Нефритовая Гуаньинь

Проза Сунского Китая

«Произведения сунских сочинителей не только общедоступны, но и услаждают слух народный, — писал известный литератор XVII века Фэн Мэн-лун, составитель обширного свода повестей Сунской и Минской эпох. — Слушая их, мы то радуемся, то грустим, то смеемся, то плачем, то поем и пляшем, то гневно хватаемся за мечи; бывает, что нам хочется пожертвовать деньги на доброе дело, а бывает, что нас одолевает желание свернуть шею какому-нибудь негодяю. Робкие становятся смелыми, безнравственные — добродетельными, скупые — щедрыми».

В словах Фэн Мэн-луна, вероятно, есть доля преувеличения, и все же они правдиво отражают силу воздействия сунских повестей на слушателей. И сейчас, по прошествии многих веков, мы продолжаем восхищаться богатейшим литературным наследием Сунской эпохи.

Китай, сравнительно небольшой по территории в эпоху Сун (960—1279), отличался высоким по тому времени развитием. Здесь появилось уже мануфактурное производство, широко было распространено книгопечатание, ключом била городская жизнь. Многолюдные сунские города резко отличались от городов предшествующей — Танской — эпохи.

В Чанъани, столице Танского Китая (618—907), городские кварталы были изолированы друг от друга, с наступлением темноты ворота закрывались, жизнь замирала. Не то было в сунских столицах (Бяньляне, а затем — Линьани). Процветали места торговли и увеселений — вашэ, или вацзы, где горожан развлекали сказители, скоморохи, певички, фокусники и гадатели. Сказители, в частности, были в таком почете, что императоры даже приглашали их в свои дворцы.

Вацзы разделялись перилами или барьерами на гоулани, отдельные площадки. На каждой площадке шло какое-нибудь одно представление или выступал один исполнитель. Например, в северном вацзы имелось тринадцать гоуланей, где могли одновременно происходить тринадцать различных выступлений.

Но не только в больших городах — сказители выступали по всему Китаю, повествуя о событиях прошлого, рассказывая предания и легенды, а то и просто бытовые истории. В повести «Ли Цин входит в заоблачные ворота» сохранилось описание живой уличной сценки, изображающей выступление сказителя в захолустном городке:

«…Ли Цин услышал невдалеке негромкий барабанный бой и щелканье четок. Подгоняемый любопытством, он направился в ту сторону, откуда доносились эти звуки. Перед Храмом восточного пика слепой старец, распевая моления, выпрашивал у прохожих подаяние. Слепец насбирал десять связок монет, но больше никто не хотел подавать милостыню. Тогда из храма послышался чей-то голос:

— Начинай свой рассказ, и ты будешь щедро вознагражден.

— Как бы не так, — возразил слепой старец. — А вдруг все разбегутся, прежде чем я доскажу до конца?

Но собравшиеся дружно сказали:

— Позор тому, кто обманет увечного!

Рассказчик забил в свой барабанчик, обтянутый рыбьей кожей, пощелкал четками и прочитал такие стихи:

Река на восток устремляется, солнце — на запад,

Уходит весна, а за ней надвигается осень.

Был доблестный рыцарь на верном коне боевом —

И вот уж над ними печальные травы сомкнулись[1].

После этого вступления он стал рассказывать историю «Чжуан-цзы[2] вздыхает над черепом», созвучную настроению Ли Цина.

Весь обратившись в слух, Ли Цин протолкался вперед. Слепец перемежал свой рассказ пением. И казалось, все видели воочию, как череп оброс плотью, обтянулся кожей и, окончательно ожив, покатился по земле…

Оборвав свой рассказ на половине, слепец начал просить подаяние… Таков обычай сказителей…»

В начале XI столетия в Китае завершилось составление сводов, вобравших в себя все культурное наследие прошлого. Даже народные сказители, не говоря уже о литераторах из высшего сословия, превосходно знали творчество своих предшественников. Этим знанием они были, в первую очередь, обязаны своду «Обширные записи годов Великого Спокойствия», куда вошла лучшая часть китайской новеллистики, созданной с I по X век.

Важное место в литературе Сунской эпохи занимала эссеистическая проза. Ее считали «высокой прозой», собственно литературой, а на повествовательную прозу смотрели как на нечто второсортное. Присущий эссеистической прозе стиль гувэнь (букв.: древний стиль) переживал тогда пору расцвета. Эссеисты в своем творчестве уделяли большое внимание важнейшим государственным вопросам.

Образцом для сунских литераторов был Хань Юй (762—824), убежденный конфуцианец, страстный полемист и публицист тайского времени. Особенности его стиля наложили свой отпечаток на всю литературу Сунской эпохи.

Общепризнанным корифеем сунской литературы стал Оуян Сю (1001—1060). Он был и историком и литератором — прозаиком, поэтом, создателем нового жанра — шихуа — «рассуждений о поэзии», которые представляли собой заметки о поэтике, о различных стихах и их авторах. Но более всего Оуян Сю прославился своей прозой в древнем стиле, сочетавшей простоту изложения с глубоким лиризмом.

В Сунскую эпоху зародился новый жанр литературы — бицзи, собрание заметок на самые различные темы. Тут можно было найти мнение автора о прочитанных им книгах, рассказы о случаях из жизни родных, знакомых или его собственной, анекдоты.

Особенно любопытны тематические бицзи, в которых описываются столицы сунского Китая с упоминанием улиц, башен, дворцов, храмов, перечисляются национальные блюда, рассказывается об искусстве сказителей и о вашэ, где они выступали, повествуется о народных обычаях и нравах. В этих бицзи содержатся также сведения о литературе сунского времени.

Наряду с прозой эссеистической продолжала жить и проза новеллистическая. Сунские рассказчики развивали традиции танских новеллистов: героями сунских новелл, как и танских, обычно были ученые-конфуцианцы, служившие при императорском дворе. Они считали себя хранителями образованности, культуры. Им повиновался народ, подавленный традицией и авторитетом. Никакой император, даже если он становился приверженцем иной, даосской, религии и посвящал себя, как сунский император Хуэй-цзун, поискам эликсира бессмертия и приготовлению различных снадобий, не мог управлять Китаем без чиновников-конфуцианцев.

Сунский император сосредоточивал в своих руках огромную власть, без его ведома не могло быть принято решение ни по одному сколько-нибудь важному государственному делу, а выразить несогласие с его мнением было немыслимо. Естественно, что сунские авторы проявляли особый интерес к царствующим особам — и не только своего времени, но и к императорам прошлых династий. Именно этот интерес заставляет скупого на слова автора новеллы «Благородная Ли» снова и снова подробно описывать дары, которые посылал красавице император Хуэй-цзун.

Поскольку многие авторы новелл были придворными историками, в их произведениях содержится немало подлинных исторических фактов. Традиция отрицала за новеллами право на вымысел; считалось, что подобного рода литература отличается от династийной истории лишь тем, что повествует о незначительных, с точки зрения государства, мелочах. Она была как бы призвана дополнить официальную историю любопытными подробностями.

Однако достаточно сравнить между собой новеллы «Ян гуйфэй» и «Порхающая ласточка», где изображены тайский император Сюань-цзун и его знаменитая наложница Ян гуйфэй, — новеллы, построенные на бесспорной исторической основе, но излагающие события по-разному, — чтобы убедиться в том, что перед нами произведения не исторические, а художественные.

Любопытно, что в тех случаях, когда рассказ идет о далеком прошлом, автор не упускает случая заверить своих читателей в подлинности излагаемых событий. В новелле о Чжао Фай-янь сообщается, например, такая подробность:

«В числе моих земляков был некий ученый Ли; изучение конфуцианства было наследственным в его роду занятием. Случилось так, что дела его семьи пришли в упадок. Однажды я заглянул к нему. В углу, у стены, в поломанной бамбуковой корзине лежало несколько старых книг. Среди них было «Частное жизнеописание императрицы Чжао». Некоторые страницы были вырваны или потеряны, но читать было еще можно. Я попросил у Ли эту книгу и, вернувшись к себе, несколько дополнил ее, исправил ошибки. И вот получился связный рассказ для всех любознательных».

Возможно, что чтение древнего повествования и в самом деле подсказало сюжет новеллы, но, памятуя о том, что художественный вымысел не в чести, автор вынужден скромно сводить свою роль к некоторому «дополнению».

Новеллисты сунского времени черпали темы не только из древних книг, но также из более близкой им Танской эпохи. «Красный лист» написан в подражание танской новелле Сюэ Тяо «Чудесное снадобье»[3]. Автор отнюдь не стесняется своей зависимости от столь достойного образца, напротив, он намеренно об этом пишет.

«Я слыхал о том, — говорит его герой, — как Ван Сянь-кэ, увидев однажды У-шуан, добился своего с помощью хитроумного замысла почтенного Гу».

Для сунской новеллы, как и для танской, обязательна необычность происходящего. В рассказе «Братья Бай и фехтовальщик» приводится такое рассуждение:

«Исстари повелось, что отпрыски знатных родов больше всего на свете ценят людей необычайных и удивительных».

Героем своих произведений сунские новеллисты избирают, как правило, человека незаурядного — даже если это и ловкий пройдоха, надувающий чиновника, который ведает усмирением разбойников.

Новелла о фехтовальщике похожа по теме и сюжету на многие танские новеллы, в которых рассказывается о необычайных людях и их деяниях, однако ее героичность мнимая — фехтовальщик оборачивается лишь удачливым проходимцем. В этом уже ощущается веяние сунского времени.

От Сунской эпохи сохранились «Записки охмелевшего старца» Ло Е, жившего, вероятно, в конце XIII века. Его книга посвящена искусству сказителей, которое породило новый для китайской литературы жанр — городскую повесть. Мастерство сказителей Ло Е образно назвал «пахотой языком» и воспел его в таких стихах:

Вся необъятность неба в земли,

День нынешний, минувший и преданья,

Каноны мудрых, факты бытия

Запечатлелись в сказе достоверном.

Ему известны помыслы бессмертных,

Он вам расскажет о волшбе и чарах,

Ночные тайны красочно изложит

В стихах и песнях, коим несть числа;

И ловкий вор, и всадник в крепких латах,

И сладострастья нежные утехи —

Все сказу ведомо, и нет пределов

Повествованьям ясным и подробным…[4]

В отличие от новелл, предназначавшихся для привилегированных сословий, городская повесть, излагавшаяся простым общепонятным языком, была рассчитана на самые различные слои населения большого города и отвечала вкусам ремесленников и купцов, приказчиков и лавочников, разносчиков, челяди и солдат. Именно этот люд, у которого было достаточно праздного времени, чтобы слушать сказителей, посещал вашэ и был главным ценителем искусства народных рассказчиков.

Сунские повести большей частью анонимны, лишь случайно сохранились имена нескольких авторов. Так, известно, что повесть «Ловкий парень» написана Лу Сянь-чжи в начале XIV века. Однако повесть эта упоминается и в более ранних источниках, из чего можно сделать заключение, что Лу Сянь-чжи всего лишь автор обработки.

Для кого бы ни предназначалась городская повесть — для читателей или чтецов, — авторы тщательно придерживались выработанного веками привычного стереотипа, скрывая свою индивидуальность; это делает установление авторства повестей трудной задачей.

Рассчитанная на городские низы, повесть сохранила и особенности их мировоззрения. Важное место в ней занимает проповедь умеренности, бережливости, трудолюбия. Общество рассматривается как нечто застывшее, неизменное. Богатство и высокий чин вызывают к себе уважение. Однако упование на милость государя — источника всяческих благ — не мешает призывам добиваться благополучия собственными руками.

Несмотря на отсутствие резкого общественного протеста, в некоторых повестях с достаточной прямотой обличается жестокость власть имущих. Лучший тому пример — широкоизвестная в Китае повесть «Нефритовая Гуаньинь».

Сюжет повести несложен. Любовь к мастеру-камнерезу побуждает девушку-служанку, проданную князю, бежать от своего «законного» владельца. Налицо явное нарушение требований, выдвигаемых моралью феодального общества, согласно которым бесправная рабыня должна считать себя осчастливленной тем, что служит знатному господину. Автор проявляет глубокое понимание самой человеческой природы, он признает за героиней право на любовь, и когда она гибнет, осуждает деспотического князя, повинного в смерти девушки-служанки.

Особенностью сунских повестей, как, впрочем, и многих других произведений средневековой литературы, является дуалистичность, раздвоение реального мира. Китайская литература была замкнута в узкие географические рамки, в отличие, например, от арабской. В сказках «Тысячи и одной ночи» изображен Китай, который, однако, не имеет ничего общего с подлинным Китаем: это все тот же халифат, преображенный авторской фантазией. В китайской же литературе уход в далекие страны, которого упорно требовало воображение читателей (или слушателей), редко покидавших пределы родных селений и городов, подменялся уходом в мир иной, потусторонний.

Было бы неправильно считать, что сюжеты сунских городских повестей целиком заимствованы из предшествующей литературы. В некоторых из них появляются и новые темы. Такова, например, повесть «Самоотверженный Ван Гэ», о человеке, который разбогател не благодаря даяниям императора и не с помощью поборов с крестьян, а на железоплавильном деле. Его власть — власть денежного мешка. Однако такая власть в деспотическом феодальном государстве ненадежна. Неприязнь чиновников-конфуцианцев к «выскочке» навлекла на него опасность.

Быть может, впервые в китайской литературе мишенью прямых насмешек становятся императорские чиновники, которых водит за нос простой парень Чжао Чжэн («Ловкий парень»). Проделки Чжао Чжэна не могли не доставлять удовольствия городским низам, которые видели в нем человека из своей среды, своего героя. В повести нашла отражение мечта народа о справедливом судье, который покарает злодеев-насильников и оправдает невинных.

В произведениях Сунской эпохи перед нами предстают живые люди со всеми их взглядами и понятиями, окруженные многочисленными опасностями, страдающие от произвола правителей. Эти люди живут, любят, ненавидят, умирают. Они отделены, но не отдалены от нас многими прошедшими столетиями. И в этом несомненная заслуга сунских мастеров слова, продолжающих восхищать нас своими творениями.

Почти все включенные в книгу новеллы заимствованы из пекинского издания 1956 года сборника «Танские и сунские новеллы», составленного в 1927—1928 годах великим китайским писателем Лу Синем; новелла «Братья Бай и фехтовальщик» взята из шанхайского издания 1957 года сборника «Старинные истории», составленного У Цзэн-ци в 1910 году. Повести переведены из свода Фэн Мэн-луна, составленного в первой половине XVII века (Пекин, 1957—1958).

А. Желоховцев

Новеллы

Лэ Ши{1}

ЯН ГУЙФЭЙ{2}

I

Детское имя Ян было Юй-хуань — Нефритовый браслет. Род ее происходил из уезда Хуаинь, что в округе Хуннун. Позже семья переселилась в Дутоуцунь, что в уезде Юнлэ области Пу. Ее прапрадед, Лин-бэнь, был правителем области Цзинь, а отец, Сюань-янь, заведовал казною в области Шу. Там она и родилась.

Как-то раз случилось, что она упала в пруд, и впоследствии тот пруд прозвали: «Пруд, куда упала наложница императора». Он находился невдалеке от уезда Даоцзян. (Подобным образом в Сячжоу, где родилась Чжао-цзюнь{3}, есть теперь деревня Чжаоцзюнь, а в Байчжоу, где родилась Люй-чжу{4}, есть река Люйчжу.)[5]

Девочка рано осиротела. Она воспитывалась в семье дяди, Сюань-гуя, который ведал общественными работами в провинции Хэнань. В годы «Кайюань»{5}, на двадцать втором году, в одиннадцатый месяц, она попала к великому князю Шоу{6}. На двадцать восьмом году, в десятом месяце, Сюань-цзун удостоил посещением Дворец теплых источников (в годы «Тяньбао»{7}, на шестом году, в десятом месяце, дворец был переименован в Дворец блеска и великолепия) и приказал Гао Ли-ши{8} забрать Ян из дворца князя, посвятить в даосские монахини{9}, дать ей имя Тай-чжэнь и поселить во дворце, названном новым ее именем. В годы «Тяньбао», на четвертом году, в седьмом месяце, дочь Вэй Чжао-сюня, помощника начальника дворцовой стражи, была по императорскому указу выдана за князя Шоу. В тот же месяц в Саду фениксов император издал указ, чтобы даосская монахиня из дворца Тайчжэнь, урожденная Ян, была возведена в звание гуйфэй{10} и впредь получала содержание, равное половинному содержанию императрицы. В день представления ее императору исполнялась мелодия «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». (Мелодию эту Сюань-цзун написал, когда поднялся на гору Саньсяньи, откуда любовался горой Нюйцзи{11}.)

Этому событию у Лю Юй-си{12} посвящены следующие строки: «Просмотрел на досуге «Стихи о горе Нюйцзи», которой любовался император Сюань-цзун, и был тронут их изяществом».

Был государь в заботы погружен,

Бездумного мгновения лишен.

Но как-то на горе бессмертной Нюйцзи

«Из радуги нарядом» был сражен —

И о земных делах душа забыла,

Стремясь к трем сферам{13}, словно в чудный сон…

…Прошли года, и, этот мир покинув,

Уплыл на белой тучке в небо он.

А вот что говорится об этом в «Иши»{14}: «В начале годов «Тяньбао» Ло Гун-юань прислуживал Сюань-цзуну. В пятнадцатый день восьмой луны, ночью, когда император во дворце любовался луною, Ло Гун-юань сказал: «Не угодно ли Вашему величеству прогуляться со мной на луну?» Он взял ветку коричного дерева, подбросил ее вверх, и она превратилась в серебряный мост. Он пригласил Его величество взойти вместе на мост. Пройдя несколько десятков ли{15}, они очутились у дворца, обнесенного высокой стеной. Ло Гун-юань сказал: «Это — лунный дворец». Несколько сот бессмертных небожительниц в просторных, белого шелка одеяниях танцевали на широком дворе. Император выступил вперед и спросил: «Что это за мелодия?» Ему ответили: «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». Император незаметно записал ее. Потом они пошли по мосту обратно. Оглянувшись, они увидели, что мост исчезает за их спиной по мере того, как они подвигаются дальше.

На другой день император приказал придворным музыкантам написать мелодию, подобную той, которую он слышал. Так возник мотив «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор». (Две эти истории отличаются одна от другой, и потому я привожу здесь обе.)

В тот же вечер Ян гуйфэй получила в подарок шкатулку с золотыми шпильками и украшениями для волос. Вдобавок император сам выбрал в сокровищнице шпильки из шлифованного лишуйского золота с подвесками, и, войдя в комнату Ян гуйфэй, собственноручно скрепил ей прическу. Император был очень доволен; он сказал слугам из своих личных покоев: «Найдя Ян гуйфэй, я словно приобрел величайшую драгоценность». После этого была сочинена мелодия под названием «Обретение драгоценности». До того, в начале годов «Кайюань», у Сюань-цзуна, кроме императрицы Ван, была любимая наложница У хуэйфэй{16}. Императрица была бездетна, наложница ж У хуэйфэй родила сына; к тому же она была красавица и потому среди всех обитательниц внутренних покоев пользовалась наибольшей благосклонностью императора. Когда в тринадцатый год правления Сюань-цзуна императрица умерла, между наложницами не было ни одной, которая могла бы сравниться с У хуэйфэй. На двадцать первом году, в одиннадцатом месяце, наложница У хуэйфэй также покинула этот мир, и хотя во дворце были девушки из благородных семей, ни одна не радовала взора императора, сердце владыки оставалось холодным. Но, получив Ян гуйфэй, он проникся к ней даже большею благосклонностью, чем некогда к У хуэйфэй.

У Ян гуйфэй были три старшие сестры, все в расцвете красоты, которую они умели подчеркнуть и выставить напоказ, все владевшие в совершенстве искусством шутливых недомолвок. Каждый раз, являясь в императорский дворец, они уходили лишь с заходом солнца. Во дворце Ян гуйфэй называли госпожой и оказывали ей почести, подобающие императрице.

В день, когда Ян получила звание «гуйфэй», ее отцу, Сюань-яню, была посмертно пожалована должность правителя Цзииня, а матери, урожденной госпоже Ли, — титул владетельницы Лунси{17}. Кроме того, Сюань-яню присвоили звание главы военного ведомства, а урожденной госпоже Ли — титул госпожи Лянго. Дядя Ян, Сюань-гуй, сделался главным распорядителем императорских пиров со званием сановника первого ранга. Один из двоюродных ее братьев стал заместителем министра, а также чиновником для особых поручений императора. Старшего двоюродного брата, Ян Сяня, зачислили чиновником в личную свиту императора. Младший двоюродный брат, Ци, женился на принцессе Тай-хуа. Она была дочерью У хуэйфэй и, в память о матери, из всех дочерей императора пользовалась наибольшим его расположением: ей была пожалована усадьба, примыкавшая к Запретному городу{18}.

С этого времени власть семьи Ян стала необыкновенно велика. Любая их просьба была для начальников провинций, областей и уездов равносильна императорскому указу.

Редкие товары, рабы, кровные лошади ежедневно доставлялись к их домам со всех концов страны.

Ань Лу-шань{19} в то время был военным губернатором Фаньяна. Он пользовался исключительным расположением императора, который называл его своим сыном. Он постоянно участвовал в пирушках во внутренних покоях, где бывала и Ян гуйфэй. Садился он, не дожидаясь приглашения, и приветствовал всегда только Ян гуйфэй, а не императора.

— Что это значит, человек из племени ху?{20} — спросил однажды император. — Почему ты кланяешься не мне, а моей наложнице?

— У нас, в народе ху, отца не знают, знают только мать, — почтительно ответил Ань Лу-шань.

Император рассмеялся и простил его. Затем последовал указ: всем в роду Ян заключить с Ань Лу-шанем союз побратимства и впредь встречаться друг с другом, звать друг друга в гости. Сначала эта дружба была очень искренняя и крепкая, но потом, вследствие борьбы за власть, превратилась во вражду.

На пятом году «Тяньбао», в седьмой месяц, Ян гуйфэй, поддавшись ревности, вела себя дерзко и выказывала непослушание императору. Подали простую повозку, и Гао Ли-ши получил приказ проводить гуйфэй в дом Ян Сяня. Наступил полдень, но мысли императора были заняты гуйфэй, и он не приступил к трапезе. Он был и чрезвычайно раздражен, и подавлен. Разгадав тайное желание императора, Гао Ли-ши уговорил его вернуть Ян гуйфэй во дворец, послав при этом к Ян Сяню более ста повозок с придворными нарядами, рисом, вином, мясными и рыбными блюдами. Сестры Ян гуйфэй и сам Ян Сянь были напуганы внезапною бедой и все, как один, плакали. Но, увидев великие милости государя, подарки, яства с императорского стола и все прочее, мало-помалу успокоились.

Когда Ян гуйфэй покинула дворец, император был вне себя от огорчения. Дворцовую прислугу за любую провинность наказывали палками. Иные из слуг умерли от одного страха.

Когда, в ответ на просьбу Гао Ли-ши, был издан указ о возвращении гуйфэй, уже наступила ночь. По этому случаю открыли квартал Аньсин{21}, чтобы она проследовала из Тайхуа во дворец. Утром, увидав ее во внутренних покоях, Сюань-цзун очень обрадовался. Ян гуйфэй со слезами склонилась перед ним и молила простить ее. Император распорядился собрать жонглеров, фокусников, канатоходцев и шутов со всех рынков, чтобы развлечь Ян гуйфэй. На пиршествах веселились и сестры Ян гуйфэй.

После этой размолвки благосклонность императора к гуйфэй с каждым днем все возрастала. Он уже больше не посещал покоев других наложниц. На седьмом году Ян Сянь был пожалован дополнительными должностями — верховного смотрителя над книгами и писаниями и начальника столичного округа, — а также званием гочжуна{22}. Старшей сестре был дарован удел и титул владетельницы Ханьго, третьей сестре — удел и титул владетельницы Гого, одной из теток — удел и титул владетельницы Циньго.

В тот же день, когда они явились благодарить императора за его милости, государь повелел выдавать им ежемесячно по сто тысяч связок монет{23} на покупку притираний, белил, помады и пудры. Госпожа Гого, однако, ни притираниями, ни пудрой не пользовалась. Хвалясь природной своей красою, она всегда появлялась во дворце без всяких прикрас.

Как раз тогда Ду Фу{24} написал такие стихи:

Император к ней благоволил.

Собственной красой восхищена,

Во дворец без пудры и белил

Приходить осмелилась она.

Позднее император подарил госпоже Гого причудливой формы жемчужину, светившуюся в ночи, госпоже Циньго — головные украшения, схожие с цветом каштана, а Ян Сяню — полог, собранный из колец, — все редчайшие для того времени драгоценности! Таковы были высочайшие милости и любовь.

Облеченный также званием сановника первого ранга и обязанностями главы Иностранного приказа, Ян Сянь получил еще особую булаву и особое звание — «опоры государства», по три раза в день он бывал с докладом у императора. Все пятеро жили в квартале Сюаньян; роскошные их дома всегда стояли с распахнутыми настежь воротами и, в нарушение всех приличий, соперничали в роскоши с императорскими дворцами. Столица только и видела, что их повозки, коней, рабов и свиту. Соперничая друг с другом, они тратили на постройку каждого флигеля больше миллиона. Если кто из них воздвигал новое, более величественное здание, чем другой, последний тут же сносил старое и на его месте возводил следующее. Строительные работы не прекращались ни днем, ни ночью.

Император жаловал им яства со своего стола. Всякий раз, как ему присылали подношения из чужих земель, он одаривал чем-нибудь эти пять домов, так что к началу годов «Кайюань» никто не мог сравниться с ними в богатстве, великолепии и роскоши.

Когда император куда-нибудь выезжал, Ян гуйфэй непременно его сопровождала. Когда же она выезжала верхом, поводья и хлыст держал Гао Ли-ши.

Во дворце для Ян гуйфэй трудились семьсот вышивальщиц и ткачих, да еще несколько сотен резчиков, золотых и серебряных дел мастеров. Все были заняты тем, чтобы вовремя приготовить подарки ко дню рождения Ян гуйфэй и к различным праздникам.

Кроме того, Ян И было приказано отправиться к губернатору Линнани. Начальники областей и округов неустанно разыскивали все новые редкости и диковинки для подношений Ян гуйфэй. Военный губернатор Линнани, Чжан Цзю-чжан, и начальник управления в Гуанлине — Ван И, прислали Ян гуйфэй к Празднику начала лета{25} драгоценные подарки и платье, совершенно непохожее на то, что присылали из других областей. За это Чжан Цзю-чжан удостоился звания сановника первого ранга, а Ван И получил должность заместителя начальника Управления казною.

На девятом году, во второй месяц, император, по старинному обычаю, приказал разбить большой шатер, именовавшийся «Шатром пяти князей»; там он спал вместе со своими братьями — на одной подушке, под одним одеялом.

Ян гуйфэй незаметно взяла у князя Нина{26} флейту из лилового нефрита и стала на ней играть. Чжан Ху{27} написал об этом такие стихи:

Она в безлюдье Грушевого сада

На флейте князя Нинского играла.

Император снова разгневался, и Ян гуйфэй удалили из дворца.

В то время доверием многих знатных женщин во дворце пользовался Цзи Вэнь; испуганный гочжун сперва обратился к нему за помощью, а после подал императору доклад: «Гуйфэй — всего только женщина. Как любая из женщин, она лишена разума и знаний. Она выказала непочтительность к императору, — такое преступление заслуживает смерти. Но поскольку в прошлом она пользовалась высочайшими милостями и расположением, ей подобает принять смерть во дворце. Может ли Ваше величество пожалеть клочок земли размером с циновку, чтобы ее обезглавить? Можно ли допустить, чтобы позор вышел наружу?»

— Я ценю вас, — сказал в ответ император, — совсем не потому, что вы родственник Ян гуйфэй.

Затем он приказал одному из придворных, Чжан Тао-гуану, проводить Ян гуйфэй до ее дома. Гуйфэй, плача, сказала Чжан Тао-гуану:

— Прошу вас доложить императору, что моя вина заслуживает жестокой смерти. Все, что у меня есть, — это милостивые дары государя. Только тело получила я от родителей. Сейчас, когда я должна умереть, мне нечем отблагодарить императора за его милости.

С этими словами она взяла ножницы, отрезала прядь волос и отдала Чжан Тао-гуану, чтобы тот поднес императору.

Ян гуйфэй покинула дворец; император погрузился в уныние. Тут Чжан Тао-гуан преподнес ему прядь волос с головы гуйфэй.

Император разволновался и опечалился еще сильнее и тотчас повелел Гао Ли-ши привезти Ян гуйфэй обратно. После этого страсть императора еще усилилась, а гочжуну был пожалован пост военного губернатора Цзяннани.

В десятый год «Тяньбао» в Праздник фонарей{28}, все пять домов Ян выехали на вечернюю прогулку. Они надумали состязаться со свитою Гуаннинской принцессы, кто раньше проедет через западные ворота города, и случилось так, что кто-то из слуг госпожи Ян нечаянно хлестнул плеткой по платью принцессы. Принцесса упала с лошади. Зять императора, Чэн Чан-и, хотел помочь принцессе подняться, и ему тоже досталось несколько ударов. Принцесса в слезах пожаловалась императору, и император приказал казнить раба из семейства Янов.

Но пострадал и Чэн Чан-и: его отстранили от службы и запретили появляться при дворе. Тут уже Яны принялись своевольничать. Они без всякого разрешения въезжали и выезжали из Запретного города. Столичный губернатор и чиновники смотрели на это без всякого удовольствия. В одной песенке, которую распевали все подряд, были такие слова:

Рожденье сына — не всегда удача,

Рожденье дочки — не всегда печаль{29}.

А в другой такие:

Выйдет, нет ли сын в князья…

Дочь в гареме — то-то счастье!

Вот как все в Поднебесной{30} завидовали семейству Ян.

Однажды император устроил в башне «Циньчжэнлоу» большое музыкальное представление. В это время в Цзяофане{31} особым искусством славилась госпожа Ван. Она держала на голове бамбуковый шест в сто чи{32} высотой, шест оканчивался площадкой с деревьями и горами, напоминавшими Фанчжан и Инчжоу{33}, и маленький мальчик с красным флажком в руках без устали плясал, то появляясь среди деревьев и гор, то скрываясь за ними.

Там же, в Цзяофане, жил и на редкость одаренный подросток, по имени Лю Янь; его прозвали «Ученым книгочеем». Ему было только десять лет, но умом и смышленостью он превосходил взрослых. Император вызвал его в башню. Ян гуйфэй посадила мальчика к себе на колени, стала причесывать, пудрить, подводить ему брови. Она приказала Лю Яню сочинить стихи о том, как госпожа Ван носит на голове шест. Лю Янь сразу же, не задумываясь, произнес:

Сотни игр перед дворцом,

Верх искусства — Ван с шестом:

Удержать на лбу не просто

Шест да мальчика на нем!

Император, Ян гуйфэй и все остальные наложницы, которые при этом присутствовали, остались довольны и смеялись так, что было слышно наруже.

Затем император приказал подарить мальчику халат с желтыми узорами и слоновой кости дощечку{34}.

В другой раз император устроил для всех князей пир в Зале магнолий. Цвет магнолий, однако, уже опал, и на душе у императора было нерадостно. Но вот Ян гуйфэй, захмелев, начала плясать под напев «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор», — и лик императора просветлел: только тогда понял он до конца, насколько прелестна и изящна Ян гуйфэй. Она кружилась, как кружатся в воздухе снежинки; глядя на них, чудится, будто кружится небо и вращается под ногами земля.

Как-то император увидел во сне десять небожительниц и написал мелодию «Плывут лиловые облака». (Вот как это произошло. Во сне Сюань-цзуну явились десять или больше бессмертных небожительниц. Они спускались вниз на благоносных облаках. Каждая держала в руках музыкальный инструмент. Облака остановились, и девы заиграли перед императором. Мелодия была необыкновенно чистой — поистине небесные звуки! Одна из небожительниц сказала: «Это напев бессмертных, зовется «Плывут лиловые облака». Мы научим Ваше величество этому напеву».

Император был очень доволен и запомнил эту песнь.

Когда он проснулся, звуки ее все еще звучали у него в ушах. Наутро он приказал подать флейту, чтобы исполнить мелодию. И ему удалось восстановить напев из сновидения полностью.)

Он сочинил еще мелодии «Дочь дракона, явившаяся во сне», и «Холодные волны». (Вот как это было. Когда Сюань-цзун находился в Восточной столице, приснилась ему женщина изумительной красоты. Волосы ее были собраны в узел, похожий на сердце. На ней было просторное платье с длинными и широкими рукавами; она склонилась в поклоне перед ложем. Император спросил: «Кто ты такая»? Она ответила: «Ваше величество, я дочь дракона, который живет в вашем пруду «Холодные волны»{35}. Между теми, кто оберегает ваши дворцы и вас, мне принадлежит не последнее место. Вам хорошо знакома небесная музыка, и я хотела вас просить: обучите меня какой-нибудь мелодии, чтобы я могла прославить весь наш род».

Во сне император играл на хуцине{36}. Он вспоминал старые мелодии, добавляя к ним новые, и в конце концов сочинил мелодию «Холодные волны». После этого дочь дракона поклонилась и исчезла.

Пробудившись, император записал весь напев от начала до конца. После этого он вызвал дворцовый оркестр и, сам играя на пипа{37}, повторял мелодию вновь и вновь. Новая мелодия была исполнена во дворце «Холодные волны», что стоял на берегу одноименного пруда, в присутствии военных и гражданских чинов. Вдруг вода посреди пруда вздыбилась, и из глубины появилась бессмертная дева — та самая, которая приснилась императору. Император был очень рад этому и приказал первому министру соорудить посреди пруда храм и каждый год совершать в нем жертвоприношение.)

Когда обе мелодии были завершены, последовало высочайшее дозволение всем князьям, а также музыкантам Грушевого сада и Палаты вечной весны{38} исполнять их.

В это время впервые прибыла из Синьфэна во дворец искусная танцовщица Се А-мань. Она очень понравилась императору и Ян гуйфэй, и ее приняли ко двору.

В малом зале Цинъюань устроили музыкальное представление. Князь Нин играл на нефритовой флейте, император — на барабане, Ян гуйфэй — на пипа, Ма Сянь-ци — на фансяне{39}, Ли Гуй-нянь — на трубе, Чжан Е-ху — на кунхоу{40}, Цзя Хуай-чжи — на трещотках. Представление продолжалось с утра до полудня, и все остались довольны сверх всякой меры.

Только младшая сестра Ян гуйфэй, госпожа Циньго, сидела молча и неподвижно.

Император обратился к ней шутливо:

— Музыканты А-маня (император часто называл себя этим именем в тесном кругу) были рады доставить госпоже удовольствие. Прошу их вознаградить!

— Неужели у невестки императора из великого дома Танов не найдется денег на расходы? — так же шутливо возразила она.

И она щедро всех одарила, истратив три миллиона. Инструменты у музыкантов были редкостные: легчайшее прикосновение извлекало из них чистые и нежные звуки, разносившиеся очень далеко. Пипа из лошасского сандала преподнес Ян гуйфэй евнух Бай Цзи-чжэнь; он ездил по делам в область Шу и привез подарок оттуда. Дерево было очень нежное, как яшма, и до того блестящее, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Золотая, с красными иероглифами гравировка изображала пару фениксов{41}. Струны лушуйского шелка — дар страны Мохэмило{42} — прибыли в самом начале годов «Юнтай»{43}. Они сверкали, точно жемчужное ожерелье. На флейте из лазоревого нефрита играла сама Хэн-э{44}. Триста инструментов, присланные Ань Лу-шанем, все были из нефрита. Не только сестры гуйфэй, но и князья и их дочери учились игре на пипа у Ян гуйфэй. За каждую разученную мелодию полагались богатые подарки.

В тот день, обращаясь к Се А-мань, Ян гуйфэй сказала:

— Ты бедная девушка, тебе нечем отблагодарить учительницу. Лучше я сама сделаю тебе подарок.

И она приказала прислужнице по имени Хун-тао — Красный персик принести браслет из красной крапчатой яшмы и отдать Се А-мань.

Искусно играла Ян гуйфэй и на цине{45}. Даже опытные музыкантши из Грушевого сада не могли извлечь из его пластинок таких нежных звуков.

Император приказал доставить из Ланьтяни зеленый нефрит и сделать цинь. Когда работа была завершена, император заказал раму, украшенную золотом, жемчугом и малахитом. Стойки отлили из золота в виде двух львов. Не было в ту пору циня, отделанного краше и богаче.

В годы «Кайюань» во дворце высадили кусты шаояо которые теперь называют пионами. (В «Записках о цветах и иных растениях в годы «Кайюань» и «Тяньбао» так и говорится: «Цветы, именовавшиеся во дворце шаояо, — это пионы».)

Привезли несколько кустов красных, лиловых, розовых и безукоризненно белых шаояо. Император повелел высадить их к востоку от пруда Синцин, перед Беседкою тонких благовоний. Когда они распустились пышно, император верхом отправился полюбоваться цветами, Ян гуйфэй следовала за ним в коляске. По приказу императора среди музыкантов Грушевого сада выбрали лучших, всего шестнадцать человек. Среди них была Ли Гуй-нянь, которая тогда почиталась лучшей певицей. Держа в руках трещотки из сандалового дерева, она во главе прочих подошла к императору и приготовилась петь.

Но император сказал:

— Мы любуемся прославленными цветами, и к тому же — в присутствии самой Ян гуйфэй. Подобает ли сейчас звучать старым песням?!

Повинуясь приказу, Ли Гуй-нянь взяла бумагу с узором из золотых цветов и приготовилась записывать стихи. Послали в Ханьлинь{46} пригласить Ли Бо{47}, чтобы он написал три стихотворения на мотив{48} «Радостный покой». Ли Бо явился без промедления, но он был сильно пьян. Он выслушал волю императора, взял тут же кисть и написал такие стихи:

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Что тучка в небе — милой одеянье.

Любимой лик — пион в благоуханье…

Не фея ль ты с Нефритовой горы{49},

Где льет луна волшебное сиянье?

ВТОРОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Цветок блестит жемчужного росою,

Желанья — дождь и тучка над горою{50}.

Красу такую знал ли Ханьский двор? —

Одну Фэй-янь сравнить могу с тобою{51}.

ТРЕТЬЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Цветы — и те «крушащей царства» рады{52},

Ей государь шлет ласковые взгляды;

Развеяла она его печаль,

Придя к беседке Грушевого сада.

Когда Ли Гуй-нянь поднесла стихи императору, он велел музыкантам Грушевого сада положить их на музыку и сопровождать пение Ли Гуй-нянь.

Ян гуйфэй была очень рада; держа в руках драгоценный хрустальный бокал, она налила в него силянчжоусского виноградного вина и слушала пение, улыбаясь, глубоко растроганная. Император сам подыгрывал на нефритовой флейте, к концу куплета замедляя темп, отчего мелодия становилась еще красивей.

Допив вино, Ян гуйфэй подобрала концы расшитого шарфа и дважды поклонилась императору.

После этого император особо отличал Ли Бо среди других ученых Ханьлини.

Гао Ли-ши, однако, был оскорблен тем, что ему пришлось снимать с Ли Бо туфли. Услышав на другой день, как Ян гуйфэй повторяет стихи, которые мы привели выше, он сказал словно бы в шутку:

— Я-то думал, что вы ненавидите этого Ли Бо, а оказывается, вы от него в восторге.

— Разве этот ученый не заслуживает восторга? — изумилась Ян гуйфэй.

— Но ведь он сравнил вас с Фэй-янь и тем самым унизил вас!

Ян гуйфэй с ним согласилась.

Император трижды предлагал пожаловать Ли Бо высокою должностью. Но во дворце сопротивлялись, и в конце концов государь перестал настаивать.

Однажды в покоях под названием «Зал ста цветов» Сюань-цзун просматривал «Жизнеописание ханьского императора Чэн-ди». Ян гуйфэй подошла сзади, поправила воротник императора и спросила:

— Что вы читаете?

— Не спрашивай, — отвечал император с улыбкой. — Если ты узнаешь, не будет потом от тебя покоя!

Но все же Ян гуйфэй удалось подсмотреть, что читал император. Слова, которые она увидала, оказались такие: «У ханьского императора Чэн-ди была наложница Фэй-янь. Тело ее отличалось такою легкостью, что чудилось, ее может унести ветер. Император приказал сделать блюдо из хрусталя, и придворные держали его в руках, а на блюде танцевала Фэй-янь. Кроме того, император построил беседку для укрытия от ветра, и там расставил различные благовония, словно они могли помешать ветру унести наложницу».

— А какой нужен ветер, чтобы унести тебя? — шутливо спросил император.

Он намекал на то, что Ян гуйфэй была полновата.

— «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор» нравится мне больше всех других древних мелодий, — сказала Ян гуйфэй, не ответив на его вопрос.

— Я только пошутил, а ты, кажется, готова рассердиться? — сказал император. — Погоди, я вспомнил про одну ширму. Она лежит сложенная. Сейчас я тебе ее подарю.

Надобно вам знать, что эта ширма звалась «Радужной». На ней были изображены красавицы минувших веков, каждая фигурка — величиной около трех цуней{53}. Одежды на красавицах, как и все остальные изображения, были из разных драгоценных камней, сама ширма — из хрусталя, а рама — из черепахи и кости носорога. Все это было украшено нитками жемчуга и сработано так тонко и искусно, будто и не человеческими руками.

Ширму сделали при сунском государе Вэнь-ди{54} и преподнесли в подарок принцессе И-чэн; вместе с принцессою она попала к бэйху{55}. В начале годов «Чжэньгуань»{56} бэйху были уничтожены, и ширма вместе с императрицей Сяо{57} вернулась в Китай. Вот почему император мог подарить ее Ян гуйфэй. (После этого Ян гуйфэй поехала к гочжуну и взяла ширму с собой. Поставив ширму наверху, в башне, она вскоре вернулась во дворец.

В полдень гочжун обычно отдыхал в верхних покоях башни. Когда он прилег, то увидел ширму. Как только он заснул, красавицы сошли с ширмы и приблизились к его кровати. Все они по очереди представились:

— Разрывающая шелк{58}. — Девушка из Динтао. — Красавица из юрты{59}. — Кухарка у очага{60}. — Погубительница государства У{61}. — Ступающая по лотосам{62}. — Девы с Персикового источника{63}. — Оставившие следы на бамбуке{64}. — Преподносящая все свои пять чувств. — Согревающая плоть. — Бросившаяся в волны{65}. — Воскуряющая благовония. — Несравненная из дворца Угун. — Сборщица цветов{66}. — Похитительница благовония. — Обитательница золотоверхих покоев{67}. — Снимающие поясные подвески{68}. — Обернувшаяся облаком{69}. — Служительница богини Сиванму{70}. — Ставшая дымкой. — Та, которой подводили брови{71}. — Играющая на флейте{72}. — Насмехающаяся над хромым{73}. — Красавица из лагеря в Гайся{74}. — Сюй Фэй-цюн{75}. — Порхающая ласточка{76}. — Обитательница Золотой долины{77}. — Отроковица. — Блестящие волосы {78}. — Пришедшая ночью{79}. — Красавицы Узорной и Весенней палат{80}. — Фу Фэн.

Гочжун лежал с открытыми глазами и видел все, что перед ним происходит, однако не мог ни шевельнуться, ни вымолвить слова. Все красавицы, каждая с музыкальным инструментом в руках, сели в ряд. Вдруг появились десять девушек с очень тонким станом и сказали:

— Мы танцовщицы.

Взявшись за руки, они запели песню, в которой были такие слова:

Три цветка аромат источают в саду{81}.

Старший Ян принесет своим сестрам беду.

Потом появились еще три девицы. Они сказали:

— Мы — «Изгибающиеся, как натянутый лук»{82} из чуских дворцов. Разве вам не приходилось читать «Предисловие к чуским строфам»{83}, где есть такие строки:

Как цветок, нежна,

Как нефрит, бледна.

И они показали свое искусство. Закончив, они вернулись, одна за другой, на свои места.

Опомнившись, гочжун испугался и встревожился необычайно. Он поспешил сойти вниз и тотчас же приказал закрыть двери верхних покоев на замок. Когда Ян гуйфэй узнала о случившемся, она тоже не захотела больше смотреть на эту ширму.

После мятежа Ань Лу-шаня ширма была еще цела и находилась в доме Юань Цзая{84}. О дальнейшей ее судьбе, однако ж, ничего не известно.)

II

Однажды, в конце годов «Кайюань» из Цзяньлина доставили саженцы апельсинов. Десять деревьев император приказал посадить во дворце Пэнлай.

В годы «Тяньбао», на девятом месяце десятого года, деревья принесли плоды. Обращаясь к первому министру, император сказал:

— Не так давно мы высадили во дворце несколько апельсиновых деревьев, и нынешней осенью они принесли плоды — более ста пятидесяти штук. Они почти не отличаются от тех апельсинов, что привозят из Цзяннани или из Шу. Разница совсем незначительная.

По этому случаю первый министр выразил свою радость в следующем докладе:

«Осмелюсь покорнейше донести, что произведенное природою не может изменить своего естества. Ничего подобного не бывало испокон веков, и если сейчас произошло, то заслуживает изумления сверх всякой меры. Событие это свидетельствует, что Вы мудро правите всеми и вся, умело направляете все силы жизни и Ваш путь правления — благ и добродетелей, оттого и сама природа Вам повинуется. Возьмем, к примеру, мандарины и помело. Они произрастают и на юге, и на севере, но имеют различные наименования. Так установлено природою изначально и непреложно. Благотворное воздействие Вашего величества столь могущественно, что Вы смогли объединить всю страну. Ваша милость изливается на все в равной мере, даже и на растения, прозябающие во всех концах страны. Поэтому редкие фрукты, прежде рождавшиеся только на юге, ныне могут расти и в Вашем дворце. Они поспевают осенью, и аромат их разносится по всем дворцовым садам. Они приобретают золотистый цвет и прекрасны в лучах солнца».

Вслед за тем император одарил апельсинами высших сановников. Среди плодов были два сросшихся апельсина. Император и Ян гуйфэй долго ими любовались.

— Им словно бы знакомы человеческие чувства, — сказал император. — Мы с тобою стали одно целое, и то же самое произошло с апельсинами.

Он предложил ей сесть, и они вместе съели двойной плод. Затем император приказал написать картину, дабы запечатлеть эту сцену в назидание потомству{85}.

Ян гуйфэй родилась в области Шу и очень любила личжи. Но личжи южного побережья гораздо вкуснее, чем из Шу, и потому на юг ежегодно посылали особых чиновников для доставки личжи{86}. В тех краях, однако, очень жарко, и личжи надо есть сразу, как только созреют. Если плоды оставить хотя бы на одну ночь, они теряют свой вкус. Каких трудов стоило привозить эти плоды личжи с далекого юга на север — невозможно себе представить!

Однажды император играл с Ян гуйфэй в кости и совсем уже проигрывал: выиграть можно было только в том случае, если бы выпала двойная четверка. В азарте император то и дело звал: «Четверка! Четверка!» И действительно, кости после долгого кружения замерли на двойной четверке. В память о победе император приказал Гао Лиши перекрасить четверку в темно-красный цвет. С тех пор на всех костях четверка обозначена красным.

В другой раз привезли из Гуаннани белого попугая, который понимал человеческую речь. Попугаю дали кличку «Девушка в белоснежной одежде». Как-то утром он взлетел на зеркало Ян гуйфэй и оттуда прокричал:

— Девушка в белой одежде видела сон, будто ее схватила хищная птица.

Император сказал Ян гуйфэй, чтобы она выучила попугая сутре о Высшей премудрости{87}. Несколько времени спустя император отправился с Ян гуйфэй на прогулку в другой дворец, и они захватили с собой попугая, который сидел на ручке паланкина. Вдруг откуда ни возьмись налетел ястреб, схватил «Девушку в белоснежной одежде» и убил.

Император и Ян гуйфэй долго оплакивали попугая и похоронили его в саду, а место погребения нарекли «Могилою попугая».

Из Цзяочжи прислали в дар пятьдесят кристаллов Барусовой камфоры, напоминавших формою коконы шелкопряда. По словам персов, такие кристаллы находят только в старых деревьях «Мозг дракона».

В императорском дворце эту камфору так и прозвали — «Мозг дракона», и десять кристаллов император преподнес Ян гуйфэй. А та тайком отправила гонца на быстроногом коне к Ань Лу-шаню (этот конь отличался длинной шерстью на животе, способностью видеть в ночном мраке и пробегать пятьсот ли за день), пославши ему три кристалла. Ян гуйфэй часто посылала Ань Лу-шаню то дорогую одежду, то шкатулки из нефрита, то чеканного золота посуду.

На одиннадцатом году умер Ли Линь-фу{88}, после чего Первым министром был назначен Ян Сянь. Теперь его свита состояла уже более чем из сорока чиновников. На двенадцатом году Ян Сянь получил еще звание Смотрителя общественных работ.

Его старший сын, Сюань, который до того женился на княжне Янь-хэ, был пожалован титулом сановника первого ранга и назначен главой Приказа императорских жертвоприношений и помощником начальника Управления казною.

Младший сын, Фэй, женился на принцессе Ван-чунь. Двоюродный брат Ян гуйфэй, Цзянь, занимавший должность младшего надзирающего, — женился на княжне Чэн-жун.

Таким образом, одна из женщин в семействе Ян была любимой наложницей императора, две были принцессы, три — княжны и еще три — владетельницы уделов.

На тринадцатом году Сюань-янь удостоился звания Великого полководца и титула владетеля Циго. Его мать получила удел и титул правительницы Лянго, местным властям было приказано соорудить в ее честь храм, и император сам сделал надпись для камня на ее могиле. Дядя Сюань-гуй стал главой Палаты общественных работ. Дочь младшего управляющего императорским книгохранилищем, Цуй Сюня (он приходился зятем госпоже Ханьго), стала гуйфэй Дай-цзуна. Сын госпожи Гого, Пэй-хуэй, женился на дочери Дай-цзуна — принцессе Янь-гуан, а ее дочь стала наложницею сына Жан-ди. Цзюнь, сын Лю Дэна, зятя госпожи Циньго, женился на княжне Чан-цин. Брат Лю Дэна, Тань, женился на дочери Су-цзуна{89}, принцессе Хэ-чжэн.

Ежегодно в десятый месяц император удостаивал своим посещением Дворец блеска и великолепия и обыкновенно проводил там зиму, после чего возвращался к себе. Выезжая во дворец, он всегда находился в одном паланкине с Ян гуйфэй.

Во Дворце блеска и великолепия была башня Дуаньчжэн, в ней помещался покой, где Ян гуйфэй совершала свой туалет. Был там еще Лотосовый бассейн с ванной комнатой Ян гуйфэй. Усадьба, пожалованная гочжуну, лежала к югу от восточных ворот императорского дворца, как раз напротив домов госпожи Гого. Коньки же крыш в усадьбах, принадлежавших госпожам Ханьго и Циньго, соприкасались. Если император удостаивал своим посещением один из домов, он всегда навещал все пять семей, и им предоставлялось почетное право дать императору пир. В свите государя каждое из семейств являло собою особый отряд с особым цветом одежды. И когда отряды всех пяти домов собирались вместе, платья их сверкали всеми цветами радуги. Во время таких выездов часто случалось, что придворные теряли головные украшения, туфли, бирюзу, жемчуг, изумруды, которые после можно было собирать на дороге пригоршнями.

Однажды некий человек, склонившись в поклоне, следил за вереницею колясок и после того в течение нескольких дней сам благоухал ароматами. Число лошадей превышало тысячу. Впереди скакали всадники с воинскими знаменами Цзянняньского округа. Пиры задавались как по случаю выезда, так и по случаю благополучного возвращения.

Из дальних и ближних мест беспрерывным потоком текли ко двору подарки — евнухи, певицы, с любопытством разглядывавшие друг друга, собаки, лошади, ценные безделки.

Раньше других умерла госпожа Циньго, а госпожи Гого, Ханьго и гочжун еще долго процветали. Госпожа Гого и гочжун состояли в предосудительной связи. Не считаясь с правилами и приличиями{90}, гочжун и госпожи Ханьго и Гого по пути во дворец развлекались тем, что скакали бок о бок, взапуски, нахлестывая лошадей. За ними следовала конная свита из мужчин и женщин, всего более ста человек. От факелов было светло как днем. Все ехали в открытых колясках, наряженные богато и ярко. Улицы были запружены зеваками, и толпа только ахала в изумлении.

На всех свадьбах в любом из десяти княжеских домов — женили ли сына или выдавали замуж дочь — посажеными бывали неизменно госпожи Ханьго и Гого. Всякий раз им платили тысячу связок монет. Только после этого император давал свое согласие на брак.

На четырнадцатом году правления, в первый день шестого месяца, император удостоил своим посещением Дворец блеска и великолепия. Это был день рождения Ян гуйфэй. Император приказал оркестру Грушевого сада собраться в Зале долголетия. (Это был один из оркестров и состоял из тридцати человек. Все музыканты были моложе пятнадцати лет.)

Новая мелодия, которую музыкантам предстояло торжественно исполнить, еще не имела названия; как раз в это время из Наньхая доставили личжи, и император предложил назвать ее «Аромат личжи». Предложение государя было встречено такими криками восторга, что казалось, они способны пошатнуть горы и потрясти долины.

На одиннадцатом месяце того же года Ань Лу-шань поднял в Юдине мятеж, объявив, что хочет свергнуть гочжуна. (Первоначально Ань Лу-шаня звали Ялошань: он происходил из племени ху и был полукровкой. Мать его была шаманка. В пожилые годы Ань Лу-шань неимоверно растолстел, живот свешивался ему на колени. Однажды он взвесился, и оказалось, что вес его равен тремстам пятидесяти цзиням{91}. И тем не менее, исполняя перед государем танцы своего народа ху, он носился быстро, как ветер. Однажды император приказал поставить в восточном покое башни Циньчжэн ширму, расшитую большими золотыми фазанами, и широкое ложе под пологом и посадил Ань Лу-шаня рядом с собой. Перед башней разыгрывались всевозможные представления, которые император смотрел вместе с Ань Лу-шанем. Су-цзун заметил с укором:

— За всю историю, с древнейших времен до наших дней, не найти случая, чтобы подданный смотрел представления, сидя возле императора.

— Лик его поистине необычен, — тихо промолвил император. — Я посадил его рядом с собою, чтобы предотвратить несчастье.

В другой раз, на ночном пиру, Ань Лу-шань заснул, охмелев, и превратился в свинью с головой дракона. Придворные тут же доложили об этом императору.

— Этот свино-дракон, пожалуй, ничего дурного сделать не способен, — решил император.

И так как его вовремя не умертвили, он потряс мятежами все Срединное государство{92}.)

Виновниками бунта Ань Лу-шаня молва единодушно называла троих — гочжуна, госпожу Гого и Ян гуйфэй, однако довести это до сведения императора никто не решался.

Император хотел возвести на престол наследника, чтобы самому выступить в поход. Своим планом он поделился с гочжуном. Тот страшно перепугался и, вернувшись домой, сказал сестрам:

— Скоро нам всем конец! Если на престол взойдет наследник, мы погибли.

Сестры с плачем рассказали об этом Ян гуйфэй. Выслушав их, Ян гуйфэй умоляла императора пощадить ее, и государь отказался от своего намерения.

На пятнадцатом году, в шестом месяце, пала Тунгуань{93}. Император выехал в Башу. Ян гуйфэй сопровождала его. Когда они прибыли на почтовую станцию Мавэй, командующий Правой императорской армией, Чэнь Сюань-ли, страшась солдатского мятежа, обратился к войскам с такою речью:

— Поднебесная на краю гибели, императорский трон колеблется. Если бы не Ян гочжун, который грабил и притеснял народ, разве дошли бы мы до такого позора? Если мы не уничтожим его теперь же, не будет нам прощения в глазах Поднебесной.

— Мы и сами давно так думаем! — отвечали солдаты. В это самое время туфаньские послы{94}, явившиеся для переговоров о дружбе и мире, беседовали с гочжуном в помещении станции.

Узнав об этом, солдаты закричали:

— Ян гочжун с туфанями замышляют измену! — и, окружив помещение станции, убили гочжуна, а заодно его сына, Сюаня, и еще иных.

(Прежнее имя гочжуна было Чжао. Он был сыном Чжан И-чжи{95}. В годы «Тяньшоу»{96} никто не мог сравниться с Чжан И-чжи в высочайшем благоволении императрицы. Всякий раз, возвращаясь домой, он поднимался на башню, и лестницу убирали, а вокруг дома разбрасывали груды терновника, чтобы ни одна служанка не могла к нему проникнуть, — так повелела императрица. Его мать опасалась, что род Чжана останется без наследника, и спрятала служанку по имени Бинь-чжу в двойной стене башни. Вскоре та забеременела и родила гочжуна. После смерти Чжан И-чжи мать гочжуна была выдана замуж в род Янов.)

Император вышел из почтовой станции, чтобы успокоить войско. Но солдаты и не думали расходиться. Император взглянул на приближенных, словно спрашивая о причине. Тогда Гао Ли-ши сказал:

— Во всем виноват гочжун. Правда, он уже понес наказание, но Ян гуйфэй — его сестра, и к тому же она принадлежит к числу приближенных Вашего величества. Это тревожит солдат. Умоляю совершенномудрого подумать и принять решение. (В другом варианте говорится: «Как солдаты могут разойтись? Ведь корень зла еще цел». Конечно, Гао Ли-ши разумел Ян гуйфэй.)

Император вернулся на двор станции. Между стеной, которой был обнесен двор, и зданием был тупичок. Не в силах войти в свои покои, император остановился здесь, склонив голову и опираясь на посох. Чувства совершенномудрого словно помутились.

Долго стоял он так, пока чиновник столичного округа, Вэй Э (сын Цзянь Су) не приблизился к нему и не сказал:

— Ради успокоения страны умоляю Ваше величество забыть о личных привязанностях!

Наконец император вошел в свои временные покои и вскоре показался в дверях, поддерживая Ян гуйфэй. Он проводил ее до северного выезда на почтовую дорогу и здесь простился с нею, предоставив остальное Гао Ли-ши. Рыдания гуйфэй свидетельствовали, что она не владела своими чувствами. Кое-как собравшись с силами, она проговорила:

— Желаю всем счастья. Ваша раба долго пользовалась благосклонностью государя и умирает, не тая обиды. Прошу вас только совершить перед Буддой положенные обряды.

— Желаю тебе возродиться в счастливых краях, — сказал император.

После этого Гао Ли-ши удавил ее под грушей перед буддийским храмом. Едва она испустила дух, с юга прибыли личжи. Император взглянул на них и несколько раз тяжело вздохнул. Потом он сказал Гао Ли-ши:

— Исполни за меня обряд.

Обряд жертвоприношения был совершен, а солдаты все держали в осаде императорскую ставку. Тогда тело Ян гуйфэй завернули в расшитое покрывало, положили на ложе и выставили на дворе почтовой станции. Чэнь Сюань-ли вместе с другими получил повеление войти во двор и осмотреть тело. Чэнь Сюань-ли приподнял голову Ян гуйфэй и убедился, что она мертва.

— Кончено, — сказал он.

После этого осада была снята. Останки Ян гуйфэй похоронили за пределами западного предместья, в одном с лишним ли к северу от главной дороги. Она прожила тридцать восемь лет.

Сидя на коне и держа в руках фрукты личжи, император сказал Чжан Е-ху:

— Теперь мы отправляемся в Цзюньмэнь. Птицы поют, цветы опадают, — все зеленеет — и воды, и горы. И это лишь усугубляет мою скорбь о Ян гуйфэй.

Как-то император выехал верхом из Дворца блеска и великолепия, намереваясь удостоить своим посещением дом госпожи Гого.

Однако Чэнь Сюань-ли сказал ему:

— Ваше величество не свободны выезжать куда вздумается.

Император выслушал его и повернул коня обратно.

На другой год, когда во дворце готовились к Празднику фонарей, император хотел совершить вечернюю прогулку. И опять тот же Чэнь Сюань-ли сказал:

— За дворцом большой пустырь. Чтобы Вашему величеству там гулять, надо загодя приготовиться. Если Вы непременно хотите совершить вечернюю прогулку, я снимаю с себя всякую ответственность.

Император и на сей раз внял его совету.

Все это, так же как обращение Чэнь Сюань-ли к императору в Мавэе, в присутствии войск, говорит о храбрости этого человека.

Еще до событий в Мавэе, прорицатель Ли Ся-чжоу написал такие стихи:

Люд покинул город Янь.

На границе войска нет;

Там, где бесы под горой, —

Шелком стянут был браслет.

Первая строчка означает, что в город Янь из Цзимэня пришли войска Ань Лу-шаня. Вторая строчка намекает на поражение Гэ Шу-ханя у заставы Тунгуань. Третья скрывает знак «вэй» — часть наименования Мавэй, — состоящий из двух иероглифов: вверху «гора», под ней «бесы», то есть подразумевает Мавэй. И, наконец, последняя строчка говорит о смерти Ян гуйфэй: ведь детское ее имя — Нефритовый браслет, и Гао Ли-ши удавил ее шелковым шарфом.

А вот другое предвещание: Ян гуйфэй любила украшать прическу накладными волосами и отдавала предпочтение желтым юбкам, и в конце годов «Тяньбао» столичные ребятишки распевали песенку:

В волнах не видно парика,

И юбку унесла река.

Прежде, бывая на приемах у императора, Ань Лу-шань в разговоре с ним допускал всякие шутки. На этих приемах почти всегда бывала и Ян гуйфэй. Сердце не выдержало, и он полюбил ее. Когда он узнал, что Ян гуйфэй погибла в Мавэе, он несколько дней скорбел и печалился. Хотя его вырастил Ли Линь-фу, гочжун стал ему заклятым врагом. С этого все и началось.

Тем временем госпожа Гого достигла Гуаньдяня в Чэньцане. Как только туда дошли слухи о смерти гочжуна, начальник уезда, Сюэ Цзин-сянь, во главе чиновников и разного прочего люда бросился в погоню и нагнал ее как раз у въезда в бамбуковую рощу. Госпожа Гого решила, что это мятежники, и сперва убила своего сына, Вэя, потом дочь. Супруга гочжуна, Пэй-жоу, сказала ей:

— Сестра, пожалей меня — облегчи и нашу участь!

Тогда Гого умертвила Пэй-жоу с дочерью, а потом перерезала горло себе. Но она умерла не сразу и была доставлена в тюрьму. Она спросила:

— Кто заключил меня в тюрьму — император или мятежники?

— Не твое это дело, — отвечал тюремщик.

Кровь комком подступила к горлу, и она скончалась. Похоронили ее в восточном предместье, под тополем, в десяти с лишним шагах к северу от главной дороги.

Император покинул Мавэй и направился в Фуфэн. По обочинам цвели цветы, буддийские храмы окружал багульник. Он долго любовался этими кустами. Их прозвали благоносными, потому что они вызывают мысли о близких.

Они достигли Сегукоу; здесь уже несколько дней подряд шел дождь. Колесницы тряслись по настилу горной дороги, и звон колокольчиков эхом отдавался в горах.

Император с грустью вспомнил Ян гуйфэй и, прислушиваясь к звону, сочинил мелодию «Колокольчики под проливным дождем», в которой излил свою печаль.

В годы «Чжидэ»{97}, на втором году, Западная столица была отбита у врага. В одиннадцатом месяце, на возвратном пути из Чэнду, император распорядился совершить заупокойное жертвоприношение Ян гуйфэй. Он хотел также сменить место погребения, но Ли Фу-го и другие сановники с этим не согласились. Тогдашний начальник Палаты церемоний, Ли Куй, подал доклад, в котором говорилось: «Солдаты императорских армий взбунтовались из-за Ян гочжуна, и он был казнен. Сейчас Вы хотите сменить место погребения Ян гуйфэй, — боюсь, как бы это не вызвало беспокойства в войсках».

В дальнейшем Су-цзун положил конец этому. Однако Сюань-цзун приказал одному из придворных тайно вырыть останки Ян гуйфэй и похоронить в другом месте. Первоначально тело Ян гуйфэй было обернуто в фиолетовое покрывало. Когда вскрыли могилу, кожа и плоть уже истлели, но на груди сохранился вышитый мешочек для благовоний. Покончив с новым погребением, евнух принес императору этот мешочек. Император спрятал его в рукав халата.

Он приказал написать портрет Ян гуйфэй и повесил его в одном из главных залов. С утра до вечера смотрел он на портрет и проливал слезы.

Как-то, находясь в южных палатах, Сюань-цзун ночью поднялся на башню Циньчжэн и, опершись на перила, смотрел на юг. Перед ним, окутанная дымкой, плыла луна. Император запел про себя:

В саду дворцовом выросли деревья,

А войско из похода не вернулось…

Когда он кончил петь, ему показалось, что в соседнем квартале тоже кто-то поет. Он обернулся к Гао Ли-ши и спросил:

— Быть может, это кто-нибудь из прежних певиц Грушевого сада? Пригласи ее утром ко мне.

На следующий день Гао Ли-ши исподволь разузнал, кто пел накануне в соседнем квартале, и привел женщину к императору. Это и в самом деле оказалась певица из Грушевого сада.

При императоре неотлучно находилась прислужница Ян гуйфэй, по имени Хун-тао — Красный персик. Как-то она играла «Лянчжоусскую песнь» на нефритовой флейте. Когда она закончила, они взглянули друг на друга и не могли сдержать слез. Так, благодаря императору, эта мелодия приобрела известность. И поныне у нее немало поклонников, способствующих широкому ее распространению.

В середине годов «Чжидэ» Сюань-цзун удостоил своим посещением Дворец блеска и великолепия. Среди сопровождавших его сановников и наложниц многие были новыми приближенными.

Остановившись у подножья башни Ванцзин, император приказал Чжан Е-ху исполнить мелодию «Колокольчики под проливным дождем». Слушая, император огляделся печально, и из глаз его полились невольные слезы. Окружающие также были глубоко опечалены.

Как уже говорилось, в Синьфэне жила танцовщица Се А-мань, искусно плясавшая под напев «Холодные волны». Раньше она часто бывала во дворце, и Ян гуйфэй очень благоволила к ней. В этот день, по приказу императора, она была тоже приглашена. Завершив свой танец, Се А-мань подошла к императору и подала ему яшмовый в золотых крапинах браслет.

— Это мне подарила Ян гуйфэй, — сказала она.

Император взял браслет, лицо его омрачилось, на глазах показались слезы:

— Когда мой дед завоевал Корею, он привез оттуда две драгоценности — золотой пояс и вот этот браслет из крапчатой яшмы. Пояс я подарил князю Ци-вану в благодарность за поднесенные им стихи «Пруд дракона». А яшмовый браслет подарил Ян гуйфэй. Потом в Корее узнали, что эти драгоценности у меня, и обратились ко мне: «После того, как наша страна утратила эти драгоценности, ветер и дождь приходят не вовремя, в народе взаимная вражда, войско ослабело». Я этими вещами особенно не дорожил и распорядился вернуть им золотой пояс. А браслет не вернул. Если ты получила его от Ян гуйфэй, пусть он останется у тебя. Для меня он только был бы источником печальных воспоминаний.

И с этими словами император снова заплакал.

Когда наступили годы «Ганьюань»{98}, на первом году, Хэ Хуай-чжи обратился к императору с докладом:

«Когда-то давно, в летнюю пору, Ваше величество играли с князьями в облавные шашки, а мне приказали играть вам на пипа. (Дека инструмента была сделана из камня, струны — из жил желтой цапли. Я играл, ударяя по струнам железными молоточками.) Ян гуйфэй стояла рядом с Вами и следила за Вашей игрой. Ваше величество посчитали свои камни и увидели, что проигрываете. Тогда Ян гуйфэй выпустила собачку Канго, которая бросилась на доску и перемешала все камни. Вы были очень довольны. В это время легкий ветерок приподнял шарф Ян гуйфэй, конец его опустился на мою головную повязку и оставался долго — пока я не повернулся. Вернувшись домой, я почуял, что моя головная повязка пропиталась ароматом. Я снял ее и спрятал в вышитый мешочек. Ныне я осмеливаюсь поднести Вам эту повязку, которую до сих пор хранил у себя».

Император развязал мешочек и сказал:

— Это благовоние называется Барусова камфора. Как-то я положил несколько кристаллов среди цветов нефритового лотоса в Теплых источниках. Я побывал там много спустя — запах все еще держался. А ваша головная повязка хранилась в шелку — понятно, что запах продержался еще дольше.

После этого император очень долго был печален. Душа совершенномудрого пребывала в неизбывной скорби, и он только повторял, вздыхая:

Из чурбака фигурка старика:

Как настоящий — вплоть до волоска!

Плясал он только миг — порвалась нитка…

И жизнь людская столь же коротка.

Как раз в эту пору из Шу прибыл даос, по имени Ян Тун-ю. Узнав, что император непрестанно печалится о Ян гуйфэй, он сказал:

— Я владею искусством Ли Шао-цзюня{99}.

Сюань-цзун очень обрадовался и приказал вызвать дух возлюбленной. Даос употребил все свое искусство, но Ян гуйфэй не явилась. Чародею было ведомо умение возноситься на небо и углубляться в недра земли, и вот он спустился в поисках Ян гуйфэй в подземное царство. Однако так нигде и не встретил ее. Без устали продолжал он искать повсюду — побывал на крайнем востоке, за морями, достиг острова Пэнху{100}. И тут на вершине самой высокой горы он вдруг заметил множество башен и легких строений. Поднявшись, он обнаружил покои, обращенные к востоку. Ворота были закрыты. Надпись на табличке гласила: «Подворье великой и бессмертной Нефритовой наложницы». Даос вынул шпильку и постучался. На стук вышла девочка; волосы ее были стянуты в два узла.

Не успел он вымолвить и слова, как девочка ушла обратно. Вслед за тем появилась служанка в бирюзовом платье и осведомилась, откуда он прибыл. Даос сказал, что послан императором и прибыл по его повелению.

— Нефритовая наложница почивает, вам нужно подождать немного, — сказала служанка в бирюзовом платье.

Прошло несколько времени; служанка в бирюзовом платье ввела даоса внутрь и сказала:

— Нефритовая наложница сейчас будет.

Волосы Нефритовой наложницы были убраны золотыми лотосами, плечи покрыты лиловым шелковым шарфом, пояс украшен подвесками из красной яшмы, ноги обуты в туфли с фениксами. Ее сопровождали восемь служанок. Она приветствовала даоса и осведомилась о здоровье Сюань-цзуна. Затем стала расспрашивать о событиях, происшедших в годы «Тяньбао»{101}, по четырнадцатому году. Когда она умолкла, лик ее был печален. Она приказала служанке в бирюзовом платье подать золотую шпильку и ларчик. Сломав шпильку пополам и отломив от ларчика крышку, она вручила половинки даосу и сказала:

— Передайте родителю нынешнего императора мою почтительную благодарность. Я прошу его принять это в память нашей давней любви.

Прием окончился, но даос медлил, словно ожидая еще чего-то. Нефритовая наложница угадала его мысли, и, видя это, он преклонил колена и сказал:

— Прошу вас открыть мне что-нибудь такое, о чем не знает никто, — это будет доказательством, которое я принесу родителю государя. Если явлюсь я лишь с ларчиком и шпилькой, меня могут принять за обманщика Синьюань Пина{102}.

Нефритовая наложница задумалась, будто припоминая, затем сказала:

— В годы «Тяньбао», на десятом году, я была с императором Сюань-цзуном в летнем дворце на горе Лишань. Осенью, в седьмом месяце, в день, когда Волопас встречается с Ткачихою{103}, император смотрел на звезды, опираясь на мое плечо. И тогда, глядя в небо и вспоминая историю Волопаса и Ткачихи, мы поклялись друг другу: «Навечно останемся супругами — и в этой жизни, и во всех последующих!{104}» Произнеся клятву, мы взялись за руки и заплакали. Об этом знает только император.

И добавила печально:

— Это воспоминание не позволяет мне остаться здесь надолго. Я снова сойду в земной мир и соединюсь с тем, кто предназначен мне судьбою. На земле то будет или на небе, но я твердо решила встретиться с ним и, как прежде, быть неразлучной.

На это даос сказал:

— Императору Сюань-цзуну недолго оставаться среди людей. Успокойтесь, не терзайте себя.

Вернувшись, он доложил обо всем Сюань-цзуну. Тот был потрясен до глубины души. С тех пор как он поселился в покоях дворца «Счастливое предзнаменование», не было дня, чтобы он не скорбел о Ян гуйфэй.

Он отказался от хлебной пищи и занялся воспитанием дыхания{105}. Императрица Чжан{106} прислала ему вишен в сахарном соку, но он даже не попробовал.

Однажды он играл на флейте из лилового нефрита. Только он заиграл, как на двор опустилась пара аистов; побродив, они улетели. Император сказал своей служанке по имени Гун-ай:

— Видишь, Верховный владыка призывает меня. Я стану бессмертным праведником и снова смогу встретиться с Ян гуйфэй. Эта флейта тебе ни к чему, можешь отослать ее Да-шоу. (Да-шоу — детское имя Дай-цзуна.)

После этого он велел приготовить себе купанье.

— Если я засну, — сказал он, — не буди меня.

Он и в самом деле уснул. Вдруг из ванной комнаты послышались странные звуки. Гун-ай испугалась и заглянула в ванную — император уже почил.

В день гибели Ян гуйфэй одна старушка в Мавэе нашла шелковый чулок с вышивкой. Говорят, она показывала этот чулок всем проезжающим и с каждого получала по сто монет, так что в конце концов заработала несметные деньги.

Увы! Сюань-цзун пребывал на императорском троне очень долго. Утомленный множеством трудов, связанный неодобрением собственных сановников, он не мог делать того, что желал. Когда подле него появился Ли Линь-фу, император все заботы переложил на него. Впредь он мог не слушать более те разговоры, которые были ему неприятны, и полностью отдаться увеселениям и пирам. Он уже не чувствовал себя связанным или стесненным и проводил ночи с женщинами, не стыдясь этого. Ли Линь-фу всему потворствовал и все одобрял.

Но положение переменилось: над императорским домом нависла угроза гибели, многие чиновники попали в тюрьму, Ян гуйфэй была удавлена. Поднебесную наводнили солдаты, бедствия завладели страной. И все эти несчастья пошли от гочжуна.

В заключение скажем.

Правила поведения призваны провести границы меж благородными и подлыми, внести порядок в дела семьи и государства. Если государь не исполняет своих обязанностей владыки, как может он управлять государством? Если отец не исполняет своих обязанностей родителя, как может он поддерживать порядок в своем доме? Достаточно одной-единственной ошибки, чтобы погубить все. Ошибка танского Мин-хуана{107} покрыла позором Поднебесную, и потому вина за мятеж Ань Лу-шаня лежит на трех людях.

Я составил это частное жизнеописание Ян гуйфэй не только ради того, чтобы рассказать ее историю, но и чтобы охранить трон от несчастий и бед.

Чжан Ши{108}

КРАСНЫЙ ЛИСТ{109}

Жил во времена танского императора Си-цзуна{110} конфуцианец{111} по имени Юй Ю. Как-то к вечеру прогуливался он под стенами Запретного города. Была та пора года, когда все никнет и осыпается и дует печальный ветер — предвестник зимы. Солнце клонилось к западу, душа Юя была в смятении. Он провожал взглядом палые листья, которые плыли чередою по Императорскому каналу. Юй приблизился к воде, чтобы омыть руки.

Прошло много времени, и вдруг появился лист, много больший против других. Юй заметил его издалека, и ему показалось, что на листе что-то написано тушью. Лист уже уплывал, и нитью тянулись за ним смутные невысказанные желания Юя. Юй Ю выловил лист и разглядел на нем такое четверостишье:

Куда уносится поток?

Дни во дворце глухом пусты.

Плыви, багряный мой листок,

На вольный мир взгляни хоть ты.

Юй Ю унес лист с собою и убрал в ящик с книгами. Целыми днями он читал вслух эти стихи, восхищаясь свежестью и красотой чувства, но не зная, кто сочинил их и записал на листе. После долгих раздумий он решил так: раз воды Императорского канала текут дворцового усадьбой, стало быть, стихи скорее всего написаны рукою какой-нибудь из придворных красавиц. Юй очень дорожил своим листом, часто толковал о нем с людьми, сведущими и любознательными.

Юй Ю беспрестанно размышлял о своей находке, и эти мысли поглощали все силы его души.

Однажды его повстречал приятель и спросил:

— Почему ты так исхудал? Конечно, не без причины! Расскажи мне, в чем дело.

— Вот уже несколько месяцев, — отвечал Юй Ю, — как я потерял сон и аппетит.

И он рассказал приятелю про красный лист. Приятель расхохотался:

— Ах, какая глупость! Ведь стихи писаны не тебе. Ты нашел этот лист случайно — зачем же так убиваться? Вдобавок, сколько ты ни страдай, девушка укрыта в глубине императорского дворца. Будь у тебя даже крылья, ты бы все равно не осмелился туда залететь. Неразумие твое, поистине, смешно!

На это Юй Ю отвечал так:

— Небо хоть и высоко, но услышит меня. Если человек жаждет чего-то, Небо непременно исполнит его желание. Я слыхал о том, как Ван Сянь-кэ, увидев однажды У-шуан{112}, добился своего с помощью хитроумного замысла почтенного Гу. Но если твердости нет, на успех надеяться нечего.

Итак, Юй Ю не расстался со своими любовными мечтаниями. На другом красном листе он написал:

Мне поведал листок о глубокой печали…

Но кому же стихи на листке вы писали?

Написав, Юй опустил лист в воду Императорского канала выше по течению, в надежде, что оно принесет его строки во дворец. Узнав о его поступке, друзья посмеялись. Нашелся, однако, человек, который счел поступок Юй Ю весьма разумным, а другой даже посвятил ему двустишье, гласившее:

Потому-то печаль и смогла из дворца просочиться,

Что монаршая милость воде дозволяет струиться.

Впоследствии Юй Ю несколько раз сдавал экзамены{113}, но всякий раз — без успеха. Устав от тщетных попыток, он поступил домашним учителем к одному знатному человеку из Хэчжуна, по имени Хань Юн. Денег и шелка, которые он получал, едва доставало на жизнь{114}, но об императорской службе Юй Ю больше не помышлял.

Прошло много времени, и вот однажды Хань Юн призвал Юй Ю и сказал:

— Больше тридцати дворцовых прислужниц навлекли на себя немилость императора, и в наказание каждой надлежит выйти замуж за простолюдина. Одна из них, госпожа Хань, — из нашего рода. Она провела во дворце много лет и вот теперь поселилась у меня в доме. Вы до сих пор не женаты, а ведь пора расцвета уже миновала{115}. Ничего вы не достигли, живете бобылем. Очень мне вас жалко! В сундуках же госпожи Хань не менее тысячи связок монет. Она хорошего происхождения, пригожа лицом и станом, ей тридцать лет. Что, если я вас сосватаю?

Юй Ю почтительно отвечал:

— Что может сказать на это бедный и усталый книжник, живущий милостями знатного дома? Днем я сыт, ночью в тепле, и все — благодаря вашей доброте. К сожалению, я нищ, я не могу помыслить о том, чтобы как-то вас отблагодарить, и оттого с утра до вечера пребываю в стыде и трепете, не знаю, что делать. Смею ли я надеяться на что-либо подобное?

Хань Юн приказал слуге уведомить сваху, и с его помощью Юй Ю поднес семье невесты ягненка и гуся. Были исполнены все шесть брачных обрядов{116}, и жених с невестой в радости соединились.

В вечер счастливого дня Юй Ю был необычайно весел. На следующий день он убедился, что его жена, госпожа Хань, имеет множество нарядов, да и лицом и станом хороша на редкость. Ни на что подобное он и надеяться не смел и потому решил, что по ошибке попал к Источнику бессмертных{117}. Душа так и рвалась наружу!

Как-то Хань увидела в ящике с книгами красный лист и изумилась:

— Эти стихи написала я. Как они оказались у вас, мой господин?

Юй Ю рассказал ей, как это произошло. Жена сказала:

— Я тоже вынула из воды красный лист со стихами. Но я и теперь не знаю, кто их сочинил.

С этими словами она открыла свой ящик и достала лист. Это были стихи, написанные Юй Ю.

Взглянув друг на друга, они вздохнули от удивления и, растроганные, долго плакали. Потом сказали:

— Случайность ли это? Нет, все было предопределено заранее!{118}

Затем Хань сказала Юй Ю:

— Найдя ваш лист, я написала еще одно стихотворение и до сих нор храню его в своем сундуке.

С этими словами она достала стихотворение и показала Юй Ю. Оно гласило:

На берегу стояла одиноко,

Как вдруг листок увидела в волне.

Кто понял мои чувства столь глубоко,

Стихами душу растревожил мне?

Никто из тех, кто слышал эту историю, но мог удержать вздоха величайшего удивления.

Однажды Хань Юн устроил пир и пригласил Юй Ю с женою. За пиром он сказал:

— Сегодня вы оба должны поблагодарить свою сваху.

Хань в ответ улыбнулась:

— Нас с Юй Ю соединило Небо, а не старания свахи.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Хань Юн. Вместо ответа Хань взяла кисточку и тут же написала такое стихотворение:

Строки чудных стихов приносило бегущей водой,

Чувства нежные зрели в душе, глубоки и чисты.

Мы узнали теперь, когда любящей стали четой,

Что нам добрыми сватами красные были листы.

Хань Юн сказал:

— Теперь я понял, что все, происходящее в мире, — не случайно.

Когда Си-цзун прибыл в область Шу, Хань Юн поручил заботам Юя своих домочадцев, которые вышли встречать императора.

По праву дворцовой прислужницы Хань удостоилась лицезреть императора и поведала ему историю своего брака. Си-цзун сказал:

— Я слышал об этом. — И, призвав Юй Ю, заметил, смеясь: — Оказывается, вы давний знакомец нашего дома.

Юй Ю почтительно склонился в поклоне, моля о прощении.

Когда Си-цзун вернулся в Западную столицу{119}, Юй Ю последовал за императорской колесницею и был занесен в списки{120}. Потом он получил должность в отборных частях конницы. Хань родила ему пятерых сыновей и трех дочерей.

Сыновья прилежно учились и все вышли в чиновники. Дочери были выданы замуж в хорошие семьи.

Хань, управляя домом, блюла закон и порядок и всю жизнь слыла примерной супругой.

Об этом первый министр Чжан Цзюнь{121} написал стихи:

В Чанъани проживает тьма народу,

Вода в канале на восток течет.

Багряный лист спускается на воду —

Чудесные стихи к тебе несет.

И ты ответный стих листу вверяешь,

Плывет он средь дворцовой суеты.

Мог выловить любой его, ты знаешь, —

Девица Хань достала из воды.

А вскоре, средь немногих, ей случилось

Покинуть заточенье во дворце

И возблагодарить монаршью милость

Ручьями слез на радостном лице.

Из всех людей, достойных уваженья,

Была с тобою встреча суждена,

Ты брачные послал ей подношенья —

И вот она навек твоя жена.

У нас теперь уже детей немало,

Богатая заходит в гости знать.

Подобного давно уж не бывало,

Об этом стоит многим рассказать.

В заключение скажем.

Вода движется, но лишена чувств, лишен их и красный лист. Тем не менее одно бесчувственное начало, соединившись с другим, устремилось к обладающему чувствами. В конце концов, благодаря началу бесчувственному, одно существо, наделенное чувствами, соединилось с другим таким же существом. Я уверен, что прежде ни о чем подобном не слыхали. Если по закону Неба соединение возможно, пусть разделенные отстоят друг от друга так же далеко, как Ху и Юэ{122}, — они все равно могут соединиться. Если же по небесному закону это невозможно, будь они и ближайшими соседями — им все равно не соединиться. Всем, кто поставил перед собою известную цель, эта повесть да послужит в поучение.

Цинь Чунь

ПОРХАЮЩАЯ ЛАСТОЧКА{123}

В числе моих земляков был некий ученый Ли; изучение конфуцианства было наследственным в его роду занятием. Случилось так, что дела его семьи пришли в упадок. Однажды я заглянул к нему. В углу, у стены, в поломанной бамбуковой корзине лежало несколько старых книг. Среди них было «Частное жизнеописание императрицы Чжао». Некоторые страницы были вырваны или потеряны, но читать было еще можно. Я попросил у Ли эту книгу и, вернувшись к себе, несколько дополнил ее, исправил ошибки. И вот получился связный рассказ для всех любознательных.

Императрица Чжао отличалась редкостной тониною стана и ступала так грациозно, словно несла цветок, чуть колышущийся в руке. Ни у кого больше не было такой поступи! Когда она жила в доме Чжу{124}, ее прозвали Фэй-янь — Порхающая ласточка.

Попав во дворец императора Чэн-ди, Фэй-янь сумела ввести туда и свою младшую сестру. После того как девушка удостоилась близости императора, ей был пожалован титул «чжаои». Она была мастерица пошутить и остро ответить, узка костью и нежна кожею. Обе сестры считались первыми красавицами Поднебесной и затмили всех других красавиц во дворце.

Итак, чжаои{125} появилась при дворе, и с тех пор Чэн-ди редко осчастливливал своим посещением Восточные покои{126}, потому что чжаои обитала в Западных. Вдовствующая же императрица{127} жила в Срединном дворце.

Чжао Фэй-янь только и мечтала о том, чтобы родить сына. Она составила дальновидный план, как утвердить и упрочить свое положение, и ради этого часто приглашала одного юношу, из тех, о ком говорят, что они «ездят на волах»{128}.

Как-то раз император в сопровождении трех или четырех слуг направился в покои императрицы, а та, ни о чем не подозревая, как раз предавалась разврату. Приближенные поспешили ей доложить, что государь здесь.

Императрица страшно перепугалась и кинулась ему навстречу с развалившеюся прической, со всклокоченными волосами, со сбивчивыми речами на устах. Император заподозрил неладное. Посидев немного, он услыхал за стеною, завешанною ковром, мужской кашель и тут же вышел.

После этого Чэн-ди решил погубить императрицу, и спасло ее лишь заступничество чжаои.

Как-то Чэн-ди с чжаои пили вино. Вдруг император откинул рукава{129} и вперил в чжаои негодующий взгляд; взгляд был столь грозен и гневен, что выдержать его было невозможно.

Чжаои тут же вскочила и простерлась ниц перед императором.

— Раба ваша была слишком бедна и низка родом, — говорила она, — чтобы хоть помыслить о вашей любви. Но она сделалась одной из прислужниц внутренних покоев, удостоилась высочайшей близости, возвысилась над толпою остальных. Ваше доверие, благосклонность, милости и любовь легко могут обратить меня в жертву завистливой клеветы. Вдобавок я не знаю, что дозволено и что нет, а потому в любой миг могу утратить ваше расположение. Раба ваша молит лишь об одном — даруйте ей быструю смерть и тем окажите величайшую из милостей.

И чжаои залилась слезами. Император собственноручно поднял ее и промолвил:

— Сядь! Я хочу поговорить с тобой.

Затем он продолжал:

— Ты ни в чем не провинилась. Но голову твоей сестры я хочу увидеть вздетой на шест, хочу отсечь ей кисти и ступни, а тело бросить в отхожее место{130}.

— Неужели вина ее перед вами так велика? — спросила чжаои.

Тут Чэн-ди рассказал ей о кашле за ковром. Чжаои сказала:

— Лишь благодаря императрице попала во дворец ваша раба. Если императрица умрет, как я останусь одна? И потом, если вы казните императрицу, в Поднебесной найдутся люди, достаточно дерзкие, чтобы добраться до истинной причины. Умоляю вас, велите лучше сварить меня заживо или разрубить на части!

Она пришла в такое волнение, что упала без памяти.

Император растерялся, поспешил поднять чжаои и сказал:

— Только ради тебя я милую императрицу. Пусть все останется между нами. Ну, можно ли так волноваться!

Но чжаои долго не могла успокоиться.

Что же до юноши, скрывавшегося в покоях императрицы, то император приказал тайно разузнать, кто он таков. Он оказался сыном некоего Чэнь Чуна из императорской стражи. Император распорядился умертвить его дома. Сам Чэнь Чун был лишь отстранен от должности.

Чжаои между тем отправилась к императрице, рассказала ей о своем разговоре с императором и закончила так:

— Сестра, помнишь ли, как мы бедствовали? Ведь мы просто погибали от голода и холода! Вместе с соседскими девочками я плела туфли из травы, а ты выносила их на рынок, и на вырученные деньги мы покупали горсть риса. Однажды ты вернулась, принесла рис, но тут разразилась страшная буря, а у нас не было даже хвороста, чтобы развести огонь и приготовить пищу. Голодные, озябшие, мы никак не могли заснуть. Ты велела мне покрепче прижаться к твоей спине, и мы заплакали. Неужели ты все забыла? Сейчас мы счастливы, живем в довольстве и почете, никто не может сравниться с нами, но ты сама губишь себя, сестра! Если ты еще раз пренебрежешь осторожностью и снова провинишься, а император снова прогневается, тебе уже ничем не поможешь. Ты не только лишишься головы, но будешь выставлена на позорище перед всею Поднебесной. Сейчас я еще сумела тебя спасти. Но никто не знает своего смертного часа. Случись мне умереть — кто тебе поможет, сестра?

Чжаои рыдала безутешно. Императрица также расплакалась.

После этого император уже не посещал покои императрицы. Единственная, кого он осчастливливал своими посещениями, была чжаои.

Как-то раз чжаои купалась, а император украдкой подглядывал за нею. Прислужницы ей доложили, и она поспешно скрылась в уголок, не освещенный фонарем, а император проникся еще большей любовью к ней.

На другой день чжаои снова пошла купаться. Император тайно одарил прислужниц, чтобы они молчали. Сквозь щелку в ширме император увидел расходящуюся кругами душистую воду купальни, а в середине — чжаои, подобную прозрачной яшме, погруженной в прохладный источник.

Мысли и желания его всколыхнулись, заклокотали, словно он потерял всякую власть над ними. Обратившись к одному из придворных, император сказал:

— С древних времен повелось, что императору нельзя иметь двух законных жен. Как жаль! Если бы не обычай, я непременно сделал бы императрицею и чжаои!

Императрица услыхала, что император подсматривал за купаньем чжаои и стал к ней еще благосклоннее; тогда она тоже решила искупаться в присутствии императора и пригласила его.

Император пришел: в купальне Чжао Фэй-янь не только разделась донага, но и позволила себе игриво обрызгать императора водой. Однако чем больше она старалась обольстить императора, тем меньше это ему нравилось; в конце концов, не дождавшись конца купанья, он ушел.

— Он любит одну чжаои, ничего не поделаешь, — заплакала Чжао Фэй-янь.

В день рождения Чжао Фэй-янь чжаои явилась с поздравлением. Вместе с ней прибыл и император. Не осушив первого кубка и наполовину, императрица всплакнула, потом еще и еще раз — она хотела разжалобить императора.

— Другие от вина веселеют, — сказал император, — а ты опечалилась. Что у тебя за горе?

— Мне вспомнилось, как я жила в Дальних покоях и вы осчастливили их своим посещением. Я стояла позади императрицы, и вы смотрели на меня, не сводя глаз. Императрица поняла ваше желание и послала меня прислуживать вам. Я удостоилась чести вас одевать. Я сняла с вас несвежее белье и хотела его постирать, но вы сказали: «Оставь себе на память». Не прошло и нескольких дней, как вы снова посетили Дальние покои. Следы ваших зубов долго оставались на моей шее. Я вспомнила об этом и невольно заплакала.

Император тоже вспомнил минувшее, пожалел о нем, и любовное желание пробудилось вновь. Он глядел на Фэй-янь и молча вздыхал.

Чжаои поняла желание императора, попрощалась и вышла. Император покинул Восточные покои лишь с наступлением сумерек.

Благосклонность императора внушила императрице хитроумный замысел: спустя три месяца она объявила, будто ждет ребенка. Послание, поданное ею императору, гласило:

«Ваша покорная супруга уже давно обитает в императорских покоях. Сначала она удостоилась высочайшей близости, затем была пожалована высоким званием. Тому минуло немало лет. Недавно, по случаю дня своего рождения, она вновь удостоилась высочайшей милости: Вы снизошли до того, что поздравили ее, посетив Восточные покои. Она удостоилась чести долго пробыть с Вами вместе, и Вы вновь одарили ее своей любовью. Ваша покорная супруга в последние месяцы ощущает, что ложесна ее наполнились. Она не страдает более месячными недомоганиями, хотя вкус к пище сохраняет по-прежнему. Она мыслит об отпрыске священномудрого императора, заключенном в ее ложеснах, и чудится ей, будто дневное светило вошло в ее чрево. Как лучи солнца, пронизывающие радугу, служат благим предзнаменованием, так и дракон, опустившийся на ее грудь{131}, явился вестником счастья. Ожидая рождения Вашего несравненного наследника, супруга Ваша жаждет поспешить в тронный зал, дабы узреть мудрейшего и светлейшего из смертных, и в радости предвкушает эту встречу. Вот что Ваша супруга почтительно доводит до Вашего сведения».

Находясь в Западном дворце, император получил послание. Прочитав, он просиял от радости и отвечал императрице таким письмом:

«Ваше послание наполнило нас великою радостью. Супружеские связи — это суть и основа равновесия в обществе, они чрезвычайно важны для общества и трона, и первейшая их цель — продолжение рода. Сейчас, когда беременность Ваша только начинается, Вам надлежит быть постоянно в тепле и сытости. Надлежит, далее, избегать любых сильно возбуждающих лекарств и не принимать никакой пищи, кроме самой здоровой. В дальнейшем не утруждайте себя посланиями по всей форме — все просьбы, какие у Вас будут, можете передавать изустно через придворных».

Радостная весть разнеслась по императорским дворцам. Придворные забегали, засуетились. Чжао Фэй-янь боялась, как бы император не пожаловал к ней сам и обман не открылся. Она принялась советоваться с одним придворным, неким Ван Шэном.

— Самое лучшее, — посоветовал Ван Шэн, — это сказать императору, что, когда женщина беременна, мужчина не должен ее касаться — иначе можно потревожить плод и вызвать выкидыш.

Императрица послала Ван Шэна с докладом к императору. Чэн-ди больше к ней не приходил и лишь посылал слуг осведомиться о здоровье.

Когда императрице подошло время рожать, император стал готовиться к обряду первого купания младенца. Чжао Фэй-янь пригласила Ван Шэна и вместе с ним дворцового слугу и сказала так:

— Ван Шэн, ты служишь во дворце, хотя одежды отца твоего и деда были желты{132}. Мне обязан ты и довольством и почетом, которые ныне вкушаешь вместе со своею семьей. Эту историю с беременностью я выдумала — чтобы упрочить свое положение. На самом деле ничего нет. А срок уже подходит. Можешь ли что-нибудь придумать? Если дело кончится успешно, в прибыли будешь не только ты, но и твои потомки до десятого колена.

— Ваш слуга мог бы найти для вас новорожденного младенца из простых, — ответил Ван Шэн, — и принести во дворец. А вы скажете, что это вы родили. Только нужна строгая тайна.

— Так и сделаем! — сказала императрица.

Ван Шэн разыскал в предместье младенца нескольких дней от роду, купил его за сто лянов{133} серебром, положил в кошель и принес во дворец. Но, когда кошель открыли, младенец не дышал.

— Он же мертвый! На что он годится? — воскликнула в испуге Чжао Фэй-янь.

— Ваш слуга все понял! — сказал Ван Шэн. — В кошель не проникал воздух, и ребенок задохнулся. Я найду другого, а в крышке кошеля проделаю отверстие — тогда ребенок останется жив.

Ван Шэн нашел еще одного новорожденного и поспешил к дворцовым воротам. Он уже было вошел, как вдруг младенец заплакал. Ван Шэн испугался. Выждав некоторое время, он опять направился к воротам — ребенок снова заплакал. Так Ван Шэн не решился войти во дворец. Надо заметить, что стража у Дальних покоев несла службу весьма исправно. После того случая с юношей за ковром император приказал охранять дворец с особым тщанием.

Ван Шэн явился к императрице и рассказал ей о своей неудаче. Императрица заплакала:

— Что же делать?

Между том она «носила» уже более двенадцати лунных месяцев. Император очень этому дивился. Но кто-то подал ему доклад:

«Родительница императора Яо{134} носила плод четырнадцать месяцев — и родила Яо. Несомненно, что тот, кого носит во чреве императрица, будет человеком совершенной мудрости».

Между тем императрица ничего не могла придумать и наконец послала к императору слугу с таким известием:

«Прошлого ночью мне приснился дракон. Он спал со мною — и о, горе! наследник совершенномудрого не родился».

Император повздыхал, подосадовал, но на том все и кончилось.

Чжаои понимала, что все это одна выдумка, и послала слугу передать императрице следующее:

«Наследник совершенномудрого так и не родился, хотя срок родов давно прошел. Тут и малого ребенка не провести — как же обмануть взрослых? Когда-нибудь все откроется, и я не знаю, какая смерть будет твоим уделом».

Об эту же самую пору одна из служанок в Дальних покоях, некая Чжу, обычно прислуживавшая за чаем, родила мальчика. Евнух Ли Шоу-гуан доложил императору. Император как раз сидел за трапезой вместе с чжаои. Чжаои разгневалась и сказала:

— Ваше величество всегда говорите, будто ходите лишь в Центральный дворец{135}. А сейчас Чжу вдруг рождает ребенка! Откуда же он взялся?

И чжаои в отчаянии и горе бросилась на пол.

Император собственноручно поднял ее и усадил. Тогда чжаои кликнула придворного по имени Цзи Гуй и приказала:

— Ступай живее и принеси сюда этого ребенка!

Цзи Гуй повиновался. Чжаои приказала:

— Убей его!

Цзи Гуй медлил в нерешительности. Чжаои разгневалась еще пуще и напустилась на Цзи Гуя:

— Я плачу тебе жалованье, и немалое! Как ты думаешь — для чего? Не исполнишь приказа — велю убить и тебя!

Цзи Гуй ударил младенца о цоколь колонны и бросил труп на дворе у Дальних покоев.

С тех пор каждую дворцовую служанку, которая оказывалась беременна, казнили.

Шли годы, шаг императора стал нетверд, дыхание неровно — он уж не мог утолять желание чжаои. Тогда один алхимик преподнес императору снадобье. Его следовало опустить в большой глиняный кувшин с водой, воду разогреть до кипения, затем сменить и повторить все сначала, и так — десять дней подряд, пока вода не перестанет закипать на огне. После этого лекарство полагалось выдержать еще сто дней.

Император ежедневно принимал по одному катышку и снова был способен утолять желание чжаои.

Однажды вечером в зале Дацин чжаои, захмелев, дала императору сразу десять катышков. Первую половину ночи император провел с чжаои за занавесом из красного шелка, ласкал ее и безудержно смеялся. Однако к полуночи он почувствовал головокружение. Он попытался сесть, в глазах у него потемнело, и он повалился на постель. Чжаои поспешно вскочила, принесла свечу. Император тяжело дышал — словно ключ с трудом выбивался из-под земли. Мгновение — и Чэн-ди испустил дух.

Вдовствующая императрица прислала слуг узнать, отчего скончался император. В страхе чжаои покончила с собой.

Чжао Фэй-янь давно утратила всякую власть, но продолжала жить в Восточных покоях. Однажды во сне она громко закричала от испуга. Прислужница подошла спросить, что случилось. Императрица проснулась и сказала:

— Только что мне привиделся император. Он восседал на облаке. Он милостиво разрешил сесть и мне, распорядился подать чаю. Придворные стали говорить ему: «В прежние дни императрица служила императору без должного почтения, а вы еще велите подать ей чаю». Я не смогла сдержать любопытства и спросила императора: «А где чжаои?» Император ответил: «Она погубила нескольких моих детей. В наказание за это она обращена в черепаху и теперь обитает в пещере, в темных водах Северного моря. Там она останется жить тысячу лет, страдая от холодов и морозов».

Императрица была в страшном смятении.

Много спустя, властитель страны Даюэ{136}, что на севере, охотился в море. Вдруг из какой-то пещеры выползла большая черепаха; голова ее была украшена яшмовыми шпильками. Вытянув шею, она с тоскою глядела на лодку, скользившую по волнам, и в глазах ее виднелось искреннее благожелательство к людям.

Властитель Даюэ отправил гонца с расспросами к лянскому У-ди{137}. В ответ У-ди поведал ему историю чжаои.

Неизвестный автор

НАЛОЖНИЦА МЭЙ{138}

Мэй, наложница императора, носила фамилию Цзян, а родом была из уезда Путянь. Отец ее, Чжун-сунь, лечил людей; искусство врачевания было в их семье потомственным занятием. Когда девочке исполнилось девять лет, она уже умела читать на память стихи из «Эрнань»{139}. Она говорила отцу: «Хоть я и мала, но мечтаю о таких поступках, за которые людей прославляют в стихах». Отец только дивился и прозвал ее «Цайпинь»{140}.

В годы «Кайюань», когда Гао Ли-ши был отправлен в Минь и Юэ{141}, юная Цзян уже закалывала волосы шпильками{142}. Увидав ее молодость и красоту, Гао Ли-ши выбрал ее и с тем возвратился в столицу. Она вошла в свиту Мин-хуана, и все уже видели ее любимой наложницей.

В трех чанъаньских дворцах — Данэй, Дамин и Синцин — и двух дворцах Восточной столицы{143} — Данэй и Шанъян, было в ту пору примерно сорок тысяч прислужниц, но когда новой наложнице был дарован титул фэй, все остальные сделались в глазах двора словно пыль. Да и сами они понимали, что Цзян — не им чета.

Новая наложница была весьма искусна в писании стихов и сравнивала себя с Се Дао-юнь{144}. Красилась она умеренно, одевалась изысканно, изящество же и прелесть ее стана невозможно описать никакой кистью.

Мэй очень любила цветы дикой сливы. Перед ее покоями высадили несколько сливовых деревьев, и император собственноручно начертал на дощечке: «Сливовая беседка». В пору цветения Мэй сочиняла стихотворения в прозе{145}, воспевая любимые цветы. Часто любовалась ими до темной ночи, не в силах уйти, и император — в шутку — прозвал ее Мэй фэй{146}. Всего она сочинила семь стихотворений — «Грустная орхидея», «Грушевый сад», «Цветы дикой сливы», «Флейта феникса», «Стеклянный бокал». «Ножницы», «Узорчатый шелк на окне».

В те годы в стране было спокойно, никаких важных событий не происходило. Между императором и его братьями царила дружба, и дни проходили в пирах, за которыми неизменно прислуживала Мэй фэй. Однажды император приказал ей очистить апельсины и поднести князьям. Когда Мэй фэй подошла к князю Ханю, тот тихонько наступил на ее башмачок. Наложница сразу ушла в свои покои. Мин-хуан послал узнать, в чем дело. Мэй передала: «От башмачка оторвалась жемчужина. Как прикреплю ее, так и вернусь». Прошло много времени, наконец император сам пошел за Мэй фэй. Наложница оделась и вышла ему навстречу. Она пожаловалась, что у нее болит грудь и живот, и потому она не может выйти к гостям. Так и не вышла больше. Вот в какой милости она была.

В другой раз император состязался с наложницей в приготовлении чая. Обращаясь к князьям, он сказал с улыбкой:

— Мэй — великая искусница. Как-то раз она плясала танец испуганного лебедя, подыгрывая себе на флейте из белого нефрита, и все присутствующие были поражены. Уверен, что и в приготовлении чая она выкажет немалое искусство и одолеет меня!

На это Мэй ответила:

— В какой-нибудь пустяковой забаве — заваривая чай, сажая цветы или деревья — я еще могу случайно одолеть Ваше величество. Но когда дело касается мира и благополучия страны, или жертвоприношений на священных треножниках{147}, или походов тысяч и тысяч колесниц{148}, могу ли я, ничтожная, сравнивать себя с Вами, решающим судьбу сражений?

Эти слова привели императора в восторг.

Но вот в императорской свите появилась Ян гуйфэй. С каждым днем она все более овладевала благосклонностью и любовью государя. Впрочем, и к Мэй император не охладевал. Обе женщины страдали от ревности и избегали встреч. Император сравнивал их с Ин и Хуан{149}. Но те, кто мог об этом судить, говорили, что они так же отличаются от Ин и Хуан, как широкое от узкого, — и втайне подсмеивались над императором.

Ян гуйфэй была завистлива и умна, Мэй же очень нежна и мягкосердечна от природы, а потому не могла соперничать с гуйфэй. В конце концов, по настоянию гуйфэй, ее удалили от двора и поместили в Восточном дворце Шанъян.

Однажды император вспомнил о ней, приказал одному евнуху погасить ночью фонари во дворце и тайком доставить Мэй в Западные покои. Здесь они вспоминали о былой любви, и оба горько вздыхали.

На другое утро император проспал больше обычного; вдруг придворный испуганно доложил:

— Ян гуйфэй перед вашими покоями. Как прикажете распорядиться?

Император быстро накинул на себя одежду и спрятал Мэй за занавесом.

Войдя в покои императора, Ян гуйфэй тотчас спросила:

— А где же эта искусница Мэй?

— В Восточном дворце, — ответил император.

— Велите послать за ней, сегодня я еду на Теплые источники купаться и беру ее с собой.

— Я расстался с этой женщиной, — сказал император, — нет нужды ехать с нею вместе.

Однако гуйфэй стояла на своем. Император смотрел по сторонам и не отвечал. Тогда, в сильном гневе, она воскликнула:

— На столе бокалы и тарелки — в беспорядке, косточки от плодов, а под кроватью Вашего величества — женские туфельки! Кто прислуживал ночью Вашему величеству? Рассвет застал вас за удовольствиями и вином. Но разве нынче вы не намерены выйти к придворным? Хотя бы взглянуть на своих сановников? Я же останусь здесь и буду ждать вашего возвращения.

Император смутился, натянул на себя одеяло и, отвернувшись к ширме, сделал вид, будто хочет спать.

— Сегодня мне нездоровится. Выхода не будет, — сказал он.

Взбешенная гуйфэй вернулась в свои покои.

Император стал искать Мэй, но оказалось, что она, в сопровождении евнуха, уже вернулась пешком в Восточный дворец. Император разгневался и обезглавил евнуха. Туфельки и бирюзовые украшения для волос, оставленные наложницей, он приказал отослать ей обратно.

Мэй спросила у посланца:

— Значит, император совсем отвергает меня?

— Отнюдь нет, но он боится рассердить Ян гуйфэй.

— Если жалостью ко мне он боится вызвать раздражение этой служанки, разве это не значит, что он меня отвергает? — спросила Мэй с улыбкой.

После этого она поднесла Гао Ли-ши тысячу золотых и попросила его найти поэта, который помог бы ей вернуть расположение императора — как некогда Сыма Сян-жу, сложивший оду «Там, где длинны ворота»{150}. Однако Гао Ли-ши всегда держал сторону Ян гуйфэй, да к тому же и боялся ее. Он ответил:

— Человека, который смог бы сложить подобное произведение, в наши дни не сыскать.

Тогда Мэй сама сочинила оду «Восточная башня»:

Пыль на зеркальце осела.

Я волос не убирала,

Умащать и холить тело.

Тонкий шелк носить — устала.

Мой Чанмэнь заполонен тоскою{151}

Залу орхидеи вспоминаю,

Отцветая за глухой стеною.

Будто слива, лепестки роняю.

Птицы жалобно щебечут,

Плача, сникли ветки ивы,

Что-то ветерок лепечет —

И душе моей тоскливо…

Солнце скрылось за горою,

В небе диск луны недвижен.

Иногда ночной порою

Голос феникса мне слышен…

Уж давно молчит мой милый,

А дворец пустой и гулкий.

Только память сохранила

На Источники прогулки{152},

Помню блики на волнах

Озера с прозрачною водой,

Звуки флейты на пирах,

Выезд императора со мной —

Песни, полные страстей.

Пела я на расписном челне;

О глубокой нежности своей,

О любви вы говорили мне.

Вы клялись и небом, и землей,

И луной, и солнцем — быть со мной…

Как соперница хитра и зла!

Видно, ревность замутила кровь.

Во дворец пустынный изгнала

И разрушила мою любовь.

Я теперь печальна и грустна.

Дни туманны, словно сновиденья,

Ночь за ночью провожу одна

И стыжусь весеннего томленья.

Некому сегодня написать

Оду о печали во дворце…

Дальним гонгом плач звучит опять,

И не сохнут слезы на лице.

Вздох мой тяжек, шаг мой неуверен,

Тихо ухожу в свой дальний терем.

Узнав об этом, Ян гуйфэй сказала Мин-хуану:

— Какая-то Цзян фэй{153} осмелилась говорить о своем недовольстве и своих надеждах в стихах, столь же ничтожных, как и она сама. Я желаю, чтобы ей была дарована смерть.

Император промолчал.

Однажды из Линбяо в столицу возвратился гонец. Мэй спросила прислужников:

— Откуда приехал этот человек? Не привез ли он дикой сливы?

Ей отвечали:

— Прибыл гонец из южных уделов с плодами личжи для Ян гуйфэй.

Мэй горько заплакала.

В другой раз император принимал дары от чужеземных посланцев в Башне цветов и приказал тайно передать Мэй нитку жемчуга. Наложница отказалась от подарка, а тому, кто его принес, передала стихи, промолвив:

— Вручи от моего имени государю. Стихи гласили:

Брови перестала подводить,

Платье мое смочено слезами,

Нет желанья за собой следить —

Мне ли украшаться жемчугами?!

Прочтя это, Мин-хуан загрустил, сердце его отяжелело. Он приказал музыкантам написать мелодию на эти слова и назвал ее «Нитка жемчуга». Так родилась эта мелодия.

Прошло некоторое время, и Ань Лу-шань{154} ворвался во дворец. Император бежал в западные области{155}. Ян гуйфэй умерла. Возвратившись в Чанъань, государь повелел разыскать Мэй фэй, но ее не могли найти. Мин-хуан был очень огорчен и решил, что она, верно, перебралась куда-то в другое место, когда началась смута. По его приказу объявили: кто найдет Мэй, получит звание чиновника второго ранга и миллион монет. Увы! Никто не мог указать, где она. Тогда император обратился к заклинателям, владевшим искусством оседлывать ветер и уходить в глубь земли. Но и те не смогли отыскать обители духов, где обреталась Мэй фэй.

Но вот какой-то евнух поднес государю портрет Мэй. Император нашел в нем большое сходство с изображенною, но, к сожалению, это был всего лишь портрет. Император написал на нем такие стихи:

Милую Мэй позабыть я никак не могу,

С Неба сошла красота несравненная эта.

Здесь она — словно живая, на белом шелку…

Только, увы, это все — обаянье портрета.

Император перечел написанное, и из глаз его полились слезы. Он приказал выгравировать портрет на камне.

Однажды, жарким летним днем, император заснул, и ему привиделась Мэй: она стояла за бамбукового перегородкой и плакала, прикрывая лицо рукавом. Дымка окутывала ее. Она сказала: «Когда Ваше величество уехали отсюда, я приняла смерть от руки солдат-бунтовщиков. Но нашелся человек, который пожалел меня, — он похоронил мои останки под дикой сливой к востоку от озера».

Император был очень испуган и проснулся, обливаясь холодным потом. Тут же приказал он копать к востоку от озера Тайи. Однако — безуспешно.

Печаль императора все возрастала. Вдруг он вспомнил: на берегу озера, у Теплых источников, растет около десятка сливовых деревьев. Не там ли? Он самолично отправился туда на колеснице и снова велел копать. И едва лишь разрыли землю у корней деревьев, как появилось тело Мэй. Оно лежало на глубине трех чи, в винной колоде, обернутое парчовым покрывалом.

Император был убит горем, придворные не могли выдержать этого зрелища. Труп осмотрели и нашли ножевую рану у плеча.

Император сам сочинил могильную надпись, и Мэй была предана погребению с должными почестями.

В заключение скажем.

С тех пор как Мин-хуан стал правителем Лучжоу, слава о его редкостной храбрости разнеслась повсюду. Со своими сверстниками он скакал верхом по угодьям, предаваясь радостям охоты и другим увеселениям, но тем самым приближал к себе людей мало достойных, причинял вред высокому своему положению. Более пятидесяти лет принимал он дары процветающей Поднебесной, жил в роскоши и непомерном изобилии. У него было больше ста сыновей и внуков, но на закате лет он выискал в толпе красавиц Ян гуйфэй, нарушив главные три долга{156} и через то посеяв смуту и раздор в государстве, потеряв здоровье и опозорив всю страну. И ведь все — ради того лишь, чтобы угодить Ян гуйфэй, исполнить каждое ее желание. Размышляя об этом, испытываешь немалое сожаление. Что же до наложницы Мэй, красота ее вызывала глубокую зависть всех, кто был до или после нее. И внутренние ее достоинства были несравненны; о них можно судить но этой истории. Одни говорили, что весь род ее проклят, другие объясняли ее несчастье случайным стечением обстоятельств. Но все ей завидовали. Можно ли было знать заранее, что Мин-хуан, уже стариком, окажется вынужден терпеть унижения и что трех сыновей его убьют{157} с тою же легкостью, с какою давят муравьев?! Когда Мин-хуан возвратился и передал власть сыну, смута еще не завершилась. Повсюду разыскивали дворцовых прислужниц, по все либо покончили с собой сами, либо погибли насильственною смертью. Обреченный на одиночество, Мин-хуан надеялся, что Поднебесная отнесется к нему со снисхождением. В «Цзочжуани»{158} говорится: «Беды тех, кто нам ненавистен, отзываются на тех, кого мы любим». Закон возмездия не ошибается ни на волос. Но неужели во всем, что случилось, повинны только эти две женщины?

В расцвете династии Хань большим почетом пользовалась «Чуньцю»{159}. Ученые-конфуцианцы следовали либо «Гунъяну», либо «Гуляну»{160}, которые меж собою соперничали, а летопись «Цзочжуань» оставалась незамеченной и не имела распространения. В конце концов, однако, заговорили и о ней: многие древние книги достигают толпы лишь долгое время спустя.

Ныне всякую красавицу, которую художник изобразит с веткою дикой сливы в руке, называют Мэй фэй. Многие плетут небылицы о танском императоре Мин-хуане, не имея о нем ни малейшего представления. Вина за гибель государства с Мин-хуана перекладывается на Ян гуйфэй, и поэты с удовольствием это повторяют. Что красавица Мэй заняла высокое положение при императоре, а потом звезда ее закатилась, считается вполне естественным.

Неизвестный автор

БЛАГОРОДНАЯ ЛИ{161}

Ли была дочерью Ван Иня, красильщика из мастерской в квартале Юнцин, что во Втором восточном районе Бяньцзина. Мать ее умерла в родах.

Вместо грудного молока Ван Инь поил малютку бобовою сывороткой и тем спас ее от смерти. Даже в пеленках девочка никогда не плакала. В Бяньцзине{162} было принято, что родители, если любили своего ребенка — будь то мальчик или девочка, безразлично, — непременно жертвовали его буддийскому монастырю{163}. Ван Инь горячо любил свою дочь и пожертвовал ее монастырю Драгоценное сияние. Когда он принес девочку в монастырь, та засмеялась. Старый монах взглянул на нее и спросил:

— Понимаешь ли ты, куда тебя принесли?

Тут девочка вдруг заплакала.

Но монах погладил ее по головке, и плач умолк.

Ван Инь порадовался в душе. «Моя дочка — истинная ученица Будды», — подумал он.

В те дни всех, посвященных Будде, называли «Шиши», что означает «наставник», поэтому и Ли прозвали «Ли шиши».

Когда ей исполнилось четыре года, Ван Инь совершил преступление, попал в тюрьму и вскоре умер. Девочка осталась круглой сиротой. Ее взяла на воспитание некая матушка Ли{164}, в прошлом блудница, из тех, что были занесены в государственные списки{165}.

Когда Ли шиши подросла, она затмила всех обитательниц квартала: не было равных ей по красоте и дарованиям.

В ту пору страной правил император Хуэй-цзун{166}. Он любил роскошь, и Цай Цзин, Чжан Дунь, Ван Фу{167} и им подобные, делая вид, будто хотят продолжить дело Ван Ань-ши{168}, советовали императору восстановить закон о посевах. Чанъань окрепла, оживилась; город процветал: одни только налоги на торговлю вином давали ежедневно больше десяти тысяч связок монет. Императорская казна ломилась от золота, нефрита и шелков, и Тун Гуань и Чжу Мянь{169} побуждали императора наслаждаться музыкой, красавицами, скакунами, строить дворцы и разбивать сады.

По всей стране разыскивали диковинные цветы и редкостные камни. К северу от Бяньчэна построили Дворец прощаний{170}, там император веселился и развлекался, но время шло, дворец прискучил ему. Хуэй-цзуну захотелось погулять тайком, посетить места, пользующиеся сомнительной славой.

Среди дворцовых управителей был некто Чжан Ди, один из самых доверенных слуг императора. До того как попасть во дворец, он успел прослыть в Чанъани повесою, излазил все улочки в веселом квартале — и был отлично знаком с матушкой Ли. Он рассказал императору, что по красе в дарованиям воспитанница матушки Ли не знает себе равных. Его слова очень заинтересовали государя.

На другой же день Хуэй-цзун велел Чжан Ди взять из казны две штуки фиолетовой материи, два куска кашемира цвета вечерней зари и две жемчужины, добавил к этому четыреста восемьдесят лянов серебром и от имени богатого купца Чжао отправил все матушке Ли, наказав передать, что купец хотел бы к ней заглянуть. Матушка Ли, весьма жадная до денег, с радостью согласилась.

Настал вечер. Император переоделся в простое платье и, смешавшись с толпою евнухов — всего человек около сорока, — вышел через ворота «Восточные цветы». Пройдя два с лишним ли, шествие достигло квартала «Безмятежная тишина». Здесь и жила матушка Ли. Император подал евнухам знак остаться, а сам, в сопровождении Чжан Ди, легким шагом вступил внутрь небольшого домика.

Матушка Ли вышла навстречу гостям, провела их в гостиную и, откинув всякое смущение, принялась расспрашивать о том о сем. Подали разнообразные лакомства и фрукты, и среди них — белоснежные, душистые корни лотоса, налитые, с прозрачною кожицей яблоки, крупные, величиной с куриное яйцо финики. Таких плодов у матушки не подавали даже знатным сановникам. Хуэй-цзун отведал всего понемногу. Матушка Ли уже довольно долго потчевала императора, а воспитанницы все не было. Хуэй-цзуну не оставалось ничего иного, как сидеть и терпеливо ждать.

Вскоре Чжан Ди попрощался и ушел. Матушка Ли пригласила Хуэй-цзуна в маленький покойчик по соседству. Около окна стоял тисовый столик, на нем лежало несколько ценных книг в футлярах. За окном виднелась рощица молодого бамбука, ветви его бросали на окно причудливые тени. Хуэй-цзун сел, на душе было покойно и радостно. Но девушка по-прежнему не показывалась.

Спустя некоторое время матушка Ли повела Хуэй-цзуна во внутренние покои. Здесь ему предложили жареную оленину, маринованную курицу, рыбный фарш, баранину и прочие подобные яства. Кроме того, подали душистый рис. Хуэй-цзун кое-как съел одно кушанье, а хозяйка хлопотала вокруг него, стараясь любезными речами оттянуть время. Девушка все не показывалась.

Хуэй-цзун начал уже сомневаться, выйдет ли она вообще, но тут мамаша Ли вдруг объявила, что ему надо помыться. Хуэй-цзун наотрез отказался. Матушка Ли наклонилась к нему и прошептала на ухо: «Дочь от природы на редкость чистоплотна, вы уж не отказывайтесь». Хуэй-цзуну ничего иного не оставалось, как пройти за матушкой Ли в небольшую купальню, занимавшую нижнюю часть невысокой башенки, и помыться. После омовения матушка Ли опять пригласила императора во внутренние покои, где стол снова ломился от мясных и рыбных блюд, от плодов суши и моря, а бокалы слепили глаз новизною и чистотой. Матушка Ли опять принялась потчевать гостя. А девушка так и не появлялась.

Немалое время спустя матушка Ли взяла свечу и провела Хуэй-цзуна в спальню. Подняв дверную занавеску и войдя, Хуэй-цзун увидел посреди комнаты ярко горевший фонарь, однако молодой хозяйки не было и здесь. Хуэй-цзун дивился все больше и то присаживался к столику, то бродил между лежанками.

Опять протекло немало времени, и наконец появилась матушка Ли и под руку с ней — девица. Она ступала медленно. Одета была просто, на бледном лице ни пудры, ни румян. По-видимому, она только что приняла ванну, и нежною прелестью напоминала поднявшийся над водой лотос. Заметив желание императора, она посмотрела надменно и даже не поклонилась.

А матушка Ли тем временем шепнула Хуэй-цзуну: «Характер у дочери очень строптивый, вы уж не обижайтесь».

Хуэй-цзун не сводил глаз с красавицы, залитой ярким светом фонаря. Девушка была полна сокровенной прелести и тайного изящества, зрачки ясно блестели{171}. Хуэй-цзун спросил, сколько ей лет, она промолчала. Он сделал еще две или три попытки заговорить с нею, она только отошла подальше и села.

А матушка Ли снова склонилась к уху Хуэй-цзуна и прошептала: «Дочь любит посидеть молча. Вы уж не сердитесь». С этими словами она вышла из комнаты, опустив за собой дверную занавеску.

Тут девушка встала, сняла темную шерстяную куртку и осталась в легкой шелковой кофте. Приподняв правый рукав, она сняла со стены лютню и, опершись на стол, села на скамейку. Она заиграла «Дикий гусь опустился на отмель»{172}. Легко и небрежно перебирала она струны, звуки, лившиеся из-под пальцев, таяли вдали.

Хуэй-цзун неприметно для себя заслушался и забыл всю свою досаду. Но едва она кончила играть, как запел петух. Хуэй-цзун быстро встал и, откинув занавеску, вышел.

Услышав его шаги, матушка Ли вскочила и поднесла гостю напиток из абрикосов, финиковое пирожное, печенье и другие сладости. Хуэй-цзун выпил лишь бокал абрикосового напитка и покинул дом. Ожидавшие его евнухи проводили императора во дворец.

Это произошло в семнадцатый день восьмого месяца в третий год «Дагуань»{173}.

Когда Хуэй-цзун удалился, матушка Ли осторожно сказала девушке:

— Чжао не лишен вежливости и обходительности, почему ты была с ним так холодна?

— Он всего лишь презренный торговец! — с гневом ответила девушка. — Почему я должна угождать ему!

Матушка Ли в ответ рассмеялась:

— По твоей гордости тебе бы надо быть женою вельможи!

Между тем слухи о случившемся поползли по столице, и вскоре все узнали, что император удостоил матушку Ли посещением. Когда это дошло до ушей самой матушки Ли, она перепугалась насмерть и плакала дни и ночи напролет.

— Если это и вправду был император — мы погибли! — сказала она воспитаннице сквозь слезы.

— Не бойтесь, — успокоила ее девушка, — император просто хотел посмотреть на меня. Неужели он так жесток, чтобы меня убить? Ведь и в ту ночь он мог бы употребить насилие. Однако не пожелал. Самое грустное во всем — это моя горькая судьба: я существо столь низкое, что, соприкоснувшись со мною, император попадет в неудобное положение. Опасаться же того, что император разгневается и погубит нас обеих, по-моему, нечего: он и сам не захочет, чтобы эта некрасивая история получила широкую огласку. Не тревожьтесь понапрасну.

В первый месяц следующего года император послал к красавице Чжан Ди с подарком — подарил ей «Змеиную лютню». Это была старинная лютня, покрытая желтым и черным лаком. Узор на ней напоминал крапинки на шкуре змеи, отчего она и получила свое название. Лютня принадлежала к числу дворцовых сокровищ. Кроме лютни, император велел передать девице пятьдесят лянов серебром.

В третий месяц Хуэй-цзун снова отправился тайком к матушке Ли. Девушка — как и в прошлый раз, в простом наряде, без всяких украшений — встретила его низкими поклонами у входа. Обрадованный таким приемом, Хуэй-цзун поспешил взять ее под руку и повел в дом. Войдя, он заметил, что комнаты искусно убраны и стали словно бы просторнее. Все места, где он сидел или ходил, были устланы шелком, расшитым извивающимися драконами. Знакомый ему маленький покойчик превратился в роскошную палату — стропила разрисованы цветными узорами, перила покрыты красным лаком; зато от скромной привлекательности не осталось и следа.

Матушка Ли, завидев императора, спряталась. Когда же ее позвали, она так дрожала, что не могла подняться на ноги. Куда девались былая приветливость и непринужденность!

Хуэй-цзун был недоволен, но не подал виду, назвал ее «матушкой» и заметил только, что здесь все свои и бояться нечего.

Матушка Ли молча поклонилась и повела императора в высокую башню. Башня была построена заново. Красавица, склонившись перед императором до земли, попросила начертать на дощечке название башни. За окнами пышным цветом цвели абрикосовые деревья. Хуэй-цзун, не задумываясь, написал: «Башня абрикосового опьянения»{174}.

Вскоре подали вино и кушанья. Красавица стояла подле императора и прислуживала ему, а матушка Ли с земными поклонами подносила вино. Хуэй-цзун милостиво пригласил красавицу сесть и попросил сыграть что-нибудь на «Змеиной лютне». Она сыграла «Цветы дикой сливы» с тройным повтором{175}. Хуэй-цзун, прихлебывая вино, похвалил ее мастерство и попросил сыграть еще раз.

Император заметил, что все блюда украшены изображениями драконов и фениксов — совсем как во дворце. Он осведомился у матушки Ли, что это значит, и узнал, что все приготовлено дворцовым поваром, которого матушка Ли наняла за хорошую плату. Хуэй-цзун снова остался недоволен и велел матушке Ли впредь принимать его так же, как в первый раз — без показного блеска. Затем, не окончив пира, отбыл.

Время от времени Хуэй-цзун посещал императорскую школу живописи{176} и, выбрав стихотворный отрывок, предлагал мастерам предмет для состязания. В год художники писали не больше одной или двух картин, которые император находил удачными. В девятый месяц того года государь преподнес красавице известную картину, написанную на стихи:

Шалеет конь в уздечке на лугу,

Хмелеет гость дворцовый в абрикосах{177}.

Кроме того, он подарил ей фонари с изображениями листьев лотоса, тающего снега, подорожника и огненного феникса с жемчужиной в клюве — каждого вида по десяти; десять бокалов с изображением баклана, по десяти бокалов из янтаря и хрусталя и десять золотых бокалов с гравировкой; сто цзиней «Лунного лика», «Стаи фениксов» и других лучших сортов чая; много коробок с пирожками, фруктами, мясом, холодными кушаньями. И сверх всего — тысячу лянов золотом и тысячу серебром.

Между тем слухи о тайной связи императора дошли и до дворца. Императрица Чжэн{178} принялась усовещать Хуэй-цзуна:

— Блудницы — существа низкие, они недостойны даже стоять рядом с императором. Вдобавок эти ночные похождения могут скверно закончиться. Мне хотелось бы напомнить государю о его высоком положении.

Хуэй-цзун кивнул головой в знак согласия. После этого разговора он несколько лет не навещал красавицу. Однако постоянно посылал справляться о ней и никогда не забывал отправить ей подарки.

Во второй год «Сюаньхэ»{179} Хуэй-цзун снова удостоил красавицу посещением. Подаренная им картина висела в «Башне абрикосового опьянения». Император долго и с удовольствием ее рассматривал. Вдруг он обернулся и увидел перед собой девушку, — Поистине стоит только подумать о той, кто здесь изображена, — и она сходит с картины, — шутливо заметил император.

В тот день он преподнес красавице драгоценные головные украшения из золота, браслет из жемчужин, отливающих лунным сиянием, зеркало с изображениями танцующих фениксов, курильницу для благовоний с извивающимся драконом из золота. На следующий день он преподнес девушке дуаньсийскую тушечницу в виде клюва феникса, литингуйскую тушь, кисточку из сюаньского волоса с нефритовой ручкой и яньсийскую узорчатую бумагу. Матушке Ли государь подарил миллион связок монет.

Между тем Чжан Ди, беседуя с императором с глазу на глаз, подал такой совет:

— Каждый раз, когда Ваше величество, — сказал он, — удостаивают красавицу своим посещением, Вы принуждены переодеваться. К тому же Вы ходите к ней только по вечерам и не можете видеться часто. А ведь к востоку от Дворца прощаний есть участок казенной земли шириной в два ли и длиной в три ли. Он прилегает к кварталу «Безмятежная тишина». Если там проложить тайную дорогу, Вашему величеству будет гораздо удобнее навещать девицу.

— Займись этим, — повелел император.

Вслед за тем Чжан Ди вместе с другими подал императору доклад, в котором говорилось: «Стражники Дворца прощаний живут под открытым небом, не имея кровли над головой. Они хотели бы устроить складчину и поставить на казенном участке казармы в несколько сот опор. Для большего удобства их следовало бы обнести отовсюду стеной».

Хуэй-цзун одобрил доклад. Дворцовая охрана была размещена в новых домах, протянувшихся вплоть до квартала «Безмятежная тишина». Проход для всех посторонних был закрыт.

В третий месяц четвертого года «Сюаньхэ» Хуэй-цзун впервые отправился к красавице по вновь проложенной дороге и преподнес ей «цанцзю»{180} и «шуанлу»{181}, шахматную доску из нефрита с фигурами из лазоревого и белого нефрита, ширму, расписанную придворными художниками, веер с садами и дворцом, разноцветные бамбуковые циновки, циновки с узором, напоминающим рыбью чешую, раскрашенные занавеси из пятнистого бамбука с реки Сян, рыболовные крючки из коралла на леске пестрого шелка. В тот же день Хуэй-цзун проиграл красавице в «шуанлу» и облавные шашки{182} и уплатил за свой проигрыш две тысячи лянов серебром.

Вскоре девушка справляла свой день рождения и снова получила подарки: два головных гребня из жемчуга, два золотых браслета, ларец из жемчужин необычной формы, несколько кусков бархата, сто кусков плотного шелка с узором в виде пуха белой цапли и атласа с узором в виде перьев зимородка, а также тысячу лянов серебром.

Пришел праздник победы над Ляо{183}. В тот же день чиновникам всех рангов раздавались награды, по каковому случаю красавице были поднесены: фиолетовый занавес из шелкового полотна и к нему кисти из разноцветного шелка, постельное покрывало с вышивкой, изображающей богиню шелководства, парчовый тюфяк, дорогое вино разных сортов, а также тысяча лянов золотого песку. Кроме того, матушка Ли получила от казны десять тысяч связок монет.

Стоимость подарков, поднесенных красавице в разное время, — золота, серебра, денег, шелков, утвари, яств и прочего, — составила не менее ста тысяч лянов серебром.

Однажды Хуэй-цзун устроил во дворце пир, пригласив всех наложниц. Одна из них, Вэй фэй, потихоньку спросила императора:

— Ваше величество, что это за девица Ли? Почему она вам так полюбилась?

— Очень просто, — ответил Хуэй-цзун. — Если взять сотню наложниц, снять с вас все украшения и пышные наряды, одеть в обычное платье и поместить среди вас эту девушку, отличие открылось бы тотчас. Ее сокровенная прелесть и тайное изящество — не только в прекрасном лице.

Неизвестно отчего, но Хуэй-цзун вдруг отрекся от престола, стал именовать себя Главой даосской религии и удалился во дворец Тайи. Мало-помалу он утратил интерес к развлечениям.

Как-то раз девушка сказала матушке Ли:

— Мы обе слишком беспечны, а между тем над нами собирается гроза.

— Что же делать? — спросила та.

— Не тревожьтесь, — отвечала девушка, — и во всем положитесь на меня.

Как раз в ту пору начались набеги цзиньцев{184}, и Хэбэй оказался в крайне тяжком положении. Тогда красавица собрала все золото и деньги, подаренные ей государем, и отдала начальнику области Кайфэн, сказав, что жертвует все на закупку продовольствия для воинов в Хэбэе.

Одновременно через Чжан Ди она попросила у императора дозволения покинуть матушку Ли и принять монашество. Император ответил согласием и разрешил ей поселиться в монастыре «Милосердные облака», что в северном предместье столицы.

Вскоре цзиньцы вторглись в Кайфэн. Их командующий Та-лань отдал приказ, который гласил: «Правителю Цзинь известна слава Ли шиши. Он желает, чтобы ее взяли живой».

Ее искали несколько дней, но не нашли. Потом Чжан Бан-чан{185} и другие выследили ее и доставили в лагерь цзиньцев — в дар правителю.

Красавица жестоко бранила Чжан Бан-чана. Она сказала:

— Я всего лишь жалкая блудница, но я удостоилась любви императора и охотно приму смерть — ничего другого я не желаю. А вы занимали такие высокие должности, пользовались такою милостью двора — и решились на такую подлость, изменили родине! Вы перебежали на сторону врага, продались ему и теперь хотите получить плату за услуги. Но вы плохо рассчитали: я не буду игрушкой, которую вы обменяете на ласку врагов!

С этими словами Ли шиши выхватила из волос золотую шпильку и вонзила себе в горло. Однако удар был неточен, и она осталась жива. Тогда она разломила шпильку и проглотила острие. И тут смерть настигла ее.

Император, находившийся в городе Угочэн, узнал, как погибла красавица, и не смог сдержать слез.

В заключение скажем.

Положение, которое занимала Ли, затмило ее высокие душевные качества, не дало им возможности обнаружиться полностью. Только под конец жизни проявилось все благородство ее души. Ведь достоинства всякого человека, даже и простого, рано или поздно, но непременно проявляются. А расточительность государя, его страсть к роскоши навлекли на страну беду. И это тоже было неизбежным.

Чжан Ци-сянь{186}

БРАТЬЯ БАЙ И ФЕХТОВАЛЬЩИК{187}

Правитель области Ваньчжоу по фамилии Бай, по имени Тин-хуэй был старшим сыном отставного сановника Бай Вэнь-кэ. Занимая должность управляющего императорскими имениями и парками, он одновременно руководил борьбой с разбойниками. Он с успехом навел порядок в области Шу, и эти заслуги принесли ему должность правителя области Ваньчжоу. В дальнейшем он вышел в отставку и умер в Цзяннани.

От природы он любил все необычайное и с большим почтением относился к учению даосов.

Его двоюродный брат Тин-жан служил в армии. Пренебрегая своими обязанностями командира, он частенько развлекался, устраивал веселые прогулки. Однажды один из прихлебателей спросил его:

— Ты слышал, люди толкуют про какого-то фехтовальщика?

— Слышал, — отвечал Тин-жан.

— А ты видел его?

— Нет, не пришлось, — сказал Тин-жан.

— Ну, так знай: подле квартала Тунли на постоялом дворе живет человек, которого все называют Отшельником. Он-то как раз и есть фехтовальщик. Может быть, сходим посмотрим?

Тин-жан согласился и на другой же день отправился вместе с приятелем на постоялый двор. Пять или шесть гостей сидели на циновках вокруг какого-то человека с впалыми глазами и густыми бровями: багрово-красные щеки сплошь заросли рыжей бородой. Когда Тин-жан приблизился, все встали, и только бородач продолжал сидеть.

— Подойди и поклонись ему первый, — шепнул Тин-жану приятель.

Тин-жан почтительно поклонился. Бородач с большой важностью принял его поклон и с достоинством спросил:

— Какого он рода?

— Он брат правителя области, — ответил приятель, — и пришел со мной, чтобы приветствовать вас, господин Отшельник.

— Ну, если пришел с тобой, пусть сядет и выпьет с нами вина, — ответил Отшельник с улыбкой.

Немного погодя принесли большую деревянную миску. Отшельник вылил в нее несколько бутылей вина. Перед каждым поставили фарфоровую чашку. Потом внесли столик с ослиным мясом.

Кто-то из гостей взял нож и нарезал мясо крупными кусками. Один за другим гости брали деревянный черпак и наполняли свои чаши вином. Перед каждым поставили большую чашку с мясом.

Тин-жан наблюдал за всеми этими приготовлениями и не мог скрыть замешательства. Отшельник взял свою чашу и осушил ее единым духом. Остальные последовали его примеру. Затем все стали есть мясо, беря его из чашек руками{188}, при этом косо поглядывая на Тин-жана. Тин-жан с трудом заставил себя выпить полчашки вина и съесть немного мяса. Ни на что больше он не был способен.

Наконец все вино было выпито и все мясо съедено; гости стали расходиться. Тин-жан присмотрелся внимательнее и понял, что это люди низких занятий, фехтовальщики, борцы. Остались только Тин-жан да приятель, с которым он пришел.

Обращаясь к фехтовальщику, приятель Тин-жана начал так:

— Господин Бай жаждет постигнуть учение{189}. Не откажите ему в своем внимании, господин Отшельник.

Бородач взял с подставки короткий меч, вынул из ножен, повертел в руках. Затем он пощелкал по мечу ногтем, раздался легкий звон. Тин-жан убедился, что перед ним действительно фехтовальщик и, поднявшись, отвесил тройной поклон.

— Я счастлив, что встретил вас, господин Отшельник, и надеюсь стать вашим учеником.

В ответ рыжебородый сказал:

— Этим мечом я убил уже шестьдесят или семьдесят человек. Все они были либо скряги, либо притеснители народа. Головы этих негодяев я сварил и съел. Вкусом они очень напоминали свиные или бараньи головы.

У Тин-жана мурашки побежали по коже; он так перепугался, что поспешил уйти. Вернувшись домой, он обо всем рассказал брату, Бай Тин-хуэю.

Исстари повелось, что отпрыски знатных родов больше всего на свете ценят людей необычайных и удивительных. Правитель тут же спросил:

— Как бы мне с ним повидаться? Потолкуй со своим приятелем.

Тин-жан поговорил с приятелем, и тот сказал:

— Приготовьте вина и закусок и ждите.

И правда, на следующий день поутру приятель Тин-жана явился вместе с бородачом. Братья Бай вышли навстречу, приветствовали Отшельника поклонами и пригласили в дом. Бородач тем не менее смотрел надменно. Когда они выпили и поели, он обратился к братьям:

— Найдется у вас в доме хороший меч?

— Найдется, — ответили братья.

Они достали и разложили перед гостем несколько десятков мечей. Тот посмотрел их один за другим и сказал:

— Все это обыкновенные железные мечи.

Тогда Тин-хуэй сказал:

— У меня есть еще два меча, сейчас принесу и покажу.

Бородач взял один из них.

— И этот не лучше, — заключил он и бросил меч на пол.

Но, взяв другой, он заметил:

— А вот этот годится, — и распорядился наточить его.

Потом Отшельник велел принести щипцы для углей, взмахнул мечом и рассек щипцы пополам. На клинке даже зазубрины не осталось.

— Этот меч годится, — повторил гость.

Он несколько раз подбросил меч и поймал его — словно для упражнения. Побыв еще некоторое время, он стал прощаться.

Пораженный искусством гостя, Бай Тин-хуэй упросил его остаться. Отшельника поместили рядом с парадной залип и оказывали ему всяческое внимание.

Гость оказался человеком весьма неприветливым и неразговорчивым. Когда с ним заводили беседу, он обычно отвечал односложно.

Однажды он объявил, что должен кое-куда съездить, и попросил хозяев дать ему хорошего коня. Через несколько дней он вернулся пеший и сказал:

— Лошадь испугалась и ускакала.

Дней десять спустя кто-то нашел коня, привел обратно. Миновал еще месяц с лишним, и бородач обратился к Бай Тин-жану с такою речью:

— Хочу попросить у твоего брата десять слитков серебром, кожаный короб, доброго коня и двух слуг. Мне надо съездить в Хуаян. Возвращусь — все верну: и деньги, и коня.

Бай Тин-жан про себя подумал, что не надо бы давать ни коня, ни денег, но вспомнил слова Отшельника о том, сколько скупердяев он перебил, и стал склоняться к тому, чтобы дать. Вместе с тем он опасался, что гость не вернется, и все никак не мог решиться окончательно. Отшельник рассердился и собрался уходить. Братья Бай принялись извиниться.

— Десять слитков серебром и конь — это, пожалуйста, хоть сейчас, — говорили они. — А вот слугами боимся не угодить господину Отшельнику.

В конце концов дали ему все, что он просил. Гость сел на коня и уехал, не простившись. Братья не знали, что и подумать.

Через несколько дней один из слуг вернулся.

— Как добрались мы до городского рва, — рассказал он, — так Отшельник разбранил меня за то, что я отстаю, и отослал обратно.

А дней через десяток вернулся и второй слуга.

— Прибыли мы в Шаньчжоу. Отшельник рассердился на меня и отослал обратно, — сообщил он.

Говоря о бородаче, братья даже между собою не осмеливались сказать ни одного дурного слова: они боялись, как бы Отшельник не прознал и не дошло бы до беды.

Прошло больше года — фехтовальщик все не возвращался. Вдруг однажды едет мимо ворот какой-то купец, а под ним — конь, некогда одолженный бородачу. Слуги тотчас признали коня и доложили братьям.

Стали расспрашивать купца. Тот объяснил, что купил коня в Хуачжоу за восемьсот тысяч монет, и купчую показал. Фамилия продавца была вымышленная.

Тут обман и открылся.

Тремя годами позже бородача видели в Шаньчжоу, Оказалось, он всего-навсего кузнец, только очень искусный.

Бай Тин-хуэй был человеком необычайно благожелательным, искренним и доверчивым. Не мудрено, что бородач, который морочил людей, выдавая себя за фехтовальщика, сумел провести и его.

Эту историю автор записал с тою же целью, с какой на бронзовых треножниках изображали слонов и других диковинных зверей. Посылали мастеров в горные леса поглядеть слонов, и после всякий мог узнать их по изображению{190}. С давних пор люди разумные и предусмотрительные записывали самые хитрые проделки обманщиков, и записи эти подобны изображениям на бронзовых треножниках. Об этом я и хотел бы напомнить читателю.

Повести

УДИВИТЕЛЬНАЯ ВСТРЕЧА{191}

Восточный ветер до утра

Остатки снега сбрасывал с ветвей.

В покоях высочайших шум

Собравшихся на пиршество гостей.

Ночь оглашают звуки флейт,

Вот прибыл августейший паланкин.

Сияют яркие огни,

Гремит разгул подвыпивших мужчин.

А там, где женщины одни, —

От развлечений отдохнуть пора,

Себя в порядок привести,

Задвинув занавесь из серебра.

И вновь, играя яшмой бус,

В стыдливой неге опуская взор,

О том, что их в грядущем ждет,

Ведут они негромкий разговор.

Эти стихи, известные под названием «Нефритовая дева», написаны господином Ху Хао-жанем. В правление императора Дао-цзюня — в годы «Сюаньхэ» — Праздник фонарей справляли с особенной пышностью. Каждый год, в четырнадцатый день первого месяца император выезжал на озеро Нинсянь в Храм пяти священных гор. Обычно его выезд был убран двумястами парами праздничных фонариков красного шелка. В канун праздника к этому убранству добавлялись еще сверкающие глазурью опахала на яшмовых рукоятях. Каждый глашатай держал в руках фонарь, обтянутый красным прозрачным шелком, украшенный яшмой и жемчугом. К вечеру, на возвратном пути во дворец, поезд приближался к черепашьим горам{192}. Перед императорской колесницей шли конюшие и пели «Суй-ганьмэй». Императорский поезд делал круг, чтобы полюбоваться на черепашьи горы, и это называлось «Кружение голубя» и еще — «Танец цветов». Как раз в это время чиновникам и вельможам, сопровождавшим государя, раздавались подарки. Когда государь поднимался на башню «Восхваление добродетелей»{193}, все гуляющие устремлялись к подножью помоста. На пятнадцатый день император осчастливливал своим посещением дворец Шанцин{194} и к вечеру возвращался обратно. На другой день после Нового года, по окончании утренней трапезы, к воротам дворца подносили паланкин с поднятыми занавесями. В паланкине сидел император, и всему народу загодя объявляли: кто раньше всех достигнет ворот, тот узрит божественный лик. Император сидел один, в маленькой шапочке и красном халате; рядом стояли приближенные и слуги с золотыми опахалами в руках. Миг — и занавесь опускалась; начинала играть музыка, начиналось всеобщее гулянье. Фонари, с виду похожие на цветы, драгоценные свечи, сияние луны заливали ярким светом все вокруг.

Когда же наступала третья стража{195}, на башне приспускали красный шелковый фонарик. Этот знак был хорошо известен всем жителям столицы: он извещал, что император возвратился во дворец. По этому поводу государь повелел написать стихи на мотив «Дворец Цзячжун в горах Сяочжуншань». Вот они:

И шелка, и атласы шуршащие дам облекли,

Невесомые ножки плывут над землей,

Не касаясь земли.

Паланкин, как гора, над толпою гулящей навис.

Буен ветер весны —

Звезды сонмами падают вниз.

Безмятежному часу хвала в каждом доме слышна,

И на это гулянье, на песни, цветы —

Смотрит с неба луна.

Просигналил фонарь, и огни засверкали со стен.

Нежно флейты поют —

Так пируют на Ин или Пэн{196}.

А сейчас мы расскажем об одном чиновнике. Праздником фонарей он всегда любовался в Восточной столице и думать не думал, что настанет срок, когда ему придется встречать этот праздник на чужбине, в Яньшани. Как же праздновали в Яньшани? А вот как:

Новогодняя ночь

И на севере тоже люба{197}.

Только музыки громкой не слышно —

Свирельки над ухом зудят.

В каждом доме огни,

Да не встретишь там крохотных ножек!{198}

Всюду праздник шумит,

Да цветами никто не украшен.

Лишь чеснок в волосах у чжурчжэньских парней,

Лук зеленый венчает девиц;

А мужчины из ханьцев{199} играют на лютнях,

В барабанчики женщины бьют…

В год «Цзию»{200} на базарных площадях в Яньшани — так же как и в Восточной столице — постоянно устраивались состязания. На этот раз в честь праздника соорудили также черепашью гору, и жители города вместе со служилыми людьми могли ею любоваться. Чиновник, о котором пойдет речь, раньше служил в управлении князя Су{201} и ведал перепиской и докладами семьи гуйфэй. Фамилия его была Ян, имя — Сы-вэнь. Служил он по пятому рангу, и его называли еще «чиновник Ян Пятый». В годы «Цзинкан»{202} он был сослан в Яньшань и там повстречался с дядей по матери, чиновником Чжаном Вторым, который держал в Яньшани гостиницу. У дяди он и остался жить.

Никаких средств и доходов Ян Сы-вэнь не имел, а потому каждый день выходил на рынок и составлял прошения для тех, кто в этом нуждался. Так он зарабатывал себе на жизнь и кое-как существовал.

И вот опять наступил Новый год, и люди высыпали на улицы полюбоваться праздничными фонарями. К Ян Сы-вэню зашел дядя и пригласил его выйти поглядеть на фонари и повеселиться немного. Однако Ян Сы-вэню было грустно. Он попросил прощения и сказал:

— Может ли глядеть на все это тот, кому доводилось любоваться праздником в Восточной столице?! Нет, вы идите сами, а потом, попозже, и я, пожалуй, к вам присоединюсь.

Чиновник Чжан ушел. Опустились сумерки, на улицах царило оживление; Ян Сы-вэнь не смог усидеть дома и решил все-таки взглянуть, как справляют праздник фонарей в Яньшани.

И вот что он увидел:

Фонари сияют ярко,

Затмевая звезды в небе;

Люд чиновный, жены, дочки —

Будто свита Сиванму.

С высоты на них взирает грациозная луна,

Словно это не в Яньшани, а столичное гулянье.

Гуляющих на улицах было без числа! Дойдя до Храма вышних небес, Ян Сы-вэнь увидел пятьдесят три статуи литого золота и десять стягов на медных кованых столбах высотою в десять чжанов. На воротах было начертано золотом: «Дар императора Храму вышних небес»{203}. Внутри вдоль Зала Будды тянулись две галереи; обе были ярко освещены. Ян Сы-вэнь побрел дальше и вошел в Зал архатов{204}; там стояли изображения пятисот архатов, вылитые из чистого золота. Подле изваяния Будды, у цоколя, стоял монах: он продавал благовонное масло и бумажные деньги{205}. Монах говорил:

— Достопочтенные благодетели! Вы, явившиеся полюбоваться праздником! Не забудьте пожертвовать на масло для фонарей! Вознесите молитвы о продлении дней ваших и счастья на земле!

Когда Ян Сы-вэнь услышал выговор монаха, он сразу решил, что этот человек из Восточной столицы. Обратившись к монаху, он спросил:

— Разрешите осведомиться, святой отец, откуда вы родом?

— Я из Хэшаюань, из монастыря Дасянго{206}. А сейчас несу службу в этом храме. Прошу вас, присядьте здесь, на скамью, и мы побеседуем, если вы не против.

Ян Сы-вэнь сел и стал смотреть на посетителей храма. Появилась целая толпа женщин; передние замедляли шаг, задние напирали на передних, так они и вошли в Зал архатов. Одна из женщин с нарочитою пристальностью посмотрела на Ян Сы-вэня. Судя по платью, она тоже была из Восточной столицы. Вот что увидел Ян Сы-вэнь:

Она изящна и легка,

Как воды осени, покойна,

Блестят в прическе жемчуга,

Одежда зал дворца достойна.

Наряд знаком по «Сюаньхэ» годам,

Манеры — как у всех придворных дам.

Ян Сы-вэнь не сомневался, что перед ним его землячка, и отдался воспоминаниям. На душе сделалось бесконечно тоскливо, он ощутил неодолимую усталость и в тот же миг задремал. Его разбудил монах; он открыл глаза, но женщины уже не было.

Ян Сы-вэнь сказал, вздыхая:

— Я хочу подождать, пока эти женщины выйдут. Мне кажется, среди них есть моя родственница. Может быть, мы признаем друг друга.

Вдруг он опять впал в дрему.

— Где женщины, которые только что были здесь? — спросил он у монаха, снова открывая глаза.

— Они сделали пожертвование и ушли, — ответил монах. — Сказали, что завтра придут еще и совершат богослужение. Может быть, вы и узнаете свою родственницу. Не огорчайтесь! Приходите завтра, и вы, конечно, с нею встретитесь.

Выслушав его, Ян Сы-вэнь тоже пожертвовал на масло, попрощался и ушел из Зала архатов. Он обошел монастырь, тщательно все осматривая, и на стене одного зала заметил небольшое стихотворение на мотив «Волны омывают песок».

Целый день я на башне одна,

Бесприютна, тиха и грустна.

Рог тревожный, терзающий сердце, трубит.

Я пытаюсь увидеть Цзюйянь{207} вдалеке —

Снег стеной бесконечной валит.

Незаметно проходят года.

Южный парк{208} не забыть никогда

И гулянья с народом, веселья, пиры…

Тут знакомая древняя надпись на храме —

Только нет черепашьей горы.

Ян Сы-вэнь прочитал стихи, и на душе стало еще темнее. Он вернулся в гостиницу, всю ночь не мог заснуть и встал, с трудом дождавшись рассвета. В тот день ничего достопримечательного не произошло. Когда же наступил вечер, Ян Сы-вэнь надумал пригласить дядюшку Чжана в Храм вышних небес, чтобы вместе отыскать женщину, которую он видел накануне.

На главных улицах было полно народу, шум и гам стояли оглушительные. Между тем послышались раскаты грома. Ян Сы-вэнь испугался, что пойдет дождь, и уже совсем было решил возвращаться домой, как вдруг поднял голову и вот что увидел:

Круглый обод луны показался на Млечном Пути,

Мириады фонариков блещут на улицах неба,

Драгоценные свечи в высокой зажглись пустоте,

Благовоньем наполнили мир.

Ян Сы-вэнь присмотрелся внимательнее: перед ним была большая повозка, отовсюду окруженная людьми. Она подвигалась от запада к востоку, и грохот колес сотрясал землю. Повозку сопровождали несколько десятков чиновников, все не из китайцев. Вот какая была картина:

Глашатаи будили небо,

Жезлом верховным открывая путь;

Пятнадцать пар фонарщиков усердных

Дорогу заливали ярким светом,

Наперевес держала пики стража.

Все затмевая блеском драгоценным,

Пронесся экипаж стрелой,

Окутан тучей-свитой.

За повозкой следовало несколько служанок. Одна была одета в багряное платье. Серебряная пряжка на поясе изображала рыбку. В руках женщина держала шелковый платочек, шея ее была повязана шелковым шарфом. Ян Сы-вэнь при свете луны всмотрелся как можно пристальнее, и ему показалось, что это его невестка Чжэн И-нян, жена Хань Сы-хоу, чиновника Иностранного приказа. Когда-то она воспитывалась у Цяо гуйфэй, потом была выдана за Ханя, который был земляком Ян Сы-вэня. Хань и Ян Сы-вэнь исполнили обряд побратимства, потому Ян Сы-вэнь стал называть жену Ханя невесткою. В дальнейшем пути их разошлись, и они не встречались более.

Женщина в багряном наряде смотрела на Ян Сы-вэня не отводя глаз, но заговорить не решалась. Ян Сы-вэнь шел за повозкой вплоть до базарной площади. Повозка въехала во двор харчевни «Циньская башня». Почетные гости поднялись на верхний этаж, гости попроще расположились внизу.

«Циньская башня» была самой большой харчевней в городе и напоминала харчевню «За изгородью» в Восточной столице. На верхнем этаже находилось шестьдесят комнат, на нижнем были расставлены семьдесят, не то восемьдесят столов со скамейками. В эту ночь прислужники насилу успевали разносить вино. Дождавшись, когда все почетные гости войдут в харчевню, Ян Сы-вэнь тоже вошел и, сев к столу, подозвал прислужника. Тот приблизился и низко склонился в почтительном поклоне. Ян Сы-вэнь остановил его:

— Не надо церемоний.

Они разговорились, и Ян Сы-вэнь узнал, что прислужника зовут Чэнь Третий, что он также уроженец Восточной столицы и раньше служил в харчевне «За изгородью». Ян Сы-вэнь очень обрадовался и пригласил прислужника сесть вместе с ним. Тот наотрез отказался, но Ян Сы-вэнь настаивал:

— Мы оба из столицы и, встретившись на чужбине, можем считать себя старыми приятелями. Почему бы нам и не посидеть вместе?

Наконец, еще раз поклонившись почтительно, Чэнь сел.

Ян Сы-вэнь достал пять лянов серебром, отдал их Чэню и велел выбрать несколько закусок получше — и мясных и овощных — и принести вина. Когда все было на столе, они принялись пить, есть и беседовать.

Чэнь сказал:

— Я здесь с года «Динвэй»{209}. Сперва поступил в работники к одному чиновнику, который распоряжался очисткою улиц. А когда построили эту харчевню, я вспомнил про свою прежнюю службу в харчевне «За изгородью»: там случалось и по восемьдесят монет в день зарабатывать. Вот я и решил перейти сюда. А теперь мне посчастливилось встретиться с вами, господин.

Вдруг послышались звуки музыки.

— Где это играют? — спросил Ян Сы-вэнь.

— Это пирует высокое семейство госпожи Ханьго. Они только что поднялись на второй этаж, — ответил Чэнь Третий.

Ян Сы-вэнь спросил, кто такая госпожа Ханьго, и Чэнь ответил:

— Это на редкость гостеприимная госпожа. По вечерам она постоянно приезжает сюда со всеми домочадцами и проводит время в окружении своих воспитанниц. Мне часто выпадает прислуживать им наверху. И госпожа нередко награждает меня деньгами.

— Я только что видел госпожу Ханьго на улице, — сказал Ян Сы-вэнь. — За ее повозкою шли служанки. Одна была очень похожа на мою невестку, госпожу Чжэн. Как бы узнать, не она ли это.

— Я, пожалуй, могу вам помочь, господин, — сказал Чэнь. — Когда я подаю наверху, то прислуживаю многим гостям сразу и часто вижу госпожу Ханьго. Но что, если вы обознались и все расспросы будут впустую?

— И все же, будь любезен, попытайся, — сказал Ян Сы-вэнь. — Когда нынче пойдешь наверх, разыщи госпожу Чжэн и передай, что я жду ее здесь и хотел бы расспросить о старшем брате.

Получив это поручение, Чэнь ушел.

Ян Сы-вэнь прождал за своим столом около часа, когда увидел Чэня, который спускался по лестнице, прижимая пальцем нижнюю губу. Этот условный знак жителей Восточной столицы был Ян Сы-вэню хорошо известен. Он понял, что Чэнь предупреждает его: все в порядке.

В ответ на нетерпеливый вопрос Ян Сы-вэня, Чэнь сказал:

— Мне удалось перемолвиться словом с госпожой Чжэн. Я сказал ей: «Чиновник Ян Пятый ждет госпожу внизу, чтобы услышать новости о старшем брате». У нее полились слезы из глаз, и она сказала: «Оказывается, деверь здесь! Передайте ему, что я скоро выйду, и мы поговорим».

Ян Сы-вэнь поблагодарил Чэня, дал ему денег и, расположившись у дверей харчевни, стал ждать. Спустя некоторое время показались слуги; они окружили повозку и выкатили ее на улицу. Ян Сы-вэнь следил, как повозка проехала мимо. За нею следовали все домочадцы. Тут Ян Сы-вэнь окончательно убедился, что женщина в багряном наряде, с серебряною рыбкой на поясе и шелковым шарфом на шее — его невестка. Ян Сы-вэнь приблизился к ней и, посте подобающего обмена поклонами и приветствиями, спросил:

— Невестка, как же это произошло, что ты рассталась с братом? И почему ты здесь?

Женщина отвечала, утирая слезы:

— Однажды зимою, в годы «Цзинкан», мы с вашим братом наняли лодку и поплыли вниз по реке Хуай в Чу. До Сюйи добрались благополучно, но тут случилась беда: стрела, пущенная с берега, убила хозяина лодки, а нож, брошенный из той же засады, угодил прямо в сердце рулевому. Мне пришлось испытать то же, что некогда испытала княжна Лэ-чан{210}. Вашего брата связали и увели в плен, а меня главнокомандующий Саба хотел сделать своею наложницей. Но я осталась верна мужу и не дала себя опозорить. Тогда я и перешла на положение обыкновенной пленницы. Мы прибыли в Яньшань. Саба ненавидел меня за то, что я не захотела ему подчиниться; к тому же я исхудала и стала как хворостина, и меня продали в дом Цзу. Оказалось, что это дом терпимости. Я подумала о том, что я жена чиновника высокого звания и дочь вельможи, и спросила себя: разве можно назвать достойной жизнь Су Сяо-цин?!{211} Разве позорно умереть, как Мэй Цзян-нюй?!{212} Я тайком взяла пояс от юбки и пыталась повеситься на потолочной балке. Но об этом узнали и меня спасли. Это стало известно и супруге главнокомандующего Саба, госпоже Ханьго, она пожалела меня, решила мне помочь и взяла к себе в служанки. След от пояса так и остался у меня на шее, вот почему я постоянно повязываю ее шарфом. С супругом мы разлучились внезапно и поспешно, и я не знала, что с ним произошло. Но посчастливилось однажды мне получить весть о нем — ему удалось переменить платье и бежать. Сейчас он в Цзиньлине, восстановлен в прежнем звании. Вот уже четыре года, как мы врозь, а он и не думает о новой женитьбе. Что же до меня, то я возжигаю благовония, гадаю на расплавленном олове, хожу к прорицателям, возношу молитвы к духам — все в надежде на то, что когда-нибудь смогу поехать в Цзиньлин{213}. Но как и когда это исполнится — не знаю. Сюда, на пир, я попала в свите госпожи Ханьго. Я ее рабыня, и потому не смею дольше говорить с вами. Дорогой деверь! Очень прошу вас, если встретите кого-нибудь, кто едет в Цзяннань{214}, известите обо мне моего мужа!

Ян Сы-вэнь хотел было спросить еще что-то, но тут налетел слуга-иноземец с плеткою в руках и закричал на Ян Сы-вэня:

— Как ты смеешь соблазнять служанку из нашего дома? — и размахнулся, чтобы хлестнуть Ян Сы-вэня по лицу.

Увидев, что слуга замахнулся плеткою, Ян Сы-вэнь бросился бежать. Слуга побежал следом, однако он был слишком неуклюж и неповоротлив, и Ян Сы-вэнь благополучно улизнул. Весь в поту от страха, он кое-как добрался до гостиницы своего дяди. При виде задыхающегося Ян Сы-вэня Чжан спросил:

— Отчего ты так запыхался?

Ян Сы-вэнь подробно рассказал ему обо всем, что с ним произошло. Чжан слушал его и только вздыхал. Потом он принес вина и предложил Ян Сы-вэню. Однако Сы-вэнь все перебирал в памяти страдания, которые пришлось вынести его невестке, и не мог даже думать о вине. Так печально завершился для него этот новогодний праздник.

Настал третий месяц. Как-то Чжан сказал Ян Сы-вэню:

— Мне нужно отлучиться дня на два, на три. Присмотри покамест за гостиницей вместо меня.

Ян Сы-вэнь спросил, по каким делам он едет, и Чжан сказал:

— Сейчас между двумя нашими государствами мир. Я хочу съездить в Вэйян кое-что купить. И сразу обратно.

Оставшись один после отъезда дяди, Ян Сы-вэнь не знал, чем себя занять. Дни казались непомерно длинными, весеннее томление одолевало его. Однажды он прогуливался по главной улице и дошел до харчевни «Циньская башня». От нечего делать он заглянул туда. Тут же к нему подбежал прислужник и приветствовал его, называя по имени — «господин-чиновник Ян Пятый». Ян Сы-вэнь посмотрел на прислужника, и его лицо показалось ему знакомым. «Кто бы это мог быть?» — подумал он.

— Вашего покорного слугу зовут Ван Малый, — объяснил прислужник. — Прежде я служил в Восточной столице, в харчевне «Обитель бессмертного». Прислужника Чэня прогнал с места помощник начальника охраны. Ему не велено больше здесь появляться.

Когда Ян Сы-вэнь узнал, что больше не увидит Чэня, он загрустил. Заказав себе какую-то еду, он спросил Вана:

— На Новый год здесь у вас пировала госпожа Ханьго. Вы не знаете, где она живет?

— Ваш покорный слуга осведомлялся об этом у людей из их дома, — отвечал Ван. — Мне сказали, что госпожа живет позади Храма небесного князя.

Не успел он договорить, как Ян Сы-вэнь поднял голову и увидел на стене надпись, сделанную черной тушью, которая еще не совсем просохла. Ян Сы-вэнь внимательно прочитал надпись:

«Чиновник Хань из Чанли отплыл на лодке в Цзиньлин. Переправляясь через реку Хуантяньтан, он вспоминал о кончине своей супруги, урожденной Чжэн, и написал в лодке горестные строки, которые назвал «Восхожу по дворцовой лестнице».

Из румян, белил, сколько б их ни взять,

Облик Гуаньинь{215}

Нелегко создать,

И на улицах самой столицы

Трудно совершенство повстречать…

Как забыться? Долго жду я сна,

Только он нейдет,

И ночь длинна.

Где твоя душа, кто б поведал мне?

Может быть, она

Здесь же, на челне…

Над бортом склонившись, горько плачу —

Я один в бушующей волне.

И осенних слез моих поток,

Как Хуантяньтан,

Широк, глубок!..

Когда Ян Сы-вэнь кончил читать, он ощутил необычайное волнение. «Несомненно, это написал брат Хань! Значит, невестка умерла? Но ведь на Новый год я видел ее собственными глазами в этой харчевне, и она разговаривала со мной. Она сказала, что служит у госпожи Ханьго. А выходит, она умерла». Так думал Ян Сы-вэнь и, в крайнем беспокойстве, спросил Вана:

— Где может быть человек, который это написал? Смотри, тушь еще не просохла!

— Не знаю, — ответил Ван. — Сейчас между двумя государствами мир, и сюда приезжает много чиновников по разным делам. Останавливаются они на почтовой станции, при дороге, у въезда в город. Только что здесь было несколько гостей, они пили и закусывали. Кто-то из них и сделал эту надпись.

Прислужник ошибался! Разве это возможно, чтобы, приезжая по делам в чужую страну, чиновники слонялись без дела и ходили по харчевням? В «Записях И Цзяня»{216} говорится: «Еще с древности закон воспрещал вести себя непристойно. Чиновник, посланный с поручением, обязан держаться тех правил, которые определяют отношения с иностранцами».

То был пятнадцатый день третьего месяца. Ян Сы-вэнь спросил, где находится почтовая станция.

— В южном предместье, — сказал Ван.

Ян Сы-вэнь расплатился за вино и закуску, вышел из харчевни и поспешил на почтовую станцию в надежде найти Ханя. У ворот станции стояли Су и Сюй, чиновники Иностранного приказа. Оба были друзьями Ян Сы-вэня. Они приблизились к Ян Сы-вэню и почтительно его приветствовали. По окончании приветствий они спросили:

— Какое дело привело вас сюда, брат Ян?

— Очень важное, — ответил Ян Сы-вэнь, — я ищу своего старшего брата Ханя.

— Он в доме, составляет бумаги. Сейчас мы его вызовем.

Они вошли внутрь и вызвали Ханя на улицу.

Как только Ян Сы-вэнь увидел Ханя, он поспешил низко поклониться. Он был и обрадован и опечален: если встреча с близким другом на чужбине радовала сердце, то встреча с умершей невесткою наполняла печалью.

Ян Сы-вэнь осведомился о здоровье невестки. Тут у Ханя полились слезы из глаз, и он сказал:

— Однажды зимою, в годы «Цзинкан», мы с твоей невесткой наняли лодку, чтобы спуститься по реке Хуай в Чу. Но когда доехали до Сюйи, случилось несчастье. Из засады на берегу убили стрелой хозяина лодки, а рулевому попали ножом в сердце. Твою невестку постигло то же горе, какое некогда испытала княжна Лэ-чан. Меня связали и увели в плен. Ночью, в третью стражу, мне удалось бежать. Что сталось с женою, жива она или нет, я не знал. После наш слуга Чжоу И, который спрятался в траве, рассказал, что видел, как главнокомандующий Саба взял твою невестку в плен и хотел сделать своей наложницей. Но твоя невестка не дала себя опозорить и покончила с собой — перерезала горло ножом. Я добрался до временной резиденции императора и был восстановлен в прежнем звании.

— То, о чем ты рассказываешь, брат, ты видел собственными глазами? — спросил Ян Сы-вэнь, выслушав его.

— Нет, все это мне сообщил Чжоу И, — ответил Хань.

— Я думаю, что невестка жива, — сказал Ян Сы-вэнь. — В минувший праздник Нового года я сам видел ее. Она была с госпожою Ханьго в харчевне «Циньская башня», на праздничном пиршестве. Я послал к ней прислужника Чэня, просил, чтобы она спустилась ко мне. Она вышла, мы с ней повидались. В общем, она рассказывала почти то же, что и ты, — что ты получил прежнее звание, что прошло уже четыре года, как вы врозь, а ты все не думаешь жениться снова!

Хань слушал и никак не мог понять, о чем толкует брат.

— Жива она или нет, выяснить нетрудно, — продолжал Ян Сы-вэнь. — Пойдем вместе в дом госпожи Ханьго, что за Храмом небесного князя, и все разузнаем.

— Правильно! — согласился Хань.

Он вернулся в дом, договорился с товарищами, кому когда нести дежурство на станции, и они отправились.

До Храма небесного князя дошли быстро. Улица была безлюдная, словно заброшенная. Они увидали пустой дом. Ворота были покрыты толстым слоем пыли, густо затянуты паутиной. Ступени лестницы заросли травой, во всех щелях пробился мох. Они толкнулись в ворота — заперто.

— Наверное, есть другие ворота, позади, — сказал Ян Сы-вэнь, и они пошли вдоль стены.

Через несколько десятков шагов показался домик, прилепившийся к стене. В домике сидел старик и сучил пряжу. Братья почтительно приветствовали его и спросили:

— Уважаемый дедушка, скажите, пожалуйста, где вход в дом госпожи Ханьго?

Старик, отличавшийся, по-видимому, угрюмым нравом, не обратил на них никакого внимания. Они снова попытались заговорить, но на все вопросы он отвечал, что ничего не знает. К счастью, появилась старушка, которая несла на коромысле корзину с едой. Она что-то бормотала раздраженно, скорее всего — корила мужа. Братья почтительно поклонились. Старушка приветливо поздоровалась, пожелала им всяческого счастья. По выговору они догадались, что она из Восточной столицы. Братья задали тот же вопрос — где вход в дом госпожи Ханьго. Старушка только было собралась ответить, как муж разразился бранью. Но старушка словно и не слыхала.

— Я уроженка Восточной столицы, — начала она. — А мой муж — вот этот дикарь — из провинции Шаньдун. Не повезло мне — вышла замуж за грубияна и невежу. Целыми днями хлопочешь — кормишь его, поишь чаем, а он все недоволен, все не так, как нужно. До того опостылел здешним людям, что даже жалобу властям на него подали. А ему хоть бы что!

Старик между тем продолжал браниться. Старушка, по-прежнему пропуская его воркотню мимо ушей, сказала братьям:

— Парадный вход дома госпожи Ханьго закрыт, потому что там никто не живет.

Братья даже испугались.

— Где же госпожа Ханьго? — спросили они.

— Госпожа Ханьго умерла в позапрошлом году, — сказала старушка. — Семья переехала в другое место, сама же госпожа Ханьго похоронена в саду. Если хотите, пойдемте вместе — сами увидите. Ну как, хотите?

— Нельзя туда ходить, — вмешался старик. — Если власти узнают, будет целое дело, меня еще впутаете.

Старушка снова оставила его слова без внимания, и они отправились. По дороге братья спросили:

— Не было ли в доме госпожи Ханьго некоей Чжэн И-нян, и если была, то жива ли она?

— А вы, наверно, господин Хань — чиновник Иностранного приказа, и ваше имя Сы-хоу? — в свою очередь, спросила старушка. — А это, наверно, чиновник пятого ранга, Ян, по имени Сы-вэнь?

Братья были поражены.

— Откуда вы знаете?

— Мне говорила госпожа Чжэн, — сказала старушка.

— Но откуда вы знаете мою жену? — спросил Хань. — И где она сейчас?

— Два года назад в этом доме жил главнокомандующий Саба, — ответила старушка. — Его супруга госпожа Ханьго, урожденная Цуй, была женщина такая сердечная и добрая, какую редко сыщешь. Она часто приглашала меня к себе и однажды рассказала мне, как главнокомандующий Саба захватил пленницу в Сюйи — по фамилии Чжэн, по имени И-нян. Она приглянулась главнокомандующему, но не захотела потерять честь и покончила с собой — перерезала ножом горло. Госпожа была чрезвычайно тронута такою верностью и предала ее тело сожжению, а прах собрала в шкатулку. После того, как госпожа Ханьго умерла, останки Чжэн И-нян также похоронили в этом саду. И хотя ее нет на свете, она все равно как будто живет. Я часто прихожу в сад и встречаюсь с ней. Первое время я немного боялась, но ваша жена сказала мне: «Не бойся, я не причиню тебе никакого вреда. Я только хочу рассказать тебе мою печальную историю, хоть немного поделиться с тобою моим горем».

Потом она сказала, что родилась в столице, что фамилия ее Чжэн, а имя И-нян. Девочкой она попала в дом Цяо гуйфэй, стала ее воспитанницей. Потом вышла замуж за чиновника, господина Ханя. А господин Хань заключил союз побратимства с чиновником пятого ранга Ян Сы-вэнем. Обо всем этом она рассказала мне во всех подробностях. Дальше она рассказала, что произошло в Сюйи, и закончила так: «Муж сейчас служит в Цзиньлине, а я не пожелала изменить долгу супружеской верности и покончила с собой». Когда небо хмурится или идет дождь, я прихожу в этот сад, встречаюсь с вашей женой, и мы беседуем. Если хотите, пойдемте вместе, — я вам ее покажу, и вы сами убедитесь.

Втроем они приблизились к большой опустелой усадьбе, и старушка перелезла через стену во двор. Братья перелезли следом. За стеной они увидели старый, запущенный сад; там было тихо, как в могиле. Землю сплошь устилали прошлогодняя трава и увядшие цветы; никаких следов той, кого они искали, не было видно.

Они очутились перед большим строением в три залы. Подле стоял экран с рисунками Го Си{217}. Разглядывая рисунки, Хань вдруг увидел несколько строчек. Он присмотрелся внимательнее: почерк был легкий, женский — в точности так писала его жена. Заметив это, он очень обрадовался.

— Брат, — сказал он, — твоя невестка здесь!

— Откуда ты это узнал? — спросил Ян Сы-вэнь.

Хань Сы-хоу показал надпись на стене, потом посмотрел еще раз сам и увидел, что это стихи на мотив «Час возмездия приближается»:

Кому сказать о днях, что прошлым стали?

Я горько плачу над своей судьбой.

Когда всего сильней мои печали? —

Исходит сердце к вечеру тоской.

То я брожу, то я сижу на месте.

Но кто освободит меня от мук?!

О, если б улететь с гусями вместе —

Настичь весну, пришедшую на юг!..

В конце было приписано: «В первый день после весеннего полнолуния». Когда братья это прочитали, они воскликнули в один голос:

— Поразительно! Стихи написаны только сегодня!

Без конца оглядываясь, они подошли к высокому зданию. Поднялись наверх; потом, держась за перила, поднялась и старушка. Там они обнаружили еще один экран с надписью. Почерк был тот же самый. Это была песня «Вспоминаю мужа»:

Тучи мрачные нависли, солнце унесли,

Мой любимый, мой желанный — на краю земли.

Мотыльков игривых пары радостно летят,

Но глаза мои с тоскою счастье их следят.

Нет любимого, вздыхаю дни я напролет,

Красота моя увянет, старость подойдет…

А вокруг меня веселье, пьяное, как хмель.

К вечеру цветы поникнут, смолкнет птичья трель.

Грустен полог одинокий, бесконечна ночь,

Догорает мой светильник, мрак разбить невмочь.

Позабыв былые игры, обезлюдел сад,

Погляжу — одни качели в пустоте висят.

Ах вы брови, мои брови, — вы еще черны,

Но глаза полны печали, горьких слез полны.

Молчаливо, тихим шагом я наверх всхожу

И брожу, брожу по башне, долго вдаль гляжу.

Мчится время — не удержишь пряжи тонкой нить,

Воды быстрые уплыли — их не возвратить.

Далеко мой милый — встречи уж не чаю дня…

С каждым часом ближе старость. Что-то ждет меня?!

Закончив чтение, Хань Сы-хоу коснулся экрана и сказал:

— Теперь я не сомневаюсь, что жена действительно попала в плен и…

Он еще не договорил, как Ян Сы-вэнь вдруг воскликнул:

— Невестка!

Хань Сы-хоу обернулся и увидел женщину. Ее шея была повязана шелковым шарфом. Ян Сы-вэнь вгляделся в ее лицо и убедился, что это в самом деле его невестка, которую он встретил в «Циньской башне». Тут и старушка подтвердила:

— Госпожа пришла.

Все были поражены и поспешили сойти вниз, навстречу пришедшей. Однако она завернула за угол и, миновав левую галерею, исчезла в дверях. Братья очень испугались, но старушка сказала:

— Раз уж она пришла, мы можем войти в залу и посмотреть.

С этими словами она подвела братьев к дверям. Они были затворены; надпись на таблице гласила: «Усыпальница госпожи Ханьго». Старуха толкнула двери, и когда все трое вошли и осмотрелись, то увидели, что в зале стоит жертвенник, а на нем еще табличка с надписью: «Место умершей госпожи Ханьго». Сбоку висела картина, изображавшая Чжэн И-нян; еще одна надпись извещала: «Место служанки Чжэн И-нян». Перед картиной стоял жертвенный столик, покрытый толстым слоем пыли. Ни лицом, ни платьем изображение нисколько не отличалось от того видения, которое явилось Ян Сы-вэню в новогоднюю ночь. У Ханя градом полились слезы.

— Шкатулка с прахом госпожи Чжэн находится под жертвенником, — сказала старуха. — Госпожа Чжэн часто говорила об этом и даже давала мне посмотреть. Такая черная полированная шкатулка с двумя металлическими ободками. Бывало, только заговорит об этом госпожа Чжэн — тут же заплачет: «Я пожертвовала жизнью ради того, чтобы сохранить верность мужу, и не раскаиваюсь».

Когда Хань услышал это, он сказал:

— Очень прошу вас, уважаемая бабушка, помогите мне вынуть кирпич. Я хочу взять эту шкатулку с собой и похоронить в Цзиньлине. А вас я хорошо отблагодарю.

— Ну что ж, ладно, — сказала старушка.

Втроем они без труда отодвинули жертвенный столик, вынули кирпич, но вытащить шкатулку, как ни старались, как ни силились, не могли. Чем больше они усердствовали, тем дальше, казалось им, были от цели. Наконец Ян Сы-вэнь сказал:

— Оставьте, не трогайте! Ты должен понять, брат, что невестка перешла в иной мир, и если мы хотим взять ее останки, надо сперва исполнить должные обряды. Приготовь все необходимое для жертвоприношения. Напишем поминальную грамоту. Тогда можно будет стронуть с места останки.

— Ты совершенно прав, — сказал на это Хань Сы-хоу. Они снова перелезли через стену и все втроем вернулись в дом старухи. Слугу но имени Чжан Цзинь отправили за вином, сушеным мясом, фруктами и благовонными свечами для жертвоприношения, а сами сели писать грамоту.

Дождавшись, пока стемнеет, братья в сопровождении старухи и слуги, захватив все нужное для жертвоприношения, двинулись обратно. Снова перелезли через стену, вошли в усыпальницу госпожи Ханьго и приступили к делу. К третьей страже благовонные свечи уже почти догорели, блюда и винные чаши были пусты; когда же звезды переместились по небосклону, они трижды оросили землю вином. После этого Хань Сы-хоу перед жертвенным столиком прочитал поминальную грамоту. Когда он кончил читать, слезы полились градом у него из глаз. Потом он сжег поминальную грамоту и бумажные деньги. И тут внезапно налетел ветер. Свечи то вспыхивали, то едва не гасли. Огонь в фонаре, казалось, вот-вот потухнет. От страха все облились холодным потом. Когда же ветер затих, послышался плач, и, едва только свечи разгорелись вновь, все увидели женщину, стоявшую прямо перед ними. Лицо се было нежно, как цветок, а стан словно выточен из нефрита. На шее был повязан шелковый шарф. Она подошла, ступая крошечными ножками и прикрываясь рукавом.

— Всяческого вам счастья, деверь! — сказала она. Когда обряд приветствий закончился, Хань протянул руки к жене и заплакал. Госпожа Чжэн дождалась, пока он успокоится, и, обращаясь к нему, сказала:

— Теперь вам ясно, что произошло в Сюйи. В этом году, в Праздник фонарей, я повстречалась с деверем в харчевне «Циньская башня», но высказать все до конца не смогла… Если бы тогда, когда случилось это несчастье, я захотела остаться в живых, я бы опозорила вас, дорогой муж. Но, к счастью, я сохранила добродетель нетронутой и чиста перед вами, как нефрит. А вы бросили мою одинокую душу, как горчичное зерно. Сейчас нас разделяют жизнь и смерть, и я сохраню досаду навеки.

Договорив, она заплакала. Старушка принялась ее уговаривать:

— Не надо плакать! Лучше подумайте о том, как перенести ваши останки.

Чжэн перестала плакать и села. Остальные придвинули к ней питье и еду. Чжэн чуть пригубила.

— Когда мы встретились на Празднике фонарей в харчевне, — заговорил Ян Сы-вэнь, — вы, невестка, были среди домочадцев госпожи Ханьго. За ее повозкой следовало много людей. Кто это были — люди или духи?

— В годы «Тайпин»{218}, — отвечала Чжэн, — еще можно было разобрать, кто люди, а кто духи. В нынешний же век все смешалось. Те, кто сопровождал повозку, были не люди.

— Моя мудрая супруга, — сказал Хань, — раз ты погибла, сохраняя супружескую верность, я больше не должен жениться до конца жизни, дабы воздать тебе за твою добродетель. Я хотел бы взять твой прах и увезти в Цзиньлин. Позволишь ли ты это сделать?

Жена возразила:

— Выслушайте, что я хочу вам сказать в присутствии почтенной бабушки и деверя. Сейчас, дорогой муж, вы вспомнили о моей одинокой душе, и я, конечно, хочу отправиться в Цзиньлин вместе с вами. Но тогда вам придется постоянно меня навещать — ведь чувства не чужды и тем, кто расстался с этой жизнью! А если вы снова женитесь, то забудете меня. Лучше уж мне остаться здесь.

Все стали разубеждать ее, но она никак не соглашалась и, обратившись к Ян Сы-вэню, промолвила:

— Деверь! Неужели вы не знаете нрава своего старшего брата! Он и при мне вел разгульную жизнь, никак не удавалось его образумить. А теперь я мертва, и если я поеду с ним, а он женится, то будет любить новую жену, а меня забудет. Иначе и быть не может!

Ян Сы-вэнь продолжал разубеждать ее и сказал так:

— Послушай, невестка, что я тебе скажу. Старший брат уже совсем не тот, что был прежде. Твоя верность и смерть потрясли его настолько, что он никогда больше не женится, ни в коем случае! Он ведь и приехал-то нарочно ради тебя — разве ты можешь теперь отказать ему? Прислушайся к моим словам, невестка.

Тогда Чжэн, обращаясь к обоим братьям, сказала:

— Спасибо, деверь, за вашу заботу и желание мне помочь. Если мой муж поступает вполне чистосердечно, я хотела бы, чтобы он в этом поклялся. Тогда я повинуюсь его приказу.

Едва она закончила, как Хань окропил землю вином и произнес клятву:

— Если я не сдержу своего слова, пусть меня убьют в дороге разбойники или пусть моя лодка утонет в волнах.

Тут женщина поспешила остановить Ханя.

— Будет вам! — сказала она. — Если вы даете слово больше не жениться, пусть деверь будет этому свидетелем.

Едва она договорила, налетел благовонный ветер, и когда он утих — женщины уже не было. Все были изумлены до крайности. Они снова зажгли фонарь, вынули изразцовый кирпич из-под жертвенного столика, осторожно вынули шкатулку. Теперь это не стоило им ни малейших усилий. Потом они привели все в порядок, перелезли через стену и вернулись в дом старушки. На другой вечер Хань дал старушке в благодарность за помощь три ляна серебром, а Ян Сы-вэню — десять лянов золотом. Сначала Ян Сы-вэнь решительно отказывался брать эти деньги, но после все же взял. Простившись с Ян Сы-вэнем, Хань взял шкатулку и в сопровождении Чжан Цзиня вернулся на почтовую станцию.

Больше месяца миновало, пока прибыло письмо с приказом Хань Сы-хоу вернуться обратно. Ян Сы-вэнь устроил брату прощальный обед, за которым несколько раз напоминал и внушал ему, чтобы тот держал обещание, данное жене. Наконец Хань вместе со спутниками и со шкатулкой, где покоились останки его супруги, выехал через ворота Фэнъимэнь из Яньшани и тронулся в обратный путь.

Когда через месяц с лишним они добрались до Сюйи, Хань направился на почтовую станцию отдохнуть. Вдруг он заметил, что какой-то человек почтительно приветствует его. Хань присмотрелся и узнал своего прежнего слугу Чжоу И, который теперь по счастливой случайности служил на этой самой станции. Он провел своего бывшего хозяина в дом, где Хань увидел портрет, какие делают в честь умерших; на портрете была изображена его супруга. Здесь же стоял жертвенник, над которым висела табличка с надписью: «Место умершей госпожи Чжэн». Хань был очень удивлен и спросил, что это значит.

— Госпожа погибла ради того, чтобы сохранить верность вам, господин, — отвечал Чжоу И. — Я был этому очевидцем — мог ли я не воздать почестей своей госпоже?!

Тогда Хань рассказал Чжоу И обо всем, что произошло в доме госпожи Ханьго в Яньшани, затем вынул шкатулку и показал Чжоу И. Тот отвесил земной поклон и заплакал. Хань Сы-хоу остался ночевать у Чжоу И.

На следующий день, едва рассвело, Чжоу И обратился к своему бывшему хозяину и сказал так:

— В прежние времена вокруг вас всегда бывало не меньше двадцати человек, теперь же вы совсем одиноки. Не разрешите ли вы, господин, поехать с вами в Цзиньлин и снова верно вам служить?

Хань согласился и взял Чжоу И с собою в Цзиньлин. Приехав домой, он написал донесение о своем возвращении и сдал все необходимые бумаги, которые привез. Чжоу И, повинуясь приказу хозяина, совершил гадание и выбрал место для могилы у подножья горы Яньшань. Исполнив похоронный обряд, Хань предал погребению шкатулку с останками своей жены. Душу его терзала безудержная печаль. Три дня подряд он провел на могиле, творил жертвоприношения и только к вечеру возвращался домой. Ходить за могилой он поручил Чжоу И.

Однажды сослуживцы, чиновники Иностранного приказа Су и Сюй, сказали Ханю:

— Настоятельница Цзиньлинского монастыря Тусингуань, Лю Цзинь-тань, хоть и даосская монахиня{219}, а женщина очень высоких правил и большой добродетели. Хорошо бы нам всем вместе наведаться в этот монастырь, почитать священные книги и совершить поминание по вашей жене.

Хань согласился. Выбрав подходящий день, они все вместе отправились в монастырь Тусингуань и встретились с Лю Цзинь-тань. Как же, по-вашему, она выглядела? А вот послушайте:

Костяная дщица,

Темно-синий плат,

Туфли-зимородки,

Шелковый халат;

Никаких румян —

Инеем прихваченная слива,

Строгое лицо —

Лотос, чуть раскрытый горделиво.

Не сыскать другой

Красоты такой.

Увидев ее, Хань совсем оторопел — даже глаза выпучил и раскрыл рот. После должных приветствий Лю Цзинь-тань распорядилась насчет богослужения, а гостей пригласила полюбоваться священным линчжи{220}. Приятели прошли одну залу, потом другую — то была Зала двух чистот, — потом Изумрудный павильон, проследовали через помещение с Алтарем восьми триграмм{221} и очутились в Зале пурпурного полога, где находились линчжи. Все стали смотреть линчжи, а Хань вошел в покои Лю Цзинь-тань — посмотреть, как она живет. Он увидел светлые окна, чистые столики, расставленные повсюду безделушки. На письменном столе были разложены кисточки, тушь, бумага и тушечница. Из-под гнета для бумаг выглядывал уголок какого-то листка. Непроизвольно Хань взял в руки этот листок и увидел, что на нем написаны стихи на мотив «Горный ручей»:

Пыль мирская не может осесть на мою красоту,

И на юбку-зарю, и на шапку — ночную звезду.

Я на лютне играю в лучах догорающих солнца

И гоню суету…

Но порою ночной я тревоги унять не могу,

И луна будоражит мне душу, вселяет тоску,

Тайный голос внушает, что в мир я вернуться должна…

Искушенья бегу!

С первого же взгляда на монахиню Хань ощутил пробуждение страсти. Теперь, когда он прочитал ее стихи, страсть разгорелась еще пуще. И тогда он сам написал стихи на мелодию «Над рекой Сицзян светит луна». Вот эти стихи:

Нежным девам нет и дела до румян и до белил —

Цзянской сливы переливы я ни с чем бы не сравнил.

И не скрою: под луною мне иных цветов не надо —

О «желтеющих побегах»{222} все бы утро говорил.

Словно в мае, расцветает «Южным цветом»{223} посох твой,

Ослепляет головная шпилька яркою звездой.

Ты, я знаю, не святая — да и станешь ли святою?

Но блаженство неземное ты должна вкусить со мной!..

Хань запел свои стихи, отбивая такт рукой. Увидев это, Лю Цзинь-тань до того разгневалась, что даже переменилась в лице.

— Что же это такое! — воскликнула она. — Вы пользуетесь тем, что я слабая одинокая женщина, и оскорбляете меня, учиняете непорядок в монастыре!

Она распорядилась подать паланкин и сказала:

— Я немедленно отправляюсь к милостивому начальнику и буду просить, чтобы вас наказали.

Су и Сюй всячески уговаривали ее успокоиться, но она и слушать не хотела. Тогда Хань вынул из-за пазухи стихи, написанные Лю Цзинь-тань.

— Не надо горячиться, настоятельница, — сказал он. — Кто это написал?

От стыда Лю Цзинь-тань не знала, куда деваться. Гневное выражение на ее лице сменилось улыбкой. Она тотчас распорядилась приготовить угощение и пригласила гостей к столу. Началось такое веселье, что никто уж и не думал ни о священных книгах, ни о поминальной службе. Во время пира чувства двух молодых людей обнаружились вполне. Они полюбили друг друга.

Пир закончился, и все разошлись по домам.

Прежде Лю Цзинь-тань жила в Восточной столице. Ее муж, — он носил фамилию Фэн, — был членом Тайного совета{224}. В год «Цзинкан» он нанял лодку и вместе с женою, госпожой Лю, бежал от беспорядков в Цзиньлин. Когда они плыли по реке Хуай, из засады на берегу в него пустили стрелу. Стрела попала в цель, господин Фэн упал в воду и утонул. Его жена принесла монашеский обет, поступила в монастырь Тусингуань и принялась служить поминания по своему мужу. Когда об этом стало известно при дворе и среди народа, ее назначили настоятельницей монастыря.

Хань стал часто навещать Лю Цзинь-тань. Однажды Су и Сюй накупили угощений и устроили в монастыре пирушку, пригласив Лю Цзинь-тань и Ханя. Когда все выпили по нескольку чаш вина, Су и Сюй, подняв чаши и обращаясь к Ханю и Лю Цзинь-тань, сказали:

— Дорогой брат, если вы с Лю Цзинь-тань любите друг друга, значит, так вам было предопределено еще в прежней жизни. По городу ходят разные слухи, и это не совсем удобно. Лучше бы Лю Цзинь-тань отказаться от монашества, вернуться в мир и вам пожениться по всем правилам — со сватами и прочим необходимым для женитьбы. Вот было бы чудесно, если бы она стала нашей невесткой.

Хань и Лю Цзинь-тань послушались их совета. Лю Цзинь-тань откупилась за деньги от монашеского чина. Хань выбрал счастливый день для свадьбы, и они поженились. Лю больше не думала о поминальных службах по мужу, а Хань перестал заботиться о могиле жены. Сидя у окна и держась за руки, они поверяли друг другу свои сердечные тайны.

Прошло несколько дней, Чжоу И, которому господин Хань поручил ухаживать за могилой своей жены, видя, что тот давно не показывается, решил отправиться к нему домой и выяснить, что случилось. У ворот стоял караульный. Чжоу И спросил его:

— Почему господин вот уже несколько дней не приходит на могилу своей жены?

— Господин женился на Лю Цзинь-тань из монастыря Тусингуань. Теперь ему некогда ходить на могилу.

Чжоу И был северянин и потому человек прямодушный, — он так и вскипел. И в тот же миг он увидел Ханя, выходящего из дома. Едва закончив приветствия, Чжоу И напустился на него:

— Хорошо же вы держите свое слово, господин! Госпожа Чжэн ради того, чтобы остаться верною вам, пожертвовала жизнью! Как же вы решились взять другую жену?

Говоря это, он и бранился, и оплакивал свою госпожу.

Хань сообразил, что это зрелище непристойно, и крикнул караульному, чтобы он выгнал Чжоу И вон. Чжоу И печально побрел на кладбище. Это был как раз день поминовения умерших. Чжоу И подошел к могиле госпожи и со слезами стал жаловаться ей на то, что произошло. В ту же ночь, в третью стражу, Чжоу И услышал зов госпожи Чжэн. Она спросила:

— Где живет твой господин?

Чжоу И сперва подробно рассказал ей о несправедливости и неблагодарности Ханя, который женился на Лю Цзинь-тань, потом сообщил, что Хань живет на 36-й улице, и закончил так:

— Да, госпожа, сходите туда, сами во всем и разберитесь.

— Схожу непременно, — сказала Чжэн.

Тут Чжоу И проснулся, весь в холодном поту от испуга.

Между тем Хань наслаждался радостями любви со своею новой женою, урожденной Лю. Однажды они пили вино при свете луны. Вдруг брови Лю, напоминающие ветки ивы, поднялись, глаза, похожие на звезды, расширились, она крепко обхватила Ханя рукой и закричала:

— Ты тяжко обидел меня! Верни мне жизнь!

С виду это была Лю Цзинь-тань, но голос принадлежал госпоже Чжэн. Хань был в ужасе и полной растерянности.

— Почтенная жена, прости меня! — взмолился он.

Он хотел освободиться, но Лю Цзинь-тань держала его крепко. Тут вдруг доложили о его приятелях Су и Сюе; они совершали вечернюю прогулку и зашли навестить Ханя. Когда они увидели, что Лю Цзинь-тань вцепилась в него и не отпускает, они помогли ему высвободиться. Хань быстро выбежал из комнаты и, посоветовавшись с Су и Сюем, решил обратиться за помощью к даосу по имени Чжу, который жил в Тесогуани, в районе Дацяо. Тотчас же он отправил Чжан Цзиня к даосу с просьбой пожаловать незамедлительно. Когда даос увидел Лю Цзинь-тань, он сказал:

— Этой обиде не поможешь ничем, кроме увещаний.

Между тем Лю Цзинь-тань била себя по губам и по щекам и с плачем рассказывала даосу, что произошло в Яньшани.

— Надеюсь, милосердный господин поможет моему горю, — закончила она.

Чжу все время успокаивал ее и сказал так:

— Чтобы спасти вашу жизнь, необходимо отслужить поминание. Если же это не подействует, значит, вы нарушили законы Неба.

Лю Цзинь-тань со слезами поблагодарила даоса.

Через некоторое время она очнулась. Даос дал ей проглотить бумажный листок с заклинанием, а другой такой же листок наклеил на воротах дома, после чего распростился и ушел. В эту ночь ничего больше не произошло.

На следующий день Хань послал людей за благовонной бумагой, а сам отправился в Тесогуань отблагодарить даоса. Только они сели, как прибежал кто-то из домашних и сообщил, что госпоже опять худо. Хань стал просить даоса пойти вместе с ним домой и помочь больной. Но даос сказал:

— Если вы хотите избавить вашу жену от недуга, надо вскрыть могилу у горы Яньшань, вынуть шкатулку с прахом умершей и бросить в Чанцзян{225}.

Ханю ничего не оставалось, как последовать совету даоса. Могильщики разрыли могилу и вынули шкатулку. Хань вышел на берег реки и бросил шкатулку в воду. После этого Лю Цзинь-тань успокоилась.

Но что же получается в таком случае? Тот, кто вел себя недостойно, избежал небесного возмездия! Разве это допустимо? Ведь Хань повинен в неблагодарности против Чжэн И-нян, а Лю Цзинь-тань — в несправедливости против своего супруга, сановника Фэна.

В годы «Шаосин»{226}, а именно в одиннадцатый год, императорский двор выехал в Цяньтан. За ним последовали как чиновники, так и простой народ. Хань с женою тоже покинули Цзиньлин. Когда они были в Чжэньцзяне, Хань вспомнил о чудесных видах на горе Цзиньшань; он нанял лодку и вместе с женою и служанкой отчалил от берега. На середине реки лодочник вдруг запел песню на мотив «Час возмездия приближается».

Кому сказать о днях, что прошлым стали?

Я горько плачу над своей судьбой.

Когда всего сильней мои печали? —

Исходит сердце к вечеру тоской.

То я брожу, то я сижу на месте.

Но кто освободит меня от мук?!

О, если б улететь с гусями вместе —

Настичь весну, пришедшую на юг!..

Хань внимательно прислушался к словам песни и вспомнил, что это те самые стихи, которые его жена, Чжэн И-нян, написала на экране в доме госпожи Ханьго.

Он очень встревожился и спросил лодочника:

— От кого ты выучился этой песне?

Лодочник ответил:

— Недавно наши чиновники ездили в Яньшань, они рассказывали, что эту песню распевает весь город. Какая-то старушка переписала ее с экрана в доме госпожи Ханьго. А сама песня — про то, как жена одного чиновника из Цзяннани, по фамилии Чжэн, по имени И-нян, погибла, соблюдая супружескую верность. Говорят, потом муж госпожи Чжэн перевез ее останки в Цзяннань. Сейчас эту песню поют повсюду.

Хань слушал, и словно десять тысяч кинжалов вонзились в его сердце; из глаз полились слезы. Вдруг налетел вихрь, поднял высокие волны. Среди волн и внезапно сгустившегося тумана мелькала, то появляясь, то вновь исчезая, какая-то необычайная рыба. Потом над водой показалась мужская фигура. Голова у мужчины была повязана платком. Он схватил Лю Цзинь-тань за пышные волосы и швырнул в воду. Служанка закричала во весь голос:

— Госпожа упала в воду!

Она умоляла Ханя спасти ее, да только где там!

Через мгновение из воды появилась женщина. Ее шея была повязана шелковым шарфом, глаза широко раскрыты и неподвижны. Она обхватила Ханя рукой и увлекла за борт. Лодочник хотел было вытащить его, но не смог. Вне себя от огорчения, он повернул к берегу.

Увы! Нарушители справедливости были и в прошлом, есть и ныне. Об этом в поучение потомству сложены стихи, которые гласят:

Жизнь оставил саньлюй,

Чу не в силах помочь{227},

Свято долг исполняла примерная дочь…{228}

Хань Сы-хоу, Цзинь-тань — преступили обет,

Потому-то в их смерти величия нет.

БЕССМЕРТНЫЙ ОГОРОДНИК{229}

В глуби неба тучи золотятся,

Солнце озаряет кабинет…

Не пушинки ли в воздухе резвятся,

Раскрывая сливы первоцвет?

Суетливо лезут в окна, в щели

(Утром капли на полу видны).

…До рассвета за окном скрипели

Ветви старой, высохшей сосны.

Это восемь строчек о снеге. Снегопад напоминает три вещи: соль, пух ивы и грушевый цвет. Как может снег напоминать соль? Вот строка Се Лин-юня{230} о снеге:

Соляные кристаллы подбрось —

будто выпал снежок.

У господина Су Дун-по{231} есть стихи на мотив «Речное божество»:

Дождевые струи до рассвета лились —

Из нефрита экран над землею повис.

Тяжело опустились к реке облака,

И над крышей трактира не видно флажка{232}.

Но согрею никак рук озябших своих

И, один, за стихом декламирую стих,

А совсем захмелел — и тебя увидал.

Подсластит ли печаль мне небесный кристалл?..

Я держу розовеющей сливы цветок,

Вспоминая о Тао{233}, смотрю на восток:

Этот древний поэт так на снег походил! —

Был достоин любви, да не каждому мил.

И вот как Се Дао-юнь сравнивает снег с пухом ивы: Что прекраснее пуха, взлетевшего с ивы?

У поэта Хуан Лу-чжи{234} есть стихи на мотив «Иду по осоке».

Легкий пух, слетевший с ивы,

Скрыл цветы, что так красивы.

Тропы поутру пусты.

Розовеют тучки, проплывая

В высях бесконечной пустоты.

Задрожал в руке бокал,

Ветер слов поток прервал,

Я молчу и улыбаюсь.

Гор вокруг такая синева!

Целый день смотрю — и восхищаюсь…

Грушевому цвету уподобляла снег госпожа Ли И-ань{235}:

Лепестки цветущей груши

Рукавом смахнул прохожий.

У поэта Чао Шу-юня есть стихи на мотив «Линьцзянский бессмертный».

В небо всех соцветий переливы,

Пелена багряных облаков.

Уж не пух ли облетает с ивы?

Я иду и с груши ненароком

Смахиваю тучи лепестков.

Предо мною даль встает, ясна, —

Челн рыбацкий, дом и водоем…

Чашечка душистого вина,

Плащ из трав и шляпа из бамбука —

И, хмелен, шагаю над ручьем.

Итак, снег походит на три вещи, и три божества управляют им. Кто же эти трое? Это бессмертная с Гушэ, Чжоу Цюн-цзи и Дун Шуан-чэн. Чжоу Цюн-цзи — владыка города Лотосов. Дун Шуан-чэн хранит снег в кувшине из прозрачного стекла. Всего несколько снежинок лежат на дне кувшина. Всякий раз, как багровые облака плотно затянут небо, Дун Шуан-чэн золотыми палочками для еды бьет по кувшину, вытряхивает из него одну снежинку, и на землю падает благодатный снег толщиной в один чи.

Однажды бессмертные устроили на небе пир, на котором были и бессмертная с горы Гушэ{236}, и Дун Шуан-чэн. Они много пили и захмелели. Дун Шуан-чэн взяла золотые палочки и принялась стучать по своему кувшину, наигрывая песенку, которую как раз собирались запеть бессмертные, но случайно ударила слишком сильно, и кувшин разбился, а снег тотчас же высыпался весь до конца. Вот почему в тот год снег выпал непомерно обильный. Об этом есть стихи на мотив «Вспоминаю Яо-цзи».

Бессмертная с Гушэ

Пришла на пир в Цзыфу.

Разбила Шуан-чэн сосуд чудесный,

Осколки же его —

Нефрит и жемчуга —

Пораскидала в пустоте небесной.

Во тьме ночной, всецветные, видны,

Слились с лучом зари, с лучом луны.

Легли на землю

Яшмовые камни,

И ветки — как в оправе серебра.

А птицам не найти

Родимых гнезд —

Река во льду,

Заснежена гора.

Нахохлившись, сидят они под крышей,

Не надо барабаном их пугать.

Пусть ребятишки, вспомнив Юань Аня

Иль деву Се{237}, начнут стихи слагать.

Бессмертная с Гушэ — божество, управляющее снегом. Но есть еще дух снега — белый мул. Когда он стряхивает одну шерстинку, выпадает снег толщиной в один чжан. Хозяин мула — бессмертный Хун Яй, он держит белого мула в тыкве. Как-то раз он отправился на небо, на пир бессмертных, и там напился пьян. Пробка, которой была заткнута тыква, сидела не слишком крепко, белый мул выбил ее и сбежал. Когда он очутился на земле, среди людей, шерсть его облезла. Вот и получилось, что бессмертный Хун Яй ниспослал обильный снегопад, когда белый мул сбежал. Рассказывают также, что один чиновник ехал в снегопад на белом муле и вдруг превратился в божество и вместе со всей семьей вознесся на небо.

В годы «Путун»{238}, на шестом году правления лянского императора У-ди, зимою, в двенадцатый месяц года, некий советник по фамилии Вэй, а по имени Шу впал в немилость: он подал доклад, не одобрявший буддийскую веру, которой покровительствовал У-ди. Вэй Шу понизили в должности, назначив управляющим императорскими конюшнями.

Был он сердцем прям и честен,

Духом тверд и непреклонен,

Мысль лелеял об изгнанье всех злокозненных людишек,

Словом правды звал он небо снова к солнцу повернуться.

Ну, так вот этот самый сановник Вэй Шу получил новую должность — управляющего императорскими конюшнями. А конюшни находились на границе уезда Люхэ в области Чжэньчжоу. У императора У-ди был белый конь по прозвищу «Сверкающий нефритовый лев».

Точеный корпус,

Острые копыта,

До облаков взметает пыль дороги,

И хвост — сто тысяч нитей серебристых

Идет в упряжке

Или под седлом —

Одним прыжком взлетает над ущельем,

Дыханья не теряет сотни ли.

Как будто лев невиданный явился,

Байцзэ{239} могучий в мир людей сошел.

Верхом на этом коне У-ди догонял буддийского проповедника Дхарму{240}. Он доскакал до границы нынешнего уезда Чанлу, но так и не догнал проповедника. В наказание конь был отправлен на содержание в императорские конюшни.

Однажды после большого снегопада, когда советник Вэй Шу только пробудился ото сна, явился с докладом конюх и сообщил:

— Случилась беда! Ночью из стойла исчез «Сверкающий нефритовый лев».

Советник Вэй очень испугался и тотчас вызвал надсмотрщика, чтобы посоветоваться, что делать. В это время из толпы конюхов вышел человек и сказал:

— Разыскать коня — дело нетрудное. На снегу остались следы, по следам мы легко узнаем, где он.

— Правильно! — воскликнул советник Вэй и тотчас послал вместе с этим конюхом несколько человек.

Посланцы прошли несколько ли, и петлявший след привел их к какому-то саду. Вот что они увидели:

Припудрены беседки,

Заметены террасы,

Склонились ветви к яшмовым перилам,

Что тянутся, как пояс серебристый.

С Тайху{241} каким-то чудом занесенный —

Валун во льду, что тигр из соли;

Сосна и кипарис раскрыли ветки —

Взметнувшийся дракон из яшмы.

Деревья и цветы неразличимы,

Но из-под снега — сливы аромат…

Сад был обнесен бамбуковой изгородью. За оградой виднелось жилище.

— Конь наверняка в этом доме, — сказали конюхи и постучались в ворота.

На стук вышел старик. Конюхи почтительно поклонились и сказали:

— Прощенья просим, уважаемый господин. Вчера ночью, во время снегопада, из императорской конюшни убежал белый конь — тот самый, на котором ездил император У-ди. Кличка коня — «Сверкающий нефритовый лев». Мы пошли по следам и убедились, что они ведут прямо к этой бамбуковой изгороди, в ваш сад. Если вы, уважаемый господин, приютили у себя этого коня, мы доложим советнику, и он отблагодарит вас деньгами и вином. Выслушав их, старик сказал:

— Конь цел и невредим. Да вы проходите, садитесь — отведаете моего угощения, тогда и пойдете.

Когда все уселись, старик направился в глубь сада, запустил руки в снег и вытащил дыню. Глядя на нее, поистине можно было сказать:

Лист зеленый, нежный корешок,

В небо желтые цветки глядят.

Горечью их сладость рождена,

Нелегко добыт их аромат.

Листья и вьющиеся стебли дыни широко разостлались по снегу. Конюхи подумали: «Неужели он сам разводит эти дыни?»

Вид у дынь был совсем свежий. Старец взял нож, очистил дыню от корки и разрезал на куски. В нос гостям ударил удивительный аромат. Старик попотчевал конюхов, потом снова пошел в сад, вытащил из-под снега еще три дыни и сказал:

— Отдайте господину советнику и скажите, что эти дыни посылает ему Чжан.

Конюхи приняли подарок, потом старик вывел из сада белого коня и передал посланцам советника Вэя. Те поблагодарили хозяина и вернулись в императорские конюшни. Когда они доложили обо всем советнику Вою, тот сказал:

— Поразительно! Как могут в глубоком снегу расти такие сладкие дыни?!

Он тотчас позвал жену и дочь, разрезал дыни, и они полакомились всей семьей.

— Мы в долгу перед этим стариком, — сказала жена. — Он сберег и вернул коня, да еще и дыни прислал. Нужно подумать, как его отблагодарить.

Незаметно пролетели два месяца, наступила весна, дни стали ясные и светлые. Тут жена советника и говорит:

— Погода нынче солнечная, теплая — самое время поехать к почтенному Чжану и поблагодарить его за дыни и за то, что он сберег коня.

Советник Вэй распорядился собрать чаши и блюда, чайники с подогретым вином и разную снедь. Затем он позвал дочь и сказал:

— Сегодня я хочу поехать поблагодарить почтенного Чжана, а заодно и вы с матерью прогуляетесь немного.

Он приказал оседлать коня, женщины сели в паланкины, и все двинулись в путь. Когда прибыли к жилищу Чжана, советник послал к нему слугу — известить о гостях. Старик поспешил выйти из дома и приветствовал прибывших. Жена советника сказала:

— Несколько времени назад вам пришлось потревожиться из-за нашего коня. Господин советник приготовил угощение, чтобы поблагодарить вас за ваши труды.

Тут же расставили вино и закуски, чаши и блюда, пригласили хозяина сесть.

Старик долго отказывался, наконец взял скамеечку, поставил ее в некотором отдалении от стола и сел.

Когда все выпили по три чаши, жена советника спросила Чжана:

— Сколько лет изволите жить на свете, уважаемый господин?

— Да мне уже восемьдесят исполнилось, — ответил старик.

— А семья у вас большая? — снова спросила жена советника.

— Я совсем один, — ответил старик.

— Вам не мешало бы обзавестись супругою, чтобы она разделила ваше одиночество, — сказала жена советника.

— Да вот никак не найду себе по вкусу, — сказал на это старик.

— Вам, пожалуй, нужна женщина за семьдесят, — сказала жена советника.

— Нет, слишком стара, — ответил старик.

Для меня сотня лет промелькнет, будто миг.

Человек же и в семьдесят дряхлый старик.

— Ну тогда, скажем, лет шестидесяти, — продолжала жена советника.

— И эта стара, — ответил старик.

Как полмесяца пройдет — лунный свет бледнеет;

Как полжизни промелькнет — человек слабеет.

— Ну тогда, скажем, пятидесяти, — предложила жена советника.

— Старовата, — снова возразил старик.

Если в тридцать не известен,

Если в сорок не богат —

В пятьдесят уж думать поздно:

Жизни близится закат.

Жена советника рассердилась не на шутку. «Ну-ка, поддену его!» — подумала она, а вслух сказала:

— А если тридцати?

— Тоже старовата, — стоял на своем старик.

— Ну, тогда сами назовите, какая супруга вам годится, — сказала жена советника.

Тут старик встал, указал пальцем на дочь советника, девицу лет восемнадцати, и промолвил:

— Если бы я получил в жены эту девушку, то был бы доволен.

Советник Вэй так и вскипел. Не желая больше ничего слушать, он приказал своим людям поколотить старика.

— Так не годится! — сказала жена советника. — Мы приехали поблагодарить хозяина — так можно ли его бить? Он уже в преклонных годах — не мудрено, если и глупость сболтнет. Не следует обращать на это внимание.

Они собрали свои чаши и блюда и уехали.

Сейчас мы поведем речь о почтенном Чжане. Три дня подряд он не открывал ворот своего дома. А надо вам знать, что в уездном городе Люхэ жили два торговца цветами. Одного звали Ван Третий, другого Чжао Четвертый. Взяли они свои большие тростниковые корзины и пришли к почтенному Чжану за цветами. Увидев, что ворота на запоре, они начали стучать и звать хозяина. Когда старый огородник вышел к ним, они заметили, что он кашляет, словно в чахотке, и тяжело дышит. Точь-в-точь, как в стихах на мотив «Гуляю ночью во дворце»:

Четыреста болезней у людей,

Любовная — всех прочих тяжелей:

Ни сердце не болит, ни голова,

А день за днем становишься бледней,

Вздыхаешь горько, бродишь средь цветов,

Луна взойдет — печаль еще сильней,

Немеет тело, кашель горло душит,

И сердцу с каждым днем в груди тесней.

Старик вышел из дому и хриплым голосом сказал:

— Вы уж меня извините, но что-то мне последние дни нездоровится. Если вам нужны цветы, нарвите сами.

Денег я с вас не возьму, зато осмелюсь затруднить вас одной просьбою: найдите мне двух свах. Если найдете, получите в награду двести монет да еще по чаше вина в придачу.

Торговцы нарвали цветов и ушли. Немного спустя они подыскали двух свах. Вот какие были свахи:

Цветистым словом пары сочетают,

Узорной речью связывают браки,

Павлину-одиночке Паву сыщут,

Помогут всем, чьи ночи сиротливы.

Во всех домах по многу раз бывают,

Во все дворы заглядывают часто.

Внимание окажут Вечной деве{242},

Не обойдут Сидящего под ивой{243}.

Красавицу Нефритовую деву{244}

Они под белы руки подхватили

И к Золотому отроку{245} сумели

На нежное свиданье привести.

Они б и фею-тучку соблазнили{246}

И совратили верную Ткачиху{247}.

Итак, нашли они двух свах и привели к старику.

— Я обеспокоил вас потому, что хочу жениться, — сказал Чжан. — Но, хоть я и вымолвил слово «жениться», а смотрю на вас и ума не приложу, как это дело устроить. Для начала даю вам по три ляна серебром. Если сумеете принести какой-нибудь ответ, получите еще по пяти лян. А если все закончится успешно — будьте спокойны, в накладе не останетесь.

Свахи Чжан и Ли спросили огородника:

— Объясните, почтенный, из какого дома прикажете сватать невесту?

— У советника Вэя, управляющего императорскими конюшнями, есть дочь восемнадцати лет. Прошу вас, пожалуйста, сходите к нему.

Свахи едва не расхохотались, но по три ляна серебром взяли и ушли. Пройдя полем с пол-ли, они подошли к холму. Тут сваха Ли переглянулась со свахою Чжан и сказала:

— Как же мы явимся к советнику Вэю с таким поручением?

— Ничего, не тревожься, — отвечала сваха Чжан. — Выпьем по чаше вина и, когда щеки разрумянятся, пройдемся разок-другой мимо ворот советника, а после вернемся к старику и скажем, что поговорить поговорили, но ответа еще не получили.

Не успела она закончить, как послышалось:

— Обождите, не ходите!

Они обернулись и увидели почтенного Чжана, который нагнал их и сказал:

— Я догадался, что вы хотите выпить по чаше вина, и, когда щеки у вас разрумянятся от хмеля, вы пройдете мимо дома советника Вэя, а потом скажете мне, что говорили с ним, но ответа пока не получили. Верно? Нет уж, если хотите что-нибудь сделать, так делайте честно и не откладывая, и непременно принесите мне ответ.

После таких речей почтенного Чжана свахам не оставалось ничего другого, как исполнять поручение. Когда они явились на конский двор, караульный конюх доложил о них советнику Вэю. Тот сказал:

— Пусть войдут.

Увидев свах Чжан и Ли, советник Вэй спросил:

— Вы что, с брачными предложениями?

Свахи ни слова, только захихикали в ответ.

— У меня есть взрослый сын, — продолжал советник Вэй, — ему двадцать два года. Сейчас его нет, он в свите полководца, Ван Сэн-бяня, отправился с ним в поход на север. Есть еще дочь. Ей восемнадцать лет. А как вы знаете, честные чиновники обыкновенно бедны, и мне не на что выдать дочь замуж — нет денег ни на свадьбу, ни на приданое.

Свахи только низко кланялись, сказать же ничего не смели.

— Не надо так много кланяться, — сказал советник Вэй. — Если у вас есть дело, говорите.

— Дело у нас есть, — вымолвила наконец сваха Чжан. — И не хотелось бы нам об этом говорить, да только мы получили шесть лянов серебром. А сказать страшно — боимся разгневать господина советника.

Советник Вэй осведомился, в чем состоит дело.

— Старый огородник, который выращивает дыни, — начала тогда сваха Чжан, — человек без роду и племени, прислал сегодня за нами, чтобы мы переговорили с господином советником насчет его дочери. Он даже уплатил нам вперед шесть лянов серебром. Вот они. — И она вынула из-за пазухи серебро и показала советнику.

— Если вы, господин советник, — закончила она, — соблаговолите нам помочь, тогда мы можем оставить эти деньги себе, если нет, должны их вернуть.

— Уж не спятил ли этот старик? — воскликнул советник. — Моей дочери едва исполнилось восемнадцать лет, рано говорить о свадьбе! Но как я могу помочь вам заработать эти шесть лянов?

— Старик только велел спросить вас и принести ему ответ, — сказала сваха Чжан. — И тогда эти шесть лянов наши.

Советник выслушал и сказал:

— Передайте старому невеже вот что: если хочет со мной породниться, пусть завтра же привезет свадебный подарок — сто тысяч связок монет, и к тому же в мелкой монете, без всякого пересчета на золото!

Он приказал подать вина, угостил свах и отпустил их. Много раз поклонившись в знак благодарности, свахи вышли и направились к дому Чжана. Еще издали они увидели старика, он вытягивал шею, словно гусь, который ищет ночлега.

Дождавшись, когда свахи приблизятся, старик сказал:

— Садитесь. Нелегкую задал я вам задачу.

Потом он вынул десять лянов серебром, положил их на стол и сказал:

— Славно вы постарались — теперь можно считать, что все улажено.

— Как так? — спросила одна из свах.

— Ведь тесть сказал, чтобы я приготовил сто тысяч связок монет в подарок на свадьбу, — ответил старик, — и чтобы все это были мелкие деньги. На этом условии мы можем породниться.

— Вы угадали! — воскликнули свахи в один голос. — Действительно, советник так и сказал! Но как вы, уважаемый господин, об этом догадались?

Старик принес вина, открыл кувшин, поставил его на стол и пригласил свах выпить. Когда они выпили чаши по четыре, он отвел их на чердак и, указывая пальцем, сказал:

— Вот, посмотрите.

Свахи посмотрели, широко раскрыв глаза, и увидели целую гору мелкой монеты, всего на сто тысяч связок.

— Вот глядите, — повторил старик. — Я припас деньги заранее.

Он велел свахам в тот же день отнести советнику ответ, а деньги обещал отправить следом. Свахи ушли. На дворе у огородника принялись готовить повозки. Явились несколько прислужников, все в красных рубахах, с цветами и серебряными заколками в волосах. Они впряглись в несколько больших повозок и повезли их к дому советника.

Вдруг что-то громыхнуло над равниной —

Как будто ринулся поток бурливый,

Земля качнулась, небо содрогнулось,

Сместились звезды, солнце закружилось.

В начальное мгновенье показалось,

Что это камни морем зашагали{248},

Подумалось, не сяский ль это Ао{249}

Свои волочит лодки через сушу,

Иль на реке полно гусей крикливых,

Иль на лужке фазаны раскричались?..

Над повозками развевались флажки с надписью: «Подарки почтенного Чжана советнику Вэю». Прибыв к дому советника, прислужники выстроили повозки в два ряда и послали доложить о себе советнику Вэю. Когда советник вышел и увидел повозки с деньгами, он раскрыл рот от удивления и долго не мог опомниться.

Наконец он пригласил прибывших войти и, обратившись к жене, спросил, что делать дальше.

— Не надо было тебе требовать сто тысяч связок наличными! Как знать, что он еще придумает, этот старик? Если не породниться с ним, получится, что твоему слову нельзя верить. А если породниться, что же это будет? Дочь государственного чиновника вдруг выйдет замуж за безродного старика-огородника!

Так они и не смогли ничего решить.

— Позовем-ка дочь, — предложила тогда жена, — спросим ее, как нам быть.

Девушка вынула из-за пазухи вышитый кошель. Надо вам сказать, что до семи лет она не разговаривала и вдруг, однажды, произнесла целое четверостишие:

Дано ли людям волю Неба знать? —

Придется в Чу такое увидать.

Зола остывшая огнем взметнется,

Засохший тополь зацветет опять.

С того дня она могла не только говорить, но и сочинять стихи, и ее прозвали «Вэнь-нюй» — Образованная девочка. Тогда же она положила свои первые стихи в кошель и хранила их двенадцать лет. И вот теперь она показала стихи отцу и сказала:

— Хотя почтенный Чжан уже в преклонных летах, но боюсь, что такова воля Неба.

Видя, что дочь готова выйти за старика, и убедившись к тому же, что огородник в самом деле прислал сто тысяч связок монет, супруга советника заключила, что он, вне всякого сомнения, человек необычайный, и скрепя сердце согласилась.

Выбрали счастливый день, отпраздновали свадьбу.

Чжан был очень доволен. Поистине верно:

Под дождем благодатный и лотос увядший цветет,

И засохшее дерево снова встречает весну.

Когда же свадебные торжества были окончены, шатры свернуты и старик с молодой женою вернулся домой, советник Вэй запретил кому бы то ни было из своих домашних навещать Чжана.

В годы «Путун», на седьмом году, в шестой месяц лета, сын советника Вэя, по имени И-фан, хорошо сведущий и в гражданских, и в военных делах, возвращался в свой родной уезд Люхэ из северного похода, который проделал в свите Ван Сэн-бяня. В те дни стояла сильная жара. Посудите сами:

Спалила все драконья колесница{250},

Не покидает сени леса птица,

Потрескалась земля, вода вскипает,

И никакой прохлады не струится.

До дому оставалось уже немного, как вдруг Вэй И-фан увидел в саду у дороги какую-то женщину. Она была одета в черную холщовую юбку, на ногах соломенные сандалии, волосы растрепались. Стоя у ворот, она продавала дыни.

Эти дыни

Зрели в западном саду, сочны и душисты,

Под палящими лучами освежают славно.

Отыщите уголок, где не видно мух,

И возьмите в руки дыню — ледяной сосуд,

Изумрудные цветы в золотом кольце:

Будто вас полдневный сон невзначай взбодрит…

Не было подобных дынь даже у Цинмэнь{251},

Люди тоже в этот мир входят только раз.

После долгой дороги Вэй И-фану хотелось пить, и он подошел к воротам, чтобы утолить жажду дынею. Но когда он взглянул на женщину, то воскликнул невольно:

— Вэнь-нюй! Как ты здесь очутилась?

— Дорогой брат, — ответила женщина, — отец выдал меня замуж.

— Я еще по пути слышал, — сказал Вэй И-фан, — будто отец за сто тысяч связок монет продал тебя торговцу дынями, некоему Чжану. Но как это случилось?

Вэнь-нюй рассказала ему обо всем, ничего не упуская, от начала до конца.

— Я хочу немедля увидеться с твоим мужем. Это возможно? — спросил Вэй И-фан.

— Если брат хочет увидеться с почтенным Чжаном, — отвечала Вэнь-нюй, — придется немного подождать. Сперва я доложу об этом почтенному Чжану, потом уже вы познакомитесь.

Она повернулась и с достоинством направилась в дом, чтобы сообщить почтенному Чжану о желании брата. Спустя недолго она вышла снова и сказала так:

— Почтенный Чжан говорит, что ты от природы горяч, как огонь, и буен, как вихрь. Он не хотел бы с тобой встречаться, но если ты настаиваешь, он согласен. Только все дурное выбрось из головы!

С этими словами Вэнь-нюй ввела И-фана в дом. Старик вышел, потирая поясницу. Едва завидев его, Вэй И-фан воскликнул:

— Нет, это невыносимо! Подумать только, мою младшую сестру отдали за какие-то сто тысяч связок монет! Не иначе, как ты колдун!

Миг — и он выхватил свой драгоценный меч, замахнулся и ударил почтенного Чжана в лоб. Но тут же он увидел, что от меча осталась одна рукоять — клинок разлетелся на куски.

— Как жаль! — промолвил почтенный Чжан. — Одним небожителем будет меньше.

— Я же просила тебя не затевать ничего дурного! — говорила Вэнь-нюй, выталкивая брата вон. — Как ты посмел ударить мечом почтенного Чжана!

Вэй И-фан вернулся домой и, едва только поклонился отцу и матери, первым делом спросил, почему они выдали Вэнь-нюй замуж за Чжана.

— Этот старик — необычайный человек, — отвечал советник Вэй.

— Вот и мне так же показалось, — сказал Вэй И-фан. — Мой меч сломался, не причинив ему никакого вреда.

На другое утро Вэй И-фан встал, умылся, подпоясался старательно и обратился к отцу и матери с такими словами:

— Я решил непременно вернуть сестру домой. Если мне это не удастся, я и сам больше не вернусь и никогда больше вас не увижу, дорогие родители.

Затем он попрощался и в сопровождении двух слуг отправился к дому Чжана. Но там они увидали только большой пустырь — никаких следов жилья, заброшенное, одичавшее место. Вэй И-фан стал расспрашивать тамошних обитателей, и ему сказали:

— Действительно, жил здесь некий Чжан и выращивал свои дыни. Прожил он здесь больше двадцати лет, но минувшею ночью разразилась страшная буря с ужасным ливнем, и он исчез. Куда делся — не знаем.

Вэй И-фан был поражен. Подняв голову, он вдруг заметил, что на одном дереве частью снята кора и на стволе написано следующее четверостишье:

Унесен волшебный короб с мужем и женой,

С садом дынь благоуханных, хижиной простой…

Коль меня искать захочешь — в мире не найдешь:

В Персиковое селенье муж вознесся мой.

Прочитав это послание, Вэй И-фан приказал слугам обыскать и разведать все кругом. Вернувшись, слуги доложили:

— Почтенный Чжан верхом на хромом осле и госпожа на другом осле, тоже хромоногом, захватили с собой две корзины и две сумы и отправились по дороге на Чжэньчжоу.

Вэй И-фан со слугами поспешили по той же дороге. Кто бы им ни встречался, все твердили одно:

— Да, видели старика верхом на хромом осле и молодую женщину, тоже на осле. Женщина ехать не хотела. Она плакала и просила старика позволить ей вернуться и проститься с родителями. Но у старика был посох в руках, и он все время бил женщину и заставлял ехать дальше. Бедняжка! На нее нельзя было смотреть без жалости!

Вэй И-фан слушал, и в душе его родились два гнева: один начинался в пятках и проник до сердца, другой никак не удалось сдержать, и он поднялся ввысь на три тысячи чжанов. Не отпуская слуг, Вэй И-фан снова пустился в погоню по извилистым тропам. Проделав несколько десятков ли и так и не догнавши беглецов, они вышли к переправе Гуачжоу. Тут им сообщили, что старик перебрался за реку. Вэй И-фан просил перевозчика переправить и их. Они направились прямиком к подножью горы Маошань. В ответ на их расспросы местные люди говорили, что двое путников поднялись на гору. Вэй И-фан приказал слугам взять дорожные пожитки и расположиться на постоялом дворе, а сам поспешил на гору. Но разве легко дойти до Обители радостных дней?! Пройдя полдня, увидишь лишь поток, преграждающий дорогу:

Глубока вода студеная,

И чиста волна журчащая,

Как сосуд из льда, прозрачная,

Брызги пены — хлопья снежные.

Берега под ивой спрятаны,

Смертным не дано увидеть их.

Выйдя на берег, Вэй И-фан подумал: «Сколько времени я за ними гонюсь, но так и не смог их настигнуть. Как же я посмею показаться на глаза отцу и матери без сестры? Уж лучше броситься в воду и здесь погибнуть».

Он стоял, оглядываясь в нерешительности, и вдруг заметил, что близ каменной стены, с которой обрушивается водопад, на поверхности плавает несколько цветков. «Сейчас только шестой месяц, — подумал Вэй И-фан, — откуда же взялись цветы персика? Уж не здесь ли поблизости жилище моего шурина, почтенного Чжана?» Тут он услыхал звуки песенки, доносившиеся с противоположного берега. Приглядевшись, он увидел пастушка верхом на хромом осле; пастушок играл на флейте. Послушайте, как это было:

Густая тень укрыла старый брод.

Там пастушок какой-то увлеченно

Тоскливую мелодию поет

О грусти и печали разлученных.

Пастушок подъехал к воде и крикнул:

— Эй, путник! Ваше имя не Вэй И-фан?

— Именно так, — отвечал Вэй И-фан.

— Бессмертный Чжан послал меня помочь вам перебраться через ручей, — сказал пастушок.

Он направил хромого осла к другому берегу и предложил Вэй И-фану сесть верхом и переправиться. Пастушок показывал дорогу, и вскоре они прибыли в селение. Оно изображено в стихах на мотив «Линьцзянский бессмертный»:

Смех у всех в селенье тут,

Хижины простые.

В лето сеют, в осень жнут,

А снега все заметут —

Дома спят, хмельные.

Тополиный пух весны

Плавает в тиши.

Все здесь радости полны,

Им смешны и не нужны

Ни чины, ни барыши.

Когда подъехали к воротам, пастушок ушел в дом; из сада появились два прислужника в красных одеждах. Приветствуя Вэй И-фана, они сказали:

— Бессмертный Чжан занят делами и не мог встретить вас сам. Поэтому он приказал нам выйти навстречу.

Они провели гостя в беседку. На табличке у входа значилось: «Беседка бирюзового бамбука». Вот как о ней сказано в стихах:

Роща высоченного бамбука,

Буйный лес беседку окружают,

Их массив скрывает гор вершины,

Под листвою лестницы не видно.

Тихая беседка в легкой дымке,

Журавли курлычат,

Облака окутали долину,

Обезьяны плачут…{252}

На столе было вино и чаши. Вокруг беседки виднелись раскидистые персиковые и абрикосовые деревья, росли необычайные травы и удивительные цветы. Прислужники в красных одеждах принялись есть и пить вместе с И-фаном. И-фан все хотел спросить, что за человек этот Чжан, но прислужники в красном беспрерывно потчевали его вином, и ему так и не удалось ничего узнать. Когда же угощение подошло к концу, прислужники в красном распрощались и удалились; попросивши Вэй И-фана немного подождать в Беседке бирюзового бамбука. Вэй И-фан ждал довольно долго; никто не показывался, и он спустился из беседки и двинулся наугад. Вскоре за цветами и деревьями он увидел дворец; оттуда доносились голоса. Вэй И-фан проделал дырочку в красном резном переплете, и вот что он увидел:

Пурпур перил и ступеней нефрит,

Стен многоцветье, величие залы.

Ширмы раскрыты, завесы раздвинуты,

Башенки парные вверх подымаются,

Буйно кустятся священные линчжи,

Всюду летают луани и фениксы,

Рядом стоят у бесценного дерева

Белый олень с обезьяною черною{253}.

В облаке благословенных курений —

С девой Нефритовой отрок Златой.

Он увидел почтенного Чжана в пышном головном уборе, в туфлях, с мечом у пояса, с нефритовой дощечкой в руках; наряд его был подобен княжескому. Почтенный Чжан восседал на возвышении. По обеим сторонам возвышения выстроились прислужники в красном — не то духи, не то черти. Перед возвышением и позади него стояли духи в железных кандалах. Про одного, — в лиловом халате, опоясанном золотым поясом, — доложили, что он был хранителем областного города{254} и не сумел распорядиться должным образом, когда на окраине города появились тигры и волки. Про второго, — в шлеме и в кольчуге, — доложили, что он был горным божеством в одном уезде и что его подчиненные не принимали никаких мер, когда тигры и волки нападали на людей. Почтенный Чжан назначил каждому из них соответствующее наказание. Вэй И-фан, наблюдавший за всем этим, воскликнул невольно:

— Поразительно! Поразительно!

Чиновники, стоявшие у возвышения, услышали и послали в сад двух силачей в желтых повязках; те схватили Вэй И-фана, привели его и бросили перед возвышением. Чиновники доложили, что он выведал тайны Неба, знать каковые ему не подобает, а посему безусловно виновен. Вэй И-фан стал отбивать земные поклоны и каяться в преступлении. Бессмертный Чжан хотел что-то промолвить, как вдруг из-за ширмы появилась женщина в головном уборе из перьев феникса, в накидке цвета утренней зари, в шитых жемчугом туфлях и в длинной юбке. Это была не кто иная, как Вэнь-нюй, сестра И-фана. Опустившись на колени, она обратилась к почтенному Чжану:

— Разрешите мне напомнить, почтенный бессмертный, что перед вами — мой родной брат. Может быть, вы найдете возможным умерить свой гнев.

Почтенный Чжан отвечал:

— Вэй И-фан, ты мог бы тоже удостоиться бессмертия, не ударь ты меня тогда мечом. Я принял в рассуждение наше свойство и не почел твой проступок за вину. Но сегодня ты выведал, где находятся наши дворцы, и можешь разгласить тайны Неба. Только ради твоей сестры я дарую тебе жизнь. И еще дарю сто тысяч связок монет. Эти деньги ты получишь, когда представишь шапку, которую я сейчас тебе дам.

Почтенный Чжан встал и с достоинством удалился в другие покои. Немного погодя он вышел и вынес старую шапку из рогожи. Отдав шапку Вэй И-фану, он наказал ему отправляться в Янчжоу, отыскать у моста Кайминцяо господина Шэня, торговца лекарственными травами, и показать ему эту шапку.

— У бессмертных и смертных разные пути, — сказал Чжан. — Тебе нельзя здесь задерживаться.

И он велел пастушку, игравшему на флейте, посадить Вэя на хромого осла и вывезти его из селения. Когда они подъехали к берегу ручья, пастушок внезапно так толкнул Вэя, что тот кубарем скатился с осла. Когда Вэй опомнился, он увидел, что сидит на берегу потока. Он пошарил за пазухой и нащупал шапку. Вэй не знал, во сне ли ему все это привиделось или случилось на самом деле. Впрочем, ничего не оставалось, как спуститься с горы. С рогожной шапкою в руках он вернулся на постоялый двор, где накануне оставил вещи, и стал разыскивать своих слуг, однако их нигде не было. Наконец вышел хозяин и сказал:

— Двадцать лет назад чиновник по фамилии Вэй оставил здесь вещи, а сам отправился на гору Маошань и пропал. Двое его слуг не дождались хозяина и вернулись домой. Сегодня как раз двадцать лет с того дня, как он исчез: ведь сейчас идут годы «Дае»{255}, а именно — второй год правления суйского императора Ян-ди.

«Мне казалось, что все это было только вчера, а оказывается, целых двадцать лет прошло! — подумал Вэй И-фан. — Вернусь-ка я в уезд Люхэ, в управление императорскими конюшнями, и разыщу своих родителей».

И он простился с хозяином постоялого двора. Добравшись до Люхэ, он стал расспрашивать о своих родителях, однако все в один голос говорили, что двадцать лет назад в управлении императорских конюшен действительно служил советник Вэй, но однажды вся его семья — целых тринадцать человек — вознеслась на небо. И показывали Беседку, выстроенную в память об этом событии, которая сохранилась до сих пор. Шел слух, что был в семье еще молодой господин, но он уехал и более не возвращался.

Выслушав все это, Вэй И-фан поднял лицо к небу и громко зарыдал. Двадцать лет пролетели для него единым днем, нет уже ни отца, ни матери, он остался один как перст, и негде ему приклонить голову. Он не знал, как жить дальше, и отправился к почтенному Шэню, чтобы получить у него сто тысяч связок монет.

Расставшись с уездом Люхэ, он после длительного путешествия прибыл в Янчжоу и разыскал мост Кайминцяо. Подле моста действительно оказалась лавка, в которой торговал лекарственными травами почтенный Шэнь. Подойдя к лавке, Вэй И-фан увидел старика:

Весь какой-то он был удивительный,

Необычно и странно одет.

Борода серебрилась, как лезвие,

Сбились в клочья и спутались волосы,

Плечи выгнуты, словно у коршуна,

Или линией павшей звезды.

Как журавль, был он сухонький, сморщенный,

Будто Лао-цзы в облике варвара{256},

Или старец, от Циней укрывшийся{257},

Иль Люй Шан, что удил на Паньци{258}.

Обращаясь к старику, Вэй И-фан сказал:

— Разрешите приветствовать вас, почтенный господин. По-видимому, это лавка лекарственных растений почтенного Шэня?

— Совершенно правильно, — отвечал старик.

Вэй И-фан пристально посмотрел на шкафы с лекарствами. Поистине:

Четыре шкафа: три пусты,

В последнем разгулялся ветер.

«Где уж тут получить сто тысяч связок монет!» — подумал Вэй И-фан и попросил у старика мяты на несколько цяней.

— Мята у меня славная, — сказал старик. — В «Бянь-цао» говорится, что мята охлаждает голову и просветляет взор. На сколько цяней вы просите?

— На три, — сказал Вэй И-фан.

— К великому сожалению, мяты у меня очень мало, — сказал старик.

— Ну дайте немного байяоцзяня, — попросил Вэй И-фан.

— Байяоцзянь уменьшает крепость вина, — объяснил старик, — а также избавляет от сухости в горле. Сколько вам нужно?

— На три цяня, — сказал Вэй И-фан.

— Вот беда, все распродано! — ответил старик.

— Ну тогда дайте солодкового корня, — попросил Вэй И-фан.

— Солодковый корень по природе своей безвреден, — объявил старик. — Его можно принимать во всех случаях. Он растворяет всякие яды: и растительные, добытые из трав и деревьев, и прочие, полученные из золота и из камней. У нас его зовут «мудрейшим корнем». Сколько вы просите?

— Дайте на пять цяней.

— Должен вам признаться, господин чиновник, — сказал старик, — что сейчас у меня и солодкового корня почти не осталось.

— Да я не за лекарством к вам пришел, — сказал тогда Вэй И-фан, — а с поручением от одного человека — от почтенного Чжана, который разводит дыни.

— Ну, если от почтенного Чжана, тогда дело другое, — сказал почтенный Шэнь. — Что же он просил меня сделать?

— Он сказал, чтобы я обратился к вам и чтобы вы дали мне сто тысяч связок монет, — сказал Вэй И-фан.

— Деньги-то есть, — ответил Шэнь. — Но чем вы можете подтвердить его поручение?

Вэй И-фан пошарил за пазухой и вынул шапку из рогожи. Шэнь повернулся к занавеске из темной ткани и кликнул жену. Занавеска откинулась, вышла девушка лет семнадцати или восемнадцати и спросила:

— Вы меня звали, уважаемый супруг?

Вэй И-фан подумал: «Он совсем как почтенный Чжан, тоже женился на молоденькой».

Почтенный Шэнь велел жене осмотреть шапку.

— Позавчера почтенный Чжан проезжал на хромом осле мимо нашего дома, — сказала девушка. — У него как раз порвалась рогожная шапка, он велел мне зачинить ее. Черных ниток под рукою не случилось, и я зачинила дыру на макушке красными.

Она вывернула шапку, осмотрела и увидела, что макушка в самом деле зачинена красными нитками.

После этого почтенный Шэнь сразу же провел Вэй И-фана в дом и выдал ему сто тысяч связок монет. Получив деньги, Вэй И-фан пожертвовал их на ремонт мостов и строительство дорог, остаток же роздал беднякам.

Как-то раз, проходя мимо винной лавки, Вэй И-фан заметил подростка верхом на осле. Это был тот самый пастушок, который когда-то перевез его через ручей. Обратившись к нему, И-фан спросил:

— А где почтенный Чжан?

— В кабачке, — ответил подросток. — Пьет вино с почтенным Шэнем.

Вэй И-фан вошел, поднялся наверх и увидел почтенных Шэня и Чжана, друг против друга. Вэй И-фан поклонился им.

— Я — старший бессмертный из Чансина, — сказал почтенный Чжан. — Вэнь-нюй — Нефритовая дева, небожительница. Ее обуяло желание спуститься на землю, но Верховный владыка встревожился, как бы кто из смертных ее не осквернил, и потому приказал мне вернуть ее на небо. Ты, Вэй И-фан, тоже мог бы стать бессмертным, но ты слишком жесток. Единственное, что я могу для тебя сделать, — это дать тебе земли в Янчжоу.

С этими словами он подал знак рукой. Появились два священных журавля, почтенные Шэнь и Чжан сели каждый на белого журавля и исчезли в вышине. А с неба слетел лист бумаги. Вэй И-фан развернул лист и увидел восемь строчек стихов:

Чансин покинул двадцать лет тому.

Я дыни разводил весь срок земной,

На ум но приходило никому,

Что перед ним — святой в пыли мирской.

Сестра твоя на Небо вознеслась,

Тебе же — в управленье округ дан.

На башне Журавлиной{259} воцарясь,

Обозревай прекрасный свой Вэйян.

ЛОВКИЙ ПАРЕНЬ{260}

То деньги есть, то денег нет — струятся, как вода.

Так не скупись: сирот и вдов поддерживай всегда.

Когда-то Ши возвел дворец в долине Золотой,

Теперь же там, где он стоял, — бурьян да лебеда.

Рассказывают, что в правление Цзиньских государей жил некий человек по фамилии Ши, по имени Чун, по прозвищу Цзи-лунь. Не был он ничем замечателен, занятие же имел только одно — выезжал в челноке на средину реки и стрелял из лука рыбу. Тем и кормился.

Но вот однажды, в третью стражу, кто-то постучал в борт челнока и сказал:

— Цзи-лунь, спасите меня!

Ши Чун тотчас отодвинул бамбуковый заслон и выглянул наружу. Луна заливала светом небо и воду, а на водяной глади, освещенный лучами луны, стоял человек в почтенных уже летах.

Ши Чун спросил старика:

— Что случилось? Почему вы ищете помощи среди ночи?

Но старик только повторил еще раз:

— Спасите меня, Цзи-лунь!

Тогда Ши Чун пригласил его войти в лодку и снова спросил, что случилось. Старик сказал:

— Я не человек, я дракон верхнего течения реки. Я уже стар, и силы мои иссякли. А дракон нижнего течения молод и, пользуясь моей старостью, все время задирает меня и уже много раз взял надо мною верх. Нет мне, старику, от него покоя! Завтра он снова вызывает меня на битву, и я, конечно, снова потерплю поражение. Вот я и пришел к вам попросить помощи. Завтра ровно в полдень будьте на реке и лук держите наготове. Вы увидите, как в воде будут биться две большие рыбы. Та, что поплывет впереди, — это буду я, а та, что будет за мною гнаться, — это молодой дракон. Вся моя надежда на вас — вы в полную силу рук натяните тетиву, пустите стрелу во вторую рыбу, и с молодым драконом будет покончено навсегда. А я щедро вас отблагодарю за милостивую помощь.

Ши Чун выслушал гостя и обещал исполнить его просьбу со всем старанием, после чего старик попрощался и скрылся в воде.

На другой день Ши Чун приготовил лук и стрелы. Когда наступил полдень, он действительно увидел в реке, у самой поверхности, двух огромных рыб, преследовавших одна другую.

Ши Чун наложил стрелу на тетиву лука и прицелился в рыбу, которая плыла позади. Стрела понеслась как вихрь и угодила рыбе прямо в живот. Вода покраснела от крови, и было видно, что большая рыба нашла свою смерть. Вслед за тем ветер и волны на реке утихли, на том все кончилось.

Когда настала третья стража, старик явился снова, постучался и сказал с благодарностью:

— Вы оказали мне великую услугу! Теперь я могу жить спокойно. Завтра в полдень пригоните свою лодку к подножью горы Цзяншань, что на южном берегу, к седьмой иве, — и ждите. Вы получите щедрое вознаграждение.

Сказав это, он скрылся.

Назавтра Ши Чун, как ему и было сказано, пригнал лодку к подножию горы Цзяншань и принялся ждать у ивы. Вскоре на воде появились три драконовых посланца. Они увели лодку Ши Чуна. Немного спустя лодка вернулась полная золотом, серебром, жемчугом, нефритом и другими сокровищами. Тут из реки вынырнул старый дракон и, обратившись к Ши Чуну, сказал:

— Если вам, господин Ши Чун, понадобится еще, вы снова пригоните лодку сюда же, немного подождете — и увезете свое добро.

Они распрощались, и лодочник уехал.

Ши Чун еще много раз приводил свою лодку к седьмой иве, и каждый раз она бывала полна драгоценностей. В конце концов его богатство могло соперничать с государственной казной. За деньги он приобрел и власть и знатность и, быстро продвигаясь по службе, достиг чина главнокомандующего. Теперь богатство и знатность дополняли друг друга.

Ши Чун купил в городе большую усадьбу. За домом он разбил сад под названием «Золотая долина». В саду были и беседки, и башни, и легкие летние строенья.

За шесть ху{261} крупного, отборного жемчуга Ши Чун приобрел наложницу, по имени Люй Чжу — Зеленый жемчуг. Накупил он и других наложниц. С утра до ночи в доме царило веселье. Богатство и знатность его не знали предела. Он свел знакомство и дружбу с придворными сановниками и даже родичами императора. Роскошью парчовых занавесей — в десять ли длиною! — с ним не мог сравниться никто ни на небе, ни на земле.

Как-то раз он устроил пир, пригласив только одного гостя — Ван Кая, императорского шурина: императрица приходилась ему старшей сестрою. Когда и гость и хозяин уже изрядно захмелели, Ши Чун призвал Люй Чжу и велел ей потчевать Ван Кая вином.

Это была удивительная красавица. Увидав ее, Ван Кай не смог скрыть своего восхищения, и в сердце его зашевелилась похоть. Однако Ши Чун продолжал угощать его, ничего не замечая. Когда пир закончился, Ван Кай поблагодарил Ши Чуна за гостеприимство и вернулся домой. Впредь он не мог думать ни о чем, кроме красоты Люй Чжу, но никаких средств подступиться к ней у него не было.

Ван Кай и Ши Чун часто состязались, показывая друг другу свои драгоценности, и, конечно, Ван Кай всегда проигрывал. В конце концов он затаил в душе злобу и решился погубить Ши Чуна. Но в доме соперника его всегда ожидало самое щедрое гостеприимство, и повода осуществить злобный замысел не находилось.

Однажды императрица пригласила Ван Кая в свои покои на пир. Когда они остались вдвоем, Ван Кай заплакал и пожаловался сестре:

— У нас в городе живет один богач. У него несметные сокровища, а редкостей и диковинок столько, что и не описать словами. Всякий раз, как он зовет меня к себе и мы устраиваем состязание драгоценностей, я остаюсь позади. Дорогая сестра, сжалься надо мной, помоги победить. Одолжи мне какую-нибудь редкость из дворцовой казны!

Видя, что брат так ее просит, императрица вызвала хранителя дворцовой казны и распорядилась выдать Ван Каю самую большую драгоценность — коралловое дерево высотою в три чи и восемь цуней. Не докладывая о том императору, она приказала слугам перенести дерево в дом Ван Кая.

Ван Кай поблагодарил сестру и, вернувшись к себе, покрыл дворцовое сокровище двойным чехлом из парчи, вытканной в области Шу.

На следующий день он задал большой пир с самыми редкими и дорогими яствами и пригласил Ши Чуна. Все, приготовленное для пира, было доставлено в сад «Золотая долина». Туда же перенесли и коралловое дерево и укрыли в каком-то пустом строении.

Когда Ван Кай и Ши Чун захмелели, Ван Кай сказал:

— Есть у меня одна драгоценность, и я хотел бы показать ее вам. Буду рад, если эта вещь не вызовет у вас насмешки.

Ши Чун попросил снять парчовый чехол, взглянул, чуть усмехнулся, а потом, размахнувшись посохом, ударил по дереву и разбил его вдребезги.

Ван Кай перепугался насмерть: его горестные вопли достигли самого неба.

— Это самое великое сокровище императорской казны, — голосил он. — Ну, конечно, вы не могли победить на этот раз и потому разбили дерево из черной зависти. Что же мне делать теперь?!

— Да успокойтесь вы, господин императорский шурин, — сказал Ши Чун со смехом. — Не такая уж это большая драгоценность!

Тут он повел Ван Кая в дальнюю половину сада и показал ему коралловые деревья — и большие и маленькие, всего более тридцати, среди них и такие, что достигали высоты семи и даже восьми чи. Одно было в точности тех размеров, что разбитое: три чи восемь цуней. Ши Чун взял это дерево и отдал Ван Каю, чтобы тот вернул в дворцовую сокровищницу взамен разбитого. А еще одно дерево — самое большое — преподнес Ван Каю в подарок.

Ван Кай, посрамленный, отправился домой. Про себя он признался, что во всей стране нет таких богатств, которые могли бы соперничать с богатствами Ши Чуна, и зависть подсказала ему коварный план.

Однажды на приеме у императора Ван Кай обратился к государю с докладом:

— В столице живет один богач, по фамилии Ши, по имени Чун. Он занимает должность главнокомандующего и владеет сокровищами, равных которым нет во всей стране. Даже Ваше величество не можете позволить себе той роскоши, которою окружил себя этот человек. Если своевременно не исправить положения, возможны всякие неожиданности.

Император принял доклад к сведению и устно распорядился, чтобы солдаты императорской охраны схватили Ши Чуна и бросили его в тюрьму, имущество же его повелел передать в казну.

Что же касается Ван Кая, его единственным желанием была Люй Чжу. Он тут же послал солдат с наказом окружить дом и захватить ее. Узнав об этом, Люй Чжу сказала себе: «По оговору этого человека моему господину грозит смерть, а быть может, его уже и нет среди живых. Теперь этот человек хочет еще и меня захватить. Пусть же я лучше умру, но не допущу такого позора!» Подумав так, она бросилась с высокой башни в саду «Золотая долина» и разбилась.

Как это горестно и прискорбно!

Когда Ван Кай узнал о смерти Люй Чжу, он рассвирепел и приказал обезглавить Ши Чуна на базарной площади. Перед казнью Ши Чун сказал со вздохом:

— Меня погубило мое богатство.

На это палач возразил:

— Если вы знали, что великое богатство способно вас погубить, зачем не роздали его?

На это Ши Чун ничего не смог ответить: он лишь покорно вытянул шею и принял наказание.

По случаю этих событий господин Ху Цзэн{262} написал такие стихи:

Прекрасная бросилась дева с нефритовой башни дворца —

И в Цзиньских высоких покоях печаль и доныне жива;

Теперь Золотая долина пуста, лишь шумят деревца…

В лучах заходящего солнца грущу, что седа голова.

До сих пор речь у нас шла о Ши Чуне, постигнутом бедою из-за богатства. Он хвастался своими сокровищами и красавицей-наложницей, но встретил соперника в лице Ван Кая, государева шурина.

Теперь поговорим о другом богаче. Он был доволен своей судьбою и никогда не хвастался, но он не мог одолеть собственной скаредности, и единственно по этой причине произошли весьма тяжелые неприятности, впоследствии ставшие предметом для смешного рассказа. Как же его звали, этого богача, какую фамилию он носил? А вот, послушайте.

Фамилия этого богача была Чжан, а звали его Фу, происходил он из Восточной столицы, что в области Кайфэн, его предки из рода в род держали закладную лавку. Он был известен также под прозвищем «Именитого богача» и никогда не пропускал случая извлечь выгоду из чего бы то ни было.

Посудите сами:

Пустит в дело жилку блошки,

С ног у цапли мясо срежет,

Счистит лак с боба блестящий,

Позолоту — с лика Будды,

На плевках раздует лампу,

Прелой хвоей печь растопит.

Было у него четыре заветных желания:

Не трепалась бы одежонка,

Было б вдосталь монеты звонкой,

Да харчам никогда б не кончаться,

Да во сне бы с нечистым знаться{263}.

Несмотря на богатство, жил он скромно и не тратил на себя лишней монеты.. Воистину: найдет медяк — крутит его так, сяк, потрет, подраит в середке и с краю, побьет, постучит да и закричит: «Ай-я, ай да я!» И с ухмылкой на роже в кубышку положит. Видя, как он трясется над каждой монетой, люди дали ему еще прозвище — «Жадина».

Однажды около полудня Чжан вошел в дом, чтобы перекусить жидким супом с холодной приправою. Два его приказчика как раз подсчитывали выручку. Вдруг появился нищий, весь в лохмотьях, покрывавших тело, будто какой-то узор. Из-под лохмотьев выглядывала светлой ткани телогрейка. В руках он держал бамбуковый черпак. Заглянув в дом Чжана, он громко произнес приветствие и попросил подаяния, промолвив: «Нет у меня ничего — хоть свяжите, хоть догола разденьте».

Приказчики воспользовались тем, что хозяина не было рядом, и бросили в черпак нищего два медяка. Однако Чжан следил за ними сквозь кружевную занавеску и, неожиданно появившись, закричал:

— Хороши же вы, приказчики! Бросили побирушке два медяка! Если каждый день отдавать по дна медяка, за тысячу дней наберется целых две связки монет!

И он бросился следом за нищим, нагнал его и вырвал из рук черпак. При этом Чжан так его стукнул, что медяки вывалились из черпака, да еще и стражникам крикнул, чтобы они задали побирушке как следует. Мимо шли люди, все видели, но никто и не вздумал вступиться.

После доброй трепки нищий с черпаком не решался вступать в пререкания с Чжаном и только бранился, указывая пальцем на его ворота.

Вдруг кто-то окликнул нищего:

— Поди-ка сюда, братец, потолкуем.

Тот обернулся и увидел старика в платье тюремного надзирателя. Они обменялись приветствиями, и старик сказал:

— Этот Чжан Жадина — забыл, что такое справедливость. Ты с ним не связывайся! Вот тебе два ляна серебром. Купи редьки и торгуй по медяку за штуку — как-нибудь прокормишься.

Нищий взял деньги, почтительно поклонился и ушел. Больше о нем пока говорить не будем.

А старик был уроженцем Тайпина, что в области Чжэнчжоу, и носил фамилию Сун. В семье он был четвертым сыном, и его звали Сун Четвертый; был он бродяга и бездельник. Так вот около третьей стражи Сун Четвертый отправился на мост «Золотая балка», купил за четыре медяка две жареных пампушки, сунул за пазуху и вернулся к дому Чжана — Жадины. На улицах не было ни души, и луна не светила. Подойдя к дому, Сун подпрыгнул с разбега и уцепился за карниз. Он подтянулся, вскарабкался на крышу, поднялся до конька и одним прыжком, через отверстие в кровле, соскочил вниз, во двор. С двух сторон дома тянулись галереи, на них выходили комнаты. Он двинулся вдоль стены и скоро увидел горящий светильник. Прислушиваясь, что происходило в комнате, он уловил женский шепот!

— Подумать только, так поздно, а Третьего брата все нет!

Сун сказал про себя: «Все ясно: красотка поджидает кого-то, чтобы насладиться любовью». Взглянем-ка на красотку и мы:

Волосы черные,

Личико белое,

Глазки лукавые,

Бровки подведены,

Носик ровнехонький,

Щечки румяные,

Губки пунцовые,

Шейка лилейная,

Грудь белоснежная,

Ручки точеные,

Талия тонкая,

Ножки изящные.

Сун подкрался неслышно и навалился на женщину сзади, зажав ей глаза рукавами ее же рубашки. Женщина сказала:

— Зачем ты меня пугаешь, зажал мне глаза?

Сун притиснул ее к себе, вытащил нож и прошептал:

— Тихо! Зашумишь — прирежу!

Женщина затряслась от страха и взмолилась:

— Смилуйтесь, господин мой, не убивайте бедную рабыню!

— Я не забавляться с тобою пришел, — сказал Сун, — я только вот что хочу у тебя узнать: трудно ли добраться до главной кладовой?

— Как выйдете из моей комнаты, господин, — ответила женщина, — в десяти шагах будет яма и около нее две злые собаки. Минуете яму — встретите пятерых сторожей, они караулят кладовую. Но только все они завзятые пьяницы и игроки. Каждый стоит на карауле одну стражу. Войдете в кладовую, увидите фигуру сделанного из бумаги человека, он держит в руках серебряный шар. У его ног — щеколда. Если наступите на щеколду, шар упадет на землю и по желобу, нарочно для того устроенному, скатится прямо в спальню хозяина. Тот проснется, кликнет людей, и вас поймают.

— Ну это не страшно, — сказал Сун. — А кто это там у тебя за спиной?

Женщина, не подозревая ничего дурного, обернулась, и в тот же миг Сун одним ударом ножа рассек ее от плеча до пояса. Кровь брызнула во все стороны.

Убив женщину, он вышел из комнаты, отсчитал десять шагов, пробираясь ощупью вдоль западной стены, и обошел яму-ловушку. Тут залаяли собаки. Тогда Сун вынул из-за пазухи пампушки, добавил какой-то отравы и, подойдя поближе, бросил пампушки собакам: те почуяли запах жареного и мгновенно их проглотили. Отделавшись от собак, Сун двинулся дальше. Послышалась непристойная брань: по-видимому, человек пять или шесть играли в кости. Сун достал баночку с одурманивающим снадобьем, высек огонь из кремня и зажег снадобье. Тотчас кругом разлился приятный запах.

Играющие услышали запах и сказали:

— Хорошо пахнет! Хозяин дни и ночи воскуряет благовония.

Они с удовольствием принюхивались, как вдруг в глазах у них завертелось, и они попадали один за другим.

Когда Сун убедился, что все любители ароматных курений одурманены, он подступил к ним вплотную, увидел остатки вина, закусок и фруктов и все доел. Пятеро караульщиков лежали с широко раскрытыми глазами и не могли вымолвить ни звука. Сун подошел к дверям кладовой и увидел, что она заперта на замок с тремя пружинами толщиной с руку. Тогда он вытащил из-за пазухи отмычку под названием «На все руки мастер»: она открывала любой замок — и большой и маленький, и грубо сработанный и тонко. Стоило только вложить ее в замок — и замок отпирался. Сун вошел в кладовую и сразу заметил бумажного человека с серебряным шаром в руках. Сун приподнял шар и несколько раз нажал ногой на щеколду. Затем он набрал сокровищ на сорок — пятьдесят тысяч связок монет, все только самое дорогое — золото, жемчуг и прочие ценности — и увязал в узел. Наконец вынул из-за пазухи засохшую кисть, смочил ее слюной и написал на стене четыре строчки:

При Воцаренье Мира был,

Изъездил всю державу Сун.

А здесь я, верно, раз четвертый

И — как везде — известен тут.

Сделав эту надпись он, не закрывая кладовой, направился прямо к воротам. «Хоть и хороши Лянские сады{264}, но этот дом мне не по душе», — подумал он.

Всю ночь напролет Сун шагал по дороге обратно в Чжэнчжоу.

Между тем наступил рассвет, пятеро караульщиков опомнились и увидали отворенные двери кладовой, отравленных собак, убитую женщину. Они без промедления доложили хозяину. Чжан тут же обратился с жалобой в управление городской стражи. Правитель округа, Тэн, поручил надзирающему Ван Цзуню вести следствие. Когда сыщики увидели надпись на стене, один из них, самый опытный, по имени Чжоу Сюань, сказал:

— Смею заметить, господин начальник, это написал не кто иной, как Сун Четвертый!

— Откуда ты узнал? — спросил Ван Цзунь.

— Это очень просто. Прочитайте последние слова каждой строки.

— Я давно слышу об этом злодее Суне Четвертом, — сказал Ван. — Он родом из Чжэнчжоу и ловкач необыкновенный. Конечно, это его рук дело.

Он приказал Чжоу Сюаню взять с собою несколько стражников, отправиться в Чжэнчжоу и задержать Суна. В путь они двинулись быстро, дорогою утоляли и голод и жажду и на ночлег располагались, когда наступала ночь, коротко говоря — путешествовали немало времени.

Прибыв в Чжэнчжоу, они спросили, где дом Суна. Около ворот была маленькая чайная, и они все зашли напиться чаю. Чай подал старик, хлопотавший у очага. Кто-то из стражников сказал:

— Может быть, пригласим господина Суна попить с нами чаю?

— Господину нездоровится, он еще не встал, — ответил старик. — Погодите, я сейчас ему доложу.

Он ушел в дом.

Скоро они услышали, как Сун закричал:

— У меня голова болит! Тебе было велено купить на три монеты рисового отвару, но ты и этого не можешь! Ежедневно я извожу на тебя уйму денег, и никакой заботы в ответ, никакой благодарности! Для чего же ты мне нужен?

Раздались звонкие пощечины, которыми Сун награждал старика. Немного погодя старик вышел с чашкой в руках и сказал:

— Вы уж посидите еще немного, почтенные. Господин Сун приказал купить ему рисового отвару. Как поест — сразу выйдет.

Стражники остались ждать, но на сердце у них было неспокойно. Видя, что и старик не возвращается, и Сун не выходит, они уже не смогли усидеть на месте и ворвались внутрь. Но они не нашли никого, кроме связанного старика.

— Сун Четвертый! — закричали стражники и бросились на него, но старик сказал:

— Я не господин Сун, я только его слуга. А господин Сун — это тот, кто вышел с чашкой, чтобы купить отвару.

Услышав это, сыщики изумились безмерно и переговаривались, вздыхая:

— Вот это в самом деле пройдоха! Вон как нас провел!

Не оставалось ничего иного, как пуститься за Суном в погоню. Но где там — разве его догонишь?

Стражники разделились и начали розыски порознь. Но об этом мы рассказывать не станем.

Надо вам знать, что, пока стражники пили чай, Сун изнутри услыхал чужой выговор — так говорили в Восточной столице. Он тайком посмотрел и понял по их виду, что это сыщики. Это внушило ему немалые подозрения, он стал притворно бранить своего работника, а тем временем переоделся в его одежду и, наклонив голову, делая вид, будто идет за отваром, вышел из дома. А сыщики ничего и не заметили.

Итак, Сун благополучно выбрался из дому и начал раздумывать: «Куда же мне теперь податься? Есть у меня ученик, уроженец Пинцзянфу, фамилия его Чжао, имя Чжэн. Как-то он мне писал, что живет в уездном городе Мосянь. Пойду-ка к нему, это будет неплохо».

Сун оделся тюремным надзирателем и, прикидываясь слепцом, прикрывая лицо веером, медленно побрел по дороге к уездному городу Мосянь. Приближаясь к Мосяню, увидел он небольшой кабачок. Вот что предстало его глазам:

Вывеска приметно вышита парчой,

Тучей дым клубится. Тишина, покой.

Здесь краса-девица вылечит хандру,

Похрабрее станет богатырь-герой.

Ветерок колышет абрикос в цвету.

Ива ветви клонит с яркою листвой,

И юнцы, что в жизни не совсем тверды,

С песней залихватской входят в дом хмельной.

Сун ощутил пустоту в желудке, вошел в кабачок и спросил вина. Слуга принес вино и поставил на стол. Сун выпил чаши две или три, и тут в кабачок вошел нарядный молодой человек. Вот поглядите, как он был одет:

Повязкой голова прикрыта,

Халат чиновного покроя,

Выглядывают туфли,

Украшены тесьмою.

Войдя, незнакомец приветствовал Суна Четвертого:

— Примите мой поклон, господин!

Сун поднял голову — перед ним был не кто иной, как его ученик Чжао Чжэн. Сун решил, что называть его «учеником» при посторонних не совсем удобно, и потому ответил:

— Здравствуйте, господин! Садитесь, прошу вас!

Они долго упрашивали друг друга сесть, и наконец уселись оба, спросили еще вина, выпили по чаше. Чжао Чжэн спросил шепотом:

— Как вам жилось это время, учитель?

— Да уж совсем было все наладилось и вдруг опять расстроилось.

— Не беда, само устроится — была бы удача! — сказал Чжао Чжэн. — Я слышал, вы были в Восточной столице и хорошо там промышляли.

— Нет, ничего особенного, — сказал Сун. — Всего-навсего сорок или пятьдесят тысяч связок монет. А ты теперь куда направляешься? — спросил он в свою очередь.

— Хочу погулять в Восточной столице, — сказал Чжао Чжэн. — А заодно и разжиться чем-нибудь. А потом вернусь в Пинцзянфу и стану рассказчиком.

— Нельзя тебе идти в столицу, — сказал Сун.

— Почему же нельзя? — спросил Чжао Чжэн.

— Тому есть три причины, — сказал Сун. — Во-первых, ты живешь на правом берегу реки Чжэ и со столичными порядками незнаком. Из наших тебя мало кто знает. К кому ты пойдешь? Второе — в ста восьмидесяти ли от столицы есть городок, который прозывается Лежащая корова. А мы травяные разбойники{265}, и не зря говорят: попадет трава корове в рот — конец траве. А третье — в Восточной столице пять тысяч зорких и проворных сыщиков и целых три армии стражников, и все ловят воров.

— Мне это все не страшно, учитель, — сказал Чжао Чжэн. — Не тревожьтесь обо мне. Я впросак не попаду.

— Ну, братец, если не веришь и стоишь на своем, давай устроим испытание. У Чжана Жадины я унес узел кое с какими мелочами. Вот придем на постоялый двор, положу узел у себя в головах, под подушку, и если сумеешь его утянуть, тогда смело иди в столицу.

— Ах, учитель, какой же вы беспокойный! — сказал Чжао Чжэн.

Когда они закончили беседу, Сун заплатил за вино и вместе с Чжао Чжэном отправился на постоялый двор. Увидев его в сопровождении Чжао Чжэна, хозяин почтительно приветствовал обоих. Чжао Чжэн с Суном прошли в комнату. Сун показал, где положит узел, и Чжао Чжэн удалился.

Вскоре наступил вечер, и был он такой, как сказано в стихах:

Ночное марево вершины скрыло,

Струится воздух в чистоте небес,

Так много звезд, что свет луны бледнеет,

Синеют тени дальних рек и гор,

В глуши дерев какой то храм старинный

Окрест разносит колокольный звон,

Мерцают фонари челнов рыбацких,

Реки извивам вторящих покорно,

На ветке козодой печально плачет,

В цветах душистых дремлют мотыльки.

Увидев, что стемнело, Сун сказал про себя: «Этот Чжао Чжэн — большой ловкач. Если он стянет узел, меня засмеют: ведь я же был его учителем! Надо лечь пораньше и выспаться загодя».

Мысль о том, что Чжао Чжэн проведет его, не давала ему покоя. Поэтому он взял узел с драгоценностями и уложил в головах, потом улегся сам. Вдруг под потолком что-то зашуршало. Сун подумал: «Удивительное дело! Еще первая стража не миновала, а мыши уже повылазили из своих нор и не дают спать!» Он поднял глаза к потолку и почувствовал, что сверху летит пыль. Сун даже чихнул два раза. Немного погодя шорох утих, но зато кошки истошно заорали, замяукали, а после стали мочиться. Несколько капель попали Суну прямо в рот. Вонь была нестерпимая. Наконец, измученный донельзя, он заснул. Проснулся он, когда небо уже просветлело и солнце взошло. Узла на месте не было. В поисках он перерыл все, и тут вошел слуга и доложил:

— Господин, вас спрашивает тот молодой господин, который приходил с вами вчера под вечер.

Сун вышел взглянуть, кто это, оказалось — Чжао Чжэн. Они поздоровались. Сун пригласил его в комнату. Когда Сун закрыл дверь, Чжао Чжэн вынул из-за пазухи узел и вернул учителю.

— Позволь спросить тебя, братец, — сказал Сун, — двери были на запоре, стены тоже стоят на прежнем месте, — как же ты сюда забрался?

— Не смею скрыть от вас, учитель, — отвечал Чжао Чжэн. — Над кроватью в этой комнате есть решетчатое окно. Обычно такие окна заклеивают черной промасленной бумагой, а тут почему-то заклеили обычною писчей. Я сначала забрался на чердак и стал подражать мышиной беготне. Пыль, которая сыпалась с потолка, была сонным порошком, который я бросил вам в глаза и в нос, — оттого вы и чихали. А что до кошачьей мочи, так это был опять-таки я сам, а не кошки.

— Скот ты этакий! — забранился Сун. — Совести никакой у тебя нет!

— Верно, — согласился Чжао Чжэн. — Потом я подполз к вашей комнате. Отодрал бумагу и маленькой пилкою вырезал в решетке два переплета. Протиснулся внутрь, подошел к кровати, взял узел и тем же путем, через окно, выбрался назад. Потом поставил на место выпиленную часть решетки, прибил гвоздиками и снова заклеил окно писчей бумагой. Никаких следов и не осталось.

— Хорошо! Хорошо! — приговаривал Сун, слушая рассказ Чжао Чжэна. — Спору нет, работать ты умеешь. Но этого еще недостаточно. Вот если и сегодня ночью похитишь узел, тогда я смогу сказать, что ты полностью овладел нашим ремеслом.

— Что ж, попробуем, — сказал Чжао Чжэн. — Дело нехитрое. А пока я пойду домой, учитель. До завтра.

И, помахав Суну рукой, он ушел.

Сун ни словом ему не возразил, а про себя подумал: «Чжао Чжэн в ловкости мне не уступит. Если он еще раз сумеет выкрасть узел, это будет совсем уже стыдно. Не лучше ли убраться вовремя». Позвав слугу, он сказал:

— Вот что, братец. Я нынче отправляюсь дальше. Вот тебе двести монет. На сто монет купи мне, пожалуйста, копченого мяса, чтобы было побольше перца и соли, на пятьдесят монет — пампушек, а на остальные пятьдесят можешь выпить вина.

Слуга поблагодарил и отправился в Мосянь. Он купил копченого мяса и пампушек, и уже шел обратно, когда какой-то чиновник, сидевший в чайной, домах в десяти от постоялого двора, окликнул его:

— Эй, братец, куда идешь?

Слуга поднял голову и увидел, что с ним заговорил Чжао Чжэн, приятель господина Суна.

— Могу вам доложить, — сказал слуга, — что господин Сун собирается уезжать и послал меня купить копченого мяса и пампушек.

— Дай-ка посмотреть, — сказал Чжао Чжэн. Он развернул листья лотоса, взглянул на мясо и спросил: — Сколько ты отдал за мясо?

— Сто монет, — ответил слуга.

Чжао Чжэн вынул из-за пазухи двести монет и сказал:

— Оставь покамест это мясо и пампушки здесь. Вот тебе двести монет, купи и мне то же самое. А пятьдесят оставь себе на вино.

— Благодарю вас, господин, — сказал слуга и отправился выполнять поручение.

Через некоторое время он вернулся с покупками.

— Извини, что побеспокоил тебя, братец, — сказал Чжао Чжэн. — То мясо можешь отдать своему господину. И скажи ему, что я прошу быть поосторожнее нынешней ночью.

Слуга почтительно простился и ушел. Вернувшись в гостиницу, он отдал Суну Четвертому мясо и пампушки.

— Ты уж прости, что я заставил тебя потрудиться, — сказал Сун.

— Господин, который приходил к вам утром, — сказал слуга, — велел передать, чтобы сегодня ночью вы были поосторожнее.

Сун увязал вещи, расплатился, взвалил узел с постелью на спину, узел с добром Чжана Жадины взял в руки и вышел из гостиницы. Отшагав немногим более ли, он свернул на Бацзяочжэньскую дорогу. Когда он добрался до переправы, лодка была на другом берегу. Долго он ждал, а перевозчик все не ехал. Сун проголодался: сел на землю, положил вещи перед собою, развязал узелок с копченым мясом, разломил пампушку, положил четыре или пять кусочков жирного мяса, посолил, поперчил, как следует, и откусил раз и другой. Вдруг он почувствовал, что земля уходит вверх, а небо проваливается, и он упал. Появился какой-то чиновник, забрал узел с сокровищами Жадины и ушел. Сун все видел, но только и мог, что таращить глаза, а крикнуть или, тем более, пуститься вдогонку был не в состоянии. Между тем незнакомец переправился на другой берег. Прошло очень много времени, прежде чем Сун опомнился. «Кто же этот чиновник, — думал он. — Забрал узел и удрал! Не иначе, как в мясо, которое купил слуга, было подложено какое-то зелье».

Кряхтя и охая, он поднялся на ноги, кликнул перевозчика и переправился на другой берег. Как же разыскать этого чиновника? На душе было тоскливо, к тому же и пить и есть хотелось. Тут он заметил кабачок. Поглядите и вы:

Полуоткрыта дверь убогая,

Над нею выцветший флажок.

За стойкою трактирщик деревенский,

Ничем на Сян-жу не похожий{266},

И баба грубая у очага,

Конечно, не из рода Чжо!

Валяются изношенные тряпки,

Заложенные нищим забулдыгой;

Порасписали стенки все стишками

Какие-то писаки во хмелю.

И кислое винцо в надтреснутых кувшинах,

И в пыльной рамке — «Пьяницы святые»…{267}

Сун решил зайти и взять вина, чтобы рассеять тоску. Слуга почтительно его приветствовал, принес вино, поставил перед ним. Сун выпил одну чашу, другую, третью — на сердце было по-прежнему тяжело. В этот миг в кабачок вошла женщина:

Щечки пудрою покрыты,

Зубки белы, губки алы,

Яркий шелковый платок,

Юбка подметает пол,

В локонах торчат цветы,

Расплылось лицо в улыбке…

Не сравнить с дворцового красоткой,

А распить бутылку с ней недурно.

Войдя в кабачок, женщина почтительно приветствовала Суна и пожелала ему всяческого благополучия. Потом захлопала в ладоши и запела песенку. Сун присмотрелся внимательно, и лицо женщины показалось ему знакомым. Решив, что это певичка, которая обязана развлекать посетителей, он пригласил ее к своему столику. Она села напротив. Сун спросил еще вина, женщина выпила чашу. Тогда он принялся ее обнимать, щекотать, щипать и наконец ухватил за грудь. Тут он сказал:

— Девушка, а где же твои груди?

Убедившись и удостоверившись, что это не женщина, он даже выругался:

— Что за черт! Да кто же ты такой?

Женщина сложила руки, прижала их к сердцу и сказала:

— Осмелюсь вам открыть, господин, я не певичка, я Чжао Чжэн, уроженец Пинцзянфу, что в области Гусу.

— Ах ты, мерзавец! — воскликнул Сун. — Я же твой учитель, а ты позволяешь себе надо мною так издеваться. Значит, тот чиновник на берегу был ты?

— Совершенно верно, — ответил Чжао Чжэн.

— Послушай, братец, — продолжал Сун, — а куда делся мой узел?

Чжао Чжэн подозвал хозяина и сказал:

— Принеси мой узел и отдай господину.

Кабатчик принес узел. Сун спросил:

— Как же ты сумел его утащить?

Чжао Чжэн начал рассказывать:

— Сидел я в чайной в нескольких домах от постоялого двора и вижу: слуга несет сверток с копченым мясом. Я сказал, что хотел бы взглянуть, что это он несет. Потом попросил, чтобы он и мне купил то же самое, и пока он ходил, я положил в ваше мясо сонного зелья и завернул, как прежде. Потом я двинулся следом за вами. Вы поели мяса и свалились без памяти, а я забрал узел, пришел сюда и стал ждать вашего появления.

— Ну, теперь я вижу, — сказал Сун, — что ты настоящий ловкач и не попусту направляешься в Восточную столицу.

Сун расплатился, и оба они вышли из кабачка. Найдя укромное место, Чжао Чжэн вытащил из волос цветы, вымыл в ручье лицо, переоделся в мужское платье и повязал голову черным платком.

— Раз уж ты идешь в столицу, — сказал Сун, — я дам тебе письмо и попрошу повидаться с одним человеком. Он тоже мой ученик. Живет он на берегу реки Бяньхэ и торгует пирожками с начинкой из человечины. По фамилии зовется он Хоу, по имени Син. Он второй сын в семье, потому прозывается Хоу Второй.

— Спасибо, учитель, — сказал Чжао Чжэн.

Они зашли в чайную. Сун написал письмо, отдал его Чжао Чжэну, и они распрощались. Сун остался в Мосяне, а Чжао Чжэн вечером, остановившись в гостинице на ночлег, распечатал и прочел письмо. В нем говорилось: «Письмо учителя мудрому ученику и его супруге. Все ли у вас благополучно с тех пор, как мы расстались? Некий Чжао Чжэн, разбойник из Гусу, направляется в столицу по своим делишкам. Посылаю его к вам. Этот парень не из наших. Он трижды обошелся со мной непочтительно. Прошу вас прикончить его, пока он не принес нам беды. Надеюсь, что для начинки он пригодится».

Прочитав письмо, Чжао Чжэн от изумления раскрыл рот и высунул язык. «Другой, наверно, испугался бы и не пошел, а мне любопытно поглядеть, что они могут со мной сделать. Ничего, справлюсь».

Он сложил письмо и снова запечатал, как прежде.

На другой день, с рассветом, он двинулся в Бацзяочжэнь. Миновав Бацзяочжэнь, потом мост Баньцяо, прибыл в Чэньлюсянь. Дальше он пошел вдоль реки Бяньхэ и еще до полудня увидел на берегу пирожковую лавку. У ворот стояла женщина, опоясанная узорчатым платком.

— Зайдите, господин, отведайте пирожков с мясом, — обратилась она к Чжао Чжэну.

На дверях висела вывеска: «Лавка Хоу. Пирожки с лучшею начинкой».

«Так это и есть заведение Хоу Сина», — подумал Чжао Чжэн и вошел. Женщина приветствовала его, пожелала всяческого счастья и спросила:

— Прикажете подавать, господин?

— Обожди, — отвечал Чжао Чжэн, снимая со спины свой узел.

В узле были золотые и серебряные шпильки — были и с головками в виде цветка, и трезубые, и простые. Все это он раздобыл по дороге. При виде шпилек у жены Хоу Сила забилось сердце, и она сказала себе: «У этого гостя по малой мере две, а то и три сотни шпилек. А я вот торгую пирожками с человечиной, которая денег не стоит, да муж промышляет нечистыми делами, а такого богатства у нас нет. Ну, ничего, спроси-ка только у меня пирожков! Подложу тебе побольше зелья, и все шпильки будут мои».

Как раз в этот миг Чжао Чжэн сказал:

— Хозяйка! Неси пяток пирожков!

— Сейчас! — отозвалась жена Хоу Сина.

Она отщипнула несколько кусочков теста, вылепила пять пирожков и щедро сдобрила какими-то приправами из коробки у очага. Чжао Чжэн подумал: «Ага, в этой коробке и находится зелье». Он вынул из-за пазухи узелок и сказал:

— Хозяйка, дай мне холодной воды запить лекарство.

Жена Хоу Сина налила полчашки воды и поставила на стол.

— Вот выпью лекарство, тогда и за пирожки приниматься можно.

Чжао Чжэн проглотил лекарство, разломил двумя палочками пирожок и посмотрел, что за начинка. Потом крикнул:

— Хозяйка! Еще мой дед говорил: «Не ешь пирожков в чайных на Бяньхэ: там жарят только с начинкой из человечины». И правда, погляди-ка, вот ногти с человеческой руки. А на корочке сколько волосков!

— Не шутите так, господин, — сказала жена Хоу Сина. — Что это вы придумываете!

Чжао Чжэн съел пирожки. Он слышал, как женщина, стоя у очага, вздохнула:

— Вот ведь незадача какая!

Она рассчитывала легко разделаться с гостем, а тот хоть бы что!

— Хозяюшка! Дай-ка еще пяток!

«Наверное, маловато зелья подсыпала, — подумала жена Хоу Сина. — На этот раз положу побольше».

Чжао Чжэн опять вынул узелок и принял лекарство.

— Вы какое лекарство, господин, принимаете? — спросила жена Хоу Сина.

— Оно спасает жителей Пинцзянфу от всех болезней, — ответил Чжао Чжэн. — Мы называем его «Успокоительные пилюли на все случаи жизни». Женщинам оно помогает от боли в суставах, от шума в голове, от болей в селезенке, от одышки, до родов и после.

— Не могли бы вы, господин, дать и мне вашего лекарства, хотя бы на один прием? — попросила жена Хоу Сина.

Чжао Чжэн пошарил за пазухой, вытащил другой узелок и отсчитал жене Хоу Сина около ста пилюль. Та приняла их и тут же повалилась без памяти. «Думала меня подцепить, — сказал про себя Чжао Чжэн, — и сама попалась на крючок. Другой на моем месте сбежал бы, но я останусь». Он развязал пояс и принялся искать вшей.

Немного спустя появился человек, который нес какие-то вещи на коромысле. «Наверное, это сам Хоу Син и есть, — подумал Чжао Чжэн, — посмотрим, что он станет делать».

Хоу Син приветствовал Чжао Чжэна двумя почтительными поклонами.

— Вы уже поели, господин? — спросил Хоу Син.

— Поел! — ответил Чжао Чжэн.

— Жена, а ты деньги получила? — закричал Хоу Син. Ответа не было. Он поискал в одном месте, в другом, и наконец увидел, что жена лежит подле очага на земле, без памяти, и на губах у нее пена. Она пробормотала чуть слышно:

— Меня отравили.

«Все понятно, — подумал Хоу Син. — Не смогла узнать гулящего человека. Вот он и опоил ее отравой».

— Дорогой брат, моя неразумная жена не распознала своего, вы уж на нас не сердитесь, — сказал он.

— Могу я спросить об уважаемом имени и фамилии почтенного брата? — осведомился Чжао Чжэн.

— Меня зовут Хоу Син, — ответил хозяин.

— А я Чжао Чжэн из Гусу, — сказал Чжао Чжэн.

После того как обряд взаимных поклонов был закончен, Хоу Син дал жене противоядие.

— Брат, я принес вам письмо от учителя Суна, — сказал Чжао Чжэн.

Хоу Син взял письмо и когда вскрыл, то увидел, что письмо довольно пространно и кончается такими словами: «Прошу вас прикончить его, пока он не принес нам беды».

Когда Хоу Син дочитал письмо, в сердце у него, как говорится, родился гнев, а в печени — злоба.

«Он трижды оскорбил учителя, — подумал Хоу Син. — Надо этой же ночью с ним покончить!» Обращаясь к Чжао Чжэну, он сказал:

— О ваших высоких достоинствах я наслышан давно, а теперь имею счастье встретиться с вами.

Он поставил на стол вино и закуски и принялся угощать гостя, а после ужина приготовил ему постель в комнате для гостей. Сами же хозяева занялись своей работой в передней комнате.

Оставшись один, Чжао Чжэн вдруг почуял какой-то омерзительный запах. Он начал искать источник этого запаха и обнаружил под кроватью большой чан. Чжао Чжэн сунул в чан руку, пошарил и нащупал человеческую голову, потом руку и ногу. Свои находки Чжао вынес за дверь, обвязал веревкой и подвесил к карнизу позади дома, потом вернулся к себе. Тут он услышал, как женщина сказала:

— Пора действовать, муженек.

— Погоди, жена, — сказал Хоу Син, — еще не время. Надо, чтобы он заснул покрепче.

— У него штук триста золотых и серебряных шпилек, я сама видела, — сказала женщина. — Когда мы его убьем, я смогу закалывать ими волосы. Пусть люди подивятся.

Чжао Чжэн подумал: «Эти милые супруги хотят со мной разделаться. Ну что ж, посмотрим».

У хозяина лавки был сын, десяти с лишним лет, по имени Бань-гэ. Случилось так, что ребенок как раз лежал в лихорадке. Чжао Чжэн вошел в его комнату, взял мальчика на руки и отнес в комнату для гостей. Уложив Бань-гэ на свою кровать, он укрыл ребенка одеялом, а сам вышел за дверь.

Через несколько времени появились Хоу Син с женой; жена держала в руках светильник, а Хоу Син — огромный колун. Распахнув дверь гостевой комнаты и увидев на кровати человека, укрытого одеялом, хозяин взмахнул колуном, ударил раз, ударил другой и рассек спящего натрое. Когда он сорвал одеяло и взглянул на убитого, то взвыл от горя.

— Жена, — крикнул он, — мы убили нашего сына, Бань-гэ!

Тут оба зарыдали навзрыд, а Чжао Чжэн проговорил из-за двери:

— Вот видите, ни за что ни про что убили собственного ребенка! А я жив-здоров!

Хоу Син вскочил, как ужаленный, схватил колун и ринулся к двери. Выбегая, он ударился обо что-то головой. Это оказались части человеческого тела, которые Чжао Чжэн подвесил к карнизу. Карниз напоминал шест с детскими игрушками, выставленными на продажу. Хоу Син крикнул жене, чтобы унесла все обратно, а сам бросился в погоню. Чжао Чжэн слышал топот за спиною. Впереди была река. Чжао Чжэн был уроженец Пинцзянфу и прекрасно плавал. Не раздумывая, он прыгнул в воду. Хоу Син — за ним. Чжао Чжэн быстро греб руками и ногами и мигом очутился на другой стороне. Хоу Син также умел плавать, но хуже и медленнее, и отстал от Чжао Чжэна. Чжао Чжэн, выйдя на берег, снял с себя мокрую одежду и выжал.

Хоу Син гнался за Чжао Чжэном два часа — с четвертой стражи до пятой, — пробежал около двенадцати ли и в конце концов очутился возле бань, что у ворот Шуньтянь, которые зовутся в просторечье Синьчжэнмэнь. Чжао Чжэн зашел туда помыться и высушить одежду, как вдруг появился человек, схватил его обеими руками за ноги, да как дернет! Чжао Чжэн грохнулся на пол. Увидав, что это Хоу Син, Чжао Чжэн изловчился и ударил его коленями; тот тоже упал. Чжао Чжэн принялся его избивать. Но тут в баню вошел пожилой человек в платье тюремного надзирателя и сказал:

— Из уважения к учителю, прошу вас, остановитесь!

Чжао Чжэн и Хоу Син подняли голову и увидали учителя Суна Четвертого. Они громко в один голос приветствовали его и склонились в поклоне. Сун пожурил их, и все трое отправились в харчевню и съели по чашке супа. Хоу Син поведал учителю обо всем, что произошло. Сун сказал:

— Забудем все это! Брат Чжао завтра утром продолжит свой путь в столицу. Там около моста «Золотая балка» торгует пампушками один старик, тоже из нашего братства. Фамилия его Ван, имя Сю. Этот старик не знает себе равных в искусстве лазить по высоким крышам, за что и получил прозвище «Драный кот». Семья его живет за монастырем Дасянго. Над лотком его висит большой кувшин, оплетенный золотою нитью. Кувшин делали гончары в областном городе Чжуншане, что в Динчжоу. Ван Сю дорожит своим кувшином больше жизни. Как ты думаешь, мог бы ты его стянуть?

— Это проще простого, — сказал Чжао Чжэн. Он уговорился встретиться с учителем у Хоу Сина примерно в полдень и стал дожидаться, пока откроют городские ворота.

Повязав головной платок, так что концы с макушки свешивались вниз, надев безрукавку из черного шелка, какую носят военные и гражданские чины, Чжао Чжэн отправился к мосту «Золотая балка» и сразу же отыскал лоток, над которым висел кувшин с золотой оплеткой. У лотка стоял старик.

Юньчжоуского шелка повязка вокруг головы обвивалась,

Рубашка на нем зеленела, как ивы весенней листва,

А пестрый кушак круговой балюстрадой из яшмы

Охватывал стан.

«Это и есть Ван Сю», — подумал Чжао Чжэн. Он перешел по мосту и в лавке, где торговали крупой, захватил щепоть красного риса; затем сорвал несколько капустных листьев, все положил в рот и тщательно разжевал.

Потом он снова приблизился к лотку Ван Сю и, бросив хозяину шесть медяков, спросил две пампушки. Один медяк он нарочно обронил и, когда хозяин наклонился, чтобы поднять монету, плюнул жвачкою из риса и капустных листьев на головную повязку Ван Сю. После этого взял пампушки и пошел прочь. На мосту, однако ж, он остановился и подозвал мальчика, который вприпрыжку бежал навстречу.

— Эй, братец, — окликнул его Чжао Чжэн. — Вот тебе пять монет. Видишь того торговца пампушками, господина Вана? Насекомые загадили ему головную повязку. Пойди скажи ему об этом. Только не говори, что это я тебя послал.

Мальчик подбежал к торговцу и сказал:

— Господин Ван, поглядите, что у вас на головном платке!

Ван Сю снял с головы повязку и сказал: «Это насекомые нагадили». Он ушел в чайную, чтобы счистить грязь, а когда вернулся и взглянул на свой лоток, то увидел, что кувшин в золотой оплетке исчез.

А произошло это так. Чжао Чжэн видел, как Ван Сю пошел в чайную очистить свою повязку, воспользовался тем, что тот замешкался, схватил кувшин, спрятал в рукав и двинулся прямо к дому Хоу Сина. Сун Четвертый и Хоу Син даже испугались, когда он появился.

— Не нужен мне кувшин Ван Сю, — успокоил их Чжао Чжэн. — Сейчас верну его жене.

Он вошел в дом, сменил головную повязку на истрепанную и рваную, надел изношенную полотняную рубашку, обулся в старые туфли и, захватив кувшин, пошел к монастырю Дасянго. Он разыскал супругу Ван Сю, почтительно ее приветствовал и сказал:

— Меня прислал ваш муж. Он просил передать ему новую рубашку, штаны, чулки и туфли. А в доказательство — вот его кувшин.

Женщина, не подозревая обмана, взяла кувшин, собрала одежду и отдала Чжао Чжэну. Чжао Чжэн вернулся к Суну и Хоу Сину и сказал:

— Учитель, кувшин в золотой оплетке я вернул жене Ван Сю. А в обмен получил эту одежду. Немного погодя мы вернем ее Ван Сю все втроем. И заодно повеселимся. А пока я сыграю с ним еще одну шутку.

И, взяв одежду Ван Сю, Чжао Чжэн снова отправился в город. Пройдясь раз-другой мимо кабачка, владельцем которого был некий Сан, он вошел, спросил вина и закусок. Поев, двинулся дальше, и только хотел было вступить на мост, как его окликнули:

— Господин Чжао!

Чжао Чжэн оглянулся и увидел учителя Суна и Хоу Сина. Все втроем они подошли к лотку Ван Сю.

— Господин Ван, не угостите ли чаем? — сказал Сун. Ван Сю поздоровался с Суном и Хоу Сином, а про Чжао Чжэна спросил:

— Кто этот господин?

Сун собрался ответить, но Чжао Чжэн потянул его за одежду и сказал:

— Не говорите ему, как меня зовут, скажите только, что я ваш родственник. Пожалуйста.

— Как уважаемая фамилия этого гостя? — переспросил Ван Сю.

— Это мой родственник, — сказал Сун. — Я привез его в столицу погулять.

— Ну что ж, — сказал Ван Сю и стащил свой лоток с пампушками в чайную.

После этого все направились в тихий кабачок за воротами Шуньтянь. Слуга подал им процеженного вина. Они выпили по одной чаше, по другой, а когда выпили по третьей, Ван Сю сказал:

— Не повезло мне нынче утром, учитель! Только вынес свой лоток, подходит какой-то человек купить пампушек. Одну монетку он обронил на землю, я нагнулся ее поднять, и, не пойму каким образом, насекомые нагадили мне на голову. Я заглянул на миг в чайную, чтобы очистить грязь с головного платка, и тут исчез мой кувшин, оплетенный золотом. Весь день у меня камень на душе.

— Да, отчаянный этот вор, — промолвил Сун. — Украл, можно сказать, прямо у тебя из-под носа. Но ты не горюй, — продолжал он. — Завтра же отыщем твой кувшин. Это ведь не мелочь какая-нибудь. Найдем наверняка, не может быть, чтобы он потерялся.

Чжао Чжэн только посмеивался про себя. Все четверо изрядно опьянели и, так как было уже довольно поздно, вернулись по домам.

Сейчас расскажем про Ван Сю. Когда он возвратился, жена спросила:

— Дорогой муженек, ты посылал ко мне человека с кувшином?

— Нет, не посылал, — отвечал Ван Сю. Тогда жена принесла кувшин и сказала:

— Вот кувшин. А тот человек унес целый ворох одежды.

Ван Сю недоумевал, кто бы это мог быть. Вдруг он вспомнил родственника Суна, и ему показалось, что одежда, которая на нем была, очень похожа на его собственную.

Он снова огорчился, налил в рог вина, распил с женою и сильно охмелел. После этого супруги разделись и легли в постель.

— Женка, — сказал Ван Сю, — а мы с тобою давненько не забавлялись.

— В твои-то годы, — сказала жена, — да еще забавляться?

— Жена, ты разве не слыхала, как люди говорят, что, дескать, молодой во всякое время может, а старик — когда охота приходит. — И он перелег поближе к жене на одну подушку. Но они исполнили дело только наполовину. Чжао Чжэн следил за ними и, как заметил, что оба пьяны, открыл дверь и забрался под кровать. Когда начались супружеские забавы, он схватил ночной горшок и швырнул в дверь. Ван Сю с женой перепугались, вскочили с постели и видят: из-под кровати вылезает человек с узелком в руках. Ван Сю присмотрелся к нему при свете фонаря и узнал родственника Суна, с которым они вместе распивали вино в кабачке.

— Что тебе здесь надо? — спросил Ван Сю.

— Господин Сун поручил мне вернуть вам этот узел, — сказал Чжао Чжэн.

Ван Сю взял узел: там была вся одежда, похищенная днем.

— Да кто ты такой? — снова спросил он.

— Чжао Чжэн из Гусу, что в области Пинцзянфу, — сказал Чжао Чжэн.

— Давно наслышан о вашем славном имени, — сказал Ван Сю.

Он приветствовал Чжао Чжэна и оставил его ночевать. На следующий день они все вместе вышли прогуляться. Дорогой Ван Сю сказал:

— Видите у Моста белого тигра большой дом? Это усадьба богача Цяня. Есть чем поживиться.

— Нынче же и приступим, — сказал на это Чжао Чжэн.

— Прекрасно, — сказал Ван Сю.

Около третьей стражи Чжао Чжэн сделал подкоп, забрался в кладовую богача Цяня и выкрал драгоценностей на тридцать тысяч связок монет да еще пояс из белого, как баранье сало, нефрита, с черным изображением дракона, свернувшегося клубком. Ван Сю стоял снаружи и принимал краденое. Потом они вместе вернулись домой и припрятали свою добычу.

Назавтра богач подал прошение правителю округа Тэну. Тот сильно разгневался и сказал:

— Как можно допустить, чтобы в императорской столице орудовали такие грабители?

И он немедленно приказал надзирающему Ма Ханю в трехдневный срок выловить преступников, учинивших грабеж в доме Цяня. Получив это распоряжение, Ма Хань велел стражникам обыскивать все ночлежные дома подряд, а сам направился к монастырю Дасянго. Там он повстречался с человеком в головном платке, завязанном на макушке, и в рубашке лилового цвета. Человек поклонился ему и сказал:

— Господин начальник, разрешите угостить вас чаем.

Они вошли в чайную, хозяин подал чай. Человек в лиловой рубашке достал из-за пазухи какой-то узелок размером с сосновую шишку или с грецкий орех и высыпал содержимое в чашки с чаем.

— Как ваша фамилия, уважаемый господин? — спросил Ма Хань.

— Моя фамилия Чжао, а имя Чжэн. Вчерашний грабеж в доме богача Цяня — это моих рук дело.

По спине у Ма Ханя побежал холодный пот, и он с нетерпением дожидался стражников, чтобы задержать Чжао Чжэна. Но тем временем он выпил свою чашку чая и вдруг почувствовал, что земля уходит вверх, а небо проваливается. Он упал на пол.

— Начальник опьянел, — сказал Чжао Чжэн слуге. Он вынул ножницы, приподнял упавшего и, обрезав оба рукава его платья до половины, спрятал их к себе в рукав. Потом расплатился за чай и сказал слуге:

— Пойду позову людей, чтобы помогли начальнику. С тем и ушел.

Через некоторое время действие сонного зелья кончилось, и Ма Хань пришел в себя. Когда он увидел, что Чжао Чжэна нет, ему ничего не оставалось, как вернуться домой.

На рассвете следующего дня правителю округа, Тэну, был назначен прием в императорском дворце. Ма Хань сопровождал его. Глава округа ехал верхом на коне. В воротах Сюаньдэмэнь они увидели человека в черной рубахе и островерхой шапке на голове. Он загородил коню дорогу, почтительно приветствовал правителя округа и сказал:

— Разрешите вручить вам послание от господина Цяня. Правитель округа принял послание, и человек, отдав поклон, удалился. Сразу вслед за тем господин Тэн обнаружил, что у него с пояса пропали золотые рыбки{268}. В послании же говорилось следующее:

«Разбойник Чжао Чжэн из Гусу почтительно доводит до сведения господина правителя: покража в доме Цяня учинена мною. Если вы соблаговолите меня навестить, то самое дальнее расстояние до моего дома — сто восемь тысяч ли{269}, а самое короткое — рукой подать».

Прочитав это, правитель округа огорчился до крайности. После приема у императора он вернулся в свое правление и сразу же проследовал в приемную залу разбирать прошения и жалобы. Служитель правления принес ему ящик с бумагами{270} и высыпал их на стол. Когда господин Тэн взял в руки десятую по счету бумагу, то увидел, что она написана не по правилам и неизвестно, на что жалуется ее податель. В ней содержались стихи на мотив «Над рекой Сицзян светит луна»:

В моря все в мире реки воды льют,

В столицу тянется бродяжий люд,

А там начальник не дает житья…

Но у него стянул рубашку я,

И пряжку с рыбкой золотою взял,

И поясок нефритовый украл…

Ты хочешь знать значок фамильный мой? —

«Бреду землей под молодой луной»{271}.

Правитель округа сказал:

— Опять Чжао Чжэн. Ну и ловкач!

Затем он вызвал Ма Ханя и осведомился, как подвигаются розыски грабителя. Ма Хань сказал:

— Я не знал грабителя Чжао Чжэна в лицо, и потому вчера он выскользнул у меня из рук. Он и вправду удивительно ловок. Мне удалось выяснить, что он ученик Суна Четвертого из Чжэнчжоу. Если нам удастся поймать этого Суна, можно считать, что и Чжао Чжэн попался.

Тут правитель округа вдруг вспомнил, что Сун ограбил кладовую Чжан Фу и от ограбленного поступила жалоба, а преступник до сих пор на свободе. Господин Тэн тут же вызвал Ван Цзуня и приказал ему вместе с Ма Ханем разыскать и задержать грабителей Суна и Чжао Чжэна. Ван Цзунь доложил:

— Напасть на их след очень трудно. А потому почтительно прошу господина правителя округа продлить срок, отведенный для розыска. Кроме того, хорошо бы назначить награду за поимку преступников как сыщикам, так и любым иным лицам. Люди жадны до денег — так и побегут с доносами, и мы без труда покончим с этим делом.

Выслушав доклад, господин Тэн дал сроку на розыск один месяц и, как и предлагал Ван Цзунь, велел написать объявление о том, что любой человек, задержавший грабителей или указавший, где спрятано краденое, получит в награду тысячу связок монет. С этим объявлением Ма Хань и Ван Цзунь явились к Цяню и просили увеличить размер награды. Цянь согласился и прибавил еще тысячу связок. Потом оба начальника обратились с такою же просьбой к Чжану. Однако тот, потерявший добра на пятьдесят тысяч связок, не имел никакого желания увеличивать награду. Ма Хань сказал ему:

— Господин Чжан, не стоит вам из-за пустячного расхода терять целое состояние! Когда грабители будут пойманы, к вам вернется огромное богатство. Сам правитель округа заботится о вас и не пожалел тысячи связок монет. Господин Цянь, со своей стороны, прибавил еще тысячу. Если вы теперь откажетесь прибавить сколько бы то ни было и правитель об этом узнает, получится очень некрасиво.

Чжан увидел, что ему не отвертеться, и, скрепя сердце, подписал согласие увеличить наградные еще на пятьсот связок. После этого Ма Хань вывесил объявление на воротах его дома, договорился с Ван Цзунем, как действовать дальше, и оба отправились на розыски, каждый своим путем.

Между тем у ворот окружного правления собралась огромная толпа, среди которой оказался и Сун. Вместе с другими он прочитал объявление, а потом без промедления встретился с Чжао Чжэном, чтобы обсудить сложившееся положение.

— Этого терпеть нельзя, — решил Чжао Чжэн. — С Ван Цзунем и Ма Ханем у нас никогда столкновений не было, что же это они так хлопочут об увеличении награды за нашу поимку? А этот скряга Чжан Фу? Другие дают по тысяче связок, а он только пятьсот. Этого тоже терпеть нельзя — он нас унижает. Пока не накажу его, не успокоюсь.

Сун бранил Ван Цзуня, который приходил со своими стражниками, чтобы его задержать, бранил и Ма Ханя, который донес правителю, что Чжао Чжэн его ученик. После долгих размышлений они сошлись на плане, который до того им самим понравился, что оба воскликнули в один голос:

— Замечательно! Чудесно!

Чжао Чжэн передал Суну пояс из белого нефрита с темным изображением дракона, который он украл в доме богача Цяня; Сун, в ответ, выбрал несколько драгоценностей из числа тех, что прежде хранились в кладовой Чжана, и вручил Чжао Чжэну. Затем они расстались.

Сейчас мы расскажем о Суне. Только он распрощался с Чжао Чжэном, как столкнулся нос к носу с тем самым нищим, которого когда-то повстречал у ворот Чжана. Сун схватил его за руку, вывел за ворота Синьчжэнмэнь и привел прямо к дому Хоу Сина, где они и расположились отдохнуть.

— Ты как раз очень мне нужен, — сказал Сун.

— Не смею ни в чем отказать своему благодетелю, — сказал нищий.

— Если все сойдет удачно, — сказал Сун, — заработаешь тысячу связок монет на пропитание семьи.

Нищий даже испугался:

— Да что вы говорите?! О такой удаче я и думать не смею!

— Положись на меня, — сказал Сун.

Он вынул белый нефритовый пояс с темным драконом, велел Хоу Сину одеться столичным чиновником и наказал ему так:

— Снеси этот пояс в закладную лавку богача Чжана и попроси под залог деньги. Поясу цены нет, но ты проси только триста связок. И скажи, что выкупишь пояс обратно через три дня, а если не выкупишь, то оставишь заклад еще на некоторое время, а потом отдашь на двести связок больше.

Хоу Син отправился выполнять поручение. Увидев пояс, Чжан сразу сообразил, что дело выгодное и, не вдаваясь в подробности, не торгуясь, тут же выложил триста связок монет. Хоу Син получил деньги и вернулся к Суну. Тут Сун велел нищему идти к богачу Цяню и сказать, что он хочет сделать донос в согласии с тем объявлением, которое вывешено на воротах дома Цяня.

Когда Цяню доложили, что речь идет об украденных драгоценностях, он приказал задержать нищего и привести к нему.

— Я был в закладной лавке, — объявил нищий, — хотел взять денег под залог и вдруг вижу: приказчик предлагает пояс из белого нефрита какому-то человеку с севера. Просил он за пояс тысячу пятьсот лян. Кто-то говорил, что этот пояс из вашего дома. Вот я и решил сообщить вам об этом.

Цянь послал к Чжану сто десять отборных стражников и велел им взять с собою нищего — свидетелем и понятыми Те примчались к дому Чжана, ворвались, не слушая возражений, с обыском в кладовую и мигом нашли белый нефритовый пояс с темным драконом. Вышел Чжан, хотел было что-то объяснить, но его и слушать не стали — связали веревкой и вместе с двумя приказчиками повели к богачу Цяню. Цянь увидел пояс, признал свою собственность и, убедившись, что нищий не солгал, распорядился выдать ему бумагу на получение наградных. По этой бумаге ему выплатили из казны тысячу связок монет.

Богач Цянь в паланкине самолично прибыл в правление округа Кайфэн, чтобы поблагодарить правителя, господина Тэна. После обычных приветствий он передал начальнику нефритовый пояс, а также Чжан Фу и его людей — для допроса. Правителю округа было стыдно, что не он выследил и задержал грабителей, а богач Цянь, и он обрушился на Чжана:

— Не так давно ты подал в управление городской стражи жалобу о краже и представил длинный список украденного. Вот я и спрашиваю тебя: каким образом ты, человек низкого происхождения, приобрел такие богатства? Не иначе, как воровал и грабил. Говори правду, кто украл пояс?

— Богатство досталось мне по наследству, — возразил Чжан, — и ни грабежом, ни скупкою краденого я никогда не занимался. Этот пояс принес вчера после полудня какой-то столичный чиновник, взял под залог триста связок и ушел.

— Из дома богача Цяня был украден белый нефритовый пояс с темным драконом, — сказал правитель округа. — Неужели ты об этом не знал? И как ты мог сразу же ссудить под него деньги, даже не спросив, откуда этот пояс взялся? И где он, твой столичный чиновник? Дело ясное, все это ложь! — И правитель округа приказал тюремным надзирателям пытать и самого Чжана, и его двух приказчиков.

Били их так, что полопалась кожа, отстало от костей мясо, кровь лилась ручьями. Не в силах вынести муку, Чжан Фу попросил дать ему сроку три дня и обещал, что поймает человека, который принес пояс в заклад; если же не исполнит своего обещания, то охотно примет казнь.

Правитель округа не был вполне тверд в собственных подозрениях против Чжана, а потому оставил под стражею только приказчиков, а самого Чжана в сопровождении тюремных надзирателей отпустил на три дня. Чжан Фу, проливая слезы, покинул окружное правление. Поравнявшись с каким-то кабачком, он зашел туда, присел к столику и пригласил своих сопровождающих выпить вина. Только они подняли свои чаши, как увидели медленно бредущего старика, который переступил порог и спросил:

— Кто здесь Чжан Фу?

Чжан сидел понурив голову и не смел отозваться.

— А вы кто такой? — спросили надзиратели. — Зачем вам нужен Чжан Фу?

— У меня для него добрые вести, — сказал старик. — Я нарочно ходил к нему в закладную лавку, но там мне сказали, что он сидит под следствием в окружном правлении. Вот я по следам и добрался сюда.

Тут Чжан Фу встал и промолвил:

— Я самый и есть Чжан Фу. Не знаю только, какую добрую весть вы можете мне сообщить. Пожалуйста, садитесь и рассказывайте.

Старик сел рядом с Чжаном и спросил:

— Вам удалось выяснить, где вещи, похищенные из вашей кладовой?

— Нет, не удалось, — сказал Чжан.

— Ну вот, а я знаю это почти наверняка, для того только и разыскиваю вас, чтобы сообщить, — сказал старик. — Если не верите, пойдемте вместе, покажу вам, где они спрятаны. Когда вы убедитесь, что это в самом деле ваши вещи, тогда уже осмелюсь просить вас об обещанном вознаграждении.

Выслушав его, Чжан очень обрадовался и подумал:

«Если удастся получить обратно мое добро, которому цена — пятьдесят тысяч связок монет, я возмещу с лихвою убытки Цяня, да еще кое-что останется — можно будет чиновников задобрить. Тогда меня отпустят окончательно».

— Если все, что вы говорите, правда, то нельзя ли услышать ваше почтенное имя и фамилию? — спросил он старика.

Старик что-то прошептал ему на ухо. Чжан перепугался.

— Не может этого быть! — воскликнул он.

— Я готов сам пойти в правление и дать показания, — сказал на это старик. — Если вы не найдете своих вещей, пусть меня накажут.

Чжан обрадовался еще больше и сказал:

— Пока что разрешите, уважаемый, пригласить вас выпить с нами вина. Мы дождемся, пока правитель округа откроет вечернее присутствие, и тогда пойдем все вместе и доложим ему.

Когда правитель округа открыл вечернее присутствие, все четверо были уже изрядно пьяны. Чжан купил лист бумаги и попросил старика написать свои показания. Потом все двинулись в правление. Господин Тэн начал читать донос Ван Бао, в котором сообщалось, что истинные грабители — Ван Цзунь и Ма Хань: они-то и обокрали Чжан Фу. «Но ведь они уже много лет борются с преступниками — как же это могло случиться», — подумал правитель и спросил Ван Бао:

— Уж не хочешь ли ты их оговорить? Какие есть у тебя доказательства?

— Я торгую ношеным платьем в Чжэнчжоу, — сказал Ван Бао, — и повстречал там двоих, которые продавали разные драгоценности. Они говорили, что у них дома еще много всякого припрятано и, если надо, они привезут. Я признал в них чиновников из управления городской стражи и заподозрил неладное: откуда, думаю, у них так много драгоценностей? Потом я прочитал список того, что было украдено у Чжан Фу, и понял, что это были его вещи. Я хотел бы нагрянуть вместе с Чжан Фу на дом к этим чиновникам и присутствовать при обыске. Если мы ничего не найдем, пусть меня накажут.

Правитель округа, Тэн, не знал, верить его словам или нет, и приказал надзирающему Ли Шуню взять нескольких зорких и проворных стражников, а также Ван Бао и Чжана и произвести обыск у Ма Ханя и Ван Цзуня.

В это время Ма Хань и Ван Цзунь были в других уездах — разыскивали виновных по другому делу об ограблении и еще не вернулись. Посланцы правителя явились сперва в дом Ван Цзуня и с шумом, с криками ворвались внутрь. Жена Ван Цзуня с трехлетним сыном на руках сидела у окна, ела пирожки с начинкой из жужуба{272} и играла с ребенком. Услыхав шум, увидев толпу, она очень испугалась и не могла понять, что происходит. Пуще всего она боялась, как бы не испугался ребенок, и, зажав ему уши рукавом, понесла его в дальнюю комнату. Но стражники не отставали ни на шаг, обступили ее, стали расспрашивать:

— Где вещи, украденные у Чжана?

Женщина только смотрела на них, широко раскрыв глаза, не зная, что отвечать. Видя, что она молчит, стражники принялись выворачивать сундуки и корзины. Они обыскали все, но, кроме нескольких серебряных шпилек и украшений и кое-какой одежды, ничего не обнаружили. Ли Шунь готов уже был напуститься на Ван Бао, как вдруг увидел, что тот нагибается, лезет под кровать и, хихикая, вытягивает оттуда узел, спрятанный у самой стены. Узел развязали и извлекли из него пару золотых чаш, украшенных цветочным узором, десять рюмок из черепахи, отделанных золотом, нитку жемчуга. Чжан признал, что это вещи из его кладовой, и ему сделалось до того больно, что он зарыдал. А жена Вана, не зная, откуда все это взялось, до того растерялась, что, как открыла рот, так и не могла его закрыть, как опустила руки, так и не могла их поднять. Сыщики не стали долго разбираться и накинули веревку на шею женщине. Та с горькими слезами передала ребенка соседям и последовала за стражниками. Теперь они направились к дому Ма Ханя. Здесь тоже перевернули все вверх дном, и снова тот же Ван Бао, который простукивал пядь за пядью, нашел узел с драгоценностями, спрятанный под крышей, между черепицами. Тут оказался золотой браслет с драгоценными украшениями и прочее иное. Чжан признал своими и эти вещи. Жены и дети обоих надзирающих были доставлены в правление.

Правитель округа, Тэн, остался в приемной зале, нарочно дожидаясь сообщений о результатах обыска. Когда он увидел нахлынувшую в правление толпу, перед ним выложили некоторые из украденных вещей, найденные, как ему доложили, под кроватью и под крышей, когда наконец Чжан Фу подтвердил, что эти вещи его, правитель встревожился до крайности и сказал:

— Не зря говорят люди: кто борется с грабителями, сам занимается грабежом. И все же я не думал, что Ван Цзунь с Ма Ханем на это способны.

Жен и детей Ван Цзуня и Ма Ханя он приказал взять под стражу, преступников немедленно задержать, а найденные ценности временно поместить в кладовую правления. Ван Бао, доносчик, ждал снаружи, пока все выяснится и он сможет получить назначенное вознаграждение.

В это время Чжан Фу склонился перед правителем округа до земли и сказал:

— Осмелюсь заметить, что я человек состоятельный, а про то, что случилось в доме богача Цяня, как у него украли нефритовый пояс, право же, не знал. Теперь мои вещи нашлись, и я чувствую себя особенно неудобно и потому прошу вас, господин правитель, позвольте мне частично возместить убыток, понесенный господином Цянем. Я надеюсь, вы будете так добры, что освободите меня и моих приказчиков. Это благодеяние, конечно, зачтется вам в будущей жизни.

Правитель округа теперь и сам понял, что Чжан Фу пострадал напрасно, и разрешил ему привести поручителей.

Ван Бао последовал за богачом Чжаном к нему домой и получил обещанное вознаграждение — пятьдесят связок монет. Здесь следует объяснить, что этот Ван Бао был не кто иной, как Ван Сю, известный под кличкой «Драный кот». Он не знал себе равных в искусстве лазать по высоким крышам, и потому Суй и придумал такой план: Ван Сю было поручено спрятать украденные у Чжана вещи в домах Ван Цзуня и Ма Ханя, у одного под кроватью, у другого под крышей, а самому под именем Ван Бао явиться к правителю округа и сделать донос. Мог ли правитель об этом знать?!

Между тем Ван Цзунь и Ма Хань были заняты розысками грабителей. Когда до них дошли слухи, что их жены посажены под замок и привлекаются к суду, они поспешили вернуться и предстали перед правителем округа Тэном. Тот, без долгих разговоров, с помощью жестоких пыток и истязаний стал добиваться, чтобы они сознались и повинились. Но как могли они признаться в краже, которой не совершали? Правитель Тэн приказал привести из тюрьмы их жен и устроил очную ставку, но и этим ничего не добился. Господин Тэн не знал, что предпринять, и в конце концов отправил всех в тюрьму.

На другой день Чжан Фу снова задержали и, доставив в правление, принялись уговаривать, чтобы он возместил богачу Цяню все его убытки. В этом случае ему обещали вернуть все, что было похищено из его кладовой, как только краденые вещи найдутся. Чжан Фу был принужден согласиться. Вернувшись домой, он призадумался над своею участью. Душу угнетала тяжесть и раздирала злоба. Вдобавок он ни за что не мог расстаться со своим добром и в конце концов повесился в собственной кладовой. Нельзя не пожалеть о нем: человек незаурядный и видный, он единственно из-за жадности попал в большую беду и даже поплатился жизнью.

Ван Цзунь и Ма Хань умерли в тюрьме. А шайка воров и грабителей открыто чинила свои подлые дела в столице, распивала дорогие вина, проводила ночи у знаменитых блудниц, и никто не мог с нею сладить. В Восточной столице царил полный беспорядок, горожане забыли, что такое покой. Так продолжалось до тех пор, пока правителем округа не стал Бао. Тогда только воры испугались, рассеялись кто куда. Только тогда вернулись мир и покой, о чем, в назидание потомкам, были сложены стихи:

Одна лишь алчность привела к тому,

Что здесь, в столице, начался разбой,

Но прибыл Бао{273} — удалось ему

Установить порядок и покой.

САМООТВЕРЖЕННЫЙ ВАН ГЭ{274}

Близ дамбы Су{275} жила старушка,

Потерян счет ее годам.

Столицу Бянь любила вспомнить,

Порассказать о ней гостям.

Раз государь ее услышал

И о былом вздохнул с тоской.

Она с почтеньем угостила

Его чудесною ухой.

Мы поведем рассказ о временах «Цяньдао» и «Чуньси»{276} великих сунских государей, когда император Сяо-цзун только вступил на престол, сменив Гао-цзуна{277}, удалившегося на покой. Вражда с соседним государством Цзинь в ту пору утишилась, и на всех границах царил мир. Это позволило властям отложить заботы о ратных делах и заняться делами гражданскими, наслаждаясь миром вместе с подданными.

Император Сяо-цзун в обществе царственного своего родителя часто совершал на своей царственной лодке прогулки по Западному озеру, отдыхая и любуясь окрестностями. Торговцам на озере не чинилось никаких запретов, и простой люд старался воспользоваться императорскими выездами и поторговать. Одних только торгующих вином насчитывалось тогда более ста семей.

Среди них, как передают, была некая старушка Сун, которой занятие это перешло по наследству. Поскольку она была пятая в семье, ее так и прозвали — тетушка Сун Пятая. Она родилась в Восточной столице и отменно стряпала уху, пользуясь весьма громкою славой за свое искусство. В годы «Цзяньянь»{278} она вслед за императорским двором переселилась на юг и, найдя пристанище подле дамбы Су, продолжала и здесь заниматься своим делом.

Однажды императорская лодка причалила к дамбе Су, и государь вдруг услыхал говор, присущий обитателям Восточной столицы. Любопытствуя, он послал за говорившим слугу, и вскоре перед ним предстала пожилая женщина.

Один придворный, сам человек в летах, узнал тетушку Сун, которая когда-то держала в Кайфэне харчевню «За изгородью» и славилась уменьем варить уху. Он доложил об этом императору. Вспомнив былые дни, император загрустил, потом распорядился приготовить уху, откушал и нашел ее в самом деле отменной, после чего пожаловал стряпухе сто монет.

Весть об этом быстро разнеслась по Линьани{279}, и вся родня императора, придворная знать, люди из богатых и влиятельных домов — все до одного побывали у тетушки Сун и отведали ее ухи. Так и сама тетушка Сун приобрела богатство и влияние. Свидетельством тому служат стихи:

Цена ухе ничтожна, но тронут государь:

В былой своей столице едал такую встарь.

И вот уха в почете — спешит отведать каждый.

Уха?.. Монаршья милость для всех почетна дважды!

В другой раз императорская лодка плыла мимо моста Дуаньцяо; государь велел причалить к берегу и пошел пешком. Вдруг он увидел красивую харчевню и решил передохнуть. В харчевне стояла ширма белого шелка, а на ширме были начертаны стихи на мотив «Ветер в сосновой роще»:

Весною деньги я не берегу,

Сижу хмельной на берегу.

Коню известен запах кабачка —

Он сам меня отвозит на Сиху.

Кивает мне душистый абрикос,

Любуюсь танцем ивы гибких лоз.

Весной гуляют девы красоты,

В прическах их дрожат цветы.

Весну с собою увезу в челне,

Оставив озеру свои мечты.

Вернусь назавтра, снова опьянев,

Начну искать на тропках шпильки дев.

Прочтя эти строки, император пришел в восторг и спросил у слуги, кто их сочинил.

— Один ученый, по имени Юй Го-бао, — ответил тот. — Он писал, немного захмелев.

— Стихи совсем недурны, — заметил император с улыбкой, — но предпоследняя строчка «Вернусь назавтра, снова опьянев» звучит недостаточно точно.

И, взяв кисточку, он переправил эту строку так: «А завтра я, еще не отрезвев…»

На другой день Юй Го-бао вызвали на прием к императору и пожаловали званием дайчжао в Ханьлини{280}. А собственноручная надпись императора, сделанная на ширме в харчевне, стала привлекать огромное число любопытных. Заходя в харчевню, они, разумеется, спрашивали вина, и хозяева нажили целое состояние. В память об этом, в назидание потомству были написаны стихи:

Стихи на ширме написал, хмелен, —

Был государь приятно удивлен.

Теперь все знают о трактире Вэя,

А был ведь вовсе неизвестен он.

А вот еще стихи:

Высокочтимая не высохла строка,

А уж гремит повсюду слава кабачка.

Сбежался целый город убедиться,

Как императорская милость велика.

И сколько их было, таких счастливцев, которые в мирное царствование Южных Сунов удостоились ненароком императорских щедрот и милостей! Но были и другие люди, одаренные талантами, как военными, так и мирными, отпрыски прославленных доблестью родов, а между тем они не только не смогли проявить свои высокие достоинства, но пали жертвою подлых клеветников.

Такова уж была их участь. Верно гласят стихи:

То ветром вознесет в Тэнванский замок,

То громом поразит Цзянфуский камень{281}.

А теперь послушайте о том, как в годы «Цяньдао» жил в уезде Суйань, что в округе Яньчжоу, богач, по фамилии Ван, по имени Фу, второе имя его было Ши-чжун. Поселившись в деревне, он выдержал уездные экзамены и получил степень сянцзяня{282}, вслед за чем, пользуясь своим богатством и положением, силою подчинил соседних крестьян и стал тамошним князьком. Но случилось так, что он совершил убийство; против него затеяли судебное дело и отправили на воинскую службу в округ Цзиян. Здесь ему удалось приобрести благосклонность Вэйского князя Чжан Цзюня{283}, отличившись при наборе солдат. Он получил прощение и дозволение возвратиться домой. Дома он сумел поправить свои дела и снова нажил огромное богатство.

У этого Ван Фу был единоутробный брат, по имени Ван Гэ; второе имя его было Синь-чжи. Он отличался и ратными и мирными дарованиями. С малых лет жил он вместе со старшим своим братом. Как-то раз за вином они повздорили из-за пустяка, и Ван Синь-чжи, едва сдерживая гнев, выбежал из дома.

— Клянусь, — крикнул он на пороге, — пока не наживу тысячи лянов, не вернусь!

Пока же все его имущество составлял один зонтик, и, видя себя без всяких средств к существованию, он призадумался:

«Куда бы лучше податься? Помнится, слыхал я от людей, что в округе Хуайцин можно с успехом заняться и земледелием, и выплавкой руды. Отправлюсь-ка на первый случай туда, а там — поглядим».

Но денег не было и на дорогу, и вот какая пришла ему в голову мысль. Сызмальства изучал он искусство боя на кулаках, на пиках и палицах и знал все приемы в совершенстве. Он закатал рукава, проделал несколько упражнений. Потом выбрал людное место и, пользуясь зонтом, как пикой или палицей, показал несколько выпадов и фигур. В толпе зрителей послышались одобрительные возгласы. Ван Синь-чжи получил несколько монет в награду. Этих денег хватило и на еду, и на вино, и на уплату за переправу. Не прошло и дня, как он был уже за рекой Янцзыцзян. Любуясь красотою дороги, добрался он до областного города Аньцина, миновал Сусун, прошел еще тридцать ли и оказался в Мадипо. Вокруг высились бесчисленные вершины диких гор. Невдалеке виднелся древний, полуразрушенный храм, по следов людей не было видно, хотя горы сплошь поросли лесом, пригодным для выжига угля.

«Если буду плавить руду, — подумал Ван Гэ, — об угле беспокоиться не придется. Здесь можно хорошо разжиться».

Ван Гэ поселился в старом храме, собрал не значившихся в списках бродяг{284} и начал жечь в горах уголь. Уголь он продавал, а на вырученные деньги покупал железную руду и вскоре открыл плавильную мастерскую. Железную снасть с хорошей прибылью сбывал на рынке. Никто из тех, кого он брал на службу, не слонялся без дела. Ван Гэ же был окружен всеобщим почетом и уважением.

Прошло несколько лет, и Ван Гэ разбогател. Тогда он послал в Яньчжоу за женой и детьми. Он построил для семьи большой, в несколько тысяч цзяней{285} дворец, на диво прочный и красивый.

Ван Гэ прибрал к рукам и местный винокуренный завод, который давал ему ежегодно немалую прибыль. Когда же он проведал, что в соседнем уезде Ванцзян есть Пустынное озеро — более семидесяти ли в окружности и изобилующее всевозможною рыбой, — Ван Гэ сперва взял его внаем, а после сделал своею собственностью. Несколько сот рыбаков, промышлявших на озере, стали теперь данниками Ван Гэ.

Так Ван Гэ богател и богател и вскоре сделался прямым властелином Мадипо. Всякий спор, возникавший в деревне, решал только он один. Выезжая из дому, он брал кинжал и саблю, и, словно знатного вельможу, его всегда сопровождала многолюдная свита. Бедняки валили к нему толпою со всех сторон и были готовы отдать ему последнее платье и последний кусок, а многие не пожалели бы и самой жизни.

Ван Гэ не щадил хлопот и расходов, чтобы завязать дружественные отношения с начальством из соседних областей и уездов. С теми, кто был к нему расположен, он постоянно пировал и веселился, а кто действовал ему в ущерб, тех старался уличить в каких-нибудь промахах и упущениях. И тогда, в лучшем случае, они попадали под суд и лишались должности, в худшем же случае Ван Гэ сводил с ними счеты сам, приказывая своим подручным расправиться с ними где-нибудь в дороге, чтобы не осталось никаких следов. И все боялись Ван Гэ и, боясь его, искали с ним дружбы. Поистине:

Знали силу его

Все селенья окрест —

Словно это Го Цзе

Или новый Чжу Цзя{286}.

Здесь наш рассказ пойдет по иному пути: мы должны сказать несколько слов о Хуан Фу-ти, начальнике пограничной области Цзянхуай. За свое великодушие и щедрость он пользовался большим уважением. Он принимал на службу удальцов, стекавшихся к нему со всех сторон, отбирал самых смелых, щедро их награждал и целыми днями учил военному искусству. Своих людей он назвал Войском верности и справедливости.

Первый министр Тан Сы-туй завидовал славе Хуан Фу-ти и задумал его сместить, заменивши своим верным человеком, Лю Гуан-цзу. И вот он тайно приказал одному преданному чиновнику написать донос, обвиняя Хуан Фу-ти в том, что он сорит казенными деньгами и запасами, собирает вокруг себя бездомных бродяг и готовит их не для боев и походов, а для будущей смуты. Император отстранил Хуан Фу-ти от должности и назначил на его место Лю Гуан-цзу.

Этот Лю Гуан-цзу был от природы человек трусливый, нерешительный и жестокий и держался только благодаря покровительству первого министра. Все его действия были направлены на то, чтобы опорочить Хуан Фу-ти. Он распустил Войско верности и справедливости и, опасаясь волнений, не разрешил никому из бывших воинов оставаться в тамошних краях. Так, созданное многолетними трудами Хуан Фу-ти превосходно выученное войско было в один момент рассеяно. Кто из солдат вернулся на родину, а иные ушли в леса, сбились в шайки и занялись разбоем на больших дорогах.

Но здесь мы расскажем только о двух бывших воинах Хуан Фу-ти, а именно — о Чэн Бяо и Чэн Ху. Они были братья, родились оба в округе Цзинчжоу, оба всю жизнь занимались военным искусством и отлично им владели. Оставшись по вине Лю Гуан-цзу без службы, они быстро спустили все, что было прежде прикоплено, и стали размышлять, куда им себя девать. Случилось так, что они вспомнили о Хун Гуне, учителе кулачного боя и фехтования. Он жил тогда в уездном городе Тайху, близ Южных ворот, у входа в Амбарный переулок и держал чайную. Хун Гун сам был раньше воинским командиром и в былые времена относился к братьям по-приятельски. Почему бы, решили они теперь, не навестить его и не спросить совета, как жить дальше?

Собрав свои пожитки, они быстро добрались до города Тайху и разыскали Хун Гуна. На их счастье, он оказался в своей чайной. После того как они приветствовали друг друга подобающим образом, гости поведали хозяину о своих обстоятельствах. Хун Гун подумал, что дом у него слишком тесный, всем не поместиться. Он зарезал курицу, приготовил угощение и после ужина отвел приятелей ночевать в буддийский монастырь по соседству. На другое утро он пригласил их к себе завтракать, а после завтрака вынул заранее написанное письмо и сказал:

— Я очень благодарен, что вы меня не забыли и проделали такой далекий путь, чтобы навестить меня. Надо бы оставить вас погостить. Но живу я бедно, и вы уж простите мне мою неучтивость. Хочу дать вам рекомендательное письмо в один весьма зажиточный дом и советую отправляться без промедлений. Ручаюсь, что вам там понравится.

Братья поблагодарили хозяина, попрощались и двинулись в путь. Письмо было адресовано Ван Синь-чжи, двенадцатому в семье, проживающему в деревне Мадипо, что в уезде Сусун. Они направились по этому адресу и вскоре прибыли в Мадипо. Здесь они явились к Ван Гэ и отдали ему письмо Хун Гуна. Ван Гэ вскрыл конверт и начал читать. В письме говорилось:

«Хун Гун почтительно приветствует Синь-чжи, двенадцатого в семье. С тех пор, как мы разлучились, я часто и много вспоминаю о вас. Податели этого письма — братья Чэн Бяо и Чэн Ху, отменные знатоки воинского дела. Они служили в Войске верности и справедливости, а когда новый начальник области распустил это войско, остались без занятия. Беру на себя смелость рекомендовать их вам и почтительно советую принять домашними учителями. Не сомневаюсь, что они принесут большую пользу вашему сыну. Пользуюсь случаем сообщить вам, что в нашем уезде много прекраснейших озер и прудов. Вы не раз обещали приехать и посмотреть и все почему-то откладываете. Тем не менее надеюсь, что вы сумеете выбрать время и приехать, чем доставите мне несказанную радость».

Прочитав письмо, Ван Гэ остался очень доволен, тотчас позвал своего сына, Ван Ши-сюна, и представил гостям. Затем подали вино, и хозяин обильно потчевал вновь прибывших. Наконец он распорядился показать им отведенные для них комнаты, и они отправились отдыхать.

Так братья Чэн Бяо и Чэн Ху остались жить в доме Ван Гэ. С утра до вечера обучали они Ван Ши-сюна стрельбе из лука, верховой езде, бою на пиках и палицах.

Незаметно пробежало более трех месяцев. Ван Гэ собрался ехать по делам в Линьань. Когда братья Чэн об этом узнали, они решили перебраться в другое место.

— Друзья, — спросил их Ван Гэ, — куда же это вы собрались?

— Думаем навестить Хун Гуна, учителя кулачного боя и фехтования.

Ван Гэ написал Хун Гуну ответное письмо и как раз собрался выдать братьям все необходимое на дорогу, когда к нему подошел Ван Ши-сюн и сказал:

— Я еще но совсем выучился искусству боя на пиках и палицах и потому очень просил бы господ Чэн остаться, пока я не овладею этим оружием как следует.

Ван Гэ нашел слова сына основательными и, обращаясь к братьям, сказал:

— Вот видите, мой сын считает, что обучение еще не закончено. Прошу вас, сделайте милость, поживите у меня еще несколько месяцев. Не сочтите за труд дождаться моего возвращения — я устрою вам достойные проводы.

Братья Чэн не смогли выстоять против таких просьб и были вынуждены согласиться.

Ван Гэ благополучно прибыл в Линьань и быстро справился со всеми делами. Между тем разнесся ложный слух, будто цзиньцы нарушили договор о союзе. При дворе держали совет, обсуждая план обороны. Узнав об этом, Ван Гэ подал императору доклад с осуждением прежней мирной линии. В докладе он писал: «Хотя в стране сейчас спокойно, забывать о войне крайне опасно. Цзянхуай — важная пограничная область на юго-востоке, и роспуск Войска верности и справедливости следует считать безусловною ошибкой».

Доклад заканчивался так: «Хотя мои способности и скромны, я был бы счастлив возглавить доблестное войско, размещенное в Цзянхуай, и, на благо государства, сражаться в первых рядах, чтобы возвратить утраченные земли Центрального Китая и дать выход накопившемуся за долгие годы гневу. Посему я осмеливаюсь смиренно доложить о своем желании».

Прочитав доклад, император передал его на рассмотрение Тайного совета. А надо сказать, что члены Совета вообще не спешили принимать какие бы то ни было решения и действовали по пословице: «Рой колодец тогда, когда хочешь напиться». Как могли они запасаться хворостом прежде, чем разведут огонь? Вдобавок доклад поступил от лица нечиновного, и никто из них не отважился бы поддержать его в нарушение установленного порядка. Наконец никто толком не знал, действительно ли начали цзиньцы войну. Итак, решено было не предпринимать ничего и императору ни о чем не докладывать, а ограничиться тем, чтобы вежливо и сочувственно побеседовать с Ван Гэ и задержать его в Линьани впредь до особой надобности. Вот почему Ван Гэ остался в Линьани и, несмотря на горячее желание вернуться домой, не мог этого сделать. Поистине верно гласят стихи:

Знати достойной уж нет, обнищала страна,

Черни решимость совсем никому не нужна.

Ван в ожидании долгом растряс свой карман —

И сожалеет, что прибыл с докладом в Сяньян{287}.

Здесь наш рассказ снова изменит свое течение. Вернемся к Чэн Бяо и Чэн Ху, которые находятся в доме Ван Гэ. Они прожили здесь уже около года, обучили Ван Ши-сюна всем премудростям, какие знали сами, и рассчитывали на хорошее вознаграждение за свой прилежный труд. Да и Ван Ши-сюн очень хотел щедро отблагодарить своих наставников. Однако отец все не возвращался, а братья Чэн отказывались ждать дольше и все решительнее изъявляли свое намерение отправиться в путь. Как ни старался Ван Ши-сюн задержать своих учителей, это ему не удалось. На свою беду, никакими деньгами он не располагал и с трудом наскреб пятьдесят лянов, чтобы поднести братьям Чэн. Таким образом, каждому досталось по двадцать пять лянов да еще по одному платью. Кроме того, Ван Ши-сюн устроил в честь учителей прощальный обед, за которым обратился к ним с такими словами:

— Мудрые и благородные мои наставники, за те знания, которые вы мне передали, я должен щедро вас отблагодарить. Но мой отец что-то зажился в Линьани, а вы непременно хотите двинуться в дорогу, и я лишен возможности воздать вам по заслугам, так как не могу распоряжаться отцовским имуществом. Прошу вас, примите на дорожные расходы то немногое, что я имею в личном своем распоряжении. Если еще когда-нибудь вам случится побывать в наших краях и вы окажете нам честь своим посещением, я постараюсь возместить упущенное.

Увидев, как мало подарил им Ван Ши-сюн, братья вслух ничего не сказали, но про себя подумали:

«Учитель кулачного боя Хун Гун говорил нам, что в этом доме и отец, и сын — люди в высшей степени щедрые и справедливые. Мы пришли сюда в расчете поправить свои дела, а теперь, продержав нас целый год, нам предлагают на дорожные расходы какую-то жалкую мелочь. Да мы получали не меньше, когда служили в Войске верности и справедливости! Уж лучше было уйти отсюда, когда Ван Гэ был дома. Наверняка он дал бы нам на дорогу побольше! Однако его нет, а оставаться здесь дальше — неудобно: ведь нам уже устроили проводы».

И, затаив в душе сильную досаду, они стали собираться в путь. Перед отъездом они попросили Ван Ши-сюна написать письмо Хун Гуну. Но юноша был не слишком силен в грамоте и только отдал им то письмо, которое прежде написал отец, а от себя наказал передать Хун Гуну привет. Братья взяли письмо и отправились. Ван Ши-сюн провожал их до первого привала и только после этого вернулся домой.

Отшагав целый день, братья Чэн очень устали. Под вечер они дошли до постоялого двора и решили заночевать. Сидя за вином, братья делились друг с другом своей обидой.

— Ведь Ван Ши-сюн не трехлетний ребенок, — жаловался Чэн Ху. — Неужели ему не позволено истратить какую-нибудь сотню связок монет? Все эти разговоры насчет собственной бедности — просто издевательство!

— Мальчишка хоть и пустой, — отвечал Чэн Бяо, — но хотя бы ведет себя почтительно. А вот проклятый Ван Гэ, — я уверен! — задержался в городе нарочно! Ни о ком, кроме себя, и думать не желает. За столько месяцев даже письма не прислал, — ждите, мол, пока вернусь, да и все тут! А если он десять лет не вернется, что же, так десять лет и ждать?

— Такие люди, как эти Ваны, — продолжал Чэн Ху, — злоупотребляют своим богатством и силою и делают в своих владениях, что захотят. Разве могут они равняться щедростью и справедливостью с Мэнчан-цзюнем{288}, например?! Отец, видите ли, уехал, а сын деньгами распорядиться не волен. Словно нищие какие!

— А этот невежа, учитель фехтования! — не отставал Чэн Бяо. — Неужели не было у него знакомых в иных местах, кроме как в этой ничтожной деревеньке?!

Так, слово за словом, они рассуждали до поздней ночи. Когда они были уже совсем пьяны, Чэн Ху вдруг вспомнил:

— Послушай! Ван Гэ написал учителю Хун Гуну письмо, а мы не знаем, что в нем. Давай распечатаем и прочтем.

Чэн Бяо развязал узел и достал письмо. Они распечатали конверт над паром и стали читать:

«Ван Гэ почтительно приветствует Хун Гуна. Давно уже мы расстались, но я часто вас вспоминаю. Ваше письмо получил и радовался от души — оно как бы заменило свидание с вами. Братьев Чэн, которых вы ко мне прислали, я оставил у себя, чтобы они занимались с моим сыном. Однако они торопятся уехать. Мне же как раз нужно по делам в Линьань, и потому я лишен возможности должным образом их отблагодарить и проводить. Мне очень неловко, что я не оправдал их и ваших надежд».

В конце письма было приписано мелко: «Думаю, что, когда вернусь из Линьани, смогу наконец исполнить давнее свое обещание. Но, скорее всего, не раньше, чем по осенним холодам. Примите наилучшие пожелания.

Ван Гэ».

Прочитав письмо, Чэн Ху так и вскипел:

— Ведь ты же богач! Мы затем именно и пришли к тебе, чтобы найти пристанище, мы рассчитывали на твою щедрость и надеялись сохранить о тебе хорошие воспоминания! Ведь мы тебе не поденщики, не слуги, чтобы отсчитывать нам по мелкой монетке! А словами насчет того, что, дескать, мы торопимся уезжать и ты лишен возможности должным образом нас отблагодарить, ты просто-напросто хочешь прикрыть свое к нам пренебрежение!

И с этими словами Чан Ху хотел было разорвать и сжечь письмо, но Чэн Бяо его остановил. Он взял письмо и снова спрятал в узел.

— Учитель Хун давал нам рекомендательное письмо, — сказал он, — и мы должны принести ему ответ. Пусть знает, что мы нисколько на этом не разжились.

— Ты прав, — согласился Чэн Ху.

Отдохнув, братья на другое утро снова пустились в путь, были в дороге еще день и на третьи сутки прибыли в город Тайху. Они направились прямо к Хун Гуну. Тот был в своей чайной. Братья обменялись с ним обычными приветствиями.

Задолго до тех дней Хун Гун взял наложницу, по имени Си-и. Она прекрасно помогала ему по хозяйству — выкармливала шелковичных червей, ткала шелк и вообще ни от какой работы не отказывалась. Хун Гун очень ее любил. Однако был у нее и свой порок: чужому она и чашки воды не желала подать. Когда Чэн Ху и Чэн Бяо приходили к Хун Гуну в прошлый раз, тот отправил их на ночлег в буддийский монастырь, но все же угощал и ужином, и завтраком. За этот расход Си-и изводила его несколько дней подряд.

Теперь, когда братья Чэн пришли снова, он тоже не осмелился оставить их у себя. Не было у него и денег на угощение. Но в доме лежало несколько кусков хорошего шелка, и Хун Гун решил сделать своим гостям подарок. Но сомневаясь, что Си-и такого его намерения не одобрит, он пошел внутрь, взял четыре куска шелка и засунул за пазуху. Но только он переступил порог, как столкнулся лицом к лицу с Си-и.

— Ты куда, старый дурень, несешь этот шелк? — закричала она, преграждая ему дорогу.

Видя, что хитрость его обнаружена, Хун Гун начал умоляюще:

— Братья Чэн — мои добрые друзья! Они пришли издалека, чтобы проститься со мною и отправиться на родину. А мне нечем их одарить, чтобы выразить свои добрые чувства. Пожалуйста, считай, что этот шелк я беру у тебя взаймы.

— Я столько сил положила, чтобы выткать этот шелк, а ты вдруг, неизвестно с какой стати, даришь его невесть кому, — воскликнула Си-и, — Ну, нет! Есть у тебя свой шелк — распоряжайся им, как вздумаешь, и чувства свои выражай, а мой шелк не трогай!

— Они пришли издалека только ради того, чтобы меня навестить, — продолжал умолять Хун Гун, — а я даже вином попотчевать их не могу! Какие-то четыре куска шелка! Стоит ли об этом толковать? Уж ты разреши мне на этот раз сделать по-моему. Дай только провожу их, вернусь домой — с лихвою тебе отплачу.

Хун Гун двинулся было дальше, но Си-и ухватила его за рукав рубашки.

— Ради того только, чтобы тебя повидать? Как бы не так! — кричала она. — В прошлый раз на даровщинку два раза у нас ели и сейчас на то же надеются! Да я себе платье сшить из этого шелка пожалела, а они кто нам такие, чтобы такой шелк им дарить?! Пусть, по крайней мере, хоть у меня попросят!

Видя, что Си-и все бранится, и испытывая неловкость от того, что заставляет гостей так долго ждать, Хун Гун со злостью выдернул рукав и ринулся в чайную. Си-и, вне себя от ярости, завопила:

— Что за бессовестные проходимцы! И не близкие нам, и не родные, а только и знают, что сюда шляются! Надоели! Могли бы, кажется, и сами понять! Ну, держим мы чайную! А много ли от нее проку? Верно говорят люди: «Кто о других заботится, никогда сам богат не будет». Нет, с таким старым дурнем, с такой скотиною, как мой Хун Гун, лучше дела не иметь! Себя прокормить не может, а еще приваживает всяких нищебродов! Покою от них нет! Когда у тебя у самого в котле будет пусто, посмотрим, даст ли тебе кто из дружков хоть медяк!

Изрыгая всю эту брань, Си-и нарочно подошла поближе к перегородке, и, конечно, братья Чэн слышали все от слова до слова.

Оба до того растерялись и чувствовали такую неловкость, что, не дожидаясь Хун Гуна, схватили свои узлы и поспешили уйти. Однако Хун Гун их догнал.

— Уж вы не сердитесь, почтенные господа, — обратился он к гостям. — На днях мы с женой немного повздорили, вот она и расшумелась. Очень прошу вас, примите эти четыре куска шелка взамен угощения. Только не обессудьте за такой скромный подарок.

Однако Чэн Ху и Чэн Бяо отказались от подарка наотрез. Хун Гуну не оставалось ничего другого, как вернуться домой. А жена его, едва увидела, что шелк ее цел, тотчас успокоилась и замолчала. Вот уж поистине:

Известны бабы алчностью своей —

У них монетки малой не отнять.

Они отвадят мужа от друзей

И самого сумеют обобрать.

Должно заметить, что хозяйственность и бережливость — качества, безусловно, прекрасные. Но и людей обижать не следует. Взять, к примеру, Си-и: своей безмерной скаредностью она наносила урон мужниной чести. Ведь сама она могла сидеть дома безвыходно, но мужчине это никак невозможно, — волей-неволей он принужден выходить на люди. Между тем из-за мелочной скупости жены человек наживает себе врагов и, в сущности, сам становится виновником собственных бед. Такие случаи в жизни постоянны. Недаром в старину говорили: «У кого мудрая жена, тот горя не знает, у кого почтительный сын, живет без забот».

Однако мы отвлеклись. Вернемся же снова к Чэн Ху и Чэн Бяо. Направляясь к Хун Гуну, они ожидали такого же радушия, как в прошлый раз. Тогда они, вероятно, откровенно поделились бы с ним своими огорчениями, рассчитывая получить еще одно рекомендательное письмо в другой дом, и все было бы ладно. Но, вопреки ожиданиям, их встретили бранью и оскорблениями. Обида душила братьев, они не знали, на ком ее выместить. Ответное письмо Ван Гэ осталось неврученным. Вспомнив заключительные слова: «Смогу исполнить свое обещание не раньше, чем по осенним холодам», и не зная, о чем идет речь, братья, пылавшие ненавистью к Ван Гэ, подумали: а почему бы не обвинить его в заговорщических умыслах? Правда, ничего определенного в письме не говорилось, а начинать дело с одними лишь догадками и предположениями в запасе было довольно сложно.

Покинув Тайху, братья двинулись в Цзянчжоу. Пристали они за городом, на постоялом дворе, а назавтра, переодевшись, пришли к правлению начальника пограничной области. Побродив немного вокруг, они вернулись к себе и позавтракали. Потом сказали друг другу: «Давно не бывали мы в харчевне «Сюньянлоу», хорошо бы заглянуть туда». Они заперли свою комнату, взяв немного денег, и отправились. Посетителей в этот час было немного, и братья, опершись на перила террасы, спокойно смотрели по сторонам. Вдруг кто-то дернул Чэн Ху за рукав и спросил:

— Дорогой брат Чэн, давно ли вы здесь?

Чэн Ху обернулся и увидел стражника из областного правления. Он был известен под именем Чжан Плешивый. Чэн Ху вместе с братом поспешили приветствовать знакомца, и Чэн Ху ответил:

— Всего сразу не расскажешь. Сядемте вместе, выпьем по чаше, — ничего от вас не утаим.

Найдя свободный столик и усевшись, они приказали слуге принести вина, выпили.

— А я слыхал, что вы живете в Аньцине и служите учителями в доме Ван Гэ, — начал Чжан Плешивый. — Что и говорить, вам очень повезло.

— Какое там «повезло», — возразил Чэн Бяо. — Чуть было в большую беду не попали. — И, прильнув к уху Чжана, он продолжал шепотом: — Ван Гэ давно уже распоряжается в тех краях, как хочет, и вот теперь начал замышлять бунт. От нас он перенял искусство стрелять из лука, ездить верхом, вести бой. У него под началом уже несколько тысяч прекрасно выученных крестьян, и он уже сговорился с учителем фехтования Хун Гуном из Тайху, что по осенним холодам они выступят. Нам он велел связаться с бывшими товарищами по Войску верности и справедливости, чтобы втянуть в мятеж и их. Но мы отказались и бежали сюда.

— А доказательство у вас есть? — спросил Чжан Плешивый.

— У нас на руках ответное письмо Ван Гэ Хун Гуну, которое мы не отдали по назначению, — сказал Чэн Ху.

— Где оно? — спросил Чжан. — Дайте-ка взглянуть.

— Оно осталось на постоялом дворе, — сказал Чэн Бао.

Выпив еще немного, они расплатились, и Чжан вместе с братьями зашагал без промедления на постоялый двор. Он прочитал письмо и сказал:

— Это дело весьма тайное — смотрите, никому ни слова! Я сейчас же доложу обо всем начальнику области. Не сомневаюсь, что вы получите щедрую награду.

С этими словами он распрощался и ушел.

На следующий день Чжан Плешивый подал начальнику области, Лю Гуан-цзу, секретный доклад. Начальник распорядился как можно скорее задержать братьев Чэн и посадить в тюрьму, а показания задержанных и письмо Ван Гэ направил в Тайный совет. Члены Тайного совета сперва сильно встревожились. Однако, размыслив, что Ван Гэ — здесь же, в городе, и ждет назначения, решили арестовать его и допросить. Но когда за Ван Гэ послали стражников, его уж и след простыл.

Ван Гэ был от природы человек щедрый и справедливый, и некоторые из членов Тайного совета были с ним в дружбе. Едва проведав об опасности, которая ему угрожает, они поспешили предупредить Ван Гэ, и он тою же ночью бежал.

Когда это обнаружилось, чиновники Тайного совета пришли в еще большее замешательство и сразу представили доклад Сыну Неба{289}. Сын Неба тотчас же повелел начальнику пограничной области взять под стражу Ван Гэ, Хун Гуна и всех прочих. Начальник области, в свою очередь, написал Ли, начальнику округа Аньцин, чтобы тот отдал распоряжение об аресте преступников начальникам уездов Тайху и Сусун.

Здесь надо заметить, что в уезде Тайху у Хун Гуна повсюду были глаза и уши. Нет ничего удивительного, что приказ об аресте дошел до него заблаговременно и он успел скрыться. Что касается Ван Гэ, то у него была большая семья и огромное состояние: ни то, ни другое нельзя было, конечно, ни спрятать, ни увезти.

В это время должность начальника уезда Сусун пустовала, а его обязанности исполнял помощник начальника, по фамилии Хэ, по имени Нэн. Получив распоряжение начальника округа, он приказал собрать отряд в двести с лишним человек и выступил в Мадипо. Не прошел, однако, отряд и десяти ли, как Хэ Нэн задумался:

«Слышал я, что эти Ваны, и отец и сын, — люди очень храбрые. Кроме того, у них в распоряжении больше тысячи рыбаков и рабочих из плавильных мастерских. Напасть на них — только потерять жизнь понапрасну».

Посоветовавшись с командиром отряда, он решил стать лагерем в одном из горных ущелий. Переждав там несколько дней, отряд вернулся обратно, и Хэ Нэн представил начальнику округа Ли такой доклад:

«Что Ван Гэ замыслил мятеж — истинная правда. Он очень хорошо вооружил своих людей и приготовился к отпору. Мы были вынуждены возвратиться, ибо справиться с ним собственными силами не можем. Доводя об этом до вашего сведения, почтительно прошу вас прислать к нам отважного и опытного воинского начальника. Только в этом случае можно рассчитывать на успех».

Начальник области Ли поверил докладу и пригласил для совета военного поверяющего Го Цзэ. Го Цзэ сказал:

— Ван Гэ уже давно чувствует себя полным хозяином в своих краях, потому что никакой власти над собою но видит и не знает. Но что до мятежа, нет ведь никаких доказательств. Обвинить его в преступном сопротивлении тоже нельзя: видел ли кто, чтобы он бился с правительственными войсками?! По моему крайнему разумению, военных действий открывать не следует. Несмотря на свои скромные способности, я готов отправиться туда сам и разузнать, что происходит. Если бунта нет, надо принудить Ван Гэ явиться в ямынь и дать объяснения. Если же он не явится, разорить его гнездо и тогда не поздно.

— Ваши соображения весьма разумны, — заметил Ли. — Прошу вас взять это на себя. Поезжайте в Мадипо и тщательно ознакомьтесь со всеми обстоятельствами. Смотрите только, чтобы Ван Гэ вас не провел.

— Хорошо, — отвечал Го Цзэ.

— Сколько людей вы намерены взять с собою, господин поверяющий? — осведомился Ли.

— Человек десяти будет довольно, — сказал Го Цзэ.

— Я дам вам в помощь одного моего чиновника, — сказал Ли и приказал вызвать сыщика Ван Ли, занимавшегося борьбою с грабителями.

Ван Ли тотчас явился и, после приветствия, почтительно отступил в сторону.

— Это очень храбрый и сильный человек, — сказал Ли. — Если он с вами поедет, то в трудную минуту может оказаться весьма полезен.

Надо заметить, что Го Цзэ был старым другом Ван Гэ и потому хотел отправиться к нему один, рассчитывая как-нибудь уладить дело. То, что начальник области решил послать вместе с ним Ван Ли, было для Го Цзэ полною неожиданностью.

«Этот сыщик, — думал Го Цзэ, — раз он назначен самим начальником области, непременно будет вести себя высокомерно, постарается выказать свою силу, и мне будет трудно что бы то ни было устроить».

Он уже хотел отказаться ехать вместе с Ван Ли, но побоялся вызвать у начальника области подозрения и потому согласился и поспешил откланяться.

На следующее утро Ван Ли оделся подобающим к случаю образом и явился к Го Цзэ, чтобы его поторопить.

— Надо захватить с собою приказ начальнику округа о задержании преступников, — сказал он. — Если Ван Гэ согласится прибыть по доброй воле — хорошо. А если нет, у меня припасена веревка, которую вы накинете ему на шею. Закон не знает жалости! Не сбежит же этот Ван Гэ на небо!

Го Цзэ были очень не по душе такие речи. Он ответил сдержанно:

— Эта бумага у меня, но говорить о ней прежде времени не следует. Мы должны действовать в согласии с обстоятельствами.

Ван Ли, однако, настаивал, чтобы Го Цзэ дал ему прочесть приказ, и Го Цзэ в конце концов был вынужден уступить. Но когда Ван Ли пожелал оставить бумагу у себя, Го Цзэ отказал ему наотрез, отобрал бумагу и спрятал к себе в рукав.

В тот же день Го Цзэ и Ван Ли, верхом на конях, в сопровождении примерно двадцати человек, выехали из окружного города в уезд Сусун.

Ван Гэ вернулся из Линьани домой и вскорости получил весть, что Тайный совет разослал приказ об его аресте, но так и не мог понять, за что свалилась на него такая беда. Не зная, впрочем, за собою никаких преступных или мятежных действий, он успокоился.

Когда против него выступил помощник начальника уезда Хэ, Ван Гэ проведал об этом заранее и приготовился к обороне, хотя отряд до Мадипо и не дошел. На этот раз он тоже, разумеется, был осведомлен обо всем, что происходило. Когда его известили, что из окружного города к нему едет поверяющий Го Цзэ в сопровождении двадцати человек, он испугался, нет ли тут какой ловушки, и решил принять все меры предосторожности. Ван Гэ вооружил своих людей, а сыну, Ван Ши-сюну, приказал поместить в засаде побольше крепких бойцов — на случай, если придется дать отпор правительственным войскам.

Тут надо сделать еще одно отступление. У Ван Ши-сюна была жена из семейства Чжанов, дочь торговца солью в уезде Тайху — Чжана Четвертого. Молодая женщина отличалась недюжинным умом. Видя, как муж облачается в доспехи, она осведомилась, что это означает, а затем вышла из дома и обратилась к Ван Гэ с такою речью:

— Отец! Добрая молва о вашей отваге и вашем благородстве была столь громкой, что в конце концов вызвала у властей подозрения. Но никаких причин считать вас заговорщиком нет, и власти, конечно, должны будут это понять. Мне кажется, самым безопасным было бы, если бы вы сейчас отправились к начальству по собственному почину и дали необходимые показания. В крайнем случае, вас постигнет какое-нибудь легкое наказание, но зато дом ваш и семья останутся невредимы. Но если вас обвинят в сопротивлении властям, тут уже пойдут обвинения самые несуразные, и оправдаться вам будет трудно, а каяться поздно.

— Инспектор Го Цзэ — мой старый друг, — ответил Ван Гэ. — Вот он приедет, и мы, конечно, что-нибудь придумаем.

Таким образом, Ван Гэ прислушался к совету невестки.

Прибыв в Мадипо, Го Цзэ сразу направился к дому Ван Гэ. Ван Гэ заранее вышел за ворота, чтобы его встретить.

— Никак не предполагал, господин поверяющий, — сказал он, обращаясь к Го Цзэ, — что вы удостоите меня своим посещением. В нашу глушь редко кто завернет.

— Да, но я здесь не по своей воле, — отвечал Го Цзэ. — Надеюсь, вы меня простите.

Учтиво уступая друг другу дорогу, они вошли в дом и сели, как полагается: один на хозяйском месте, другой — на гостевом. Когда обычный обмен приветствиями закончился, Го Цзэ увидел, что вокруг беспрестанно снуют крепкие молодцы, сверкают мечи и пики. Он очень опечалился, посмотрел на Ван Ли, который не отставал от него ни на шаг, и понял, что поговорить по душам не удастся.

— Что это за человек? — спросил Ван Гэ, начиная разговор.

— Это господин Ван, он прислан начальником области для наблюдения, — ответил Го Цзэ.

Ван Гэ тотчас встал и, почтительно поклонившись Ван Ли, сказал:

— Простите, пожалуйста, мою невежливость.

Затем он пригласил Ван Ли в маленькую боковую комнату, усадил его и поручил своему управляющему занимать гостя. Остальных людей, сопровождавших Го Цзэ, Ван Гэ разметил в свободном флигеле у ворот. Тут же были накрыты три стола: один для Го Цзэ (за этим столом сел и сам хозяин), второй для Ван Ли и третий для всех остальных. Подали полные блюда мяса, большие кувшины с вином; гости могли пить и есть вволю.

В самый разгар пира Ван Гэ приказал перенести свой стол в один из внутренних покоев. Они остались с Го Цзэ наедине, и Ван Гэ попросил его открыть причину своего приезда.

Го Цзэ повел речь вполне откровенно и скрыл только содержание приказа, полученного от начальника области.

— Начальник округа, — сказал он, — прекрасно знает, что вас оклеветали. Потому он и поручил мне убедить вас приехать. Если вы не поедете, а предпочтете прятаться, вы уже тем самым дадите повод к подозрениям. Если же вы явитесь в окружное правление и дадите показания, то я постараюсь вам помочь.

— Сделайте милость, пейте, — потчевал гостя Ван Гэ, — мы еще об этом поговорим.

Го Цзэ действительно от души хотел помочь Ван Гэ и, пользуясь тем, что Ван Ли не подслушивает их разговор, всеми усилиями старался уговорить Ван Гэ поскорее принять решение. Однако Ван Гэ, видя эти усилия, настораживался все больше и больше.

На дворе стоял шестой месяц, и все в доме задыхались от зноя. Ван Гэ предложил Го Цзэ снять верхнюю одежду, чтобы чувствовать себя свободнее, но Го Цзэ никак не соглашался. Несколько раз он порывался встать и уйти, но Ван Гэ удерживал его и не переставал наполнять чаши вином. Пир длился почти целый день, и конца ему все не предвиделось.

Было уже очень поздно, и Го Цзэ, опасаясь, как бы их не уговорили остаться ночевать, решительно поднялся.

— Все, что я вам сказал, — промолвил он, — сказано от чистого сердца, у меня и в мыслях нет вас обманывать. Послушаетесь вы меня или не послушаетесь, но вы должны решить поскорее, чтобы не задерживать нас слишком долго.

Ван Гэ был уже изрядно пьян и, обратившись к Го Цзэ по прозвищу, сказал:

— Си-янь, вы мой старый друг! Почему же вы хитрите со мной и намерены меня опозорить, хотя я не ведаю за собой никакой вины? Ведь вы же не знаете, что произошло. Вот вы советуете мне поехать в окружной город и дать показания. А что, если начальник округа не станет разбираться в обстоятельствах дела и сразу передаст его на рассмотрение высшему начальству? А это все равно, как если бы меня уличили в преступлении! Но, как говорится, даже крысы и воробьи хотят жить, — что ж удивительного, если и человек дорожит своею жизнью?! У меня есть четыреста лянов, я хотел бы преподнести их вам в знак особого расположения и просить, чтобы вы, по возможности, затянули дело хотя бы месяца на три. Тем временем я попытаюсь заручиться поддержкой влиятельных лиц в Линьани, которые помогут мне найти поддержку в Тайном совете. Я решусь показаться там не раньше, чем сумею как следует все уладить в высших кругах. В память о нашей дружбе, Си-янь, прошу вас, не отказывайте мне!

Го Цзэ не хотел принимать подарка, однако, опасаясь, как бы отказ не внушил Ван Гэ новых подозрений и он не натворил новых ошибок, улыбнулся притворно и сказал:

— Мы всегда были с вами дружны, и я считаю своим долгом сделать для вас все, что в моих силах. Вам вовсе и не нужно подкреплять свою просьбу таким щедрым подарком, и если я соглашусь его принять, так это только в знак вашего ко мне расположения. Буду рад случаю отблагодарить вас впоследствии.

Го Цзэ протянул руку за деньгами. Но кто мог знать, что сыщик Ван Ли стоит у окна и подслушивает! Сочтя, что его обошли, и вдобавок одурев от хмеля, Ван Ли пришел в совершенное неистовство, грохнул кулаком по окну и заорал:

— Хорош поверяющий! Тайный совет, по указу императора, приказал начальнику области изловить мятежников, а он берет деньги, чтобы замять дело! Да что же это такое!

Тут надо сказать, что за стеной, в засаде, прятался со своими удальцами Ван Ши-сюн. Услыхав слова сыщика, он тотчас вбежал в комнату, схватил Го Цзэ и связал его.

— Ты, верно, забыл о дружбе, которая связывала тебя с моим отцом! — укорял он Го Цзэ. — Почему ты умолчал об императорском указе и обманом заманивал моего отца в окружной город? Ты же звал его на верную смерть! Разве это благородно?!

Ван Ли, который по-прежнему стоял у окна и все слышал, понял, что дело принимает дурной оборот, и пустился было наутек. Но путь ему преградил здоровенный молодец с мечом. Звали того молодца Лю Цин, а прозывали Лю Тысяча цзиней. Он принадлежал к числу самых преданных слуг Ван Гэ.

— Ты куда бежишь, разбойник! — закричал он.

В ответ Ван Ли выхватил меч и начал рубиться, прокладывая себе путь. В рубке Лю Цин ранил Ван Ли мечом в руку. Несмотря на острую боль, Ван бросился бежать. Лю Цин помчался вдогонку. Между тем вокруг поднялся оглушительный шум и крики. Это люди Ван Гэ набросились на стражников и перебили всех до единого. Ван Ли получил еще одну рану, в лопатку, и, сообразив, что ему не уйти, повалился, как был, с мечом в руке, на землю и прикинулся мертвым. Немного спустя люди Ван Гэ подцепили его крюком, оттащили к стене и швырнули в одну груду с убитыми.

Сам Ван Гэ оставался в том же покое, где потчевал незваного гостя. Ван Ши-сюн обыскал Го Цзэ и вытащил у него из рукава приказ. Увидев этот приказ, Ван Гэ рассвирепел и велел тотчас же обезглавить Го Цзэ. Го Цзэ кланялся в землю и умолял пощадить его.

— Я к этому непричастен, — уверял он. — Всему причиной — помощник начальника уезда Хэ: своим глупым донесением он разгневал начальника округа. Меня же послало к вам начальство, я не мог ослушаться. Если бы вы устроили мне очную ставку с Хэ и выяснили, как было дело! После этого я готов безропотно принять смерть.

— Отрубить бы твою ослиную башку без долгих слов! — сказал Ван Гэ. — Но тогда не останется улик против этой собаки, помощника начальника уезда!

И он распорядился запереть Го Цзэ в одну из боковых комнат, а Ван Ши-сюну приказал немедленно ехать на угольные жигалища, в плавильни и в иные места — собирать всех взрослых мужчин.

Здесь следует заметить, что уголь в горах пережигали, в основном, местные крестьяне. Прослышав, что семья Ванов взбунтовалась против властей, они в страхе попрятались в глубоких ущельях. Рабочие в плавильных мастерских были, главным образом, пришлые бродяги, они тотчас откликнулись на призыв Ван Гэ и явились в поместье. Всего их набралось более трехсот человек. Ван Гэ велел заколоть овец и свиней и устроить угощение.

В поместье у Ван Гэ были три скакуна, пробегавшие несколько сот ли за день. Стоили они по тысяче цзиней каждый, а клички носили: «Резвый», «Пегий» и «Свирепая старуха».

Ван Гэ давно свел знакомство с четырьмя молодцами неслыханной храбрости. Это были: Гун Четвертый, братья Дун Третий и Дун Четвертый и Цянь Четвертый. Сейчас они тоже примчались к Ван Гэ. Все собравшиеся в поместье пили вино и веселились до конца четвертой стражи и к началу пятой были мертвецки пьяны. Ван Гэ облачился в боевые доспехи и выглядел настоящим героем.

Белый шелковый халат,

Волосы — витой пучок,

Высоки и крепки туфли,

Пояс боевой широк.

Стрелами набив колчан,

Поднял меч он грозный свой —

Редко мощь такую встретишь,

Есть теперь в Мади герой.

Ван Гэ сел верхом на «Свирепую старуху», а Лю Цин повел в поводу запасного коня. С виду Лю Цин казался человеком недобрым:

Беспощадность сверкает в холодных глазах,

Может тысячу цзиней снести на плечах —

Так могуч и высок, что любой удалец,

Ненароком с ним встретясь, почувствует страх.

Ван Гэ возглавил передовую сотню, а братья Дуны и Цянь — главный отряд, состоявший из трехсот человек. Ван Ши-сюн ехал на «Пегом», рядом с ним Гун верхом на «Резвом»: они приняли под начало тыловую охрану в сто с лишним человек. Здесь же находился и Го Цзэ под стражею. Так, разбившись на три больших отряда, люди Ван Гэ двинулись в поход на уездный город с намерением захватить помощника начальника уезда Хэ! Вот уж поистине можно сказать:

И мысли нет сразиться с тигром —

Да тигр сам тебя найдет.

На рассвете они были примерно в пяти ли от города. Вдруг к Ван Гэ подскакал Цянь Четвертый.

— Если мы хотим изловить помощника начальника уезда Хэ, — сказал он, — надо сделать это без лишнего шума, не тревожа людей. Лучше всего, если несколько человек внезапно ворвутся в город, свяжут Хэ и увезут.

— Совершенно верно! — согласился Ван Гэ.

И он приказал Цяню Четвертому, начальнику главного отряда, оставаться на месте, а сам с братьями Дун, Лю Цинем и еще примерно двадцатью другими продолжал путь. На краю городского рва сидели в ряд ребятишки и распевали песенку:

«Два по шесть»{290} — красавчик Ван

Скоро лодку уведет,

По реке уплывет…

Да от чарочки умрет.

Они еще не окончили своей песни, как Ван Гэ стегнул коня и, подскакав, прикрикнул на них, — и ребятишек вдруг не стало. Ван Гэ очень удивился в душе. Когда всадники подъехали к уездному правлению, часы утреннего приема подходили к концу. Кругом стояла тишина, не было заметно никаких признаков жизни. В самый миг, когда Ван Гэ собирался спешиться, из уездного управления, бормоча что-то себе под нос, вышел старый привратник, Лю Цин тотчас же схватил его за рукав и спросил:

— Где помощник начальника уезда Хэ?

— Он вчера уехал в деревню кого-то задерживать и еще не вернулся, — ответил привратник.

Тогда Ван Гэ приказал привратнику проводить их в эту деревню, и они все вместе выехали через восточные ворота. Проделав примерно двадцать с лишним ли, они увидели большой храм, носивший название «Предвестие счастья». Жители города высоко почитали это святилище и часто совершали здесь жертвоприношения. Храм считался чудотворным, ибо все просьбы, возносившиеся в нем, исполнялись.

— Начальник, когда направляется в деревню, обычно пристает здесь на отдых, — сказал привратник, указывая на храм. — Можно спросить, не здесь ли он.

Ван Гэ соскочил с коня и вошел в храм. При виде вооруженных людей, не зная, кто они такие, служитель храма до того перепугался, что со страху у него заболел живот. Тем не менее он приветствовал прибывших низкими поклонами.

Ван Гэ спросил, где помощник начальника уезда.

— Он был здесь вчера, переночевал, а сегодня в пятую стражу сел на коня и уехал, — сказал служитель. — Куда — не знаю.

Только тут Ван Гэ поверил привратнику и отпустил его, сам же остался в храме и приказал готовить еду. Своих людей он разослал во все стороны искать помощника начальника уезда. Однако все поиски оказались безрезультатными. Видя, что близятся сумерки, Ван Гэ сильно встревожился.

Он приказал развести огонь и сжег храм дотла. Затем, во главе своих молодцов, тронулся той же дорогой в обратный путь.

— Помощника начальника уезда мы не нашли, — сказал тогда Лю Цин, — но наверняка у него дома остались жена и дети. Возьмем их в заложники — и Хэ явится сам, можно не сомневаться.

— Правильно, — кивнул головой Ван Гэ.

Они прибыли к восточным воротам еще засветло, однако ворота оказались уже заперты. Вот как это произошло. Сыщик Ван Ли, который, как нам уже известно, остался жив, бежал, превозмогая боль, и кое-как добрался до города. Здесь он подробно рассказал о всем случившемся начальнику уездной охраны. Начальник был в ужасе, даже в лице переменился. Он тотчас приказал закрыть городские ворота и отправил в областной город донесение, извещая, что Ван Гэ поднял бунт и чинит убийства, и прося срочно выслать войско, чтобы усмирить и арестовать бунтовщика.

Между тем Ван Гэ, убедившись, что городские ворота закрыты, решил их поджечь. Но в этот миг со стен города вдруг, неведомо отчего, задул ледяной ветер. Он был так лют и страшен, что пронизывал до костей, под его неистовыми порывами волосы становились торчком. «Свирепая старуха» взвилась на дыбы и дико заржала. Ван Гэ отъехал на несколько шагов назад, потом вскрикнул и повалился на землю. Вот уж поистине:

Еще судьбы своей постичь не в силах,

А руки, ноги, чувствуешь, немеют.

Лю Цин заметил, что Ван Гэ упал с коня, быстро подскочил к нему, стал поднимать и тут только увидел, что Ван Гэ точно остолбенел. Он никого не узнавал и не мог вымолвить ни слова. Лю Цин посадил его в седло. Братья Дун, поддерживая Ван Гэ с обеих сторон, поскакали вдоль городской стены; за ними, натянув поводья, последовал Лю Цин. У южных ворот они встретились с Ван Ши-сюном, которого сопровождали человек тридцать с факелами.

Только когда оба отряда, соединившись, проехали еще два ли, Ван Гэ опомнился.

— Что за наваждение! — воскликнул он. — Я совершенно отчетливо видел божество! Росту в нем было несколько чжанов, голова — точно колесо. Бог был облачен в белый халат и золотую кольчугу и сидел на городской стене, касаясь ногами земли. Его окружало множество небесных воинов со стягом, на котором было начертано: «Предвестие счастья». Бог вытянул ногу и пинком сбросил меня с коня. Видимо, он разгневан тем, что я сжег его храм, и решил наслать на меня беду. Завтра мы вернемся с большим отрядом и начнем приступ среди дня. Посмотрим, как поступит бог.

— Тебе еще неизвестно, отец, — сказал Ван Ши-сюн, — что Цзянь испугался и почел за лучшее отступиться. Он посовещался со своими и сперва преспокойно удалился сам, а после из трех отрядов два — те, где были его люди, — разошлись. Не лучше ли и нам вернуться покамест домой? Там подумаем, что делать дальше.

Услышав эту весть, Ван Гэ был огорчен до крайности.

Отряды Ван Гэ и Ван Ши-сюна прибыли к месту стоянки. Там их ждал Гун, и Ван Гэ побеседовал с ним. Там же был и Го Цзэ, все еще под охраной. При виде его Ван Гэ рассвирепел до беспамятства, выхватил меч и рассек Го Цзэ надвое. После этого он отправился со своими людьми обратно в Мадипо. Но дорогою очень многие разбежались. Когда Ван Гэ прибыл в поместье и пересчитал тех, кто остался, оказалось, что их всего шестьдесят с чем-то человек.

— Все мои намерения неизменно были честны и справедливы, — сказал Ван Гэ со вздохом, — но вот теперь, по оговору бесчестных, я попал в беду, и у меня уже нет надежды оправдаться. Я рассчитывал и надеялся поймать этого помощника начальника уезда и попытаться выяснить, откуда все началось, кому я должен мстить за позор, который мне приходится испытывать. Я думал захватить казну, собрать отряд храбрецов и установить в землях между Цзян и Хуай{291} настоящий порядок. Я хотел изгнать алчных и корыстных чиновников и тем прославить свое имя на всю страну. Я полагал, что император окажет мне после этого милость, даст послужить на благо государства и тем прославить свое имя в грядущих веках. Но я не сумел достичь цели. Такая уж, видно, моя судьба.

Затем, обращаясь к Гуну и другим, он сказал:

— Дорогие друзья, я очень благодарен вам за то, что вы не покинули меня в трудную минуту. Но я не хотел бы вовлечь в беду и вас. Я совершил преступление, которое карается смертью. Мне себя не жаль. Свяжите меня и передайте в руки властей. Это даст вам возможность выйти сухими из воды.

— Что вы говорите, дорогой брат! — возразили в один голос Гун и все прочие. — В добрые времена мы видели от вас одни милости и теперь, в час испытания, должны остаться верны до конца. Разве можем мы сейчас изменить? Не ставьте нас, дорогой брат, на одну доску с Цянем.

— Как бы то ни было, — отвечал Ван Гэ, — из Мадипо выхода нет. Если придут правительственные войска, нам отсюда не выбраться. А если сдадимся на милость императора, тоже добра ждать нечего. Надо подумать, как избежать беды. Неужели небо не сжалится надо мной? Неужели допустит полное истребление нашего рода, чтобы некому было даже принести жертву в честь предков? Как-никак, а здесь наше родовое имение. Если оно не перейдет к нашим детям и внукам, душа моя не сможет вернуться сюда.

Ван Гэ горько заплакал. Следом за ним зарыдал Ван Ши-сюн. Не удержались от слез и Гун, и остальные.

— К рассвету, по-видимому, солдаты будут уже здесь, — сказал Ван Гэ. — Медлить нельзя. На Пустынном озере есть рыбаки, на которых можно положиться. Временно укроемся там.

После этого он достал все свое золото и жемчуг и половину отдал братьям Дун. Они должны были под видом купцов, под вымышленными фамилиями, направиться в Линьань и распространить слух, что помощник начальника уезда Хэ изводил Ван Гэ притеснениями и угрозами и что на самом деле Ван Гэ никакого восстания не поднимал, а только хотел восстановить справедливость. Для этого Ван Гэ и дал им денег на расходы и деньги велел не жалеть.

Вторую половину своих сокровищ он вручил Гуну, наказавши взять его трехлетнего внука и укрыться с ним в округе Уцзюнь.

— Власти будут стараться лишь о том, чтобы захватить меня, — сказал он, — и решат, что я бежал на север искать приюта в чужих землях. Туда выступят и войска, а то, что будет происходить здесь, поблизости, внимания не привлечет. Когда же все поутихнет, отправляйся в уезд Суйань, что в округе Яньчжоу, и разыщи моего старшего брата Ван Ши-чжуна. Он, конечно, не откажет в приюте моему внуку и тебе.

Затем он подарил друзьям трех своих знаменитых скакунов. Но тут Гун сказал:

— Едва ли нам придется на них ездить: ведь масть у них слишком приметная, нас сразу узнают.

— Но и не чужим же людям их отдать — это уже для нас и вовсе без пользы.

С такими словами Ван Гэ выхватил меч и тремя ударами прикончил всех трех.

Потом все поместье со всеми прилегающими строениями было предано безжалостному огню. Пламя взметнулось к самому небу, и при свете его Ван Гэ, со слезами на глазах, попрощался с тремя своими верными друзьями — Гуном и Дунами.

Жена Ван Ши-сюна, завидев, что от нее увозят маленького сына, с громкими рыданиями бросилась в огонь и погибла. Если бы Ван Гэ в свое время послушался ее совета, ничего подобного не случилось бы. Вот уж поистине:

Добро зелье — горек вкус,

Слово правды режет ухо.

Оказалася жена

Мозговитее мужчины.

Ван Гэ был совсем убит. Небо посветлело. Ван Гэ отдавал своим людям последние распоряжения. Тем, кто не изъявил желания ехать с ним вместе, он предоставил поступить, как они вздумают. Остальных же, которых набралось больше тридцати человек, считая стариков и детей, он с преданным ему Лю Цинем увез на Пустынное озеро, что в уезде Ванцзян. Разместившись на пяти рыбацких лодках, они заплыли в самую чащу тростников, ища там убежища.

Тут нам придется изменить ход рассказа еще раз.

Начальник округа Ли, получив донесение начальника городской охраны в Сусуне, сильно испугался. Он тотчас же написал донесение высшему начальству и одновременно разослал приказ всем начальникам уездов собрать ополчение и выступить против бунтовщиков. Начальник пограничной области, Лю Гуан-цзу, придал делу особо важное значение и направил императору особый доклад. В ответ последовал высочайший указ, повелевавший Тайному совету озаботиться, чтобы все начальники областей соединили свои войска и общими силами выступили против мятежников. Указ предлагалось исполнить без промедления.

Под начало Лю Гуан-цзу из соседних областей собралось до пяти тысяч солдат.

К этому времени стало известно, что Ван Гэ сжег свое поместье и скрылся на Пустынном озере. Отовсюду были доставлены лодки, и началось наступление и по воде и посуху. Кроме того, войска были брошены и на Пинцзян, чтобы отрезать бунтовщикам путь к отступлению и не дать им скрыться. Во главе отрядов стояли помощники начальников уездов и начальники уездной охраны, подчинявшиеся начальникам уездов. Они были наслышаны о доблести и отваге Ван Гэ и о том, как многочисленны его приверженцы. Вполне понятно поэтому, что они опасались боя и разместили часть войск в окрестностях города Ванцзяна, а часть — у истоков озера. Раскинув лагерь, они принялись грабить крестьян, отнимать у них продовольствие. Никто из них не осмеливался даже близко подступить к озеру и начать борьбу с мятежниками.

Так войска простояли на месте более двадцати дней, не заметив на озере никакого движения.

Но вот нашлось несколько смельчаков, которые на весельной лодке решились отдалиться от берега озера и выйти в разведку. Вскоре они увидели дым, курившийся над тростниковыми зарослями, и услышали бой барабана. Подъехать ближе они не отважились и повернули обратно. Прошло еще несколько дней, дым исчез. Не стало слышно и барабанного боя. Когда дозорные доложили об этом начальникам, последовал приказ: лодкам выдвинуться вперед. И вот, под дробь барабанов и грохот гонгов, размахивая знаменами, испуская воинственные крики, целая армия поплыла по глади озера. Своими воплями солдаты переполошили всех рыбаков, поспешивших укрыться кто куда. Поэтому они не встретили на своем пути даже рыбачьего челнока.

Когда они добрались до тростников, откуда раньше поднимался дым, то не нашли никого и ничего, кроме одной ветхой, полуобгоревшей лодки с грудою тлеющих углей и травы. Дальше, на отмели, они обнаружили три огромных барабана, к которым были привязаны издыхающие от голода бараны. Оказалось, что в барабаны били бараньи копыта, а дымились трухлявые доски и трава.

По всей вероятности, Ван Гэ с озера перебрался на реку и поплыл по течению к востоку. Теперь даже трудно было установить, когда это произошло. Страшась наказания, начальники отрядов распорядились немедленно пуститься в погоню за беглецами. Когда солдаты добрались до устья реки, они увидели пять рыбацких лодок, выстроившихся вдоль берега. В одной из лодок стоял человек. Кто-то сказал, что узнает рыбацкие лодки с Пустынного озера. Солдаты подплыли к человеку в лодке и принялись его расспрашивать. Тот, едва сдерживая слезы, рассказал:

— Меня зовут Фань Су. Родом я из округа Чуаньчжун, а сюда приехал по торговым делам. Закончив дела, мы вместе с одним земляком отправились на большой джонке обратно. Три дня тому назад пришли сюда, к устью реки. Здесь нам повстречались эти пять лодок. На них было множество людей. Один назвался Ваном Двенадцатым и объявил, что желает обменять свои лодки на наши, потому что его людям на тех пяти рыбацких лодках тесно. Я было стал возражать, но он выхватил свой меч, сверкающий, точно снег, и хотел меня зарубить. После этого нам, конечно, не оставалось ничего другого, как согласиться. Они забрали наши лодки и уехали. Взгляните сами: разве на этих жалких посудинках можно переправиться через реку?! Теперь надо снова искать где-то лодки! Вот уж беда так беда!

Начальники двух отрядов посовещались меж собою и решили, что неизвестный, отобравший у купцов лодки и именующий себя Ваном Двенадцатым, — не кто иной, как Ван Гэ. Из того, что он со всеми своими спутниками разместился всего на двух джонках, следовало, что его люди разбежались. Теперь начальники были уверены, что нагонят мятежника. Но у порогов Цайши вся река была запружена небольшими военными судами: это оказалась правительственная флотилия, высланная из области Тайпин для проверки всех плывущих по реке лодок и кораблей — все ради того, чтобы Ван Гэ не ускользнул. Начальники отрядов сообщили начальникам флотилии, что Ван Гэ миновал озеро и со всеми своими людьми двинулся вниз по реке в двух больших джонках, отобранных у купцов.

— Мы гонимся за ним по пятам, он непременно должен был здесь проехать, — закончили они. — Непонятно, как вы его проглядели.

Начальники флотилии затряслись от страха.

— Да ведь этот разбойник провел нас! — воскликнули они. — Два дня назад, утром, приплыли две большие джонки, набитые до отказа. Один из седоков явился к нам. Он был одет в форменное платье, назвал себя Ван Чжуном и объяснил, что до сих пор служил воинским советником в области Шу, а теперь получил повышение и едет к месту новой службы, в столицу. Так это был Ван Гэ! Он только имя изменил: лишь имя. Увы, это был он! Но теперь ничего не попишешь. Куда он делся, неизвестно.

Начальники — все вместе — обсудили положение и пришли к выводу, что скрыть свою оплошность и ротозейство им не удастся. Оставалось только послать донесение высшим властям.

Власти, убедившись, что Ван Гэ неуловим, встревожились еще сильнее и обратились в Тайный совет с просьбой объявить вознаграждение за поимку преступника. Тайный совет отвечал согласием, повсюду появились портреты Ван Гэ с перечислением особых примет и объявление: изловивший самого Ван Гэ получает десять тысяч связок монет, и — если окажется чиновником — троекратное повышение в должности; изловивший кого-либо из родственников Ван Гэ получает три тысячи связок монет и — если окажется чиновником — однократное повышение.

Теперь пора возвратиться к Ван Гэ. Через несколько дней после того, как он миновал на своих джонках озеро Тайху, до него дошли вести, что принимаются все меры, чтобы его схватить. Рассудив, что в конце концов этого не избежать, он продырявил джонки, пустил их ко дну, а своих семейных поместил в доме одного рыбака, которого щедро оделил деньгами и вещами. Ван Гэ условился с ним, что приедет за своей семьей через год. Своему сыну Ван Ши-сюну и Лю Цину Ван Гэ приказал выехать в округ Увэй и там явиться к властям с повинной. Они должны были заявить, что у отца Ван Ши-сюна не было даже мыслей о бунте и что всему началом был навет помощника начальника уезда Хэ Нэна, который задумал погубить Ван Гэ. Они должны были сообщить далее, что Ван Гэ направился в столицу — с повинной и с просьбою расследовать его дело, дабы предотвратить посылку новых войск. По мнению Ван Гэ, только это могло спасти семью, и он просил Лю Цина и Ван Ши-сюна не медлить.

Ван Ши-сюн был вынужден повиноваться. В округе Увэй его подробно допросили и под стражею препроводили в управление области Линьань — впредь до задержания Ван Гэ. Одновременно окружные власти направили доклад Тайному совету, испрашивая его указаний.

Между тем Ван Гэ, освободившись от заботы о семье и оставшись один, переменил одежду и явился в Линьань, где и прожил несколько дней в одном из предместий. О сыне никаких вестей не было, и он решил отправиться в другое предместье, северное, к своему давнему знакомому, Бай Чжэну. Ночью он подошел к его дому и постучался в ворота.

Увидев Ван Гэ, Бай Чжэн до того испугался, что бросился было бежать. Однако Ван Гэ крепко схватил его за руку и удержал.

— Дорогой брат, успокойтесь, — сказал он. — Я пришел не для того, чтобы впутать вас в свои беды, но чтобы добровольно отдаться на милость закона.

Бай Чжэн несколько опомнился и прошептал:

— Но ко мне-то вы зачем пришли? Ведь вы знаете: вас разыскивают повсюду, чтобы арестовать.

Ван Гэ рассказал о своих обидах и закончил так:

— Вот я и решил просить вас: помогите мне встретиться с императором и изложить ему мое дело. Пусть после этого мне придется умереть — я умру спокойно.

Бай Чжэн оставил Ван Гэ у себя переночевать, а наутро доложил о случившемся Тайному совету. Ван Гэ тотчас был препровожден в уголовную тюрьму. Там ему устроили допрос, стараясь вызнать, где находится его семья и кто его сообщники.

— Вся моя семья погибла в огне. Был еще у меня единственный сын, по имени Ши-сюн. Он давно уехал из дому по торговым делам, и я не имею о нем никаких сведений. Люди, что были со мною, — крестьяне. Все они разбежались, имен их я не знаю.

Хотя при допросе Ван Гэ подвергли жестоким пыткам, он наотрез отказался показать что-нибудь еще.

Что касается Бай Чжэна, то он не принял ни полагавшегося ему вознаграждения, ни повышения по службе. Он горячо сочувствовал Ван Гэ и всячески старался облегчить его участь в тюрьме.

Когда в Линьани узнали, что Ван Гэ добровольно отдался на милость закона, по городу поползли самые невероятные слухи. Дошли они и до братьев Дун, и те начали действовать, тайно подкупая всех чиновников в правительственных учреждениях, кого только удавалось, и высших, и низших, без разбора. В результате положение Ван Гэ в тюрьме облегчилось, и он получил возможность послать императору следующее прошение:

«Ваш слуга, Ван Гэ, в свое время почтительно обратился к Вам с докладом, в котором выражал желание возглавить Войско верности и справедливости в области Цзянхуай, дабы выступить против варваров, вернуть Китаю потерянные земли и тем послужить своему государству. Это было мое искреннее и единственное желание, никаких иных помыслов я не питал. Однако нашелся какой-то клеветник, который оговорил меня и обвинил в измене, и я не ведаю даже, какие доказательства он представил в подтверждение своего доноса. Поэтому я прошу об очной ставке со своим обвинителем, дабы мне стало ясно, в чем именно меня обвиняют. Тогда даже смерть не будет мне страшна».

Получив это прошение, император приказал начальнику области Цзюцзян задержать братьев Чэн Бяо и Чэн Ху и под стражею отправить в столицу. Здесь их посадили в уголовную тюрьму и учинили допрос.

Затем поступило донесение от начальника округа Увэй, и в столицу был доставлен Ван Ши-сюн. Всеми владели тревога и волнения. Не приходится и говорить, какую скорбь ощутили отец и сын, встретившись в столь тяжких обстоятельствах. Что их погубители — братья Чэн, было для них полной неожиданностью. Когда же первое изумление рассеялось, им стала понятна история взведенных на них наветов. На допросе братья Чэн подкрепляли свое обвинение только одним — письмом, которое Ван Гэ написал учителю кулачного боя Хун Гуну. Ван Гэ же показал, что «исполнение давнего обещания» означало лишь надежду навестить учителя и заняться рыбного ловлей на озере Тайху.

— Но как нам проверить, правда ли это, если Хун Гун бежал? — спросил следователь.

— Я слышал, что Хун Гун живет сейчас в городе Сюаньчэн, — вмешался Ван Ши-сюн. — Можно его задержать и допросить, и тогда все объяснится.

Следователь не принял никакого решения и отправил всех четверых обратно в тюрьму, приказав поместить каждого в особую камеру. Одновременно он отправил необходимые бумаги в областное правление в Нинго. Не прошло и дня, как чиновники из областного правления задержали Хун Гуна и препроводили в столицу.

Между тем не терял времени даром и Лю Цин. Он старался подкупить всех чиновников, имевших отношение к делу. Встретившись с Хун Гуном, он рассказал ему все о доносе Чэн Бяо и Чэн Ху. Когда Хун Гун понял, что никакой опасности для него нет, он безбоязненно рассказал следователю, как дал рекомендательное письмо братьям Чэн, как приглашал Ван Гэ приехать посмотреть озера и пруды, как братья Чэн были недовольны вознаграждением, полученным в доме Ванов, и как они отказались принять от него шелк в подарок, — словом, подробно рассказал обо всем происшедшем. Сообщил он и о том, что братья Чэн утаили от него ответное письмо Ван Гэ. А когда вспыхивает такая вражда, закончил он, тогда начинаются и козни, а в результате взводится напраслина на людей, ни в чем не повинных. Никаких иных причин у всего этого дела нет.

Следователь записал показания Хун Гуна, после чего вызвал из тюрьмы Ванов — отца и сына — и братьев Чэн и устроил им очную ставку. Братья Чэн убедились, что Хун Гун показал сущую правду, и не нашлись, что ответить.

Вдобавок Ван Гэ объяснил, что помощник начальника уезда Хэ не выполнил приказа — даже не доехал до поместья, остановился на полпути и ложно донес, будто Ван Гэ оказал сопротивление властям, что вызвало гнев высшего начальства.

Сличив записи многократных допросов, следователь убедился, что никаких расхождений в показаниях всех причастных к делу нет. Если же принять в расчет, что он получил и кое-какую мзду, становится понятно, почему заключение, которое он написал, было не самым суровым.

«Следствие установило, что обвиняемый Ван Гэ — человек вполне честный и благородный и никакого заговора никогда не замышлял. Все дело возникло из-за личной обиды братьев Чэн, которые подали необдуманный донос. Далее оно осложнилось лживым донесением помощника начальника уезда, Хэ, вследствие чего против обвиняемого я были высланы солдаты. Итак, следствием установлено, что доказательств, подтверждающих существование заговора, нет.

Однако и прекращение дела было бы ошибкой. Собрав вокруг себя сообщников, умертвив инспектора Го Цзэ и нескольких солдат, обвиняемый совершил преступления, которые могут быть объяснены, но остаться безнаказанными не могут. Вместе с тем обвиняемый добровольно отдал себя в руки правосудия, и это с очевидностью свидетельствует, что сопротивления он не замышлял.

Далее, необходимо принять к сведению, что обвиняемый действовал не один. В согласии с показаниями самого Ван Гэ, его сообщники разбежались. Имен их он не помнит. Однако в донесениях, поступающих из областей и уездов, одним из соучастников назван некий Лю Цин. Посему прилагаем рассылаемое нами одновременно распоряжение о задержании этого человека и привлечении его к ответственности. Что касается сына Ван Гэ, Ван Ши-сюна, установить степень его соучастия в деле представляется невозможным. Принимая, однако ж, в рассуждение, что он сам явился с повинной в правление округа Увэй и сознался, что помогал главному обвиняемому, его следует поставить в один ряд с зачинщиками и ни в коем случае не делать ему снисхождения. Ван Гэ за свои преступления должен быть немедленно казнен посредством четвертования, голову же его следует выставить напоказ народу. Ван Ши-сюна надлежит бить палками и выслать за две тысячи ли от столицы. Чэн Бяо и Чэн Ху, которые через свой безрассудный донос стали первой причиною всех беспорядков, также бить палками и выслать за тысячу ли.

Относительно соучастников — Лю Цина и прочих — решение должно быть вынесено особо, после того, как они будут задержаны. Хун Гуна следует освободить, а помощника начальника уезда, Хэ Нэна, отстранить от должности и вычеркнуть из чиновничьих списков{292} как неспособного исполнять свои обязанности по службе».

Доклад был представлен императору и высочайше утвержден. Когда новость эта дошла до Лю Цина, он пробрался в тюрьму и уговаривал Ван Гэ покончить с собой, принявши яд. Именно такую смерть предсказала Ван Гэ песенка, которую распевали ребятишки города Сусуна. В первой строке был намек на Ван Гэ, который был двенадцатым в семье. Вторая и третья строки означали, что он захватит чужие лодки. Четвертая строка загодя изобразила последние минуты Ван Гэ, который выпил яд, растворенный в подогретом вине.

В старинных детских песенках поется, что дух планеты Марс иногда воплощается в ребенка, который может предвещать радость или бедствие. История Ван Гэ — дело, само по себе незначительное, так напугало власти, что были подняты на ноги войска, нарушен покой нескольких округов и областей, встревожена сама столица и обеспокоен император. И все эти события предсказала песенка детей.

Однако мы отвлеклись. Итак, Ван Гэ скончался. Тюремщики осмотрели труп и, во исполнение приговора, отсекли ему голову, чтобы выставить у городских ворот. Однако Лю Цину удалось вначале получить тело, а затем, глубокой ночью, он выкрал и голову и похоронил Ван Гэ в десяти ли от северных ворот Линьани. На другой день он указал Дуну Третьему место погребения, а сам отправился в суд и заявил, что во всех убийствах повинен он один. Признался он также и в том, что выкрал и похоронил тело своего господина. В тюрьме его пытали, но, невзирая на все муки, он так и не открыл, где похоронен Ван Гэ. В ту же ночь он умер в тюрьме, не перенеся страданий. До потомков дошли стихи, восхваляющие его доблесть:

Своею волей пред законом встал,

Чем господину за добро воздал.

Проявит ли такое ж благородство

Хоть кто-то из дворцовых прихлебал?!

После того, как умер Лю Цин, чиновники решили завершить дело окончательно. Они велели привести из тюрьмы Ван Ши-сюна, Чэн Бяо и Чэн Ху, бить их палками, а затем выслать. К этому времени братья Дун успели подкупить палачей, и у Ван Ши-сюна после исполнения приговора не оказалось ни одной раны. Зато Чэн Бяо и Чэн Ху били со всем усердием. Стражники, которые их сопровождали, получили мзду, и в дороге братьям досталось так круто, что Чэн Бяо заболел и умер. Дальше путь в ссылку продолжал один Чэн Ху, и куда его доставили, неизвестно.

Что же до Ван Ши-сюна, то его сопровождающие, получив заранее богатые подарки, прошли с ним не больше четырехсот ли и отпустили его на все четыре стороны. Ван Ши-сюн прятался по рекам и озерам, зарабатывая на жизнь фехтованием и продажей лекарств. Однако об этом мы рассказывать не будем.

Вернемся снова к братьям Дун. Собрав оставшиеся деньги, они отправились в горы Гусу и разыскали Гуна. Затем все трое, вместе с внуком Ван Гэ, отправились на озеро Тайху и нашли рыбака, у которого оставалась семья Ван Гэ. После этого, под видом слуг, они доставили семью в уезде Суйань, что в округе Яньчжоу, богач, по фамилии Ван Фу.

Ван Фу, узнав все эти подробности, горько скорбел о судьбе брата и поместил его семью в своем доме. Гун с товарищами обосновался неподалеку, и Ван Фу принял их под свое покровительство. Конечно, не нашлось никого, кто бы стал против этого возражать.

Миновало полгода, все постепенно забывалось. Ван Фу отправил Гуна и Дуна Четвертого в Мадипо взглянуть на старые промыслы. Оказалось, что и пережог угля, и выплавка железа продолжаются по-прежнему. Гун и Дун узнали, что хозяином промыслов стал Цянь. Он собрал работников и возобновил дело, раньше принадлежавшее Ван Гэ. И только рыбаки на Пустынном озере решительно отказались ему подчиниться. Дун пришел в ярость.

— Негодяй! Мерзавец! — бранился он. — Хорошо же он отплатил нашему брату Ван Гэ за все его милости! Как его только земля носит! Себя не пощажу, но отомщу за нашего брата!

С этими словами он выхватил меч и поклялся разыскать Цяня и схватиться с ним не на жизнь, а на смерть. Однако Гун остановил его:

— Нельзя этого делать, нельзя, — сказал он. — Сейчас он здесь хозяин, и крестьяне, которые на него работают, мигом придут на помощь. Мы только выставим себя в глупом виде. Лучше вернемся к Ван Фу и посоветуемся, что делать.

И они повернули обратно. Когда они прибыли в Сусун и проходили мимо дома Го Цзэ, кто-то узнал Дуна и сказал некоему Го Сину, одному из людей Го Цзэ, случайно оказавшемуся рядом:

— Видишь того низенького толстяка, он был правой рукой Ван Гэ. Его зовут Дун Четвертый.

Услышав это, Го Син подумал: «Разве я могу не отомстить за своего господина?» — и, шагнув вперед, он изо всех сил ударил Дуна в спину, сбил его с ног и тут же закричал:

— Держите разбойника! Это один из подручных мятежника Ван Гэ!

Из дома выскочило человек пять работников; сбежались и прохожие. Гун очень испугался и, не решаясь прийти на помощь товарищу, мгновенно скрылся в толпе. С помощью соседей Го Син скрутил Дуну руки за спиной, крепко ухватил его за волосы и повел в уездное правление, на каждом шагу подгоняя палкой.

Новый начальник уезда тогда еще не прибыл, а помощник начальника Хэ уже был отстранен от должности за нерадивость. Все управление уездом временно находилось в руках одного из чиновников. Он не посмел ничего решать самостоятельно и отправил Дуна в правление округа Аньцин. Но начальник округа Ли уже получил выговор за то, что дело о заговоре Ван Гэ оказалось дутым и лица, замешанные в этом пустяковом деле, подверглись незаслуженно тяжелым гонениям. Он не раз жалел о случившемся, теперь, когда снова вдруг услышал о деле Ван Гэ, у него даже голова разболелась. «Возмутительно, как много шуму поднимают эти местные власти! — думал он. — Ведь по делу об обвинении Ван Гэ в убийствах уже есть высочайший указ, и оно закончено. Стало быть, виновные в смерти Го Цзэ уже понесли заслуженное возмездие. Чиновник, который направил к нам этого обвиняемого, — совершенный тупица!»

И он тут же приказал освободить Дуна. Го Син с товарищами вернулись восвояси ни с чем. Дун же, хотя и страдал от боли после побоев, нанесенных ему Го Сином, поспешил в уезд Суйань.

Между тем Гун возвратился и известил Ван Фу, что и угольное и плавильное дело прибрал к рукам Цянь и что Дун задержан кем-то из людей Го Цзэ. Ван Фу уже совсем было собрался послать человека в Аньцин с поручением но жалеть денег и сделать все необходимое, как вдруг увидел, что к дому мчится Дун с непокрытою головой. Он подробно рассказал обо всем, что произошло, и закончил тем, что, если бы не милость начальника округа Ли ему вряд ли удалось бы остаться в живых. Выслушав его, Ван Фу сказал:

— Судя по словам начальника округа, дело считается законченным. Тебе, дорогой брат Дун, пришлось испытать немало волнений, зато ты приносишь добрые вести.

Через несколько дней Ван Фу самолично, в сопровождении более чем двадцати слуг, отправился в Мадипо, чтобы переговорить с Цянем. Однако, когда слух о его приезде дошел до Цяня, тот, разумеется, не осмелился показаться ему на глаза. Взяв свою семью, он тотчас покинул Мадипо и бросил на произвол судьбы и промыслы, и дома, и все хозяйство.

Ван Фу решил, что коль скоро это добро нажито нечестным путем, пользоваться им нельзя, — и все роздал рабочим, трудившимся на промыслах. Даже дома и прочие строения он велел им разобрать и увезти.

После этого Ван Фу купил лес, заготовил кирпич и черепицу и выстроил новый, высокий и просторный, дом. Далее он тщательно обследовал угольные жигалища, ранее принадлежавшие брату и теперь возвращавшиеся во владение семьи Ванов. Затем отправился на Пустынное озеро, собрал тамошних рыбаков и каждому дал вознаграждение. Те охотно согласились рыбачить по-прежнему, на старых условиях. Так право на владение Пустынным озером также вернулось к дому Ванов.

Закончив все дела, Ван Фу послал в областной город своих людей, чтобы они, не считаясь с расходами, подкупили кого нужно из начальства и подготовили перевод имущества умершего брата на его имя. Вскоре же эти хлопоты завершились удачей.

Прожив в Мадипо более десяти месяцев и приведя все в надлежащий порядок, Ван Фу оставил там двух верных управляющих, а сам вернулся в Суйань.

Между тем скончался император Чжэ-цзун. Новый император, вступая на престол, объявил прощение и забвение многих прежних проступков. Лишь после этого императорского указа Ван Ши-сюн решился вернуться домой. Прибыв в Суйань, к своему дяде, он обхватил голову руками и горько заплакал. Но когда он узнал, что все уцелевшие близкие живы и здоровы, когда снова увидел мать и успевшего подрасти сына, которому дядя дал новое имя Ван Цянь-и, к горю его примешалась великая радость.

Через несколько дней Ван Ши-сюн попросил дядю отпустить его с Дуном Третьим в Линьань, чтобы перевести останки отца на родовое кладбище.

— Это твой сыновний долг, и, разумеется, я не стану тебе препятствовать, — ответил Ван Фу, — только не задерживайся, поскорее возвращайся обратно. Здесь, на горе Уцзян, много свободной земли и красивых мест. К твоему возвращению все будет готово для погребения.

Ван Ши-сюн и Дун двинулись в путь и не в долгом времени благополучно вернулись с останками Ван Гэ. Прах положили в новый гроб, выбрали подходящий день и совершили погребальный обряд.

После похорон Ван Фу сказал племяннику:

— Хотя дела в Мадипо и процветают, твой отец нажил там немало врагов и оставил по себе не совсем безупречную память. К тому же Гун и братья Дуны известны там каждому. По моему разумению, тебе жить в Мадипо нельзя. Когда-то у нас с твоим отцом вышла ссора из-за пустяка, и он, в пылу раздражения, переселился в Мадипо. Отсюда и берут начало все эти бедствия. Сейчас я хочу передать тебе полностью свое имение. Делаю это прежде всего потому, что здесь могила твоего отца. Вести хозяйство тебе будет нетрудно, а я в какой-то мере искуплю свою вину перед братом — зачинщиком ссоры был я — и тем самым облегчу его участь в ином мире. Сам же я вместе с семьей буду жить в Мадипо. Мне там бояться некого и нечего.

В ответ Ван Ши-сюн с почтением и благодарностью поклонился дяде. В тот же день Ван Фу передал Ван Ши-сюну все бумаги и ввел его во владение имуществом. Он оставил Ван Ши-сюну и половину своих слуг. После этого, забрав семью, он перебрался в Мадипо. Так род Ванов разделился на два дома, один из которых обитал в уезде Суйань, а другой — в уезде Сусун. Оба дома постоянно поддерживали между собой тесную связь. Ван Ши-сюн, получивший имение дяди, пользовался всеобщим уважением. Он остался верен памяти своей жены, погибшей в огне, больше не женился и целиком посвятил себя воспитанию сына.

Ван Цянь-и выдержал позже военные экзамены и получил должность начальника императорской охраны. Его потомки занимали самое высокое положение в государстве.

Рассказ обо всех этих событиях назван «Самоотверженный Ван Гэ». В память и в прославление его самоотверженности сложены стихи:

Великий муж был полон сил могучих,

Трудом очаг создал из ничего.

Помощников имел он верных, честных,

Но кое-кто решил сгубить его.

Тогда он поднял меч для правой мести

И отдал жизнь, чтобы спасти свой род.

О нем и Ван Ши-чжуне благородном

Из уст в уста поныне слух идет.

НЕФРИТОВАЯ ГУАНЬИНЬ

I

Подернуты дымкой, вдали голубеют хребты,

Гусей призывает из странствий дыханье весны,

На южных полях пробуждаются снова цветы,

На склонах восточных ростки молодые видны.

Воронам не скрыться средь нераспустившихся ив,

За ранним цветком меня в горы невольно влечет,

Там тихо летят лепестки розовеющих слив,

Набух абрикос — видно, скоро и он зацветет.

Эти стихи на мотив «Куропатки взлетели» воспевают приход весны, но разве сравнишь их со стихами на мотив «Расцветает весна»?!

В чертоге любви, погруженный в дурманные сны,

Я ведать не ведал весны, преисполненной сил.

Но ивы колышутся в легком дыханье весны,

И с лепетом капель цветы абрикос уронил,

С челна расписного над озером песня летит,

За кроной тенистою взгляд не увидит моста…

Кто в пору такую за шторой жемчужной сидит

Иль тащится в горы — в глухие святые места?!

Эти стихи воспевают расцвет весны, но разве сравнить их со стихами на мотив «Уходит весна», написанными госпожой Хуан?!{293}

Уж воздух весенний настоен, как зелье густое,

Листва, распустившись, скрывает немолкнущих птах,

И пух осыпается с ивы, застывшей в покое,

Вкруг горного храма все в персиковых лепестках.

Снуют мотыльки, и окрепшие ласточки вьются,

Уходит весна, и о чем-то тревожишься ты.

Траву приминая, дожди бесконечные льются,

И утренний ветер колышет на груше цветы.

Но эти стихи не сравнишь со стихами Ван Ань-ши об осыпающихся на ветру лепестках, когда, гонимая восточным ветром, уходит весна:

Весенние ветры…

Полны ли они доброты

Иль в злобе и ярости дикой свистят и свистят?

Без ветров весенних не могут раскрыться цветы,

С весенними ветрами их лепестки облетят!

Однако Су Дун-по сказал: «Весна удалилась, гонима не ветром восточным. Весна удалилась, гонимая ливнем весенним».

Об этом сложены стихи:

Не было ливня — едва зеленели ростки,

Ливень пролился — и вверх потянулись стеной.

Мечутся, вьются жуки, пауки, мотыльки,

Словно проститься спешат с уходящей весной.

Однако Цинь Шао-ю{294} сказал: «Нет, не ветер, не дождь… Гонимая ивовым пухом, весна удалилась». Об этом сложены такие стихи:

Третья луна{295}, и пушинки взлетают легко,

Кружатся, вьются, весну увлекая с собою,

Иву покинув, летят далеко, далеко,

К югу ли, северу — в том же ленивом покое.

Однако Шао Яо-фу{296} сказал: «Нет, не ивовый пух… Мотыльками гонима, весна удалилась». И об этом есть стихи:

Раскрылись цветы, уже третья луна, —

И бросились к ним мотыльки суетливо,

Прогнали весну… Уж она не видна.

На сердце у путника стало тоскливо.

Однако канцлер Цзэн {297} сказал: «Мотыльки ни при чем… Весна удалилась под пение иволг». Вот как об этом сказано в стихах:

Густой аромат напоил эту теплую ночь…

Весенней ли ночи букеты такие вдыхать?!

Весна удалилась под пение иволги прочь,

В садах утомленных покой изначальный опять.

Однако Чжу Си-чжэнь{298} сказал: «Нет, не иволги пенье… Весна удалилась от воплей кукушки». Об этом тоже сказано в стихах:

Весна исчезает, гонимая воплем кукушки,

Из клюва у птицы кровавая пена течет,

Такие покойные, длинные дни наступают,

Что кажется, будто совсем темнота не придет.

Однако Су Сяо-сяо{299} сказала: «Нет, это все ни при чем… Когда ласточки гнезда сплели, удалилась весна».

Об этом есть стихи на мотив «Бабочка льнет к цветку»:

Здесь у нас в сезон любой

Распускаются цветы —

Летом, осенью, весной…

А весна — от ласточек уходит,

Дождь по сливам хлещет проливной.

Песня над Цяньтан{300} слышна,

Кастаньет ритмичный звук…

А потом встает луна,

Разгоняя в небе облака,

Все стихает — это время сна.

Однако Ван Янь-соу{301} сказал: «Ветры, дожди, мотыльки и кукушки, иволги, ласточки, ивы — они ни при чем… Девять десятков цветущих весенних деньков миновали — и удалилась весна».

Об этом написаны такие стихи:

Ветры лютуют, дожди свирепеют…

В них ли причина? Лишь срок подойдет —

Сливы на дереве зреют, желтеют,

Ласточка в клювике землю несет,

Тутовых листьев наряд поедая,

Жадно пищит шелкопряд молодой…

Нас покидает весна, оставляя

Зелени плащ над землей и водой.

Вы хотите знать, к чему мы рассказываем об уходе весны? А вот к чему.

В годы «Шаосин» в Ханчжоу жил Сяньаньский князь{302}, уроженец Яньани, правивший тремя областями. Однажды на исходе весны он со всею семьею выехал за город отдохнуть и полюбоваться природою. Вечером, когда они возвращались домой и паланкин с женщинами миновал мост у ворот Цяньтан, князь, который следовал в последнем паланкине, вдруг услышал, как в переплетной лавке подле самого моста кто-то крикнул:

— Иди скорее, дочка, посмотри на князя!

Девушка вышла, князь увидел ее и сразу же сказал сопровождавшему стражнику:

— Вот как раз такая девушка, которую я давно ищу! Приведи ее завтра во дворец.

Но ведь стихи гласят:

Не долго пыль клубится над дорогой;

Не вечно суета владеет сердцем…

На доме у моста висела доска с надписью: «Мастер Цюй. Наклейка на картон старинных и новых картин». Из дома вышел старик, ведя за руку девушку.

Вы хотите знать, какова она была с виду? Послушайте!

Волосы-тучки — что легкие крылья цикад.

Бабочки-брови — над долом весенним парят,

Алые губки — что сочные вишни плоды,

Белые зубки — что ровные яшмы ряды.

Крохотной ножки почти незаметен шажок,

Песнею иволги нежно звенит голосок.

Такова была девушка, которая вышла посмотреть на паланкин князя.

Стражник уселся в чайной напротив и, когда хозяйка подала ему чай, спросил:

— Можно ли попросить вас, хозяюшка, пригласить сюда мастера Цюя из переплетной лавки, что на той стороне улицы? Мне нужно с ним потолковать.

Женщина сходила за стариком, тот явился, обменялся со стражником приветствиями, и оба сели. Цюй спросил:

— Чем могу быть полезен?

— Особенно важного дела у меня к вам нет, — сказал стражник. — Я только хотел узнать: та девушка, которую вы позвали взглянуть на паланкин князя, — ваша дочь?

— Да. И к тому же единственная.

— А лет ей сколько? — продолжал расспрашивать стражник.

— Восемнадцать.

— Вы думаете отдать ее замуж или в услужение кому-нибудь из вельмож?

— Я человек бедный. Денег на приданое взять неоткуда. Думаю, придется отдать ее в услужение.

— А что она умеет делать?

На этот вопрос старый Цюй ответил стихами, написанными на мотив «Прелестные глаза»:

В укромных покоях таится

Прелестнейшая чаровница,

Не фея весны, но цветами

Шелка расшивать мастерица,

Зеленая чашечка, пестик —

Вот-вот аромат заструится.

И бабочек рой оживленный

Над девою вьется, кружится.

Стражник догадался, что девушка хорошо вышивает.

— Только что, — сказал он, — здесь проезжал князь. Из своего паланкина он заметил вышитый пояс на вашей дочери. Во дворце князя как раз нужна хорошая вышивальщица. Вы могли бы предложить свою дочь в услужение.

Старик вернулся домой и переговорил об этом предложении с женой. На другой день он написал дарственный уговор, взял дочь и отправился во дворец. Князь уплатил за девушку и дал ей имя Сю-сю.

Через некоторое время император пожаловал князю боевой халат, расшитый цветами. Сю-сю сразу вышила точно такой же, и князь остался очень доволен.

— Император подарил мне халат боевой, с вышивкой, — как-то сказал он. — Надо отдарить его чем-нибудь необыкновенным.

Он взял из своей сокровищницы кусок прекрасного, праздничного, белого, как баранье сало, нефрита, вызвал резчиков и спросил:

— Что можно сделать из этого нефрита?

— Набор кубков для вина, — сказал один.

— Жаль пустить такой чудесный кусок нефрита на винные чаши, — заметил князь.

— Этот кусок нефрита заострен кверху и закруглен снизу, — сказал другой мастер. — Из него можно вырезать махакала{303}.

— Но статуэтками пользуются только раз в году — в седьмой день седьмой луны, — снова возразил князь. — Все остальное время они пылятся без употребления.

Среди резчиков был молодой мастер, по имени Цуй Нин, уроженец города Цзянькан, что в области Шэнчжоу. От роду ему было двадцать пять лет, и он уже несколько лет работал в княжеском дворце. Он выступил вперед, почтительно сложил руки и сказал:

— То, что этот нефрит заострен кверху и закруглен снизу, — очень плохо. Он годится только на то, чтобы вырезать изваяние Гуаньинь.

— Хорошо, — сказал князь. — Как раз это мне и нужно.

И он приказал Цуй Нину приступать к работе.

Не прошло и двух месяцев, как изваяние Гуаньинь было готово. Вместе с письмом князь отправил его в императорский дворец, и император остался очень доволен. Цуй Нину прибавили жалованье, и он продолжал служить у князя.

Время текло незаметно, и снова наступила весна. Однажды вечером мастер Цуй Нин в обществе нескольких приятелей возвращался домой после прогулки, и все завернули в кабачок у ворот Цяньтан. Они выпили всего по нескольку чаш, как вдруг на улице поднялся шум. Приятели поспешно распахнули окно — посмотреть, что случилось, — и услышали крики: «Пожар! Горит возле моста Цзинтин!»

Не допив вино, Цуй Нин с товарищами бросились опрометью вниз по лестнице, чтобы поспеть на пожар, и вот что они увидели:

Ничтожная искра таким разгорелась пожаром,

Как будто бы вспыхнули тысяча тысяч костров! —

Светильник ли с неба Лю Дин-огневик{304} опрокинул?

Огонь ли зажжен Чжоу Юем{305} у Красной стены?

Жестокие княжьи вассалы скалу подпалили?{306}

Сигнальный огонь ублажает каприз Бао Сы?{307}

Горящею тыквой коварный У Тун забавляется?{308}

Иль алого мула приводит к нам Сун-Сумасброд?{309} —

Досель не видали такого огромного пламени,

Что дымом застлало и землю, и выси небес!

Едва взглянув, Цуй сказал торопливо:

— Это недалеко от нас, — и помчался ко дворцу.

Не встретив никого, он двинулся по левой галерее. От бушующего пламени было светло как днем. Внезапно из дворца, пошатываясь, вышла женщина; — в руках у нее был узелок с золотом и драгоценностями. Она шла прямо на Цуй Нина. Мастер узнал Сю-сю и почтительно отступил на шаг.

Однажды князь пообещал Цуй Нину: «Вот отслужит Сю-сю свой срок — выдам ее за тебя». Узнав об этом, слуги говорили: «Прекрасная будет пара!» — и Цуй благодарил всех за добрые пожелания. Он был холостяком и очень хотел жениться. Сю-сю, зная его настроение, тоже мечтала о том же.

И вот сейчас, в такой тревожный миг, он вдруг повстречал ее.

Увидев мастера, Сю-сю сказала:

— Господин Цуй, я замешкалась и не успела выйти вместе с остальными прислужницами. Теперь все разбежались, не осталось никого, кто бы мне помог. Найдите мне какое-нибудь пристанище!

Цуй и Сю-сю вышли из дворца, отправились вдоль берега и добрались до моста, аркою перебросившегося через реку. Тут девушка сказала:

— Ах, господин Цуй. Ноги до того болят, что я не в силах шага ступить дальше!

— Я живу совсем рядом, — сказал тогда Цуй, указывая на свой дом. — Вы можете там передохнуть.

Они вошли к нему в дом.

— Ах, как я проголодалась! — снова заговорила Сю-сю. — Может быть, вы купили бы что-нибудь поесть, господин Цуй! А после таких страхов, которые мне пришлось испытать, и чаша вина, пожалуй, не повредила бы.

Цуй купил вина, и они выпили по нескольку чаш. Поистине можно сказать:

Три чаши «Бамбуковых листьев»{310} — и сердце трепещет;

Что персика нежный цветок, разгораются щечки.

А пословица гласит: «Весна — время цветов, вино — служанка любви».

— Вы помните день, — спросила Сю-сю, — когда мы любовались в башне луною и князь обещал выдать меня за вас? Вы тогда благодарили князя. Помните?

— Да, — пробормотал Цуй, почтительно сложив ладони.

— В тот день, — продолжала Сю-сю, — все за нас радовались, говорили, какая славная получится пара. Помните?

И на этот раз Цуй смог пробормотать только: «Да!»

— Так чего же мы ждем? — продолжала Сю-сю. — Почему бы нам не стать мужем и женою этой же ночью? Как по-вашему?

— Я не смею, — сказал Цуй.

— Значит, вы отказываетесь? Тогда я закричу, и вам придется худо. Зачем вы заманили меня к себе в дом? Завтра расскажу всем во дворце!

— Вот что, — решился Цуй, — мы можем стать мужем и женой, но лишь при одном условии — мы должны отсюда уехать. Воспользуемся пожаром и скроемся без промедления.

— Теперь я ваша жена, — сказала Сю-сю, — и подчиняюсь вам во всем.

Той же ночью они стали мужем и женой и после четвертой стражи покинули город, захватив деньги и вещи. Они шли целыми днями, останавливаясь только для того, чтобы подкрепиться и переночевать. Так они добрались до Цюйчжоу.

— Из этого города расходятся пять дорог, — сказал Цуй, — куда же нам направиться? Пожалуй, что в Синьчжоу. У меня там есть друзья, наверняка пристроимся, да и я, резчик по нефриту, без работы не останусь.

И они отправились в Синьчжоу. Однако через несколько дней Цуй сказал:

— Здесь постоянно бывает много людей из столицы. И если кто-нибудь сообщит князю, что видел нас, он, без сомнения, прикажет нас арестовать. Нет, в Синьчжоу оставаться небезопасно, лучше переберемся куда-нибудь еще.

Они снова тронулись в путь, на этот раз — в Таньчжоу, расположенный далеко от столицы. Прибыв туда, сняли дом на рыночной площади и повесили вывеску с надписью: «Цуй — столичный резчик по нефриту».

— Ну, теперь до столицы больше двух тысяч ли, — сказал Цуй жене. — Я думаю, все обойдется. Тревожиться нам больше не о чем, можем жить спокойно.

В Таньчжоу было много чиновников, и когда они узнали, что Цуй — столичный мастер, то все стали обращаться к нему с заказами.

Как-то раз Цуй попросил тайком разузнать, что делается в доме Сяньаньского князя. Ему сказали, что в ночь пожара из княжеского дворца бежала одна служанка. За поимку беглянки было назначено вознаграждение. Несмотря на долгие поиски, найти девушку не удалось. Таким образом, никто в столице не знал, что Сю-сю бежала с Цуй Нином и что они живут вместе в Таньчжоу.

Время летит как стрела, солнце и луна вертятся, что веретено, и вот уже пробежало более года. Однажды утром, только Цуй Нин открыл свою мастерскую, к нему вошли двое мужчин. Один был в платье стражника, другой — прислужника из уездного управления. Войдя и усевшись, они сказали Цую так:

— Наш начальник уезда прослышал, что Цуй — столичный мастер. Он просит мастера пожаловать для исполнения кое-каких работ.

Цуй сказал жене, куда он идет, и в сопровождении двоих посыльных отправился в правление уезда Сяньтань. Посыльные привели его в дом своего господина — начальника уезда, и тот договорился с Цуем о цене. По дороге домой Цуй повстречал какого-то человека, в шляпе из бамбуковой рогожи, в суконной куртке с белым воротником; икры его были стянуты черно-белыми обмотками и ноги обуты в туфли из конопляной соломы с завязками. На плечах он нес коромысло с двумя узлами. Когда они поравнялись, путник пристально посмотрел на Цуй Нина, но Цуй не обратил на него никакого внимания. Однако путник узнал резчика по нефриту и пошел за ним следом.

Поистине тут уместно привести стихи:

В колотушки детишки забьют —

Пару уточек нежных спугнут.

II

Сквозь колья ограды на хижину смотрит луна,

Вьюнками обвитые, листья бамбука висят.

Глазурная чаша пьянящего зелья полна,

И сочные сливы на яшмовом блюде лежат…

Не сетовать! Думе печальной закрыть все пути!

От жизни достаточно можем мы радостей взять!..

Знававших меня нелегко уж в округе найти,

Хоть прежде водил я на битву огромную рать.

Эти стихи на мотив «Куропатки взлетели» написал полководец Лю Ци, начальник военных округов Циньчжоу и Сюньу. После сражения под Шуньчаном он вышел в отставку и поселился в уезде Сяньтань, что в провинции Хунань, в округе Таньчжоу. Он никогда не имел благосостояния, и семья его жила в бедности. Он захаживал в кабачок выпить вина, и посетители, не зная, что это Лю Ци, нередко докучали ему.

— Было время, когда я без труда разбил миллионную армию чужеземцев, — заметил однажды бывший полководец, — а эти люди обращаются со мной столь бесцеремонно.

Так появились эти стихи, о которых узнали и в столице. Главнокомандующим в то время был князь Ян Хэ. Прочитав стихи, он был очень огорчен.

— Подумать только, полководец Лю дошел до такой бедности! — воскликнул он. И приказал чиновнику из управления казною послать денег полководцу Лю. Сяньаньский князь, прежний хозяин Цуй Нина, тоже узнал о бедственном положении бывшего полководца и тоже послал ему денег со своим человеком. Этот самый посланец, возвращаясь из Сяньтаня и проходя через Таньчжоу, и повстречал мастера Цуя и последовал за ним вплоть до его дома. Завидев Сю-сю, которая сидела за прилавком, он обратился к Цуй Нину:

— Давно мы не встречались с тобой, мастер Цуй. Оказывается, ты вон где живешь. Но как очутилась здесь служанка Сю-сю? Меня князь посылал с письмом в Сяньтань. И, смотри-ка — случайно я увидел вас обоих. Значит, Сю-сю вышла за тебя замуж?

Цуй Нин и его жена поняли, что их пристанище открыто, и от страха едва дышали. Кто же был этот человек? Он был из охраны князя, в услужении которого находился с детских лет. Он славился честностью, и потому послали с деньгами не кого другого, а его. Имя его было Го Ли, но чаще звали его стражником Го.

Супруги пригласили стражника к себе, подали вино, обильное угощение и сказали:

— Когда вернешься во дворец, пожалуйста, никому про нас не рассказывай, чтобы князь не узнал.

— Князь ничего не узнает, — заверил их Го. — Мне дела нет до этого, я вмешиваться не стану.

Поблагодарив хозяев, Го отправился дальше. Прибыв во дворец, он передал князю ответ полководца Лю, а затем, глядя хозяину в глаза, доложил:

— На возвратном пути, проходя через Таньчжоу, я повстречал там двух человек.

— Кого же это?

— Служанку Сю-сю и резчика по нефриту Цуй Нина. Они щедро меня угощали и просили ничего про них не рассказывать.

— Ах, вот оно что! — воскликнул князь, выслушав это. — Как же им удалось добраться до Таньчжоу?

— Подробностей я не знаю, — ответил Го. — Знаю только, что они там. Цуй занимается прежним делом, на их доме даже вывеска есть.

Князь тотчас направил в окружное правление просьбу, чтобы в Таньчжоу безотлагательно выехал чиновник с приказом о задержании Цуй Нина и Сю-сю. Назначенный для этого чиновник получил дорожные деньги и вместе со своим помощником пустился в путь. Прибыв в Таньчжоу, они без промедления обратились к местным властям за помощью в розысках. Все было как в стихах:

Черный гриф за ласточкой погнался,

Хищный тигр ягненка растерзал.

Не прошло и двух месяцев, как Цуй и Сю-сю были задержаны и отправлены в столицу. Узнав, что их доставили во дворец, князь тут же устроил суд.

В ту пору, когда князь вел войны с иноземцами, он обычно выходил в сражение с двумя мечами: малый синий меч он держал в левой руке, а большой синий — в правой, и многих врагов лишили жизни эти два меча. Теперь, вложенные в ножны, они висели на стене в зале. Когда князь сел в свое кресло, все присутствовавшие приветствовали его поклонами. Затем в залу ввели Цуй Нина и Сю-сю и поставили перед князем на колени. Разгневанный князь левой рукой сорвал со стены малый синий меч и уже занес правую руку, чтобы выхватить его из ножен. Глаза князя свирепо сверкали, он скрипел зубами от ярости, как будто снова рубился с иноземцами. Супруга князя очень испугалась.

— Князь, — прошептала она из-за ширмы, — мы здесь на глазах императора. Столица — не пограничный округ. Если эти люди провинились, надо передать их в областное правление и пусть их судят. А так сразу рубить им головы не подобает.

— Эти негодяи осмелились бежать из моего дома! — воскликнул князь в ответ. — Теперь они пойманы, почему же я не могу их убить и насытить свою злобу? Но раз ты просишь, будь по-твоему: велю служанку вывести в сад и выпороть, а Цуй Нина отправлю в областное правление.

Затем князь приказал выдать награду деньгами и вином тем чиновникам, которые изловили беглецов.

Когда Цуй Нина привели в областное правление, он все подробно рассказал:

— В ночь, когда случился пожар, я сразу же побежал во дворец. Случайно на галерее я заметил Сю-сю. Увидев меня, она закричала: «Как ты смеешь класть руку мне на грудь! Если не послушаешь меня, я причиню тебе неприятности!» Она сказала, что хочет убежать со мной, и я был вынужден повиноваться. Все, что я рассказал, — чистая правда.

Запись допроса послали Сяньаньскому князю, который, несмотря на суровость, был человек справедливый.

— Если так, — сказал он, прочитавши запись, — Цуй заслуживает легкого наказания.

В конце концов Цуй Нина приговорили за побег к битью палками и высылке в округ Цзянькан. К месту ссылки его отправили под стражей. Только они вышли за северные ворота столицы и приблизились к излучине, известной под названием «Гусиная шея», как Цуй Нин заметил, что за ним следует паланкин, который несут двое носильщиков.

— Подождите меня, мастер Цуй! — раздалось из паланкина.

Цую показалось, что это голос Сю-сю, но он не понимал, как она могла здесь очутиться. Говорят, что пуганая ворона куста боится, так и Цуй: не обращая внимания на зов, понурив голову, он продолжал свой путь. Вскоре, однако, паланкин их нагнал, и оттуда вышла женщина, которая действительно оказалась Сю-сю.

— Вас отправляют в Цзянькан. А со мной что будет? — спросила она.

— Как ты здесь очутилась? — спросил Цуй в свою очередь.

— Вас увели в правление на суд, — сказала Сю-сю, — а меня в сад. Наказали тридцатью ударами бамбуковой палки и выгнали вон. Потом я услышала, что вас ссылают в Цзянькан. Я решила вас догнать и разделить с вами ссылку.

— Хорошо, — согласился Цуй.

Они наняли лодку и поплыли прямо в окружной город Цзянькан. Доставив их до места, стражник, который сопровождал Цуя, вернулся в столицу.

Если бы этот стражник был человек болтливый, возможно, что Цуй Нин снова попал бы в беду. Но стражник знал, какой горячий у Сяньаньского князя нрав и что не угодить ему в чем бы то ни было — немалая беда. Вдобавок он у князя не служил и не считал необходимым принимать его дела близко к сердцу. Наконец, в пути Цуй очень хорошо с ним обходился, угощал вином, — и стражник решил держать язык за зубами и не болтать лишнего.

Цуй Нин с женою обосновались в Цзянькане. Понеся наказание, Цуй уже не боялся повстречать кого-либо из прежних знакомых и продолжал заниматься своим ремеслом резчика по нефриту.

— Нам здесь неплохо, — сказала однажды Сю-сю, — но мои родители испытали немало горя после того, как я бежала с вами в Таньчжоу. Когда нас схватили и доставили во дворец князя, они даже пытались покончить с собой. Хорошо бы послать кого-нибудь в столицу и привезти их сюда — пусть живут с нами.

— Ладно, — согласился Цуй.

Он нашел подходящего человека, дал ему адрес родителей Сю-сю, описал их наружность и просил доставить в Цзянькан. Тот прибыл в столицу, разыскал место, где жили родители Сю-сю, и спросил у соседей, где их дом.

— А вот он! — указал ему кто-то.

Подойдя ближе, он увидел, что ворота заложены бамбуковым засовом и заперты на замок.

Посланный спросил у соседа, куда делись старики. Тот ответил:

— И не спрашивайте — даже рассказывать тяжело. Была у них дочь, красивая, как цветок, отдали ее в услужение в богатый дом. Да только мало ей было такого счастья и удачи, и она бежала из этого дома с резчиком по нефриту. Несколько времени назад обоих поймали в Таньчжоу и вернули в столицу, для суда. Женщину наказали у князя в саду. Когда родители узнали, что дочь под стражею, они хотели покончить с собой. А после куда-то скрылись. Вот дом и стоит заколоченный.

Так посланный и отправился назад в Цзянькан ни с чем. Но однажды, еще до того, как он возвратился, Цуй Нин услыхал, как кто-то говорит на улице:

— Вы спрашиваете, где мастерская Цуя? Вот она!

Цуй велел Сю-сю поглядеть, кто их спрашивает. Когда она выглянула, то увидала, что это ее родители. Все были очень рады, что собрались наконец вместе, и с жаром приветствовали друг друга. На другой день после этого вернулся тот человек, которого Цуй Нин посылал в столицу, и сообщил, что отыскать родителей Сю-сю не удалось и что он ходил напрасно. Но тут оказалось, что старики уже добрались в Цзянькан сами.

— Спасибо вам за ваши труды и заботы, — благодарили они. — Мы не знали, где вы живете, искали повсюду. Насилу нашли!

И они зажили все вместе, но об этом мы распространяться не станем.

Однажды император посетил свою сокровищницу и любовался драгоценностями. Когда он взял в руки нефритовую Гуаньинь, сработанную Цуй Нином, и принялся ее рассматривать, то увидел, что один из нефритовых колокольчиков отломился и потерялся.

— Как бы это поправить? — спросил император у чиновника, который его сопровождал.

Тот взял изваяние, тщательно его оглядел и сказал:

— Отличная работа! Жаль, что колокольчик отвалился.

На цоколе он заметил надпись: «Сделал Цуй Нин», — и сказал:

— Все очень просто! Имя мастера нам известно — вызовем его во дворец, и он поправит.

Тогда император послал Сяньаньскому князю приказ прислать во дворец мастера Цуй Нина. Князь в ответ известил: «Цуй Нин совершил преступление и выслан на поселение в город Цзянькан». Тотчас в Цзянькан послали императорских гонцов с повелением привезти Цуй Нина в столицу. Когда мастер прибыл, император отдал ему нефритовое изваяние Гуаньинь и велел поправить как следует. Цуй поблагодарил императора за милость, выбрал подходящий кусочек нефрита, вырезал новый колокольчик и поставил на прежнее место. Когда он принес изваяние обратно, император щедро его наградил и приказал вернуться в столицу.

«Мне улыбнулось счастье! — сказал про себя Цуй. — Я пользуюсь расположением самого императора! Я могу снова нанять дом у реки и открыть мастерскую. Теперь уже можно жить, ни от кого не таясь!»

Однако бывают в жизни странные совпадения! Случилось так, что дня через два после того, как Цуй Нин открыл свою мастерскую, мимо проходил один человек. И был это не кто иной, как стражник Го. Увидев Цуя, он поздоровался и сказал:

— Поздравляю, господин Цуй! Так вот, оказывается, где ты живешь!

Но когда он поднял голову и увидел за прилавком супругу Цуй Нина, он вздрогнул от неожиданности и сразу пошел прочь.

— Кликните его назад, — сказала Сю-сю мужу, — мне нужно кое о чем его спросить.

Поистине верно гласят стихи:

Другому зла не причинишь —

Так лихом поминать не станут.

Цуй нагнал стражника Го и попросил его вернуться, тот лишь качал головою и все бормотал: «Странно! Странно!» Однако вернулся, вошел в дом и сел.

Сю-сю поздоровалась с ним и сказала:

— Стражник Го, в Таньчжоу мы хорошо вас приняли, устроили вам угощение. Но вы вернулись в столицу, донесли на нас князю — разорили наш дом. Теперь мы заслужили милость императора и ничего не боимся, что бы вы там про нас ни говорили!

Стражнику Го, по-видимому, нечего было на это ответить. Он пробормотал только:

— Да, я виноват перед вами, — и поспешил уйти. Когда же он вернулся во дворец, то сразу пошел к князю и сказал:

— Я видел духа!

— Ты что, бредишь? — сказал князь.

— Милостивый мой господин, я видел духа! — повторил Го.

— Какого духа? — спросил князь.

— Только что иду я по набережной, — сказал Го, — и вижу лавку резчика по нефриту Цуя. А за прилавком — женщина. Это была служанка Сю-сю.

— Что за вздор! — воскликнул князь. — Я же приказал забить ее до смерти и похоронить в саду. Ты ведь сам при этом был. Как же она могла снова появиться в лавке у Цуя?! Ты меня вздумал морочить, что ли?

— Разве я посмел бы, милостивый господин? — возразил Го. — Но она сама меня позвала и разговаривала со мной! Жизнью готов поклясться, что это правда, письменно готов подтвердить!

— Хорошо, — сказал князь. — Напиши и поставь подпись.

Так уже, видно, было стражнику назначено от судьбы — постоянно попадать впросак. Он написал, поставил подпись и отдал бумагу князю. После этого князь приказал Го взять двух носильщиков и паланкин и отправиться в мастерскую Цуя.

— Покажешь мне служанку эту, — сказал он. — Если это действительно Сю-сю, я прикажу отрубить ей голову. Если нет, голову отрубят тебе.

Го вместе с двумя носильщиками отправился за Сю-сю. Но посудите сами:

Как корень найти

У ветвистого злака?!

Го был родом с северо-востока. Человек он был простой и не понимал, какие бумаги можно подписывать, а какие — лучше не надо.

Вскоре они пришли к мастерской Цуя и увидели Сю-сю, сидевшую за прилавком. Сю-сю заметила, что Го сильно встревожен, но она и не подозревала, что, вызвавшись доставить ее во дворец, он рискует жизнью.

— Госпожа, — сказал Го, — князь приказал доставить вас во дворец.

— Подождите немного, — сказала Сю-сю. — Я умоюсь и причешусь.

Она умылась, переоделась и, попрощавшись с мужем, села в паланкин.

Когда носильщики доставили паланкин во дворец, стражник Го предстал перед князем, который ждал в зале, и доложил, что приказание исполнено.

— Приведи ее сюда! — распорядился князь. Го вышел и, обращаясь к Сю-сю, сказал:

— Госпожа, князь просит вас войти.

Но когда он приподнял занавеску паланкина, его точно холодной водой окатили. Он широко разинул рот и замер, уставившись на паланкин: Сю-сю исчезла! Когда он, наконец опомнившись, обратился с вопросом к носильщикам, те отвечали:

— Ума не приложим, что произошло. Мы видели, как она села в паланкин, мы ее несли. И здесь от паланкина ни на шаг не отходили.

Тогда Го снова вошел к князю и сказал:

— Милостивый господин князь! Это на самом деле был дух!

— Нет уж, ты не отвертишься! — воскликнул князь. — Подписал клятвенное свидетельство — держи ответ! Голову долой!

И с этими словами он снял со стены малый синий меч.

Стражник Го уже много лет служил князю, и тот не раз собирался повысить его в должности. Однако никакого повышения Го так и не получил — по причине простоты — и постоянно оставался в звании стражника. Но тут, как ни был он прост, а все же ужаснулся.

— У меня есть свидетели, — сказал он, — носильщики! Пожалуйста, позовите их и допросите.

Князь велел привести носильщиков, и они подтвердили:

— Мы видели, как она садилась в паланкин, и знаем наверное, что принесли ее сюда. Но потом она исчезла.

Это совпадало со словами Го; похоже было, что Сю-сю и вправду была духом. Оставалось допросить еще Цуй Нина. Князь приказал немедленно вызвать его во дворец, и он подробно рассказал обо всем, от начала до конца.

— Цуй ни в чем не виноват, — решил князь. — Отпустить его.

Когда Цуй ушел, разгневанный князь распорядился наказать стражника Го пятьюдесятью палочными ударами.

Между тем Цуй, узнав, что его жена была духом, вернулся домой и приступил с расспросами к ее родителям. Те молча взглянули друг на друга, а затем вышли из дома, постояли у реки и бросились в воду. Только всплеск раздался. Цуй стал звать на помощь, сам кинулся спасать стариков, но они исчезли бесследно, даже трупов не удалось найти. А дело было в том, что, когда родители Сю-сю узнали, что их дочь забили насмерть, они утопились в реке. Выходит, что духами были и эти двое.

В тяжком унынии возвратился Цуй Нин в свое жилище. Войдя, он увидел Сю-сю, которая сидела на кровати.

— Милая сестрица! — взмолился Цуй Нин. — Сжалься, пощади!

— Но ведь князь приказал бить меня смертным боем и зарыть в саду из-за тебя, — ответила Сю-сю. — Правда, все это произошло по вине стражника Го, который слишком болтлив. Я отомстила ему — он получил пятьдесят ударов палкою. Но теперь всем стало известно, что я дух, и я не могу больше оставаться с тобою.

Договорив, она встала и обхватила Цуй Нина обеими руками. Цуй вскрикнул и упал. Прибежали соседи, осмотрели его.

В жилах кровь остановилась —

Он покинул этот мир.

Так он отошел в иной мир, чтобы соединиться с духом жены и ее родителей и самому стать духом.

Позже об этом были сложены удачные стихи:

Князь Сяньаньский был не в силах обуздать свою натуру,

Стражник Го совсем некстати свой язык не удержал.

Не смогла Сю-сю оставить средь людей живого мужа, —

От любимой, ставшей духом, мастер Цуй не убежал.

ЧЕСТНЫЙ ПРИКАЗЧИК{311}

Поймем ли мы ушедшие года?

Паденья, взлеты — только суета:

Как птицы исчезают в облаках,

Так дни бегут неведомо куда.

Уж нет того румянца на лице,

Заснежены усы и борода…

Заката ожидает стихший лес,

Несет унылый ветер холода.

Эти стихи сложил Ван Чу-хоу из уезда Хуаян, что в области Чэнду. Ему было тогда шестьдесят лет от роду, и, взглянув в зеркало, он увидал, что усы и борода побелели. Все в мире движется от юности к зрелости, от зрелости к старости, таков непреложный закон, избегнуть его не дано никому, но все живое в мире идет от света жизни к черноте смерти, и лишь усы и бороды сначала бывают черны, а после белеют. Посланник Лю украшал перед зеркалом голову цветами и, заметив густую седину, написал стихи:

Был таким я всегда:

Приходила весна —

Я хмелел от цветов и вина.

Пусть годами я стар, но душа молода,

Как и прежде, люблю побродить я в цветах…

Лишь, бывает, взгляну

На свою седину —

Словно снег на висках…

Говорят мне друзья: седину надо скрыть —

Волоски выдирать или краской покрыть.

Но зачем? — не пойму я друзей.

Я боялся, что короток будет мой век,

А теперь я уже пожилой человек…

Так пускай седина

Украшает меня

До скончания дней.

А теперь мы расскажем об одном богаче из Бяньчжоу — Восточной столицы, что в области Кайфэн. Ему уже перевалило за шестьдесят, борода и усы поседели, но он никак не желал примириться с мыслью о старости. Похоть же привела его к тому, что он потерял все свое состояние и чуть было не обратился в бездомного бродягу. Поистине верно сказано в стихах:

Не долго пыль клубится над дорогой;

Не вечно суета владеет сердцем…

Итак, в Восточной столице, в области Кайфэн, жил один богач, торговец нитками. Звали его Чжан Ши-лянь. После смерти жены он остался совсем один: детей у него не было. Состояние его исчислялось ста тысячами связок монет, и он держал двух приказчиков, которые вели торговлю в лавке.

Однажды Чжан Ши-лянь ударил себя в грудь, тяжело вздохнул и обратился к своим приказчикам с такими словами:

— Я уже старик, и нет у меня ни сына, ни дочери. Зачем же мне мое богатство, мои сто тысяч связок монет?!

— Но почему бы вам не жениться снова, господин? — спросил один из приказчиков. — У вас еще могут быть дети, они станут приносить жертвы духам предков.

Эти слова привели Чжан Ши-ляня в восторг, и он тотчас послал за свахами, по имени Чжан и Ли, о которых поистине можно сказать стихами:

Цветистым словом пары сочетают,

Узорной речью связывают браки,

Павлину-одиночке Паву сыщут.

Помогут всем, чьи ночи сиротливы.

Красавицу Нефритовую деву

Они под белы руки подхватили

И к Золотому отроку сумели

На нежное свиданье привести.

Они бы и Ткачиху соблазнили,

Чан-э с луны на землю совлекли.

Когда свахи явились, Чжан Ши-лянь сказал им:

— Я потревожил вас оттого, что у меня нет наследника. Прошу вас, найдите мне невесту.

Сваха Чжан ничего не вымолвила в ответ, но про себя подумала: «Этот купец уже в преклонных летах, а задумал жениться. Кто за него пойдет? Что ему сказать?»

Однако сваха Ли легонько толкнула свою подругу и быстро проговорила:

— Это можно.

Свахи собрались было уходить, но Чжан Ши-лянь остановил их.

— У меня есть три условия.

Вот через эти три условия, высказанные Чжан Ши-лянем, и приключились беды, которые так хорошо изображены в стихах:

Над головой сгустятся тучи —

И принесут ему страданья.

Обряд не совершат над телом —

И дух покоя не узнает.

— Что же это за три условия? — спросили свахи.

— Мои три условия вот какие, — отвечал Чжан Ши-лянь. — Первое — чтобы невеста была необыкновенная женщина, настоящая красавица. Второе — ее положение должно быть не ниже моего. И, наконец, третье: мое состояние исчисляется в сто тысяч связок монет, и я хочу, чтобы приданое было не меньше.

Свахи про себя засмеялись, но вслух сказали:

— Это все делу не помеха! — и, попрощавшись с Чжан Ши-лянем, ушли.

Дорогою сваха Чжан сказала свахе Ли:

— Если бы сладить это дело, нам перепала бы добрая сотня связок. Но только этот господин слишком высоко хватил. Какая женщина, если она и красива, и знатна, и богата, согласится выйти за старика? Да она найдет себе молодого мужа! Он, верно, думает, что его белая борода — сахарная.

— Одна у меня есть на примете, — сказала сваха Ли, — она бы как раз подошла. И собою хороша, и положением ему не уступит.

— Это кто же? — спросила Чжан.

— Она была наложницей сановника Вана. Вначале он прямо души в ней не чаял, но случилось, что она обронила какое-то необдуманное слово, господин начал к ней охладевать и мало-помалу охладел совсем. Если бы нашелся какой-нибудь почтенный человек, который пожелал бы взять ее замуж, Ван уступил бы ее с охотой. Приданое, по малой мере, — несколько тысяч связок монет. Боюсь только, она слишком молода для такого старика.

— Что она слишком молода — беда небольшая, — сказала Чжан. — Беда, что он слишком стар. Господин Чжан Ши-лянь, конечно, останется доволен. А вот красотка навряд ли будет счастлива. Надо поубавить ему десяток-другой годов, чтобы разница не казалась слишком большой.

— Завтра как раз счастливый день для браков, — сказала Ли. — Сперва сходим к господину Чжану и договоримся насчет подарков для невесты, а потом пойдем к сановнику Вану и закончим дело.

Условившись таким образом, они разошлись, и больше сказать об этом нечего.

На следующий день, как и было условлено, свахи встретились и отправились в дом господина Чжан Ши-ляня.

— Мы приняли в расчет ваши три условия, господин Чжан, — сказали они, — и нам посчастливилось найти такую невесту, которая как нельзя лучше отвечает всем трем: во-первых — красавица, во-вторых — из почтенного дома сановника Вана, в третьих — приданое ценою в сто тысяч связок. Мы только одного опасаемся — как бы не сказали, что она слишком для вас молода.

— Сколько же ей лет? — осведомился Чжан Ши-лянь.

— Да этак на тридцать, а не то и сорок поменьше, чем вам, — ответила одна из свах.

От такого известия господин Чжан Ши-лянь так и просиял.

— Надеюсь, что вы благополучно завершите начатое! — воскликнул он.

Чтобы не затягивать наш рассказ, сообщим сразу, что обе стороны быстро пришли к согласию и, как принято, обменялись подарками. Жених в согласии с обычаем преподнес невесте гуся. После этого сыграли свадьбу — среди цветов, при красных свечах. На другое утро новобрачные совершили жертвоприношение у семейного алтаря. Господин Чжан Ши-лянь облачился в шелковый пурпурного цвета халат, новую шапочку, новые чулки и туфли. Молодая жена была в алом шелковом платье с широкими рукавами и золотым шитьем. Такою же вышивкой — золотыми цветами — был украшен головной убор и покрывало. Поистине:

Брови — месяц молодой,

Щеки — персик наливной,

Кожа — с яшмовым отливом,

Статью — редкостный цветок.

Слов не хватит описать красу,

Краски бледны чары передать.

Не ищи Пэнлай за далью гор,

Ведь Бессмертная — перед тобой.

Господин Чжан Ши-лянь внимательно оглядел ее с ног до головы и в душе поздравил себя. Когда же новобрачная подняла покрывало и увидела седые волосы и бороду мужа, она втайне прокляла свою судьбу. После брачной ночи господин Чжан пребывал в полном довольстве, зато его супруга была в отчаянии.

Через месяц с небольшим после свадьбы в дом Чжан Ши-ляня явился какой-то человек. Поклонившись хозяину, он сказал:

— Сегодня день вашего рождения. Вот ваш гороскоп.

Надо сказать, что у господина Чжана давно вошло в обыкновение гадать о своей судьбе в первый и пятнадцатый день каждого месяца, а также в день рождения. Молодая жена случайно заглянула в гороскоп, и слезы хлынули у нее из глаз: оказалось, мужу уже за шестьдесят. «Обманули свахи», — с отчаянием думала она. Глядя на мужа, она замечала, что последние дни он дряхлеет все больше. Воистину:

Ноет поясница,

Глаз один слезится,

Плохо слышат уши,

Из носу — водица.

Однажды Чжан сказал жене:

— Дорогая моя супруга, мне нужно отлучиться по делам. Побудь одна дома и ни о чем не тревожься.

— Надеюсь, вы ненадолго, — с трудом выдавила молодая жена.

Чжан Ши-лянь ушел, а жена горько задумалась: «С моей красотой, с моим приданым — и вышла за седого старика. Ну, не обидно ли?»

Стоявшая рядом служанка сказала:

— Почему бы вам, госпожа, не отвлечься немного, не рассеяться?

Молодая женщина решила послушаться совета служанки.

Следует заметить, что в передней половине дома Чжан Ши-ляня помещалась лавка, где торговали нитками и румянами. Вдоль стены стояли шкафы с товарами, а посредине висела бамбуковая занавесь с красной шелковой бахромой. В лавке были оба приказчика; один звался Ли Цин, и ему было за пятьдесят, другому, по имени Чжан Шэн, шел четвертый десяток. Увидев, как служанка поднимает занавесь, они спросили:

— Что случилось?

— Сейчас придет госпожа посмотреть на улицу.

Вошла молодая хозяйка, и оба приказчика отвесили ей низкий поклон. Когда же она разомкнула пунцовые губки, за которыми сверкнули два ряда блестящих, как яшма, зубов, и произнесла несколько слов, Чжан Шэн был поражен до глубины души.

Неодолима, как пустыня,

Недостижима, словно дно морское,

Таинственна, как холм могильный,

Непостижима, словно беспредельность.

Хозяйка обратилась сначала к Ли Цину и спросила:

— Вы давно работаете у господина Чжана?

— Больше тридцати лет, — ответил Ли Цин.

— Господин хорошо обращается с вами? — снова осведомилась хозяйка.

— Да, госпожа, я получаю все, что только нужно для жизни, — снова ответил Ли Цин.

С теми же вопросами хозяйка обратилась ко второму приказчику.

— Мой отец работал у хозяина больше двадцати лет, — отвечал Чжан Шэн. — Я поступил сюда еще при жизни отца, вот уже больше десяти лет назад.

— А как относится хозяин к вам?

— Господин дает все необходимое, чтобы мне с матерью одеться и прокормиться.

— Обождите немного, — сказала приказчикам молодая хозяйка и снова ушла к себе.

Вскоре она возвратилась и протянула что-то Ли Цину. Тот, низко поклонившись, учтиво принял подарок. Затем хозяйка обратилась к Чжан Шэну:

— Я сделала подарок Ли Цину, и было бы несправедливо не подарить что-нибудь и вам. Вот возьмите. Невелика ценность, но может оказаться не без пользы.

Чжан Шэн, по примеру Ли Цина, принял подарок и, низко кланяясь, поблагодарил. Хозяйка несколько времени наблюдала за тем, что делается на улице, а потом удалилась в свои покои. Приказчики же вернулись к своим занятиям.

Заметим кстати, что Ли Цин получил десять серебряных монет, а Чжан Шэн — десять золотых. Однако Чжан не знал, что получил Ли, точно так же, как Ли не знал, что досталось Чжану.

День близился к концу. Поглядите, как это было:

Туман спустился,

Птицы приумолкли.

Красавица свечу уносит в спальню,

Прохожий ищет для себя ночлег,

Пастух в деревню стадо подгоняет,

Рыбак с садком бредет сквозь тростники.

Когда стемнело, приказчики подсчитали выручку, разнесли все по книгам, а книги представили хозяину. Там было подробно записано, что за день купили, что продали и на сколько отпустили в долг.

У господина Чжана было заведено, чтобы приказчики поочередно оставались в лавке на ночь. В ту ночь очередь караулить лавку выпала Чжан Шэну. Он долго сидел праздно в темной комнатке, освещенной одною лампой, пока не начал готовиться ко сну. Вдруг у дверей постучались легонько.

— Кто там? — спросил Чжан Шэн.

— Открой скорее, тогда скажу, — отвечали за дверью.

Он отворил, кто-то проскользнул в комнату и укрылся в тени. Чжан Шэн вгляделся пристальнее и увидел женщину.

— Зачем ты здесь так поздно? — спросил приказчик, удивленный и растерянный.

— Я не по своему делу, — ответила женщина. — Меня прислала та, которая сегодня сделала тебе подарок.

— Госпожа подарила мне десять золотых монет. Наверно, она хочет, чтобы я вернул эти деньги обратно? — сказал Чжан Шэн.

— Ничего подобного! Ведь Ли Цин тоже получил десять монет, но только серебряных. Госпожа посылает тебе еще подарок. — С этими словами она сняла со спины узел и развязала его. Вот платье для тебя, а вот несколько вещей для твоей матери.

Женщина положила одежду перед Чжан Шэном и выскользнула из комнаты. Но тут же вернулась и добавила:

— Главное забыла!

Она вынула из рукава слиток в пятьдесят лян серебром, отдала приказчику и удалилась.

Чжан Шэн, получивший без всякой видимой причины столько подарков и решительно не понимавший, в чем дело, не сомкнул глаз до рассвета.

На другое утро Чжан открыл лавку, как обычно, и начал торговлю. Дождавшись Ли Цина, он передал ему дела, а сам отправился домой и тут же выложил перед матерью деньги.

— Откуда у тебя все это? — воскликнула мать. Чжан Шэн подробно рассказал ей, что произошло накануне ночью. Мать выслушала его и сказала:

— Сын мой, почему это молодая хозяйка дарит тебе и золото, и платье, и серебро? Мне уже за шестьдесят, после смерти твоего отца вся моя надежда — только ты один. Если с тобой что случится, куда мне, старухе, деваться? Не ходи ты завтра на службу!

Чжан Шэн был почтительный сын и всегда слушался матери. Поэтому назавтра он в лавку не явился. Хозяин послал слугу справиться, почему его нет. Мать Чжан Шэна сказала:

— Сын простыл немного и чувствует, себя не совсем хорошо, потому и не смог прийти на службу. Передай хозяину: как только ему станет чуть полегче — сейчас же будет.

Прошло несколько дней. Чжан Шэн по-прежнему не появлялся, и к нему отправился Ли Цин.

— Что же это Чжан Шэн все не выходит? — спросил он. — В лавке я один, помочь некому.

Мать снова сослалась на недомогание сына и прибавила, что за последние дни ему стало хуже. Так Ли Цин и ушел ни с чем. Хозяин посылал к Чжан Шэну еще несколько раз, но мать всякий раз отвечала, что он по-прежнему нездоров. Убедившись, что никакие напоминания не помогают и Чжан Шэн упорно не появляется, хозяин решил, что приказчик нашел себе другое место.

Между тем Чжан Шэн сидел безвыходно дома. Время летело быстро. Дни мелькали, как ткацкий челнок, и незаметно протекло больше месяца. Но хорошо известно, что, сидя сложа руки, можно проесть и гору. Правда, Чжан Шэн получил от молодой хозяйки немало подарков, однако разменять серебро он не решался, а продать что бы то ни было из одежды считал неловким. Так день за днем, месяц за месяцем проводил он в четырех стенах без всякого дела и быстро прожил все, что имел. Тогда он сказал матери:

— Ты не разрешила мне ходить в лавку хозяина, господина Чжан Ши-ляня, и теперь я остался без работы. Но как же мы станем жить, если я и дальше буду сидеть дома сиднем?

Выслушав его, мать указала пальцем на потолочную балку:

— Видишь, что там?

Чжан Шэн поднял глаза к потолку и увидел какой-то сверток. Мать сняла сверток и сказала Чжан Шэну:

— Эти вещи позволили твоему отцу вырастить тебя.

Они развернули бумагу; под нею скрывалась пестрая ивовая корзинка.

— Последуй примеру отца — начинай торговлей нитками и помадой, вразнос.

Вскоре наступил Праздник фонарей. Чжан Шэн подумал: «Вечером у ворот императорского дворца будет целое море света». И, обратившись к матери, спросил:

— Как по-твоему, что, если бы я пошел полюбоваться на праздник?

— Сын мой, — ответила мать, — если пойдешь к дворцовым воротам, придется проходить мимо дома бывшего хозяина. Тебя там давно не видали, и я боюсь, как бы чего не случилось.

— Но ведь на праздник идут все, — возразил Чжан Шэн. — Говорят, в этом году будет особенно красиво. Я вернусь рано, мимо дома бывшего хозяина проходить не стану, так что ничего дурного не случится.

— Ну что ж, тогда ступай. Только прошу тебя, не ходи один. Пойди с кем-нибудь из приятелей.

— Мы пойдем с Ваном Младшим.

— Хорошо, — согласилась мать, — но смотри не пей вина, и потом, вдвоем пойдете, вдвоем и возвращайтесь.

Выслушав все наставления, молодые люди отправились к дворцовым воротам полюбоваться Праздником фонарей. Прибыли они как раз вовремя: только начали подносить вино и раздавать деньги, и то и другое — от имени государя. Кругом царило веселье. Ван, однако же, сказал:

— Отсюда мы ничего не увидим: ростом мы не вышли и сил у нас маловато. Сомнут еще да раздавят, чего доброго. Пойдем лучше в другое место. Посмотрим, как из фонарей сделали морских чудовищ и громадных черепах.

— Какое это место? — спросил Чжан Шэн.

— Разве ты не знаешь? — удивился Ван. — Так украшен дом сановника Вана. Вечером фонари зажгут, и все соберутся смотреть.

Приятели повернули обратно и вскоре очутились подле дома сановника. Но и тут народу было не меньше, чем у дворцовых ворот, и царило такое же оживление. Случилось так, что перед воротами сановника Ван Младший куда-то исчез. Чжан Шэн очень огорчился.

«Как же я теперь вернусь домой? — думал он. — Ведь мать наказывала: вместе идите, вместе и возвращайтесь. Если я вернусь первый, это еще полбеды. Но если Ван придет раньше моего, мать будет беспокоиться».

Одиноко и без всякого интереса к празднику пробирался он сквозь толпу, как вдруг ему пришло в голову: «Ведь здесь поблизости дом моего бывшего хозяина! В Праздник фонарей он всегда закрывает лавку раньше обычного и, наверное, пускает шутихи и сейчас еще празднует». И сам того не замечая, он побрел к дому бывшего хозяина.

Каково же было его изумление, когда он увидел, что ворота заперты и крест-накрест заколочены двумя бамбуковыми шестами. Фонарь, подвешенный на кожаных ремешках, освещал объявление на воротах. Сперва Чжан Шэн ничего не мог понять. Потом, подойдя поближе, начал читать объявление: «Сыскное управление города Кайфэна установило, что житель Кайфэна Чжан Ши-лянь повинен…» Не успел Чжан Шэн прочитать, в чем же заключается вина его хозяина, как кто-то крикнул у него над ухом:

— Что тебе здесь надо?

Чжан Шэн бросился бежать. Тот, что его окликнул, ринулся следом, вопя без умолку:

— Эй! Кто ты таков? Как посмел явиться сюда? И почему читаешь объявление ночью?

Чжан Шэн в ужасе мчался со всех ног и мигом добежал до переулка, который вел к его дому. Была уже полночь. По небу плыла луна. Чжан Шэн как раз собрался свернуть в знакомый переулок, когда снова услышал за спиной шаги, и чей-то голос произнес:

— Господин Чжан, один человек хотел бы вас видеть.

Обернувшись, Чжан Шэн узнал слугу из харчевни и подумал: «Это, наверное, Ван. Вот и прекрасно. Выпьем по чаше-другой, и по домам».

Вслед за слугой он вошел в харчевню, поднялся на второй этаж. Слуга остановился у какой-то двери и сказал:

— Здесь.

Чжан Шэн откинул занавеску — в комнате сидела женщина. Волосы и платье ее были в беспорядке. Поистине как в стихах:

Клочья мрачной тучи грозовой —

А была ведь, помнится, прелестна;

Слезы на лице не высыхают —

А была беспечной знатной дамой…

Черной тучею луну закрыли,

В грязь дорожную пион втоптали!

— Это я просила вас прийти, господин Чжан, — сказала женщина.

Чжан Шэн пристально вглядывался в ее лицо — оно казалось знакомым, — но вспомнить, кто это, он не мог.

— Вы не узнаете меня, господин Чжан! — воскликнула женщина. — Ведь я жена вашего бывшего хозяина!

— Как вы сюда попали, госпожа? — спросил Чжан Шэн в изумлении.

— О, это долгая история, — ответила женщина.

— Но как вы очутились в таком положении? — настаивал Чжан Шэн.

— Не надо было мне верить свахам и выходить за господина Чжана, — отвечала женщина. — Оказывается, он чеканил фальшивую монету. Когда это открылось, его схватили и увели в сыскное управление. Где он сейчас, я не знаю. Дом и все имущество описали и опечатали. Теперь я совсем одна. Мне некого попросить о помощи, единственная моя надежда — ваша доброта. В память о моем добром к вам расположении в прошлом, разрешите мне пожить несколько времени в вашем доме.

— Это никак невозможно, госпожа! — ответил Чжан Шэн. — У меня очень строгая мать. Да и верно говорится в пословице: «Не завязывай туфли на чужой бахче, не поправляй шляпу под чужою сливой», иначе — не делай того, что может вызвать подозрение. Нет, вам никак нельзя у меня жить!

— А мне кажется, тут скорее подошла бы другая пословица: «Легко приманить змею, да трудно от нее избавиться». Вы боитесь, что я прогощу слишком долго и окажусь для вас бременем. Так вот, взгляните. — И с этими словами она пошарила за пазухой и что-то оттуда вытянула.

Но недаром говорят:

Услышав колокол — ищи,

Не храм ли где-то здесь?

Увидев берег — присмотрись,

Селенья нет ли тут?

В руках молодой женщины сверкала нитка жемчуга из ста восьми жемчужин, играющих всеми цветами, крупных, как бобовые зерна. Чжан Шэн не мог сдержать восхищения:

— В жизни не видал таких драгоценностей!

— Все наше имущество, не исключая и моего приданого, власти отобрали, — продолжала женщина, — но это мне удалось спрятать. Ах, Чжан Шэн! Если вы согласитесь меня приютить, мы сможем продавать жемчужину за жемчужиной и проживем неплохо.

После этих слов Чжан Шэн почувствовал себя так, как изображено в стихах:

По дороге домой еле-еле плетется твой конь,

И тоскливо тебе: развеселые кончились дни…

Дом питейный, и деньги, и женского взора огонь —

Хоть кого соблазнят, одурманят любого они!

— Если вы хотите пожить в нашем доме, госпожа, прежде всего надо спросить мою мать, — пробормотал Чжан Шэн.

— Я пойду вместе с вами, — сказала женщина, — и подожду на другой стороне улицы.

Придя домой, Чжан Шэн рассказал матери обо всем, что случилось. Сердце у нее было доброе, и, услыхав про беды молодой женщины, она воскликнула:

— Ах она бедненькая! Какое горе! А где она сейчас?

— Ждет на другой стороне улицы, — ответил Чжан.

— Так зови ее сюда! — сказала мать.

Молодая женщина вошла, обменялась с матерью Чжана приветствиями и подробно рассказала о своем замужестве от начала до конца.

— У меня нет никого на всем белом свете, — завершила она. — Вот почему я и пришла к вам в надежде, что вы разрешите мне остаться.

— Ну что же, побудьте у нас несколько дней, — сказала мать Чжан Шэна. — Но только мы живем бедно, боюсь, что вам у нас не понравится. Может, потом вы вспомните про кого-нибудь из родных и переберетесь к ним.

Молодая женщина опять достала из-за пазухи нитку жемчуга и отдала матери Чжан Шэна. Та полюбовалась жемчугом при свете лампы.

— Можно завтра же срезать и продать одну жемчужину и открыть торговлю нитками и румянами, — сказала молодая женщина. — А на дверях повесим цветную корзинку, вместо вывески.

— За такую драгоценность, даже если продать по дешевке, можно взять большие деньги, — сказал Чжан Шэн. — К тому же и пятьдесят лян серебром лежат у нас нетронуты. На все вместе закупим много товару.

Так они и сделали. Вскоре Чжан Шэн открыл свою торговлю, которая как бы заменила собою лавку прежнего его хозяина. Отныне все стали величать его «молодым господином Чжаном».

Между тем бывшая хозяйка несколько раз пыталась соблазнить Чжан Шэна, но он не поддавался соблазну, потому что по-прежнему видел в ней свою хозяйку.

Вскоре наступил цинмин{312}:

Повсюду видишь дымное куренье,

Бумажный пепел от могил летит,

В лугах душистых слышны плач и пенье,

То небо ясно, то опять дождит.

В листве хайтана{313} неумолчны трели,

Пьянчужка спит в густой тени ветвей,

Прелестных дев влекут к себе качели.

Возносят к небу, как волшебниц-фей.

Все жители Кайфэна вышли погулять к пруду «Золотое сияние». Среди других отправился на прогулку и молодой господин Чжан. Возвращаясь под вечер и подходя к воротам «Десять тысяч побед», он вдруг услышал, как его окликнули: «Приказчик Чжан!»

«Сейчас все зовут меня «молодым господином Чжаном», — подумал Чжан Шэн. — Кто бы это мог назвать меня приказчиком?» Он обернулся и увидел своего бывшего хозяина. На лице его золотистою краской были выколоты четыре знака. Волосы Чжан Ши-ляня были растрепаны, лицо не умыто, платье неопрятно.

Чжан Шэн тотчас пригласил бывшего хозяина в харчевню и, когда они нашли укромный уголок и сели, спросил:

— Как вы оказались в такой крайности, хозяин?

— Не надо мне было жениться на этой женщине из дома сановника Вана! — горестно промолвил господин Чжан. — В первый день нового года она сидела у двери и смотрела на улицу. Мимо проходил мальчишка-прислужник с корзиною. Жена окликнула его и спросила: «Что нового в доме сановника Вана?» Мальчик ответил: «Ничего особенно нового, кроме одного: позавчера господин Ван обнаружил, что у него пропала нитка жемчуга из ста восьми жемчужин. На ноги подняли весь дом, всем досталось!»

Слушая его, жена то краснела, то бледнела. Мальчик пошел своей дорогой, а к нам вскорости нагрянули стражники, человек двадцать или тридцать. Они забрали все наше добро — и мое собственное, и приданое жены. Меня увели в сыскное правление и жестоко пытали — все спрашивали, где жемчуг. Но я и не видывал никогда никакого жемчуга и только про то и твердил. Тогда меня избили палками и чуть живого бросили в тюрьму. А жена в тот же день повесилась у себя в комнате. Никаких улик, однако ж, против меня не было, и в конце концов меня выпустили. Но нитку жемчуга так и не нашли.

Выслушав рассказ хозяина, Чжан Шэн подумал: «Но ведь и эта женщина, и этот жемчуг у меня в доме! К тому же несколько жемчужин мы уже продали».

Чжан Шэн был в совершенном смятении. Он предложил бывшему хозяину еще вина и еды, а потом попрощался и ушел.

«Что бы это могло значить?» — думал он дорогой. Вернувшись к себе и увидев молодую женщину, он задрожал и взмолился:

— Смилуйтесь, пощадите, госпожа!

— Что такое? О чем вы? — спросила женщина.

Чжан Шэн пересказал ей все, что услышал от старого хозяина. В ответ женщина сказала:

— Все понятно. Взгляните на меня: одежда на мне такая же, как на всех, голос звонкий и чистый. Но мой муж узнал, что я живу у вас в доме, и нарочно придумал всю эту чушь, чтобы вы меня прогнали.

— Пожалуй, что это и так, — согласился Чжан Шэн. Прошло несколько дней. Чжан Шэн был у себя, как вдруг услыхал чей-то зов с улицы:

— Молодой господин Чжан! К вам пришли!

Чжан Шэн вышел навстречу гостю и увидел прежнего хозяина. «Вот и хорошо, — подумал Чжан Шэн. — Сейчас приглашу сюда молодую хозяйку — пусть они встретятся. Тогда станет ясно, человек она или дух». И он велел служанке позвать молодую госпожу. Но во внутренней половине дома никого не было: женщина исчезла. Чжан Шэн окончательно уверился, что это был дух. Теперь он подробно рассказал хозяину обо всем, что с ним произошло.

Выслушав его, Чжан Ши-лянь спросил:

— Где же эта нитка жемчуга?

Чжан Шэн прошел внутрь дома и вынес жемчуг. Тогда бывший хозяин упросил его пойти вместе к сановнику Вану и вернуть оставшиеся жемчужины, цену же проданных обещал возместить из собственного состояния. После этого сановник Ван помиловал старика, вернул ему все его добро, и тот снова открыл свою торговлю нитками и румянами.

Чжан Ши-лянь пригласил даосских монахов из монастыря «Небесное благословение», и они принесли жертву его умершей жене, дабы дух ее обрел успокоение.

Видимо, молодая хозяйка так горячо любила Чжан Шэна при жизни, что и после смерти дух ее не хотел с ним расстаться. К счастью, Чжан Шэн был человек целомудренный и не поддался искушению, что и спасло его от многих бед. В наше время люди часто уступают соблазнам богатства и похоти, таких же, как Чжан Шэн, не встретишь и одного среди десяти тысяч. Потому его и прославляют стихи:

Опасных прелестей полны разврат, тугой карман!

Но не собьют они с пути, когда мораль тверда.

И если будешь с юных лет порядочен, как Чжан, —

Тебе ни дух, ни человек не причинят вреда.

Примечания

1

Здесь и далее стихи в переводе С. Торопцева (под редакцией Г. Ярославцева).

2

Чжуан-цзы (IV—III вв. до н. э.) — древний китайский философ, обожествленный в религии даосизма.

3

См. сборник «Гуляка и волшебник». М., «Художественная литература», 1970.

4

Ло Е. Записки охмелевшего старца («Цзуйвэн таньлу»), Шанхай, Изд-во «Гудянь вэньсюэ», 1957, с. 5.

5

Здесь и далее в скобках даны примечания Лу Синя.

Комментарии

1

Лэ Ши (930—1008) — крупный чиновник, историограф сунского двора. Написанная им новелла основана на исторических фактах.

2

Название новеллы в оригинале — «Частное жизнеописание Ян Тай-чжэнь».

3

Чжао-цзюнь (Ван Чжао-цзюнь) — знаменитая красавица, наложница императора Ханьской династии Юань-ди (48—33 гг. до н. э.). У императора был столь многочисленный гарем, что многих обитательниц он никогда не видел и потому велел придворному художнику написать их портреты, чтобы по портретам выбирать себе красавиц. Зная об этом, все наложницы подносили художнику подарки, чтобы он изобразил их покрасивее. Одна Чжао-цзюнь, веря в свою красоту, ничего не подарила художнику. На портрете она выглядела хуже, чем в жизни, и император обошел ее вниманием. Когда же гуннские послы попросили послать придворную красавицу в подарок своему правителю, он приказал отправить Чжао-цзюнь. Лишь при отъезде Чжао-цзюнь император впервые увидел ее, был потрясен ее красотой и огорчен утратой.

4

Люй-чжу — любимая наложница богача Ши Чуна, жившего во времена династии Цзинь (265—420). (Подробнее см. повесть «Ловкий парень»).

5

В годы «Кайюань»… — В Китае летосчисление велось по годам правления императоров. Годы «Кайюань» (713—742) — один из девизов правления Сюань-цзуна (712—756), императора династии Тан (618—907).

6

…к великому князю Шоу. — Князь Шоу — один из братьев императора Сюань-цзуна.

7

«Тяньбао» (742—756) — девиз правления Сюань-цзуна.

8

Гао Ли-ши (683—762) — евнух, крупный политический деятель, фаворит Сюань-цзуна.

9

…посвятить в даосские монахини. — Даосизм — одно из древнейших учений китайской философии, в основе которого лежало учение о Дао — единой, скрытой, первоначальной творческой силе, первоисточнике и первопричине всякой жизни. В средневековом Китае даосизм стал религией с многочисленным пантеоном божеств.

10

…была возведена в звание гуйфэй… — Фэй — один из титулов императорской наложницы, считался вторым после титула императрицы. Гуйфэй — персональный титул императорской наложницы, буквально: драгоценная наложница государя.

11

…любовался горой Нюйцзи. — Гора названа по имени торговки вином, удостоившейся бессмертия.

12

Лю Юй-си (772 — 842) — поэт эпохи Тан, политический деятель, философ.

13

…к трем сферам. — Имеются в виду небесные сферы, где, по понятиям даосской религии, обитали бессмертные.

14

А вот что говорится об этом в «Иши». — Речь идет о книге «Забытые исторические события», ныне утраченной.

15

Ли — мера расстояния, ныне равная 576 м.

16

Хуэйфэй — персональный титул, буквально: послушная наложница государя.

17

…ее отцу… была посмертно пожалована должность правителя Цзииня, а матери… титул владетельницы Лунси. — В Китае был распространен обычай пожалования персональных титулов в знак благоволения императора к какому-либо лицу.

18

…примыкавшая к Запретному городу. — Запретный город — императорская резиденция в столице.

19

Ань Лу-шань — полководец тюркского происхождения, командовал наемной армией из некитайских народов у северных границ империи. Соединившись с тюркскими отрядами и привлекши на свою сторону кочевников, от которых он был призван защищать Китай, Ань Лу-шань в 755 г. восстал и возглавил поход на Чанъань. В 756 г. в руках мятежника оказались обе столицы Танского государства — восточная — Лоян и западная — Чанъань, и он провозгласил себя императором, но был убит собственным сыном Ань Цин-сюем. В стане восставших начались распри, и в 763 г. мятеж был подавлен вновь набранной китайской армией.

20

Общим именем «ху» (или «бэйху» — северные варвары) китайцы называли все некитайские народности, жившие к западу и к северу от Китая.

21

…открыли квартал Аньсин… — Столица Чанъань была распланирована строго по странам света и делилась на кварталы. На ночь входы в кварталы перекрывались.

22

Гочжун — буквально: верный государству. Этот персональный титул после смерти Ян Сяня вышел из употребления.

23

…по сто тысяч связок монет. — В старом Китае медные деньги имели отверстие посередине и нанизывались на бечевку. Связка из тысячи монет служила денежной единицей.

24

Ду Фу (712—770) — великий поэт эпохи Тан. В новелле приводится одно из ранних его произведений. Позднее им были созданы стихи, в которых отразились бедствия народа в годы восстания Ань Лу-шаня.

25

Праздник начала лета — отмечается пятого числа пятого месяца по лунному календарю.

26

Князь Нин — один из братьев императора Сюань-цзуна.

27

Чжан Ху (IX в.) — поэт, известный стихами о придворной жизни.

28

Праздник фонарей приходится на пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю; им завершается цикл новогодних праздников. В этот день вечером в прежние времена дома украшались разноцветными фонариками, на улицах устраивались гулянья.

29

Рожденье сына — не всегда удача, // Рожденье дочки — не всегда печаль. — В Китае с древних времен рождение сына — продолжателя рода — считалось большим счастьем, а рождение девочки воспринимали равнодушно. Иногда новорожденных девочек бросали на произвол судьбы или даже убивали. Судьба Ян гуйфэй поколебала вековечные представления.

30

Поднебесная — поэтический образ Китая.

31

В это время в Цзяофане… — Цзяофан — школа при дворе императора Сюань-цзуна, где красивые девочки с детства обучались музыке, пению и танцам. Воспитанницы Цзяофана впоследствии своими выступлениями развлекали гостей на императорских пирах.

32

Чи — мера длины, ныне равная 32 см.

33

Фанчжан и Инчжоу — по преданию, острова-горы в Восточном море, где обитали бессмертные.

34

Дощечки из слоновой кости (или нефрита) держали перед собой в древности сановники на дворцовых приемах, чтобы записывать распоряжения императора. Впоследствии дощечка стала символом высокого сана.

35

По старым китайским представлениям, в каждом водном источнике — реке, озере или пруду — обитал дракон — хозяин этого источника, подчинявшийся драконам более крупных рек и, наконец, драконам — царям морей.

36

Хуцинь — струнный музыкальный инструмент; род скрипки.

37

Пипа — род лютни.

38

…музыкантам Грушевого сада и Палаты вечной весны… — Грушевый сад — школа театрально-циркового искусства, созданная императором Сюань-цзуном, в которой обучалось свыше трехсот человек, а также — несколько сот дворцовых девушек, живших в Палате вечной весны.

39

Фансян — музыкальный инструмент, состоящий из шестнадцати бронзовых прямоугольных пластинок, расположенных в два ряда на подставке. Музыкант, стоя, ударял по пластинкам маленьким бронзовым молоточком.

40

Кунхоу — музыкальный инструмент; род цитры.

41

Феникс — чудесная птица китайских легенд, символ императрицы и вообще женщины, удостоенной любви императора.

42

Мохэмило — племенное государство некитайских народов на территории нынешнего юго-западного Китая (провинции Юньнань-Гуанси).

43

«Юнтай» (498—499) — девиз правления императора Мин-ди династии Ци.

44

Хэн-э (Чан-э) — по преданию, жена мифического стрелка из лука по имени И; похитив у мужа эликсир бессмертия, который он добыл у царицы страны Запада — богини Сиванму, Хэн-э вознеслась на луну. Живя в Лунном дворце в полном одиночестве, Хэн-э, желая рассеять тоску, часто играла на флейте.

45

Цинь — струнный музыкальный инструмент, в древности пятиструнный, позднее семиструнный; род цитры.

46

Послали в Ханьлинь… — Ханьлинь — императорская академия, куда принимали людей, прославившихся конфуцианской образованностью и литературными дарованиями. Члены академии имели доступ ко двору и ведали составлением императорских указов.

47

Ли Бо (701—762) — великий поэт эпохи Тан, поэзии которого присущи вольнолюбие, гражданское мужество. Ли Бо не дорожил милостями императорского двора и провел жизнь в скитаниях.

48

…стихотворения на мотив… — Имеются в виду популярные в Китае стихотворения жанра цы, которые слагались на известную мелодию и лиричностью несколько напоминали романсы. Обычно цы не имели заглавия, вместо названия упоминалась мелодия, на которую они были написаны.

49

Не фея ль ты с Нефритовой горы… — Имеется в виду легенда из «Жизнеописания Му, Сына Неба, в которой рассказывается о царе Чжоуской династии — Му-ване (X в. до н. э.), отправившемся на запад и встретившем на Нефритовой горе богиню Сиванму в окружении фей-небожительниц. С тех пор Нефритовая гора в китайских легендах означает место, где обитают бессмертные красавицы.

50

Желанья — дождь и тучка над горою, — В оде «Горы Высокие Тан» поэта Сун Юя (III в. до н. э.) рассказывается о красавице фее с горы Ушань, которая явилась во сне чускому князю Хуай-вану и осчастливила его любовной лаской. Она предстала в виде дождевой тучки, а улетела легким облачком. Упоминание о горе Ушань и о дожде с тучкой стали в китайской поэзии символом любовного свидания.

51

Одну Фэй-янь сравнить могу с тобой. — Фэй-янь (Чжао Фэй-янь) — супруга императора Ханьской династии Чэн-ди (32 г. до н. э. — 6 г. н. э.) (см. новеллу «Порхающая ласточка»).

52

…«крушащей царство» рады… — Со времен древнейшего памятника китайской поэзии «Шицзина» (XI—VII вв. до н. э.), красавиц называли «сокрушающими царство», поскольку считалось, что увлеченно женской красотой заставляло государя забывать о государственных делах и вело царство к гибели. Здесь намек на Ян гуйфэй.

53

Цунь — мера длины, ныне равная 3,2 см.

54

Император Сунской династии Вэнь-ди — царствовал с 581 по 605 г.

55

Бэйху — см. коммент. 20.

56

«Чжэньгуань» (627 — 650) — девиз правления танского императора Тай-цзуна.

57

Сяо — супруга императора Сунской династии Ян-ди (605—617).

58

Разрывающая шелк — прозвание красавицы Мэй-си, наложницы князя Цзе (династия Ся, XVIII в. до н. э.), которая развлекалась тем, что слушала звук разрываемого шелка.

59

Красавица из юрты. — Имеется в виду Чжао-цзюнь (см. коммент. 3). Поскольку Ван Чжао-цзюнь большую часть жизни провела у кочевников, ее иногда называют «Красавица из юрты».

60

Кухарка у очага. — Намек на красавицу-вдову Чжо Вэнь-цзюнь, которая вопреки воле родных, нарушив заповеди конфуцианской морали, вышла замуж за поэта Сыма Сян-жу. Лишенные средств к существованию, супруги вынуждены были открыть кабачок, в котором поэт стоял за стойкой, а Чжо Вэнь-цзюнь стряпала.

61

Погубительница государства У — прозвание Си Ши, наложницы князя Юэ. Когда государство У победило княжество Юэ (V в. до н. э.), князь подарил свою красавицу-наложницу Си Ши победителю. Правитель У настолько пленился ею, что забросил государственные дела. Вскоре княжество Юэ нанесло поражение государству У.

62

Ступающая по лотосам, — Намек на Пань-фэй (Пань Шу-фэй), наложницу князя Дун Хуня, правителя династии Южная Ци (479—502). Для нее были построены четыре дворца, а дорожки, по которым она ступала, выстелены лотосами, изготовленными из золота.

63

…с Персикового источника. — Персиковый источник, по преданию, протекал по стране, где люди жили в равенстве и труде и наслаждались миром и весельем. Выражение «Персиковый источник» стало символом страны счастливых людей.

64

Оставившие следы на бамбуке. — Имеются в виду жены мифического государя Шуня (см. также новеллу «Наложница Мэй», коммент. 149), оплакивавшие своего покойного мужа на берегу реки Сян; их слезы оставили на прибрежном бамбуке следы.

65

Бросившаяся в волны. — Намек на девушку Цао Э, жившую во времена династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.). Когда она узнала, что ее отец утонул, она утопилась вслед за ним.

66

Сборщица цветов. — В китайской поэзии традиционен образ красавицы, собирающей цветы. Первым его применил поэт Цао Чжи (192—232) в стихах о фее реки Ло. Вероятно, она и имеется в виду в новелле.

67

Обитательница золотоверхих покоев — А-цзяо, впоследствии императрица, супруга ханьского императора У-ди (140—83 гг. до н. э.). Еще в детстве будущий император обещал девочке А-цзяо, если она станет его женой, построить для нее дворец с золотой крышей и выполнил обещание.

68

Снимающие поясные подвески. — В книге «Жизнеописания бессмертных небожителей» есть рассказ о некоем Чжэн Цзяо-фу, который однажды на горе встретил двух красавиц. Пояс каждой из них был украшен подвеской с жемчужиной. Чжэн попросил подарить ему подвески, и красавицы отдали их ему.

69

Обернувшаяся облаком. — Имеется в виду фея с Нефритовой горы.

70

Служительница богини Сиванму. — Имеется в виду небожительница Дун Шуан-чэн.

71

Та, которой подводили брови. — Намек на супругу столичного градоначальника времен Ханьской империи Чжан Чана, которой муж в знак любви самолично подводил брови.

72

Играющая на флейте. — Намек на Лун-юй, дочь циньского князя Му-гуна, которую музыкант Сяо Ши научил играть на флейте.

73

Насмехающаяся над хромым. — Намек на красавицу из гарема Пинлин-цзюня, владетеля надела в царстве Чжао (Эпоха Воюющих царств, V—III вв. до н. э.). Однажды она посмеялась над вассалом своего господина, который был хром. Калека потребовал в отместку ее голову. Пинлин-цзюнь обещал, но не сдержал слова. Тогда вассалы начали покидать его, и Пинлин-цзюнь был вынужден отсечь голову насмешницы.

74

Красавица из лагеря в Гайся. — Имеется в виду Юй, возлюбленная полководца Сян Юя. Окруженный в 201 г. до н. э. войсками основателя Ханьской династии Гао-цзу и ожидая близкой гибели в бою, Сян Юй провел с красавицей последнюю ночь в шатре. В преддверии утренней битвы они пили вино, пели и плакали.

75

Сюй Фэй-цюн — фея, прислужница богини Сиванму, сопровождавшая богиню, когда та ездила по небу на колеснице.

76

Порхающая ласточка. — См. одноименную новеллу.

77

Обитательница Золотой долины. — Намек на Люй Чжу, наложницу богача Ши Чуна.

78

Блестящие волосы. — В летописи «Цзочжуань» есть упоминание о том, что некая госпожа из государства Южэн родила девочку удивительной красоты, с черными блестящими волосами. Впоследствии выражение. «Блестящие волосы» встречается у поэтов, например Бао Чжао (V в.) в «Оде о лотосе», как символ красавицы.

79

Пришедшая ночью. — Прозвание Сюэ Лин-юнь — наложницы вэйского императора Вэнь-ди (220—227), которую привезли в дар императору ночью, и все население столицы вышло ее встречать.

80

Красавицы Узорной и Весенней палат. — Чжан гуйфэй, Гун фэй и Кун фэй — любимые наложницы императора Чэньской династии Хоу-чжу (583—589), который построил для них три палаты: Узорную, Весеннюю и Созерцания фей.

81

Три цветка аромат источают в саду. — Намек на сестер Ян гуйфэй.

82

«Изгибающиеся, как натянутый лук»… — Прозвание красавиц из гарема чуских князей, которые во время любовных утех изгибались станом, как лук, откидывая назад голову так, чтобы волосы касались земли. Это движение впоследствии использовалось в танцах.

83

«Чуские строфы» — собрание поэтических произведений Цюй Юаня (ок. 340—277 гг. до н. э.), Сун Юя, а также других поэтов царства Чу. Составлено ханьским филологом Лю Сяном (79—8 гг. до н. э.).

84

Юань Цзай — первый министр императора Танской династии Дай-цзуна (762—780).

85

…приказал написать картину, дабы запечатлеть эту сцену в назидание потомству. — Китайские художники обычно писали картины не с натуры, а по памяти. Поэтому сцену было велено изобразить, когда плод уже был съеден, и императору с Ян гуйфэй не нужно было позировать перед художником.

86

Личжи — тропический плод красного цвета с белесой мякотью; напоминает клубнику.

87

…сутре о Высшей премудрости. — Имеется в виду очень краткая по размеру «Праджна парамита сутра», в которой говорится о могуществе божественного разума.

88

Ли Линь-фу — министр Сюань-цзуна в 734—753 гг.; все это время фактически управлял государством.

89

Су-цзун — сын императора Сюань-цзуна; правил с 756 по 762 г.

90

Не считаясь с правилами и приличиями… — Придворный этикет требовал, чтобы ко двору направлялись чинной процессией степенным шагом. Быстрая езда на лошади была в глазах народа неуважением к императору.

91

Цзинь — мера веса, около 600 г.

92

Срединное государство. — Древние китайцы делили страны света на восток, юг, запад, север и центр. Китай, по их представлениям, находился в центре вселенной.

93

…пала Тунгуань. — Тунгуань — застава в горном проходе у реки Хуанхэ, на подступах к столице Чанъань.

94

…туфаньские послы — то есть тибетские послы. В танское время Тибет был могущественным царством, распространившим свою власть и на часть Центральной Азии.

95

Чжан И-чжи — фаворит императрицы Танской династии У-хоу (684—705). Отличался редкостной красотой.

96

«Тяньшоу» (690—692) — один из девизов правления императрицы У-хоу.

97

«Чжидэ» (756—758) — один из девизов правления Су-цзуна, императора династии Тан.

98

«Ганьюань» (758—760) — девиз правления императора Су-цзуна династии Тан.

99

…владею искусством Ли Шао-цзюня. — Ли Шао-цзюнь — известный маг времен ханьского императора У-ди.

100

Пэнху (Пэнлай) — в даосской традиции один из островов в Восточном море, где обитали бессмертные.

101

…в годы «Тяньбао», по четырнадцатому году. — Имеются в виду события, связанные с мятежом Ань Лу-шаня.

102

…обманщика Синьюань Пина. — Намек на человека, жившего во времена ханьского императора Вэнь-ди (179—156 гг. до н. э.), который выдавал себя за чародея. Был разоблачен как обманщик и по настоянию конфуцианцев казнен.

103

…в седьмом месяце, в день, когда Волопас встречается с Ткачихою… — Легенда о разлученных влюбленных в китайской традиции связана со звездами, разделенными Млечным Путем. Одна из звезд — Волопас — символизирует Пастуха, которого полюбила Ткачиха — звезда созвездия Лира. «К востоку от Млечного Пути была Ткачиха, дочь небесного бога. Круглый год она трудилась, ткала из облаков небесное платье. Богу стало жаль ее, одинокую, и он отдал ее в жены Пастуху, что жил к западу от Млечного Пути. Выйдя замуж, Ткачиха перестала ткать, бог рассердился и велел ей вернуться и впредь видеться с мужем раз в год» (Юань Ко, Мифы древнего Китая). Ткачиха и Пастух стали символом глубокой любви, способной выдержать любые испытания.

104

…и в этой жизни, и во всех последующих. — По верованиям буддистов, после смерти душа человека переселяется в другие существа, высшие или низшие, в зависимости от содеянного в жизни. Только достигшие высшей праведности приобщаются душой к Будде, порвав бесконечную цепь перерождений.

105

…отказался от хлебной пищи и занялся воспитанием дыхания. — Отказ от употребления злаков в пищу, по вере даосов, очищал тело от грубых отбросов. Это был первый шаг в приобщении верующего к Дао. Воспитание дыхания вело к отказу от мирских желаний и стремлений, сосредоточению всех усилий верующего на глубоком, размеренном, замедленном дыхании. Замедленное дыхание должно было погашать в человеке жажду жизни.

106

Императрица Чжан — невестка Сюань-цзуна, супруга императора Су-цзуна.

107

…танского Мин-хуана… — Мин-хуан — посмертный титул императора Сюань-цзуна.

108

Чжан Ши — чиновник при дворе династии Северная Сун (960—1127).

109

Название новеллы в оригинале — «Записки о красном листе»

110

Император Си-цзун — царствовал с 874 по 889 г.

111

Конфуцианство — морально-этическое учение, основоположником которого был великий китайский философ Конфуций (551—479 гг. до н. э.).

112

…Ван Сянь-кэ, увидев… У-шуан… — Ван Сянь-кэ и У-шуан — персонажи новеллы Сюэ Тяо «Чудесное снадобье» (см. предисловие).

113

…сдавал экзамены… — В старом Китае образованные люди, желающие поступить на императорскую службу и стать чиновниками, должны были сдавать государственные экзамены.

114

…денег и шелка… едва доставало… — В сунское время шелком расплачивались наравне с деньгами.

115

…пора расцвета уже миновала. — Имеется в виду лучший возраст для брака от 18 до 30 лет.

116

Были исполнены все шесть брачных обрядов. — Подношение невесте сговорных даров, осведомление об ее имени, гадание о будущем счастье, подношение шелка и парчи, определение дня свадьбы, встреча свадебного поезда — шесть обрядов, издревле выполнявшихся при свадьбах знатных китайцев.

117

…попал к Источнику бессмертных. — Имеется в виду Персиковый источник.

118

…все было предопределено заранее! — Вера в предопределение судьбы волею неба была широко распространена в Китае еще с древности.

119

…Си-цзун вернулся в Западную столицу. — Имеется в виду город Чанъань, куда Си-цзун возвратился в 883 г.

120

…Юй Ю… был занесен в списки — то есть получил чиновничий ранг, после чего мог рассчитывать на солидную должность в государственном аппарате.

121

Чжан Цзюнь — поэт и крупный политический деятель при императоре Си-цзуне.

122

Ху и Юэ — общие названия северных и южных племен — соседей древнего Китая. Равнозначны понятиям Север и Юг.

123

Название новеллы в оригинале — «Частное жизнеописание императрицы Чжао Фэй-янь».

124

Когда она жила в доме Чжу… — Родители отдали девочку в услужение знатной семье Чжу. Там ее выучили петь и танцевать. Однажды император Чэн-ди остановился в доме Чжу и взял Чжао Фэй-янь к себе во дворец.

125

Чжаои — почетный титул, который император в особых случаях жаловал наложнице; приравнивался к рангу министра, а по званию — к княжескому достоинству.

126

…Чэн-ди редко осчастливливал… Восточные покои. — В комплекс императорских дворцов входили Центральный (парадный) дворец, где происходили официальные церемонии и вершились государственные дела, и Задний дворец, отведенный для гарема, в который мужчины не допускались. Задний дворец состоял из Срединного, который по традиции занимала мать императора, Восточного, где обитала супруга императора, и прочих — для наложниц.

127

Вдовствующая же императрица… — Имеется в виду мать императора Чэн-ди.

128

…из тех… что… «ездят на волах». — То есть юноша был знатного рода, но обедневшего настолько, что конь для выезда был ему не по средствам.

129

…император откинул рукава… — Откинуть рукава — жест, означающий у китайцев гнев.

130

…голову… хочу увидеть вздетой на шест… отсечь ей кисти и ступни, а тело бросить в отхожее место. — Разгневанный император перечисляет подряд виды казни, считавшиеся в Китае особенно позорными.

131

…дракон, опустившийся на… грудь. — Дракон — символ императора. Чжао Фэй-янь намекает на слова Бо, наложницы императора Ханьской династии Гао-цзу (206—194 гг. до н. э.), которая однажды сказала императору, что видела во сне, будто на грудь ей опустился дракон, на что Гао-цзу ответил: «Я сделаю этот сон явью». Вскоре Бо удостоилась близости с императором и стала матерью принца, впоследствии императора Вэнь-ди.

132

…одежды отца твоего и деда были желты. — В Древнем Китае бедняки носили накидки и шляпы из желтой соломы. Здесь императрица намекает на низкое происхождение Ван Шэна.

133

Лян — старая денежная единица в 37 г. серебра.

134

Яо — мифический государь, с которым связано множество преданий и легенд, в том числе и об его необычном рождении.

135

…будто ходите лишь в Центральный дворец. — Поскольку Центральный дворец был недоступен для женщин, чжаои уличает императора во лжи: если он бывает только в Центральном дворце, то как мог родиться от него ребенок у женщины, не имевшей туда доступа? Император должен был выбирать: либо признать, что лгал чжаои и ребенок от него, либо казнить служанку за измену.

136

Даюэ — первоначально кочевое племя, обитавшее в южной Монголии и нынешней китайской провинции Ганьсу; позднее под натиском гуннских племен откочевало на запад и создало в Средней Азии, Афганистане и Северной Индии Кушанское царство. Границы Кушанов доходили до Южного Алтая. Новеллист ошибочно приписывает им владения на севере.

137

У-ди — первый император династии Лян (502—556); правил с 502 по 549 г.

138

Название новеллы в оригинале — «История наложницы Мэй».

139

«Эрнань» — краткое название двух первых разделов «Шицзина» («Книга песен»), одной из канонических конфуцианских книг.

140

…прозвал ее «Цайпинь» — то есть по одной из песен «Шицзина». Считалось, что эта песня свидетельствует о том, что в древности женщин наряду с мужчинами допускали к храмовым церемониям. Ссылаясь на это место «Шицзина», передовые люди сунского времени предлагали давать женщинам образование.

141

Минь и Юэ… — Минь — старинное название юго-востока Китая (нынешняя провинция Фуцзянь). Юэ — наименование южной части Китая (нынешняя провинция Гуандун). Эти области славились красивыми девушками.

142

…закалывала волосы шпильками. — В Древнем Китае девушки закалывали волосы шпильками по достижении пятнадцатилетнего возраста. Позднее это выражение стало обозначать девушку на выданье.

143

Восточной столицей при династии Тан именовался нынешний город Лоян. В императорском Китае было четыре столицы: Западная, Восточная, Северная и Южная. При разных династиях столицами объявлялись разные города.

144

Се Дао-юнь — поэтесса, жившая в III в.

145

…Мэй сочиняла стихотворения в прозе… — Имеется в виду фу — один из древних жанров китайской литературы, процветавшей при дворе. Фу, напоминавшие торжественностью оды, посвящались выспренним описаниям дворцов, парков и красот природы.

146

…император… прозвал ее Мэй фэй. — Мэй фэй буквально: наложница Слива.

147

…жертвоприношений на священных треножниках… — Император совершал жертвоприношения предкам и воскурял благовония в старинных бронзовых сосудах, установленных на треножниках. Это была важнейшая религиозная прерогатива его сана. Дни жертвоприношений и ритуал строго регламентировались с древнейших времен.

148

…походов тысяч и тысяч колесниц… — Во времена династии Чжоу (1122—247 гг. до н. э.) могущество князей измерялось числом колесниц, которое они могли выставить на поле брани.

149

Император сравнивал их с Ин и Хуан. — Ин (Нюй-ин) и Хуан (Э-хуан) — дочери мифического государя Яо, выданные отцом за Шуня. Несмотря на наличие двух жен, в семье Шуня царил образцовый мир, поэтому старый Яо добровольно уступил ему престол. Э-хуан сделалась императрицей, а Нюй-ин — наложницей — фэй. После смерти императора Шуня его жены в знак скорби покончили с собой, утопившись в водах реки Сян. Их имена стали символом мира в семье.

150

…как некогда Сыма Сян-жу, сложивший оду «Там, где длинны ворота»… — Сыма Сян-жу — известный поэт Ханьской династии (скончался в 118 г. до н. э.). Прославился произведениями в жанре фу. Одно из них было писано по просьбе опальной императрицы Чэнь, супруги У-ди, которая, по преданию, этой одой вернула себе расположение государя.

151

Мой Чанмэнь заполонен тоской. — «Чанмэнь» по-китайски «Длинные ворота» (так называлась ода Сыма Сян-жу — см. предыдущий коммент.). Мэй намекает на дворец, в который ее удалили по настоянию Ян гуйфэй.

152

…память сохранила на Источники прогулки. — Имеются в виду Теплые источники в пруду императорского дворца.

153

Какая-то Цзян фэй… — Здесь Ян гуйфэй презрительно называет Мэй фэй по фамилии, игнорируя то время, когда Мэй фэй была в чести.

154

…Ань Лу-шань ворвался во дворец. — Имеется в виду танский полководец Ань Лу-шань (см. «Ян гуйфэй», коммент. 19).

155

Император бежал в западные области. — После захвата Чанъани войсками Ань Лу-шаня, Сюань-цзун бежал в западные области, отрекшись от престола в пользу своего сына Су-цзуна.

156

…главные три долга. — Согласно конфуцианской доктрине, люди в обществе связаны долгом государя и подданного, отца и сына, мужа и жены.

157

…трех сыновей его убьют… — Император Сюань-цзун имел сыновей от сестер Ян гуйфэй, которых взял себе в наложницы. Когда по требованию солдат Ян гуйфэй и ее брат были умерщвлены, сестры Ян тоже были убиты. Вместе с ними погибли и их дети.

158

«Цзочжуань» — древнейшая летопись, одна из классических конфуцианских книг, авторство которой приписывается Цзоцю Мину (IV в. до н. э.).

159

«Чуньцю» («Весны и осени») — древнейшая историческая хроника, в которой зарегистрированы события удела Лу (722—481 гг. до н. э.). Традиция приписывает ее составление Конфуцию.

160

…либо «Гунъяну», либо «Гуляну»… — «Гунъянчжуань» — комментарий к «Чуньцю», составленный Гунъян Гао, который учился у Цзы Ся, ученика Конфуция; книга была записана правнуком Гао, Гунъян Шоу (середина II в. до н. э.). «Гулянчжуань» — комментарий к «Чуньцю», составленный Гулян Ци, учеником Цзы Ся; на его основе возникла школа комментирования, критиковавшая комментарии Гунъян Гао. Позднее оба комментария вошли в число книг конфуцианского канона.

161

Название новеллы в оригинале — «Частное жизнеописание Ли шиши».

162

Бяньцзин (Бяньчэн или Бяньлян) — столица Китая при династии Северная Сун; ныне город Кайфэн.

163

…жертвовали… буддийскому монастырю. — В Бяньцзине было принято в соответствии с буддийским обычаем посвящать человека Будде. Монастырь извлекал из этого обряда выгоду, а верующие полагали, что посвященный обретает покровительство высших сил. Этот обряд означал поступление в монахи, но оставаться монахом было необязательно, и посвященный в любое время мог вернуться в мир.

164

Ее взяла на воспитание… матушка Ли… — В средние века гетеры, которые были уже непригодны для своей профессии, брали у бедняков девочек на воспитание. Девочки получали необходимое для гетеры образование: обучались литературе, стихосложению, каллиграфии, счету, верховой езде, танцам, музыке, хорошим манерам. Приемная мать, благодаря своим прежним связям, вводила юную гетеру в среду знати, оставаясь при ней в качестве экономки и участвуя в доходах. Приемные матери жестоко эксплуатировали своих воспитанниц. Гетера имела право отказаться от услуг «матери», только внеся крупную сумму — выкуп за средства, потраченные на ее воспитание.

165

…из тех, что были занесены в государственные списки. — Гетеры в Китае могли заниматься своей профессией только с официального разрешения властей. Их имена заносили в особые списки.

166

…правил император Хуэй-цзун. — Хуэй-цзун царствовал с 1101 по 1126 г., когда отрекся от престола в пользу своего сына Цинь-цзуна. В 1127 г. во время нашествия кочевых племен чжурчжэней и захвата Бяньцзина вместе с сыном попал в плен.

167

Цай Цзин, Чжан Дунь, Ван Фу — сановники сунского двора. Славились лестью и интригами, любовью к роскоши, лихоимством, взятками.

168

…продолжить дело Ван Ань-ши… восстановить закон о посевах. — Ван Ань-ши (1021—1086) — поэт, литератор, крупный государственный деятель и реформатор. Закон о посевах был введен им в 1070 г., отменен в 1086 г. По закону, крестьяне весной и летом получали из государственной казны ссуду зерном, а осенью, после урожая, погашали ее с процентами. Цай Цзин и его приверженцы в значительной мере использовали закон о посевах для личного обогащения.

169

Тун Гуань и Чжу Мянь — сановники Хуэй-цзуна, известные любовью к роскоши, развратом и трусостью. Казнены императором Цинь-цзуном в 1127 г. по обвинению в позорном бегстве с поля боя во время нашествия чжурчжэней.

170

Дворец прощаний — был построен Хуэй-цзуном около 1111 г. Во время выездов императора из столицы в поездки по стране двор провожал его до этого дворца.

171

…зрачки ясно блестели. — Китайцы с глубокой древности считали, что зрачок есть зеркало человеческой души. Знаменитый философ Мэн-цзы (IV в. до н. э.) писал: «Зрачок не может скрыть зла в человеке. Если человек честен, зрачок его блестящ. Если нет в нем прямоты, зрачок тускл».

172

«Дикий гусь опустился на отмель…» — древняя мелодия для цитры. Считалась изысканнейшей музыкой.

173

«Дагуань» (1107—1111) — один из девизов правления Хуэй-цзуна.

174

…написал: «Башня абрикосового опьянения». — В древности и в средние века в Китае не только принято было давать пышные названия дворцам, беседкам, паркам и пр., но и высоко ценилась каллиграфия, то есть красиво выполненная надпись. Особо почетным было получить автограф знатного или знаменитого человека. Император Хуэй-цзун прославлен в истории Китая как замечательный каллиграф. Сохранившиеся автографы Хуэй-цзуна считаются шедеврами китайского искусства каллиграфии.

175

Тройной повтор — то есть повтор трех последних фраз мелодии — древняя манера исполнения музыкального произведения. Играя мелодию в манере, модной в древние времена, героиня новеллы красавица Ли стремилась особо угодить императору.

176

…Хуэй-цзун посещал императорскую школу живописи… — Император Хуэй-цзун, сам талантливый живописец, создал при дворе школу живописи. В качестве тем он давал художникам отдельные строки из известных стихотворений, а также из собственных стихов.

177

…хмелеет гость дворцовый в абрикосах… — Под абрикосами подразумевается «Башня абрикосового опьянения» в доме красавицы, для которой император начертал надпись.

178

Императрица Чжэн — супруга Хуэй-цзуна.

179

«Сюаньхэ» (1119—1126) — девиз правления Хуэй-цзуна.

180

«Цанцзю» — древняя игра, заключавшаяся в том, что игроки одной из команд прятали в кулак крюк, а противник должен был угадать, у кого крюк в то время, как его незаметно передавали друг другу.

181

«Шуанлу» — игра в шашки.

182

Облавные шашки — игра, очень популярная в Китае и Японии. В древности игроки имели по 150 шашек, которые по одной выставлялись на доску. Если свои шашки окружали шашки противника, последние считались съеденными. Ныне число шашек возросло до 180, а игра усложнилась.

183

…праздник победы над Ляо. — Государство Ляо было создано киданями в северо-западном Китае. Существовало с 907 по 1125 г. Сунская империя в союзе с чжурчжэнями, создавшими государство Цзинь, разгромила Ляо и захватила часть ее территории.

184

…в ту пору начались набеги цзиньцев. — Цзиньцы (в прошлом чжурчжэни) обитали на востоке современной Маньчжурии. Первое упоминание о них в истории относится к началу VII в. Позднее чжурчжэни подчинились государству Ляо. В 1115 г. вождь чжурчжэней Ваньянь Агуда поднял восстание, разгромил государство Ляо и создал царство Цзинь. В 1127 г. цзиньцы захватили значительную часть Китая.

185

Чжан Бан-чан — сановник сунского двора, перешедший на сторону цзиньцев, помог врагам захватить столицу и взять в плен императоров Хуэй-цзуна и Цинь-цзуна.

186

Чжан Ци-сянь — крупный чиновник конца X — начала XI в. Новелла входила в сборник «Старые рассказы о лоянских чиновниках», написанный им в 1002 г., когда он служил по военному ведомству в Цинчжоу (ныне провинция Шаньдун).

187

Название новеллы в оригинале — «Братья Бай из Ваньчжоу встречаются с фехтовальщиком».

188

…стали есть мясо, беря его из чашек руками. — В Китае обычно едят палочками. По китайским понятиям, руками едят только нецивилизованные люди, варвары.

189

…жаждет постигнуть учение. — Имеется в виду стремление Бай Тин-жана приобщиться к магии даосов.

190

…всякий мог узнать их по изображению. — Слоны в собственно Китае не водились, а лишь на далеком юго-западе, так что большинство китайцев не имели о них реального представления.

191

Название повести в оригинале — «Ян Сы-вэнь в Яньшани встречает покойницу».

192

…черепашьим горам. — Для новогоднего праздника в сунской столице сооружался расписной павильон, который обвешивался фонариками. Роспись изображала духов, драконов, черепах; назывался павильон черепашьей или фонарной горой.

193

Башня «Восхваление добродетелей» украшала центральный вход в императорский дворец.

194

Дворец Шанцин — название одного из даосских храмов.

195

…третья стража. — В Китае сутки делились на двенадцать страж: семь дневных и пять вечерних, по два часа каждая; дневные стражи начинались в пять часов утра, вечерние — с семи часов вечера.

196

…на Ин или Пэн. — Ин (Инчжоу), Пэн (Пэнлай, Пэнху) — горы-острова в Восточном море, где обитали бессмертные.

197

Новогодняя ночь // И на севере тоже люба… — Хотя север Китая в сунское время был захвачен чжурчжэнями, китайские народные праздники там справлялись.

198

…не встретишь там крохотных ножек. — В XII в. в Китае получил распространение жестокий обычай бинтования ног у девочек. В царстве чжурчжэней такого обычая не было.

199

…а мужчины из ханьцев. — Ханьцы — самоназвание китайцев.

200

В год «Цзию»… — в Китае помимо девизов правления императоров применялись циклические знаки для обозначения лет шестидесятигодичного цикла. Парное сочетание знаков давало дату, которая повторялась каждые шестьдесят лет. «Цзию» соответствовал 1129 г.

201

…князь Су — пятый сын императора Хуэй-цзуна.

202

«Цзинкан» (1126—1127) — девиз правления императора Цинь-цзуна.

203

Храм вышних небес — крупнейший буддийский храм в Яньшани, построенный в 1060 г. Дао-цзуном (1055—1101), императором династии Ляо (907—1125).

204

…Зал архатов. — Архаты — буддийские святые.

205

Бумажные деньги — сжигались на могилах при жертвоприношениях усопшим. Не имели реальной ценности.

206

Монастырь Дасянго — был главным буддийским храмом сунской столицы до вторжения чжурчжэней.

207

…увидеть Цзюйянь. — По приказу ханьского императора У-ди пленные иноземцы построили город Цзюйянь, ставший символом побед китайского войска.

208

Южный парк. — Имеется в виду один из парков в Ханчжоу, столице государства Южная Сун (1127—1279). Упоминание о Ханчжоу, центре борьбы с чжурчжэнями, говорит о патриотических чувствах.

209

«Динвэй» — 1127 г. — год крушения империи Северная Сун под нашествием чжурчжэней.

210

…испытала княжна Лэ-чан. — Княжна Лэ-чан была младшей сестрой последнего императора Чэньской династии, Хоу-чжу. В 589 г. государство Чэнь подверглось завоеванию. В предчувствии близкой разлуки Лэ-чан и ее муж Сюй Дэ-янь раскололи зеркало и каждый взял себе по половине. Через много лет после долгих мытарств они нашли друг друга.

211

…разве можно назвать достойной жизнь Су Сяо-цин?! — Известная гетера сунской эпохи Су Сяо-цин и юноша Шуан Цзянь полюбили друг друга, но гетера была продана торговцу чаем и смирилась со своей судьбой.

212

Разве позорно умереть, как Мэн Цзян-нюй? — При императоре Цинь Ши-хуанди (221—209 гг. до н. э.) китайских крестьян сгоняли на строительство Великой стены, где они гибли сотнями тысяч. Хотя Мэн Цзян-нюй узнала, что ее муж погиб на строительстве, она осталась верна ему и, когда император захотел взять ее в наложницы, утопилась в реке.

213

Цзиньлин — местопребывание императора Гао-цзуна (1127—1163), основателя династии Южная Сун. Ныне город Нанкин.

214

Цзяннань — земли к югу от реки Янцзыцзян, где находится Цзиньлин.

215

Гуаньинь — бодисатва, считавшаяся богиней милосердия и покровительницей женщин; представлялась в женском облике. Была символом красоты и благочестия.

216

«Записи И Цзяня» — широкоизвестный историко-легендарный свод писателя Сунской эпохи Хун Мая (XII в.).

217

Го Си — знаменитый художник сунского времени (XI в.).

218

«Тайпин» (976—984) — девиз правления сунского императора Тай-цзуна, период мира и расцвета Сунской империи.

219

…хоть и даосская монахиня… — Намек на нетерпимость конфуцианцев к даосским и буддийским монахам. Они считали монастыри источником разврата, а монашескую жизнь безнравственной.

220

Линчжи — древесный гриб, считавшийся чудесным. Долгое время сохраняется; отсюда поверье, что линчжи способствовал достижению бессмертия.

221

…Алтарем восьми триграмм… — Имеются в виду восемь тройственных комбинаций из целых и прерывистых линий, изобретение которых приписывалось одному из мифических правителей Китая — Фуси. Служили гадательным целям. Триграммам соответствовали восемь сторон света, восемь частей человеческого тела, восемь животных.

222

«Желтеющие побеги». — Даосы занимались алхимией в поисках эликсира бессмертия. «Желтеющими побегами» они называли пары свинца (в понятиях того времени — дух свинца), с помощью которого пытались этот эликсир приготовить.

223

…«Южным цветом»… — Намек на книгу древнего философа Чжуан-цзы, которая в религиозном даосизме получила мистическое истолкование и называлась «Истинный канон южного цвета» («Нань хуа чжэнь цзин»).

224

Тайный совет — при династии Сун высший орган правительственной власти, собиравшийся в присутствии императора.

225

Чанцзян — другое название реки Янцзыцзян.

226

«Шаосин» (1131—1103) — девиз правления императора Гао-цзуна династии Южная Сун.

227

Жизнь оставил саньлюй, // Чу не в силах помочь… — Намек на великого поэта-патриота Цюй Юаня, который занимал пост сановника (саньлюя) в царстве Чу. Когда Чу грозило завоевание царством Цинь, Цюй Юань предлагал создать союз всех соседних княжеств, чтобы вместе обороняться, но князь не внял его советам. Не в силах помочь родине, Цюй Юань покончил с собой, утопившись в реке Милоцзян.

228

…Свято долг исполняла примерная дочь. — Намек на девушку Цао Э (см. «Ян гуйфэй», коммент. 65).

229

Название новеллы в оригинале — «Старец Чжан, выращивающий дыни, женится на образованной девушке».

230

Се Лин-юнь (385—433) — известный поэт, прославившийся пейзажной лирикой.

231

Су Дун-по (1037—1101) — великий поэт Сунской эпохи.

232

…и над крышей трактира не видно флажка. — В прежние времена над питейным заведением хозяин обычно вывешивал флажок с надписью «вино» или «винная лавка».

233

…вспоминая о Тао… — Тао Юань-мин (365—427) — великий поэт эпохи Цзинь. Презрев блага императорской службы, удалился в деревню, где жил скудно и честно, ценя превыше всего независимость и свободу.

234

Хуан Лу-чжи, или Хуан Тин-цзянь (1045—1105) — известный поэт эпохи Сун.

235

Ли И-ань — известная поэтесса Ли Цин-чжао (1084—1155). См. «Строфы из граненой яшмы», «Художественная литература», М. 1970.

236

Гушэ (Легушэ) — гора, известная по преданиям глубокой древности. В древней книге «Ле-цзы» есть запись: «Гора Легушэ находится среди моря, рек и потоков. На горе живут люди-духи. Они вдыхают ветер, пьют росу и не питаются злаками. Душа их подобна воде в источнике, они красивы, как девушки (глава «Хуан-ди»).

237

…вспомнив Юань Аня // Иль деву Се, начнут стихи слагать. — Юань Ань жил при династии Поздняя Хань (25—220 гг.). Во время снегопада в Лояне, что в тех краях большая редкость, его замело снегом, и он замерз. Под именем девы Се имеется в виду поэтесса Се Дао-юнь. Однажды, когда Се Дао-юнь была еще ребенком, отец попросил ее придумать для снега поэтическое сравнение, и Се Дао-юнь сравнила снег с ивовым пухом; слух об этом прославил ее поэтическое дарование… Китайские поэты, по традиции, нередко прибегали к историческим параллелям и намекам. В стихах о снегопаде считалось уместным упомянуть имена этих людей, чьи судьбы были связаны со снегом.

238

«Путун» (520—527) — девиз правления императора Лянской династии У-ди.

239

Байцзэ — сказочный зверь, который был необычайно умен и умел говорить по-человечьи.

240

…У-ди догонял буддийского проповедника Дхарму. — Дхарма, или Бодхидхарма — сын индийского раджи. Прибыл в Китай морем в 520 г. (по другим сведениям, в 527 г.). Император У-ди уговаривал Дхарму остановиться в его владениях, но тот предпочел уехать в царство Северная Вэй.

241

Тайху (Великое озеро) — одно из крупнейших озер Китая; расположено южнее Янцзыцзяна, между городами Нанкин и Шанхай.

242

Внимание окажут Вечной деве… — Вечная дева — Ма Гу, по преданию, жила при династии Поздняя Хань, на горе Гуюй, всегда сохраняя облик девушки.

243

Не обойдут Сидящего под ивой… — Сидящий под ивой — прозвище человека, жившего в царстве Лу в VI в. до н. э., который прославился высокой нравственностью. О его целомудрии упоминали даже философы Конфуций и Мэн-цзы.

244

…Нефритовую деву… — Нефритовыми девами называли прислужниц небожителей.

245

Золотому отроку… — Золотой отрок, по преданию, прислуживал бессмертным, воскуряя благовония.

246

…и фею-тучку соблазнили… — Намек на фею с горы Ушань.

247

И совратили б верную Ткачиху. — Ткачиха — возлюбленная Пастуха. (См. коммент. 103).

248

…камни морем зашагали… — Старинное предание гласит, что император Цинь Ши-хуанди захотел построить каменный мост через море, чтобы увидеть, где восходит солнце. По велению кудесника камни сами катились в море, а кудесник погонял их бичом, и на камнях выступала человеческая кровь. Так в повести иносказательно обличается жестокость и деспотизм императоров.

249

…не сяский ль это Ао // Свои волочит лодки через сушу? — По преданию, Ао жил при легендарной династии Ся (XXII—XVIII вв. до н. э.) и славился необыкновенной силой, которая была так велика, что он мог по суше таскать лодки.

250

Спалила все драконья колесница. — По преданию, солнце двигалось по небу на колеснице, в которую были впряжены шесть драконов.

251

Не было подобных дынь даже у Цинмэнь. — Имеются в виду ворота Цинмэнь в столице Чанъань, возле которых с древности выращивались лучшие в Китае дыни.

252

Обезьяны плачут… — Жалобные, печальные крики, которые издают обезьяны на заходе солнца, — излюбленный в китайской поэзии образ глуши, дикого уединенного места, тоски и грусти.

253

Белый олень с обезьяною черною… — редкие животные; согласно легендам, прислуживали даосским небожителям.

254

…хранителем областного города. — В Китае верили, что каждый город имеет своего собственного бога-хранителя.

255

«Дае» (605—617) — девиз правления Ян-ди, императора династии Суй (581—618).

256

Лао-цзы в облике варвара… — Согласно преданию, основатель философского даосизма Лао-цзы, впоследствии обожествленный, покинул Китай и уехал на запад проповедовать свое учение другим народам. Позднее возникла легенда, что на западе Лао-цзы стал Буддой — то есть иноземцем для китайцев, которого они, как и всех чужестранцев, называли варваром.

257

…старец, от Циней укрывшийся. — Намек на одного из четырех старцев, укрывшихся на горе Шан во время смуты в конце династии Цинь (221—207 гг. до н. э.).

258

…Люй Шан, что удил на Паньци. — Люй Шан (XI в. до н. э.) в старости проводил досуг за рыбной ловлей на реке Паньци, где его встретил чжоуский князь Вэнь-ван, выехавший на охоту. Впоследствии один из ближайших советников Вэнь-вана.

259

На башне Журавлиной… — Журавлиная башня — пагода в городе Янчжоу, построенная в сунские времена.

260

Название новеллы в оригинале — «Сун Четвертый обкрадывает жадного богача Чжана».

261

Ху — мера объема, около 103 л. (В Древнем Китае зерно мерили не на вес, а объемом.)

262

Ху Цзэн — поэт IX в., известный циклом стихотворений об исторических событиях.

263

Да во сне бы с нечистым знаться. — В древности считали, что общение с потусторонними силами придает человеку сверхъестественные способности. Герой повести, богач Чжан, мечтает даже из потусторонних сил извлекать пользу.

264

…хороши Лянские сады… — Во времена династии Хань Лянский князь Сяо-ван разбил в Кайфэне роскошные сады. В сунское время выражение «Лянские сады» употреблялось в переносном смысле для обозначения Кайфэна.

265

А мы травяные разбойники — то есть крестьяне (в одежде из тростника и травы), вынужденные заниматься грабежом на дорогах, так как их хозяйство было разорено от поборов, податей, стихийных бедствий.

266

Ничем на Сян-жу не похожий, // И баба грубая у очага, // Конечно, не из рода Чжо! — намек на историю Сыма Сян-жу и Чжо Вэнь-цзюнь. (См. коммент. 60).

267

…«Пьяницы святые»… — Имеются в виду восемь танских поэтов — великий Ли Бо и его друзья Хэ Чжи-чжан, Ли Ши-чжи, Ван Цзинь, Цуй Цзун-чжи, Су Цзинь, Чжан Сюй и Цзяо Суй, прославившиеся кутежами в винных лавках Чанъани. В память о них на стенах питейных заведений часто вывешивались изображения друзей-поэтов с чарками в руках.

268

…с пояса… золотые рыбки. — Имеются в виду украшения на поясе, которые носили должностные лица, занимавшие высокий пост.

269

…сто восемь тысяч ли. — Это число символизировало огромное расстояние, подвластное только сверхъестественным существам. Так, волшебный царь обезьян в романе У Чэн-эня (1510?—1582?) «Путешествие на запад» одним прыжком покрывал именно такое расстояние.

270

…ящик с бумагами. — В сунские времена перед присутственным местом устанавливался особый ящик, куда каждый жалобщик мог бросить челобитную или донос, подписанный или анонимный.

271

«Бреду землей под молодой луной» — бессмысленная строка, в которой каждое слово обозначает какую-либо часть сложного иероглифа чжао, фамилии Чжао Чжэна. В старину китайцы любили зашифровывать фамильные иероглифы или другие слова стихотворной криптограммой, по которой следовало разгадывать эту своеобразную иероглифическую шараду.

272

…пирожки с начинкой из жужуба. — Жужуб — род финика, произрастающий в Китае; его плод грубее, чем арабский. Мякоть плода употребляется как начинка для пирожков.

273

Бао — судья, живший в XI в. Славился честностью, неподкупностью. Впоследствии стал излюбленным персонажем китайского фольклора, в котором выступает как мудрый судья, заступник бедных и несправедливо обиженных.

274

Название новеллы в оригинале — «Ван Синь-чжи жертвует жизнью для спасения семьи».

275

Близ дамбы Су… — Дамба Су находится на озере Сиху (Западное озеро) в городе Ханчжоу; построена Сун Дун-по в бытность его правителем Ханчжоу.

276

«Цяньдао» (1165—1174) и «Чуньси» (1174—1190) — девизы правления сунского императора Сяо-цзуна.

277

Гао-цзун — император династии Южная Сун, царствовал с 1127 по 1163 г.

278

«Цзяньянь» (1127—1131) — первый девиз правления Гао-цзуна.

279

Линьань. — Так стал называться город Ханчжоу, когда в 1131 г. туда была перенесена императорская столица.

280

…пожаловали званием дайчжао в Ханьлини. — В императорской академии Ханьлинь это была секретарская должность с важными полномочиями. Дайчжао академии ведал перепиской на высочайшее имя и предлагал проекты резолюций самому императору.

281

То ветром вознесет в Тэнванский замок, // То громом поразит Цзянфуский камень. — В первой фразе содержится намек на поэта Ван Бо (647—675), который еще в шестилетнем возрасте писал стихи, в девять лет видел ошибки в «Ханьской истории», а в семнадцать лет стал известен и получил должность при дворе. Однажды во время путешествия он остановился во дворце Тэнского князя (Тэн-вана) и написал там ритмической прозой знаменитое произведение «Во дворце Тэнского князя», вошедшее в антологии китайской литературы. Во второй фразе — намек на некоего человека, жившего в сунское время, который решил разбогатеть, снимая оттиски с известной надписи, сделанной на каменной стеле на горе Цзянфу знаменитым каллиграфом Танской эпохи Оуян Сюнем. Однажды, когда человек принялся за свое занятие, удар молнии разрушил его стелу. Обе фразы в эпоху Сун стали пословичными для обозначения превратностей человеческой судьбы.

282

…получил степень сянцзяня. — Сянцзянь — низшая ученая степень, означавшая, что Ван Фу был признан знатоком конфуцианской учености в деревне, где он жил.

283

…Вэйского князя Чжан Цзюня… — Чжан Цзюнь (XII в.) — один из военачальников императора Сяо-цзуна, стремившихся к отвоеванию северного Китая у чжурчжэньского царства Цзинь. За воинские заслуги удостоился титула Вэйского князя.

284

…собрал не значившихся в списках бродяг… — Население Сунской империи проходило подворную перепись, которая служила основой налогообложения. В списки не заносились только люди, лишенные средств к существованию и не могущие быть налогоплательщиками.

285

…несколько тысяч цзяней… — В старину китайские здания делились на цзяни, определяющиеся длиной балки, на которую клались стропила кровли. Концы балки покоились на опорах, которыми служили либо колонны, либо перегородки. Цзянь был отдельной комнатой или нефом.

286

Словно это Го Цзе // Или новый Чжу Цзя. — Го Цзе и Чжу Цзя — известные удальцы Ханьской эпохи, заступники бедных и угнетенных.

287

…прибыл с докладом в Сяньян… — На самом деле Ван Гэ приезжал в Линьань. В стихах город назван Сяньяном в память прежней столицы времен династии Цинь.

288

Мэнчан-цзюнь — знатный вельможа Древнего Китая (умер в 279 г. до н. э.), славившийся щедростью и гостеприимством. Он собирал вокруг себя прославленных удальцов и содержал их.

289

Сын Неба — один из эпитетов китайского императора.

290

Два по шесть… — Намек на число двенадцать, поскольку Ван Гэ считался в своем роду двенадцатым по счету.

291

…в землях между Цзян и Хуай — то есть между реками Янцзыцзян и Хуанхэ.

292

…вычеркнуть из чиновничьих списков… — В сунское время чиновник, вычеркнутый из списков, навсегда лишался должности.

293

Госпожа Хуан (Сунь Дао-сюнь) — в Сунскую эпоху известная поэтесса, писавшая в жанре цы.

294

Цинь Шао-ю (Цинь Гуань, 1049—1100) — сунский поэт, автор стихов цы.

295

Третья луна — то есть третий месяц года по лунному календарю.

296

Шао Яо-фу (Шао Юн, XI в.) — сунский ученый, поэт и философ.

297

Канцлер Цзэн (Цзэн Гун-лян, XI в.) — вельможа при сунском императоре Жэнь-цзуне (1023—1084).

298

Чжу Си-чжэнь (Чжу Дунь-жу) — известный в сунское время автор стихов в жанре цы.

299

Су Сяо-сяо — знаменитая красавица гетера в Ханчжоу, жившая при династии Южная Ци (479—502). Стихи, которые ей здесь приписаны, во времена династии Тан некто Сыма Цай-чжун якобы услышал во сне, когда ему привиделась красавица.

300

Цяньтан — река в окрестностях Ханчжоу.

301

Ван Янь-соу. — О нем известно только, что он жил при сунском императоре Чжэ-цзуне (1086—1101).

302

Сяньаньский князь — титул сунского полководца и вельможи Хань Ши-чжуна, прославившегося подвигами в битвах с чжурчжэнями.

303

…вырезать махакала. — Махакала — статуэтка в виде спеленутого младенца; в седьмой день седьмого месяца, когда, по преданию, встречались небесные влюбленные Ткачиха и Пастух, такие статуэтки дарили женщинам в знак благопожелания иметь детей.

304

Лю Дин — по народным поверьям, один из духов огня, который оказывал услуги тем, кто обладал магическими способностями. В циклических знаках китайского летосчисления «дни» соответствовал стихии огня, в шестидесятилетнем цикле знак «дин» встречается шесть раз, отсюда и наименование духа («лю» — по-китайски — шесть).

305

Чжоу Юй — полководец царства У, который в 209 г. в битве у Красной стены, на реке Янцзыцзян, одержал победу над армией Цао Цао, вторгшейся с севера.

306

Жестокие княжьи вассалы скалу подпалили… — Имеется в виду история Цзе Цзы-туя, который девятнадцать лет преданно служил Цзиньскому князю Вэнь-гуну, бывшему в изгнании. После воцарения князя (правил с 635 по 628 г. до н. э.) Цзе удалился в горы и стал отшельником. Князь послал своих слуг привезти Цзе во дворец, но Цзе отказался возвратиться, обиженный на князя за то, что тот ничем не возблагодарил его. Тогда княжеские слуги подожгли лес и кустарник на горе, и Цзе Цзы-туй погиб в пламени.

307

Сигнальный огонь ублажает каприз Бао Сы… — Бао Сы — наложница Чжоуского царя Ю-вана (781—770 гг. до н. э.). Желая развеселить всегда печальную красавицу, Ю-ван как-то приказал зажечь на башнях сигнальные костры. Удельные князья, завидев костры, решили, что приближается неприятель, и поспешили к царю с войсками, однако, прибыв в столицу и не обнаружив врага, пришли в замешательство, чем рассмешили Бао Сы. Когда же к столице в самом деле подступили враги и на всех башнях были зажжены сигнальные огни, князья, решив, что это опять шутка, не пришли царю на помощь. Город был взят неприятелем, а Ю-ван убит.

308

Горящею тыквой коварный У Тун забавляется… — У Тун (Хуа Гуан), как и Лю Дин, по народным поверьям, дух огня.

309

…алого мула приводит… Сун-Сумасброд. — Сун (по прозвищу Сумасброд) — повелитель огня, разъезжавший, согласно преданию, на муле алого цвета.

310

«Бамбуковые листья» — сорт вина.

311

Название новеллы в оригинале — «Честный приказчик Чжан».

312

Цинмин — праздник весны, справлялся пятого — шестого числа четвертого месяца по лунному календарю. В этот день полагалось навещать могилы родных и совершать обряд жертвоприношения душам усопших.

313

Хайтан — род декоративной айвы, распространенной на Дальнем Востоке; известна у нас под названием японской айвы.

Content

Нефритовая Гуаньинь

Проза Сунского Китая

Новеллы

Лэ Ши ЯН ГУЙФЭЙ

Чжан Ши КРАСНЫЙ ЛИСТ

Цинь Чунь ПОРХАЮЩАЯ ЛАСТОЧКА

Неизвестный автор НАЛОЖНИЦА МЭЙ

Неизвестный автор БЛАГОРОДНАЯ ЛИ

Чжан Ци-сянь БРАТЬЯ БАЙ И ФЕХТОВАЛЬЩИК

Повести

УДИВИТЕЛЬНАЯ ВСТРЕЧА

БЕССМЕРТНЫЙ ОГОРОДНИК

ЛОВКИЙ ПАРЕНЬ

САМООТВЕРЖЕННЫЙ ВАН ГЭ

НЕФРИТОВАЯ ГУАНЬИНЬ

ЧЕСТНЫЙ ПРИКАЗЧИК

Примечания

Комментарии