СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ГРАФА

Е. А. САЛІАСА

ЗАСѢКИНСКІЙ ДОМЪ

Разсказъ-хроника

(1613–1892)

I

Во дни оны, въ древней столицѣ Московскаго государства, на одной изъ самыхъ большихъ улицъ, Вознесенкѣ, въ приходѣ Николы Линючаго, стоялъ въ глубинѣ двора деревянный боярскій домъ со службами. Домъ былъ темно-зеленаго цвѣта, а службы не были выкрашены.

Уже болѣе пятидесяти лѣтъ прошло съ той поры, что домъ былъ выстроенъ. Въ ту пору, когда бояринъ его строилъ, совершалось и устроеніе Русскаго государства послѣ самозванцевъ.

Вновь избранный царь изъ дома Романовыхъ устроялъ царство, а новые бояре строились на новыхъ мѣстахъ.

Теперь царствовалъ Тишайшій царь. Въ домѣ же этомъ проживалъ сынъ строителя, бояринъ Михаилъ Алексѣевичъ Засѣкинъ. Въ домѣ бывало всегда тихо. Мало отлучался изъ дому бояринъ, а еще меньше посѣщали его. Иждивенья у него было немного, и гостей угощать было нечѣмъ. Доставало только для пропитанія себя и семьи и соблюденія боярскаго званья. Хватало только, чтобы сводить концы съ концами.

Но однажды все перемѣнилось…

На Москвѣ въ семьяхъ боярскихъ именитыхъ, новыхъ и захудалыхъ равно было неспокойно. За послѣдній мѣсяцъ много было толковъ «и пошепту и въявь» о томъ, что царь хочетъ сочетаться вторымъ бракомъ. Стало быть, дѣло идетъ къ тому, что всѣхъ красавицъ самыхъ «знатныхъ въ людяхъ» соберутъ на царскія смотрины.

Сполохъ среди бояръ. Просто дымъ коромысломъ! Кто же вдругъ станетъ ровней Милославскихъ!? Кого Господь взыщетъ, а царь удостоитъ?!

Но однажды утромъ прошелъ по Москвѣ несравненный слухъ: никакихъ смотринъ не будетъ! Царь уже избралъ себѣ подругу жизни и будущую царицу. Да слышно, что и впредь никогда никакихъ смотринъ не будетъ. Счастливица, избранная царемъ, не кто иная, какъ младая красавица Наталья Нарышкина, «домочадка» ближняго боярина Артамона Сергѣевича.

Вотъ и не даромъ у него Матвѣева въ домѣ, какъ у друга, часто бывалъ и кушалъ царь. Мягко стелетъ Артамонъ Сергѣевичъ, а нѣтъ, нѣтъ, да бока и пожметъ боярамъ.

Прошло съ недѣлю, и слухъ подтвердился, а наконецъ стало всѣмъ вѣдомо не только, что царь избралъ «Матвѣевскую Наталью», но и день будущаго царственнаго брака уже назначенъ. Во многихъ боярскихъ палатахъ носы повѣсили, и наоборотъ въ иныхъ домахъ иной какой «худой» бояринъ гоголемъ пошелъ, а промежъ домочадцевъ стало шумно и голосисто.

Едва только прошелъ слухъ о бракѣ царя, какъ въ домѣ боярина Засѣкина сугубая суетня пошла. Вся многочисленная семья, чады и домочадцы, все повеселѣло и запрыгало.

А затѣмъ чрезъ нѣсколько деньковъ во дворъ зелененькаго дома стали появляться гости и верхонъ, и пѣшкомъ. А тамъ вдругъ пошли наѣзжать на дворъ и колымаги со скороходами впереди. Всѣ начали чествовать Засѣкина.

Многіе, почти никогда не бывавшіе у боярина Михаила Алексѣевича, теперь вдругъ появились безъ всякой нужды, «внезапу». Давно собирались они якобы, да все было не время, или погода была «ненасть».

Дѣйствительно, для боярина Засѣкина наступило вёдро.

Дѣло было простое. Бояринъ былъ родственникомъ той счастливицы, которой вскорѣ надлежало стать царицей.

Захудалый родъ, но именитый и древній, въ лицѣ боярина долженъ былъ снова процвѣсти. Но прежде всего расцвѣлъ самый домикъ. Бояринъ на радостяхъ распорядился вымазать и домъ, и службы, свѣжей зеленой краской, а ставни расписать цвѣтами и фруктами.

Кроткая и красивая дѣвушка, которая еще не давно у себя въ вотчинѣ изъ нужды бѣгала босикомъ въ лѣтнюю пору, или въ онучахъ и лапоткахъ зимой, теперь стала выше всѣхъ женщинъ въ Россія. Родни у нея было не мало, но все дальняя родня, которая съ ней не зналась. Всѣ эти родичи, все-таки, стояли повыше, чѣмъ родъ Кирилы Нарышкина.

Воспитанница боярина Матвѣева, сдѣлавшись царицей, вознесла весь свой родъ, но не стала открещиваться и отъ дальнихъ родственниковъ. Бояринъ Засѣкинъ былъ тоже допущенъ съ поклономъ къ невѣстѣ царской, а потомъ и съ просьбой и къ царицѣ.

Всѣ просьбы ближнихъ царицы исполнялись царемъ съ великой радостью. Не прошло трехъ мѣсяцевъ послѣ брака царя, какъ всѣ родственники царицы стали уже знатными людьми, а бояринъ Засѣкинъ былъ отправленъ на кориленіе воеводой въ Ярославскіе предѣлы.

Черезъ десять лѣтъ въ приходѣ Николы Линючаго стоялъ большой съ «вышкой» домъ въ глубинѣ болѣе просторнаго двора. Бояринъ Михаилъ Алексѣевичъ вернулся съ воеводства и уже былъ именитый человѣкъ, былъ, почитай, ближній бояринъ при царицѣ. Велъ онъ себя осторожно, былъ осмотрителенъ на словѣ, а тѣмъ паче на дѣлѣ.

Наступили дни стрѣлецкихъ бунтовъ, но дома боярина Засѣкина стрѣльцы не тронули, и никакой бѣды и напасти не произошло.

II

Прошло много лѣтъ. Глухо было въ боярскомъ домѣ прихода Николы Линючаго. «Засѣкинскій домъ», какъ звали его въ околодкѣ, стоялъ теменъ и пусть. Бояринъ Михаилъ Алексѣевичъ былъ на томъ свѣтѣ, а сынъ его, Михаилъ Михайловичъ, въ чинѣ полковника, находился неотлучно при первомъ императорѣ. Доходили слухи въ Москву объ его подвигахъ то съ турками, то со шведами. Приходили извѣстія то объ новой ему наградѣ царской, то объ якобы смертельной ранѣ, полученной въ бою. Но все это мало, конечно, волновало обывателей прихода Николы.

Но однажды обыватели всполошились немало.

До приказу боярина Михаила Михайловича, былъ купленъ цѣлый пустырь, прилегавшій къ Засѣкинскому дому, и огороженъ частоколомъ. Для этого понадобилось, однако, выселить съ краевъ пустыря трехъ владѣльцевъ. Съ однимъ вошли въ полюбовное соглашеніе, какой-то обмѣнъ; у другаго задешево купили его домишко и снесли, а третьяго несговорчиваго просто прогнали по шеямъ.

Въ годъ смерти перваго императора бояринъ явился въ Москву съ двумя молодцами сынами, уже офицерами, и порѣшилъ кончать свой вѣкъ, гдѣ родился и гдѣ жилъ отецъ его.

Рабочее время на Руси вдругъ прекратилось. Истинная страда миновала. Наступило затишье.

Семья боярина Засѣкина мирно прожила лѣтъ десять, и за это время купленный пустырь обратился въ маленькій молодой садъ съ небольшими деревцами, съ аллеями изъ тоненькихъ, но свѣженькихъ липочекъ. Бояринъ утѣшался, что коли самъ не будетъ въ прохладѣ гулять, зато внуки поблагодарятъ его за насажденіе.

Но вдругъ разразилась гроза. Случилась въ домѣ бѣда бѣдовая. Ни въ чемъ не повинный бояринъ со всей своей семьей былъ высланъ изъ Москвы въ дальнюю степную вотчину, а затѣмъ чрезъ годъ очутился въ Пелымѣ ссыльнымъ.

Въ Россіи царилъ герцогъ Биронъ. Хотя бояринъ скромно и тихо велъ себя въ Москвѣ, но на свою бѣду имѣлъ родню въ Питерѣ. Одинъ изъ родственниковъ его, бывшій въ силѣ, попалъ въ опалу и, чтобы спастись, оклеветалъ московскаго родственника. Самъ онъ не спасся, а дворянина Засѣкина со всей семьей уходилъ въ Пелымъ, гдѣ сподвижникъ перваго императора вскорѣ умеръ отъ нужды и горя.

Одновременно, въ одинъ осенній день, Засѣкинскій домъ освѣтился яркими огнями. Все въ немъ ликовало. Гостей было много, но всѣ гости говорили не по-россійски. Домъ былъ отнятъ у боярина вмѣстѣ съ большой подмосковной вотчиной, описанъ и подаренъ нѣмцу, любимцу брата герцога. Регентъ и самъ не зналъ, кому перешло имущество московскаго дворянина.

Нѣмцы жили, пили и ликовали въ домѣ, но не только по всей Москвѣ, но и въ самомъ околодкѣ обыватели не знали, какъ звать по имени этого нѣмчуру, и попрежнему домъ около Николы Линючаго прозывался «Засѣкинскій».

Но Богъ не безъ милости. Прошло немного времени, и страшный герцогъ самъ попалъ въ ссылку. По всей Руси было ликованіе. Воцарилась новая императрица, дщерь Петрова, а не Иванова, и многое пошло на перемѣну.

Расплодившихся на Руси нѣмцевъ стали ворошить, перетряхивать, а потомъ начали сквозь новое рѣшето просѣевать. Которые оказывались безобидными, тѣхъ не трогали, имъ было указано поджатаго хвоста не распускать и сидѣть на немъ благодушно и смирно. Истинныхъ сыновъ государства опальныхъ, ссыльныхъ, на разные лады униженныхъ и обиженныхъ, стали изъ ссылокъ «водворять», снова взыскивать милостью, а затѣмъ, елико возможно, возвращать имъ ихъ несправедливо утраченное имущество, вотчины и дома.

Въ первое время правительство новой царицы было на столько завалено просьбами о прощеніи и возвращеніи, что трудно было распутаться сразу. Просьбы приходили тысячами изъ всѣхъ концовъ имперіи, равно изъ предѣловъ и Азіи, и Бѣлаго моря, и Каспія, и съ границъ королевства Польскаго.

До иного пострадавшаго отъ нѣмцевъ только чрезъ два года дошла милость дщери Петровой.

Въ числѣ прочихъ послали челобитныя и дворяне Иванъ и Сергѣй Михайловичи Засѣкины.

Послѣ смерти Михаила Михайловича, старшій сынъ его Иванъ оставался попрежнему въ Пелымѣ. Судьба младшаго, Сергѣя, была много легче. Благодаря невѣдомому покровителю, онъ былъ чрезъ годъ послѣ ссылки освобожденъ, и ему дозволили поселиться въ маленькой деревнюшкѣ, случайно или умышленно оставленной за родомъ. при описи всѣхъ помѣстій Засѣкиныхъ.

Деревнюшка эта въ двадцать душъ, принадлежавшая ему по праву прощеннаго, была близь Муромскихъ лѣсовъ. Сергѣй Михайловичъ и этому гнѣзду радъ былъ. Поселившись здѣсь снова бариномъ-дворяниномъ, а не ссыльнымъ, онъ надѣялся, благодаря глуши, на всю жизнь укрыться отъ глазъ владычествующаго на Руси нѣмца.

При двадцати крѣпостныхъ душахъ не только прокормиться, но и разжиться было можно. Вскорѣ Сергѣи Михайловичъ выстроилъ себѣ маленькій усадебный домъ и развелъ даже садъ. Зато вскорѣ одинокая жизнь въ глуши безъ близкихъ сосѣдей стала томить его.

Только одна отрада и явилась. Въ деревнюшкѣ нашлась его же крѣпостная дѣвка, лѣтъ семнадцати, Аринка, чрезвычайно, не по холопскому состоянію, красивая, а при этомъ еще тихая, добрая и съ разумомъ. Помѣщикъ взялъ ее въ домъ ради услугъ. Чрезъ полтора года Ариша собиралась уже сдѣлаться матерью, а вмѣстѣ съ тѣмъ уже давно такъ обворожила Сергѣя Михайловича, что приходилось ему теперь призадуматься… Дворянинъ, почти сосланный, и, конечно, на всю жизнь въ эту деревнюшку среди дебрей Муромскихъ, не долго размышлялъ и колебался. Чего искать или ждать счастья, когда оно подъ рукой.

И Аринка стала Ариной Матвѣенной Засѣкиной, и сразу стала настоящей барыней. Свои же мужики дивились, откуда у нея что бралось, будто во дворянкахъ родилась.

Разумѣется, когда явился на свѣтъ законный наслѣдникъ, названный Сергѣемъ, то Сергѣй Михайловичъ сталъ обожать младенца-сына столько же, сколько обожалъ жену.

Но едва минуло «Серегѣ» три года, какъ пронеслась по Руси радостная вѣсть о воцареніи цесаревны Елисаветы. А затѣмъ прошелъ слухъ, что невинно пострадавшихъ россійскихъ дворянъ прощаютъ и снова отдаютъ имъ все отобранное и отписанное нѣмцами.

Разумѣется, Сергѣй Михайловичъ, списавшись съ ссыльнымъ братомъ, тоже послалъ челобитную въ Питеръ… Дошла очередь милости царской и до нихъ…

III

Однажды, нежданно-негаданно, обыватели околодка Николы Линючаго, а за ними и вся первопрестольная, увидѣли въ «Засѣкинскомъ домѣ» ихъ истинныхъ владѣльцевъ.

Все прежнее иждивеніе и всѣ вотчины, все неправильно отнятое у сподвижника перваго императора, было возвращено его двумъ сыновьямъ дщерью Петровой. Иванъ Михайловичъ, потерявшій здоровье въ Пелымѣ, прожилъ недолго. За то Сергѣй Михайловичъ не только здравствовалъ, но послѣ недавняго своего положенія трущобнаго помѣщика сталъ почти придворнымъ сановникомъ. Онъ понравился царицѣ простотой своихъ разсужденій и своего обхожденія, своимъ смиренномудріемъ, нажитымъ въ дебряхъ Муромскихъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ пришелся по душѣ и любимцу императрицы Алексѣю Григорьевичу Разумовскому. Этого было достаточно, чтобы сдѣлаться человѣкомъ властнымъ.

Проживая въ Москвѣ въ своемъ домѣ, Сергѣй Михайловичъ не разъ побывалъ и въ Петербургѣ.

Во время частыхъ посѣщеній Первопрестольной царицей, Засѣкинъ состоялъ при ея особѣ и всегда сопутствовалъ ей при ея богомольѣ пѣшкомъ въ Троицкую лавру. Однако, перебраться совсѣмъ въ Питеръ Сергѣй Михайловичъ не пожелалъ и уклонялся отъ придворной жизни.

Онъ любилъ свое родовое гнѣздо въ приходѣ Николы Линюѣчаго и не промѣнялъ бы его ни на какой дворецъ на берегу Невы.

Арина Матвѣевна еще пуще мужа полюбила и Москву златоглавую, и приходъ свой св. Николая Чудотворца, и родовой домъ на Вознесенкѣ.

И мужъ, и жена неустанно озабочивались роднымъ гнѣздомъ. За десять лѣтъ времени домъ узнать было нельзя. Въ глубинѣ двора выросли больныя каменныя палаты, а огромное мѣсто за домомъ и по бокамъ двора было опять очищено отъ сосѣднихъ обывательскихъ жилищъ. Не только лачужки были снесены, но и такіе же зелененькіе домики, въ какомъ когда-то проживалъ дѣдъ Засѣкинъ, исчезли по сосѣдству. Садъ и дворъ были уже чуть не первыми въ городѣ по обширности.

Въ народѣ стали уже говорить «Засѣкинскія палаты», какъ бы повысивъ чиномъ родовое жилище именитыхъ москвичей.

Состояніе Сергѣя Михайловича увеличивалось не по днямъ, а по часамъ. Къ концу царствованія дщери Петровой онъ былъ однимъ изъ наиболѣе богатыхъ русскихъ дворянъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и властный придворный сановникъ. А между тѣмъ сынъ Сергѣя Михайловича, уже гвардеецъ и весь въ мать нравомъ и лицемъ, стало быть, умница и замѣчательный красавецъ, обѣщалъ пойдти далеко.

Въ послѣднюю кампанію противъ Фридриха молодой Засѣкинъ при Кунередорфѣ едва не захватилъ въ плѣнъ самого короля. Онъ былъ раненъ, чуть не смертельно, и только поэтому прусскій монархъ не сдѣлался россійскимъ плѣнникомъ. Подвигъ Засѣкина, хотя и не увѣнчанный удачей, былъ награжденъ царицей. Выздоровѣвшій герой, по прибытіи въ Петербургъ, былъ произведенъ прямо въ чинъ капитана, но главная награда была иная, другая… По желанію государыни, онъ сочетался бракомъ съ графиней Зарумовской, самой богатой невѣстой обѣихъ столицъ.

Хотя съ трудомъ, но москвичи, отецъ и мать, переѣхали къ женатому сыну въ Петербургъ, въ гости, обѣщаясь прожить годъ. Но они прожили, однако, недолго. Дни императрицы были уже сочтены…

Послѣ кончины Елисаветы для многихъ русскихъ людей наступила невзгода, наступилъ вновь мракъ.

Не только придворный сановникъ, но и герой-гвардеецъ тотчасъ вернулись въ московское гнѣздо. Они сказывали, что ихъ пѣсня спѣта, да не только для старика, а и для молодца, котораго поприще еще только начинается. Новый императоръ косо поглядѣлъ на сановника, друга Разумовскихъ, и особенно на героя войны противъ Фридриха. Государь Петръ Ѳедоровичъ такихъ людей, какъ оба Засѣкины, не могъ жаловать.

И смѣтливый отъ природы да наученный въ молодости вельможа мгновенно самъ собрался изъ Петербурга и сына увезъ, чуя, что въ Москвѣ лучше уберегутъ они и себя, и свое имущество.

— На Москвѣ много тише, — разсуждалъ Сергѣй Михайловичъ. — Въ Питерѣ всякія треволненья и волны житейскія. Нынѣ онѣ поднимутъ, завтра опустятъ, нынѣ вознесутъ чуть не къ небесамъ, а завтра поглотятъ. И пойдешь топоромъ на дно морское.

И дворянинъ, когда-то побывавшій уже въ ссылкѣ, оказался правъ. Вскорѣ многіе другіе елизаветинскіе любимцы тоже перебрались отъ бѣды въ Первопрестольную. Сергѣй Сергѣевичъ, поневолѣ поселившись въ Москвѣ съ отцемъ и съ молодой женой, сталъ отъ тоски праздной жизни тоже заниматься роднымъ гнѣздомъ, всяческой передѣлкой отцова дома и украшеньемъ его извнѣ и внутри. Обыватели прихода Николы Линючаго дивовались только на карнизы, капители, барельефы и всякія другія лѣпныя затѣи на стѣнахъ дома. Настоящую диковину, впервые появившуюся въ Москвѣ, видѣли только знакомые Засѣкиныхъ. Эта диковина была главная пріемная горница для гостей. Шпалеры на стѣнахъ и обивка мебели были въ ней одинаковаго колера, золотисто-желтаго, изъ одной и той же шелковой матеріи, выписанной изъ-за границы и именуемой дубле-гро-дефрансъ.

Долго вся дворянская Москва дивилась и толковала про желтую гостиную, а пуще всего про живописный портретъ во весь ростъ покойной императрицы въ коронѣ и порфирѣ, который занималъ въ ней цѣлую стѣну.

При вступленіи на престолъ тридцатилѣтняго императора, оба Засѣкины, разумѣется, имѣли основаніе думать, что не только служебному поприщу старика, но и поприщу сына положенъ предѣлъ. Казалось, что, конечно, на ихъ вѣкъ хватитъ новыхъ Рамбовскихъ порядковъ, какъ звали елизаветинцы Ораніенбаумъ, любимое мѣстопребываніе Петра Ѳедоровича.

Но смѣтливые россіяне ошиблись, печалуясь о судьбахъ россійскихъ. Нежданно, а вмѣстѣ съ тѣмъ какъ бы ожиданно, вдругъ, чрезъ какихъ нибудь шесть мѣсяцевъ царствованія новаго императора, произошло на Невѣ «дѣйство» Орловыхъ и гвардіи. Вступила на престолъ, объявясь императрицей, нѣмка по происхожденію, а порядки стали твердо, круто и быстро наступать не нѣмецкіе, а сугубо россійскіе.

Начали было москвичи, болтуны неугомонные, звать императрицу Фредерикой Августовной, заморской принцессой цербской, а кто въ шутку принцессой «къ трону цѣпкой». А въ тѣ же дни отъ ея правленія русскимъ духомъ повѣяло. Можно было сказать, что «Русью пахнетъ».

Вскорѣ всѣ елизаветинцы, говорившіе, думавшіе и вѣрившіе, что никогда на Руси не воцарится болѣе никого, подобнаго дщери Петровой, стали призадумываться и дивиться, стали по совѣсти сказывать, что «цѣпкая принцесса» оказывается якобы истинной второй дщерью Петровой.

IV

Коронація новой императрицы была назначена на осень. Подошелъ сентябрь мѣсяцъ. Москва оживилась. Но Первопрестольная, однако, не собиралась ликовать отъ полноты сердца, а собиралась бурча и ворча сдѣлать отъ себя лишь то, что будетъ указано начальствомъ. Чрезъ мѣру много было въ Москвѣ упрямыхъ елизаветинцевъ, которые крѣпко вѣрили, что съ ея кончиной славные дни государства кончились.

— Тянется новая государыня за матушкой Елизаветой… Да что? Куда конь съ копытомъ, туда и ракъ съ клешней! Нешто можно; гдѣ-жъ ей?

Появилась, наконецъ, новая императрица изъ Питера, остановилась въ селѣ Петровскомъ, подъ Москвой. И стали всѣ ждать торжественнаго въѣзда ея въ столицу и коронаціи… И сама она съ волненіемъ ждала великаго событія. Худые слухи достигали въ Петровскій дворецъ о настроеніи москвичей, какъ дворянскаго сословія, такъ и простонародья.

Наступилъ день, давно ожиданный, и все оказалось измышленьемъ праздныхъ болтуновъ. Загудѣла Москва, привѣтствуя царицу такъ, что заглушила звонъ колокольный и потрясла стѣны кремлевскія. И чрезъ нѣсколько дней заговорили всякіе «фрондеры» и елизаветинцы на новый ладъ. Одинъ Сергѣй Михайловичъ уперся и не поддавался общему увлеченію. И въ засѣкинскомъ домѣ пошли споры. Капитанъ, герой кунерсдорфскій, усовѣщевалъ отца отнестись къ петербургскому дѣйству гвардіи справедливо и зорче. Старикъ стоялъ на своемъ, что каковъ бы ни былъ Петръ Ѳедорычъ, а все же престолонаслѣдникъ законный былъ онъ, а не чуждая Россіи германская принцесса…

Побывалъ, однако, Сергѣй Михайловичъ во дворцѣ представиться государынѣ, побывала и Арина Матвѣевна. Не много словъ сказала ему царица, да каждое было чудно, прямо въ сердце попало… Аринѣ Матвѣевнѣ государыня, знавшая. кто она родомъ, сказала:

— Истинно русская величавая красота… Пятый десятокъ вамъ; а краше иной двадцатилѣтней. Вы больше меня на царицу похожи.

Арина Матвѣевна поблагодарила за ласку и не повѣрила словамъ. Зато Сергѣй Михайловичъ за жену, а молодецъ гвардеецъ за мать родную отплатили царицѣ тою же монетой. Съ того же дня стали Засѣкины горячо превозносить красоту и мудрость новой монархини…

Черезъ недѣлю старобоярскій домъ въ приходѣ Николы Линючаго сталъ убираться и наряжаться. Не стерпѣлъ Сергѣй Михайловичъ и, по наущенью жены и сына, рѣшился дать пиръ горой на всю Москву, чтобы удостоиться принять у себя монархиню.

И за все свое двухвѣковое стояніе на Вознесенкѣ не видалъ Засѣкинскій домъ того, что было въ немъ и кругомъ него въ день Покрова Богородицы. Весь домъ сіялъ, какъ радуга въ разноцвѣтныхъ огняхъ. Вся Москва, казалось, побросала дома свои и улицы и вся съѣхалась и сошлась въ околодокъ прихода Николы Линючаго. Званые едва вмѣстились въ огромныхъ, ярко сверкающихъ палатахъ, а незваные запрудили всѣ сосѣднія улицы и переулки, покрыли, какъ грачи, всѣ крыши домовъ сосѣднихъ.

Императрица пожаловала на балъ въ Засѣкинскій домъ въ сопровожденіи графовъ Разумовскаго, Воронцова и Бестужева и съ своимъ адьютантомъ, новопожалованнымъ графомъ Орловымъ.

Государыня прошла «полонезъ» съ хозяиномъ не его великолѣпной залѣ и удалилась въ желтую гостиную, обитую чуднымъ дубле-гро-дефрансомъ, гдѣ ей подали шоколаду. Увидя чудный живописный портретъ покойной императрицы, государыня долго разглядывала его и много хвалила. Часъ съ четвертью пробыла монархиня въ Засѣкинскомъ домѣ.

И бывшая крестьянка изъ глухой деревнюшки Муромскихъ дебрей, въ качествѣ хозяйки принимая царицу, угощала ее яствами и лакомствами, а самъ хозяинъ съ сыномъ, удостоенные простой ласковой бесѣдой, разсказывали всякій свое.

Сергѣй Михайловичъ, спрошенный, разсказалъ, какъ былъ съ отцемъ и братомъ въ ссылкѣ и какъ женился на своей Аришѣ… Полковникъ Засѣкинъ разсказалъ, какъ при Кунерсдорфѣ прусскій король попался было ему и его солдатамъ совсѣмъ въ руки, да какой-то бранденбургскій капралъ спасъ своего монарха отъ постыднаго плѣна и ранилъ Засѣкина чуть не на смерть.

Государыня слушала хозяевъ внимательно, а сама зорко, пытливо переводила глаза съ кунерсдорфскаго героя на бывшую крепостную крестьянку, а съ нея, съ матери, опять на него, на сына.

— Посудить по вашему сыну, — сказала наконецъ государыня Сергѣю Махайловичу:- то хоть закономъ новымъ постановляй, чтобъ женились всѣ россійскіе дворяне, подобно вамъ… на своихъ крѣпостныхъ деревенскихъ дѣвицахъ.

И царица не притворствовала. Въ стоящемъ предъ ней капитанѣ Засѣкинѣ все было на лице: красота, статность, умъ, сила, удальства и благородство. Уѣхала государыня изъ Засѣкинскаго дома, поздравивъ Сергѣя Михайловича съ придворной должностью, высшей, чѣмъ какую имѣлъ онъ при покойной царицѣ, но съ правомъ оставаться на покоѣ въ Москвѣ.

И елизаветинецъ пересталъ имъ быть…

Уѣхала государыня изъ Москвы обратно въ Петербургъ, а чрезъ мѣсяцъ былъ вызванъ туда же и капитанъ.

V

Прошло пять лѣтъ. Сергѣй Сергѣевичъ Засѣкинъ былъ уже полковникомъ. Еще чрезъ пять лѣтъ, послѣ подвиговъ при Ларгѣ и при Кагулѣ, онъ былъ уже генераломъ и александровскимъ кавалеромъ. А затѣмъ, покуда все гремѣла и гремѣла на всю Европу слава русскаго оружія, Засѣкинъ въ числѣ немногихъ былъ прямымъ виновникомъ этого побѣднаго грома и сталъ генералъ-аншефомъ, георгіевскимъ и андреевскимъ кавалеромъ.

Арина Матвѣевна видѣла только начало блестящаго поприща своего сына, а Сергѣй Михайловичъ дожилъ и до той минуты, когда сынъ, генералъ-аншефъ, явился въ Москву показаться престарѣлому отцу.

Въ той же желтой гостиной, уже слегка полинявшей, на томъ же мѣстѣ, гдѣ когда-то кушала шоколадъ тогда «новая», а нынѣ «великая» императрица, Сергѣй Михайловичъ обнялъ сына, обливаясь слезами и призывая свою покойную жену.

И свиданіе это отца съ сыномъ было послѣднимъ… Сергѣй Михайловичъ, отпустивъ сына снова на подвиги, заснулъ однажды въ креслѣ, думая о сынѣ и о женѣ, и уже не проснулся…

И затихъ, потемнѣлъ надолго Засѣкинскій домъ, стоялъ пустъ и угрюмъ, но ежегодно одѣвался заново. Видно было, что хозяинъ хотя и издалека, но печется о родномъ гнѣздѣ.

Именитый вельможа Сергѣй Сергѣевичъ изрѣдка появлялся въ Москву на побывку, проводя время или на поляхъ бранныхъ, или въ Петербургѣ. Но каждый разъ, что онъ пріѣзжалъ, вслѣдъ за нимъ вереница подводъ и возовъ появлялась среди обширнаго двора. Съ нихъ выкладывали и вносили въ домъ цѣлыя сокровища. И хотя все являлось на лошадяхъ изъ Питера, но въ Питеръ достигало на корабляхъ изъ заморскихъ краевъ,

Однажды въ желтой гостиной было поставлено вновь прибывшее чудное мраморное изваяніе монархини во весь ростъ, работы флорентійскаго скульптора. Заказъ и перевозка статуи изъ Италіи въ Россію на особо зафрахтованномъ кораблѣ обошлись генералъ-аншефу въ десять тысячъ червонцевъ. Здѣсь же повѣсили одновременно большую картину, Мадонну Джуліо Романо, прибывшую вмѣстѣ съ статуей и стоившую тоже много тысячъ червонцевъ. При этомъ, однако, пришлось перевѣсить живописный портретъ императрицы, дщери Петровой, въ сосѣднюю залу. Ничто на свѣтѣ не вѣчно…

Вскорѣ Засѣкинскій домъ сталъ извѣстенъ на всю Москву уже не тѣмъ однимъ, что онъ былъ богатъ и великъ, и не тѣмъ, что былъ окруженъ великолѣпнымъ тѣнистымъ садомъ, насажденнымъ руками дѣда вельможи, а тѣмъ, что въ немъ стеклись чуть не со всего міра всякія драгоцѣнности, и онъ сталъ полная чаша диковинъ и рѣдкостей.

Дворяне, пріѣзжавшіе въ Москву, считали честью и удовольствіемъ получить дозволеніе поглядѣть на картины, статуи, бронзу, фарфоръ и всякія заморскія рѣдкости, которыя собралъ просвѣщенный вельможа.

Прошло еще лѣтъ десять. Въ Москвѣ шло ликованіе на улицахъ, освѣщенныхъ плошками и смоляными бочками. Праздновался миръ съ турками.

Засѣкинскій домъ тоже сіялъ окнами и горѣлъ въ потѣшныхъ огняхъ. Владѣлецъ его былъ въ Москвѣ и праздновалъ два праздника — одинъ государственный, а другой свой, личный: замиреніе съ турками и заслуженную имъ высшую награду отъ царицы.

Генералъ-аншефъ за свои дѣянія и ратные подвиги былъ цожалованъ въ графское Россійской имперіи достоинство.

Послѣ этого празднества новый графъ Засѣкинъ уѣхалъ, но обѣщался вскорѣ прибыть совсѣмъ на житье въ Москву, на покой…

Обыватели околодка Николы Линючаго начали было называть всѣмъ извѣстныя палаты «графскимъ» домомъ, но затѣмъ столѣтнее прозвище взяло верхъ, и попрежнему москвичъ говорилъ: Засѣкинскій домъ.

Однако, еще четыре года простоялъ домъ темнымъ и пустымъ, и только послѣ кончины Великой Екатерины, ея орелъ «изъ стаи славныхъ», графъ Засѣкинъ появился снова въ Москвѣ. Онъ вдругъ почуялъ, что пришла пора съ двумя сыновьями, Михаиломъ и Николаемъ, и внуками удаляться съ береговъ Невы, чтобы спокойно дожить свой вѣкъ, отдыхая отъ всего пережитаго и всего достигнутаго. Поселившись въ родномъ гнѣздѣ, онъ зажилъ хлѣбосоломъ, нараспашку, на боярскую ногу.

На дворѣ его ежедневно кормился народъ, встрѣчный и поперечный. Да и его столъ на сто кувертовъ наполнялся всякій день гостями зваными и незваными. Когда кто называлъ въ разговорѣ «Сергѣя Сергѣевича», не называя по фамиліи, то всякій москвичъ зналъ, о комъ идетъ рѣчь.

Однажды, вскорѣ по воцареніи государя Александра I, въ желтой гостиной появился высокій помостъ, а на немъ гробъ, въ которомъ виднѣлся на подушкѣ величавый профиль. Москвичи со всѣхъ концовъ шли поклониться праху.

Это былъ безболѣзненно и мирно скончавшійся именитый вельможа. День похоронъ екатерининскаго «орла», генералъ-аншефа россійскихъ войскъ, графа Сергѣя Сергѣевича Засѣкина, много лѣтъ спустя, поминала вся Москва. Вся она — и знатная, и простая, и нищая — была на ногахъ. Казалось, что все золото и серебро, но и всѣ лохмотья московскіе сошлись вмѣстѣ, чтобы проводить въ Донской монастырь останки сугубо именитаго гражданина.

VI

Графы Михаилъ и Николай Сергѣевичи, два сына вельможи, раздѣлились, но состояніе было на столько велико, что графы Засѣкины были оба, все-таки, одни изъ богатѣйшихъ людей въ имперіи.

Михаилу Сергѣевичу, конечно, достался именуемый москвичами «3асѣкинскій домъ». Николай Сергѣевичъ перебрался на жительство въ Петербургъ. Выстроивъ себѣ тамъ палаты не хуже дома старшаго брата, онъ сталъ служить въ иностранной коллегіи и веселить балами и пирами общество, дворъ и гвардію.

Михаилъ Сергѣевичъ остался проживать въ Москвѣ и вскорѣ занялъ праздныхъ москвичей перемѣнами, какія совершались въ Засѣкинскомъ домѣ.

На дворѣ появились строительные матеріалы и рабочіе, и въ шесть мѣсяцевъ времени предъ Засѣкинскимъ домомъ появилось восемь колоннъ, а по бокамъ дома въ видѣ двухъ крыльевъ полукружіемъ двѣ большія террассы на колоннадахъ, легкія, граціозныя, чрезвычайной красоты. Архитекторъ итальянецъ, нарочито выписаный, не самъ придумалъ, а скопировалъ крылья собора Св. Петра въ Римѣ. И Засѣкинскій домъ сталъ сразу самымъ красивымъ домомъ на всю имперію. Графъ Михаилъ Сергѣевичъ, не воинъ и сановникъ, а только богачъ и хозяинъ, жилъ мирно и скромно, безъ особыхъ пиршествъ и празднествъ. Москвичи могли только любоваться ввечеру сотнями огней въ огромномъ и красивомъ Засѣкинскомъ домѣ. Яркой волной освѣщалъ онъ изъ своихъ оконъ далекое пространство темнаго квартала. Новоизобрѣтенное освѣщеніе лампами «карселями» было страстью графа. Домъ былъ переполненъ народомъ вольнымъ и крѣпостнымъ. Сколько обыватели ни старались перечесть дворню графа, но ни разу не сочли и только спорили. Кто сказывалъ прислуги триста человѣкъ въ домѣ, а кто говорилъ, что и до полъ-тысячи наберется.

И только разъ двинулся изъ дому его владѣлецъ. Но въ эти дни вся Москва волновалась, поднималась и спасалась. Былъ роковой двѣнадцатый годъ. Французъ былъ уже давно въ предѣлахъ россійскихъ и подошелъ къ Москвѣ.

Втеченіе трехъ недѣль была денно и ночно суетня, и кипѣла работа въ Засѣкинскомъ домѣ. Укладывали всѣ диковины, всѣ сокровища. Человѣкъ двѣсти неустанно работали и едва успѣли все уложить и все увезти въ тульскую вотчину. Кое-что, правда, зарывали въ обширныхъ подвалахъ, но творили это ночью и тайно, боясь предателей.

И Засѣкинскій домъ вдругъ опустѣлъ, но не надолго… Прошелъ мѣсяцъ, и домъ снова засіялъ огнями. Но какъ-то чудно было въ немъ. Для обывателей казались тутъ чудеса въ рѣшетѣ. Стоялъ тутъ со свитой Бонапартовъ фельдмаршалъ.

Въ домѣ и во дворѣ кишмя кишѣли всякіе офицеры и солдаты въ удивительныхъ мундирахъ. На дворѣ были и повозки, и лошади, и пушки. Сюда же приводили русскихъ офицеровъ и солдатъ, но они попадали въ Засѣкинскій домъ, какъ въ пасть львиную.

Въ желтой гостиной почти безвыходно сидѣлъ — писалъ, ѣлъ и спалъ — самъ фельдмаршалъ.

Но все минуетъ на свѣтѣ, и нѣтъ худа безъ добра. Отъ француза и слѣда не осталось. Былъ одинъ слѣдъ — Москва въ развалинахъ, дымящаяся. Но это не было французскимъ слѣдомъ. Сами же москвичи додумались, какъ прогнать французовъ. Выкурить! И выкурили…

Засѣкинскій домъ въ глубинѣ большаго двора, да еще защищенный большимъ и густымъ садомъ, да вдобавокъ заключавшій въ своихъ стѣнахъ Наполеоновскаго фельдмаршала, разумѣется, остался цѣлъ и невредимъ, какъ островъ среди пламеннаго моря. Не прошло года, какъ вся Москва снова возродилась изъ пепла, еще болѣе бѣлокаменная, будто умывшись въ огнѣ. Засѣкинскій домъ былъ снова давно полонъ и снова весело свѣтился. Всѣ сокровища изъ вотчины и изъ подваловъ опять были на своихъ мѣстахъ. За то вернувшійся въ свой домъ графъ Михаилъ Сергѣевичъ, пользуясь тѣмъ, что весь околодокъ Николы Линючаго выгорѣлъ, какъ и вся Москва, тотчасъ же купилъ два погорѣлыя мѣста въ улицѣ, направо и налѣво отъ дома. Черезъ годъ по бокамъ Засѣкинскаго двора высились два дома на улицу, играя роль флигелей, и въ этихъ домахъ размѣстилась громадная дворня, освободивъ отъ себя домъ для господъ. Семейство графа было уже очень большое. Вѣрнѣе сказать, въ Засѣкинскомъ домѣ было шесть семействъ. Всѣ пять дочерей графа были замужемъ и жили съ мужьями и дѣтьми при отцѣ. Главныя же и лучшія горницы занималъ со своей семьей единственный сынъ, Павелъ Михайловичъ, чудной, робкій, почти душевно больной. Какимъ образомъ у генералъ-аншефа оказался слабоумный внукъ, а у Арины Матвѣевны такой правнукъ, рѣшить мудрено. Мать Павла Михайловича была изъ древнѣйшаго россійскаго рода князей Сицкихъ. Графъ Михаилъ Сергѣевичъ любилъ равно всѣхъ своихъ дѣтей и считалъ, что законъ, дающій дочери право только на четырнадцатую часть, несправедливъ и даже безсмысленъ.

— Ужъ тогда прямо пускай издадутъ для дворянъ законъ о майоратахъ! — говорилъ онъ. — Сынъ будетъ богачъ, какъ и я былъ, а всѣ пять графинь Засѣкиныхъ пойдутъ въ компаньонки или въ монахини, если не выйдутъ достойно замужъ.

Разумѣется, графъ на этомъ основаніи распорядился такъ, что каждой изъ своихъ дочерей назначилъ большое приданое и всѣхъ выдалъ отлично замужъ. Сына, обиженнаго природой, неспособнаго ни на что, но добраго и тихаго, графъ женилъ на дочери друга своего, курляндскаго барона, давно поселившагося въ Москвѣ.

Молодая графиня Засѣкина была женщиной не дюжинной, хорошей женой и невѣсткой. Свекоръ упрекалъ ее только за то, что она была какая-то «сонная». Въ дѣйствительности, графиня была совершенно болѣзненное, худосочное существо, скрипѣвшее и хворавшее безъ всякихъ видимыхъ болѣзней. У нея всего было понемножку, отъ ревматизмовъ до періодическихъ флюсовъ на щекахъ отъ вѣчно болящихъ зубовъ.

Слабоумный графъ Павелъ и графиня Доротея, перешедшая въ православіе подъ именемъ Даріи, были четой странной. Графъ былъ ростомъ и видомъ въ дѣда генералъ-аншефа, а лицомъ въ прабабку Арину Матвѣевну, и былъ поэтому красивъ собой, но умственно онъ не имѣлъ съ предками ничего общаго и былъ прямо негативомъ ихъ.

Графиня была очень неглупа и образована, занималась переводами съ нѣмецкаго и французскаго на русскій языкъ ради собственнаго развлеченія, хорошо рисовала акварелью, была музыкантшей. Но все это она дѣлала совсѣмъ автоматически. Хворости заѣдали ее. Маленькая ростомъ, съ блѣдно-зеленымъ цвѣтомъ лица, она еле говорила, тихо двигалась, кисло улыбалась и была безучастна ко всему, — «истинная соня», какъ прозвалъ ее свекоръ.

Рожденіе на свѣтъ сына и двухъ дочерей совсѣмъ разстроили ея здоровье, и она въ 25 лѣтъ отъ роду была уже чахоточной и на ладонъ дышала.

VII

Прошло опять немало лѣтъ. Въ тѣ дни, когда Москва волновалась и толковала, кто будетъ царствовать, кто наслѣдуетъ престолъ россійскій — Константинъ или Николай, въ Засѣкинскомъ домѣ тоже волновались.

Юный графъ Михаилъ Павловичъ, давно потерявшій дѣда, но равно потерявшій и слабоумнаго отца, жилъ съ вѣчно хворой матерью и съ двумя сестрами. Ему было уже восемнадцать лѣтъ, и онъ собирался на службу, А мать говорила, что будетъ счастіе великое, если воцарится великій князь Николай Павловичъ. Если же вступитъ на престолъ великій князь Константинъ Павловичъ, то имъ будетъ хуже: нѣтъ тѣхъ же ходовъ при дворѣ.

Засѣкинскій домъ казался глухъ и сумраченъ. По смерти стараго графа Михаила Сергѣевича, дочери его со своими семьями выѣхали изъ Засѣкинскаго дома въ разныя стороны — кто въ Петербургъ, или въ провинцію, по мѣсту служенія мужей, или въ вотчины, полученныя въ приданое.

Вдова графа Павла Михайловича, теперь женщина еще только тридцати пяти лѣтъ, жила скуповато, скромно и всячески берегла состояніе своего любимца Мишеньки. У нея была цѣль. Съ тѣхъ поръ, что она овдовѣла, она задумала всякими путями снова накопить то, что потерялъ сынъ, представитель именитаго рода, вслѣдствіе раздѣла его отца съ сестрами. Приданое, данное его дѣдомъ его пяти тетушкамъ, сильно умалило состояніе. А вѣдь онъ единственный на Руси потомокъ знаменитаго екатерининскаго вельможи, генералъ-аншефа Сергѣя Сергѣевича, такъ какъ родъ графа Николая Сергѣевича, поселившагося въ Петербургѣ, прекратился. Хотя отъ питерскаго дяди послѣ его смерти и досталось по закону наслѣдство, но оно явилось подспорьемъ, а не обогащеніемъ.

Тотчасъ же по вступленіи на престолъ императора Николая юный графъ Михаилъ Павловичъ Засѣкинъ поступилъ въ Кавалергардскій полкъ и шумно, весело зажилъ въ Петербургѣ. Мать съ двумя дочерьми осталась въ Москвѣ. Засѣкинскій домъ затихъ еще болѣе. Хворая графиня жила почти скаредно, но ежемѣсячно посылала крупныя суммы денегъ сыну въ Петербургъ. Эти посылки, наконецъ, стали вліять на управленіе всѣми помѣстьями. Двѣ вотчины были уже въ опекунскомъ совѣтѣ.

Напрасно письменно и устно при рѣдкихъ свиданіяхъ просила графиня сына воздержаться и не жить безпутной жизнью, губя слабое здоровье. Юный графъ не слушался…

Наконецъ, однажды два дома-флигеля, выходившіе на улицу, преобразились.

Обыватели Николы Линючаго немало удивились. На этихъ домахъ появились вывѣски, а въ горницахъ, гдѣ широко, но не сытно жила немногочисленная плохо одѣтая дворня Засѣкинскаго дома, появились жильцы.

Графиня начала уже изыскивать доходы. Она разсудила вмѣстѣ съ управителемъ, что, если оба пустовавшіе флигеля обратить въ квартиры и отдавать въ наймы, то получится сумма, какъ разъ необходимая для ежегоднаго ремонта всего дома.

Прошло шесть лѣтъ. Двухъ дочерей графини уже не было въ Засѣкинскомъ домѣ. Одна умерла, другая вышла замужъ и, получивъ свою часть, уѣхала съ мужемъ въ Польшу. Графиня, оставшись одна, стала еще пуще хворать и, по совѣту врачей, выѣхала на заграничныя воды. И ей уже не суждено было вернуться въ Засѣкинскій домъ. Скончавшись на водахъ въ Германіи, она была похоронена сыномъ временно въ чужой землѣ… но въ ней и осталась на вѣки.

Долго простоялъ Засѣкинскій домъ темнымъ, пустымъ, мертвымъ, но за это время произошло нѣчто важное. Обывателямъ околодка Николы Линючаго было мало извѣстно, да и не любопытно, что творилъ въ Петербургѣ веселый кавалергардъ, графъ Михаилъ Павловичъ. Но однажды эти обыватели всполошились. Въ глубинѣ тѣнистаго сада Засѣкинскаго дома сошлись рабочіе и повалили великолѣпную каменную ограду. И вдругъ оказалось, что половина сада была продана какому-то купцу изъ отпускныхъ дворовыхъ. Чрезъ годъ около Засѣкинскаго дома садъ былъ уже не великъ, а за этимъ садомъ поднимались каменные дома купца Матрешина, а мимо нихъ вдругъ прошла улица подъ названіемъ «Новая». Дома, построенные купцомъ среди жилья, оказались на улицѣ. Земля и дома стали ему въ тридцать тысячъ, а теперь стоили полтораста.

Графъ Михаилъ Павловичъ, ни разу не заглянувшій въ московскій домъ, изрѣдка присылалъ приказы, о которыхъ узнавалъ и много толковалъ весь околодокъ. Однажды пришелъ приказъ уничтожить оранжереи, бывшія въ саду, а въ другой разъ было указано отправить мраморное изваянье императрицы Екатерины въ Петербургъ по адресу богатаго нѣмца-негоціанта. Фамильный chef-d'oeuvre былъ графомъ подаренъ нѣмцу за какія-то услуги, якобы имъ оказанныя графу.

Наконецъ, однажды достигла до прихода Николы Линючаго новость совсѣмъ диковинная. Графъ женился!.. Но удивительно женился! — на такой барышнѣ, которая въ «кіятерѣ скачетъ на конѣ вверхъ ногами».

Разумѣется, многіе обыватели околодка не повѣрили выдумкѣ… Оказалось, однако, ложью только одно: «вверхъ ногами».

Графъ Михаилъ Павловичъ, боявшійся немного, или, вѣрнѣе, совѣстившійся матери, скрывалъ отъ нея свою страсть и тотчасъ же послѣ ея смерти женился на красавицѣ итальянкѣ, лихой наѣздницѣ цирка. Онъ былъ уже давно въ числѣ обожателей идола петербургской молодежи, красивой и бойкой Джуліи Фикки. Итальянка обращала на него мало вниманія и только удостоивала его принятіемъ богатыхъ подарковъ. Когда графъ лишился матери, знаменитая Фикки стала гораздо нѣжнѣе съ нимъ и грустнѣе… разочарованнѣе въ жизни, вздыхала и мечтала о семейныхъ узахъ и жизни съ любимымъ человѣкомъ на необитаемомъ островѣ съ однимъ лишь супомъ изъ незабудокъ… Конечно, все кончилось свадьбой, послѣ которой, однако, по негласному приказу великаго Михаила Павловича, графъ Засѣкинъ подалъ въ отставку.

За это именно время купецъ Матрешинъ и повалилъ стѣну сада, купивъ его половину подъ свои будущіе дома. Графу Михаилу Павловичу понадобились деньги на свадьбу вдругъ, по зарѣзъ. Продавать какое либо имѣніе казалось ему глупымъ, да и ждать долго, а занять деньги казалось для графа Засѣкина постыднымъ. Купецъ же Матрешинъ вдругъ принесъ восемь тысячъ и предлагаетъ ихъ за кусокъ земли совсѣмъ ненужный, который подъ садомъ того дома, гдѣ графъ сто лѣтъ не бывалъ.

Просто находка!

Женившись, графъ Засѣкинъ лишь года три наслаждался семейнымъ счастьемъ. Одинъ другъ дома его, американецъ и дипломатъ, собравшись изъ Петербурга на родину, захватилъ съ собой и графиню Юлію Засѣкину. Михаилъ Павловичъ остался съ младенцемъ сыномъ, и горю его не было предѣла. Человѣкъ легкомысленный, но сердечный, привязчивый, не могъ примириться съ мыслію объ измѣнѣ страстно любимой жены. Онъ началъ страшно тосковать и, не зная, куда дѣваться, вспомнилъ о своемъ московскомъ домѣ-дворцѣ.

Чрезъ мѣсяцъ околодокъ Николы Линючаго оживился, потому что Засѣкинскій домъ засіялъ огнями. Но обыватели ошиблись, ожидая, что въ домѣ будетъ снова веселый гулъ и пиршества. Домъ сіялъ и былъ полонъ дворовыхъ, но гостей въ немъ никогда не бывало. Не прошло полгода, какъ въ Засѣкинскомъ домѣ совершилось темное и печальное событіе.

Въ той же самой желтой гостиной, гдѣ ласково бесѣдовала Великая Екатерина съ елизаветинцемъ Сергѣемъ Михайловичемъ, откуда командовалъ Москвой Бонапартовъ фельдмаршалъ, въ ней же покончилъ свои дни графъ Михаилъ Павловичъ выстрѣломъ изъ пистолета. Дѣды и прадѣды жили по семи и восьмидесяти лѣтъ, а самоубійцѣ было всего тридцать два года.

VIII

Въ Засѣкинскомъ домѣ, все-таки, остался владѣлецъ… Но это былъ сирота, одинокій на свѣтѣ, при трехъ опекунахъ, весело жившихъ въ Москвѣ, покуда питомецъ Сережа, черномазый и красивый младенецъ, учился грамотѣ и игралъ въ игрушки. Близкихъ семейныхъ у мальчика не было, а было только большое количество дальнихъ тетушекъ, двоюродныхъ и троюродныхъ сестеръ и братьевъ, которые часто навѣщали его и все надѣялись, что онъ умретъ. Но мальчикъ только росъ, красивый, ловкій, веселый… и замѣчательный хвастунъ и лгунъ. Чрезъ двадцать лѣтъ Засѣкинскій домъ опустѣлъ совершенно. Молодой графъ Сергѣй Михайловичъ не взлюбилъ Москвы, гдѣ выжилъ подъ опекой, и по достиженіи совершеннолѣтія тотчасъ же переселился въ Петербургъ. Онъ даже собирался продать московскій домъ, купить таковой же въ Петербургѣ и перевезти всѣ рѣдкости изъ одной столицы въ другую. Одинъ годъ былъ онъ въ Московскомъ университетѣ по настоянію одного изъ трехъ опекуновъ, но послѣ экзамена съ перваго курса на второй онъ изъ-за придирчивости профессоровъ, конечно, оказался снова на первомъ курсѣ. Это побудило его серьезно обдумать свое положеніе. Онъ обдумалъ и, снявъ студенческій мундиръ, выѣхалъ въ Петербургъ и надѣлъ кирасирскій — гораздо красивѣе студенческаго.

Будучи въ университетѣ, онъ всегда жаловался на однообразіе и скуку, на необходимость просиживать по три — четыре часа въ аудиторіяхъ, отъ чего разболѣвалась у него голова. Теперь онъ жаловался на безпокойство. Манежная ѣзда, полковыя ученья и парады утомляли его.

Однако, протянувъ кое-какъ юнкеромъ болѣе года, онъ добился офицерскаго чина и, спустя мѣсяца три послѣ этого, уже былъ корнетомъ въ отставкѣ.

Молодой графъ объяснилъ начальству и товарищамъ, что поневолѣ долженъ выйдти въ отставку и ѣхать въ деревню, ради поправленія дѣлъ, такъ какъ состояніе его сильно разстроено опекунскимъ управленіемъ.

Дѣйствительно, молодой графъ Сергѣй Михайловичъ объѣхалъ главныя три вотчины, поставилъ новыхъ управляющихъ, остановился въ Москвѣ въ Засѣкинскомъ домѣ и прожилъ въ немъ мѣсяца два. Но вскорѣ ему стало скучно и въ Первопрестолькой, и въ отечествѣ, и его потянуло за границу. Онъ рѣшилъ, что управленіе имѣньями и поправленіе разстроеннаго состоянія — дѣло совершенно не мудреное. Личное присутствіе его, собственно говоря, совершенно излишне. Достаточно лишь получать правильныя ежемѣсячныя донесенія управителей, а проживать, конечно, можно всюду, гдѣ вздумается.

Не прошло года послѣ выхода въ отставку, какъ молодой графъ Сергѣй Михайловичъ былъ уже прикомандированъ къ русскому посольству въ Бельгіи. Но, такъ какъ онъ проживалъ въ Парижѣ всю зиму, а остальныя три времени года рыскалъ по всей Европѣ, то заслужилъ въ министерствѣ особое прозвище.

Другихъ звали attaché d'ambassade, а его въ шутку прозвали détaché. Одинъ шутникъ заказалъ даже и подарилъ ему визитныя карточки съ слѣдующей надписью: «Comte Serge Zassékine détaché de la légation de Russie.

Такъ прошли годы. За это время все чаще стало появляться въ печати имя Сергѣя Михайловича Засѣкина. Имя это поминалось двояко: въ иностранной прессѣ и въ отечественной. Въ иностранной прессѣ итальянскія, нѣмецкія и французскія газеты то и дѣло, небольшимъ количествомъ строчекъ, иногда только двумя, извѣщали своихъ читателей о какой нибудь диковинѣ, касающейся знаменитаго principe, или дурхлаута, или же boyard comte de Zazekzine, иногда даже Zakzetchine.

И дѣйствительно графъ Сергѣй Михайловичъ удивлялъ Европу.

Въ Парижѣ онъ ѣздилъ по бульварамъ на русской тройкѣ, или занималъ всѣ комнаты Maison d'Or на цѣлую ночь ради того, чтобы его съ его пріятелями и пріятельницами не безпокоили другіе гости. За это же время графъ почти нечаянно женился на петербургской барышнѣ, дочери тайнаго совѣтника Евтюхова, съ которой познакомился на морскихъ купаньяхъ. Однако, черезъ годъ, въ Римѣ, графъ былъ уже влюбленъ въ какую-то „причипессу“ и, чтобы показать ей подобіе русской зимы, онъ среди мая обратилъ въ зиму довольно большой садъ отеля, который занималъ. Онъ приказалъ усыпать землю мукой, вымазать клеемъ всѣ деревья, оборванныя отъ листьевъ, и обсыпать ихъ ватой и слюдой.

Графиня же оставалась въ Парижѣ и очень веселилась…

Въ Вѣнѣ, гдѣ у графа былъ собственный домъ-вилла и конскій дворъ съ полсотней скакуновъ, онъ нашумѣлъ наиболѣе и два раза: одинъ разъ, взявши на скачкѣ призъ, другой разъ, сломавши себѣ ключицу и надломивши шею. Послѣдній подвигъ очень заинтересовалъ родственниковъ женатаго, но еще бездѣтнаго графа, но вскорѣ они разочаровались. Вѣнскіе доктора шею починили заново.

Каждый разъ, что графъ возвращался къ женѣ въ Парижъ и къ своей амбасадѣ, цри которой былъ détaché, всѣ бульварныя газеты въ двухъ — трехъ строкахъ объявляли, что извѣстный милліонеръ comte de Zaczaczine снова появился при бомондѣ, танцовалъ въ салонѣ такой-то герцогини, или за одну ночь въ Джокей-клубѣ проигралъ въ карты une somme ronde!

Однажды, когда графъ вернулся въ Парижъ, гдѣ оставалась и веселилась графиня, она объявила ему, что она беременна. Графъ очень удивился…

За время этого заграничнаго житія въ русской прессѣ тоже появлялось часто имя графа Сергѣя Михайловича Засѣкина и тоже въ краткихъ, но очень точныхъ выраженіяхъ, вдобавокъ въ нѣсколькихъ всегда одинаковыхъ строкахъ. Это были объявленія о продажѣ различныхъ вотчинъ его въ разныхъ губерніяхъ, вслѣдствіе неплатежа. Деньги, разумѣется, вносились, но на слѣдующій годъ снова появлялось то же лаконическое упоминаніе его имени. Это было единственное доказательство для россіянъ о его существованіи на бѣломъ свѣтѣ.

Однажды обыватели околодка въ приходѣ Николы Линючаго были сильно озадачены суетой, которая происходила на дворѣ Засѣкинскаго дома. Издавна тутъ бывало мертво-тихо, а вдругъ тутъ появились всякія телѣги, ломовые извозчики, даже три драныя четырехмѣстныя кареты съ биржи.

Оказалось, что многое и многое изъ Засѣкинскаго дома вывозится: и картины, и бронза, и другія рѣдкости. Все это продано наполовину какому-то петербургскому вельможѣ, а наполовину какому-то московскому купцу, который недавно выстроилъ домъ и заводитъ такія же рѣдкости у себя, какія когда-то скопилъ екатерининскій вельможа.

Графъ Сергѣй Михайловичъ былъ въ это время въ Висбаденѣ, немножко проигрался въ рулетку и хотѣлъ отыграться.

Графиня все оставалась въ Парижѣ…

Она очень веселилась…

Засѣкинскій домъ былъ, между тѣмъ, очищенъ въ мѣсяцъ. Оставалась лишь кой-какая мебель. Но вскорѣ, хотя ничего вновь продавать приказа не было, многое начали вывозить опять. Но все больше по ночамъ. Наконецъ, Засѣкинскій домъ опустѣлъ совершенно. Въ немъ остались только стѣны и потолки. Да и не всѣ стѣны были цѣлы. Въ желтой гостиной даже ободрали шпалеры со стѣнъ. Затѣмъ управитель вдругъ, придравшись къ неполученному за два мѣсяца жалованью, самъ покинулъ свое мѣсто. Ему надоѣло быть управителемъ. Онъ купилъ себѣ домъ недалеко отъ Засѣкинскаго дома и внесъ за него двадцать пять тысячъ чистоганомъ.

Прошелъ годъ, и въ Засѣкинскомъ домѣ уже виднѣлись въ нѣкоторыхъ мѣстахъ рамы съ разбитыми стеклами, а чрезъ разбитыя окна уже появились новые обитатели въ комнатахъ — голуби. Въ трубахъ давно нетопленнаго дома вороны и галки уже вили гнѣзда. Жизнь сосредоточивалась только въ двухъ флигеляхъ, выходившихъ на улицу, гдѣ жили квартиранты.

Прошло десять лѣтъ. Подошли шестидесятые годы. Упоминанія о графѣ Сергѣѣ Михайловичѣ въ иностранной прессѣ постепенно давно прекратились. Вмѣстѣ съ тѣмъ прекратились и упоминанія о немъ отечественныя. Всѣ вотчины одна за другой были уже проданы въ разныя руки съ переводомъ долговъ. И графъ Сергѣй Михайловичъ, „реализировавъ“, какъ онъ выражался, свое состояніе, взялъ у жены сына и поселился въ Висбаденѣ. Реально или видимо получилъ онъ всего сто тысячъ, которыхъ ему хватило на цѣлыхъ пять лѣтъ. Послѣ этого онъ переѣхалъ жить къ троюродному племяннику въ г. Епифань, а мальчика сбылъ въ Москвѣ въ пансіонъ.

Графиня все оставаласъ въ Парижѣ…

Она меньше веселилась…

IX

Въ шестидесятыхъ годахъ Засѣкинскій домъ вдругъ преобразился. Крышу на немъ вывели новую. Весь домъ выкрасился темнокоричневой краской. Дворъ снова ожилъ. Въ фасадѣ былъ задѣланъ главный подъѣздъ, уничтожена громадная парадная лѣстница, и сдѣлано два подъѣзда поменьше.

Домъ раздѣлился на двѣ половины. Въ одной поселился съ семьей новый владѣлецъ, потомственный почетный гражданинъ и мануфактуръ-совѣтникъ Матрешинъ, тотъ самый, который за двадцать пять лѣтъ предъ тѣмъ повалилъ каменную ограду сада, провелъ улицу и выстроился на ней. Про него шутили москвичи, что онъ подкрался къ Засѣкинскому дому сзади, пролѣзъ по черному ходу и теперь появился въ домѣ уже въ качествѣ его владѣльца.

Въ другой половинѣ дома, гдѣ помѣщалась великолѣпная зала, по которой когда-то прошла съ хозяиномъ полонёзъ сама Екатерина, окна ярко свѣтились всякій вечеръ. Тутъ было какое-то новое для Москвы заведеніе. Тутъ по вечерамъ и далеко за полночь играла музыка. Въ бывшей желтой гостиной былъ буфетъ съ закусками и всякими питіями, но пуще всего и ходчѣе шла водка и селедка. Внизу продавались билеты, всего только полтинникъ за входъ.

Сначала публики бывало мало, но затѣмъ стало набираться иногда въ вечеръ до трехсотъ человѣкъ. Сказывали, что это заведеніе было подражаніемъ петербургскимъ, именуемымъ танцъ-классами. Обыватели, повторявшіе слово: «танцъ-классъ», понимали, что значитъ «танцъ», но не понимали, какъ приложить къ этому заведенію слово «классъ». Вскорѣ шутники прозвали заведеніе: «бацъ въ глазъ», на основаніи собственнаго опыта. Всякіе разночинцы часто говорили, проходя или проѣзжая мимо на лихачахъ:

— А что, братецъ, не дернуть ли намъ въ Засѣкинскій

Одинъ провинціалъ-купецъ жаловался:

— Понесла меня, сударь мой, нелегкая въ энту Засѣкинщину! Тамъ всякія барышни! Проснулся въ полиція. А пяти сотъ рублей, что были въ карманѣ, - нема.

Однако, лѣтъ чрезъ пять увеселительное заведеніе такъ разжилось, что переѣхало на другую улицу, въ самый центръ города, и заняло цѣлый большой барскій домъ, немногимъ меньше всего Засѣкинскаго дома.

Здѣсь прежде живалъ одинъ предводитель дворянства, потомъ былъ долго пансіонъ для дѣтей благородныхъ родителей. Но, такъ какъ благородные родители послѣ эмансипаціи перевелись, а остались лишь просто родители, которые начали отдавать сыновей въ дешевыя правительственныя гимназіи, то домъ долго стоялъ пустъ, покуда не переѣхало сюда процвѣтающее увеселительное заведеніе. Но уже не танцъ-классомъ именовалось оно, а славилось на всю столицу подъ названіемъ «Салонъ-де-Амюземанъ», гдѣ всѣмъ было весело, кромѣ полиціи.

Засѣкинскій домъ видоизмѣнился совершенно. Два крыла его, террассы на колоннадахъ, которыя возвелъ когда-то сынъ екатерининскаго вельможи, графъ Михаилъ Сергѣевичъ, въ подражаніе колоннадамъ св. Петра, преобразились вдругъ въ простые дома. Между массивными колоннами провели каменныя стѣны, вмѣсто террассъ надѣли двѣ зеленыя крыши и пробили два ряда маленькихъ оконъ. Засѣкинскій домъ принялъ видъ уродливаго дома, состоящаго изъ трехъ домовъ въ рядъ въ видѣ подковы.

Въ двухъ крылахъ отдавались квартиры, въ среднемъ корпусѣ завелась было сначала гостиница «Отель-де-Принсъ», но скоро прогорѣла и завелись благополучно меблированныя комнаты. Самыя обширныя на всю Москву, онѣ наиболѣе были любимы студентами.

Часть Засѣкинскаго дома не очень долго была резиденціей мануфактуръ-совѣтника Матрешина. Онъ выстроилъ себѣ великолѣпный домъ-дворецъ на модной улицѣ, а Засѣкинскій обратилъ въ нѣчто, подобное муравьиной кучѣ, и сталъ продавать частями въ разныя руки.

X

Въ семидесятыхъ годахъ старожилы околодка Николы Линючаго уже не узнавали Засѣкинскаго дома. Обширнаго двора не было, такъ какъ переднюю часть двора занималъ вновъ выстроенный магазинъ-оранжерея. Сада не было совсѣмъ, ибо наполовину онъ обратился въ задній дворъ, а два края его были заняты двумя вновь выстроенными домами.

Все, что называлось прежде Засѣкинскимъ домомъ, осталось существовать только въ догадкѣ или въ воображеніи старожиловъ москвичей. Все, что тутъ было вновь настроено, принадлежало уже разнымъ и разношерстнымъ владѣльцамъ. Два прежніе флигеля принадлежали двумъ быстро разбогатѣвшимъ людямъ: одинъ доктору по накожнымъ болѣзнямъ, другой инженеру. Дома, построенные когда-то въ Новой улицѣ купцомъ Матрешинымъ, принадлежали тоже разнымъ лицамъ: одинъ нѣмцу; другой священнику. Наконецъ, центральнымъ зданіемъ владѣла какая-то бельгійская компанія, продававшая машины. Во всѣхъ домахъ отдавались квартиры, были магазины и лавки.

Наконецъ, въ восьмидесятыхъ годахъ Засѣкинскій домъ, т. е. собственно главное центральное зданіе, перешло изъ рукъ бельгійской компаніи въ руки россійскаго гражданина, второй гильдіи купца Абрама Гольдзаца, а вдоль зданія появилась громадная, красивая вывѣска съ золотыми буквами, гласящими: «Касса ссудъ».

Всѣ операціи этого разоро-вспомогательнаго заведенія: пріемъ, оцѣнка, выдачи ссудъ, производятся въ бывшей желтой гостиной, гдѣ когда-то кушала шоколадъ сама Великая монархиня и гдѣ затѣмъ стоялъ помостъ съ усопшимъ екатерининскимъ орломъ и гдѣ, чтобы отдать ему послѣдній долгъ, прошла вся Москва съ колѣнопреклоненьемъ. Тутъ же на стѣнѣ, гдѣ когда-то висѣлъ живописный портретъ дщери Петровой, теперь приклеились продольныя вывѣски, извѣщающія, что касса открыта для заклада ежедневно отъ девяти часовъ утра до девяти вечера, а для выкупа разъ въ недѣлю отъ двухъ до четырехъ. Но и эти два часа, почитай, пропащіе…

И снова Засѣкинскій домъ наполненъ, какъ когда-то, всякаго рода предметами. Онъ снова — полная чаша рѣдкостей, но вмѣстѣ съ тѣмъ и всякаго тряпья и гнили.

Но разныя россійскія и заморскія сокровища, серебро, золото, самоцвѣтные камни, бронза, фарфоръ, картины и т. д., - всеболѣе или менѣе не принадлежитъ владѣльцу дома, а разложенное по многочисленнымъ горницамъ, обращеннымъ въ кладовыя, тщательно перемѣчено нумерами. Все это болѣе или менѣе принадлежитъ многимъ и многимъ москвичамъ, въ миніатюрѣ подражающимъ графамъ Засѣкинымъ послѣдней формаціи.

XI

Вскорѣ послѣ появленія въ Засѣкинскомъ домѣ учрежденія, гдѣ происходитъ денной… денная помощь, въ одномъ изъ крыльевъ дома, въ третьемъ этажѣ нанялъ себѣ квартирку въ двѣ комнаты молодой человѣкъ. Уже три года собирается онъ поступить въ университетъ, но покуда тщательно посѣщаетъ всякія увеселѣнія, балы, концерты, театры — явно, «Салонъ-де-Амюземанъ» — тайно.

Молодой человѣкъ платитъ за свою квартиру двадцать два рубля въ мѣсяцъ. Квартирка у него чистая и приличная, и въ ней лишь одно неудобство. Такъ какъ центральный домъ принадлежитъ Гольдзацу, то даже среди квартирантовъ сосѣднихъ домовъ очень большое количество семей съ множествомъ дѣтей. И всѣ они, смугло черные, лохматые, день-деньской снуютъ и галдятъ, какъ грачи на вечерней зарѣ.

Молодой человѣкъ, поселившійся тутъ, малый добрый. Онъ немного важенъ, немножко туповатъ, недуренъ собой, но золотушный и совсѣмъ хилаго сложенія. Однако, внѣшность его, все-таки, нѣсколько элегантна. Ноги маленькія, какъ у женщины, а руки красивы и бѣлы поразительно. Голосъ пискливый. Въ обществѣ всѣ его любятъ, но дали прозвище: «Чижикъ, гдѣ ты былъ!»

Отецъ его недавно умеръ отъ подагры, живя у дальнихъ родственниковъ на хлѣбахъ. Мать его была теперь неизвѣстно гдѣ… кажется, замужемъ за фабрикантомъ макаронъ во Франціи. Молодой человѣкъ этотъ изъ тѣхъ, что благодушно вѣрятъ въ свою звѣзду, — изъ тѣхъ, что можно назвать «манну ждущими». Его будущность рисуется ему поэтому ярко радужная. Онъ на всѣхъ вечерахъ и балахъ усиленно ищетъ поухаживать за богатыми дѣвицами, не исключая и зрѣлыхъ «безнадежныхъ» дворянскаго ли, купеческаго ли сословія. Онъ тщательно справляется о состояніи ихъ родителей и объ ихъ приданомъ. Онъ надѣется вскорѣ пристроиться, завести собственный домъ и почить на лаврахъ отъ поисковъ.

Два раза его уже «поблагодарили за честь», но онъ не унываетъ и продолжаетъ манну ждать!..

Поселился онъ въ этой квартирѣ изъ-за самолюбія и дворянскаго гонора. Если не въ самомъ Засѣкинскомъ домѣ, то, по крайней мѣрѣ, во флигелѣ этого самаго дома желалъ онъ непремѣнно жить, а потому, что этотъ молодой человѣкъ — графъ Сергѣй Сергѣевичъ Засѣкинъ, единственный на Руси представитель знаменитаго рода. Онъ же — тотъ самый, зачатію котораго такъ удивился его законный отецъ. Можно смѣло утверждать впередъ, что судьба его на бѣломъ свѣтѣ будетъ нѣсколько иная, нежели судьба его пращура, коего титулъ, имя отчество и фамилію онъ носитъ… и продаетъ! И, все-таки, послѣ самопродажи не купить ему новыми домами раздавленнаго прадѣдова дома.

Воевода Михаилъ Алексѣевичъ, ближній бояринъ царицы Наталіи! Графъ Сергѣй Сергѣевичъ, екатерининскій орелъ! Встаньте изъ гробовъ! Поглядите!!..

Графъ Е. Саліасъ.

«Историческій Вѣстникъ», № 1, 1892

Content

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ГРАФА
Е. А. САЛІАСА
ЗАСѢКИНСКІЙ ДОМЪ
Разсказъ-хроника
(1613–1892)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI