантного корпуса. – Эсэсовское же командование заботится о своих».

Другие танковые группы были направлены к обоим бокам горловины, чтобы не дать кольцу окружения замкнуться, но огромное количество англо-американских истребителей-бомбардировщиков в воздухе вынуждало немецких танкистов в дневные часы маскироваться в садах и лесах. В районе Трена местный житель видел небольшую группу танков, укрывшихся под фруктовыми деревьями. Один солдат вылез из башни и стал играть на скрипке венские вальсы. Похоже, немцы чувствовали, что наступило затишье перед бурей.

Пока остатки 7-й армии вермахта отходили за реку Орн, британские 8-й и 30-й корпуса быстро продвигались на запад, освобождая город за городом. «Повсюду нас встречали очень тепло, – писал один английский офицер, – хотя кое-кто, похоже, никак не мог опомниться. Детишки совсем не понимали, что происходит. Я видел маленького мальчика, с важным видом вскидывавшего руку в нацистском приветствии, считая, что именно так нужно отдавать честь военным, а другие смотрели на матерей, пытаясь понять, нужно ли махать руками».

В Пютанже, городке в верхнем течении Орна, скопилось большое количество немецких войск, оказавшихся отрезанными от своих. Там царила полная неразбериха. «Когда я говорил с бригадным генералом, – писал в дневнике майор Нив, – мимо нас на полном ходу пронесся немецкий бронетранспортер. За рулем сидел бош, да и вся машина была битком набита бошами. Сзади сидели двое французов в штатском – наверное, маки. У них в руках были ручные пулеметы “Стен”, а во главе группы ехал еще один француз на мотоцикле. Боши выглядели очень несчастными, а французы громко смеялись».

Тем временем 1-я армия Ходжеса наступала с юго-запада, а британский 12-й корпус – с северо-запада. 17 августа польская 1-я танковая дивизия получила приказ двинуться на Шамбуа. Но поляки, опередившие на 8 км канадскую 4-ю танковую дивизию, понимали, что предстоит тяжелый бой, пока не подойдет подкрепление. Они быстро перегруппировали свои силы. Генерал Мачек к Шамбуа направил 24-й уланский и 10-й драгунский полки, а остальные части дивизии заняли позиции вокруг горы Ормель. Это была одна из господствующих высот лесистой возвышенности, протянувшейся вдоль реки Див и северо-восточной оконечности Фалезской равнины.

В тот день американская 90-я дивизия в Бур-Сен-Леонар южнее Шамбуа попала под сильный удар вермахта, когда ее внезапно атаковали и потеснили 2-я танковая дивизия СС «Дас Рейх» и остатки 17-й моторизованной дивизии СС. Генерал Героу в тот же вечер приказал дивизии перейти в контратаку, чтобы отбить эту исключительно важную высоту.

Генерал-фельдмаршал Модель назначил совещание в Фонтен-л’Аббе на 09:00 18 августа. Выехавший в 03:00 Эбербах все равно опоздал на два часа – дороги были перерезаны во многих местах. Командующий 7-й армией оберстгруппенфюрер СС Хауссер вообще не смог пробиться, поэтому его представлял начальник штаба Герсдорф. Модель приказал вверенным им войскам отойти к Сене. Танковые дивизии должны были удерживать открытой горловину. Но совещание было прервано сообщением о том, что канадцы овладели Треном. Эбербах немедленно отбыл, чтобы организовать контрудар силами 2-го танкового корпуса. Корпус находился за пределами котла, но нехватка горючего в частях корпуса сильно задержала его выступление.

По дороге к Вимутье автомобиль Эбербаха попал под обстрел американских истребителей, и генералу пришлось укрыться в кювете. В этот день и на следующий в воздухе патрулировали многочисленные самолеты Королевских ВВС и 9-е соединение тактической авиации генерала Кесады. Погодные условия были почти что идеальными, а если учесть, что остатки двух немецких армий были заперты в районе примерно 32 на 8 км, целей было в избытке. Когда выпущенная «Тайфуном» ракета попадала в какую-нибудь машину, в небо поднимался столб маслянистого дыма. «Черные грибы вырастали один за другим, – писал генерал Майндль. – Это указывало, что для вражеских самолетов охота идет успешно». Он был ошеломлен тем, что сам назвал «бичом неслыханного превосходства в воздухе». Кроме того, генерал был в бешенстве от действий шоферов: отчаянно пытаясь удрать от самолетов, они поднимали тучи пыли, привлекая тем самым внимание все новых истребителей-бомбардировщиков. «Из-за одного этого хотелось рвать на себе волосы и спрашивать себя, не свихнулись ли эти чертовы шоферы. Ведь такой спешкой они раскрывали собственное местоположение вражеским самолетам, которые немедленно их атаковали». Зенитный огонь был слишком слабым для того, чтобы отогнать вражескую авиацию. Уцелело всего несколько самоходных зенитных установок, а пехота, в отличие от парашютистов, не верила в то, что самолет можно сбить из табельного стрелкового оружия.

Пилоты союзников были беспощадны. «Мы выпустили ракеты, – писал австралиец-пилот «Тайфуна», – потом стали поодиночке атаковать скопления живой силы, ведя огонь из пушек. Мы начинали стрелять, прочерчивали снарядами линию сквозь толпу, взмывали вверх, шли на новый заход, и так – пока не закончится боезапас. После каждого захода в толпе оставалась широкая полоса, но ее тут же заполняли новые беглецы». Увиденное в тот день привело в ужас командира немецкой 2-й танковой дивизии генерала фон Лютвица: «Вся дорога усеяна разбитыми машинами, трупами лошадей и солдат, и их число с каждым часом все растет». Эберхард Бек, пулеметчик из 277-й пехотной дивизии, увидел солдата, неподвижно сидевшего на камне. Он схватил его за плечо, чтобы увести в укрытие, но солдат повалился на землю. Он был уже убит.

Только 18 августа американское 9-е соединение тактической авиации доложило об уничтожении 400 вражеских машин, а Королевские ВВС записали на свой счет 1159 уничтоженных и 1700 поврежденных, в том числе 124 уничтоженных и 100 поврежденных танков. Эти цифры были донельзя завышенными. Маршал авиации Конингем опять взбеленился, получив результаты оперативного анализа. В них говорилось: в результате налетов были уничтожены лишь 33 бронемашины. Затем следовал вывод: из-за бессистемного характера ударов союзной авиации нанести противнику серьезные потери не удалось[265]. С другой стороны, атаки с воздуха, как и прежде, пугали немецких танкистов, заставляя их бросать свои машины, а уничтожение запасов горючего, несомненно, еще больше увеличивало количество брошенной техники.

Огромное число английских и американских эскадрилий, атаковавших наземные цели по своему усмотрению, привело ко множеству случаев «огня по своим». Иронический возглас: «Прячьтесь, ребята, это могут быть наши!» – стал на редкость актуальным. Штаб 12-й армейской группы Брэдли признавал, что «из-за невнимательности имели место случаи нанесения ударов по английским бронемашинам», но указывал и на то, что англичане везли на броне столько различного снаряжения, что их отличительные белые звезды зачастую «невозможно было за всем этим разглядеть».

Из-за таких неожиданных ударов с воздуха канадская 4-я танковая дивизия не спешила брать Трен и решилась на это лишь во второй половине дня 18 августа. Дивизии также мешали вялость и неподготовленность командира – генерал-майора Джорджа Китчинга, – а также план Симондса, в соответствии с которым ее танковая бригада должна была совершить прорыв и возглавить наступление в направлении Сены. Вечером 18 августа одно подразделение дивизии достигло деревни Сен-Ламбер-сюр-Див, расположенной между Треном и Шамбуа, но не смогло ее взять без подкреплений.

Направлявшаяся к Шамбуа польская боевая группа допустила серьезную ошибку в определении маршрута по карте и остановилась в 10 км к северу от города. Кроме того, у нее не хватало боеприпасов, а горючее и вовсе было на исходе. 10-й разведполк конных стрелков достиг окраин Шамбуа, но его сил было явно недостаточно для взятия городка. Тем временем американская 90-я дивизия при поддержке 2-й танковой дивизии Леклерка вышла к Шамбуа с юга на расстояние меньше полутора километров. И Монтгомери, и американские командующие считали, что овладеть городом невозможно без поддержки авиации и артиллерии. Однако и канадские, и польские, и американские войска были слишком растянуты для того, чтобы сдержать пытавшихся вырваться из окружения немцев и отразить угрозу контрудара с тыла со стороны остатков танковых соединений СС.

19 августа поляки направили 10-й драгунский полк на поддержку своих разведчиков в районе Трена. Все они соединились с американской 90-й дивизией. Американцы и поляки пожали друг другу руки. «Они были отличными солдатами, очень хладнокровными», – сообщал позднее один американский лейтенант. Шамбуа, вскоре получивший прозвище «бойня», пылал после бомбардировки. Улицы были завалены убитыми немцами и сожженными машинами. Доклады о степени разрушений в тылу врага, вне всяких сомнений, привели командиров союзных соединений в состояние крайнего удовлетворения и успокоенности. Даже энергичный Симондс, командир канадского 2-го корпуса, провел следующее утро за «разбором официальной переписки», вместо того чтобы подгонять свои дивизии.

По словам немецких источников, условия внутри котла мог представить себе лишь тот, кто там побывал. «Дороги были забиты сгоревшими и взорванными машинами, стоявшими бок о бок по две-три в ряд, – писал один офицер 21-й танковой дивизии. – Санитарные машины горели вместе с ранеными. Боеприпасы взрывались, танки вспыхивали, а упавшие лошади в агонии били ногами. В полях царил такой же хаос. В беспорядочно бежавшие скопления людей и машин со всех сторон летели снаряды и бронебойные реактивные гранаты».

Пулеметчик Бек из 277-й пехотной дивизии видел, как мимо него, спотыкаясь, неслись пехотинцы, совсем еще подростки: «На их лицах было трагическое выражение людей, прошедших через весь этот ужас и неспособных с ним справиться». После нескольких дней без сна многие солдаты превратились в тени. Некоторые прятались в лесах, предпочитая попасть в плен, лишь бы не находиться больше в этом аду. На коней, которым приходилось еще хуже, было жалко смотреть: «Головы, спины и бока лошадей побелели от пота. Мы бродили среди них, словно на бойне».

В дневные часы люди и машины прятались от вражеской авиации в лесах и садах. Ночью изможденные и голодные немецкие солдаты ковыляли, проклиная своих заблудившихся в темноте командиров. Многие везли на французских двухколесных ручных тележках снаряжение и тяжелое вооружение. Фронтовики с передовой перемешались с тыловыми войсками, включая подразделения сапожников и портных. Все пытались вырваться из окружения, но не имели ни малейшего представления, куда двигаться. Горизонт освещали магниевые ракеты и «елочные огоньки», медленно спускавшиеся на парашютах. В их свете были видны очертания разрушенных домов и сломанных деревьев. Беспрерывно слышался грохот американских и французских тяжелых орудий, которые продолжали вести по дорогам беспокоящий огонь.

19 августа оберстгруппенфюрер СС Хауссер по настоянию генералов Майндля и Герсдорфа дал приказ прорываться под покровом ночи через реку Див, на которой стояли Трен, Сен-Ламбер и Шамбуа. Приказ был передан по радио и через нарочных. Хауссер также просил 2-й танковый корпус СС атаковать поляков и канадцев с тыла, пробив таким образом брешь в котле.

В 22:00 остатки 277-й пехотной дивизии получили приказ готовиться к прорыву из котла. Хауссер и те офицеры его штаба, кто не был ранен, присоединились к уцелевшим бойцам 3-й парашютно-десантной дивизии, чтобы попытаться прорваться в пешем строю. Тяжелораненого командира дивизии генерала Шимпфа вместе с другими ранеными повезли на борту танков. Во главе групп прорыва шли оставшиеся «Тигры» и «Пантеры», которые могли столкнуть с дороги любую мешавшую проезду машину. Рядовые солдаты и генералы ехали вместе на бронетранспортерах и других бронемашинах, в любой момент готовые спешиться и пойти в атаку. Один офицер утверждал, что видел, как два генерала, чьи дивизии были полностью уничтожены, сами надели каски и вооружились автоматами.

Атака на Сен-Ламбер началась вскоре после полуночи. Канадский Аргайлско-Сазерлендский Шотландский полк был выбит из деревни. Из-за нехватки взрывчатки канадцы не смогли взорвать мост. На рассвете немецкие части все еще шли по нему потоком.

Ночью генерал Майндль сколотил из своих парашютистов два отряда. Он повел их к реке Див, которую они и форсировали вплавь, стараясь соблюдать полную тишину. Обрывистый противоположный берег весь зарос колючим кустарником. Когда немцы, переправившись, достигли дороги Трен – Шамбуа, они смогли разглядеть очертания вражеских танков и услышать голоса беспечно болтавших между собой танкистов. Немцы бросались на землю каждый раз, когда в небо взлетала осветительная ракета. Они прокрались незамеченными мимо трех танков, но четвертый заметил их и открыл огонь из пулемета. К счастью для немцев, пулеметчик взял слишком высоко.

Они прошли мимо ломовых лошадей, убитых англо-американскими истребителями-бомбардировщиками как раз в тот момент, когда они тянули подбитую машину вермахта. После нескольких жарких августовских дней вздувшиеся туши невыносимо смердели. Позади слышались пулеметные очереди – значит, другие группы тоже пытаются прорваться. Именно тогда у бойцов Майндля начала зарождаться безумная надежда. К ним присоединилась еще одна прорвавшаяся группа парашютистов. С северо-востока донесся звук приближавшихся танков. Майндль на минуту допустил, что это может быть 2-й танковый корпус СС, пришедший «снаружи» – из Вимутье, – чтобы прорвать оборону. Но очертания башен и корпусов танков нельзя было спутать ни с чем. Это были английские «Кромвели». Три машины остановились у сухого рва, в котором, укрывшись среди зарослей сорняков, лежали немецкие парашютисты. Танкисты разговорились. Скоро немцы поняли, что разговор идет на польском. «Значит, это поляков нам следует благодарить!» – удрученно произнес Майндль. Им пришлось пролежать там полтора часа, не смея даже шевельнуться, чтобы случайно не потревожить какой-нибудь сорняк. Тогда было уже 20 августа, 07:30.

Еще больше их огорчила канонада, доносившаяся со стороны Кудеарских высот – тянувшихся с севера на юг обрывистых холмов, к которым шли немцы. Туман рассеялся, встало солнце, и от солдат в изорванных мокрых мундирах, сидевших во рву, похожем на парник, начал потихоньку подниматься пар.

К полнейшему отчаянию немцев, которые еще не успели пересечь Див и дорогу Трен – Шамбуа, утро 20 августа было столь же «ясным и спокойным», как и в предыдущие дни. Как только утренний туман рассеялся, американцы начали артобстрел, а в небе появились истребители-бомбардировщики, которые, едва не задевая верхушки деревьев, проносились над головой с душераздирающим воем.

Раненный в ногу Герсдорф прибыл на рассвете 20 августа в деревню Сен-Ламбер с колонной самой разнообразной техники. Но те, кто не успел прорваться под защитой утреннего тумана, вскоре оказались блокированы подбитыми машинами на дорогах и огнем американской артиллерии. Наспех собранные команды пытались расчистить путь, несмотря на огонь американской артиллерии и отходящих канадцев.

Гораздо больше войск, включая последние 15 машин 2-й танковой дивизии, пыталось перейти Див по маленькому мосту между Сен-Ламбером и Шамбуа, но они тоже попали под массированный обстрел. «Люди, кони и машины падали на дно Дива, заваливая его, – писал генерал фон Лютвиц. – Столбы огня и дыма беспрестанно взмывали в небо из подбитых танков; рвались боеприпасы, бились на земле раненые лошади». Раненный в шею и спину Лютвиц вместе с офицерами своего штаба пешком вел группу солдат на северо-восток.

В итоге два танка 2-й дивизии уничтожили американскую противотанковую САУ, прикрывавшую дорогу Трен – Шамбуа, и сумели прорваться. «Это было общим сигналом к прорыву… из всех укрытий высыпали разведывательные автомобили, танки, штурмовые орудия и т. д.».

Рассказ расположившихся на высоте к югу от Шамбуа американцев давал нескольку иную картину этого дня. «Все, что происходило с рассвета до заката, было просто мечтой артиллериста, – докладывала артиллерия 90-й дивизии. – Мы просто засыпали дорогу снарядами каждый раз, когда на ней появлялись цели». «Попытка немцев пересечь эту “ничейную полосу” была просто отчаянной, – утверждалось в другом докладе артиллеристов. – В зоне, укрытой от нашего обзора, они собирали колонны по шесть машин в ряд, пять-шесть рядов, а затем выезжали на открытое пространство, надеясь на большой скорости пересечь зону огня. У них это не получалось. Артиллеристы заранее провели корректировку, чтобы можно было сразу же открыть огонь по дорогам, которые немцы попытаются использовать для прорыва. Когда корректировщик увидел результаты своей работы, он в прямом смысле подпрыгнул на месте. Гунны вновь и вновь пытались прорваться на своих машинах сквозь огненный ад, и вновь и вновь на них проливался град снарядов… Мы вели побатарейный огонь. Дивизионами. А когда цель была особенно интересной, мы обрушивали на нее мощь артиллерии всей дивизии, иногда и всего корпуса. К вечеру дорога была непроходимой, а поля по обе стороны от нее были завалены металлоломом, который когда-то был немецкой техникой. Не многим гуннам удалось бежать по этой дороге».

Но в действительности к тому моменту прорваться удалось гораздо большему числу немцев, чем казалось американцам. Это были те, кто успел скрыться ранним утром. Пытавшихся выскользнуть днем тоже было немало, особенно в канадском секторе, оборона которого до сих пор не была усилена, несмотря на постоянные просьбы о помощи со стороны отряда, находившегося в районе Сен-Ламбера. 4-я танковая дивизия должна была готовиться к наступлению на Сену, но канадская 3-я пехотная дивизия до сих пор не пришла ее сменить. Основной причиной столь крупного просчета вновь стала нерешительность Монтгомери, сомневавшегося, стоит ли начинать протяженный охват по Сене или же следует закрыть брешь на реке Див.

К тому моменту основные силы поляков заняли позиции на горе Ормель к северо-востоку от Шамбуа. Не хватало горючего и боеприпасов, и несколько контейнеров припасов сбросили им на парашютах. Неудивительно, что поляки видели в этом сражении символическое противостояние между их белым орлом и нацистским черным. Они все время помнили о гордой и трагической истории Польши. Эмблемой 1-й танковой дивизии был шлем с гусарскими крыльями, которые носили польские рыцари, спасшие Вену от турок 300 лет назад. Их командир генерал Мачек с мрачной гордостью произнес: «Польский солдат сражается за свободу других стран, но умирает лишь за Польшу». Получив известие о том, что их соотечественники в Варшаве, узнав о приближении к городу Красной армии, подняли восстание, поляки удвоили свои старания убить как можно больше немцев.

Генералу Мачеку, командовавшему 10-й кавалерийской бригадой при обороне Львова от немецкой 2-й танковой дивизии в сентябре 1939 г., выпавший на его долю шанс казался подарком небес, «возможностью для всей 10-й кавбригады[266] заслуженно отомстить в бою той же самой дивизии». В тот же день 10-й мотопехотный полк захватил в плен командира немецкого 84-го корпуса генерал-лейтенанта Отто Эльфельдта с 29 офицерами его штаба. Но, по данным английской разведки, настоящая угроза для главных польских позиций на горе Ормель исходила с тыла и от наспех сколоченных немецких боевых групп перед их фронтом.

Отчаянно сражавшиеся поляки запросили поддержки у канадской 4-й танковой дивизии. Упорное и необъяснимое нежелание Китчинга оказать эту поддержку привело к тому, что на следующий день Симондс отстранил его от должности.

В 04:00 остаткам полка «Фюрер» 2-й танковой дивизии СС, державшим оборону вдоль реки Тук, было приказано отправиться на бронетранспортерах к югу, к Шамбуа, и прорываться там из котла. В 10:00 они заметили танки противника. Командир 3-го батальона гауптштурмфюрер СС Вернер проехал мимо разбитой «Пантеры» другой эсэсовской танковой дивизии, но быстро вернулся. Возившийся с танком солдат сказал, что машина способна двигаться, но добавил, что командир, унтерштурмфюрер, находится в доме поблизости. Унтерштурмфюрер не хотел идти воевать, но Вернер пригрозил ему пистолетом и заставил вернуться к танку. Вернер забрался в моторное отделение за башней и направил танк туда, где они увидели танки противника. Когда подошли на достаточное расстояние, Вернер пешком отправился вперед, чтобы выбрать лучшую огневую позицию. В этот момент у унтерштурмфюрера проснулся боевой энтузиазм. По словам Вернера, они застали вражеские танки врасплох, подбив пять и еще несколько повредив[267].

Подразделения 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен» также контратаковали в направлении Вимутье, как и планировал Эбербах. Но из-за нехватки горючего они смогли выдвинуться вперед лишь в 10:00. Младший штабной офицер, проводивший разведку на мотоцикле, столкнулся с большим отрядом польских солдат. Его водителя застрелили, а поляки, увидев на офицере эсэсовскую форму, хотели его казнить. Спасло вмешательство канадского офицера связи – кажется, русского белогвардейца, бежавшего в Канаду в 1919 г.

Тем временем Майндль со своими парашютистами сумел выдвинуться к Кудеарским высотам и горе Ормель лишь после того, как польские танки отправились на другую позицию. Внезапно Майндль заметил еще один отряд парашютистов, мелкими группами продвигавшийся по открытой местности. Он свистнул. Молодой командир узнал его, и Майндль услышал бормотание парня: «О, да это же старик». Майндль быстро с ним переговорил, приказав привести с собой остальных солдат. Единственным способом убрать стоявшие на пути танки союзников было атаковать их с севера. В ответ молодой офицер сообщил, что недалеко отсюда находится оберстгруппенфюрер СС Хауссер.

Выйдя за объездную дорогу, Майндль обнаружил командующего 7-й армией в воронке от бомбы, вместе с солдатом эсэсовского полка «Фюрер». Они собрали еще несколько групп пехотинцев и две неожиданно появившиеся «Пантеры». Майндль, донельзя гордившийся своими парашютистами, язвил по поводу присоединившихся к ним солдат. Многие побросали свое оружие. Он видел «страх в их глазах и трусость в их сердцах». Они отчаянно хотели вырваться из окружения, а не вступать в бой ради того, чтобы пробить брешь. «Среди них были связисты, расквартированные во Франции и не знавшие войны уже три года. Вид у них был жалкий. Отчаяние и паника. А между ними – мои парашютисты. В их глазах – презрение, они-то образцово выполняли свой долг». Его люди, вместе с кучкой эсэсовцев и пехотинцев, готовились пожертвовать собой ради остальных, в то время как те, кого он называл «портянками», не выявили ничего, кроме «неприкрытого эгоизма и трусости». «Впервые я понял, что война – это худший способ создания идеального человека… лучшая кровь гибла, а выживала худшая».

Они пошли в наступление экспромтом и «каким-то чудом» захватили Кудеарские высоты в 16:30, когда танки СС, атаковав с другого направления, прорвали окружение и создали брешь примерно в три километра шириной. Несколько захваченных пленных подтвердили, что немцы сражаются против польской 1-й танковой дивизии.

Тем временем тяжелораненого генерала Хауссера эвакуировали, уложив на броне одного из немногих уцелевших танков. Основной заботой Майндля во второй половине дня было отправить оставшихся раненых с колонной санитарных машин, на которых ясно выделялись красные кресты. «По ним не было произведено ни единого выстрела, – писал Майндль, – и я с благодарностью в сердце признал благородство врага». После исчезновения колонны из поля видимости он ждал еще полчаса, прежде чем посылать какие бы то ни было боевые части, «чтобы у противника не возникло ни малейшего подозрения, будто мы пытаемся нечестно воспользоваться преимуществом».

Весть о том, что на Кудеарских высотах пробита брешь, распространилась быстро, и уже следующей ночью туда устремились толпы дезертиров, стремившихся воспользоваться появившейся возможностью бежать из этого ада. Майндль, однако, с неудовольствием узнал от присоединившегося к нему старшего офицера, что очень и очень многие, в том числе и офицеры, считают попытку прорыва безнадежной. На рассвете 21 августа Майндль пришел к выводу, что еще сутки удерживать брешь открытой они не смогут. Он пошел будить своих людей. Собрав отряд для прикрытия отступления основных сил, он пешком пошел на восток в направлении Сены. Начался дождь, который лил не переставая. По крайней мере, дождь помог скрыть следы змеившейся колонны измотанных людей.

Хотя подразделения канадской 3-й пехотной дивизии прибыли для усиления заслонов между Треном и Сен-Ламбером, мелкие группы немцев продолжали успешно просачиваться весь день. Некоторые присоединялись к боевым группам СС, удерживая брешь открытой, но американский самолет-корректировщик, летавший над ними, наводил на отступавшие войска огонь артиллерии. На южном краю бреши батальон 2-й танковой дивизии Леклерка занял позицию на высоте, рядом с позициями поляков. К юго-западу Ленглейдская боевая группа 90-й дивизии отражала «немецкие попытки разной степени организованности пробиться между Шамбуа и Гуффернским лесом».

Этот день также имел большое значение для жителей Кана. На город упал последний снаряд, выпущенный с берегов реки Тук. «Шестьдесят шестой, и последний, день мучений Кана завершился».

21 августа отрезанная в районе горы Ормель польская танковая дивизия наконец получила подкрепление и припасы от канадцев[268]. Брешь была окончательно закрыта. Понимая, что вряд ли у кого-то еще будет шанс прорваться, генерал Эбербах приказал остаткам 2-го танкового корпуса СС отступить к Сене. Тяжелораненого оберстгруппенфюрера Хауссера перевезли на временный КП 7-й армии в Сапе, где он передал командование армией генералу фон Функу (генерал Эбербах примет командование на себя через два дня). Штабные офицеры начали собирать и организовывать солдат. К своему удивлению, они обнаружили, что во многих случаях удалось вырваться из окружения 2000 человек и больше на дивизию. Правда, эта цифра кажется преувеличенной.

Оставшиеся в котле немцы особого сопротивления не оказывали. Пора было окружать их по частям и брать в плен. «Янки утверждают, что берут по нескольку сотен в день, – писал в дневнике майор Нив. – 6-й батальон Даремского легкого пехотного полка доносит, что находится на отличной позиции и что к ним приближаются сотни людей». Многие подразделения считали отлов немцев в лесу чем-то вроде спорта. Но были и трагические эпизоды. В Экуше немцы оставили сотни мин-ловушек. «Из церкви вышел мальчик, который хотел с нами поздороваться, – рассказывал молодой американский офицер 38-го танкового разведбатальона. – Он подорвался на одной такой противопехотной мине». Прибывшие английские саперы стали очищать город, чтобы предотвратить повторение подобных несчастных случаев. Всего они обезвредили 240 мин.

Поначалу войти в бывший котел было трудно из-за перегородивших дороги сожженных машин. Для расчистки дорог танки и тягачи работали круглые сутки. Картина внутри котла не поддается описанию. «Дороги завалены обломками машин и раздувшимися трупами людей и лошадей», – писал командир крыла «Тайфунов», который хотел посмотреть на результаты своей работы. Увиденное потрясло его. «Обрывки мундиров прилипли к разбитым танкам, к стволам деревьев. Куски человеческих тел немыслимой формы висят на обуглившихся ветвях. Трупы лежат в лужах засохшей крови, глядя в небо пустыми глазницами. Два одетых в серую форму мертвеца с оторванными ногами в молитвенной позе вытянулись на глинистом берегу». Среди сгоревших деревьев лежала не только разбитая военная техника, но и принадлежности военно-бюрократического аппарата вплоть до пишущих машинок и полопавшихся от жара сумок почтальонов. «Я поднял фотографию улыбавшегося немецкого призывника, стоявшего между отцом и матерью, солидными бауэрами, которые смотрели на меня с осуждением». Это было острое напоминание о том, что «каждый одетый в серое мертвец был чьим-то сыном».

Писатель Кингсли Эмис, также наблюдавший эту картину, был шокирован числом тягловых животных, на которых немцы пытались бежать: «Лошади вызывали едва ли не больше жалости. Застыв прямо в оглоблях, они лежали с подтянутыми к мордам передними ногами, словно их мучения до сих пор не закончились».

Американские солдаты были поглощены поиском сувениров, которые можно будет увезти домой. Группа солдат 6-й специальной инженерно-саперной бригады рассказывала, как она наткнулась на целый эскадрон казаков, лежавших рядом со своими конями: «Донские казаки, терские – все были одеты в меховые шапки и своеобразную казачью форму, если не считать эмблемы на груди в виде орла со свастикой. Позднее мы выяснили, что командира эскадрона звали капитаном Загордным[269]. Рядом с ним лежала его жена, тоже убитая. Я слышал, что французы очень боялись этих русских». Саперы расхватали длинные русские шашки, «на которых сохранились изображения серпа и молота». Некоторые солдаты забирали себе не только оружие, но и седла. Все было погружено в грузовики. Потом им разрешили забрать домой все, кроме сабель с советской символикой. Американское командование не хотело расстраивать своего великого союзника, который болезненно реагировал на любую информацию о бывших красноармейцах, переметнувшихся к немцам.

Помимо большого количества пленных, было еще несколько тысяч немецких раненых, нуждавшихся в уходе. Во время зачистки Гуффернского леса в его чаще был обнаружен немецкий полевой госпиталь с 250 ранеными. Большинство же раненых, оставшихся в котле, вообще не получали никакой медицинской помощи.

Английская и американская медслужбы вскоре столкнулись с настоящим валом проблем. Их врачам помогали трудолюбивые немецкие санитары. «После того как Фалезский котел замкнулся, – писал подполковник Снайдер, – к нам привезли 750 раненых немцев. Среди них были легкораненые офицеры, жаловавшиеся, что не в силах идти. Один немецкий санитар, услышав это, сказал: “Когда я служил в нашей армии, офицеры говорили, что мы должны, не жалуясь, шагать целый день”».

Но многие немецкие пехотинцы, призванные по тотальной мобилизации, действительно были в ужасном состоянии, включая 25 случаев газовой гангрены. Две бригады хирургов проводили операции в двух отдельных палатках, чтобы избежать заражения. Все, что они могли сделать, – это ампутировать конечности. Бригадам приходилось сменять друг друга, потому что гангренозная вонь была ужасной. «Оказывать медицинскую помощь при отступлении всегда сложно», – отмечал подполковник Снайдер.

Английским врачам 6-го военного госпиталя тоже приходилось иметь дело с гангреной. Их также беспокоила эпидемия дизентерии и угроза тифа, поскольку у многих немецких пленных были вши. «Их белье отделяли от белья других пациентов, и они могли им пользоваться только после стирки».

Но главная угроза инфекций находилась в самом котле. На убитых лошадей и трупы немцев садилось бессчетное количество мух, продолжалось и нашествие комаров. Для решения проблемы американцы задействовали рабочих-французов. Один из них вспоминал, как он прикладывал к носу платок, не в силах выдержать отвратительный запах обгорелых тел, которые ему приходилось переносить. Он долго не мог забыть зловещего оскала почерневших черепов. Трупы людей и животных сваливали в одну кучу, обливали бензином и сжигали. «Было просто невозможно дышать», – писал он.

21 августа Монтгомери выпустил воззвание к 21-й армейской группе, заявляя: «Победа очевидная, полная и решительная. “Господь, сильный в брани”, даровал нам победу». Однако многие не считали, что победа была «очевидной, полной и решительной». По оценке генерала Эбербаха, вырваться из окружения сумели около 20 000 солдат, 25 танков и 50 самоходок. «Число танков, брошенных из-за нехватки бензина, превышало число машин, подбитых из всех видов вражеского оружия вместе взятых», – писал он позже. Герсдорф полагал, что перейти Сену удалось от 20 000 до 30 000 человек[270]. Среди союзников резче всех критиковали Монтгомери сами англичане.

«Одну из своих главных ошибок Монти допустил в Фалезе, – говорил после войны Главный маршал авиации Великобритании Теддер. – Он настоял на том, чтобы американские войска остановились и не вступали в английский сектор. И он не закрыл брешь». Личный враг Монтгомери маршал авиации Конингем высказывался еще жестче: «Считается, что Монти сработал в Фалезе на отлично. Но в действительности он позволил немцам вырваться из котла. Он хотел сделать все сам и не давал американцам двигаться вперед. Мы взяли Фалез в кольцо слишком поздно». Конингем объяснял эти действия завистью к Паттону, что было не совсем верно.

По словам начальника штаба Монтгомери генерала Фредди де Гинганда, Монтгомери был «слишком аккуратным». Он считал, что следует позволить американцам соединиться с поляками в Трене. По словам бригадного генерала Уильямса из 21-й армейской группы, Монти был «петухом на навозной куче». Когда Монтгомери сказал Брэдли, что тот должен остановиться в Аржантане, «Брэдли пришел в ярость, и мы ее полностью разделяли». По словам Уильямса, Брэдли «был гораздо больше заинтересован в полном, а не частичном окружении противника. Мы не усидели между двух стульев. Он упустил шанс приблизиться к Сене, охватив Фалез. Монти изменил тактику и сделал небольшой крюк слишком поздно. Вероятно, боялся, что американцы присвоят все лавры себе».

Подобная критика явно свидетельствовала о разочаровании в рядах как английских, так и американских офицеров из-за упущенной возможности полностью уничтожить немецкие армии в Нормандии. Разделить корпус Хейслипа под Аржантаном Паттону позволил Брэдли, а не Монтгомери. Но не приходится сомневаться, что именно неспособность Монтгомери поддержать канадцев в критический момент сыграла решающую роль в том, что такому количеству немецких солдат, особенно из танковых дивизий СС, удалось уйти. Единственный шанс захватить остатки сил Моделя в последнюю декаду августа состоял в том, чтобы окружить их на Сене.

Глава 28

Восстание в Париже и бои за выход к Сене

Еще до начала битвы в Фалезском котле генерала Леклерка снедало лихорадочное нетерпение. Его крайне огорчало то, что его соединению приходилось драться у Аржантана, тогда как большинство других дивизий Паттона шли к Сене. 17 августа, когда 2-й танковой приказали атаковать Трен, Леклерк поначалу даже заупрямился. Командиру корпуса, американцу, «пришлось категорично спросить, отказывается ли он выполнить письменный приказ». В итоге Леклерк пошел на попятную. Эйзенхауэр, став верховным командующим союзными войсками, тогда же согласился с просьбой де Голля позволить французским войскам войти в Париж первыми. В ответ де Голль пообещал полную поддержку со стороны французов. Политика шла с войной рука об руку, и особенно когда речь шла о символических жестах, которые казались французам важными.

Пока дивизия Леклерка в составе 5-го корпуса генерала Героу фактически топталась на месте, очищая юго-восточную часть фалезской бреши, 3-я армия Паттона продвинулась гораздо дальше, чем полагал Брэдли. Паттон, разбросав свои корпуса по огромной территории, был вынужден забыть о своем джипе и добираться до соединений на самолете. «Армия охватила такое обширное пространство, что мне приходится добираться до большинства мест на “Кабах”, – писал он. – Мне это не нравится. В самолете я чувствую себя абсолютно беззащитным».

15-й корпус Хейслипа продвинулся от Дре к Манту на Сене, и один полк должен был форсировать реку в ночь на 20 августа. Слетав туда, Паттон гордо поведал Брэдли, что «в то утро помочился в реку». Тем временем 20-й корпус двигался к Фонтенбло и Мелену, расположенным к югу от Парижа. После того как 12-й корпус Кука взял Орлеан и Шатоден, генерал Паттон в своей неподражаемой манере сказал Куку: «Дуй куда вздумается, лишь бы на восток!» Кук ответил, что ему хочется двигаться прямо к Кобленцу на Рейне. Кук вспоминал, что Паттон полностью его в этом поддерживал, но Брэдли не был уверен в быстром успехе. Он полагал, что Монтгомери станет возражать, поскольку его первостепенная задача – захват стартовых площадок для ракет «Фау» на берегах Па-де-Кале. Но затем из-за недостатка горючего Паттон был вынужден остановить 12-й корпус в Орлеане.

Монтгомери действительно возражал против спешки. На встрече с Брэдли 19 августа он узнал, что Эйзенхауэр хочет наступать силами американской 12-й армейской группы через Восточную Францию прямо к границе Германии. Англичане и канадцы должны очистить от противника Па-де-Кале, затем двинуться в Бельгию и захватить порт Антверпен, как и предлагал Монтгомери. Но Монтгомери пугало наступление широким фронтом. Он хотел, чтобы обе армейские группы двигались во главе с одним командующим. Отсутствие единства мнений по стратегическому вопросу привело к серьезному расколу в рядах союзного командования. Но ослабленные англичане были обречены на поражение в этом столкновении.

А отношения между американцами и французами стали даже еще более напряженными. Командующий английскими войсками в Средиземноморье намекнул Эйзенхауэру, что генерал де Голль вот-вот должен вылететь из Алжира во Францию. Де Голль, твердо намеренный не позволить союзникам следить за ним под каким бы то ни было предлогом, отказался сообщить детальный план полета и отверг эскорт истребителей для своего «Локхид-Лодстар». Искренне заботившиеся о его безопасности американцы предложили ему «Летающую крепость». Де Голль стал настаивать на том, чтобы самолет имел французские опознавательные знаки и пилотировался французским экипажем, но не удалось найти французских пилотов, умеющих управлять самолетом такого класса.

19 августа де Голль прибыл в ставку Эйзенхауэра. Ему сказали, что американцы взяли Шартр. «Мы должны двинуться на Париж, – сказал он Эйзенхауэру. – Следует иметь там организованную силу, которая могла бы поддержать порядок». Эйзенхауэр же хотел обойти город. На следующий день де Голль прибыл в Ренн. Пришли известия о том, что в Париже вспыхнуло восстание. Де Голль немедленно отправил генерала Альфонса Жюэна к Эйзенхауэру с письмом, в котором настаивал: «Абсолютно необходимо направить Леклерка в Париж»[271]. Де Голль предупредил, что в случае отказа он сам прикажет Леклерку двинуться на Париж.

Начальником немецкого гарнизона Большого Парижа теперь был генерал-лейтенант фон Хольтиц, бывший командир 84-го корпуса, дислоцированного на побережье полуострова Котантен. Утром 7 августа, когда начиналась атака на Мортен, Гитлер вызвал Хольтица в Вольфшанце. «Гитлер обратился ко мне с сорокапятиминутной речью, словно я был толпой на митинге», – жаловался Хольтиц позднее. Выглядевший усталым и обрюзгшим Гитлер метал громы и молнии в адрес заговорщиков 20 июля. Он заявил, что одним махом сорвал с оппозиции маски и теперь полностью ее раздавит. Хольтиц был убежден, что Гитлер свихнулся, а война проиграна. Успокоившись, Гитлер дал ему инструкции относительно Парижа. Как комендант «осажденной крепости», Хольтиц получал полную власть над всеми военнослужащими вермахта в Большом Париже. Город следовало оборонять до последнего солдата.

Потом Хольтиц будет изображать себя антифашистом и спасителем Парижа, но доверие Гитлера он завоевал своим усердием на юге России. Хольтиц был поистине верным исполнителем нацистских приказов. Той осенью, уже находясь в английском плену, он сказал генералу Вильгельму фон Тома: «Худшим, что я сделал в своей жизни – однако, сделал очень точно, – была ликвидация евреев. Этот приказ я выполнял вплоть до мелочей»[272]. (Впрочем, Хольтиц так и не предстал перед судом за свои военные преступления.)

Хольтиц прибыл в Париж через два дня, когда контратака под Мортеном стала уже захлебываться. Лейтенант граф фон Арним встретил его на вилле Коти, служившей резиденцией генерал-лейтенанта барона Ганса фон Бойнебург-Ленгсфельда – его и должен был сменить на посту начальника гарнизона Парижа Хольтиц. Арним описывал пятидесятилетнего генерала как «толстого коротышку со скрипучим голосом, моноклем в глазу и пробором посередине круглой головы. Говорил он очень быстро». Арним, который, как и многие армейские офицеры в Париже, был замешан в июльском заговоре, поначалу относился к новому начальнику с опаской – хотя бы потому, что Гитлер и ОКВ полностью доверяли ему как «храброму и опытному генералу».

После незамысловатого ужина Хольтиц, Бойнебург и начальник штаба полковник фон Унгер больше двух часов беседовали без посторонних. Хольтиц рассказал им об инструкциях Гитлера: «Его приказ был очень коротким: в случае приближения врага разрушить Париж и обороняться в развалинах». Но Бойнебург и Унгер, принадлежавшие к военной оппозиции, сумели убедить его, что разрушение города не принесет никакой пользы с военной точки зрения. Когда они втроем вышли из комнаты, было «очевидно, что Бойнебург и Унгер прекрасно поладили с Хольтицем». Той ночью Арним сопровождал генерала в штаб гарнизона Большого Парижа, занимавший отель «Мерис». Хольтиц просил Арнима остаться при нем, а не переводиться в танковую дивизию, как хотел сам лейтенант. Тот, узнав, что у них много общих друзей, согласился.

В районе Парижа находилось несколько немецких штабов. В Сен-Жермен-ан-Ле расположился штаб главнокомандующего Западным фронтом, а в Бурбонском дворце находился авиационный штаб ВВС генерал-фельдмаршала Шперле. Был еще штаб командования ВМС на Западе, возглавляемый адмиралом Кранке, а также управления и отделы СС и гестапо, посольство Отто Абеца и многие другие германские госучреждения и органы НСДАП. Гитлер приказал Хольтицу отослать всех штатских, а из тыловых войск сформировать боевые подразделения. Бойнебург уезжал в Берлин, чтобы получить новое назначение. Если учесть, что он был тем человеком, который арестовал 20 июля по приказу Штюльпнагеля находившихся в Париже эсэсовцев, то уцелел он, надо признать, просто чудом. Его прощальный обед прошел с Хольтицем и Унгером. Они пытались хоть на время забыть о катастрофическом ходе войны и жестокой мести Гитлера заговорщикам, беседуя вместо этого о семьях, охоте и лошадях. На следующий день Бойнебург отбыл с вооруженной охраной из отеля «Мажестик» на авеню Жена.

До того времени нападения на немецких солдат и офицеров в Париже происходили редко, но абвер предупредил, что с подходом союзников неизбежно восстание. 14 августа, за день до того, как немцы были окружены под Фалезом, генерал-фельдмаршал фон Клюге созвал офицеров люфтваффе, кригсмарине и вермахта на совещание в Сен-Жермен-ан-Ле. Обсуждались вопросы обороны Парижа. На следующий день Хольтиц, рассчитывая запугать Сопротивление, провел в городе военный парад, в котором участвовали даже 17 «Пантер». Теоретически в его распоряжении было около 25 000 солдат, но вскоре после этого у него забрали многие пехотные части и почти все танки для усиления войск, ожидавших удара Паттона.

По словам Хольтица, ему оставили полк сил безопасности, набранный из пожилых бюргеров, 4 танка, 2 роты мотоциклистов, несколько подразделений ПВО и батальон с 17 старыми французскими бронемашинами. Каким бы ни было реальное количество немецких войск в городе, их качество явно оставляло желать лучшего. В их состав входил «батальон переводчиков», который по вполне понятным причинам «не демонстрировал высокого боевого духа», и еще одна часть из «полубольных, которые годились разве что для канцелярской работы». Среди них были и присланные в Париж штатские, которых мобилизовали в армию в самый последний момент.

Внешнее кольцо обороны, усиленное зенитными батареями люфтваффе, позже было передано под командование генерал-майора Губертуса фон Аулока, брата коменданта Сен-Мало. Аулок, человек жесткий, считал, что «капитуляция означает предательство». Хольтиц, однако, думал, что единственное, что в его силах, – это удержать западные и южные пригороды Парижа для отступления немецких солдат, оставшихся к западу от Сены. Генерал-лейтенант Байерляйн, командир Учебной танковой дивизии, встретил начальника гарнизона в штатском на Елисейских Полях. Хольтиц немедленно пожаловался ему, что сил для обороны Парижа у него явно недостаточно.

В течение недели восстание, о котором Хольтица предупреждали, начало постепенно приобретать четкие очертания. Полковник Роль-Танги, коммунист, возглавлявший ВФВ в районе Парижа и в Иль-де-Франс, к тому моменту уже отдал приказ резать провода, ведущие к немецким штабам в столице.

12 августа забастовали рабочие-железнодорожники. Через три дня парижские полицейские, число которых составляло 15 000 человек и которых немцы попытались разоружить, отказались надевать форму. В день высадки в Южной Франции газета коммунистической партии «Юманите» призвала к всенародному восстанию. На следующий день, 16 августа, из Лондона прибыл Жак Шабан-Дельмас, главный военный делегат голлистов во Франции. Он ездил в Англию предупредить генерала Кенига о неизбежности восстания. Кениг приказал ему вернуться во Францию и любой ценой не допустить восстания: союзники не хотели брать Париж до начала сентября. Той ночью полковник Роль-Танги распространил инструкцию о том, как правильно уничтожать танки бутылками с зажигательной смесью, следуя «блестящему примеру динамитерос из испанской республиканской армии»[273].

17 августа Национальный совет Сопротивления и его военное крыло провели заседание, на котором обсуждался призыв к оружию. Возглавляемые Роль-Танги коммунисты требовали начать восстание немедленно, даже притом что у бойцов Сопротивления в Париже было лишь чуть больше 400 единиц оружия. Англичане сбросили французскому Сопротивлению на парашютах около 80 000 автоматов, но в Париж попало лишь около 100 из них. Голлисты были в трудном положении. Несмотря на инструкции Кенига, они понимали, что в случае отказа коммунисты возьмут в свои руки и инициативу, и, вероятно, власть в столице.

В тот день, получивший впоследствии название la grande fuite des Fritz («великое бегство фрицев»), у французов появилось больше надежд на успех. Бродивший по улицам столицы писатель Жан Гальтье-Буасьер весело наблюдал, как уезжают из города немецкие высшие офицеры и чиновники. Фельджандармерия регулировала движение, насадив на палки свои бляхи. «По улице Лафайет, – писал он, – проносились сверкающие авто. Они уносили из роскошных отелей на площади Этуаль багровых генералов в сопровождении элегантных блондинок, выглядевших так, словно они ехали на модный курорт». Но даже в последнюю минуту перед бегством немцы не могли не пограбить. На грузовики вермахта грузили содержимое винных погребов, ковры, мебель времен Людовика XVI, велосипеды и произведения искусства. Парижане, старавшиеся последние четыре года не замечать немецких оккупантов, теперь открыто над ними насмехались. Сильвия Бич, основательница книжного магазина «Шекспир и компания», описывала, как толпа парижан стала махать им туалетными ершиками, но издерганные и озлобленные немецкие солдаты в ответ открыли огонь.

На следующий день, 18 августа, на стенах появились плакаты компартии, призывавшие парижан к восстанию. Ранним утром 19 августа 3000 вооруженных пистолетами полицейских в штатском захватили полицейскую префектуру. Под звуки «Марсельезы» над зданием взвился трехцветный французский флаг. Шарль Люизе, которого де Голль назначил новым главой парижской полиции, пробрался в здание на острове Сите. Его предшественника вишиста Амеде Бюсьера посадили под домашний арест.

Немцы и понятия не имели о том, что происходит в префектуре полиции. «Обманчивое спокойствие царило в залитом ярким августовским солнцем городе», – писал позднее лейтенант фон Арним. Дав ему для охраны двух унтер-офицеров, Хольтиц приказал Арниму проехать по городу в открытом «Фольксвагене-82» и выяснить обстановку. Улицы были почти безлюдны. Они проехали вдоль северной набережной Сены, мимо Дворца правосудия, где было «тихо, как в склепе». У полицейской префектуры тоже ничего подозрительного они не заметили. Но на левом берегу, на площади Сен-Мишель, немцы неожиданно попали под обстрел. Сидевший рядом с Арнимом унтер вскрикнул: пуля попала ему в руку. Они выхватили пистолеты и стали палить наугад. Пуля пробила одно из передних колес. Арним хлопнул водителя по спине и крикнул: «Гони! Гони!» На их счастье, огонь вели только из одного здания и они смогли добраться до фельдкомендатуры. Но раненный в руку унтер-офицер получил еще одну пулю – в грудь – и умер в тот же день.

Хольтиц, узнавший наконец о событиях в полицейской префектуре, послал туда грузовики с пехотой и два танка, чтобы заставить полицейских сдаться. Но у «Пантер» были только бронебойные снаряды, которые пробивали здание насквозь, не нанося больших потерь тем, кто был внутри. Не добившись своего, немецкий отряд отступил. Это вызвало взрыв ликования и породило опасный оптимизм. Во исполнение приказа Роль-Танги «сеять в рядах врага ощущение постоянной опасности и всячески мешать его передвижениям» были совершены нападения на многие одиночные автомашины, но к вечеру у парижского Сопротивления стали подходить к концу боеприпасы[274].

В следующие сутки парижане строили баррикады, чтобы затруднить передвижения немцев. Улица Риволи, на которой располагался отель «Мерис», была перегорожена в нескольких местах до самого Сент-Антуанского предместья. Немецкие офицеры наблюдали за происходящим с балконов отеля, но вскоре были вынуждены укрыться внутри, поскольку здание начали обстреливать.

В отель прибыли в бронемашине два офицера СС. Арним проводил их к Хольтицу. Офицеры объявили, что согласно личному приказу фюрера они должны «спасти» хранившийся в подвалах Лувра гобелен из Байе[275] и вывезти его в Германию. К тому моменту окна отеля «Мерис» находились под постоянным обстрелом из Лувра: бойцы Сопротивления вели огонь по красно-черным флагам гитлеровской Германии, висевшим на фасаде здания. Хольтиц указал пальцем на Лувр и объяснил эсэсовцам, где лежит гобелен, небрежно заметив, что для лучших солдат фюрера заполучить его будет сущим пустяком. Офицеры не осмелились ответить на эту насмешку. Убедившись в невозможности выполнить поставленную задачу, они уехали.

Следующим посетителем был граф Клеменс Подевильс, известный военный корреспондент газеты «Дойче альгемайне цайтунг». Его задачей было «освещать героическую оборону Парижской крепости – для усиления решимости к сопротивлению в фатерланде». Но Подевильс быстро понял, что дни немецкой оккупации в столице Франции сочтены. Арним ощущал «беспросветность и беспомощность» и размышлял о том, что случится, когда наступит конец.

На следующее утро, 20 августа, группа голлистов, совершив дерзкую вылазку, захватила здание городской мэрии. Одна из главных задач голлистов состояла в том, чтобы захватить как можно больше министерств и других важнейших учреждений, установить «республиканскую законность» и не допустить перехода власти к революционным силам в лице коммунистических ФТП. Вид французских национальных знамен в окнах административных зданий очень сильно поднял боевой дух парижан. Они последовали примеру и стали вывешивать национальные флаги на своих балконах – даже на улице Риволи, где размещался штаб Хольтица. Под платанами на бульваре Мадлен были замечены длинные колонны грузовиков вермахта, готовые к отступлению на восток. Начали распространяться слухи, что немцы вот-вот уйдут из города.

Генеральный консул Швеции Рауль Нордлинг попытался договориться с Хольтицем о перемирии. Немецкий командующий даже согласился признать ВФВ в качестве регулярных войск и позволить Сопротивлению сохранить контроль над административными зданиями в обмен на ненападение на опорные пункты немцев. Перемирие было одобрено на заседании Национального совета Сопротивления, куда был приглашен лишь один делегат от коммунистов. Узнав об этом, Роль-Танги был глубоко возмущен. Как бы то ни было, мелкие стычки не прекращались. Молодые мужчины в легких рубашках, некоторые и с касками времен Первой мировой войны, и женщины в летних платьях упорно удерживали баррикады, возведенные из булыжника, перевернутых машин, остовов кроватей, всевозможной мебели и поваленных деревьев. На многих повстанцах были красно-бело-синие нарукавные повязки с аббревиатурой ВФВ, вышитой их женами и подругами.

В понедельник 21 августа Национальный совет Сопротивления провел новое заседание. Все аргументы Шабан-Дельмаса в пользу сохранения перемирия были категорически отвергнуты коммунистами, считавшими это предательством. В итоге был достигнут компромисс: перемирие продлится до следующего дня. Коммунисты подготовили плакаты с призывом «Все на баррикады!». Стычки между немцами и Сопротивлением продолжались. На площади Одеон, за Люксембургским дворцом, где немцы устроили опорный пункт, в немецкий грузовик бросили гранату. Грузовик загорелся. Парижское Сопротивление огорчало только то, что «Би-би-си» не сделала ни единого упоминания о восстании.

В тот день английская 11-я танковая дивизия сменила 2-ю танковую Леклерка в районе Аржантана, позволив французам начать подготовку «к выполнению новой задачи». Все мысли солдат и офицеров дивизии «были о Париже». Они узнали по радио, что американские разведывательные дозоры уже вышли к Рамбуйе и лесу Фонтенбло. 7-я танковая дивизия готовилась форсировать Сену южнее Парижа – в Мелене, Монтро и Сансе. «Что мы делаем здесь? – взволнованно говорили бойцы Леклерка. – Честь освободить Париж должна принадлежать нам. Нам это прямо обещали».

Войска Леклерка знали, что Париж бурлит, и их по понятным причинам обеспокоенный командир понимал, что долго горожане ждать не станут. Как француз, и особенно как консервативный католик, боявшийся захвата власти в столице коммунистами, Леклерк счел невозможным согласиться с доводами Эйзенхауэра, что Париж должен подождать, а наступать надо немедленно в направлении Рейна.

Не теряя времени на то, чтобы получить разрешение генерала Героу, Леклерк приказал одному из своих офицеров, Жаку де Гийебону, провести тщательную разведку на всем пути до Версаля, а по возможности и до Парижа, силами батальона легких танков и взвода пехоты. Он также приказал капитану Алену де Буасье (будущему зятю де Голля) пригласить американских офицеров связи на осмотр достопримечательностей, чтобы они не путались под ногами генерала. Но на следующий день один из офицеров узнал, что происходит, и сообщил об этом в штаб 5-го корпуса. Героу взорвался. Он немедленно приказал французам отозвать разведотряд, но Леклерк проигнорировал этот приказ. Началось быстрое ухудшение отношений между союзниками, хотя еще недавно эти отношения выглядели такими хорошими. Ранее Героу признавал, что Леклерк – не просто командир дивизии, но и высший французский военачальник в рядах союзных войск в Нормандии. Теперь же Героу, как и многие другие высшие американские офицеры, стал подозревать, что голлисты ведут во Франции свою собственную войну и что им нет дела до войны союзников против Германии. Вероятно, он бы еще больше разозлился, если бы узнал, что 2-я танковая тайно запасает горючее, полученное обманным путем у интендантов, а то и откровенно похищенное со складов союзников. Французы отлично понимали, что, двинувшись на Париж, Леклерк пойдет на прямое нарушение приказа, а американцы могут за это прекратить поставки топлива и боеприпасов.

Пока дивизии Паттона форсировали Сену к югу и северу от Парижа, англичане и канадцы севернее Фалеза с трудом продвигались к Лизье и низовьям Сены. В отличие от американцев они столкнулись с уцелевшими пехотными дивизиями, которые отступали, сражаясь за каждую деревню, за каждую переправу. Эти бои местного значения стоили жизни очень многим. Когда одна из рот 1-го Тайнсайдского Шотландского батальона, входившего в состав 49-й пехотной дивизии, добралась до небольшой деревни, только что отступивший оттуда сводный отряд 21-го мотопехотного полка СС сразу открыл огонь из минометов. Шотландцы немедленно бросились в укрытия. Молодой рядовой Петри вбежал в дом местного учителя и нырнул под стол библиотеки. В тот момент осколок мины пробил потолок, лежавшую на столе книгу – это оказался «Принц Гомбургский» Клейста – и в итоге вонзился несчастному солдату в горло. Он был убит наповал, товарищи похоронили его в соседнем саду вскоре после прекращения обстрела. Освобождение этой маленькой деревушки обошлось шотландцам в восемь убитых и десять раненых.

В лесах и долинах вокруг Лизье немцы организовали противотанковые засады с 88-мм зенитными орудиями. 22 августа всего в одной атаке было потеряно 26 «Шерманов». Подобные высокие потери ужасали еще сильнее потому, что их наносил враг, которого считали уже поверженным. В результате наступление на Сену шло медленнее, чем предполагалось. Капеллан Уэссекской дивизии писал о противнике: «Мы все знаем, что он проиграл войну, тем более злят нас любые потери».

В тот же день в районе Лизье, как отмечал в своем дневнике один лейтенант-артиллерист, «пехота поймала парочку эсэсовцев злобного вида». «Я смотрел, как их допрашивали в штабе батальона, – писал он. – Они вели себя очень нагло, и, когда их выводили, я не был уверен, что они доберутся до лагеря военнопленных живыми».

Во многих местах за преступления СС пришлось расплачиваться обычным солдатам вермахта. К югу от Лизье, в районе Ливаро, замыкающая группа отступавших эсэсовцев остановилась на большой ферме и потребовала молока. Доярки ответили, что молока не осталось. Эсэсовцы прошли еще пару сотен метров и остановились на отдых в окопе. Вскоре они заметили нескольких канадских разведчиков. Прибежали молодые женщины, чтобы нарвать цветов для освободителей. Как только канадцы ушли, эсэсовцы вернулись на ферму и выместили злобу на этих женщинах, убив шестерых из автоматов и гранатами. «Мы захватили в плен столько же немцев, сколько было погибших на ферме в Мениль-Бакле, – писал позже боец местного Сопротивления, – и заставили их выкопать себе могилы… Как только они закончили, мы их публично казнили. А через несколько дней, празднуя освобождение Ливаро, мы провезли по городу всех женщин, состоявших в связи с оккупантами, сначала обрив им головы». В другом месте одна женщина цинично заметила, что после прибытия канадцев девушки, наиболее скомпрометировавшие себя во время оккупации, первыми вышли навстречу победителям «с улыбками на губах и букетами цветов в руках». Она также отмечала, что, когда солдаты союзников бросали проходившим мимо молодым женщинам шоколад и сигареты, те ждали, пока грузовик проедет, а затем ползали на коленях и с легким выражением стыда подбирали их.

Многие нормандцы относились к членам Сопротивления с цинизмом. «Взрывной рост численности Сопротивления невероятен, – отмечал местный юрист. – Все деревенские мальчишки, бегавшие за девчонками и танцевавшие субботними вечерами, стали ходить с повязками и автоматами». В то же время союзники очень ценили помощь настоящих бойцов Сопротивления. «Маки справляются со своими задачами великолепно, и мы видим, что их становится все больше и больше», – писал в своем письме домой один канадский майор. А Майлз Хилдъярд из 7-й танковой дивизии писал в дневнике, что во время наступления на Сену «на каждой машине 11-го гусарского сидели маки, и их помощь невозможно переоценить».

Помимо этого в районе Ливаро вскоре после рассвета подразделение Иннискиллингского гвардейского драгунского полка соединилось с ротой 1/5-го полка ее величества. Командир роты дал им знак остановиться. Возглавлявший подразделение драгун лейтенант Вудс спрыгнул с танка на землю. «Хотите Т-IV на завтрак?» – спросил пехотный офицер и указал ему на след гусениц, ведущий в сад. «Неуверенно проехав по открытой местности чуть более 700 метров до ближайшей гряды холмов, цель остановилась, не имея ни малейшего представления о том, что за ней наблюдают». Вудс повел свой танк через яблоневый сад. Листва была густой, а ветви ломились от плодов. Они целую вечность маневрировали так, чтобы и командир, и наводчик могли видеть цель. Напряжение росло, и водитель, рядовой Роуз, начал отвлекаться: «Минуты тикали, и из башни начали слышаться язвительные комментарии». В конце концов им удалось произвести точный выстрел. Первый бронебойный снаряд попал в заднюю подвеску. Башня танка стала разворачиваться в их направлении. Второе попадание тоже было удачным, но башня все еще поворачивалась. Замерла она лишь после третьего попадания. Сначала появилась тонкая струйка дыма, но за ней последовало и пламя, а потом немецкий экипаж кубарем вывалился из танка.

Вернувшись к плану длинного охвата отступавших к Сене немцев, американцы направили вверх по левому берегу сначала 5-ю танковую дивизию, а затем 19-й корпус Корлетта. Но продвигаться было сложно, а в Эльбефе их ожидало упорное сопротивление противника: генерал-фельдмаршал Модель направил туда остатки своих дивизий, чтобы прикрыть переправы ниже по течению.

Этот маневр привел к очередному конфликту между американцами и англичанами. На встрече с Монтгомери и Демпси 19 августа Брэдли предложил англичанам достаточное количество грузовиков для того, чтобы они самостоятельно совершили обход с правого фланга силами двух дивизий. Демпси отклонил предложение, доказывая, что не в состоянии достаточно быстро высвободить нужные дивизии.

– Если ты не можешь этого сделать, малыш, – ответил Брэдли, – надеюсь, не будет возражений, если мы сами попытаемся это сделать? Я имею в виду – если мы пройдем через ваши позиции?

– Отчего же? – сказал Демпси. – Мы были бы рады, если бы вы так и сделали.

Но когда позднее корреспонденты английских газет начали расспрашивать Демпси о наступлении в направлении Сены, он ответил, что оно шло бы быстрее, если бы не мешало движение американской техники через их позиции. Позднее Монти извинился перед Брэдли, сказав, что слова Демпси, вероятно, неправильно истолковали, но Брэдли это не убедило. Он так никогда и не простил Демпси этого высказывания. Через несколько лет он назвал это «одной из самых больших в истории несправедливостей по отношению к американской армии».

21 августа канадские и британские армии достигли линии от Довиля на побережье через Лизье к Орбеку. Канадцев усилили бельгийской 1-й пехотной бригадой, взявшей Довиль уже на следующий день, а также нидерландской Королевской принцессы Ирэн бригадой, наступавшей на Онфлер в устье Сены. К концу сражения прибыла еще и чешская танковая бригада. Дороги, ведшие к переправам через Сену, были забиты немецкими машинами. Некоторые были брошены из-за нехватки горючего, другие сгорели от обстрелов истребителей-бомбардировщиков.

Пилоты «Тайфунов» в очередной раз невероятно преувеличили свои успехи. Они заявили об уничтожении 222 бронемашин, но из 150 оставленных немцами машин лишь 13 были уничтожены ударами с воздуха. Нет, однако, никаких сомнений, что значительная часть из 3468 немецких автомашин и артиллерийских орудий была уничтожена огнем авиационных пушек. Кроме того, пилоты «Тайфунов» 123-го воздушного крыла были потрясены, когда потеряли над Сеной 4 самолета из-за атаки вынырнувших им навстречу немецких Ме-109, которым почти никогда не удавалось прорваться сквозь заслоны «Мустангов» и «Спитфайров», патрулировавших небо Центральной Франции.

Немцы, все еще находившиеся к западу от низовий Сены, переправлялись через реку под покровом ночи, используя лодки и даже понтонные мосты, которые на рассвете разбирали, чтобы избежать ударов с воздуха. «Паромные переправы на Сене были подготовлены и распределены между дивизиями, – писал генерал Байерляйн. – Но это распределение никого не волновало: каждый переправлялся где вздумается. Большинство паромов было конфисковано эсэсовцами, обычно не позволявшими использовать их солдатам других частей». Артиллеристы держались в воде за своих лошадей, а некоторые даже плыли верхом на них. 23 августа, когда погода не позволила истребителям-бомбардировщикам союзников подняться в воздух, 21-й танковый инженерно-саперный батальон начал строить в районе Руана мост, который позволил бы их танкам переправиться на тот берег. Но следующий день выдался солнечным, и мост был разрушен через два часа после окончания строительства. Зато лесистые склоны извилистой долины позволяли немцам скрываться в дневное время.

Штаб Моделя в Рош-Гюйоне опустел при первом же известии о приближении американцев. 5-я танковая армия перевела свой КП сначала в Руан, затем в Амьен, где Эбербах и начальник штаба Герсдорф были захвачены в плен танкистами Гвардейской дивизии, хотя Герсдорфу через несколько часов удалось бежать.

К югу от Парижа остатки саперной группы 276-й пехотной дивизии вышли 22 августа к Мелену. Их «ситроен» въехал в город незадолго до прибытия головных отрядов Паттона. Ефрейтор Шпикеркеттер и его товарищи считали, что теперь они в безопасности и смогут спокойно добраться до Меца. Но, как только фельджандармерия опознала в них саперов, им было приказано отправляться в Париж и готовить взрыв мостов через Сену. Присоединившись к другим солдатам своего батальона, они получили новые грузовики «опель-блиц», но по прибытии на площадь Согласия заметили, что улицы пусты, а тишина с каждой минутой становится все более зловещей. Посреди переулков виднелись баррикады, возведенные повстанцами.

Их отвезли в форт, использовавшийся при осаде Парижа 1871 года, – теперь он служил складом боеголовок торпед. Военные моряки помогли погрузить взрывчатку на машины. Потом, проезжая по Елисейским Полям, саперы услышали выстрелы. В панике они открыли огонь наугад. Когда стрельба окончилась, немцы со стыдом обнаружили, что пробили одну из шин на своем собственном грузовике. Хорошо хоть никто не погиб.

22 августа Сопротивление прервало перемирие и начало генеральное наступление в соответствии с приказом «Все на баррикады!». В тот же день генерал фон Хольтиц получил от Гитлера категорический приказ разрушить Париж. Ральф Нордлинг, брат шведского генерального консула в Париже, сумел добраться до штаба Паттона в Дре и попросил его спасти Париж (до него с подобной просьбой уже обращался майор Роже Галлуа, представитель полковника Роль-Танги). Их беседу вспоминал присутствовавший при ней генерал-майор Гилберт Кук, командир 12-го корпуса.

– Париж нужно объявить открытым городом и спасти от разрушений, – предложил Нордлинг, обрисовав обстановку в городе – вероятно, в слишком мрачных тонах.

– Я могу за одни сутки открыть его нараспашку и снова закрыть, – ответил Паттон.

– Там слишком много немцев.

– У меня информация точнее, – возразил Паттон. Вероятно, он имел в виду утренний разговор с Галлуа.

Он согласился отправить Нордлинга и его спутников в штаб Брэдли в районе Лаваля, чтобы они изложили свою просьбу там.

И Нордлингу, и Галлуа, который также был отправлен в штаб, помогло то, что, узнав об их прибытии, де Голль и генерал Кениг направили экстренное обращение к Эйзенхауэру. Брэдли, находившемуся вместе с Эйзенхауэром в Гранвиле, их доводы пересказал начальник штаба 12-й армейской группы бригадный генерал Эдвин Л. Зиберт. Французы сообщали, что «каждый день от голода умирают от 4000 до 5000 детей и стариков» и что метро и канализация заминированы.

Эйзенхауэр уже засомневался в правильности своего решения обойти Париж. «Ладно, какого дьявола, Брэд? – сказал он. – Думаю, нам нужно войти в город». Брэдли согласился, что другого выхода нет. Эйзенхауэру пришлось сообщить в Вашингтон генералу Маршаллу о своем решении, подав его как чисто военное и направленное на помощь Сопротивлению. Рузвельт пришел бы в негодование, если бы узнал, что подлинной причиной является попытка привести к власти де Голля[276].

В 19:30 Леклерк с нетерпением ждал возвращения Брэдли в штабе 12-й группы армий, у взлетно-посадочной полосы. Наконец приземлился «Пайпер-Каб» и подрулил к джипу Леклерка. «Ладно, вы победили, – сказал Брэдли, выйдя из самолета. – Вас решено направить на Париж». Леклерк поспешил на КП своей дивизии. Не успел еще его джип остановиться, как Леклерк крикнул одному из офицеров штаба: «Немедленно выступаем на Париж!» Слезы радости брызнули из глаз французских солдат. Даже для бойцов колониальной армии, никогда не видевших Париж до этого, его освобождение было символом всего, за что они сражались последние несколько лет.

Генерал Героу, командир 5-го корпуса, был вызван в штаб 1-й армии, где ему рассказали о восстании, о том, что у Сопротивления заканчиваются боеприпасы, и о том, что, вероятно, каждый день от голода умирает несколько тысяч человек. Ему также сообщили о приказе генерала Эйзенхауэра немедленно направить на Париж франко-американо-английские войска[277]. «В город следует войти лишь в случае, если сопротивление немцев удастся преодолеть незначительными силами. Серьезные бои, воздушная бомбардировка либо артобстрел недопустимы, поскольку разрушений в городе необходимо избежать любой ценой». После того как над Парижем будет установлен контроль, генерал Героу должен передать командование там генералу Кенигу, которого де Голль назначил военным губернатором столицы. Героу немедленно дал предварительный приказ, в котором 2-й танковой дивизии и 102-й танковой группе приказывалось быть в состоянии часовой готовности к выступлению на восток.

Вскоре после полуночи штаб 5-го корпуса издал боевой приказ. Французская 2-я танковая дивизия и рота Б 102-го танкового батальона должны выступить в полдень и «установить контроль над Парижем во взаимодействии с ВФВ и быть готовыми к дальнейшему движению на восток по приказу командира корпуса». Американская 4-я пехотная дивизия вместе с остальными ротами 102-го танкового батальона должна двигаться по дороге, расположенной южнее. Но еще до полуночи Леклерк отдал свой собственный приказ. Как отмечали в штабе Героу, 2-я танковая не стала никого ждать: «Марш на Париж начался в ту же ночь».

23 августа три тактические группы 2-й танковой – эквивалент американских боевых групп – под проливным дождем двинулись на юго-восток. Их казавшиеся бесконечными маршевые колонны состояли из бронемашин «Стэгхаунд», легких танков «Стюарт», бронетранспортеров, «Шерманов», противотанковых САУ, джипов и грузовиков. Леклерк, опередив основные силы, добрался до замка Рамбуйе, официальной летней резиденции французских президентов. Он послал сообщение де Голлю, который распорядился ждать его там. Леклерк начал расспрашивать бойцов местного Сопротивления и жандармов, надеясь узнать у них, какие дороги наименее защищены немцами. Из полученной информации и от командира разведдозора майора де Гийебона стало ясно, что следует обойти Версаль и наступать на Париж с юга. То, что они могли оказаться на пути у американской 4-й пехотной дивизии, его не беспокоило.

В городе Рамбуйе офицеры Леклерка с удивлением обнаружили в отеле «Гран-Венер» компанию, достойную пьесы абсурда. Большинство составляли журналисты, с нетерпением ожидавшие освобождения Парижа. Эрнест Хемингуэй, официально являвшийся военным корреспондентом журнала «Кольерс», с большим энтузиазмом решил послужить в качестве добровольца в местном Сопротивлении. Он открыто носил тяжелый пистолет, несмотря на то что штатским это было строжайше запрещено. По словам Джона Моуинкеля, местного представителя американской разведки, Хемингуэй хотел допросить несчастного пленного немца, которого приволокли его новые друзья из Сопротивления. «Я заставлю его заговорить, – хвастался он. – Снимите с него сапоги. Мы поджарим ему пальцы на свечке». Моуинкель послал Хемингуэя к черту и отпустил перепуганного насмерть паренька, который явно ничего не знал.

В числе других обитателей «Гран-Венер» был также Дэвид Брюс, тогда служивший в УСС, а впоследствии ставший американским послом в Париже. Там же был и майор Эйри Нив из МИ-9, подразделения английской военной разведки, в задачу которой входила организация побегов военнопленных. Нив шел по следу англичанина-сержанта, выдавшего немцам агентурную сеть французского Сопротивления. Вскоре появился военный историк Сэм Маршалл. Позже ему придется защищать Хемингуэя, дав ложные показания о том, что он никогда не видел того с оружием. За ним вышел и Ирвин Шоу, будущий автор «Молодых львов», в сопровождении связистов с кинокамерой. Это не способствовало разрядке атмосферы, поскольку Хемингуэй в этот момент как раз искал место, чтобы уединиться со своей любовницей Мэри Уэлш – впоследствии она стала четвертой миссис Хемингуэй.

Вслед за Шоу появилась группа американских военных корреспондентов, каждый из которых, вне всяких сомнений, желал заявить, что именно он вошел в Париж первым. «Они носили свои пилотки так, чтобы быть похожими на летчиков-ветеранов, – писал спутник Маршалла лейтенант Уэстовер. – Среди них были Эрни Пайл и Боб Капа. На Пайле был берет, делавший его похожим на фельдмаршала Монтгомери». Некоторые были недовольны, хотя и не удивлены, увидев, что Хемингуэй ведет себя словно местный командующий. Когда Брюс Грант из «Чикаго дейли ньюс» сделал саркастическое замечание насчет «генерала Хемингуэя и его маки», тот подошел и двинул его кулаком.

В то время как большинство думало только об освобождении Парижа, американское командование больше беспокоило наступление на Германию. В тот день Паттон вылетел в Лаваль, чтобы увидеться с Брэдли прежде, чем тот отправится на встречу с Монтгомери и Эйзенхауэром. Обоих беспокоило, что Эйзенхауэр может уступить требованиям Монтгомери повернуть 21-ю и 12-ю армейские группы на север. По словам Паттона, он никогда раньше не видел Брэдли «таким взбешенным». «Он все время восклицал: “Чего добивается верховный командующий?”» – писал Паттон. Он сказал Брэдли, что если Эйзенхауэр не согласится наступать на восток и уступит Монтгомери, требовавшему, чтобы американцы двинулись на север к Па-де-Кале и бельгийской границе, то им двоим и Ходжесу надо будет подать в отставку. Но опасения Паттона были напрасными. К тому моменту Эйзенхауэр уже осознал, что Монтгомери верить нельзя, и отказывался прислушиваться к его доводам.

Когда вечером де Голль прибыл в замок Рамбуйе, его очень встревожило положение дел в Париже. Он опасался, что если восстание возглавят коммунисты, то это может привести к новой трагедии Парижской коммуны, наподобие 1871 г.[278] Поужинав холодным пайком в роскошном обеденном зале замка, он выслушал представленный Леклерком план наступления на город и одобрил его. «Вы – счастливчик», – сказал он Леклерку после долгой паузы, думая о славе, которая ждет освободителей Парижа. Расположившись лагерем у своих машин в промокшем под дождем парке и близлежащем лесу, солдаты 2-й танковой съели пайки, почистили оружие и тщательно побрились в преддверии ожидавшего их в столице радушного приема.

Глава 29

Освобождение Парижа

Когда 22 августа полковник Роль-Танги отдал приказ «Все на баррикады!», события стали разворачиваться по сценарию барселонских анархистов 1936 г., когда приходу к власти правых испанских генералов помешал вышедший на баррикады рабочий класс. Роль хотел блокировать любые передвижения вермахта и заставить немцев укрыться на территории своих опорных пунктов, включая штаб Хольтица в отеле «Мерис», Люксембургский дворец, Военную академию, Дом инвалидов, здание Национального собрания (Бурбонский дворец) и казармы «Принц Евгений» близ площади Республики.

Призыв к оружию распространялся с помощью плакатов, листовок и новой радиостанции – «Французского национального радио», – ставшей голосом Сопротивления. Каждый раз, когда на ее волнах звучала запрещенная «Марсельеза», люди открывали окна и включали приемники на полную громкость, чтобы все прохожие могли слышать. В фешенебельных 7, 8 и 16-м округах Западного Парижа баррикад было мало. Подавляющее их большинство было сосредоточено в северной и восточной частях города, где в 1936 г. абсолютную победу на выборах одержал Народный фронт.

Напряженность в Париже ощущалась почти физически, а слухи становились все более невероятными. Некоторые говорили, что американцы вот-вот войдут в город, другие утверждали, что с севера подходят две немецкие танковые дивизии и что Париж может быть разрушен. Полковник Роль-Танги продолжал призывать к оружию. «Каждая баррикада должна стать центром набора добровольцев – родина в такой же опасности, как и во времена революции». Он приказал бойцам Сопротивления передвигаться по городу по туннелям метро, чтобы избежать немецких танков, охранявших ключевые перекрестки. Шокированный новостями о «немыслимых масштабах мародерства», он приказал расстреливать на месте любого, застигнутого за подобными действиями, и вешать на труп табличку «мародер».

Морис Гудеке, муж Колетт, так описывал те «странные дни ожидания»: «Немцы удерживали в Париже лишь небольшие островки. В их распоряжении было всего несколько танков, неуклюже передвигавшихся по улицам города. Париж, словно младенец, начинал произносить первые слова забытой свободы. Начали появляться газеты размером не больше листовок, из кусков материи сшивали флаги. В ожидании неизбежного сведения счетов, парижане вновь открыли для себя забытые чувства солидарности на баррикадах, героизма и ликования, пробужденные запахами пороха и пота».

Несмотря на все слухи, и коммунистические, и голлистские командиры уже были полностью уверены, что информация об отправке в Париж 150 «Тигров» не соответствует действительности. Это резко уменьшало вероятность того, что парижское восстание будет подавлено так же, как восстание Армии крайовой в Варшаве. Установив контроль над министерствами, голлисты начали готовиться к бою. Одной из первых и самых приятных задач было снятие портретов и бюстов Петена. Александр Пароди, представитель де Голля, даже провел символический совет министров в отеле «Матиньон», официальной резиденции премьер-министра. Для голлистских лидеров в Париже прибытие 2-й танковой дивизии было главным вопросом, необходимым для придания веса их администрации, существовавшей большей частью на бумаге.

Коммунисты, введенные в заблуждение собственной пропагандой, верили в то, что власть находится в руках бойцов на уличных баррикадах и комитетов Сопротивления. Охваченные революционным ликованием, они и подумать не могли, что Сталин совершенно не хочет коммунистического восстания в Париже, поскольку считает, что подобное развитие событий может вызвать напряженность в отношениях с американцами[279].

На рассвете 24 августа 2-я танковая дивизия выступила из леса Рамбуйе. Леклерк отправил отряд марокканских спагов[280] на легких танках «Стюарт» к Версалю, чтобы отвлечь немцев и убедить их, что здесь и будет нанесен основной удар. Остальные подразделения тактической группы полковника Поля де Ланглада должны были двигаться через долину Шеврез, но в Медонском лесу они столкнулись с ожесточенным сопротивлением немцев. 12-й полк Африканских стрелков потерял три «Шермана», уничтоженные огнем противотанковых орудий. Их рубежом был Севрский мост на западной окраине Парижа.

День был серым и дождливым, причем дождливым настолько, что это мешало радиосвязи. Колонна полковника Бийотта двигалась в направлении Арпажона и Лонжюмо, а тактическая группа полковника Дио оставалась в резерве. Во главе сил Бийотта шел батальон 2-го Чадского пограничного полка под командованием майора Пюца. Пюц был одним из самых уважаемых командиров Интернациональных бригад во время Гражданской войны в Испании. 9-ю роту батальона называли La Nueve («девятка» по-испански), поскольку она почти полностью состояла из испанских республиканцев. Их командир капитан Реймон Дрон, рыжеволосый крепыш, занимал свою должность благодаря умению поддерживать порядок в разношерстных рядах испанских социалистов, коммунистов и анархистов.

Первая серьезная стычка ожидала Пюца в Лонжюмо. Десять раненых солдат отправили в городскую больницу, а восемь убитых отвезли в местный морг. Один из капелланов дивизии, преподобный отец Роже Фуке, стал свидетелем ужасного зрелища – дома, частично разрушенного прямым попаданием снаряда. Он увидел двух монахинь, склонившихся в молитве над молодой матерью, которая была убита осколком в грудь сразу после того, как родила ребенка. Ее ребенок тихо лежал рядом с мертвой матерью. В этот момент зазвонили колокола церкви, возвещая освобождение.

Во многих населенных пунктах то был день радости и страха. Сэм Маршалл и его спутник Джон Уэстовер на своем джипе, который они называли «Милая Элоиза», присоединились к колонне Ланглада, продвигавшейся через деревни и города к юго-западным окраинам Парижа. Они установили на машине американский флаг, чтобы их было заметно среди моря французских флагов вокруг. Машины продвигались медленно, бампер к бамперу. Уэстовер называл эту сцену «большим беспорядочным пикником». Вскоре колонну остановила высыпавшая на улицу ликующая толпа. Они целовали солдат и пытались с ними выпить. Солдаты умоляли не мешать проезду. «Мы до слез смеялись над безумием происходящего», – писал он.

В тот день происходили и трагедии. «Был случай, когда к одному из «Шерманов» 501-го танкового полка подошла красивая молодая женщина, подняла руки, чтобы позволить солдатам подхватить ее на борт, но в этот момент по ним открыл огонь немецкий пулеметчик. Девушка упала на землю, зацепившись за гусеницу танка. Ее нарядное летнее платье было изрешечено пулями и залито кровью».

К полудню колонна Пюца достигла города Антони, южного пригорода столицы. На правом фланге другую колонну радушно встретили в районе Орли, но затем она попала под огонь 88-мм противотанковых орудий, которые вели огонь со стороны тюрьмы Френе. Стреляли немецкие солдаты, отбывавшие там наказание. Они все еще были в парусиновой тюремной одежде. По мнению сражавшихся в пустыне ветеранов, она делала немцев похожими на их старых врагов, солдат Африканского корпуса Роммеля. После потери двух «Шерманов» оставшимся французским танкам удалось подбить орудия. После этого один танк устремился прямо во двор тюрьмы. У ворот догорали какие-то машины. Капитан Дюпон как раз проходил мимо одной из них, казавшейся уже выгоревшей, но тут взорвались оставшиеся в ней гранаты, и капитан погиб. Всего за три дня до этого он говорил отцу Фуке, что предчувствует свою смерть.

Генерал Героу, напрасно надеясь удержать французскую дивизию на коротком поводке, в то утро выехал из своего штаба в Шартре в сопровождении начальника штаба бригадного генерала Чарлза Хелмика. Они нигде не могли найти Леклерка. Героу вернулся в Шартр и приказал Хелмику разыскать его и «остаться при нем в качестве главного представителя американской армии».

Возмущенный тем, что Леклерк повернул на юг, не уведомив штаб корпуса, Героу приказал 4-й пехотной дивизии войти в Париж, не дожидаясь 2-й танковой. Видя, какую задержку вызывают ликующие толпы, он сразу же решил, что 2-я не встретила серьезного сопротивления. Есть свидетельства, что он сказал Брэдли: французские войска вряд ли занимались чем-нибудь, кроме «танцулек по дороге в Париж». Но 12-й пехотный полк и 4-ю дивизию задерживали еще и «слишком настойчивые французские мадемуазель», лезшие к водителям целоваться.

Героу был неправ. Никто в этот день не ощущал такого нетерпения, как генерал Леклерк. Чтобы ускорить наступление, он уже бросил свой резерв, тактическую группу Дио, в бой в рабочих пригородах Парижа, но Антони удалось захватить только в 16:00. Линия обороны немцев, проходившая через Арпажон, оказалась защищена гораздо лучше, чем ожидалось.

Опасаясь, что немецкие подкрепления могут войти в столицу с севера, Леклерк отчаянно стремился достичь центра до наступления темноты. Чтобы поднять дух бойцов Сопротивления, он отдал приказ пилотам своих самолетов-корректировщиков сбросить утяжеленные вещмешки с листовками. В листовках была сказано просто: «Держитесь, мы идем».

Рота капитана Дрона сумела обойти Френе и выйти к Круа-де-Берни. Именно оттуда они в первый раз увидели Эйфелеву башню. Рота получила приказ вернуться на Орлеанскую дорогу. Там их остановил генерал Леклерк, в своем неизменном кепи с танковыми очками, с нетерпением постукивавший по земле тростью.

– Дрон! – окликнул его Леклерк. – Что вы здесь делаете?

– Возвращаюсь к оси [наступления], как и было приказано, мой генерал!

Леклерк сказал ему, что это идиотизм. Он взял его за рукав и указал на столицу.

– Мчитесь в Париж, в самое сердце Парижа, – сказал Леклерк.

Небритый Дрон, стоя «смирно» в своем измятом кепи и пропитанной потом американской форме, едва не лопавшейся на его солидном брюшке, отдал Леклерку честь. Опросивший местное население генерал приказал ему собрать все силы, какие только сможет, и избегать главных транспортных артерий города. Дрон должен был добраться до центра Парижа и передать бойцам Сопротивления, чтобы те держались и не падали духом. Основные силы дивизии должны войти в город на следующий день.

К 19:30 «девятка» Дрона, собрав пятнадцать бронетранспортеров, каждый из которых получил название в честь одной из битв времен Гражданской войны в Испании – «Мадрид», «Гвадалахара», «Брунете» и т. д., двинулась вперед. В последнюю минуту к роте испанских республиканцев присоединился саперный взвод и три «Шермана» 501-го танкового полка, преданного лично де Голлю. Их танки носили имена битв времен Наполеоновских войн, произошедших после 1814 г., – «Монмирай», «Ромийи» и «Шампобер». Командиром был лейтенант Мишар, священник из ордена Белых отцов[281].

В голове колонны шел бронетранспортер «Гвадалахара». Путь ему показывал местный житель на древнем мотоцикле. Он знал все закоулки и расположение немецких постов, так что небольшая группа Дрона преодолела оставшуюся часть пригородов без приключений и вышла к Итальянским воротам, самой южной точке Парижа. Жители приветствовали их вступление в город овациями. Колонну часто останавливали ликующие парижане, не верившие, что это – французские войска, пришедшие спасти столицу. Еще один проводник, армянин по национальности, подъехал к ним на мопеде. Дрон велел провести их к мэрии, но когда он вернулся к своему джипу, то обнаружил на его капоте дородную женщину из Эльзаса, сидевшую в позе Марианны, символизирующей Французскую Республику.

Незаметно удаляясь по закоулкам от авеню д’Итали, они направились на север к Аустерлицкому мосту. Как только колонна достигла дальнего берега Сены, она свернула налево и пошла по набережной. В 21:10 танки и бронетранспортеры с грохотом выкатились на площадь перед мэрией.

На другом конце Парижа танки полковника де Ланглада достигли своего рубежа – Севрского моста. По приказу майора Массю, впоследствии прославившегося жестокостью во время Алжирской войны, один из «Шерманов» Африканских стрелков пошел по мосту в сопровождении двух пеших бойцов Сопротивления. К их облегчению, мост не был заминирован, зато его периодически обстреливала немецкая артиллерийская батарея с Лоншанского ипподрома.

В мэрии капитан Дрон приказал своим бойцам занять круговую оборону. Он вошел в здание и поднялся по главной лестнице, чтобы доложиться. Лидеры Сопротивления во главе с Жоржем Бидо обняли его. Бидо попытался произнести речь, но не смог совладать с нахлынувшими эмоциями.

Снаружи горожане столпились вокруг танков и бронемашин. Сначала люди нервничали, но когда они увидели символ дивизии в виде карты Франции с лотарингским крестом, то просто обезумели от радости и бросились целовать солдат, утиравших выступившие на глаза слезы. Несколько человек бросились к близлежащим церквам. Зазвонили колокола, и вскоре над вечерним городом уже раздавался голос Бурдона – главного колокола собора Нотр-Дам. Уже не имевшая сил выходить из дома Колетт со слезами радости написала, что в тот памятный вечер «ночь была ярче рассвета».

Именно голос Бурдона наконец-то убедил жителей Парижа, что они свободны. Одна беженка из Нормандии как раз раздевалась перед сном, когда услышала перезвон колоколов. На улицу начали выбегать люди и кричать: «Наши пришли!»

На другом конце улицы Риволи генерал фон Хольтиц с офицерами своего штаба распивал в приемной шампанское из погребов отеля «Мерис». Той дождливой августовской ночью они обсуждали другую, Варфоломеевскую ночь, сравнивая собственное положение с положением гугенотов. Услышав перезвон колоколов, Хольтиц встал и подошел к письменному столу. Он позвонил генерал-лейтенанту Шпейделю и, дождавшись соединения, поднес трубку к окну. Шпейдель сразу понял, что это значит. Хольтиц, сознававший, что еще долго не увидит Германию, попросил Шпейделя позаботиться о его семье.

Когда зазвонили колокола, подразделение саперов немецкой 256-й пехотной дивизии на грузовиках с торпедами охраняло мост Александра III на противоположной стороне набережной Кэ-д’Орсе. Их офицера, лейтенанта Новака, вызвали в группу управления. Когда он вернулся, солдаты стали умолять его позволить им бежать из Парижа. Новак твердо ответил, что им сперва надо выполнить свой долг. Солдаты боялись не столько самого боя, сколько линчевания в случае, если они сдадутся парижанам.

А вот солдат Дрона принимали более чем радушно. Местные жители готовы были выполнить любое их желание. Они стали звонить родственникам солдат, чтобы те смогли сами сообщить близким о своем прибытии. Женщины принесли матрацы и драгоценные куски мыла. Они даже выстирали и выгладили грязную солдатскую форму.

На следующее утро парижане проснулись в атмосфере напряженного возбуждения. Многие женщины всю ночь шили флаги и одежду в сине-бело-красных цветах, чтобы приветствовать освободителей. Одна женщина сшила американский флаг и сделала для него звезды, вырезав каждую по отдельности из старого платья.

После долгих дождливых дней в пятницу, выпавшую на 25 августа, день св. Людовика, небесного покровителя Франции, выглянуло солнце, прорезав утренний туман и залив ярким светом весь Париж. Горожане собирались толпами на юго-востоке Парижа, готовясь встретить войска Ланглада. Новости передавались из уст в уста, и новые толпы повалили к Орлеанским воротам и Итальянским воротам, через которые в столицу входила колонна Бийотта во главе с майором Пюцем. Вслед за тем появился и Леклерк в сопровождении спагов на бронемашинах «Стэгхаунд». Его встретил лидер голлистского Сопротивления Шабан-Дельмас, и они вместе направились к вокзалу Монпарнас, который из-за удобного положения был выбран Леклерком в качестве КП дивизии.

Ликующие жители размахивали самодельными флагами и вскидывали руки в победном жесте. Улицы на мгновение опустели, когда люди в панике бросились в укрытие при звуке выстрелов, но так же быстро они высыпали обратно. Капеллан отец Фуке назвал происходящее «шумным и трогательным карнавалом, перемежавшимся стрельбой». Танковые колонны останавливались, когда молодые женщины в своих лучших летних платьях взбирались на танки, чтобы поцеловать бойцов, а мужчины протягивали танкистам припасенные бутылки, чтобы те подняли тост за освобождение. Фуке, одетый в ту же форму и черный берет, что и остальные бойцы 501-го танкового полка, добродушно жаловался, что его щеки «никогда в жизни не были так измазаны помадой». Солдаты кричали женщинам: «Полегче! Целуйте его не так страстно! Это наш капеллан».

Отец Фуке вместе со всеми пел «Марсельезу» и «Интернационал», но его радость была омрачена. Он не переставал вспоминать о гибели капитана Дюпона во Френе за день до этого. К тому же он смотрел на толпу с определенной долей скептицизма. «В этом порыве, вызванном радостью освобождения, – писал он, – сложно отличить настоящих бойцов Сопротивления от паразитов – вчерашних милиционеров-вишистов и коллаборационистов».

Для высыпавших на улицы парижан победа принадлежала не союзникам вообще, а только французам. Позор 1940 г. и оккупация, похоже, были забыты. Одна молодая женщина, сияя от гордости, вспоминала, как мимо нее проносились «Шерманы» с французскими именами: «Победоносный», «Свобода». «Францию освободили французы. Какое счастье принадлежать к этой нации!» В неистовом приступе патриотизма все позабыли о том, что без помощи американцев 2-я танковая вообще никогда не попала бы во Францию.

Головные машины американского 38-го танкового разведбатальона и 4-й пехотной дивизии вошли в Париж с юга в 07:30. «Люди были растеряны и напуганы нашим появлением, – рассказывали потом солдаты. – Они не могли понять: американцы мы или немцы». Но когда все сомнения отпали, «начался праздник». Местные жители помогали разбирать мешавшие проезду баррикады. Через час бойцы уже были у стен Нотр-Дама. Слышавшие о том, что парижане голодают, американские солдаты поразились их здоровому виду. «Французские девушки, настоящие красотки, взбирались на наши танки и дарили нам цветы, – писал один старший сержант. – У некоторых из них просто чудесные зубки. Наверняка им было где взять хорошую еду».

Их движение замедляли толпы, скандировавшие: «Мерси! Мерси! Спасибо! Спасибо! Да здравствует Америка!» «Во время каждой из многочисленных остановок, – вспоминал командир 12-го пехотного полка полковник Локетт, – матери протягивали нам детей, чтобы мы их поцеловали, молоденькие девушки обнимали улыбающихся солдат и осыпали их поцелуями, старики отдавали честь, а молодые мужчины обменивались с солдатами крепкими рукопожатиями и хлопали их по спине». В отличие от командира корпуса генерала Героу Локетт и его бойцы, похоже, не имели ничего против того, что самыми яркими звездами на сцене оказались солдаты и офицеры 2-й танковой дивизии. 4-я пехотная открыто признавала, что «Париж принадлежит французам».

Генерал Героу вошел в город в 09:30 и тоже направился к вокзалу Монпарнас, чтобы приглядывать за Леклерком. Как и его солдаты, Героу убедился в том, что донесения о голоде среди населения несколько преувеличены. «Парижане были по-прежнему хорошо одеты и казались вполне сытыми, – сообщал генерал, хотя впоследствии он внес в свой доклад поправки, написав, что «признаков длительного недоедания не было ни у кого, кроме беднейших классов общества». Американцы просто не понимали, насколько физическое выживание во время оккупации зависело либо от возможности платить за товары на черном рынке, либо от связей с крестьянскими хозяйствами. А парижским беднякам приходилось очень туго.

Триумфальные шествия быстро рассеялись, когда колонны подошли к центрам сопротивления немцев. На юго-западе Парижа солдаты Массю очистили Булонский лес, после чего подразделения Ланглада двинулись через 16-й округ к Триумфальной арке.

Целью тактической группы полковника Дио были едва ли не самые хорошо укрепленные немецкие опорные пункты: Военная академия, Дом инвалидов и Бурбонский дворец, где прежде заседало Национальное собрание Франции. Тем временем капитан Ален де Буассье с батальоном легких танков «Стюарт» и несколькими «Шерманами» 2-го кирасирского полка направился к бульвару Сен-Мишель. Его задачей было сломить оборону немцев в Люксембургском дворце, где до войны размещался Сенат Французской Республики, и в близлежащем районе. Молодой офицер-танкист был немного удивлен, когда ему на подмогу подошел батальон «Фабьен» коммунистических ФТП.

Тем временем несколько бронемашин «Стэгхаунд» марокканских спагов уже вышли на бульвар Сен-Мишель, двигаясь с востока по улице Сен-Жак. Писатель Жан Гальтье-Буасьер был в своем книжном магазине неподалеку от Сорбонны, когда услышал, как подошли войска Леклерка. Они с женой поспешили на улицу, чтобы узнать, что происходит. «Ликующая толпа, – писал он, – окружала французские танки, покрытые флагами и усыпанные букетами цветов. На каждом танке и каждом броневике вокруг солдат, одетых в комбинезоны цвета хаки и маленькие красные пилотки, гроздьями висели девушки, женщины, мальчишки и бойцы Сопротивления с нарукавными повязками. Выстроившиеся вдоль проезжей части люди аплодировали, посылали воздушные поцелуи и пожимали им руки».

Как только отряд Буассье вышел на позицию, один из офицеров свистнул: «Ну-ка, девушки, слезайте! Мы атакуем Сенат!» Молодые женщины спрыгнули с брони, а наводчики и заряжающие залезли обратно в башни. Немецкие минометы, установленные в Люксембургском саду, открыли огонь, но масса народа продолжала следовать за бронемашинами. Предположив, что у немцев есть наблюдательный пункт на крыше дворца, Буассье приказал двум «Шерманам» накрыть ее снарядами. Танки развернули башни и максимально подняли стволы орудий. Через мгновение после выстрела Буассье увидел, как немецкие наводчики взлетели в воздух и рухнули на крышу. Но основные силы немцев слишком хорошо окопались в парке, чтобы их можно было заставить быстро сдаться.

Когда стало известно о приближении колонны Ланглада, возле Триумфальной арки собралась толпа, в рядах которой были актер Ив Монтан и певица Эдит Пиаф. Люди пришли, чтобы посмотреть, как сдаются немцы в отеле «Мажестик» на авеню Клебер. Они ликовали, когда из здания выводили пленных, но затем глава протестантской церкви во Франции пастор Бенье ужаснулся, увидев, как четверых немецких солдат, простоволосых и в расстегнутых серых мундирах, потащили на расстрел. Эдит Пиаф сумела удержать молодого маки, который хотел бросить гранату в грузовик с пленными немцами.

Принимавший капитуляцию немцев Массю дошел с Лангладом до Триумфальной арки, чтобы поклониться Могиле Неизвестного Солдата. Над ними спокойно развевался только что водруженный на арку парижскими пожарными национальный флаг. Вдруг над их головами просвистел снаряд, выпущенный из танковой пушки. «Пантера» на площади Согласия, в дальнем конце Елисейских Полей, заметила, как несколько истребителей танков Ланглада вышли на позиции по обе стороны от Триумфальной арки. Их командиры дали команду открыть огонь. Один оценил расстояние в 1500 метров, но его наводчик-парижанин внезапно вспомнил, как им рассказывали в школе, что протяженность Елисейских Полей составляет 1800 метров. Он скорректировал наводку и попал с первого выстрела. Толпа хлынула вперед, распевая «Марсельезу». Пастор Бенье отмечал, что «бои, как во сне, смешались с праздником наподобие 14 Июля»[282].

В 11:00 полковник Бийотт направил через шведского генерального консула Рауля Нордлинга ультиматум генерал-лейтенанту фон Хольтицу, потребовав капитуляции гарнизона города до 12:15. Хольтиц ответил, что кодекс чести немецкого офицера запрещает сдаваться без боя.

Через пятнадцать минут после истечения ультиматума Хольтиц и офицеры его штаба собрались на последнюю совместную трапезу в большом обеденном зале отеля «Мерис». «Мы вели себя как обычно – лишь тишина в зале указывала на то, какие усилия мы предпринимали, чтобы сдержать эмоции», – писал лейтенант граф фон Арним. Вместо того чтобы, по обыкновению, сесть за стол у окна и наслаждаться видом, они заняли места в дальнем конце зала. Пули, выпущенные со стороны Лувра, пробивали оконные стекла и вышибали куски штукатурки, разлетавшиеся по всему залу. «Если не считать этого, – добавлял Арним, – обстановка, официант и еда были такими, как всегда».

Леклерк, разместивший свой штаб вдоль платформы на вокзале Монпарнас, оставил генерала Героу в одиночестве и направился в полицейскую префектуру. Именно туда планировалось поместить Хольтица после капитуляции. Спокойствию Леклерка не способствовал и беспорядочный и шумный банкет, организованный Шарлем Люизе. Леклерк наскоро поел и выскользнул в гостиную. Бийотт сообщил ему, что атака на «Мерис» начнется в 13:15 силами пехоты и «Шерманов» 501-го танкового полка, которые будут наступать в западном направлении по улице Риволи.

Как только Хольтиц и его офицеры закончили обедать, стрельба на улице усилилась. Арним проводил Хольтица и полковника фон Унгера на верхние этажи. Поднимаясь по лестнице, Хольтиц обратился к старому солдату, установившему пулемет у замысловатой балюстрады из кованого железа. Он сказал солдату, что скоро все кончится и что рано или поздно он окажется дома. Когда подошли к рабочему кабинету Хольтица, то услышали взрыв и звон стекла. Арним видел, как полковник фон Унгер подошел к письменному столу, открыл свой портфель и достал фотографии в рамках. На них были его жена, дети, дом на озере Штайнхудер – картины мира и спокойствия.

Взрывы, которые они слышали, звучали с площади Согласия и сада Тюильри, где взрывались последние «Пантеры», подбитые выстрелами «Шерманов». Французская пехота продвигалась по улице Риволи короткими перебежками вдоль колоннады напротив Лувра. В конце концов в фойе отеля «Мерис» бросили дымовые гранаты, после чего французские солдаты во главе с лейтенантом Анри Карше вместе с бойцами Сопротивления ворвались в здание.

Карше помчался вверх по лестнице к рабочему кабинету Хольтица, где к нему присоединился майор де ла Ори, начальник штаба Бийотта. По словам Арнима, после короткого вежливого разговора Хольтиц заявил, что сдается вместе со своим штабом и оккупационными войсками в Париже. Хольтица и Унгера свели вниз по лестнице. В большинстве комнат еще не успел рассеяться дым, а в «Мерис» уже ворвалась толпа, каждый человек в которой лично хотел увидеть пленение немецкого коменданта Парижа. Французские офицеры быстро вывели пленных черным ходом на улицу Мон-Фавор и отвезли в полицейскую префектуру.

Некоторым младшим офицерам штаба и солдатам не так повезло – их конвоировали бойцы Сопротивления. К ним ринулась толпа желающих получить какой-нибудь сувенир. У Арнима выхватили его дипломат. У них шарили в карманах, срывали часы и очки. Их били в лицо, со всех сторон летели плевки. В итоге пленных выстроили в три шеренги и повели по улицам. Бойцам Сопротивления было нелегко защитить от разъяренной толпы не только немцев, но даже самих себя. Арним видел, как «бородатый гигант в рубашке с короткими рукавами» выскочил из толпы, приставил пистолет к виску его друга доктора Кайзера, шедшего как раз перед ним, и выстрелил. Арним споткнулся о падавшее тело доктора. По словам Арнима, безоружного солдата транспортной роты комендатуры застрелили в саду Тюильри во время капитуляции. Отец Фуке из 2-й танковой дивизии был шокирован тем, «какую ненависть толпа зачастую испытывала к врагам, разоруженным другими».

Хольтица и Унгера отвели в бильярдную полицейской префектуры, где их ожидал Леклерк вместе с Шабан-Дельмасом и полковником Бийоттом. Присутствовавший там же генерал Бартон, командир 4-й пехотной дивизии, удалился, уступая все почести французам. Леклерк взглянул на своего пленника.

– Я генерал Леклерк, – сказал он. – Вы генерал фон Хольтиц?

Хольтиц кивнул.

Несмотря на генеральскую форму, кресты и широкие бордовые лампасы на брюках, вид у низкорослого толстяка Хольтица был далеко не бравый. Его посеревшая кожа блестела от пота. Он тяжело дышал, и вскоре ему пришлось принять лекарство. Когда Хольтиц сел и, поправив монокль, начал читать акт о капитуляции, стоявший рядом полковник фон Унгер совсем побелел, взгляд у него стал отсутствующим. Хольтиц сделал лишь одно уточнение: под его командованием находится только парижский гарнизон – и просил не объявлять вне закона оказавших сопротивление солдат других частей и соединений. Леклерк согласился.

В соседней комнате полковник Роль-Танги и другой член руководства ФКП в рядах Сопротивления, Кригель-Варлимон, заявили Люзье протест по поводу исключения ФТП из процедуры подписания акта о капитуляции. Люзье выскользнул в бильярдную и объяснил ситуацию Шабан-Дельмасу, который, в свою очередь, убедил Леклерка позволить Роль-Танги войти и поставить подпись под документом. Леклерк, желавший поскорее закончить церемонию, согласился. Позднее де Голль был глубоко возмущен, узнав, что Роль-Танги подписался сразу после Леклерка.

После того как Хольтица доставили из полицейской префектуры на вокзал Монпарнас, его допросил генерал Героу. Хольтиц утверждал, что «спас Париж». Он «организовал лишь правдоподобную видимость боев, чтобы убедить свое правительство в том, что сдача города не противоречила законам чести». Героу спросил его, когда сдастся Германия. Хольтиц ответил, что у американцев полно дел у себя дома, а немцам надеяться уже не на что.

Героу считал, что Хольтиц, воевавший против союзников в Нормандии, должен был «сдать Париж 5-му корпусу». Генерал де Голль, вне всяких сомнений, не разделял подобной точки зрения. Героу отомстил сознательным оскорблением. «Как военный комендант Парижа, – говорилось в сообщении его штаба, – генерал Героу принял решение установить свой КП в резиденции маршала Петена в Доме инвалидов».

В день освобождения Парижа в Англии было принято решение снести фальшивые военные базы и указательные столбы, которые в ходе операции «Фортитьюд» якобы должны были использоваться вымышленной 1-й армейской группой США. Однако ВШ СЭС настоял на продолжении ложных переговоров по радио, призванных заставить немцев и дальше строить догадки о целях и задачах этого несуществующего объединения.

Победа союзников в столице была полной, но в других областях Франции зверства оккупантов продолжались. В деревне Майе южнее Тура, которую обошла наступавшая к северу от Луары 3-я армия, эсэсовцы-новобранцы организовали ужасную резню в отместку за действия партизан. После стычки с бойцами Сопротивления накануне они убили 124 мирных жителя, начиная с трехмесячного младенца и заканчивая 89-летней старухой. Новобранцы входили в пополнение 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген», дислоцированной в Шательро. В бешенстве от поражения они расстреливали свои жертвы из зенитки и перебили даже домашний скот.

Во время капитуляции генерал Хольтиц согласился направить нескольких своих офицеров вместе с французскими эмиссарами, чтобы убедить оставшиеся опорные пункты вермахта сложить оружие. В городе нет-нет да слышалась стрельба, а сожженные «Пантеры» еще дымились в саду Тюильри, когда франко-немецкие группы выехали на джипах, вооруженных лишь кусками белой материи, закрепленной на антеннах.

Немецких офицеров пугала сама мысль о сдаче французским «террористам», но в итоге они пошли и на это. А ефрейтора Шпикеркеттера с другими саперами 256-й пехотной дивизии, входившими в гарнизон Бурбонского дворца, толпа избила так же, как и солдат у отеля «Мерис». Их везли на старом парижском автобусе без окон, периодически останавливавшемся, чтобы «дать толпе выместить свою злобу». К тому моменту, когда они добрались до пожарной части, которая должна была стать для них временной тюрьмой, у большинства офицеров лица были залиты кровью. Шпикеркеттер обнаружил, что их пьяница-командир, лейтенант Новак, который во время отступления из Нормандии пил за то, что «Кальвадос все еще в руках немцев», уже вовсю распивает украденный со склада в Шартре одеколон.

В других местах переговоры о сдаче оказались для эмиссаров гораздо более опасными. Двух офицеров, немца и француза из ВФВ, застрелили на месте, несмотря на белый флаг. А офицер зенитной артиллерии люфтваффе подорвал себя гранатой, которую он прижимал к животу. Но к наступлению темноты в руках 2-й танковой дивизии было уже 12 000 пленных, которых нужно было как-то кормить, что было весьма непросто, если учесть, что изголодавшиеся горожане не желали кормить немцев. Той же ночью разъяренные парижане пытались штурмом взять пожарную часть и расправиться с привезенными из Бурбонского дворца пленными.

После встречи с Леклерком на вокзале Монпарнас де Голль отправился в Военное министерство на улице Сен-Доминик, желая символически посетить место, где до 1940 г. работал заместителем министра. Его встретил почетный караул Республиканской гвардии. Де Голль обнаружил, что ничего не изменилось. Даже имена рядом с телефонными кнопками остались те же. Во время оккупации здание практически не использовалось и ожило лишь после захвата его бойцами Сопротивления.

В конце концов де Голль согласился отправиться в мэрию, где его ждали Жорж Бидо и члены Национального совета Сопротивления. Взаимные подозрения были отброшены, уступив место всеобщему восхищению генералом, отказавшимся в 1940 г. сложить оружие. Посреди огромного зала их высокий, нескладный, но оттого не менее величественный лидер произнес одну из своих самых знаменитых речей: «Париж! Париж оскорбленный, Париж униженный, Париж-мученик. И – Париж освобожденный! Освобожденный своими силами, силами своих жителей, которым помогала вся Франция – сражавшаяся Франция, истинная Франция, вечная Франция».

Некоторые присутствовавшие члены Сопротивления все же считали, что де Голль не воздал должного их вкладу в общее дело[283]. Но когда Бидо попросил его объявить собравшейся внизу толпе о восстановлении Республики, де Голль отказался. И это не было актом пренебрежения, как считали многие. Ответ де Голля звучал так: «Зачем нам объявлять о восстановлении Республики? Она никогда не прекращала своего существования». Французское государство Петена, по его мнению, было порождением эпохи смуты и признавать его не следовало. Однако он согласился выйти к собравшимся. Генерал просто вскинул свои длинные руки в победном жесте. Ответом ему был ликующий рев огромной толпы.

Когда закончились бои, большая часть военных корреспондентов и журналистов устремилась к отелю «Скриб», известному им еще с довоенных времен. Хемингуэй и Дэвид Брюс, окруженные людьми из созданного писателем импровизированного ополчения, направились прямо в «Риц», который Хемингуэй твердо решил «освободить». Но самым легендарным эпизодом освобождения было то, что один молодой офицер из 2-й танковой дивизии называл «прелестями ночи Венеры». Парижанки, не пытаясь сдержать слез радости, приветствовали солдат словами «Мы ждали вас так долго!», а ночью безгранично щедро отблагодарили их в палатках и боевых машинах. Когда отец Фуке вернулся после ужина с друзьями в свою часть, он обнаружил, что большая часть 2-й танковой перебралась в Булонский лес. «Провидение помогло мне убраться из Булонского леса в эту ночь безумия», – писал он. Американская 4-я пехотная дивизия, ставшая лагерем в Венсенском лесу у восточных окраин Парижа и на острове Сите за Нотр-Дамом, также не была обделена заботами молодых парижанок.

На следующее утро весь город, казалось, страдал от коллективного похмелья. Дэвид Брюс писал в своем дневнике, что весь прошедший день они пили «пиво, сидр, белое и красное бордо, белое и красное бургундское, шампанское, ром, коньяк, арманьяк и кальвадос… сочетание было достаточным, чтобы подорвать любое здоровье».

«Мало-помалу люки танков начали открываться, – писал один американский офицер. – Из них тихонько вылезали встрепанные женщины». В Булонском лесу капитан Дрон выводил молодых женщин из палаток своих солдат. Одна из них стала с ним заигрывать. Под взрывы солдатского хохота он ответил: «Да мне начихать. Я гомик». После этого ночные любовники вместе позавтракали пайками, усевшись вокруг костров.

Субботний день 26 августа тоже выдался солнечным. Несколько вишистских «милиционеров» и немцев-одиночек продолжали сопротивление, но большинство выстрелов было следствием перевозбуждения бойцов Сопротивления. Многие из них палили почем зря, разъезжая на реквизированных черных «ситроенах» с выведенными на них буквами «ВФВ».

Услышав выстрелы, генерал Героу решил, что 2-я танковая не справилась со своей основной задачей по зачистке города. Он все еще был в бешенстве из-за того, что французские командиры игнорировали его приказы. Услышав, что генерал де Голль запланировал на вторую половину дня парад победы, он в 12:55 направил 2-й танковой дивизии распоряжение: «Генералу Леклерку и его дивизии предписываю не принимать, повторяю, не принимать участия в параде во второй половине дня и продолжить выполнение текущей задачи по очистке Парижа и окрестностей от врага. Приказы принимать только от меня. Подтвердить и доложить, когда директива будет доставлена Леклерку». Подписано: Героу.

Его распоряжение в очередной раз проигнорировали. В 15:00 де Голль принял рапорт Чадского пограничного полка у Триумфальной арки. Это был чисто французский праздник, но ему совершенно не мешал интернациональный состав 2-й танковой дивизии, в рядах которой сражались испанцы, итальянцы, немецкие евреи, поляки, русские белогвардейцы, чехи и представители многих других народов.

Де Голль пешком шел по Елисейским Полям к Нотр-Даму, а по обе стороны от него ехали бронетранспортеры дивизии. Штаб полковника Роль-Танги вызвал для участия в параде 6000 бойцов Сопротивления, хотя их присутствие не слишком радовало свиту де Голля. Сразу за ним шагали генералы Леклерк, Кениг и Жюэн. Дальше шли несколько раздосадованные члены Национального совета Сопротивления, которых поначалу приглашать не хотели. Но радость огромной толпы, выстроившейся вдоль длинного проспекта, взбиравшейся на фонарные столбы, высовывавшейся в окна и даже стоявшей на крышах, была несомненной. По разным оценкам, в тот день в центре Парижа собралось свыше миллиона человек.

Внезапно на площади Согласия раздались выстрелы, что вызвало панику и беспорядок. Никто не знал, кто начал стрельбу, но, по всей вероятности, это был какой-то нервный или слишком воинственный боец Сопротивления. Жан-Поль Сартр, наблюдавший за происходящим с балкона отеля «Лувр», попал под обстрел, а стоявший на балконе отеля «Крийон» Жан Кокто даже утверждал, что пуля выбила у него из зубов сигарету. Но выглядывавший в окно высокопоставленный чиновник Министерства финансов действительно погиб, а жертвами последовавшей за этим перестрелки стало не менее полудюжины человек.

Де Голля после этого довезли до собора Нотр-Дам на машине. Сразу бросалось в глаза отсутствие кардинала Сюара. Ему запретили присутствовать на церемонии, поскольку он приветствовал прибытие Петена в Париж, а совсем недавно отпевал Филиппа Анрио, министра пропаганды режима Виши, убитого бойцами Сопротивления.

Когда де Голль вошел в Нотр-Дам, внутри и снаружи собора вновь раздалась стрельба. Ни один мускул не дрогнул на лице генерала, хотя почти все вокруг него бросились на пол. Он продолжал шагать по проходу, укрепившись в своей решимости разоружить Сопротивление, которое считал гораздо большей угрозой порядку, чем оставшиеся «милиционеры» и немцы. «Общественный порядок – это вопрос жизни и смерти, – сказал он через несколько дней пастору Бенье. – Если мы не восстановим его сами, он будет навязан нам иностранцами». Американцы и англичане отныне считались иностранцами, а не союзниками. Франция поистине стала свободной, а как говорил сам де Голль, у Франции нет друзей, у нее есть лишь интересы.

Хотя нежелание французов признавать важную роль помощи американцев все еще было острым вопросом, генерал Героу пошел с Леклерком на мировую. 2-я танковая была готова выступить 27 августа и вступила в бой с немцами в районе аэропорта Бурже. В тот же день в Париж «с неофициальным визитом» прибыли Эйзенхауэр и Брэдли. Эйзенхауэр пригласил и Монтгомери, но тот отказался, сославшись на занятость. Несмотря на неофициальность, генерал Героу решил лично встретить начальство у станции метро «Пор-д’Орлеан» и проводить его через город с полноценным эскортом 38-го танкового разведбатальона. «Как военный комендант Парижа, генерал Героу возвращает столицу французскому народу», – сообщал на следующий день 5-й корпус. Когда Героу сообщил об этом генералу Кенигу, тот ответил, что уже давно сам заправляет всеми делами города.

Героу приказал вошедшей в состав корпуса 28-й пехотной дивизии пройти на следующий день маршем по Парижу, чтобы «продемонстрировать местному населению мощь современной американской армии». Генералы Брэдли, Ходжес и Героу вместе с генералом де Голлем возложили венок к Могиле Неизвестного Солдата у Триумфальной арки и наблюдали за торжественным маршем с трибуны из перевернутого временного моста, возведенной американскими инженерами на площади Согласия. Очень символичным было то, что парад возглавлял Норман Кота, новый командир 28-й дивизии. Мало кто вел солдат в бой в секторе «Омаха» так же решительно, как он.

Неприглядная сторона освобождения проявилась почти немедленно – начались обвинения и месть женщинам, вступавшим в связь с немцами. Маршалл и Уэстовер видели, как одна женщина указала на другую и завопила, что та – коллаборационистка. Толпа бросилась к обвиненной и стала рвать на ней одежду. Маршалл, Уэстовер и еще несколько американских журналистов сумели отбить ее. В Париже начались обривания. На балконе местной мэрии парикмахеры вывесили волосы женщин, обвиненных в связях с немцами. Толпа внизу одобрительно вопила и аплодировала. Присутствовавшая там молодая женщина рассказывала, что потом долго презирала себя за участие в этом действе. А один молодой офицер 2-й танковой писал: «Нам просто тошно от этих ублюдков, бреющих женщин наголо и издевающихся над ними за то, что те спали с немцами». По разным оценкам, летом 1944 г. было обрито около 20 000 француженок.

Освобожденные также начали разочаровываться в освободителях. Американцы и англичане считали Париж не столько символом освобождения Европы от нацистской тирании, сколько парком развлечений. «Когда мы приблизились к городу, нас охватило невероятное возбуждение, – писал Форрест Поуг. – Мы стали пересмеиваться, петь, орать, всеми способами демонстрируя собственный восторг». К негодованию Эйзенхауэра, американская служба тыла реквизировала все лучшие отели для своих высших офицеров. Французам запретили входить туда без специального приглашения. Они, разумеется, завидовали изобилию продуктов у американцев. Симона де Бовуар описывала зарезервированный для иностранных журналистов отель «Скриб» как «американский анклав в сердце Парижа: белый хлеб, свежие яйца, джем, сахар и консервированная ветчина». Американская военная полиция полностью взяла под свой контроль центр города, относясь к местным жандармам как к людям второго сорта. Вскоре Французская коммунистическая партия уже называла американцев не иначе как «новыми оккупационными силами».

Сам Поуг был шокирован тем, что на захваченном американцами Малом дворце вывесили огромное объявление о бесплатной раздаче презервативов для американских солдат. На площади Пигаль, которую солдаты быстро окрестили «Свиной аллеей», проститутки обслуживали по 10 000 мужчин в сутки. Французов также глубоко шокировал вид пьяных американцев, валявшихся на тротуарах Вандомской площади. Сложно было представить больший контраст с немцами, которым при исполнении обязанностей запрещалось даже курить на улице.

Проблема заключалась в том, что многие американские солдаты, получив на время увольнительной солидные суммы в долларах, считали, что фронтовые лишения дают им право вести себя в тылу так, как им вздумается. А американские дезертиры и спекулянты из службы тыла наполняли черный рынок, который расцвел пышным цветом. Французскую столицу стали называть «Чикаго-на-Сене».

К несчастью, поведение меньшинства, далеко не представлявшего всех американцев, испортило франко-американские отношения гораздо сильнее и глубже, чем кто-либо мог представить себе в те дни. Оно затмило огромные жертвы союзных солдат и французских мирных жителей в Нормандии, избавивших страну от страданий и унижения немецкой оккупации. Оно также отвлекло внимание от масштабов американской помощи. После того как военные инженеры обезвредили мины и мины-ловушки, в Париж завезли более 3000 тонн продовольствия, из-за чего наступление союзников на Германию фактически приостановилось.

«Ситуация в Париже ухудшилась очень быстро, – сообщала главная база снабжения. – Люди думали, что запасы продовольствия у нас неисчерпаемы, а склады ломятся от одежды и бочек с бензином. Столпотворения на наших базах были похлеще, чем в парижском метро». Кроме того, огромным спросом пользовались пенициллин и морфий для нужд гражданского населения. Генерал-майор Кеннер, начальник медицинской службы ВШ СЭС, организовал ежемесячные поставки этих препаратов для французского правительства. А американские, английские и канадские военные врачи делали все возможное, чтобы помочь раненым и больным местным жителям.

По крайней мере, успех двойного вторжения союзников – сначала в Нормандии, а затем и на Средиземноморском побережье – помог избавить большую часть Франции от долгой войны на истощение.

Глава 30

Итоги

Новости об освобождении Парижа вызвали по всей Франции не меньшее ликование, чем в самой столице. В Кане майор Мэсси из английского подразделения военной администрации писал: «Я видел, как французы прямо посреди улицы снимали шляпы и плакали от радости, когда по радио звучала “Марсельеза”». Но жители Кана и других пострадавших городов обоснованно опасались, что за праздником в Париже об их невзгодах просто забудут. И чем ближе подходила война к германской границе, тем очевиднее это становилось. Де Голль посетил Кан в октябре и пообещал помощь, но через два месяца министр восстановления предупредил, что полное восстановление департамента Кальвадос может занять «много лет».

Жестокая жертва Нормандии действительно спасла всю остальную Францию. Споры о чрезмерности жертв во время союзных бомбардировок и артобстрелов будут продолжаться еще долго. При освобождении Нормандии погибло 19 800 французских мирных граждан, а тяжелораненых было еще больше. К этому надо прибавить 15 000 убитых и 19 000 раненых во время предварительных бомбардировок в первые пять месяцев 1944 г., предшествовавших операции «Оверлорд». Если трезво смотреть на вещи, то нельзя забывать, что за время боевых действий от огня союзников погибло 70 000 мирных французов – заметно больше, чем англичан за все время немецких бомбардировок.

И хотя некоторым деревням и крестьянским хозяйствам удалось чудом уцелеть во время боев, огромные территории были опустошены и изрыты воронками. Деревья сожжены, от садов ничего не осталось. Отвратительный смрад разлагавшихся туш домашних животных все еще висел в воздухе. Инженерные подразделения союзников пытались очистить территорию, как могли, сваливая туши в кучи бульдозерами и сжигая их с помощью бензина, но, как только войска уходили, у крестьян не оставалось ничего, кроме своих рук и лопат. После освобождения люди продолжали гибнуть и получать ранения от неразорвавшихся снарядов и мин. Говорили, что в Троарне уже после боев погибло больше людей, чем за время боевых действий. Многие дети погибли, играя с гранатами и патронами, брошенными на поле боя.

Города и деревни были уничтожены бомбардировками, а хутора и каменные фермы, которые немцы использовали в качестве опорных пунктов, разрушены артиллерийским и минометным огнем. В одном лишь департаменте Кальвадос 76 000 человек потеряли кров и практически все свое имущество. Мародерство и бессмысленные разрушения, причиненные солдатами союзников, лишь добавляли горечи в и без того сложные чувства, вызванные приходом освободителей. Многие ворчали, что при немцах было лучше. «Есть те, кто празднует высадку, – говорила жена вишистского мэра Монтбура. – А я считаю, именно с нее начались все наши несчастья. Как вам известно, мы были оккупированы, но, по крайней мере, у нас было то, в чем мы нуждались». И хотя большинство нормандцев не согласилось бы с ее политическими взглядами, присутствие в Нормандии множества союзников было гнетущим. Как бы то ни было, населению было что оплакивать, даже не считая своих собственных потерь, и наиболее проницательные солдаты союзников это понимали. Многие француженки тосковали по своим мужьям и братьям, которые все еще находились в тюрьме или были угнаны на работы в Германию. Еще больше они боялись за местных бойцов Сопротивления, арестованных гестапо и отправленных в концлагеря.

Подразделения союзной военной администрации, сотрудничая с французскими властями, делали все возможное для распределения продуктов питания, помощи беженцам и восстановления основных коммунальных служб. Однако многие города оставались без воды и электричества до самой осени. Канализация была повреждена, а нашествие крыс грозило эпидемиями. В Кане на 60 000 человек уцелело всего 8000 домов. После того как башни древних церквей были снесены орудийным огнем, чтобы ликвидировать возможные немецкие наблюдательные пункты, пейзаж в большинстве случаев стал неузнаваемым. Всеобщее негодование вызывало то, что поставленные союзниками на работы немецкие пленные, в соответствии с правилами Международного Красного Креста, получали стандартные армейские пайки. Это значило, что они питались лучше, чем местное население.

Несмотря на исключительную социальную напряженность в Нормандии, беда сплотила местных жителей. Молодежь проявляла исключительную храбрость и самоотверженность в отрядах гражданской обороны, а большая часть нормандских крестьян, несмотря на свою репутацию людей замкнутых и даже прижимистых, была чрезвычайно щедра к тысячам беженцев из разрушенных городов. Семья Сенг, владевшая пивоварней в расположенном к югу от Кана городке Флери, во время боев укрывала в своих глубоких погребах не менее 900 человек, помогая им всем, чем только могла. Даже в разгар обстрелов и бомбардировок в укрытиях фактически не возникало конфликтов – дисциплина была образцовой, даже когда дело доходило до распределения продуктов питания. Как отмечали многие, затянувшийся кризис не только уравнял людей из различных социальных слоев, но и позволил проявиться лучшим человеческим качествам.

Невероятное радушие, с которым английских и американских солдат принимали в районах, не пострадавших от боев, разительно отличалось от холодного приема, оказанного им в Нормандии. Но сделанные из этого солдатами выводы демонстрируют недостаток воображения у них. Нормандцев вряд ли можно осуждать за страх перед жестокими немецкими расправами в случае провала вторжения. А учитывая понесенный ими ущерб, от местных жителей вряд ли можно было ожидать особой теплоты даже тогда, когда стало ясно, что союзники сумели закрепиться на континенте.

Учитывая все обстоятельства, нормандцы, надо признать, были более чем великодушны. 195-й полевой госпиталь организовал перевязочный пункт у стоявшего на берегу Сены замка близ Онфлера. В небольшом домике по соседству была организована офицерская столовая, где врачей радушно принял живший там одинокий старик. Через несколько дней сопротивление немцев к югу от Сены было подавлено, и единственными пациентами госпиталя остались раненные во время боев местные жители. Врачи решили устроить вечеринку. Они «пригласили графиню и ее родственников из замка». Графиня согласилась, но при условии, что вечеринка будет проходить на территории усадьбы. Она объяснила, что за три дня до их прибытия жена хозяина дома погибла под бомбами Королевских ВВС. Врачи были ошеломлены добротой старика, «понесшего столь трагическую утрату в самый канун освобождения», особенно учитывая то, что в смерти его жены был повинен английский самолет.

«Мирная жизнь будет очень скучной, – написал в дневнике эгоистичный генерал Паттон после победы в Нормандской кампании. – Ни ликующих толп, ни цветов, ни личных самолетов. Убежден, что лучший конец для офицера – это погибнуть от последней пули, выпущенной на войне»[284]. Ему следовало бы вспомнить знаменитое высказывание герцога Веллингтона о том, что «величайшим после поражения несчастьем является победа».

Накал боев в Северо-Западной Франции не подлежит сомнению, и, хотя советская пропаганда относилась к ним свысока, они вполне сравнимы с боями на Восточном фронте. За три летних месяца вермахт потерял на Западе около 240 000 человек, а еще 200 000 попали в плен к союзникам. Англо-канадско-польская 21-я армейская группа потеряла 83 045 человек, а потери американцев составили 125 847 бойцов. Союзные ВВС потеряли 16 714 человек погибшими и пропавшими без вести.

Не менее яростными были послевоенные склоки между союзными генералами, спорившими о том, кто больше сделал для победы и на ком лежит вина за потери. Едкий критик человеческой мелочности фельдмаршал сэр Алан Брук вряд ли был этим удивлен. Он уже писал об июньской сваре между высшими офицерами ВМС: «Поразительно, сколь мелочными становятся люди, когда дело доходит до вопросов старшинства».

В самом центре послевоенных «разборок» оказался Монтгомери. Причиной стали его абсурдные претензии на то, что победа стала возможной лишь благодаря его грамотному командованию. Он считал себя фигурой, равноценной герцогам Мальборо и Веллингтону, и намеренно очернял своих американских коллег, всячески умаляя их заслуги. Он едва ли не в одиночку сумел настроить большинство высших американских командующих в Нормандии против англичан в тот самый момент, когда Британия стремительно теряла былую мощь. Его поведение стало настоящей дипломатической катастрофой. Какими бы ни были в конце 1944 г. его доводы относительно планировавшегося вторжения в Германию, Монтгомери наделал кучу ошибок. Он также постоянно провоцировал командование Королевских ВВС, которое возмущалось его вечными обманами во время нормандской операции еще больше, чем американцы.

Обычно сдержанный Эйзенхауэр не пожелал простить Монтгомери его послевоенные заявления. «Во-первых, он психопат, – взорвался Эйзенхауэр в одном интервью 1963 г.[285]. – Не забывайте об этом. Он невероятный эгоист, который думает, будто все, что он делает, он делает безупречно и никогда не ошибается». По грустной иронии, Монтгомери сам бросил тень на свои несомненные достоинства и на самопожертвование своих солдат, сдержавших натиск значительной массы немецких танковых соединений, столкнувшихся заодно с наибольшей концентрацией 88-мм противотанковых орудий.

И во время изнурительных боев, которые вели войска Монтгомери, и во время кровавой мясорубки, через которую прошли американские войска в бокаже, серьезной проблемой была ужасная погода. Все же и англичане, и американцы очень недооценили стойкость и дисциплинированность вермахта. Частично причиной этого, в свою очередь, стала недооценка эффективности нацистской пропаганды, внушившей немецким солдатам, что поражение в Нормандии будет означать гибель всей Германии. Солдаты, особенно эсэсовцы, считали, что поражение будет означать потерю всего – ведь их армия уже дала союзникам более чем достаточно поводов для ненависти.

Битва за Нормандию действительно пошла не так, как предполагалось в планах, но даже самые суровые критики не отрицают ее успеха, пусть он и не был полным. Не следует забывать и о том, что могло бы произойти в случае провала рискованной высадки в день «Д», если бы флот попал в сильный шторм, которые часто бывают в середине июня. Красная армия могла бы дойти не то что до Рейна, но и до самой Атлантики, а значит, и послевоенная карта, и история Европы были бы совсем иными.

Благодарности

Есть старая шутка о том, что собирательное название для людей моей профессии – это словосочетание «вредители исторической науки». На основании своего опыта могу сказать, что это совершенно не относится к историкам Второй мировой войны. Проведя много месяцев в одиночестве в зарубежных архивах, начинаешь понимать, как важно иметь возможность обсудить источники и теории с теми, чье мнение и опыт ты ценишь. С годами поддержка коллег и друзей становится поистине неоценимой.

Лет десять назад, когда я все еще был занят Восточным фронтом, покойный Мартин Блюменсон впервые предложил мне обратить внимание на нормандскую тематику. Его тоже интересовало сравнение войны между нацистской Германией и Советским Союзом с кампанией в Северо-Западной Европе. Сэр Макс Гастингс был невероятно щедр в предоставлении материалов и давал мне отличные советы. Профессор Тэйми Дэвис Биддл из Военного колледжа Сухопутных войск США дал мудрые советы по вопросам воздушной войны и предоставил мне книги, документы и ксерокопии. Джеймс Холланд также одолжил множество книг и материалов из его собственных интервью. Себастьян Кокс, глава отделения истории воздушной войны Министерства обороны Великобритании, – еще один из того круга друзей, с которыми мы за обедом любим побеседовать на военную тематику. Многие другие историки тоже помогли мне советом и материалами. В их числе Рик Аткинсон, профессор Майкл Берли, профессор М.Р.Д. Фут, профессор Дональд Л. Миллер, Клод Кетель и Никлас Зеттерлинг.

В процессе работы над этой книгой мне чрезвычайно повезло получить помощь в поиске материалов со стороны архивариусов, в особенности доктора Тима Неннингера, зав. отделом современной военной истории Национальных архивов в Колледж-Парке, штат Мэриленд; доктора Конрада Крейна, ректора Института военной истории в Карлайле, штат Пенсильвания, и его сотрудников; сотрудников Национального архива в Кью; управляющих и сотрудников Центра им. Лиддела Гарта при Военных архивах; Алена Талона из Архивов департамента Манш; госпожи Яны Брабант из Государственного военного архива во Фрайбурге-в-Брайсгау и госпожи Ирины Ренц из Библиотеки современной истории в Штутгарте. Помимо Себастьяна Кокса хочу поблагодарить за помощь Клайва Ричардса, старшего научного сотрудника исторического отдела ВВС.

Хочу поблагодарить доктора Гордона Г. Мюллера, Джереми Коллинза и Сета Пэридона из Национального музея Второй мировой войны в Новом Орлеане за теплый прием, оказанный мне во время работы в архивах Центра им. Эйзенхауэра. Меня также глубоко тронула доброта всех тех, кого я встретил в Канском мемориале и кто уделил мне так много времени: Стефана Гримальди, Стефана Симоне, Кристофа Прима и Мари-Клод Бертло.

В большом долгу я и перед теми, кто столь щедро предоставил мне свои дневники и дневники своих родителей. Сердечно благодарю Дэвида Кристоферсона, приславшего мне дневник своего отца, полковника Стэнли Кристоферсона; профессора Дж. Л. Клаудсли-Томпсона; Джеймса Дональда; Л. Б. Фьеве, внучатого племянника Рауля Нордлинга; бригадного генерала П.Т.Ф. Гоуэнса из отдела воздушных и морских границ Погранично-таможенной службы США; Тоби и Сару Хелм за дневник их отца, доктора Билла Хелма; покойного Майлза Хилдъярда и Чарлза Квест-Ритсона, собравшего письма своего отца, лейтенанта Королевской конной артиллерии Т. Т. Ритсона. Хочу также поблагодарить всех остальных, кто помог мне советом и дополнительными материалами, включая Мортена Мальме, Майлза д’Арси-Ирвина и Филипа Виндзора-Обри, а также Уильяма Мортимера-Мура, предоставившего свою неопубликованную биографию генерала Леклерка. В моем исследовании помогали доктор Любовь Виноградова и Мишель Миль, а Ангелика фон Хазе проверяла мои переводы и обращала внимание на множество полезных деталей.

Еще раз хочу подчеркнуть, что огромную помощь в этой работе мне оказали Эндрю Нюрнберг, мой литагент на протяжении последней четверти века, Элио Гордон, мой редактор в «Пенгуин букс», и литературный редактор Лесли Ливин. И, как всегда, выражаю огромную благодарность моей жене, Артемис Купер, редактировавшей, корректировавшей и улучшавшей текст с самого начала до самого конца.

Источники материалов

Archives départementales du Calvados, Caen

Archives de la Manche, Saint-Lô

Air Force Research Historical Agency, Maxwell Air Force Base, Alabama

Air Historical Branch, Ministry of Defence, Northwood

Archives Nationales, Paris

Archives de la Ville de Paris

Архив внешней политики Российской Федерации, Москва

Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg-im-Breisgau

Bruce Diary, Papers of David Bruce, Virginia Historical Society, Richmond, Virginia

Bibliothek für Zeitgeschichte, Sammlung Sterz, Stuttgart

Churchill Archive Centre, Churchill College, Cambridge

Center of Military History, Washington, DC

Centre de Recherche d’Histoire Quantitative, University of Caen

Canadian War Memorial/ Mémorial Canadien de la Guerre

Dwight D. Eisenhower Library, Abilene, Kansas

Deutsches Tagebucharchiv, Emmendingen

Department of War Studies, Royal Military Academy Sandhurst

European Theater Historical Interrogations, 1945, USAMHI

Foreign Military Studies, USAMHI

Harris Papers, RAF Museum, Hendon

Archiv des Instituts für Zeitgeschichte, Munich

Reports from the German Military Commander in France and the synthesis of the reports from the French prefects 1940–1944, edited by the German Historical Institute Paris and the Institut d’Histoire du Temps Présent, revised by Regina Delacor, Jürgen Finger, Peter Lieb, Vincent Viet and Florent Brayard

International Military Tribunal

Imperial War Museum archives, London

Liddell Hart Centre for Military Archives, London

Library of Congress, The Veterans’ History Project, Washington, DC

Mémorial de Caen archives, Normandy

Montana Historical Society Archives

National Archives II, College Park, Maryland

National Archives of Canada/Archives Nationales du Canada

National World War II Museum, Eisenhower Center archive, New Orleans

Office of the Chief of Military History, Forrest Pogue Papers, Forrest C. Pogue’s interview notes for Supreme Command, Washington, 1954, now with USAMHI

The Papers of Dwight David Eisenhower, Vol. III, The War Years, edited by Alfred D. Chandler, Baltimore, MD, 1970

Portal Papers, Christ Church Library, Oxford

Rutgers Oral History Archive

Service Historique de la Défense, Département de l’Armée de Terre, Vincennes

Senior Officers’ Debriefing Program, US Army War College, Carlisle, Pennsylvania

Second World War Experience Centre archive, Horsforth, Leeds

The National Archives (formerly the Public Record Office), Kew

United States Army Military History Institute, US Army War College, Carlisle, Pennsylvania

Wellcome Library for the History and Understanding of Medicine, London

World War II Veterans’ Survey, USAMHI

Частные дневники следующих лиц:

Lieutenant Colonel Stanley Christopherson, Sherwood Rangers Yeomanry

Lieutenant William Helm, 210 Field Ambulance, 177th Brigade, 59th Infantry Division

Captain Myles Hildyard, intelligence officer with 7th Armoured Division

Lieutenant T. T. Ritson, RHA

Избранная литература

Agte, Patrick, Michael Wittmann, Mechanicsburg, Pa., 2006

Alanbrooke, Field Marshal Lord, War Diaries 1939–1945, London, 2001

Amouroux, Henri, La grande histoire des Français sous l’Occupation, Vol. VIII, Paris, 1988

Aron, Robert, Histoire de la Libération de la France, Paris, 1959

Balkoski, Joseph, Beyond the Beachhead, Mechanicsburg, Pa., 1999

Baumgarten, Harold, Eyewitness on Omaha Beach, Jacksonville, Fla., 1994

Bédarida, François (ed.), Normandie 44, du débarquement à la Libération, Paris, 2004

Beevor, Antony, and Cooper, Artemis, Paris after the Liberation, 1944–1949, London, 1994

Belfield, Eversley, and Essame, H., The Battle for Normandy, London, 1975

Below, Nicolaus von, Als Hitlers Adjutant, 1937–1945, Mainz, 1980

Bennett, Ralph, Ultra in the West, New York, 1979

Bidault, Georges, D’une Résistance à l’autre, Paris, 1965

Biddle, Tami Davis, ‘Bombing by the Square Yard: Sir Arthur Harris at War, 1942–1945’, International History Review, XXI, 3, September 1999

Blumenson, Martin, Breakout and Pursuit, Washington, DC, 1961

– The Battle of the Generals, New York, 1993

– The Duel for France, New York, 2000

Blumenson, Martin (ed.), The Patton Papers, 1940–1945, New York, 1974

Boegner, Philippe, Carnets du Pasteur Boegner, Paris, 1992

Boivin, Michel, Les victimes civiles de la Manche dans la bataille de Normandie, Caen, 1994

Böll, Heinrich, Briefe aus dem Krieg 1939–1945, Vol. II, Cologne, 2001

Botsford, Gardner, A Life of Privilege, Mostly, New York, 2003

Bradley, Omar, A Soldier’s Story, New York, 1951

Bramall, Edwin, ‘D-Day Plus One’, in More Tales from the Travellers, Oxford, 2005

Brossat, Alain, Les Tondues: un carnaval moche, Paris, 1992

Buckley, John (ed.), The Normandy Campaign 1944, London, 2006

Butcher, Harry C., Three Years with Eisenhower, London, 1946

Butler, J. R. M., and Gwyer, M. A., Grand Strategy, Vol. III, London, 1964

Calmette, A., Les Equipes Jedburgh dans la Bataille de France, Paris, 1966

Capa, Robert, Slightly out of Focus, New York, 1947

Carver, Michael, Out of Step, London, 1989

Chandler, Alfred D. (ed.), The Papers of Dwight David Eisenhower, Vol. III, The War Years, Baltimore, MD, 1970

Choltitz, General Dietrich von, De Sebastopol à Paris, Paris, 1964

Clarke, Dudley, The Eleventh at War, London, 1952

Close, Bill, A View from the Turret, Tewkesbury, 1998

Cloudsley-Thompson, J. L., Sharpshooter: Memories of Armoured Warfare, 1939–1945, Fleet Hargate, 2006

Collins, J. Lawton, Lightning Joe: An Autobiography, Novato, CA, 1994

Colville, John, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955, London, 1985

Copp, Terry, Fields of Fire, Toronto, 2003

– Cinderella Army: The Canadians in Northwest Europe, 1944–1945, Toronto, 2007

Copp, Terry, and McAndrew, Bill, Battle Exhaustion: Soldiers and Psychiatrists in the Canadian Army, 1939–1945, Montreal, 1990

Daglish, Ian, Operation Bluecoat, The British Armoured Breakout, 2003

– ‘Operation Bluecoat’, in John Buckley (ed.), The Normandy Campaign 1944, London, 2006

Dansette, Adrien, Histoire de la Libération de Paris, Paris, 1946

De Beauvoir, Simone, La Force des Choses, Paris, 1960

De Gaulle, Charles, Mémoires de Guerre, Vol. II, Paris, 1959

D’Este, Carlo, Decision in Normandy: The Unwritten Story of Montgomery and the Allied Campaign, New York, 1983

– Eisenhower, New York, 2002

Doubler, Michael D., Closing with the Enemy: How GIs fought the War in Europe, 1944–1945, Lawrence, Kansas, 1994

Douglas, Keith, The Complete Poems, London, 2000

Dronne, Raymond, La Libération de Paris, Paris, 1970

Ellis, L. F., Victory in the West, Vol. I, London, 1962

Evans, Richard J., The Third Reich at War: How the Nazis led Germany from Conquest to Disaster, London, 2008

Foot, M. R. D., SOE in France, London, 1966

Fussell, Paul, The Boys’ Crusade, New York, 2003

Galtier-Boissière, Jean, Mon journal pendant l’Occupation, Paris, 1944

Girard, Christian, Journal de Guerre: 1939–1945, Paris, 2000

Golley, John, The Day of the Typhoon, Shrewsbury, 2000

Gooderson, Ian, Air Power at the Battlefront: Allied Close Air Support in Europe 1943–1945, London, 1998

Harrison, Gordon A., The United States Army in World War II: Cross-Channel Attack, Washington, DC, 1951

Hart, Stephen A., Montgomery and ‘Colossal Cracks’: The 21st Army Group in Northwest Europe, 1944–1945, Westport, Conn., 2000

– ‘The Black Day Unrealised’, in John Buckley (ed.), The Normandy Campaign 1944, London, 2006

Hart-Davis, Duff (ed.), King’s Counsellor: Abdication and War, the Diaries of Sir Alan Lascelles, London, 2006

Hastings, Max, Overlord, London, 1989

Hills, Stuart, By Tank into Normandy, London, 2002

Hitchcock, William I., Liberation: Europe 1945, London, 2008

Howard, Michael, Liberation or Catastrophe? Reflections on the History of the Twentieth Century, London, 2007

Howarth, David, Dawn of D-Day, London, 1959

Jary, Sydney, 18 Platoon, Bristol, 1998

Johnson, Garry, and Dunphie, Christopher, Brightly Shone the Dawn, London, 1980

Keegan, John, Six Armies in Normandy, London, 1992

Kershaw, Ian, Hitler: 1936–1945, Nemesis, London, 2000

Lacouture, Jean, De Gaulle: The Rebel 1890–1944, New York, 1990

Lewis, Adrian R., Omaha Beach: A Flawed Victory, North Carolina, 2001

Lieb, Peter, Konventioneller Krieg oder Weltanschauungskrieg? Kriegfu#hrung und Partisanenbeka#mpfung in Frankreich 1943/44, Munich, 2007

McKee, Alexander, Caen: Anvil of Victory, London, 1965

Mackenzie, William, The Secret History of SOE: Special Operations Executive 1940–1945, London, 2000

Margolian, Howard, Conduct Unbecoming: The Story of the Murder of Canadian Prisoners of War in Normandy, Toronto, 1998

Meyer, Hubert, The 12th SS: The History of the Hitler Youth Panzer Division, Vol. I, Mechanicsburg, Pa., 2005

Meyer, Kurt, Grenadiers, Mechanicsburg, Pa., 2005

Moses, Harry, The Faithful Sixth, Durham, 1995

Neitzel, Sönke (ed.), Tapping Hitler’s Generals: Transcripts of Secret Conversations, St Paul, Mn., 2007

Norwich, John Julius (ed.), The Duff Cooper Diaries, London, 2005

Ose, Dieter, Entscheidung im Westen 1944: Der Oberbefehlshaber West und die Abwehr der alliierten Invasion, Stuttgart, 1982

Panter-Downes, Mollie, London War Notes, London, 1971

Perrigault, Jean-Claude, and Meister, Rolf, Götz von Berlichingen: Normandie, Bayeux, 2005

Pogue, Forrest C., The Supreme Command, Washington, DC, 1954

– Pogue’s War, Lexington, Kentucky, 2001

Price, Alfred, ‘The Rocket-Firing Typhoons in Normandy’, Royal Air Force Air Power Review, VIII, I, Spring 2005

Quellien, Jean, and Garnier, Bernard, Les victimes civiles du Calvados dans la bataille de Normandie, 1 mars 1944 – 31 décembre 1945, Caen, 1995

Reardon, Mark J., Victory at Mortain: Stopping Hitler’s Panzer Counteroffensive, Lawrence, Kansas, 2002

Ritgen, H., Die Geschichte der Panzer-Lehr Division im Westen, 1944–1945, Stuttgart, 1979

Rosse, Captain the Earl of, and Hill, Colonel E. R., The Story of the Guards Armoured Division, London, 1956

Rowland, David, The Stress of Battle: Quantifying Human Performance in Battle, Norwich, 2006

Salaita, George D., ‘Embellishing Omaha Beach’, Journal of Military History, April 2008

Scannell, Vernon, Argument of Kings, London, 1987

Scott, Desmond, Typhoon Pilot, London, 1982

Seaman, Mark (ed.), Operation Foxley: The British Plan to Kill Hitler, Kew, 1998

Sheffield, Gary, ‘Dead Cows and Tigers: Some Aspects of the Experience of the British Soldier in Normandy, 1944’, in John Buckley (ed.), The Normandy Campaign 1944, London, 2006

Shulman, Milton, Defeat in the West, London, 1986

Speidel, Hans, We Defended Normandy, London, 1951

Sprot, Aidan, Swifter Than Eagles, Edinburgh, 1998

Stagg, J. M., Forecast for Overlord, London, 1971

Tombs, Robert and Isabelle, That Sweet Enemy, London, 2006

Tout, Ken, Tank! 40 Hours of Battle, August, 1944, London, 1985

Virgili, Fabrice, Shorn Women: Gender and Punishment in Liberation France, Oxford, 2002

Vogel, Detlef, and Wette, Wolfram (eds.), Andere Helme – Andere Menschen? Heimaterfahrung und Frontalltag im Zweiten Weltkrieg, Essen, 1995

Watts, J. C., Surgeon at War, London, 1955

Weigley, Russell F., Eisenhower’s Lieutenants, New York, 1981

Whistler, Laurence, The Laughter and the Urn: The Life of Rex Whistler, London, 1985

Wilmot, Chester, The Struggle for Europe, London, 1952

Zetterling, Niklas, Normandy 1944: German Military Organization, Combat Power and Organizatonal Effectiveness, Winnipeg, 2000

Zuehlke, Mark, Juno Beach: Canada’s D-Day Victory, June 6, 1944, Vancouver, 2005

С расширенным списком литературы можно ознакомиться на сайте www.antonybeevor.com

Иллюстрации

Командование союзных экспедиционных сил накануне дня «Д»: (сидят) Теддер, Эйзенхауэр, Монтгомери; (стоят) Брэдли, Рамсей, Ли-Мэллори, Беделл Смит

Генерал-фельдмаршал фон Рундштедт инспектирует 12-ю танковую дивизию СС «Гитлерюгенд»: (стоят, слева направо) Рундштедт, Курт Мейер, Фриц Витт и командир 1-го танкового корпуса СС Зепп Дитрих

Роммель на инспекции Атлантического вала

Д. Эйзенхауэр среди бойцов 101-й воздушно-десантной дивизии в Гринем-Коммон, перед вылетом на боевое задание. За спиной генерала – его адъютант коммандер Гарри Бутчер

Бойцы группы наведения 6-й воздушно-десантной дивизии сверяют часы перед вылетом

Десантный катер канадских Королевских ВМС приближается к сектору «Джуно», 6 июня

Санитар и раненые рейнджеры под прикрытием скал в Пуэнт-дю-Ок

Американские медики переливают раненому кровь в секторе «Омаха»

Солдаты 4-й пехотной дивизии наступают в глубь Нормандии из сектора «Юта»

Генерал-майор Род Келлер и офицеры штаба канадской 3-й пехотной дивизии сразу после высадки в Берньер-сюр-Мер

Взятые канадцами пленные несут раненого на берег сектора «Джуно»

Танк «Шерман» 2-й армии на улице городка Дувр-ла-Деливранд, к северу от Кана

Сектор «Юта», 9 июня

Немецкий ас-танкист 101-го батальона тяжелых танков оберштурмфюрер СС Михаэль Витманн (в центре на втором плане) и его наводчик орудия, ветеран Восточного фронта Бальтазар Волль (держит руки на бедрах)

Сержант Восточно-Йоркширского полка чистит снайперскую винтовку, а другой солдат тем временем спит

Американский солдат смотрит на убитого немца в окрестностях Шербура, 27 июня

6-й Королевский Шотландский стрелковый (15-я Шотландская дивизия) в начале операции «Эпсом», 26 июня

Саперы немецкой мотопехоты с миноискателем на танке «Пантера»

Молодые эсэсовцы-мотопехотинцы с винтовкой «Маузер-98» (слева) и фаустпатроном (справа)

Американская пехота наступает через пролом в бокаже, проделанный «танком-носорогом»

Расчет американской 105-мм гаубицы ведет огонь в бокаже

Известный военный корреспондент в Нормандии Эрни Пайл разогревает еду на плитке Коулмена, которую ему выдали в 90-й пехотной дивизии

Два пехотинца 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» на руинах Кана

Танки «Кромвель» ожидают начала операции «Гудвуд», 18 июля

«Гудвуд»: 1-й батальон Уэльского гвардейского полка ведет бой неподалеку от Каньи, 19 июля

Француженок, обвиненных в «сексуальном сотрудничестве» с немцами, провозят с обритыми головами по Шербуру, 14 июля

Операция «Кобра»: результаты бомбардировок, 25 июля. Убитый немец, повисший на стволе 75-мм САУ «Штурмгешутц III»

После Ронсейского котла. Фото, сделанное Робертом Капа: лейтенант военной полиции американской 2-й танковой дивизии Пол Ангер обыскивает пленного эсэсовца, который пытался скрыться, накинув плащ штатского

Утомленный джи-ай спит на улице после взятия Мариньи, 28 июля

Пожилые беженцы в Ла-Э-дю-Пюи, 28 июля

Операция «Блюкоут»: наступающие бронетранспортеры с пулеметами Брена и танк-тральщик, 30 июля

Пленных немцев отправляют в Шербур для пересылки в Англию

Паттон, Брэдли и Монтгомери улыбаются перед фотокамерой в штабе 21-й группы армий

Беженцы в Сен-Пуа, 10 августа

Мортен, разрушенный ударами артиллерии 30-й дивизии. «Я требую, чтобы Мортен был уничтожен… чтобы там не осталось ничего живого», – приказал 11 августа начальник штаба дивизии

Двое канадцев (второй – снайпер) во время боя в Фалезе, 16 августа

Дорога, которую предстоит расчистить после ликвидации Фалезского котла

Истребители танков в авангарде армии Паттона форсируют Сену по понтонному мосту

Трое бойцов Сопротивления идут по улице Монтань-Сент-Женевьев в Латинском квартале, 22 августа

Освобождение: парижанка целует одного из морских стрелков генерала Леклерка, 25 августа

Генерал фон Хольтиц подписывает акт о капитуляции гарнизона Парижа, 25 августа

Генералы де Голль и Леклерк (без кепи) на КП французской 2-й танковой дивизии в здании вокзала Монпарнас, 25 августа

Примечания

1

Саутвик-Хаус – особняк, выстроенный в 1800 г. на месте древнего монастыря августинцев, располагавшегося к северу от г. Портсмут. (Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных случаев.)

2

В армии США «генерал» соответствует званию генерал-полковника в Красной армии. В декабре 1944 г. Эйзенхауэр получил высшее воинское звание – генерал армии, которое в США присваивается только во время войны.

3

«Оверлорд» – кодовое наименование операции по высадке войск союзников в Нормандии.

4

Название связано с использованием римских цифр (ХХ), которые следует понимать не в числовом значении, а как «двойной крест» (double cross; по-английски – «обман», «двойная игра»). Комитет входил в состав английской военной контрразведки (отдел МИ-5).

5

В английском оригинале автор использует русское слово.

6

«Срочно вышлите пятьдесят фунтов. Мне надо побывать у зубного врача» (фр.).

7

«Ультра» – условное наименование, принятое английской разведкой для перехваченных и расшифрованных особо важных сообщений противника. Возникло как часть термина Ultra secret, поскольку эти сведения считались более важными, чем информация, имевшая высший гриф секретности по британской классификации (Most secret). Дешифровка была основана на взломе кодов немецкой шифровальной машины «Энигма», а также других немецких машин и военных кодов Италии и Японии. Значение перехвата и расшифровки таких сообщений англичане, в частности У. Черчилль, расценивали исключительно высоко.

8

Соответствует званию генерал-полковника авиации в Красной армии.

9

Айк – уменьшительная форма имени Дуайт, распространенное прозвище Эйзенхауэра.

10

Этот пост Черчилль обещал самому А. Бруку, однако Ф. Д. Рузвельт настоял на кандидатуре американского генерала. Брук считал себя несправедливо обиженным.

11

Монти – уменьшительное прозвище Монтгомери.

12

Лиддел Гарт, сэр Бэзил Генри (1895–1970) – английский военный журналист и историк.

13

По цифре 1 (номер дивизии) на нарукавных нашивках личного состава.

14

Для первого эшелона было определено пять точек десантирования, которым предстояло превратиться в секторы плацдарма, подлежащего захвату и удержанию. Секторы получили кодовые наименования «Омаха», «Сорд», «Джуно», «Голд» и «Юта».

15

В этой бывшей королевской резиденции в годы войны размещался Верховный штаб союзных экспедиционных сил.

16

Дуглас Кит (1920–1944) воевал в Ливии, погиб в Нормандии на 4-й день вторжения. Известен стихами о войне.

17

Шервудские егеря – популярное прозвище танковой части, которая носила официальное наименование полка Ноттингемского конного ополчения.

18

Бланден Эдмунд (1896–1974) – известный английский поэт. Всю Первую мировую провел на фронте, заслужил Военный крест и при этом не был ни разу ранен.

19

В этом большом лондонском парке, недалеко от исторического королевского дворца Хэмптон-Корт, размещалась часть служб Верховного штаба союзных экспедиционных сил.

20

Было еще светло, поскольку тогда пользовались двойным британским летним временем. (Прим. авт.) Обычно в ночь на последнее воскресенье марта в Великобритании стрелки часов переводятся на час вперед, а в последнее воскресенье октября возвращаются назад. С 1940 по 1945 г. к зимнему времени был добавлен 1 час, а к летнему – 2 часа против астрономического (поясного).

21

Коммандер – звание в ВМС США, соответствует капитану II ранга (подполковнику в сухопутных войсках).

22

Имеется в виду советское Всесоюзное радио.

23

19 августа 1942 г. около 7 тыс. канадцев и англичан при поддержке английских ВМС и ВВС высадились в Северной Франции у г. Дьеп. Операция имела целью уничтожение немецких оборонительных сооружений и захват пленных. Через 4 часа после высадки последовал приказ об отступлении в связи с фактическим разгромом сил вторжения: союзники потеряли не менее 1,5 тыс. человек убитыми и ок. 2,5 тыс. человек ранеными и пленными. ВВС потеряли 106 самолетов. Немцы, имевшие на данном участке небольшие силы прикрытия, добились победы, потеряв чуть больше 300 человек убитыми и примерно столько же ранеными (пленных союзники не смогли взять), а также 48 самолетов.

24

Исмэй Гастингс Лайонел (Паг) (1887–1965) – барон, кавалер высших орденов Британии, генерал-майор, в годы войны личный военный советник Черчилля, после создания НАТО – первый генеральный секретарь этого блока. Черчилль признавал, что никто так не помогал ему во время войны, как Исмэй.

25

В юности принц Альберт (1895–1952; с 1936 г. – король Георг VI) окончил военно-морское училище, служил в Королевских ВМС, в 1916 г. участвовал в знаменитом Ютландском сражении, позднее был командиром звена в морской авиации на Западном фронте.

26

Лотарингский крест – крест с двумя прямыми перекладинами, из которых верхняя обычно заметно короче. Служил символом Жанны д’Арк.

27

Этот отдел был создан во время войны специально для связи и координации действий с движением Сопротивления в оккупированных гитлеровцами странах Европы.

28

Нортхолт – аэродром на северо-западной окраине Большого Лондона.

29

Официальный завтрак (фр.).

30

Смэтс Ян Христиан (1870–1950) – военный и политический деятель Южно-Африканского Союза (тогдашнего британского доминиона; ныне ЮАР). В 1919–1924 и 1939–1948 гг. премьер-министр ЮАС. В 1941 г. был произведен в фельдмаршалы и занял пост в Имперском военном кабинете У. Черчилля.

31

«Лиса и собаки» – популярная в ряде западных стран игра за доской для двух человек: лиса убегает, собаки ее догоняют.

32

«Ближними» называются графства, непосредственно окружающие столицу и частично вошедшие в состав Большого Лондона: Хартфордшир, Кент, Суррей и Эссекс. Из них к западу от города находятся отдельные районы Суррея и Хартфордшира.

33

«Фашистка Салли» – прозвище неудачливой американской актрисы Милдред Гилларс (1900–1988), которая в 1935 г. стала диктором Берлинского радио и вела как музыкальные, так и пропагандистские передачи, рассчитанные на подрыв боевого духа союзников. В 1949 г. осуждена в США за государственную измену, провела за решеткой 12 лет. (Прим. авт.)

34

Вилья Панчо – известный в США герой Мексиканской революции 1910–1917 гг.

35

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 2 т. М., 1957. Т. 1. С. 131.

36

«Наковальня» (англ.).

37

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) стал министром иностранных дел СССР в 1949 г. В описываемое же время НКИД возглавлял В. М. Молотов, а Вышинский занимал посты зам. председателя Совнаркома СССР и первого зам. наркома иностранных дел.

38

Роммель также считал необходимым уйти из Италии, вывести войска с юга Франции и ее западного побережья и усилить оборону Ла-Манша, но ставка фюрера отвергла все эти планы. (Прим. авт.)

39

Группа островов в проливе Ла-Манш: Джерси, Гернси, Олдерни и ряд мелких. Входят в состав Великобритании.

40

Нантский эдикт, предоставлявший во Франции равные права католикам и протестантам (гугенотам), был издан королем Генрихом IV (бывшим гугенотом) в 1598 г. Он положил конец долгому периоду Религиозных войн в стране. Отменен Людовиком XIV в 1685 г.

41

Рейхсмаршал Геринг, наряду с важнейшими постами в гитлеровском правительстве, занимал должность главнокомандующего ВВС (люфтваффе), а гроссадмирал Дениц в тот период был главкомом ВМС (кригсмарине).

42

Автором этой популярной среди германского генералитета клички Гитлера был президент Веймарской республики генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург (1847–1934), который спутал родной город Гитлера Браунауам-Инн в Австрии с Браунау (ныне Брумов) в Богемии, то есть Чехии, входившей до 1918 г. в состав Австро-Венгрии. Смысл клички сводился, как бы то ни было, к подчеркиванию и низкого воинского звания фюрера, и его не «чисто немецкого» происхождения: генеральский корпус Германии формировался в основном из уроженцев Пруссии.

43

Айнзацгруппы СС – специальные карательные подразделения полиции безопасности и СД, в помощь которым привлекались также войска СС. Их задачей были массовые казни мирного населения на оккупированных территориях. Созданы в 1938 г., широкое применение получили после вторжения в СССР в 1941 г.

44

В германской армии звание генерал-полковника соответствовало советскому званию генерала армии (маршала рода войск), а звание генерала рода войск (пехоты, артиллерии, авиации и т. д.) – советскому генерал-полковнику.

45

Традиционный русский перевод, хотя точнее было бы назвать ее курсантской: учебные части предназначены для подготовки солдат из новобранцев, здесь же служили уже подготовленные люди, готовившиеся стать офицерами.

46

Гогенштауфены – династия германских королей и императоров в Средние века, к которой, в частности, принадлежал и Фридрих Барбаросса.

47

В честь Георга фон Фрундсберга, который командовал наемниками на службе императора Карла V (начало XVI в.).

48

По имени Гетца (Готфрида) фон Берлихингена, рыцаря, участника Крестьянской войны, предавшего крестьян накануне решающего сражения (1525).

49

Оберштурмфюрер – звание в СС, соответствующее обер-лейтенанту (старшему лейтенанту) в армии.

50

Ревер Жорж Мари Жозеф (1891–1974) – французский генерал, сподвижник адмирала Ф. Дарлана (одного из виднейших деятелей вишистского режима). После гибели Дарлана (декабрь 1942 г.) перешел на сторону генерала де Голля.

51

Французское сокращение от Francstireurs et Partisans (букв. «Вольные стрелки и партизаны»), названия партизанских отрядов, сражавшихся под руководством ФКП и служивших основной силой Сопротивления.

52

В исторической литературе на русском языке нередко именуется 8-й воздушной армией, однако по своей структуре и численности это соединение соответствовало авиакорпусу; Спаатс имел звание генерал-лейтенанта, что также соответствует штатной должности командира корпуса, поэтому в данном тексте выбрано нейтральное название «авиасоединение», тем более что ВВС как вид вооруженных сил в США тогда не существовали: имелись авиация сухопутных войск и авиация ВМС, что не предусматривало наличия в их структуре армейского звена.

53

«Галифакс» – тип английских тяжелых бомбардировщиков, принятый на вооружение в 1937 г.

54

По имени шотландского городка, славившегося в свое время скорыми судебными расправами над разбойниками.

55

Соответствует званию генерал-лейтенанта в сухопутных войсках.

56

В первые месяцы 1944 г., до начала вторжения, потери среди мирного населения Франции составили 15 000 человек убитыми и 19 000 человек ранеными. (Прим. авт.)

57

Аллюзия на Евангелие от Матфея (12: 25).

58

В английском основано на созвучии: Horsa – Хорза и hearse – катафалк.

59

Соответствует званию старшины.

60

«Приказ о спецназовцах (коммандос)» (нем.).

61

Бригаденфюрер – звание в СС, соответствует генерал-майору в армии (бригадных генералов в немецкой армии не было).

62

Так в Англии называли удлиненные подрывные заряды для проделывания проходов в проволочных заграждениях и минных полях.

63

Дальность прицельной стрельбы противотанковой гранатой из ПИАТ составляла 100 м.

64

Пайн-Коффин (Pine-Coffin) в английском буквально означает «сосновый гроб».

65

Знак отличия в американских воздушно-десантных частях.

66

На самом деле джерси и гернси – известные породы молочного скота, выведенные на одноименных островах.

67

Ли Уильям (Билл) Кэри (1895–1948) – генерал-майор, добившийся в ходе Второй мировой войны формирования первых подразделений, а затем и целых соединений ВДВ. Был начальником училища ВДВ в штате Джорджия, затем первым командиром 101-й воздушно-десантной дивизии. За несколько месяцев до вторжения в Нормандию перенес инфаркт и был эвакуирован в США, а в конце 1944 г. вышел в отставку.

68

Здесь обыгрывается знаменитая фраза из речи Черчилля перед пилотами британских ВВС 20 августа 1940 г., когда вся тяжесть битвы за Англию легла на плечи летчиков-истребителей: «Еще никогда в истории войн не случалось, чтобы так много людей было обязано столь многим такому малому числу защитников».

69

Кальвадос – яблочная водка крепостью 40–42 градуса.

70

Мониторы – броненосные корабли с мощным артиллерийским вооружением. Предназначались для действий в прибрежных водах.

71

Собственный ее королевского величества 79-й пехотный полк Камеронских горцев.

72

Лендс-Энд – крайняя юго-западная точка Англии (букв. «Край света»).

73

Брэмелл Эдвин (р. 1923) в 1979–1985 гг. занимал пост начальника Генерального штаба (фактического главнокомандующего) вооруженных сил Великобритании.

74

224-я эскадрилья входила в состав морской авиации берегового базирования и с 1942 г. занималась исключительно противолодочными операциями. Численность личного состава дана с учетом как экипажей самолетов, так и подразделений аэродромного обслуживания.

75

Гроссадмирал – высшее звание в ВМС, соответствовало генерал-фельдмаршалу в сухопутных войсках.

76

Джиай – распространенное прозвище солдат США (от GI, government issue = казенное имущество).

77

Собственный ее королевского высочества Александры принцессы Уэльской Йоркширский полк.

78

Один из этих кораблей, английский крейсер ПВО «Беллона», должен был прикрыть основные силы от атаки с воздуха, но за весь день ему не пришлось сделать ни одного выстрела. (Прим. авт.)

79

Французский эсминец «Ла Комбатан» участвовал в обстреле Уистреама, поддерживая огнем подразделение французских коммандос. Среди других французских военных кораблей, задействованных в операции «Нептун», были конвойные фрегаты «Авентюр», «Декувер», «Эскармуш» и «Сюрприз», а корветы «Акони», «Ренонкюль», «Мозелис» и «Д’Эстьенн д’Орв» несли противолодочную службу. Ряд французских кораблей, в том числе линкор «Курбе», участвовали в сооружении волноломов для гаваней «Малберри». (Прим. авт.) Искусственные гавани «Малберри» были созданы в английских секторах для обеспечения разгрузки вооружения и военного снаряжения. Через две недели все они были разрушены штормом (см. гл. 14). Современные историки считают более экономичным американский способ выгрузки снаряжения непосредственно на берег.

80

Помимо «Дракона», в поддержке десанта участвовали польские эсминцы «Краковец» и «Шлензак» («Силезец»), а в составе кораблей прикрытия находились польские эсминцы «Блыскавица» («Молния») и «Перун» («Гром»). (Прим. авт.)

81

Лейтенант – звание в ВМС США, соответствует капитану в армии и капитан-лейтенанту в советском ВМФ. LST – тип корабля, предназначавшегося для транспортировки и выгрузки танков и другой техники непосредственно на берег.

82

Шуточный намек на то, что англичане так и не простили американцам революции 1776 г., в результате которой возникли США, а Англия навсегда лишилась своих североамериканских колоний.

83

Слово ranger буквально означает «егерь», «охотник».

84

Спасательный аппарат Дэвиса – отдаленный прототип акваланга, созданный в 1910 г. Применялся в основном для спасения экипажей подлодок.

85

Собственный ее величества королевы Марии 13/18-й гусарский полк – танковая часть, созданная путем слияния двух бывших кавалерийских полков (13-го и 18-го).

86

Фельдкомендатура – военный орган власти сельского района, города в оккупированных гитлеровцами странах. Префект – французское должностное лицо, руководитель департамента.

87

Оперативно-поисковая группа Мейера, составлявшая резерв 352-й дивизии, включала в себя весь 915-й пехотный полк и 352-й стрелковый батальон. Дислоцировалась она к юго-востоку от Байе, но по приказу Крайса двинулась в 03:15 к устью Вира – через 5 минут после звонка из штаба 84-го корпуса, сообщившего о возникновении угрозы Карантану. (Прим. авт.)

88

Штаб-сержант – воинское звание в армии США, между сержантом и старшим сержантом.

89

«Лиса зеленая» (англ.).

90

«Собака белая» (англ.).

91

«Пустяк красный» (англ.).

92

«Собака красная» (англ.).

93

Большое спасибо (нем.).

94

По тогдашним данным 5-го корпуса, потери составили: в 1-й дивизии – 1190 человек, в 29-й – 743, в частях корпусного подчинения – 441 человек. Потери немцев составили до 1200 человек. Всего же за первые сутки вторжения американцы потеряли убитыми 1465 человек. (Прим. авт.)

95

Национальная гвардия является самостоятельной составной частью сухопутных войск (с 1947 г. и ВВС) США. Формируется по территориальному принципу и в мирное время используется главным образом властями штатов для подавления массовых беспорядков, при ликвидации последствий стихийных бедствий и т. п. В военное время служит источником пополнения частей и соединений вооруженных сил.

96

Бытует миф о том, что большинство погибших бойцов роты А якобы были жителями города Бедфорд в штате Виргиния. На самом деле из этого городка происходили только 6 погибших, а всего в роте по состоянию на 6 июня служили 24 выходца из всего графства Бедфорд. (Прим. авт.)

97

Потери немцев на Восточном фронте в среднем составляли почти 1000 человек на дивизию в месяц. В Нормандии они доходили до 2300 человек на дивизию в месяц. Высчитать соответствующие цифры по Красной армии сложнее, однако представляется, что они были на уровне менее 1500 человек на дивизию в месяц. Потери же союзников в Нормандии приближались к цифре 2000 человек на дивизию в месяц. (Прим. авт.)

98

Теодор Рузвельт (1858–1919), 26-й президент США (1901–1909), был известен как неисправимый лихач, не раз нарушавший правила уличного движения в Вашингтоне в бытность главой государства.

99

Букв. «пушка, стреляющая гуляшом» (нем.). Ср. рус.: «гороховая артиллерия».

100

То есть власовцев. Немцы использовали некоторые части и подразделения РОА на Западном фронте.

101

Имея в виду 6 июня 1944 г., французы всегда говорят «высадка», а не «вторжение». Последнее слово для них связано со вторжением немцев в 1940 г. и оккупацией страны.

102

АВРЕ – боевая машина Королевских инженерных войск. Монтировалась на базе танка «Черчилль». Создана в 79-й танковой дивизии генерал-майора Перси Хобарта с целью уничтожения бетонированных укреплений. Кроме того, применялась для наведения мостов и заполнения фашинами противотанковых рвов.

103

Крест Виктории – высший военный орден Великобритании. Награждаются как военнослужащие, так и гражданские лица, совершившие подвиг в боевой обстановке. Учрежден в 1856 г. королевой Викторией.

104

Англ. overboard – «за борт» (то есть оказаться за бортом).

105

Всего в «Оверлорде» принимали участие 107 канадских судов. (Прим. авт.)

106

Реджайна – административный центр канадской провинции Саскачеван.

107

В Канаде существует много населенных пунктов с таким названием. Полк назван по имени г. Норт-Шор в провинции Нью-Брансуик.

108

От названия реки Шодьер во франкоязычной провинции Квебек.

109

В переводе с фр. sur-Mer означает «на море» и указывает обычно, что город или селение находится непосредственно на берегу моря.

110

Английский король Генрих V разбил французов при Азенку ре (1415), завоевал Нормандию (1417–1420) и добился права наследовать французский трон.

111

Собственный ее королевского величества Стаффордширский добровольческий кавалерийский полк. Сформирован в 1794 г., вскоре после Первой мировой войны преобразован в танковый – под прежним названием.

112

Старинный марш шотландских мятежников, выступавших на стороне свергнутого короля Якова ІІ и его наследников (конец XVII – первая половина XVIII в.). Не имея единой формы, они носили синие береты с белой кокардой.

113

Военный крест – орден в Великобритании. Вручался за храбрость уоррент-офицерам (прапорщикам) и младшим офицерам. Учрежден в 1914 г. В английских войсках спецназа того времени отряд примерно соответствовал батальону, боевая группа – роте.

114

Шпеер Альберт – гитлеровский министр вооружений, военный преступник.

115

Соответствует званию гауптмана (капитана) в армии.

116

Кейтель Вильгельм – начальник штаба ОКВ, главный военный советник Гитлера, военный преступник.

117

Йодль Альфред – начальник штаба оперативного руководства ОКВ, генерал-полковник, правая рука Кейтеля, военный преступник.

118

Связанная с этими событиями нацистская «теория заговора» подробно рассматривается в гл. 20. (Прим. авт.)

119

Основано в 1063 г. герцогом Гийомом Незаконнорожденным (будущим английским королем Вильгельмом Завоевателем) с целью добиться одобрения католической церковью его брака с Матильдой Фландрской. В 1060 г. герцогиня основала Женское аббатство.

120

Ардеко – декоративный архитектурный стиль, распространившийся в период между двумя мировыми войнами.

121

От заключенных отделили молодую голландку Дагмар Дребек, которая вызывала всеобщее восхищение своей храбростью и заботливостью (ее прозвали «ангелом узников»). Ее отправили в концлагерь Равенсбрюк, где она умерла меньше чем через год – как раз в тот день, когда узниц лагеря освободила Красная армия. (Прим. авт.)

122

Английские противотанковые пушки «Орднанс» калибра 76,2 мм. Используя подкалиберный бронебойный снаряд с отделяющимся поддоном, были способны пробить броню любого немецкого танка, в том числе и «Королевского тигра».

123

Большинство английских танковых полков распыляло ценнейшие «Файрфлай», придавая их по одному каждой роте. (Прим. авт.)

124

Штаб 21-й армейской группы предсказывал потери на уровне 9250 человек из 70 000 десантников, высаживавшихся в первый день. Ожидалось, что 3000 из них утонут: моряки, парашютисты, приземляющиеся в болотах, экипажи плавающих танков. Фактические же потери в сам день «Д» подсчитать сложно, поскольку большинство соединений подавали сводки о потерях за более длительный период – как минимум с 6 по 10 июня. В тогдашней неразберихе приходилось все время переправлять завышенные цифры пропавших без вести. Как выяснилось позднее, некоторые из них были убиты, другие ранены и эвакуированы в Англию, третьи присоединились к другим частям, четвертые попали в плен к немцам. Считая приблизительно, англичане и канадцы в сам день «Д» потеряли около 3000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Потери американцев были намного выше с учетом сектора «Омаха» и двух воздушнодесантных дивизий. Генерал Брэдли назвал цифру потерь среди морского десанта – 4649 американцев, но представляется, что цифра завышена, если сравнить ее со сводками дивизий. Более точные цифры можно определить лишь за период с 6 по 20 июня включительно. Потери американской 1-й армии составили 24 162 человека (3 082 убитых, 13 121 раненый, 7 959 пропавших без вести). Потери англичан за тот же период составили 13 572 человека (1 842 убитых, 8 599 раненых, 3 131 пропавший без вести), канадцев – 2 815 (363, 1 359 и 1 093 человека соответственно). (Прим. авт.)

125

Бокаж – луга, разделенные живыми изгородями на отдельные небольшие выпасы. Между ними нередко растут рощи деревьев.

126

В штате Алабама преобладают баптисты.

127

Немецкое сокращение от Hilfswillige (добровольный помощник). Подразделения «хиви» в немецкой армии комплектовались преимущественно из советских военнопленных и добровольцев на оккупированных территориях и считались вспомогательными, однако использовались и непосредственно на фронте (под Сталинградом «хиви» составляли почти четверть солдат 6-й армии Паулюса на передовой). По обмундированию и снабжению не отличались от собственно немецких военнослужащих. Часть «хиви» использовали СС – в качестве полицаев или охранников концлагерей.

128

Дж. Раддер на тот момент имел воинское звание подполковника. Солдат из вежливости и уважения сокращает звание до «полковника», что в целом характерно при неофициальных обращениях и в Англии, и в Америке.

129

«Пайпер-Каб» – американский легкий двухместный самолет.

130

Тор – бог грома и молнии у древних скандинавов.

131

«Пончик», или «клецка» (doughboy, doughfoot), – прозвище американских солдат в Первую мировую войну.

132

Паттон считал, что командиров стали отстранять слишком часто. «Коллинз и Брэдли слишком склонны рубить головы, – записал он. – Командиры дивизий из-за этого теряют необходимую уверенность. Нельзя упрекать человека за то, что он поначалу потерпел неудачу, командуя новой дивизией». (Прим. авт.)

133

Унтерштурмфюрер – младший лейтенант. Прямого соответствия в вермахте это эсэсовское низшее офицерское звание не имело.

134

Ами – прозвище американцев в Европе во Вторую мировую войну.

135

Ло – департамент на юго-западе Франции, недалеко от Бордо.

136

Здесь речь идет о возмездии деятелям вишистского режима, которые тесно сотрудничали с оккупантами. Следует отметить, что после войны суд Французской Республики признал главу режима маршала Петена и ряд его подручных виновными в государственной измене и вынес им смертные приговоры.

137

Обергруппенфюрер – одно из высших званий в СС, соответствующее армейскому званию генерала рода войск (то есть генерал-полковнику в СССР и генералу в США). 1 августа 1944 г. Йозефу (Зеппу) Дитриху было присвоено звание оберстгруппенфюрера и генерал-полковника войск СС (соотв. генералу армии в СССР и США), которое в СС имели всего 4 человека.

138

Фрайкор (нем. Freikorps – добровольческий корпус) – название нескольких военизированных организаций в Австрии и Германии XVIII–XX вв. В 1919–1921 гг. фрайкор в Германии подавлял выступления коммунистов и левых социал-демократов, громил Баварскую Советскую Республику, потопил в крови три восстания силезских поляков. Финансировался «Антибольшевистским фондом» германской промышленности. Многие члены фрайкора вскоре вступили в нацистскую партию.

139

Вероятно, в Таганроге на юге России. Кроме того, в начале 1942 г. солдаты и офицеры дивизии уничтожили 4000 советских военнопленных. (Прим. авт.)

140

Полковника.

141

В названиях английских частей слово «приграничный» связано лишь с положением местности (на границе Англии и Уэльса, Шотландии и Англии и т. п.) и не может ассоциироваться с пограничниками в привычном понимании.

142

Командир ремонтно-восстановительной роты Учебной танковой дивизии позднее писал, что цифра 84 относится к бронетранспортерам, потерянным за весь июнь. (Прим. авт.)

143

Перевод А. Мюллера.

144

Томми – традиционное прозвище английских солдат.

145

Джок – шотландская форма имени Джек (уменьшительного от Джон), прозвище солдат-шотландцев. Пэдди – уменьшительная форма от имени Патрик, распространенного в Ирландии, популярное прозвище ирландцев вообще. (Ольстерский полк набирался преимущественно из жителей Северной Ирландии.)

146

Инны – 4 лондонские адвокатские корпорации, существующие с XIV в. Пользуются исключительным правом приема в адвокатуру, имеют учебные заведения для подготовки адвокатов.

147

Черчилль так и не смог привыкнуть к принятой в вооруженных силах 24-часовой шкале времени (а может быть, она ему категорически не нравилась), поэтому начальнику СИС приходилось вычеркивать из расшифровок все указания на время и вписывать их заново от руки – по 12-часовой шкале. (Прим. авт.)

148

«Главное – вступить в бой, а дальше видно будет» (фр.).

149

В составленном Б. Монтгомери «Прогнозе оперативной обстановки» утверждалось, что к 14 июня 2-я армия будет находиться в пяти милях к юго-востоку от Кана. (Прим. авт.)

150

Эмблема дивизии.

151

«Черная стража» – подразделение 51-й дивизии.

152

Имеется в виду крупнейшая за всю войну воздушно-десантная операция 17–26 сентября 1944 г. Союзники высадили в районе Арнема (Нидерланды) ок. 35 000 десантников. Потери составили ок. 8000 человек, цель операции достигнута не была.

153

Красотка-глупышка (англ.).

154

Оберштурмфюрер соответствует оберлейтенанту, старшему лейтенанту. После описываемого боя командир 2-й роты 101-го батальона Виттман получил звание гауптштурмфюрера СС. По немецким данным, он за все время боев (на Востоке и на Западе) уничтожил 138 танков и САУ противника. Был награжден Рыцарским крестом с мечами и дубовыми листьями. Погиб в бою под Каном 8 августа 1944 г.

155

В том бою, по немецким данным, экипаж Виттмана уничтожил 11 английских танков.

156

Пушка-гаубица калибра 87,6 мм.

157

Так Рузвельт и Черчилль называли между собой Сталина, используя английскую форму имени Иосиф (Джозеф).

158

Из личного послания И. В. Сталина Уинстону Черчиллю от 6 июня 1944 г. (Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 1). В тот же день послание точно такого же содержания было направлено Сталиным Рузвельту (цит. соч., т. 2), поэтому телеграмма Черчилля была фактически излишней.

159

Белорусская наступательная операция («Багратион») проводилась с 23 июня по 29 августа 1944 г. силами четырех советских фронтов против войск немецких групп армий «Центр», «Север» и «Северная Украина». В результате на фронте в 1100 км советские войска продвинулись в среднем на глубину 600 км, была полностью очищена от оккупантов Белорусская ССР, частично – Литовская ССР, началось освобождение Польши. Большинство историков рассматривает эту операцию как крупнейшее поражение гитлеровской армии за всю Вторую мировую войну.

160

Гунны – здесь: презрительное прозвище немцев в странах Антанты во время Первой мировой войны.

161

Г-н кюре (фр.).

162

Супрефектура – орган власти в районе. Официальные представители власти, от мэра города до президента республики, носят через плечо ленту цветов национального флага (синий-белый-красный).

163

Вот кем были эти четверо: полковник де Шевинье, который получил назначение на пост областного военного представителя; майор де Курсель, адъютант де Голля с 1940 г.; г-н Франсуа Куле, накануне назначенный комиссаром Республики в Нормандии, и майор Ларок, который стал начальником аппарата комиссара. (Прим. авт.)

164

Совершенно иначе реагировала пресса в США, подстрекаемая Белым домом. Там многие газеты писали, что, пока американские парни умирают за свободу Франции, де Голль ведет политические игры ради достижения личной власти. (Прим. авт.)

165

Авиакрыло – в Англии того времени: тактическая единица, обычно включавшая 2 эскадрильи. В настоящее время название сохранилось за пехотными подразделениями ВВС (батальонами аэродромного обслуживания). В США приравнивается к авиаполку.

166

Музыкальные стулья – английская игра: дети под музыку ходят вокруг ряда стульев. Когда музыка замолкает, все бросаются занимать стулья, которых на один меньше, чем играющих.

167

Содержание очень серьезного исследования по этому вопросу, проведенного Министерством обороны Великобритании, изложено в книге Дэвида Роуленда The Stress of Battle, London, 2006. P. 48–56. Из всех работ на эту тему больше всего известна Men Under Fire, написанная после войны американским военным историком бригадным генералом С.Л.А. Маршаллом. Хотя использованные Маршаллом источники подвергались критике, особенно со стороны проф. Роджера Спиллера в издании RUSI Journal (зима 1988), его общие выводы, несомненно, вполне справедливы. (Прим. авт.)

168

Имеются в виду ракеты «Фау».

169

Кони-Айленд – район Нью-Йорка со знаменитым парком аттракционов, излюбленное место воскресного отдыха горожан.

170

«Морские пчелки» – прозвище солдат стройбатов американских ВМС.

171

В американском варианте английского языка это слово значит «миллиард».

172

Как явствует из записок полковника английской военной контрразведки О. Пинто и других документальных источников (см., напр.: Колвин И., Пинто О., Захариас Э. Секретные миссии. М.: Воениздат, 1962), подобные подозрения зачастую имели серьезные основания: немецкая разведка не прекращала свою деятельность практически до конца войны.

173

Ли-Мэллори имеет в виду черные и белые полосы, нанесенные на фюзеляжи и крылья союзных самолетов именно для предотвращения случайного огня со стороны своих кораблей. (Прим. авт.)

174

Маршалл Джордж (1880–1959) – генерал армии, в годы войны начальник штаба Сухопутных войск США.

175

Кинг Эрнест Джозеф (1878–1956) – адмирал флота, в годы войны начальник штаба и одновременно главнокомандующий ВМС США.

176

В США звание первого лейтенанта соответствует нашему старшему лейтенанту, второго – лейтенанту.

177

Даже после того как был взят и возобновил работу порт Шербур, американцы доставляли непосредственно на берег гораздо больше грузов, чем шло через порт. Так, в течение августа они выгрузили в Шербуре 266 804 т грузов и 817 машин, в секторе «Юта» – 187 973 т грузов и 3986 машин, на «Омахе» – 351 437 т грузов и 9155 машин. Англичане выгружали в Арроманше в среднем по 9000 т в день, а кроме того, использовали маленькие рыболовецкие порты, не разрушенные немцами. (Прим. авт.)

178

Эта организация, созданная в 1938 г., занималась строительством военных объектов и дорог. Названа по имени своего главы, обергруппенфюрера СА Фрица Тодта (1891–1942). Первоначально ее подразделения считались вспомогательными подразделениями вермахта, с ноября 1942 г. во всех отношениях приравнены к войсковым частям.

179

«Небельверфер» – немецкий реактивный миномет, аналог «Катюш», заметно уступавший последним.

180

Так в Англии прозвали Уильяма Джойса, который вместе с «фашисткой Салли» был диктором Берлинского радио. (Прим. авт.)

181

Аргайлско-Сазерлендский Шотландский принцессы Луизы пехотный полк.

182

Соответствует званию генерал-лейтенанта в армии.

183

До сих пор не ясно окончательно, откуда стало известно об ударе 2-го танкового корпуса: из захваченного оперативного плана или же из перехвата двух радиосообщений 29 июня, расшифрованных группой «Ультра». Одна из расшифровок была через 4 часа передана в штаб 2-й армии. Но если информация поступила по каналам «Ультра», то совершенно непонятно, как об этом могли не доложить командующему армией генералу Демпси. (Прим. авт.)

184

«Волчье логово» – ставка Гитлера в Восточной Пруссии.

185

Англичане, вероятно, неточно пересказали ситуацию: 600 миль – это ок. 1000 км. Общий фронт операции «Багратион» протянулся на 1100 км, где советским войскам противостояли сначала 4 немецкие армии, в том числе танковая, группы армий «Центр», а на втором этапе к ним присоединились правый фланг группы армий «Север» и левый – группы армий «Северная Украина». Численность дивизий в армиях вермахта была неодинакова, однако значительно превышала 9: в 17-й армии на Кавказе, напр., насчитывалось 14 дивизий, в 6-й армии в разгар Сталинградской битвы – 20. Таким образом, упомянутые 4 армии должны были насчитывать в общей сложности не менее 50–60 дивизий.

186

3-я немецкая танковая армия, участвовавшая в сражениях в Белоруссии, в сентябре 1944 г. насчитывала в своем составе 5 корпусов, в том числе 12-й армейский корпус СС. В корпусе обычно – три дивизии, иногда четыре.

187

Ср., напр., с описанием немецкой 348-й пехотной и других дивизий во Франции – в гл. 3 наст. изд., а также с частыми упоминаниями «восточных батальонов», которые набирались немцами вынужденно, за нехваткой людских ресурсов.

188

Имеются в виду солдаты не раз упоминавшихся «восточных батальонов».

189

[Это] моя жена и мои дети (нем.).

190

Один из военных корреспондентов (Боб Миллер из агентства «Юнайтед Пресс») отметил: «Если сравнивать среднего немецкого солдата со средним американцем, англичанином или канадцем, трудно не согласиться с тем, что немец в большинстве случаев намного превосходит их как боец. Он лучше подготовлен, гораздо дисциплинированнее и, как правило, выполняет полученный приказ с гораздо большим рвением… Средний же американец, который сегодня воюет в Европе, испытывает недовольство, не желает находиться здесь – он не солдат, а штатский, которого обрядили в мундир». (Прим. авт.)

191

По данным самого генерала Байерляйна, когда 7 июля он вышел к американскому сектору, из 2200 человек и 183 танков в его танковом полку оставалось всего 400 человек и 65 танков; в 901-м мотопехотном полку из 2600 человек осталось в строю 600, а в 902-м – 700. (Прим. авт.)

192

Пулемет МГ-42, который союзники называли «Шпандау», имел скорострельность 1200 выстрелов в минуту, намного превосходя и английский «Брен», и американский «Браунинг». В немецких частях эти пулеметы имелись в большом количестве и обеспечивали такую плотность огня, которая и не снилась американским пехотинцам. (Прим. авт.)

193

S-мина – сокращение от нем. Schrapnellmine – выпрыгивающая осколочная мина кругового поражения. Начинена 350 металлическими шариками. Взрыв происходит на высоте 0,5–1,5 метра, поражая даже лежащих на земле бойцов. У нас ее называли «миной-лягушкой» или шпринг-миной (нем. Springmine – «прыгающая мина»).

194

В американской армии специалисты – это сержанты вспомогательных частей и подразделений, преимущественно технических. Вместе с тем, в отличие от сержантов строевых подразделений, они не имеют прав командиров по отношению к солдатам.

195

Пехотинцы составляли 14 % всех военнослужащих США, направленных за границу в период Второй мировой войны, однако на их долю приходилось 70 % всех потерь, а в Нормандии этот показатель доходил до 85 %. (Прим. авт.)

196

Основным симптомом заболевания было нежелание оставаться на передовой и идти в бой. В других армиях рассматривалось как проявление трусости и «лечилось» расстрелом или штрафными ротами.

197

Карло д’Эсте считает, что английское командование оставило для защиты собственной территории и на случай непредвиденных ситуаций чрезмерно большой контингент численностью в 100 000 человек, который можно было использовать в Нормандии. (Прим. авт.)

198

Собственный ее величества королевы Канадский стрелковый полк.

199

По слухам, незадолго до взятия Кана Черчилль рассматривал возможность замены Монтгомери, однако с учетом предполагаемой реакции на такой шаг и в самой Англии, и за рубежом эти слухи выглядят маловероятными. (Прим. авт.)

200

Бентли – комплекс зданий и парк в лондонском районе Харроу. Все монастыри в Англии были закрыты в середине XVI в., а с XVIII в. участок принадлежал лорду Гамильтону, при котором и возведен современный комплекс. В годы войны здесь размещалось командование истребительной авиации Великобритании. В настоящее время – музей.

201

Центр исторической статистики Канского университета пришел к выводу, что всего в городе погибло 1150 человек: 800 – во время бомбардировок 6–7 июня, и еще 350 – во время бомбежки 7 июля и артиллерийских обстрелов и боев 8 июля. Точное число раненых установить невозможно – известно лишь, что в больнице Бон-Совер с 6 июня по 8 июля находилось 1734 раненых, 233 из которых умерли. Советский военный корреспондент подполковник Д. Краминов утверждал, что при разрушении Кана погибло более 22 000 французов, тогда как немцев в городе уже не оставалось. Это странное преувеличение использовалось после войны пропагандой ФКП в антианглийских целях. (Прим. авт.)

202

Можно лишь посочувствовать летчикам двух французских эскадрилий «Галифаксов»: 346-й гиеньской и 347-й тунисской, – которые на следующий день получили по телеграфу благодарность и поздравления от Монтгомери, Демпси и маршала авиации Харриса. (Прим. авт.)

203

Девиз английского ордена Подвязки. «Англетер» в переводе с фр. означает «Англия».

204

Западно-Йоркширский (имени) герцога Веллингтона пехотный полк. Входил в состав Собственной его королевского величества дивизии.

205

«Пурпурное сердце» – американская медаль, которой награждаются все военнослужащие США, погибшие или получившие ранение в результате действий противника.

206

Джулеп – традиционный на юге США коктейль из виски или бренди с водой, сахаром, льдом и мятой.

207

С 7 июля 30-я дивизия потеряла 2300 человек, причем 961 из них за последние два дня. (Прим. авт.)

208

Командир 115-го полка полковник Ордуэй, спавший меньше полутора часов, вернулся в свой штаб крайне усталым. Генерал Герхардт позвонил ему в 05:30. Ордуэй повел себя не слишком тактично. Герхардт снова позвонил ему в 06:15 и сказал, что отстранит Ордуэя от должности. Учитывая, что его первый батальон уже начал разведку боем в районе окраин Сен-Ло, Ордуэй был обижен, поскольку видел, что его тактика оказалась успешной, а тактика Герхардта вела к катастрофе.

209

Генерал-адъютант – глава одного из центральных ведомств Военного министерства Великобритании. К его ведению относились комплектование и организация войск, подготовка и проведение мобилизации, административное управление, военное законодательство и судопроизводство, личный состав армии, церемониальные вопросы, представления к наградам и т. п.

210

Речь здесь идет о городе во Франции, а не о столице Швейцарии. Ударение падает на последний слог.

211

Позднее командование Королевских ВВС в официальном докладе признало следующие ошибки. Целеуказатели для бомбардировки зоны «M» в районе Каньи были сброшены далеко от целей. Провели корректировку, но дым и пыль все равно свели видимость почти до нуля, так что летчики не смогли уничтожить батарею 88-мм орудий. На левом фланге, в зоне «Ай» у Троарна, лишь 18 % бомб упали вблизи целей. А в зоне «П», включавшей Юбер-Фоли, Солье и селение Бургебю, вблизи целей упали 40 % бомб. (Прим. авт.)

212

Buggersbus (англ.) – «автобус с педерастами».

213

Мост Бейли – сборно-разборный мост из готовых стальных ферм со взаимозаменяемыми элементами.

214

Впрочем, в последний момент Роммель мог и согласиться с точкой зрения, что убийство – это единственный выход. По словам генерала Эбербаха, в беседе 17 июля, незадолго до своего ранения, Роммель сказал ему: «Фюрера нужно убить. Другого выхода нет, именно этот человек стоит у руля». (Прим. авт.)

215

Речь в данном случае может идти лишь об органах безопасности, входивших в состав СС (гестапо, ГФП, СД и др.), поскольку войска СС, с учетом изложенного автором выше, были необходимы заговорщикам – без них нельзя было удержать фронт, а следовательно, и вести какие бы то ни было переговоры.

216

Планы устранения Гитлера впервые возникли в армии во время Судетского кризиса 1938 г. Неудачное покушение было совершено швейцарским студентом-богословом в том же 1938 г., затем последовал взрыв в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер» 8 ноября 1939 г., устроенный одиночкой – швабским плотником, сторонником левых. Однако в большинстве покушений так или иначе участвовали противники Гитлера в армии. Шпейдель имел отношение к планам ареста Гитлера в Полтаве в феврале 1943 г., вскоре после разгрома под Сталинградом. Другое покушение планировалось месяц спустя, но не состоялось. Затем в самолет Гитлера «Кондор» заложили бомбу, но она не сработала. Третья за месяц попытка – Герсдорф должен был взорвать Гитлера вместе с собой – не удалась из-за того, что Гитлер внезапно изменил свои планы. Не состоялись и еще три попытки покушений в декабре 1943 г. и весной 1944 г. (Прим. авт.)

217

Управление НКВД, возглавляемое генералом Судоплатовым, планировало несколько покушений на Гитлера, в том числе в Виннице, а также на территории Германии – с участием бывшего боксера Игоря Миклашевского и композитора Льва Книппера, брата актрисы Ольги Чеховой. Все эти операции так и остались на стадии планирования. (Прим. авт.) Комиссар госбезопасности 3-го ранга (с 1945 – генерал-лейтенант) П. А. Судоплатов (1907–1996) в то время был начальником 4-го управления НКГБ СССР (разведывательно-диверсионная деятельность).

218

На деле американская разведка предпринимала попытки зондажа для таких переговоров неоднократно, в том числе в начале 1945 г., что стало причиной резкого протеста И. В. Сталина в адрес Ф. Д. Рузвельта (см.: Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 2).

219

Бомб было две, но поставить на боевой взвод Штауффенберг успел лишь одну. Использовались английские взрыватели, сброшенные ОСО для групп французского Сопротивления. Заговорщикам их передал один сочувствующий сотрудник абвера в сентябре 1943 г. До этого Штауффенберг дважды приезжал в Растенбург с бомбой: 6 и 15 июля, но подходящая возможность не представилась. (Прим. авт.)

220

В составе дивизии «Великая Германия» имелся караульный батальон, которым тогда командовал майор Ремер. В сентябре 1944 г. батальон был развернут в караульный полк «Великая Германия – Берлин» и вошел в состав гарнизона Берлина. Практически полностью уничтожен при штурме города советскими войсками.

221

Высшие деятели гитлеровского режима имели почетные звания СС (Геббельс был обергруппенфюрером) и, следовательно, приравнивались к генералам. Шеф дивизии, полка – почетная церемониальная должность.

222

Такого управления не было. Все СС подчинялись рейхсфюреру СС Г. Гиммлеру. Связь с войсками поддерживал его начальник штаба обергруппенфюрер СС К. Вольф (с 1943 г. – в Северной Италии), но здесь может идти речь о начальнике РСХА (Главного имперского управления безопасности) обергруппенфюрере СС Э. Кальтенбруннере.

223

Важно помнить о том, что противники Гитлера не обязательно возражали против «окончательного решения еврейского вопроса», кроме некоторых связанных с ним деталей. Существует пленка, датируемая сентябрем 1944 г., на которой Эбербах, уже будучи в британском плену на территории Англии, говорил своему сыну: «По моему мнению, некоторые могут даже зайти настолько далеко, что скажут, что убийство всех тех миллионов или даже большего числа евреев было необходимо ради интересов нашего народа. Но убивать женщин и детей никакой необходимости не было. Все это зашло слишком далеко». Его сын, офицер ВМФ, ответил: «Ну, если ты собираешься перебить всех евреев, то женщин и детей тоже нужно убить. Или, как минимум, детей. Не нужно делать этого публично, но какой смысл убивать стариков?» (Прим. авт.)

224

Когда в сентябре Черчилль и Рузвельт встретились в Квебеке на конференции «Октагон», фельдмаршал Брук написал краткие «Пояснения по вопросу продолжающегося сопротивления Германии»: «Германия продолжает сопротивляться из-за фанатичной решимости лидеров НСДАП сражаться до конца и вследствие того, что в их распоряжении находятся все необходимые инструменты политического и психологического контроля над Германией. Эта решимость базируется на нацистской доктрине, которая утверждает, что в 1918 г. Германия сдалась слишком быстро; на их страхе за свою жизнь; на фанатичной вере в собственные возможности, которая не дает возможности объективно оценить ситуацию; на отсутствии всякой альтернативы сопротивлению, которое хотя бы дает надежду на возрождение могущества страны в будущем». (Прим. авт.)

225

Группа в истребительной авиации люфтваффе объединяла 3 эскадрильи и насчитывала по штату 40 самолетов.

226

Некоторые набранные на территории СССР добровольцы-хиви демонстрировали фанатичную преданность. Один из солдат 272-й пехотной дивизии писал, что у немцев с ними были «понастоящему хорошие отношения». Они также умели, как никто другой, отбирать у населения еду для своих товарищей-немцев. А у Непробиваемого Мейера, командира 12-й дивизии СС, был ординарец-казак, который, кажется, был готов отдать за него жизнь. (Прим. авт.)

227

Всего в вермахт и войска СС было призвано 130 000 человек из Эльзаса, Лотарингии и южных регионов Бельгии. Их классифицировали как фольксдойче, но эти упрямцы, родным языком которых был французский, все равно называли себя мальгрену – «против нашей воли». (Прим. авт.)

228

Сухопутные войска США тщательно изучали немецких пленных. Согласно результатам исследований, их средний возраст составлял 28 лет, рост – 167 см, а вес – менее 68 кг. Наименьшим ростом отличались рожденные в 1919–1921 гг., которые в Германии назвали «голодными годами». (Прим. авт.)

229

Такая бомбардировка означала бы приближение к самой узкой полосе района-цели, а это требовало атаки суженным боевым порядком и делало самолеты очень уязвимыми для огня немецких зениток. (Прим. авт.)

230

Никербокер – старинное прозвище жителей Нью-Йорка.

231

Большинство западных историков указывает цифру в 130–150 тыс. человек.

232

Реакция правительства Сталина по этому вопросу была очень острой. Полпред СССР в США направил официальный протест после появления у «Ассошиэйтед Пресс» и «Юнайтед Пресс» публикаций о бывших солдатах Красной армии, сражавшихся на стороне немцев. (Прим. авт.)

233

Три дня спустя, 28 июля, немцы захватили документы, из которых стало ясно, что 3-я армия США уже прибыла на территорию Франции, но в штабе, планировавшем операцию «Фортитьюд», были готовы к подобной утечке. Через своих агентов союзники подбросили ложную информацию о вторжении, планируемом в штабе новой группы армий, в котором будет задействована «14-я армия США». (Прим. авт.)

234

Эту часть бомбардировки проводило американское 8-е авиа-соединение.

235

И Паттон, и даже Брэдли были убеждены, что немцы перебросили эти две танковые дивизии еще до начала «Кобры». Немецкие источники показывают, что дело было не так. (Прим. авт.)

236

Личный офицер связи Монтгомери при американской 1-й армии позднее отмечал, что «затяжки с отводом немецких танков и начало «Кобры» положили конец попыткам, главным образом со стороны Теддера, убедить Черчилля и Айка отстранить Монти от занимаемой должности». (Прим. авт.)

237

Личность генерала точно не установлена. Это мог быть генерал-лейтенант Дитрих Крайс, командир 352-й пехотной дивизии, хотя его смерть датируется 2 августа, на два дня позднее описываемых событий. (Прим. авт.)

238

Одобрившему его назначение Гитлеру было неизвестно, что Герсдорф собирался взорвать его вместе с собой 21 марта 1943 г. в Берлине. (Прим. авт.)

239

Рамке систематически разрушал город поджогами и подрывами. «Я полностью стер его с лица земли!» – хвастал он в разговоре с генералом фон Хольтицем уже в английском плену. Он утверждал, что следовал примеру адмирала Нельсона, который сжег Тулон в 1793 г. (Прим. авт.)

240

Туареги – мусульмане, коренные жители Сахары и прилегающих районов, которые тогда активно колонизировала Франция.

241

Перевод А. Гастева.

242

О’Нил Теренс, барон оф Мэн (1914–1990) – премьер-министр Северной Ирландии в 1963–1970 гг., лидер Юнионистской партии Ольстера.

243

Вымышленный телефонный номер (Слоунсквер – площадь в аристократическом районе Лондона).

244

Выходными днями в Великобритании, помимо воскресений, считались 4 праздничных дня, определенные в Законе о праздниках 1871 г.: понедельники после Пасхи и Троицы, 26 декабря (день после Рождества), первый понедельник августа. В настоящее время список выходных дней (помимо суббот и воскресений) расширен до 8, но первый понедельник августа отмечается только в Шотландии, тогда как в Англии, Уэльсе, Северной Ирландии и на ове Мэн выходным является последний понедельник августа.

245

Единственное указание на то, что немцы что-то готовят, было получено из перехвата «Ультра» 2 августа. В сообщении говорилось лишь о том, что 2-я танковая дивизия «совершает маневр отхода» из сектора южнее Вира, за который велись кровопролитные бои. 1-я танковая дивизия СС оставалась на прежних позициях. (Прим. авт.)

246

Пауль Хауссер получил звание оберстгруппенфюрера и генерал-полковника войск СС 1 августа 1944 г.

247

«Прист» (priest) – священник, поп (англ.).

248

Очевидцы из 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» и врач 101-го тяжелого танкового батальона СС были уверены в потере пяти «Тигров». Оставшиеся две машины вполне мог подбить 144-й полк Королевских танковых войск. (Прим. авт.)

249

Сикорский Владислав (1881–1943) – польский военачальник и политический деятель. Генерал брони (генерал-лейтенант). В 1928–1939 гг. – в эмиграции во Франции. С 30 сентября 1939 г. – глава правительства Польши в эмиграции. Сформировал во Франции польскую армию, участвовавшую в обороне Франции и бежавшую вместе с англичанами из Дюнкерка. Погиб в авиакатастрофе.

250

3-м зенитным корпусом люфтваффе командовал генерал-лейтенант Вольфганг Пиккерт, который в ноябре 1942 г. сумел вывести 9-ю зенитную дивизию из-под Сталинграда, когда была окружена 6-я армия Паулюса. (Прим. авт.)

251

Командиру 708-й пехотной дивизии генерал-майору Эдгару Арндту тоже не повезло: он попал в плен к отряду ВФВ, возглавляемому полковником Монкальмом. Генерала и двух офицеров казнили 25 августа, в день освобождения Парижа, – за резню в Бюшере, где 51-я моторизованная бригада СС расстреляла 66 мирных жителей, в основном женщин и детей, и сожгла 45 домов. (Прим. авт.)

252

Управление стратегических служб – созданная во время Второй мировой войны внешняя разведка США, предшественница ЦРУ. Будущий директор ЦРУ Аллен Даллес начинал карьеру в разведке в качестве руководителя европейского отдела УСС.

253

Через несколько дней 2-я танковая дивизия создала центр набора добровольцев – в амбаре близ Се – для подготовки тех, кому не хватало боевых навыков. Через две недели большинство направили в Сен-Жерменан-Ле и расквартировали в казармах, где до того размещалась охрана штаба генерал-фельдмаршала Рундштедта. (Прим. авт.)

254

До начала отступления в августе 1944 г. от рук бойцов Сопротивления погибло меньше 2000 немецких солдат. Установить точное число погибших за время отступления невозможно. Но до момента освобождения Франции немцы и вишистская милиция убили около 20 000 человек. Еще 61 000 человек вывезли в концлагеря на территории Германии. Выжить смогло только 40 %. Кроме того, в концлагеря было вывезено 76 000 французских и иностранных евреев. Вернуться мало кому удалось. (Прим. авт.)

255

Под «эсэсовцами» автор имеет в виду войска СС, поскольку и гестапо, и полиция безопасности (зипо), и служба безопасности (СД) входили в состав СС как военизированной организации НСДАП и подчинялись соответствующим управлениям РСХА (Главного имперского управления безопасности), во главе которого стоял обергруппенфюрер СС Э. Кальтенбруннер, один из заместителей рейхсфюрера СС Г. Гиммлера (другим заместителем был начальник штаба войск СС обергруппенфюрер СС К. Вольф).

256

Осенью и Пьера Лаваля, и маршала Петена (последнего против его воли) увезли в Германию, в замок Зигмаринген. В 1945 г. обоих судили во Франции. Лаваля приговорили к смертной казни, а Петена – к пожизненному заключению. (Прим. авт.) Если быть точным, Верховный суд Франции приговорил маршала А. Ф. Петена (1856–1951) к смертной казни – расстрелу, лишению чести и конфискации имущества. Генерал де Голль использовал право помилования и заменил Петену казнь пожизненным заключением, снисходя к его преклонному возрасту (89 лет). Последние 6 лет жизни Анри Филипп Петен провел в тюрьме в департаменте Вандея. Его имя стало нарицательным для обозначения предателя.

257

Следует заметить, что юридически ни немецкие оккупационные власти, ни прислуживавший им режим Виши никак не могут считаться «законными властями».

258

Когда Арлетти, великая актриса и звезда фильма «Дети райка», умерла в 1992 г., некрологи были полны обожания. В них ни слова не было о ее сомнительной интрижке с офицером люфтваффе (который впоследствии стал западногерманским дипломатом и был съеден крокодилом во время заплыва на реке Конго), разворачивавшейся в основном в отеле «Риц». Но затем в некоторые газеты стали приходить письма, в которых выплеснулась злоба, копившаяся почти пятьдесят лет. Этих людей возмущало не то, что она спала с врагом, а то, что она обедала в «Рице», когда вся остальная Франция голодала. (Прим. авт.)

259

«Старз энд страйпс» – официальная газета Вооруженных сил США.

260

Каджуны – франкоязычные жители штата Луизиана, потомки давних французских колонистов. До 1803 г. это была французская колония, а французский язык до сих пор является в штате официальным.

261

Если учесть, что французские суды, рассматривавшие после войны дела вишистов, установили тесную связь этого режима с немецкими оккупантами, действительно трудно разграничить его чиновников и тех, кто прислуживал немцам по собственной инициативе.

262

К концу операции «Трэктебл» канадцы потеряли 18 444 человека, из них 5021 убитыми. (Прим. авт.)

263

В своем докладе Кеннер спутал 7-ю танковую дивизию с 5-й – вероятно, по той причине, что бои в этом районе вела и 5-я пехотная дивизия. (Прим. авт.)

264

В американских вооруженных силах существует двойная система званий: постоянных и временных. Временные присваиваются в соответствии с занимаемой должностью: командующий армией Паттон имел временное звание генерала (то есть генерал-полковника), носил знаки различия и получал оклад сообразно этому. Постоянные звания зависят только от выслуги лет, обычно они на 2–3 ступени ниже временных, а высшее постоянное звание – бригадный генерал (в настоящее время). Паттон получил высшее постоянное звание, существовавшее во время Второй мировой войны.

265

Командование Королевских ВВС сообщало, что за время окружения авиация уничтожила 257 бронемашин и 3340 грузовиков и легковых машин. Цифры, заявленные американцами, составляли 134 и 2520 соответственно. Но оперативно-исследовательской группе удалось во всем районе обнаружить лишь 133 подбитые бронемашины. Из них лишь 33 были подбиты с воздуха. Почти все остальные были брошены и взорваны своими экипажами. В то же время группа установила, что из 701 единицы транспортных машин примерно половина была уничтожена ударами с воздуха, в основном огнем из пушек и пулеметов. (Прим. авт.)

266

На Западном фронте бригада была переформирована и соответственно сменила название.

267

В докладе Вернера говорится, что танки были «Шерманами» канадской 4-й танковой дивизии, но, согласно свидетельству офицера 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд», танки были польскими. Их подбили в районе высоты 262, после чего оставшиеся быстро отступили. (Прим. авт.)

268

За время боев в Нормандии поляки потеряли 135 офицеров и 2192 солдата. (Прим. авт.)

269

Так в тексте. Вероятно, фамилия искажена.

270

Англичане и американцы захватили около 50 000 пленных. Убитых немцев, по их оценкам, было 10 000. (Прим. авт.)

271

Похоже, что высшие офицеры ВШ СЭС относились к Жюэну неприязненно. Вероятно, Жюэн, как и Леклерк, критиковал неразборчивые артобстрелы американцами французских городов. По словам Главного маршала авиации сэра Джеймса Робба, начальника штаба авиации Эйзенхауэра, «Беделл, Айк и все остальные ругают французов и говорят, что на них нельзя положиться. Беделл говорит, что его главная беда – Жюэн, который считает, что американцы не умеют воевать. Он говорит, что, если бы какой-нибудь американский офицер сказал ему то, что говорит Жюэн, он дал бы ему по морде». Бравший впоследствии у Жюэна интервью Форрест Поуг считал его «настолько похожим на секретаря американской Торговой палаты», что мог понять, почему американские генералы ему не доверяют. (Прим. авт.)

272

Хольтиц пришел в ужас от речи Черчилля в палате общин 28 сентября. «Вы читали речь Черчилля? – воскликнул он на следующий день, завидев генерала фон Шлибена. – Это чудовищно! У меня просто нет слов! Направить в Германию еврейскую бригаду!» (Прим. авт.)

273

По всей вероятности, французские коммунисты упустили из виду, что известные впоследствии «коктейли Молотова» были изобретены в октябре 1936 г. иностранными легионерами генерала Франко, которые забрасывали ими советские танки Т-26 к югу от Мадрида. (Прим. авт.) Под «иностранными легионерами» автор подразумевает регулярные части итальянской фашистской армии и части гитлеровского легиона «Кондор», открыто сражавшиеся на стороне мятежников Франко, невзирая на провозглашенную Западом «политику невмешательства».

274

В тот день было убито 40 и ранено 70 немцев. Потери среди парижан составили 125 и 500 человек соответственно. (Прим. авт.)

275

Гобелен из Байе – памятник средневекового искусства, являющийся национальным достоянием Франции. Вышивка на льняном полотне длиной около 70 м и шириной 0,5 м изображает сцены нормандского завоевания Англии и битву при Гастингсе (1066). Изготовлен по заказу епископа города Байе в Нормандии во 2-й половине ХІ в.

276

Еще до принятия Эйзенхауэром решения ВШ СЭС начал готовиться к оказанию помощи Парижу. 21 августа, когда пришли первые вести о восстании в городе, генерал Роджерс в Англии получил телеграмму из зоны связи «Передовая», где говорилось о необходимости снабжения Парижа. Роджерс вылетел во Францию и приступил к разработке плана операции. Первая колонна машин пошла в Париж 25 августа, в день его освобождения. (Прим. авт.)

277

По неясным до сих пор причинам Монтгомери проигнорировал приглашение Эйзенхауэра направить в Париж символические английские силы, а затем посетить город вместе с ним и Брэдли. (Прим. авт.)

278

Парижская коммуна 1871 г., первая в истории пролетарская революция, произошла на фоне поражения Франции в войне с Германией. Она была потоплена в крови французскими войсками, опасавшимися захвата Парижа немцами. В данном случае де Голль, надо полагать, опасался действий союзников, которые могли силой установить свою военную администрацию, как поступил Черчилль в Греции, начав войну против греческого Сопротивления.

279

И. В. Сталин избегал осложнять положение союзников во Франции, Италии и даже в Греции, но столь же твердо пресекал их попытки вмешиваться в дела стран, освобожденных Красной армией и граничивших с СССР.

280

Спаги – солдаты кавалерийских и танковых частей из африканских колоний Франции.

281

Сам Дрон ездил в джипе, называвшемся «Mort au Cons!» – «Смерть придуркам!». Когда Леклерк впервые это заметил, то поинтересовался у Дрона, почему тот хочет истребить всех и каждого. (Прим. авт.)

282

14 Июля – национальный праздник Франции – День взятия Бастилии в 1789 г.

283

В боях за Париж немцы потеряли 3200 человек убитыми и 14 800 пленными. Не менее тысячи из них было убито бойцами ВФВ. 2-я танковая дивизия потеряла 71 человека убитыми, 225 ранеными и 21 пропавшими без вести. Число погибших в августе парижан составило 2873 человека. (Прим. авт.)

284

В действительности Паттон погиб в результате ДТП в Германии в декабре 1945 г. (Прим. авт.)

285

Д. Эйзенхауэр, занимавший пост президента США в 1953–1961 гг., к тому времени был уже частным лицом.

Content

Энтони Бивор
Высадка в Нормандии

Глава 1 Как принималось решение

Глава 2 Под лотарингским крестом

Глава 3 Не спуская глаз с Ла-Манша

Глава 4 Изолировать районы высадки

Глава 5 Воздушный десант действует

Глава 6 Корабли идут через Ла-Манш

Глава 7 «Омаха»

Глава 8 «Юта» и парашютисты

Глава 9

Глава 10 Сектор «Сорд»

Глава 11 Закрепляясь на плацдармах

Глава 12 Канское фиаско

Глава 13 Виллер-Бокаж

Глава 14 Американцы на полуострове Котантен

Глава 15 Операция «Эпсом»

Глава 16 Сражения в бокаже

Глава 17 Кан и гора Голгофа

Глава 18 Решающее сражение за Сен-Ло

Глава 19 Операция «Гудвуд»

Глава 20 Антигитлеровский заговор

Глава 21 Операция «Кобра». Прорыв

Глава 22 Операция «Кобра». Выход на оперативный простор

Глава 23 Бретань и операция «Блюкоут»

Глава 24 Мортенская контратака

Глава 25 Операция «Тоталайз»

Глава 26 Молот и наковальня

Глава 27 Бойня в Фалезском котле

Глава 28 Восстание в Париже и бои за выход к Сене

Глава 29 Освобождение Парижа

Глава 30 Итоги

Благодарности

Источники материалов

Избранная литература

Иллюстрации

Примечания