Н. А. Лейкинъ

УЧЕНИЦА НАЧАЛЬНАГО УЧИЛИЩА

I

Десятилѣтняя Маня Иванова только что вернулась изъ городского начальнаго училища домой, гдѣ окончилось ученье. Было два часа дня. Когда она вошла въ квартиру, мать ея убиралась въ кухнѣ, мыла столъ съ пескомъ, а на кровати за ситцевымъ пологомъ ревѣлъ грудной ребенокъ. Мать бросила мочалку, взглянула на дочь и грозно воскликнула:

— Ты что-жъ это безъ щепокъ? Я-же вѣдь русскимъ языкомъ сказала тебѣ, дурѣ, чтобъ ты послѣ школы заходила по дорогѣ на постройку за щепками!

Маня виновато взглянула на мать, протянула передъ ней руки съ ситцевымъ мѣшкомъ и проговорила:

— Да вѣдь при мнѣ книги, маменька, и грифельная доска.

— Что такое книги! Велики-ли твои книги! Мѣшокъ-то вѣдь на шнуркѣ. Его могла-бы и на шею надѣть, а охапку щепокъ все-таки съ собой захватить. Иди, иди на постройку. Вотъ тебѣ корзинка и захвати щепокъ.

— Мнѣ, мамка, ѣсть хочется. Дай мнѣ поѣсть чего-нибудь.

— Вздоръ! Пустяки! Потомъ поѣшь. Вѣдь завтракала въ школѣ. Учительница кормила тебя. «Ты вѣдь получаешь тамъ завтракъ». Иди, иди за щепками. А то потомъ стемнѣетъ, работы на постройк? кончатся и дворъ запрутъ. Иди. День-то теперь короче куринаго носа.

Маня переминалась и слезливо моргала глазами. Она устала, ей хотѣлось ѣсть.

— Дай мнѣ, мама, хоть картошку… Одну картошку… Я по дорогѣ…

— Нѣтъ у меня картошки. За обѣдомъ все съѣли. Сегодня Петръ Митрофанычъ тверезый, пришелъ съ фабрики обѣдать, принесъ селедку и много картошки ѣлъ. Да что-жъ ты топчешься-то! Иди, говорятъ тебѣ, а то вѣдь я и вѣникомъ…

— Тогда хоть хлѣбца кусочекъ, мама.

— Ну, вотъ тебѣ хлѣбъ, и проваливай! Да живо у меня. Пока свѣтъ, за щепками можно два раза сходить.

Мать сунула Манѣ ломоть хлѣба. Дѣвочка спрятала его за пазуху, взяла корзинку и отправилась за щепками, отщипывая отъ ломтя кусочки и суя ихъ въ ротъ.

Черезъ часъ Маня вернулась съ корзинкой шапокъ, вся раскраснѣвшаяся и чуть не плача.

— Не даютъ щепокъ-то. Ругаются… — сказала она. — Тамъ бабы какія-то… Гонятъ… Дерутся… «Ты, говорить, не съ нашего двора, такъ нечего тебѣ сюда и шляться»! Я, мама, больше не пойду.

— Какъ: не пойду? Ступай:… Это еще что за, выдумки! Чѣмъ-же я топить-то буду? Дровъ не на что купить. Петръ Митрофанычъ въ воскресенье почти всю получку пропилъ. Ступай безъ разговоровъ.

— Я боюсь, мама… Бабы дерутся. Грозятся убить.

— Ну, вотъ вздоръ какой! Какъ-же онѣ смѣютъ? На это городовой есть. Ты на нихъ городовому…

— Боюсь… Грозятся… И то три раза по затылку…

Дѣвочка заплакала.

— Ну, чего ты ревешь-то, дура! И Митька за занавѣской реветъ, и ты ревешь, такъ что-же это будетъ! Голова кругомъ… Иди за щепками и дѣлу конецъ. Эка важность, что по затылку! За всякимъ тычкомъ не угонишься. Ну, полно… Не реви. Иди еще разъ и будь умницей.

Мать погладила Маню по головѣ и выпроводила ее еще разъ изъ дома…

Прошелъ еще часъ. Начинало темнѣть. Дѣвочка явилась снова съ корзиной щепокъ.

— Ну, вотъ… Не убили-же… Кто смѣетъ дѣвочекъ убивать! Щепки хозяйскія, — встрѣтила ее утѣшителыіыми словами мать.

— Опять два раза по затылку и разъ по спинѣ. Больно тоже вѣдь, — отвѣчала Маня.

— Однако, вѣдь не убили-же… А за каждымъ тычкомъ гнаться не слѣдуетъ. Я маленькая была, такъ меня тоже колотили. И мать колотила, и жильцы. А какъ въ ученьѣ-то тузили, когда я у бѣлошвейки жила! Мужъ ейный, бывало, ремнемъ отъ штановъ. И только развѣ печка по мнѣ не ходила!

— Дай, мама, мнѣ теперь поѣсть, — проговорила дѣвочка. — Дай хоть холоднаго похлебать.

— Чего я тебѣ дамъ, коли отъ обѣда ничего не осталось. Вонъ хлѣбъ на столѣ. Ѣшь.

Дѣвочка взяла ломоть хлѣба, круто насолила его солью и принялась ѣсть. Мать посмотрѣла, какъ Маня ѣла съ жадностью, и сказала:

— Смотрю я на тебя, Минька, и дивлюсь; какъ это въ тебя столько ѣды входитъ! Все-то ты жрешь. Въ школу шла, ломоть хлѣба съѣла, въ школѣ тебя учительница кормила, за щепками ты пошла, ломоть за пазуху сунула, и теперь опять жрешь.

— Да вѣдь хочется, маменька… Сами-же вы всегда говорите, кто водки не пьетъ, тотъ больше ѣстъ, — отвѣчала Маня.

— Водки! Это я про взрослыхъ говорю, про мужиковъ, а не про дѣтей. А тебя за водку-то пороть слѣдуетъ.

— За что-жъ пороть-то? Я и не пью.

— Еще-бы пила! Ахъ, ты гнида! Пороть надо за то, чтобъ и не упоминала о проклятой водкѣ. Ну, отъѣшь, такъ возьми изъ-за занавѣски Митьку и поноси его по двору. Вонъ опять реветъ. Всѣ уши надсадилъ мнѣ. А я простирну въ корытѣ твою рубашенку. Ты давно не смѣнялась и все чешешься. Тебя, должно быть, блохи жрутъ.

— Я, маменька, не могу съ Митькой… Я, маменька, должна уроки учить.

— Ну, вотъ… Какіе тутъ уроки! Учишься, учишься, а домой придешь, опять уроки.

— Батюшка задалъ изъ закона Божія молитву выучить къ завтрему.

— Успѣешь. Ты ужъ теперь подросла и должна помогать матери. А я смучилась съ ребенкомъ. Дерябитъ на всю комнату! Даже голова у меня разболѣлась. Бери ребенка и уходи.

Маня взяла плачущаго ребенка и понесла на дворъ. На дворѣ долго она укачивала его, жужжала надъ его головой, бѣгала съ нимъ, пѣла какую-то пѣсню, выученную въ училищѣ, чтобы какъ-нибудь его угомонить, наконецъ забѣжала къ кучеру въ конюшню и со слезами на глазахъ стала просить кучера:

— Смучилъ меня, дяденька, ребенокъ… Поколотите чѣмъ-нибудь въ стѣну пошибче. Авось, онъ испугается и уймется. Онъ у насъ стуку всегда боится.

Кучеръ взглянулъ на Маню, скосивъ глаза, и воскликнулъ:

— Поди ты, чортова перечница, къ лѣшему подъ халатъ! Мнѣ и свои ребята надоѣли, а тутъ еще чужого унимай. Уходи! Брысь! Вишь, еще что выдумала. Стану я передъ чужимъ ребенкомъ шута разыгрывать — и онъ топнулъ на нее ногой и показалъ ей кулакъ.

Уже совсѣмъ было темно, когда Маня принесла ребенка домой.

— Что рано? Куда лѣзешь? — закричала на нее мать, стиравшая при свѣтѣ жестяной лампочки въ корытѣ. — Пошла назадъ! Я вѣдь сказала тебѣ, чтобы ты по двору ходила.

— Холодно, маменька, на дворѣ, да и уснулъ Митька, угомонился, — отвѣчала Маня.

— Угомонился? Ну, положи его на постель за занавѣску. Перемѣнить-бы у него пеленку надо — ну, да ужъ благо, что спитъ. Полежитъ и мокрый. А сама иди въ лавочку и возьми три фунта хлѣба къ ужину да три луковицы. Хлѣбъ-то весь давече сожрала. Иди…

— Уроки… Молитву, маменька, надо учить. Батюшка велѣлъ… — заикнулась было Маня.

— Успѣешь. Послѣ лавки будетъ время… — перебила ее мать. — Мнѣ-же не разорваться самой… Вотъ достирать надо.

Маня отправилась въ лавку и черезъ нѣсколько времени вернулась съ закупками. Мать прополаскивала въ корытѣ бѣлье.

— Наложи подъ таганъ щепочекъ на шесткѣ. Кофейку сварить, что-ли, — отдала она приказъ Манѣ.

— Мнѣ, маменька, уроки, молитву…

— Охъ, ужъ мнѣ это ученье! Одно наказаніе! Дѣлай, что тебѣ приказано! Растопи таганъ на шесткѣ.

Маня повиновалась. Запахло дымомъ горящихъ щепокъ.

Только подъ вечеръ передъ ужиномъ усѣлась Маня при свѣтѣ жестяной лампочки учить молитву. Заткнувъ уши пальцами отъ шума у сосѣдей, смотрѣла она въ книгу, положенную на столѣ, и шептала слова заданной къ выучкѣ молитвы, какъ пришелъ съ фабрики сожитель матери Петръ Митрофановъ. Онъ былъ уже полупьянъ.

— A! Школьница! — воскликнулъ онъ, увидавъ Маню. — Давай мнѣ сюда бумаги на папироску. У меня бумаги нѣтъ.

— Да и у меня нѣтъ, дяденька… — отвѣчала Маня.

— А тетради-то на что? Вырви…

— Запрещаютъ, дяденька. Учительница ругается. Я уже и такъ много вамъ вырывала.

— Ну?! Разговаривать еще! Вырывай!

Петръ Митрофановъ показалъ кулакъ.

Маня повиновалась.

II

Петръ Митрофановъ сидѣлъ въ кухнѣ около стола, разyвшись, и при свѣтѣ маленькой жестяной лампочки разсматривалъ свой сапогъ, ковыряя ножомъ отставшій каблукъ и дымя махоркой. Мать Мани Марѳа Алексѣевна жарила на плитѣ картофель въ салѣ и такъ начадила, что чадъ, смѣшанный съ табачнымъ дымомъ, заставилъ чихать даже пріютившуюся на полкѣ около кофейной мельницы кошку, которая тотчасъ-же убѣжала въ комнату къ жильцамъ Марѳы Алексѣевны, снимавшимъ тамъ углы. За ситцевой занавѣской кряхтѣлъ грудной ребенокъ. Маня, учившая уроки, нѣсколько разъ подсаживалась къ лампѣ, стоявшей передъ Петромъ Митрофановымъ, но тотъ всякій разъ говорилъ ей:

— Ну, чего ты къ ножу-то лѣзешь! Сорвется ножикъ, и я тебя невзначай и нырнуть могу. Сядь къ сторонкѣ.

— Да темно, дяденька, читать нельзя, — отвѣчала Маня.

— Не велика тебѣ нужда и читать-то!

— Выучить приказано къ завтрему.

— Достаточно тебѣ того, что ты въ школѣ учишься. Ты дѣвочка, а не мальчикъ. Куда тебѣ грамоту-то большую? Зачѣмъ? А то на ночь глядя книжки читать!

Маня отодвинулась отъ него и въ полупотемкахъ начала разбирать, бормоча въ полъ-голоса:

— «Птичка Божія не знаетъ

„Ни заботы, ни труда,

„Хлопотливо не свиваетъ

«Долговѣчнаго гнѣзда»…

— Вонъ оно что… Про птичку какую-то и про гнѣздо. Еще если-бы что путное учить — молитвы или про житіе святыхъ, а то про птичку… — говорилъ Петръ Митрофановъ. — Ну, на что тебѣ птичка съ гнѣздомъ? На кой шутъ, спрашивается?

— Да коли приказываетъ учительница. Какіе вы, право… — пробуетъ возражать Маня.

— Дѣлать ей нечего, этой учительницѣ твоей. Зажралась она въ хорошемъ житьѣ — вотъ и блажить.

— Ужъ и то правда… — отозвалась мать Мани. — Такъ стѣсняютъ дѣвчонку, такъ стѣсняютъ, что просто ужасти. Чуть скажешь: «Манька, бѣги за щепками». «Мнѣ нельзя… Надо уроки учить».

— Да вѣдь бѣгала и за щепками, принесла давеча двѣ корзинки.

— Еще-бы ты не сбѣгала! Коса-то у тебя своя. Чудесно понимаешь, какъ мать тебя гладитъ. Однако, артачилась. Тоже и съ Митькой… Говорю: прогуляй Митьку…

— Ну, да ладно… Брось, Марѳа! Чего тутъ! Надоѣла, — перебилъ Петръ Митрофановъ. — А ты, Манька, сбѣгай-ка мнѣ въ лавку за сапожными гвоздями для каблука. На двѣ копѣйки возьмешь. Вотъ двѣ копѣйки. Спросишь у лавочника гвоздей для каблука. Онъ знаетъ. Вотъ… смотри… вотъ съ такими шляпками…

Маня мялась.

— Я, дяденька, должна еще молитву повторить, потому нашъ батюшка, священникъ… — заговорила она.

— Успѣешь. Долго-ли до лавки добѣжать!

Маня накинула на голову платокъ и приготовилась бѣжать въ лавку.

— Постой… — остановилъ ее Петръ Митрофановъ. — Марѳа Алексѣвна, есть-ли у меня тамъ сколько-нибудь, чтобъ ковырнуть передъ ужиномъ-то?

— Есть, есть. Вчера я сберегла тебѣ въ сороковкѣ… На махонькій стаканчикъ хватить.

— Ну, умница, что сама не вытрескала. Такъ и предпочитай меня всегда. Бѣги, Манька… Водки не надо… хватитъ. А я думалъ заодно ужъ и махонькій пузырекъ….

Маня убѣжала и вернулась съ гвоздями.

Петръ Митрофановъ взялъ молотокъ, сталъ вбивать гвозди въ каблукъ и приговаривалъ:

— Вотъ такъ ладно… Вотъ такъ хорошо будетъ… Вишь, у тебя сожитель-то, Марѳа Алексѣвна, по ремеслу кузнецъ, а на какое хошь дѣло его возьми — онъ и сапожникъ, онъ и печникъ, отъ и…

— Хвались, хвались! Ржаная каша всегда себя хвалитъ.

— Однако, въ воскресенье три кирпича лбѣ въ печку вставилъ, глиной обмазалъ, проволокой прикрѣпилъ, а вотъ сегодня каблукъ къ сапогамъ справлю… А кто у жильцовъ твоихъ въ комнатѣ стѣну бумажками оклеилъ? Все я-же…

— Мастеръ-то ты хорошій, словъ нѣтъ — сказала Марѳа Алексѣевна. — А только подчасъ чертишь сильно, пьешь много.

— Я? Да когда-же это я такъ особенно?.. Съ повзапрошлаго воскресенья пьянъ не былъ.

— Толкуй! Съ повзапрошлаго воскресенья ты въ участке не сидѣлъ, это точно… А пьянъ — такъ, ты и сегодня пришелъ съ работы выпивши.

— Ужъ и выпивши! Просто пропустилъ малую толику въ препорцію. Такъ намъ, нашему брату безъ этого нельзя… Мы люди рабочіе… А вотъ покурить люблю… — благодушно говорилъ Петръ Митрофановъ. — Покурить обожаю. Манька! У меня руки заняты. Гвозди въ каблукъ вбиваю. Скрути-ка мне папироску… Привыкай… Вонъ кисетъ съ табакомъ лежитъ.

— «Въ долгу ночь на вѣткѣ дремлетъ…

„Солнце красное взойдетъ,

„Птичка гласу Бога внемлетъ“… читаетъ Маня, заткнувъ пальцами уши и не слышитъ приказа Петра Митрофанова.

— Манька! Тебѣ говорятъ насчетъ папироски или нѣтъ? — повторяетъ свой приказъ Петръ Митрофановъ, возвышая голосъ. — Брось птичку! Крути папиросу.

Маня откладываетъ книгу и повинуется.

Молотокъ Петра Митрофанова продолжаетъ стучать. Ребенокъ перестаетъ кряхтѣть, просыпается и плачетъ. Марѳа Алексѣевна уходить за занавѣску и кормить его грудью.

Въ кухнѣ показывается босой мужикъ съ всклокоченной головой и въ рубахѣ безъ опояски.

— Манька, а Манька, — говорить онъ, обращаясь къ дѣвочкѣ. — Вѣдь ты грамотная. Что-бы тебѣ, умница, написать мнѣ письмо въ деревню?.. А я-бы тебѣ за это двѣ копѣйки на сѣмячки пожертвовалъ.

Петръ Митрофановъ оставляетъ сапогъ и молотокъ, взглядываетъ на мужика и произносить:

— А коли вамъ желательно, чтобы Манюшка вамъ письма въ деревню писала, то вы должны прежде всего съ Петромъ Митрофановымъ ласковы быть и его попотчивать. А то я отъ васъ капли единой до сихъ поръ вина не видалъ, нужды нѣтъ, что вы у насъ на квартирѣ существуете.

Мужикъ озадаченъ.

— А что тебѣ такое Манька? Кабы ты ей отецъ былъ или-бы она тебѣ дочь… — говоритъ онъ наконецъ.

— А то, что иногда, братецъ ты мой, и посторонняя личность бываетъ больше отца — вотъ какъ я разсуждаю. Не отецъ я ей, это точно, по можетъ статься, больше чѣмъ отецъ… Я сожитель ея матери и Манюшку завсегда какъ дочь родную соблюдаю. Вотъ какъ-съ, свѣтикъ…

— Да ладно, ладно. Въ воскресенье я поднесу тебѣ стакашекъ, — соглашается мужикъ.

— Что мнѣ въ воскресенье! Письмо-то вѣдь ты Маньку сейчасъ писать просишь.

— Сейчасъ, сейчасъ… Это точно… Только у меня денегъ такихъ нѣтъ. Развѣ на восемь копѣекъ…

— Ну, на восемь копѣекъ… Манька! Порхай! Порхай! пока казенку не заперли! Давай, землякъ, деньги!..

— Сейчасъ, Петръ Митрофанычъ, — откликается Маня.

„Птичка гласу Бога внемлетъ,

Встрепенется и поетъ“

заканчиваетъ она, скручивая папироску для Петра. Митрофанова, подаетъ ему ее и быстро накидываетъ себѣ на голову платокъ.

— Дадутъ-ли дѣвченкѣ-то? Нынче вѣдь по виннымъ лавкамъ строго… — сомѣваеттся мужикъ, вынимая деньги.

— Дадутъ… Къ ней приглядѣлись… Ей не впервой… Она дѣвчонка шустрая… Ей самой не дадутъ, такъ она кого-нибудь другого взять попроситъ, — отвѣчаетъ Петръ Митрофановъ.

Маня, получившая и на вино, и себѣ на сѣмячки, быстро схватываетъ съ подоконника порожнюю посуду изъ-подъ водки и поспѣшно выбѣгаетъ изъ кухни.

III

Маня вернулась изъ винной лавки. На столѣ передъ Петромъ Митрофановымъ стоитъ маленькая бутылочка съ водкой, именуемая въ просторѣчіи «мерзавчикомъ». Петръ Митрофановъ все еще ковыряетъ каблукъ сапога, вбивая въ него гвозди съ большими шляпками. Мужикъ-жилецъ въ неопоясанной рубахѣ сидитъ тутъ-же на лавкѣ, улыбается, на водку и творить Петру Митрофанову:

— А со мной, землякъ, винцомъ-то не подѣлишься?

— Зачѣмъ-же это я буду съ тобой дѣлиться, если ты меня потчуешь, за дѣли!

Петръ Митрофановъ кончилъ съ сапогомъ, выпилъ водку, крякнулъ и, отодвинувъ отъ себя лампу, сказалъ Манѣ:

— Ну, пиши ему письмо въ деревню.

— Сейчасъ — отвѣчала ему Маня, грызя подсолнухи. — Бумага у васъ есть, дяденька? — спросила она мужика.

— Нѣтъ, бумаги не захватилъ. Вотъ конвертъ съ маркой купилъ въ лавочкѣ, а бумаги у меня нѣту. Да я думалъ такъ, что коли ты мастерица сему дѣлу, то и съ бумагой.

— Вырви, Манюшка, изъ тетрадки, — отдалъ приказъ Петръ Митрофановъ, — Коли кто ко мнѣ съ угощеніемъ, то для того всегда можно.

— Да вѣдь ругается учительница. За это наказываютъ, — замѣтила Маня.

— Ну, ну… Не разговаривай. Вѣдь и ты сѣмечки себѣ получила. Вотъ теперь лущишь.

Маня вырвала изъ тетрадки листокъ бумаги, достала изъ сумки перо, принесла съ подоконника находившуюся тамъ баночку чернилъ и, пріютившись за столомъ, около лампы, приготовилась писать.

— О чемъ писать-то? — спросила она мужика.

— А видишь что, умница… Я вдовый, а у меня дѣти… Двое дѣтей махонькихъ при бабушкѣ и при невѣсткѣ въ деревнѣ. А невѣстка-то тоже безъ мужа. Мужъ ейный здѣсь, въ Питерѣ, на заработкахъ, на заводѣ у Берда, но загулялъ, спутался, — разсказывалъ мужикъ. — Наши бабы ему писали, просили денегъ, а отъ него никакого отвѣта. Такъ бабы написали мнѣ, чтобъ я его постыдилъ и посрамилъ. Въ воскресенье я его видѣлъ, а онъ пьяный, съ мадамой своей гуляетъ… Тоже съ фабрики женщина…. Чудесно… Я ему говорю насчетъ жены евонной, а онъ и она меня ругать напали. «Отпиши, говоритъ, имъ, что я знать ихъ не хочу, опостылѣли они мнѣ и никакихъ имъ денегъ не будетъ». Поняла, умница? — спросилъ мужикъ Маню. — Связался онъ тутъ съ полюбовницей.

Маня сидѣла, выпуча глазенки, и ничего не поняла. Черезъ нѣсколько времени она сказала:

— Ты диктуй, дяденька, какъ у насъ въ училищѣ диктуетъ учительница, а я записывать буду.

Теперь въ свою очередь мужикъ выпучилъ глаза.

Онъ тоже не понималъ, что говорить Маня.

— Диктуй… — повторила она. — Говори, что писать… Что, какъ, а я напишу.

— Да вѣдь ты грамотная. Тебѣ лучше знать, что и какъ…

— Постой… — перебилъ его Петръ Митрофановъ. — Погоди, Манюшка. Прежде всего нужно повеличать по имени и по отчеству, а потомъ поклоны. Какъ бабушку-то, какъ мать-то твою звать? Да и невѣстку-то какъ звать?

— Арина Андреевна. А невѣстку Матрена Герасимовна, — далъ отвѣтъ мужикъ.

— Ну, вотъ и отлично. «Любезная матушка Арина Герасимовна…» Пиши, Манюшка…

Маня начала писать и черезъ минуту прочла:

— «Любезная маменька Арина Герасимовна».

— «Отъ сына вашего Григорія Николаева низкій поклонъ…» — подсказалъ мужикъ.

— «Низкій поклонъ и просимъ родительскаго благословенія на вѣки нерушимо», — прибавилъ Петръ Митрофановъ. — Я хоть и не грамотный, а письма-то какъ писать знаю… — похвастался онъ.

Маня выводила крупными буквами, что ей говорили, и опять прочитала конецъ фразы:

— «На вѣки нерушимо».

— А теперь невѣсткѣ…- продолжалъ Петръ Митрофановъ. — Невѣстку-то какъ, говоришь, кликать?

— Матреной… Матрона Герасимовна. Работящая баба, крѣпкая, жильная, а вотъ не далъ Богъ настоящаго мужа. Путанникъ, а не мужъ, хоть онъ и своякъ мнѣ.

— Пиши, Манька… — командовалъ Петръ Митрофановъ. — «А также и любезной невѣстушкѣ нашей Матренѣ Говриловонѣ низкій поклонъ отъ деверя вашего».

— Какъ? Отъ кого? — спросила Маня.

— Отъ деверя вашего. Вѣдь онъ ей деверь приходится, — пояснилъ Петръ Митрофановъ.

— Деверь? Ну, хорошо. «Родительское благословеніе отъ деверя вашего…»- прочитала она.

— Да отъ деверя родительскаго благословенія не надо. Вотъ дура-то! Вымарай родительское благословеніе… Вымарала?

— Вымарала.

— Ну, а теперь пиши, умница, что я посылаю матери старушкѣ три рубля, — сказалъ мужикъ.

— Три рубля?!.- воскликнулъ Петръ Митрофановъ — А говоришь, что денегъ нѣтъ, угощаешь только мерзавчикомъ. При трехъ рубляхъ мы въ лучшемъ видѣ могли-бы распить сороковку. И тебѣ-бы досталось.

— Чудакъ-человѣкъ! Да вѣдь семьѣ, дѣвкамъ, матери три-то рубля послать надо. Я и берегу трехрублевку, какъ глазъ… — вразумлялъ его мужикъ.

Изъ-за занавѣски послышался голосъ Маниной матери:

— Экій ты жадный до вина-то, Петръ! посмотрю я на тебя.

— Ну, ну, ну! На этотъ счетъ разсыпать разговоровъ нечего! Не твое дѣло! Кисни тамъ…

— «И посылаю вамъ, маменька, три рубля…» — прочитала Маня и спросила мужика:- Такъ?

— Три рубля. Правильно. Только прибавь, что отъ меня, отъ Григорія Николаева. А то подумать могутъ, что деньги отъ Захара. А онъ, наплевалъ на нихъ.

— «Эти деньги отъ Григорія Николаева», — читала Маня. — Ну, а еще что?

— А теперь о Захаркѣ. «Видѣлъ я Захарку пьянаго, онъ все гуляетъ, связался съ бабой-полюбовницей и не хочетъ васъ знать, какъ я ни совѣстилъ его», — диктовалъ мужикъ.

— «Съ бабой-полюбовницей и знать васъ не хочетъ», — сообщила Маня написанное.

— «А я его усовѣщевалъ, но онъ отъ рукъ отбился и ничего подѣлать нельзя…»

— «Отъ рукъ отбился и ничего подѣлать нельзя».

— Ну, все… «Дай Богъ вамъ здоровья, отъ сына вашего Григорія Николаева и деверя».

— Написала… — сообщила послѣ нѣкоторой паузы Маня и стала прикладывать къ письму проточную бумагу.

— Ну, вотъ спасибо, милушка, — поблагодарилъ мужикъ и спросилъ:- Про полюбовницу-то явственно имъ написала? Я къ тому, чтобъ они поняли изъ-за чего онъ имъ денегъ не шлетъ. Явственно?

— Явственно, — отвѣчала Маня… — Вотъ… Связался съ бабой-полюбовницей…

— Ну, дай Богъ тебѣ здоровья, крохотной. Эки руки-то у тебя золотыя! Вѣдь вотъ и не велика пиголица, а смотри какъ написала хорошо письмо! — восторгался мужикъ. — Ну, теперь конвертикъ, куда послать, милушка. Рязанской губерніи, Скопинскаго уѣзда.

Мужикъ передалъ Манѣ конвертъ и сталъ диктовать адресъ.

— Манька! Надо прибавить, что со вложеніемъ, молъ, трехъ рублей. Ты такъ и пропиши, — училъ Петръ Митрофановъ. — Со вложеніемъ трехъ рублей отъ Григорія Николаева и потомъ нашъ домъ, нашу улицу. Я вѣдь учился когда-то! У солдата учился въ нашей деревнѣ. Все зналъ, но теперь забылъ, — похвастался онъ. — Прочитать прочту, коли что по печатному, а по писанному ни Боже мой… И писать учился, но совсѣмъ забылъ. Цифирь знаю обозначить, а писать, хоть ты убей, не помню.

Мужикъ ушелъ. Грызя сѣмечки, Маня опять раскрыла книгу и принялась за чтеніе «Птички».

— «За весной, красой природы

Лѣто знойное пройдетъ,

И туманъ и непогоды»…

читала она полушопотомъ, но матъ, выйдя изъ-за занавѣски съ ребенкомъ, перебила ее:

— Ты еще все со своей птичкой возишься? Вотъ надоѣла-то! — сказала она. — И если-бы еще что путное было-бы, а то птичка какая-то! Убирай книги и возьми Митьку, а я ужинать соберу. Ѣсть пора да и на боковую… Сегодня раньше ранняго поднялась я изъ-за ребенка, да и днемъ онъ мнѣ соснуть не далъ ни минуты. Цѣлый день блажилъ, неугомонный. Бери его.

И мать передала на руки Мамѣ грудного ребенка.

— Гдѣ у тебя сороковка съ остатками-то? — спрашивалъ Марѳу Алексѣевну Петръ Митрофановъ. — Выпить остатки-то, да и не думать объ нихъ.

За стѣной у жильцовъ происходила ссора. Кто-то отборными площадными ругательствами отчитывать кого-то. Плакала какая-то женщина.

1903

Content

Н. А. Лейкинъ
УЧЕНИЦА НАЧАЛЬНАГО УЧИЛИЩА

I

II

III