СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ГРАФА

Е. А. САЛІАСА

СВАДЕБНЫЙ БУНТЪ

(1705 г.)

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

I

Тамъ, гдѣ пустыня соприкасается съ моремъ, степные пески съ морскими волнами, — стояли тихіе и душистые дни мая мѣсяца, и солнечный зной игомъ легъ на окрестность…

Пустынная, голая, почти одичалая равнина горитъ въ прямыхъ лучахъ полдневнаго солнца и, прокаленная огнемъ, вся пышетъ и будто мерцаетъ въ блесткахъ. Словно тяжелое горячее облако распласталось на землѣ и давитъ свинцовой пеленой всю окрестность. Все замерло, придавленное этимъ игомъ. Всякій кустъ и листокъ, малѣйшая травка, медленно прожигаемые солнечнымъ полымемъ, уныло недвижны, каждый камень раскаленъ насквозь…

Кой-гдѣ только мелкая тварь, букашки и козявки еле-еле движутся, тихо переползаютъ камушекъ или листокъ, ищутъ не корма, а тѣни, прохлады, спасенья отъ небеснаго полымя. Южное солнце стоитъ среди голубого купола неба безъ единаго облачка въ выси и съ бѣлесовато-туманнымъ мерцаніемъ ближе къ землѣ, которое кругомъ кольцомъ облегло весь горизонтъ, окаймляя желтовато-сѣрую пустыню. Только въ одной сторонѣ кольцо прорвалось и небо будто сливается съ землей. Здѣсь за сѣрой пустыней началась другая равнина, однообразно бѣлая, безъ единой отмѣтины, ярко сіяющая и чѣмъ дальше съ глазъ, то шире разверзающаяся, уходя въ безконечную даль…

Эта, равнина — море, тоже будто мертво уснувшее на безвѣтріи, безлюдное, одичалое. Порою и часто просыпается оно, поднимается и злобно реветъ, грозно опрокидываясь на свою сосѣдку песчаную равнину.

Между сѣроватой, унылой степью безъ растительности и этой бѣлой и блестящей равниной спящихъ водъ, будто гранью между обѣими, виднѣется что-то темное, круглое… Будто муравьиная кучка иль будто чье гнѣздо! Да, почти то же… Только, глянувъ ближе, надо назвать иначе, — это людское гнѣздо.

Это городъ съ домами и улицами, гдѣ копошатся большіе муравьи — люди-человѣки.

Въ самый полдень, въ нѣсколькихъ верстахъ отъ этого города, тащился верхомъ на изморенной лошаденкѣ молодой парень, лѣтъ 25-ти, одѣтый опрятно, по рубахѣ и кафтану — простолюдинъ, по шапкѣ — посадскій человѣкъ горожанинъ, а не мужикъ. За поясомъ съ насѣчками заткнутъ турецкій пистолетъ, а съ боку виситъ большой кинжалъ, чуть не шашка. Оружіе при немъ — не по званію воина, а лишь примѣта, что онъ путникъ издалека.

Всадникъ еще до разсвѣта выѣхалъ съ постоялаго двора, гдѣ ночевалъ, и тихо, то рысью, то шагомъ, двигался по безлюдной и мертвой степи. Давно уже видѣлъ онъ вдали на горизонтѣ эту голую, бѣлую равнину, что сливается съ небосклономъ, и зная, что это — море, обрадовался. Стало быть, и до города недалеко. Но много прошло времени, съ тѣхъ поръ много онъ проѣхалъ, а водная равнина все бѣлѣлась на горизонтѣ, будто уходила отъ него, какъ заколдованная.

— Ѣдешь, ѣдешь, а все будто на одномъ мѣстѣ стоишь, ворчалъ онъ, погоняя лошаденку. — Все та же степь, та же мертвечина окрестъ тебя. Поганый край. Не будь здѣсь моей любушки дорогой, во вѣки не заглянулъ бы я въ эту землю треклятую.

Изрѣдка попадались всаднику встрѣчные изъ города. Шли пѣшеходы, двигались обозы, громыхали телѣги, скрипѣли арбы; то плелась съ телѣгой въ дугѣ и оглобляхъ худая сивка или гнѣдко, то волы, наклонивъ будто злобно и упрямо свои рогатые лбы, лѣниво шагали съ возомъ, мѣрно качая на шеяхъ деревянное ярмо… То важно, съ глуповатой гордостью, выступали горбатые верблюды съ длинными изогнутыми шеями, съ отвислыми губами, съ выпуклыми и добрыми глазами, а за ними нестерпимо визжала, будто завывая на всю степь, немазанная арба. Изрѣдка попадались всадники, то казаки въ лохматыхъ шапкахъ, то персы въ остроконечныхъ колпакахъ изъ черной мерлушки, то калмыки или башкиры. Иногда встрѣчалась длинная крытая фура, тройкой и четверкой, и въ ней сидѣла цѣлая семья спутниковъ, родомъ армянъ или родомъ грековъ. По всѣмъ этимъ встрѣчнымъ трудно было бы рѣшить, въ какихъ предѣлахъ міра находишься — въ Азіи или въ Европѣ, въ православной землѣ, въ магометовой или въ иной какой…

— Ишь, сторона какая… Диковина сторона. Пестрая! — бормоталъ верховой молодецъ и прибавилъ шутливо: — конецъ свѣту здѣсь!

Вскорѣ въ глазахъ молодого малаго зачернѣлось что-то вдали и стало рости и расширяться… Это и былъ городъ, въ который онъ ѣхалъ, и изъ котораго всѣ двигались ему навстрѣчу: и персы, и русскіе и татарва. За этимъ городомъ чернѣли, какъ громадный частоколъ, ряды мачтъ корабельныхъ и растилалось, далеко расходясь во всѣ края, свѣтлое и ровное, зеркаломъ лежащее море, на которомъ сіяли разсѣянные по синевѣ бѣлые паруса… Наконецъ, глазъ могъ уже различать слободы, прилегающія къ каменному городу, его высокую зубчатую стѣну, на подобіе Московскаго кремля, а за ней куполы и кресты храмовъ Божьихъ. Но около тяжелыхъ колоколенъ съ золотыми крестами тянулись и тонкіе, высокіе минареты съ серпами мечетей мусульманскихъ.

Черезъ часъ всадникъ въѣзжалъ уже въ городъ, и на улицахъ встрѣтила его еще пущая пестрота одеждъ и лицъ, а кругомъ раздавался говоръ на всѣхъ, казалось, языкахъ, какія только существуютъ на бѣломъ свѣтѣ.

Дѣйствительно, направо и налѣво, верхомъ и пѣшкомъ, въ телѣгахъ и арбахъ, въ фурахъ и на дрогахъ, сновали и громко говорили всѣ языцы земные — русскіе, персы, турки, калмыки, хивинцы, греки, ногайцы, нѣмцы, армяне… Пестрота и разнообразіе одежды обывателей производили еще болѣе странное впечатлѣніе, чѣмъ ихъ говоръ. Рѣчь инородцевъ звучала еще для русскаго слуха болѣе или менѣе одинаково, но одежды тѣхъ же инородцевъ разнились между собой совершенно.

Пріѣзжій молодецъ оглядывался и ухмылялся. Онъ былъ здѣсь не новый человѣкъ и ворочался въ знакомый край. Это была Астрахань.

Городъ явился ему все такимъ же, что и мѣсяца два тому назадъ… Пыльный, душный, зловонный и крикливый. Вѣки вѣчные на улицахъ этого города былъ не простой говоръ, какъ на Москвѣ, а будто крикъ, не бесѣдованье, а галдѣнье. Быть можетъ, оно казалось потому, что на одно слово русское приходилось услыхать десятокъ всякихъ басурманскихъ словъ, самыхъ диковинныхъ и разнокалиберныхъ.

— Все на томъ же мѣстѣ,- шутилъ парень самъ съ собой, проѣзжая и оглядываясь… Все такъ же, будто по звѣриному, галдятъ и голосятъ всякіе азіаты.

Онъ выѣхалъ на большую базарную площадь, и здѣсь, среди пестрой толпы, стономъ стоялъ говоръ, визгъ немазанныхъ колесъ, лай безчисленныхъ бродячихъ псовъ, завыванье и блеянье всякой скотины, лошадей, воловъ, верблюдовъ, барановъ.

Наконецъ и пріѣзжаго молодца призналъ кто-то изъ прохожихъ.

— Провъ?.. Куликовъ?.. Какими судьбами? Откуда?

— Съ Москвы! — самодовольно отозвался молодецъ.

— Зачѣмъ же вернулъ?.. Аль на свѣтѣ тѣсно, что въ нашъ острогъ захотѣлъ!

— Небось… тряхнулъ головой пріѣзжій, двигаясь далѣе.

Не успѣлъ онъ проѣхать мимо базарной площади, какъ цѣлая гурьба народа остановила его… Крики, вопли и сумятица посреди толпы ясно говорили, что тутъ приключилось вдругъ нѣчто обычное въ городѣ — драка двухъ чужеземцевъ, а то и побоище «стѣнкой на стѣнку» между двумя разными національностями — армянъ съ турками, персовъ съ хивинцами, калмыковъ съ башкирцами. Одни греки никогда ни съ кѣмъ не дрались. Чаще всего сражались, конечно, свои православные съ кѣмъ-либо изъ чужеземцевъ или инородцевъ.

На этотъ разъ пріѣзжій молодецъ различилъ въ толпѣ какого-то рослаго и красиваго парня въ русскомъ платьѣ, который, злобно налѣзая на перса, нещадно ударялъ его, такъ что тотъ каждый разъ шлепался объ землю. Одежда его, бешметъ, шальвары, двойные рукава, висѣвшіе за плечами — все было въ клочьяхъ.

Всадникъ завернулъ въ переулокъ и въѣхалъ на постоялый дворъ.

— А, Провъ… Какъ бишь тебя… Иванычъ — что-ль? Здорово, — встрѣтилъ гостя сѣдобородый мѣщанинъ, хозяинъ двора, признавъ тотчасъ всадника. — Зачѣмъ пожаловалъ?

— Соскучился по васъ!.. усмѣхнулся молодецъ, останавливая лошадь и слѣзая долой.

— Балуй! Соскучился. Вѣдь тебя, парень, какъ признаетъ у меня иль на улицѣ какой судейскій ярыжка, то мигомъ въ веревочку запрежетъ и прямо тебя на бечевѣ въ воеводское правленіе и доставитъ, чтобъ посадить въ колодку и въ яму съ арестантами. Намъ сказывали, ты отъ плетей въ бѣгахъ у крымскаго хана на службѣ. А то сказывали, ты на греческомъ суднѣ за море хватилъ въ Персію… А ты — вотъ онъ!

— Былъ я, почитай, въ бѣгахъ, но не въ Персіи, а на Москвѣ. Меня вашъ воевода выгналъ изъ города.

— Ну, а нонѣ?

— А нонѣ, паки вернулъ. Покуда къ тебѣ постоемъ, а тамъ видно будетъ — что дѣлать.

— Такъ укрывайся, смотри, а то долго-ль до бѣды, налетишь и на самого воеводу… Мы-то не выдадимъ. Намъ что!..

— Я къ нему самому и пойду сейчасъ напрямикъ… усмѣхнулся пріѣзжій

— Къ кому? — удивился мѣщанинъ.

— Къ воеводѣ, въ кремль.

— Вотъ на!.. За прощеньемъ, съ повинной?!

— Въ чемъ мнѣ виниться? Я не злодѣй.

— А какъ же сказывали, ты, Провъ Иванычъ, купца, вишь, Ананьева ограбилъ.

— Ладно. Провъ Куликовъ никого не ограбилъ… А хоть бы онъ чего и натворилъ, такъ то не моя забота. Я его знать не знаю.

— Кого?

— Прова-то Куликова твоего.

Мѣщанинъ удивленными глазами уперся въ лицо молодца и ротъ розинулъ.

— Себя самого, стало быть, признавать не хочешь! Ловко, парень.

— Я не Провъ Куликовъ, меня звать Степаномъ, а попрозвищу Барчуковымъ.

— Во какъ… Да. То ино дѣло… Понятно, понятно, Только вотъ что, милый человѣкъ, — усмѣхнулся мѣщанинъ: — какъ ты ни зовися теперь вновѣ… да рожа у тебя старая осталась. Потому и полагательно, что Провомъ ли, Степаномъ ли, а сидѣть тебѣ къ вечернямъ въ острогѣ.

Пріѣзжій разсмѣялся весело и пошелъ ставить лошадь въ конюшню.

II

Воеводское правленіе помѣщалось въ кремлѣ, около собора, на площади. Когда Барчуковъ приблизился къ казенному зданію, то невольно ахнулъ и замоталъ головой. Ему, очевидно, приходилось потерять тутъ немало времени, и между тѣмъ хотѣлось поскорѣе навести справки и имѣть свѣжія вѣсти о своемъ сердечномъ дѣлѣ.

У подъѣзда воеводскаго правленія стояла густая кучйа народа, а войдя на крыльцо и съ трудомъ протолкавшись въ прихожую, Барчуковъ нашелъ еще человѣкъ съ тридцать разнохарактерныхъ просителей, ожидавшихъ своей очереди по своему дѣлу до начальства.

Если бы Барчуковъ явился сюда въ первый разъ въ жизни, то, конечно, подивился бы тому, что онъ здѣсь увидалъ. Какъ въ городѣ, такъ и здѣсь, въ прихожей воеводы, собрался самый разнокалиберный народъ. Здѣсь были, конечно, русскіе люди — купцы, посадскіе, стрѣльцы, мелкіе подъячіе, но вмѣстѣ съ ними и не въ меньшемъ количествѣ всякая татарва, калмыки, бухарцы, хивинцы, киргизцы, а вмѣстѣ съ ними и азіаты, извѣстные подъ общимъ именемъ индѣйцевъ. И вдобавокъ здѣсь въ углу сидѣли на лавкѣ молча и угрюмо три армянина, а рядомъ съ ними громко тараторили между собой два красивыхъ грека, которыхъ было немало въ городѣ. Въ прихожей раздавалось, по крайней мѣрѣ, шесть, а то и восемь разныхъ языковъ и нарѣчій.

Когда Барчуковъ вошелъ въ прихожую и помѣстился на свободномъ краѣ огромнаго ларя, то въ горницѣ шумѣли больше всего въ одномъ углу, гдѣ два стрѣльца помѣстили приведеннаго ими съ базара буяна, связаннаго веревками по рукамъ. Тутъ же около нихъ сидѣлъ одинъ персъ въ своемъ національномъ костюмѣ, сильно изорванномъ.

Человѣкъ съ десятокъ подъячихъ перешептывались между собой и съ своими просителями, за которыхъ они взялисъ ходатайствовать у воеводы. Въ просторной прихожей гулъ многихъ голосовъ не прерывался. Изрѣдка появлялся въ дверяхъ изъ сосѣдней горницы старикъ въ длиннополомъ сизомъ кафтанѣ, съ длиннымъ перомъ за ухомъ и вскрикивалъ на галдѣвшую толпу, унимая ее. Голоса притихали на нѣсколько минутъ, но потомъ снова начинался прежній гамъ.

Въ то же время за три горницы отъ прихожей, въ чистой и свѣтлой комнатѣ, сидѣлъ за большимъ столомъ пожилой человѣкъ, воевода Ржевскій, поражавшій прежде всего своей тучностью, короткой красной шеей, опухшимъ, тоже краснымъ лицомъ, съ маленькими сѣрыми глазами. Совершенно сѣдые, не по лѣтамъ бѣлые волосы не были подстрижены, а падали длинными прядями на плечи, завиваясь въ локоны, и воевода прической своей походилъ скорѣе на духовное лицо. Въ этой особѣ олицетворялась высшая власть всего края на сотни верстъ кругомъ — власть военная и гражданская, судейская и полицейская.

Воеводское правленіе состояло изъ нѣсколькихъ разныхъ отдѣленій съ многочисленнымъ штатомъ всякихъ дьяковъ, подъячихъ, приказныхъ и повытчиковъ, и въ ихъ распоряженіи было до сотни стрѣльцовъ для исполненія всякаго рода порученій.

Но главный начальникъ всего, съ неограниченной властью и отвѣтственный лишь передъ дальней Москвой, — былъ воевода. Ржевскій уже давно правилъ должность и былъ хорошо извѣстенъ во всемъ краю. Его дѣятельность привела къ тому, что обыватели за него Бога молили. Онъ явился послѣ многихъ воеводъ свирѣпыхъ, жестокихъ до дикости или лихоимцевъ и пьяницъ, которые терзали и разоряли Астрахань. А Ржевскій былъ человѣкъ справедливый, кроткій, безусловно честный, и хотя вспыльчивый, но добрый и ласковый съ «подлымъ» народомъ.

У воеводы были только двѣ слабости, двѣ страсти, два занятія. Онъ любилъ до безумія птицу всякаго рода. У него были мѣстные красные гуси, которые ловились на Эмбѣ, сизыя чапуры, неклейки и другія дикія птицы, а равно сотни жаворонковъ, канареекъ и соловьевъ. Помимо разведенія домашнихъ и пѣвчихъ птицъ, воевода обожалъ пѣтушиные бои и владѣлъ десяткомъ такихъ пѣтуховъ, которые забивали всѣхъ. Однажды знакомый воеводѣ купецъ выписалъ даже пѣтуха изъ Сызрани, бился съ воеводой объ закладъ и проигралъ. Лихой боецъ воеводы, большой пѣтухъ, съ прозвищемъ «Мурза», побѣдилъ, конечно, и пріѣзжаго сызранскаго противника.

Страсть эта, хотя невинная, разумѣется, отражалась на управленіи Астраханскимъ краемъ. Такъ, когда зашла рѣчь о выписываніи изъ Сызрани пѣтуха для боя и все время, что длилась эта хлопотливая затѣя путешествія, а потомъ отдыха бойца съ дороги и, наконецъ, сраженія, т. е. болѣе мѣсяца времени, воевода ни въ какія дѣла положительно входить не могъ отъ тревоги самолюбія. Все управленіе, судъ и расправа какъ бы замерли на протяженіи сотенъ квадратныхъ верстъ.

Другая слабость или склонность воеводы былъ сонъ. Воевода любилъ «отдыхать», и ему случалось спать сподрядъ до четырнадцати и шестнадцати часовъ. Если прибавить закуски, утренникъ, полдникъ, обѣдъ и ужинъ, занимавшіе время, то на дѣла оставалось уже мало свободныхъ минутъ.

А между тѣмъ, дѣла шли какъ по маслу, и весь Астраханскій край былъ доволенъ и очень любилъ своего воеводу. При немъ совершалось менѣе беззаконій, воеводское правленіе менѣе тѣснило и обижало обывателей, а подъячіе менѣе привязывались ради лихоимства къ пріѣзжимъ гостямъ и купцамъ, которыхъ бывало постоянно очень много въ городѣ, со всѣхъ концовъ свѣта, какъ изъ Персіи, или Бухары, или Крыма, такъ и изъ Греціи, Англіи и Голландіи.

За нѣсколько лѣтъ управленія Ржевскій не воспользовался ни рублемъ, тогда какъ лихоимствомъ могъ бы нажить громадныя деньги. Астрахань была единственнымъ торговымъ центромъ всего юга Россіи, гдѣ купецъ-голландецъ сталкивался на одномъ базарѣ съ купцомъ-бухарцемъ.

Въ это утро Ржевскій былъ въ особенно добродушномъ настроеніи духа. У него случилось особенно пріятное происшествіе въ домѣ. Диковинный даже для Астрахани пестрый чапуръ, насѣдка, вывела и уже гуляла въ клѣти съ дюжиной такихъ же, какъ и мать, красноватыхъ чапурятъ. Два года не давалась воеводѣ эта затѣя, и всѣ пріятели убѣждали его, что неслыханное дѣло вывести дома, какъ простую птицу, выводокъ такихъ чапурятъ.

Воевода, толстый, полусонный на видъ, разсѣлся теперь грузно въ большомъ креслѣ, вытянувъ толстыя ноги и положивъ толстыя красноватыя руки на колѣни. Передъ нимъ стоялъ посадскій человѣкъ, хорошо ему знакомый астраханецъ Носовъ. Воевода давно зналъ Носова и изрѣдка, раза два въ годъ, бесѣдовалъ съ нимъ, когда у Носова было какое дѣло до правленія и ему приходилось являться. Но каждый разъ послѣ этихъ бесѣдъ нѣкоторое раздумье нападало на лѣниваго и сонливаго воеводу.

— Чудной человѣкъ, — думалъ онъ и шепталъ по уходѣ Носова.

Воевода былъ правъ.

Посадскій Носовъ, съ прозвищемъ «Грохъ», смыслъ котораго былъ никому неизвѣстенъ, безъ сомнѣнія, былъ человѣкъ странный, или «чудной», какъ говоритъ народъ.

Носовъ былъ уроженецъ астраханскаго пригорода. Когда ему было двадцать лѣтъ, онъ лишился отца, остался одинъ въ небольшомъ домишкѣ и продолжалъ мастерство своего «тяти», строилъ лодки, ладейки и душегубки, но относился къ этому дѣлу холодно и равнодушно. Скоро онъ бросилъ отцово мастерство и пошелъ въ наймы къ богатому рыботорговцу Тихону Лошкареву, у котораго на рыбномъ промыслѣ было болѣе полуторы тысячи рабочихъ и громадный денежный оборотъ. Всѣмъ было извѣстно, что у Лошкарева денегъ куры не клюютъ. Послѣ двухъ, трехъ лѣтъ службы у богатаго рыботорговца Носовъ исчезъ изъ Астрахани, но, вернувшись снова лѣтъ черезъ пять, купилъ землю, и уже въ самомъ городѣ, въ Шипиловой слободѣ, выстроилъ себѣ большой домъ и приписался въ посадскіе люди. Вскорѣ послѣ того женился онъ на дочери армянскаго купца и зажилъ мирно и богато, сталъ сразу человѣкомъ, всюду знаемымъ. Всего было у новаго посадскаго Носова вдоволь. Никакимъ дѣломъ, никакимъ мастерствомъ или торговлей онъ не занимался, а тратилъ много; очевидно, онъ владѣлъ капиталомъ и работать не хотѣлъ. Красавица жена его обожала, двое дѣтей съ мамушками жили какъ боярскія дѣти. Половину дня Носовъ читалъ книги и почти половину посвящалъ на игры съ дѣтьми или на заботы о нихъ. Говорили, что деньги Носова «отъ своихъ» согласниковъ явились. Носовъ былъ старовѣръ.

Но за послѣднее время, съ самаго возвращенія въ Астрахань и затѣмъ женитьбы, Носовъ будто перемѣнился нравомъ. Бѣдъ у него никакихъ не было, и долженъ бы онъ считать себя счастливымъ человѣкомъ, Богомъ взысканнымъ. А между тѣмъ, Носовъ всегда, почти ежедневно, ходилъ сумрачный, угрюмый, темнѣе ночи, точно будто ни вѣсть какая бѣда стряслась надъ нимъ вчера или должна завтра стрястись. Будто онъ ждетъ горя какого или, того проще, есть на совѣсти у него страшное дѣло.

Довольно долгое время астраханцы такъ и думали, такъ и рѣшили, что когда Носовъ безвѣстно пропадалъ, то совершилъ какое-нибудь злодѣяніе, убійство, этимъ самымъ душегубствомъ разжился и явился строить себѣ домину въ городѣ.

Но это мнѣніе недолго держалось. Всѣми уважаемый въ городѣ старикъ, раскольничій протопопъ, къ которому аккуратно два раза въ годъ являлся на исповѣдь Носовъ, ручался всѣмъ и каждому, что не только у Носова нѣтъ на совѣсти ничего чернаго и худого, но давай Богъ всякому быть такимъ христіаниномъ, таковымъ гражданиномъ и семьяниномъ, да и къ тому же такимъ умницей, какъ этотъ сумрачный «Грохъ».

Не зная, какъ объяснить эту вѣчную угрюмость человѣка хорошаго, порядливаго и даже радушнаго у себя со всякимъ гостемъ, готоваго всегда услужить всякому въ маломъ дѣлѣ, астраханцы опредѣлили себѣ нравъ и поведеніе Носова словами «чуденъ человѣкъ» и на этомъ успокоились, будто все объяснили.

Часто, однако, въ городѣ говорили обыватели другъ дружкѣ.

— Что ты насупился, какъ Носовъ, пригорюнился? Чего изъ-подлобья смотришь, будто Грохъ? Смотри-ка, темнѣе ночи. Подумаешь — самъ Грохъ.

Даже молодая жена Носова, которую онъ любилъ и никогда ни разу пальцемъ не тронулъ, а баловалъ всячески, знала лишь отчасти источникъ мужниной тоски. Она знала, что когда Носовъ отсутствовалъ изъ Астрахани, то много странствовалъ по Россіи и долго пробылъ въ Петербургѣ, выжидая случая повидать царскаго любимца Александра Даниловича Меншикова. Онъ достигъ своей цѣли, видѣлся съ новоиспеченнымъ вельможей и бесѣдовалъ съ нимъ… Зачѣмъ астраханецъ Грохъ полѣзъ къ Меншикову и о чемъ бесѣдовалъ, — осталось тайной Гроха. Но изъ пріемной вельможи вышелъ и вернулся въ родной городъ уже другой человѣкъ, угрюмый, мрачный, озлобленный…

Теперь Носову было тридцать лѣтъ. Онъ былъ довольно моложавъ на видъ, съ неправильными чертами лица, но всетаки казался красивымъ, благодаря смѣлому, острому какъ ножъ взгляду карихъ глазъ, подъ мохнатыми черными бровями. Одѣвался Носовъ всегда не только опрятно, но даже щегольски, былъ вѣчно спокоенъ и въ движеньяхъ, и въ рѣчи, и въ походкѣ. Даже въ пріемѣ говорить и бесѣдовать онъ былъ особенно, будто умышленно, сдержанъ, тихъ и сосредоточенъ. Собой онъ владѣлъ, какъ будто въ невидимые кандалы самъ себя заковалъ. Какая-либо страшная нечаянность, заставлявшая всѣхъ перепугаться, приводившая и умныхъ да твердыхъ въ переполохъ, на Носова будто не дѣйствовала. Онъ оставался спокоенъ, и ни одна черта въ лицѣ его не двинется, когда, случалось, смѣлые потеряются и зашвыряются…

Только въ одномъ случаѣ Носовъ оживлялся, начиналъ быстрѣе двигать руками, возвышалъ голосъ, а на блѣдномъ лицѣ выступалъ румянецъ. Бывало это только во время бесѣды съ властями, когда его собесѣдникъ будто затрогивалъ больное мѣсто души этого загадочнаго человѣка. Такъ бывало съ Носовымъ всегда при появленіи его у воеводы по какому либо дѣлу. Каждый разъ Ржевскій заговоритъ съ Носовымъ о чемъ-нибудь, помимо домашней птицы, передастъ какой-нибудь слухъ или указъ изъ далекой столицы и захочетъ узнать, какъ умница Носовъ отнесется къ дѣлу. Каждый разъ начинались между ними бесѣды. Въ споръ они перейти не могли, потому что воевода больше поучалъ будто заранѣе сложенными рѣчами или сидѣлъ сонливо, моргая глазами и, невидимому, какъ бы даже не слушая, когда ему говорили.

III

На этотъ разъ Носовъ тоже явился вслѣдствіе нужды къ воеводѣ, изложилъ свое дѣло и попросилъ помощи.

Дѣло было простое. Носовъ собрался снова покинуть Астрахань вмѣстѣ съ семьей и уже запродалъ свой домъ другому посадскому человѣку. Недоразумѣніе, происшедшее съ покупщикомъ, и привело его въ воеводское правленіе.

Ржевскій рѣшилъ дѣло скоро, обѣщалъ вызвать покупщика и заставить его или уплатить всю условленную сумму, или отказаться отъ покупки.

— Спасибо тебѣ, Тимоѳей Ивановичъ, — отвѣчалъ на это обѣщаніе Носовъ такъ же тихо, скромно и глухимъ голосомъ, какъ говорилъ онъ почти всегда.

Носовъ хотѣлъ двинуться, кланяясь, къ дверямъ, но воевода остановилъ его.

— Ну, а ты самъ какъ поживаешь? — обратился къ нему воевода.

— Да что намъ. Слава Богу. Все то же.

— А слышалъ ты новую выдумку, что пущена въ народъ о царѣ-государѣ?

Носовъ дернулъ плечомъ, что бывало съ нимъ рѣдко и ясно свидѣтельствовало, что бесѣда, которая могла произойти сейчасъ съ воеводой, именно изъ тѣхъ, которыя затрогивали его за живое. Вопросомъ своимъ воевода какъ нарочно попалъ сразу въ больное мѣсто посадскаго человѣка.

— О царѣ? Что въ заморскія земли уѣхалъ? — Слышалъ! — отозвался Носовъ.

— Да нѣтъ, не то. Уѣхать-то онъ, можетъ, и впрямь уѣхалъ. Вѣдь у него теперь свейская война на рукахъ. На Москвѣ сидѣть царю нельзя, надо самолично войсками распоряжать. Я не про то. А слыхалъ ли ты, что царь по себѣ намѣстникомъ всея Россіи Александра Даниловича Меншикова оставилъ и что будто ему приказъ отъ царя подѣлить матушку Россію на четыре части и поставить отъ себя уже четырехъ намѣстниковъ изъ иноземцевъ?

— Слыхалъ, — однозвучно произнесъ Грохъ.

— Ну, а объ раздѣленіи года слыхалъ! На двадцать четыре мѣсяца?

— Слыхалъ, — повторилъ Носовъ.

— Имена даже дурашныя этимъ мѣсяцамъ пущены. Дуракъ придумалъ и дуракъ дураку пересказываетъ, — слегка усмѣхнулся воевода.

Смѣяться усиленно и громко при своей тучности онъ боялся, да и не могъ. На это требовалось такое усиліе тѣла, на какое онъ былъ уже неспособенъ. Только губы его вытягивались, изображая улыбку, но зато будто передали свою способность улыбаться или смѣяться сѣрымъ глазамъ. Если воевода не хохочетъ, то по глазамъ его видно тотчасъ, что на него смѣхъ напалъ, тамъ будто, внутри, сокрытый отъ глазъ, но видно великій смѣхъ, веселый, забористый.

— Вѣдь вотъ ты, Грохъ, умница. И не одинъ ты такой въ Астрахани. Можно васъ, умныхъ головъ, съ дюжину набрать. Что бы вамъ промежъ себя сговориться, всѣ эти пересуды, слухи и измышленія опровергать. Что хорошаго? Зря народъ болтаетъ, малоумныхъ людей смущаетъ, безпорядокъ въ государствѣ творитъ. Что это за законъ такой особенный, астраханскій, что ни день, то новый слухъ и одинъ-то глупѣе другого. То изъ Крыма иль изъ Турціи глупость какая прибѣжитъ, то изъ Бухары. Но это еще пускай! А то вотъ изъ Москвы то и дѣло такія вѣсти приходятъ, что просто плюнь да перекрестись. Я такого другого города и не знаю. Помнишь, мѣсяца съ три тому назадъ всѣ толковали, что царь самъ будетъ къ намъ и всѣхъ въ нѣмецкую вѣру крестить учнетъ. Вѣдь повѣрили. Вы бы вотъ, умные люди, на себя благое дѣло взяли — усовѣщевать болтуновъ.

— Зачѣмъ? Не наше дѣло, мы не правители, — сухо произнесъ Носовъ. — Что мнѣ, когда народъ болтаетъ. Да и какъ пойду я противу слуха какого, когда я не знаю — кривду аль правду разносятъ.

— Что ты, что ты! Какую правду. Умный человѣкъ сейчасъ отличитъ правду отъ пустоты. Ну, вотъ теперь этотъ самый дѣлежъ всего царства россійскаго иль дѣлежъ года. Нешто смѣкалка твоя тутъ не причемъ? Нешто ты можешь повѣрить эдакой глупости?

— Что жъ?! — странно выговорилъ Носовъ.

— Вѣдь ты понимаешь, что это выдумка дурацкая, не можетъ сего быть. Слѣдовательно, ты прямо можешь такому слуху перечить и малоумныхъ людей на истинный путь направить.

— Нѣтъ, Тимоѳей Ивановичъ, это дѣло не наше, да и дѣло мудреное. Позволь тебѣ правду сказать, какъ я понимаю, по чистой совѣсти, безъ какого умысла.

— Говори, не въ первый разъ. Я тебя слушать люблю.

— Вспомни, Тимоѳей Ивановичъ, — не далекое то былье, — ходилъ по Астрахани, да и по всему краю, да и по всей россійской землѣ, слухъ диковинный, которому никто не вѣрилъ. И ты, воевода, смѣялся и не вѣрилъ, а всѣхъ повѣрившихъ дураками обзывалъ. Слухъ былъ о томъ, что Москва будетъ стоять пустая, якобы какой другой городъ. А столицей ей не бывать, столицу царь будетъ новую строить въ чухонской землѣ. Въ православной-то, вишь, мало мѣста. Былъ ли такой слухъ?

— Былъ, удивленно произнесъ Ржевскій.

— Глупство-ль оказалось?! Другой носился въ Астрахани слухъ, что всѣхъ бояръ, сановитыхъ людей царь обрѣетъ и раздѣнетъ. И вѣрить никто не хотѣлъ. А вышло что?! Не одѣлся онъ самъ и не одѣлъ всѣхъ своихъ приближенныхъ бояръ и князей да и столичное именитое купечество въ иноземные кафтаны? Развѣ не обритые всѣ ходятъ они тамъ теперь?

— Да вѣдь говорили то, Грохъ, не такъ. Сказывали, что царь раздѣнетъ всѣхъ и заставитъ нагишомъ ходить, а что брить будутъ и бороду, и голову, какъ крымцы.

— Вѣрно, Тимоѳей Ивановичъ. Но народъ не можетъ тебѣ новую какую затѣю цареву точно пересказать такъ, какъ царь ее замыслилъ. Народъ свое добавитъ. Приведу тебѣ примѣръ: когда человѣкъ ночью испугается чего, малой собаченки, что ли, какой, то она ему съ перепугу двухсаженной покажется. У страха глаза велики, — пословица говорится. Собирался царь у всѣхъ бороды сбрить и всѣмъ нѣмецкій кафтанъ надѣть, а народъ, вѣстимо, сталъ говорить, что всѣ нагишомъ по улицѣ пойдутъ съ бритой головой. Такъ и теперь скажу. Ты называешь слухъ о дѣлежѣ государства на четыре части дурацкимъ слухомъ. А гляди, Тимоѳей Ивановичъ, не окончилось бы дѣло это правдой какой: не на четыре, такъ на двѣ подѣлятъ.

— Полно брехать, Грохъ, враки какія. А еще умницей въ городѣ почитаешься. Ты и двадцати четыремъ мѣсяцамъ этакъ повѣришь!

— Спорить не стану, Тимоѳей Ивановичъ, и дѣлежу года на 24 мѣсяца тоже повѣрю, когда всего-то пять лѣтъ тому, новый годъ переставили съ осени къ крещенскимъ морозамъ. Шутка ли! А ты, вотъ, вызываешь противъ какой-нибудь народной молвы орудовать, когда эдакіе слухи диковинные, совсѣмъ негодные, въ концѣ концовъ потрафлялись правдой.

— Да не его это дѣло, подлаго народа, въ государскія мѣропріятія рыло совать! — воскликнулъ Ржевскій, оборачивая вопросъ.

— Не его, вѣстимо, дѣло! — ухмыльнулся Носовъ. — Подлый народъ уши востритъ на такіе слухи и дѣла потому, что жить ему мудренѣе… Это ты и самъ, хоть и воевода, а признаешь. Наше время стало мудреное время. А здѣсь въ Астрахани еще мудренѣе стало жить, чѣмъ гдѣ-либо на Руси. Вотъ что я тебѣ скажу.

— Почему же такъ! Законы и на Москвѣ, и въ Астрахани — тѣ же.

— А потому, что мы больно далеко отъ царя да отъ Москвы. Мы вотъ, гляди, окружены татариномъ, кругомъ насъ только и есть что мухамедовой вѣры инородцы. Намъ до персидовъ или до турки рукой подать. Коли жалобу какую приносить, такъ персидъ, или крымецъ, или турка скорѣе своему шаху или султану жалобу подастъ и дѣло свое справитъ, чѣмъ мы, православные, свое на Москвѣ. Мы, русскіе люди, христіане, здѣсь будто на чужой сторонѣ, а не у себя. Да и много-ль насъ здѣсь истинныхъ христіанъ? Тьма тьмущая здѣсь такихъ перекрестей православныхъ, которые ходятъ для одной видимости въ храмы Божьи и крестятъ будто дѣтей по-нашему, а гляди тамъ у себя, въ домахъ, втайнѣ всѣ чуть ли не на прежній ладъ, по своей вѣрѣ мухамедовой разные обряды справляютъ. Которая насъ, россіянъ, малость есть, и та басурманится отъ татарина. Спасибо еще, что смертная казнь полагается всякому инородцу мухамедова закона за совращеніе православнаго въ его вѣру. А то бы, прямо тебѣ говорю, Тимоѳей Ивановичъ, за полста лѣтъ ни одного истинно православнаго человѣка тутъ въ Астрахани не оставалось бы.

Носовъ замолчалъ и стоялъ. Воевода о чемъ-то раздумывалъ.

— Да, дѣла, дѣла, — вздохнулъ Ржевскій, но вздохнулъ и выговорилъ эти слова добродушно и почти безучастно, какъ бы говоря: ну, вотъ побесѣдовали, поболтали языкомъ, и довольно.

Воевода отпустилъ посадскаго человѣка, снова обѣщавшись заняться его дѣломъ. Затѣмъ онъ позвалъ къ себѣ старика поддьяка, по имени Копылова, и спросилъ:

— Народу много?

— Много, Тимоѳей Ивановичъ, я вотъ сейчасъ разспрошу, и кто съ пустяками, разгоню. Некогда мнѣ было, писалъ. Надо тебѣ доложить въ вечеру дѣла красноярскія.

— Ну, начинай, чисти народъ… да скорѣе…

Поддьякъ вышелъ.

Ржевскій остался въ своемъ креслѣ раздумывать объ удачливомъ днѣ, т. е. о выводкѣ чапурятъ красныхъ, и, внутренно улыбнувшись нѣсколько разъ, тотчасъ же сталъ дремать. Скоро ли вернулся Копыловъ или нѣтъ, Ржевскій даже не зналъ, когда открылъ глаза и увидалъ передъ собой старика поддьячаго.

— Много народу осталось, Тимоѳей Ивановичъ. Этимъ дѣйствительно нужда до тебя. Выйди.

Воевода, крехтя, съ трудомъ поднялся съ своего кресла и пошелъ тяжелой походкой тучнаго человѣка.

IV

Вся разношерстная толпа въ прихожей стихла сразу при появленіи воеводы и всѣ поклонились въ поясъ.

Всѣ почтительно поглядывали на властителя отъ усатаго перса въ остроконечной шапкѣ бараньей до круглолицаго, съ крошечными щелками вмѣсто глазъ, бухарца въ длинномъ халатѣ, отъ старика грека-матроса или молодого стрѣльца до послѣдней бабы-мѣщанки слободской, также пришедшей по своему дѣлу.

— Ну, выкладай! — произнесъ Ржевскій, обращаясь къ ближайшему.

Начался допросъ. Каждый разсказалъ свое дѣло по заранѣе извѣстному приказанію говорить какъ можно короче. Къ этому Ржевскій уже пріучилъ всѣхъ астраханцевъ и пріучилъ довольно просто. Когда кто начиналъ разсказывать и болтать при объясненіи своего дѣла, воевода вмѣсто всякаго суда и отвѣта обыкновенно приказывалъ тотчасъ же гнать вонъ въ шею. И въ какой-нибудь годъ воевода такъ обучилъ обывателей своего округа, что всякій, даже глупый, умѣлъ вкратцѣ изложить свою жалобу или свою нужду, а при полной неспособности на это бралъ себѣ въ ходатаи какого-нибудь приказнаго. А этотъ народъ уже, конечно, лихо наловчился въ нѣсколькихъ словахъ выяснять самую суть, чтобы тотчасъ же получить и рѣшеніе.

— Чѣмъ скорѣе объяснишь все, тѣмъ скорѣе и я рѣшу! — обѣщался Ржевскій.

Не прошло теперь получасу, какъ передъ толстымъ воеводой, который тяжело дышалъ, стоя на растопыренныхъ ногахъ, перебывало человѣкъ болѣе дюжины, и каждый успѣлъ сказать свое кратко, но толково.

Дѣло дошло до связаннаго молодца и перса въ изорванной одеждѣ. Оба придвинулись къ воеводѣ, а два стрѣльца, арестовавшихъ буяна, стали позади ихъ.

— А? — протянулъ Ржевскій:- опять ты!.. Ахъ ты, Лучка, Лучка! Что же это, братецъ ты мой! И не надоѣстъ это тебѣ! — благодушно произнесъ Ржевскій, обращаясь къ связанному по рукамъ молодцу.

— Ну, говори, — прибавилъ воевода, обращаясь къ персу. Персъ заболталъ что-то языкомъ, но, очевидно, по-своему, и, размахнувъ руками, сдѣлалъ выразительный жестъ, говорящій, что онъ самъ объяснить своего дѣла не можетъ. Стрѣльцы, свидѣтели всего происшествія, должны были замѣнить его.

Связанный по рукамъ молодецъ разинулъ было ротъ и хотѣлъ объясняться.

— Молчи, щенокъ, — произнесъ также добродушно воевода. — Знаю я, какъ ты распишешь. Коротко, красно, толково, вразумительно и пречудесно. Да только все то будетъ одно вранье.

— Помилуй меня, Тимоѳей Ивановичъ, на сей нонѣшній разъ. Вотъ тебѣ Христосъ и Божья Матерь, — началъ связанный по рукамъ.

Но воевода поднялъ и поднесъ свой толстый кулакъ прямо къ его лицу.

— Еще слово, убью, — произнесъ Ржевскій.

Но воевода произнесъ это такимъ голосомъ да и кулакъ свой приставилъ къ лицу связаннаго парня такимъ особеннымъ добродушнымъ образомъ, что и онъ самъ, и буянъ, и стрѣльцы, и вся публика усмѣхнулась. Всякому было давно я хорошо извѣстно, что гдѣ же это видано и слыхано, чтобы Тимоѳей Ивановичъ кого нибудь не только убилъ, а пальцемъ тронулъ.

— Говори ты, — обратился воевода къ старшему стрѣльцу.

Стрѣлецъ разсказалъ тоже коротко и дѣльно все, т. е. отчаянное побоище на базарѣ изъ-за самой пустой причины. Дѣло было такое, которое арестованный, по имени Лукьянъ Партановъ, дѣлывалъ почти по два раза въ недѣлю.

Партановъ былъ настолько извѣстенъ всему городу своимъ буйствомъ и всякаго рода шалостями, что когда виновникъ какого-нибудь буянства не былъ розысканъ, то прямо брались за Лукьяна или, какъ звали его, за Лучку Партанова, въ убѣжденіи, что онъ, конечно, неизвѣстный затѣйникъ всего. Партанова брали, засаживали въ холодную, пороли розгами, иногда очень сильно. Онъ, случалось, хворалъ, но отлеживался и, снова выпущенный на волю, производилъ новое буянство. Одно было удивительно, что Лучка никогда не попадался въ воровствѣ или убійствѣ. Но нашумѣть, набуянить, своимъ буянствомъ или простой шалостью хоть даже разорить человѣка, или же иной разъ исколотить до смерти въ дракѣ — на это Лучка былъ мастеръ.

Выслушавъ разсказъ о новомъ буянствѣ Лучки, хорошо знакомомъ воеводѣ, Ржевскій задумался и довольно долго молчалъ. Это было такъ не обычно, что виновный немножко пригорюнился. Ему стало страшно, ибо никогда такового не случалось. Бывало рѣшеніе всегда одно.

«Бери, веди въ холодную».

Или другое рѣшеніе:

«Дать ему четвертку розогъ!»

Ни холодной, ни розогъ Лучка не боялся, дѣло было самое обыкновенное, привычкое, а теперь, очевидно, воевода что-то надумать хочетъ.

Помолчавъ нѣсколько мгновеній, Ржевскій поднялъ голову, еле-еле медленно развелъ руками и произнесъ:

— Ну, Лучка, что же, братецъ ты мой! Вѣдь я тебя изъ города выгоню.

Партановъ тотчасъ же кинулся въ ноги.

— Ни-же-ни, и не проси. Этимъ, братецъ ты мой, меня не возьмешь, — заговорилъ воевода. — Если вашего брата, всякаго, кто валяется въ ногахъ, прощать, то это всю свою жизнь въ однихъ прощеньяхъ проведешь. А ты вотъ что, Лучка, — и воевода нагнулся немного надъ стоящимъ на колѣняхъ молодцемъ:- ты слушай. Сегодня тебя засадятъ въ холодную, просидишь ты тамъ у меня, покуда не выпущу, долго, да кромѣ того, велю я тебѣ дать двѣ четверти розогъ. Не стоитъ его одежда персидская этой полсотни, да дѣлать нечего. Тебя надо пробрать. Будь у тебя деньги ему заплатить, я бы сей приговоръ съ тебя снялъ.

— Есть, Тимоѳей Ивановичъ, есть! 65 алтынъ есть, всѣ отдамъ.

— Мало, братецъ ты мой!

— Ну, вотъ какъ, Тимоѳей Ивановичъ, будь отецъ родной. Четверку розогъ и 65 алтынъ перейду.

— Ладно, — согласился воевода:- изволь. Развязать его.

Малаго развязали, и онъ, довольно бойко поглядывая, слазилъ въ карманъ, досталъ цѣлую кучку мѣдныхъ и серебряныхъ денегъ и передалъ персу.

Персъ, повидимому, остался доволенъ, а самъ Лучка тоже былъ доволенъ, такъ какъ четвертка, пропорція въ двадцать пять розогъ, была для него вещь знакомая и простая, а полсотни заразъ нѣсколько смущали. По его расчету, за эти лишнія розги 65 алтынъ, доставшихся ему, вдобавокъ, даромъ, заплатить было можно. Отпуская Лучку, воевода, все-таки, прибавилъ и пригрозилъ вновь:

— Если ты еще три раза у меня въ чемъ попадешься, помни, я тебя изъ Астрахани выгоню. Живи, гдѣ хочешь, по разнымъ приписнымъ городамъ. Надоѣлъ ты мнѣ.

Затѣмъ еще съ полчаса продолжался допросъ, и въ числѣ прочихъ придвинулся къ воеводѣ и вновь прибывшій въ городъ молодецъ.

— А, здорово, — узналъ его воевода. — Съ Москвы?

— Точно такъ-съ, ваше высокорожденіе. Ѣздилъ по вашему приказанію исправлять себѣ письменность, — отвѣчалъ Барчуковъ бойко и весело.

— Исправилъ?

— Точно такъ-съ. Вотъ она.

Барчуковъ слазилъ въ карманъ и подалъ бумагу.

Воевода прочелъ вслухъ. Въ видѣ значилось, что предъявитель сего, московскій уроженецъ, стрѣлецкій сынъ Степанъ Барчуковъ, 24 лѣтъ, отправляется въ Астрахань.

— Ну, вотъ это дѣло. А то какъ же можно жить съ подложнымъ видомъ! За это, братецъ ты мой, вашего брата не то что выпороть, а и въ острогъ засаживать полагается. А захочу, такъ и казнить смертью могу. А вотъ теперь живи себѣ. Ну, что, какъ на Москвѣ?

— Ничего, — выговорилъ Барчуковъ.

— Въ Кремлѣ былъ?

— Какже-съ, былъ, — промычалъ молодой малый.

— Скажи, братецъ ты мой, Ивана Великаго поправили, аль нѣтъ еще?

Барчуковъ хотѣлъ что-то сказать, но замялся и видимо смутился.

— Не понимаешь? Я спрашиваю тебя — колокольню Ивана Великаго поправили, аль нѣтъ? Видѣлъ, былъ ты въ Кремлѣ? Ивана Великаго видѣлъ? — добивался воевода вразумительно.

— Видѣлъ, — произнесъ Барчуковъ довольно бойко, такъ какъ дѣйствительно, въ бытность свою въ Москвѣ, онъ видалъ колокольню сотни разовъ.

— Ну, вотъ я и спрашиваю — поправили, али въ томъ же еще видѣ? Вѣдь его, сказывали, еще постомъ покосило на сторону: падать, вишь, задумалъ. Ну, теперь-то какъ? Прямо таки стоитъ или все еще на боку?

Яркій румянецъ заигралъ на лицѣ Барчукова. Чистосердечный и прямой малый сильно смутился. Другой давно бухнулъ бы что-нибудь въ отвѣтъ, сообразивъ, что «пойди, молъ, справляйся въ Москвѣ, какъ тамъ — на боку или нѣтъ». Но Барчуковъ былъ слишкомъ прямодушенъ, чтобы соврать хоть въ пустомъ случаѣ.

— Вотъ оказія, — подумалъ онъ и, наконецъ, чрезъ силу пробурчалъ кое-какъ шевеля языкомъ:

— Прямо, то есть какъ быть слѣдуетъ.

— Стало быть, поправили, поставили на мѣсто? — произнесъ воевода.

— Такъ точно, стало быть, на мѣстѣ, какъ слѣдуетъ.

— Ну, вотъ и слава Богу. А признаться, мнѣ частенько оно приходило на умъ. Обида какая! Эдакій, значитъ, монаментъ древній и священный, и вдругъ это на боку. Совсѣмъ нехорошо.

Воевода говорилъ о случаѣ всѣмъ извѣстномъ.

Вѣсть о томъ, что Иванъ Великій покосился на сторону вслѣдствіе того, что царь будто хочетъ всю православную землю полатынить и въ нѣмецкую вѣру обратить, упорно держалась въ Астрахани, какъ и на многихъ окраинахъ. Но въ данномъ случаѣ воевода и не догадывался, что онъ, укорявшій астраханцевъ за вѣру во всякіе дурацкіе слухи и убѣждавшій Носова воевать съ этими слухами, на этотъ разъ по поводу самаго нелѣпаго слуха о покосившемся Иванѣ Великомъ — самъ попался въ просакъ.

Когда Барчуковъ вышелъ изъ воеводскаго правленія, то встрѣтилъ на улицѣ тѣхъ же двухъ стрѣльцовъ съ Лучкой впереди. Малаго уже высѣкли и вели въ холодную.

Барчуковъ зналъ Партанова въ лицо, видалъ не разъ его буйства въ городѣ, но съ нимъ лично ему никогда не приходилось сталкиваться и говорить. На этотъ разъ Партановъ, знавшій Барчукова и въ лицо, и по имени, вдругъ остановился, обернулся къ нему и произнесъ веселымъ, но и дерзкимъ голосомъ:

— Барчуковъ, слышь-ко, парень, что я скажу, удивлю я тебя. Просьба къ тебѣ будетъ. Уважишь — ладно, не уважишь — наплевать. Уважишь, помни, и крѣпко помни, постоитъ за тебя при случаѣ горой, какъ за брата родного, Лучка Партановъ. Не уважишь просьбы, помни и крѣпко помни, въ случаѣ чего, себя не жалѣя, нагадитъ тебѣ въ какомъ дѣлѣ Лучка Партановъ такъ, что небо съ овчинку покажется. Слушай, парень, дай ты мнѣ вотъ сейчасъ изъ руки въ руку, вотъ на ладонь клади десять алтынъ.

Барчуковъ остановился, слушая рѣчь заарестованнаго, и когда онъ кончилъ, молчалъ и раздумывалъ:

— Чудно было все сказано. Хочешь — дай, не хочешь — не давай. Дашь — я тебѣ услужу, не дашь — гадость какую сдѣлаю. Десять алтынъ деньги небольшія, а все же деньги. А положеніе Барчукова теперь такое, что эдакой пройдоха, буянъ и головорѣзъ, какъ Лучка, можетъ, пожалуй, пригодиться.

Барчуковъ разсмѣялся, слазилъ въ карманъ, досталъ мошну, вытрясъ оттуда десять алтынъ и весело шлепнулъ ихъ въ ладонь буяна-парня.

Лучка поглядѣлъ на деньги, пригнувъ голову на бокъ, какъ лягавая собака смотритъ на ползущую муху, потомъ молча положилъ ихъ въ карманъ и произнесъ тихонько, будто тайну какую:

— Ну, Барчуковъ, помни, братецъ ты мой, помни. Увидишь. Черезъ недѣлю, или черезъ мѣсяцъ, или черезъ годъ — это все едино, а будетъ тебѣ нужда въ Лучкѣ, найди ты его въ городѣ и прикажи. Что укажешь, все то онъ сдѣлаетъ. Вотъ тебѣ Христосъ Богъ.

И арестованный началъ креститься. Затѣмъ онъ быстро двинулся въ сопровожденіи стрѣльцовъ и, конечно, по направленію въ ближайшій кабакъ.

Барчуковъ тихо пошелъ своей дорогой и думалъ:

— А что, какъ и въ самомъ дѣлѣ этотъ буянъ да при случаѣ поможетъ мнѣ въ чемъ? Вѣдь вотъ не знаю, какъ и рукъ приложить къ своему дѣлу, какъ развязать все. Пойти прямо къ Ананьеву тотчасъ, опять прогонитъ. Нѣтъ, надо прежде вѣсти собрать, какъ у нихъ и что? Да надо какое ни на есть себѣ мѣсто найти, а болтаться зря, безъ дѣла — тоска возьметъ.

Черезъ минуту молодецъ остановился какъ вкопанный и вздохнулъ.

— Ну, вдругъ… А?! Вдругъ узнаю, что Варюша замужемъ. Охъ, даже въ потъ бросило! — проговорилъ онъ.

И Барчуковъ сталъ мысленно разсуждать, что дѣвицы всѣ перемѣнчивы… Клятвы свои легко забываютъ. А Варюша Ананьева еще и балованная, и богатая приданница, и лакомый всякому кусъ.

— Охъ, ей-Богу, страшно! — вздыхалъ парень.

V

Посадскій Носовъ, или Грохъ, послѣ бесѣды съ Ржевскимъ медленно, задумчиво, ровной и степенной походкой вышелъ изъ кремля чрезъ Пречистенскія ворота. Всегда бывалъ у него мрачный видъ, а теперь онъ былъ воистину темнѣе ночи. Послѣ посѣщенія воеводскаго правленія или иного присутственнаго мѣста, вообще какого-либо городского начальства, на посадскаго неизмѣнно еще пуще нападала тоска, пріятелямъ его непонятная и необъяснимая, и затѣмъ продолжалась иногда три, четыре дня. Казалось, соприкосновеніе съ властями и сильными міра сего какъ будто прямо растревоживало скрываемую Грохомъ душевную язву.

Оно такъ и было въ дѣйствительности.

Теперь Носовъ, медленно выйдя изъ Кремля въ слободу, разсуждалъ про себя.

— Воевода! Судья! Всякихъ дѣлъ рѣшитель! Главный начальникъ надъ всякой живой тварью на тысячу верстъ! А что у человѣка на умѣ? Птицы да спанье! Добрый человѣкъ, слова нѣтъ, но малоумный, лѣнивый. Его не только никакой купецъ въ приказчики къ себѣ не взялъ бы, даже рыбакъ въ подручники не возьмемъ. Развѣ ему только поручить лодки да челноки конопатить да смолить, или ямы для просола рыбы копать. А онъ судья, царскій воевода. Что же это такое? Какъ это уразумѣть? Опять и самъ царь все пуще дурачествуетъ, басурманится: столицу, вишь, изъ православной земли къ чуховцамъ перетащить хочетъ. Что же, развѣ онъ весь Кремль, всѣ святые соборы потащитъ на подводахъ? День деньской, сказываютъ, пьянствуетъ, дерется, жену прогналъ, хоть и царица, въ монастырь заперъ, а себѣ нѣмку подыскалъ. Царь онъ русскій!? Какъ опять это уразумѣть? А этотъ Александра Меньшиковъ, сильный человѣкъ, первый совѣтникъ и заправитель царскій, изъ простыхъ же людей, да не изъ такихъ, какъ я, а похуже. Вотъ тутъ и разсуди. Да и самое дѣленіе это людское чудно. Тутъ бояре, а тамъ мѣщане, или подлый народъ. Тутъ тебѣ русскій человѣкъ, а тамъ киргизъ, индѣецъ. Что тутъ поймешь? Иной разъ бываетъ какъ будто свѣтло въ головѣ, будто что-то уразумѣлъ, а инъ бываетъ — заволокетъ разумъ тьма тьмущая. И все это раскидываніе твое мыслями вдругъ лютымъ грѣхомъ тебѣ обернется. А какой же грѣхъ? Повиненъ ли я, что мысли мои — волчьи мысли, и какъ волки въ головѣ рыщутъ. Вотъ хоть бы это. Я понимаю, что есть на свѣтѣ русскій православный народъ и есть, къ примѣру, персидскій народъ съ своимъ царемъ и съ своимъ Богомъ. Но они у персида, и царь, и Богъ, какъ бы не настоящіе, а самодѣльные. Обманъ и соблазнъ только. А вотъ этихъ своихъ русскихъ приключеній не могу осилить. Хоть бы воевода нашъ, разныя власти царскія, наши правители? Глупцы или пьяницы, или кровопійцы. Одни сони непробудные, а другіе съ живого и съ мертваго люты кожу драть, малаго ребенка — и того не пожалѣютъ. Что же это, не грѣхъ? что же это законъ? Но какому же закону — по человѣческому, или по Божьему, или по иному какому? Ничего вотъ тутъ я и не уразумѣю. Какъ же такимъ властямъ да будто указываетъ Господь праведный повиноваться? Не вѣрю…

И Носовъ нѣсколько разъ тяжело вздохнулъ.

— Эхъ, было бы можно, — произнесъ онъ вслухъ: — сейчасъ бы я всѣ эти мысли бросилъ. Попадись мнѣ умный человѣкъ, поясни онъ все, докажи мнѣ толково, что я какъ дурень съ писаной торбой вожусь, — все брошу, начну хоть рыбой торговать, что ли. А то нѣтъ во всей Астрахани ни единаго умницы. Никто еще меня не осилилъ и не переспорилъ, и не уговорилъ. Вотъ вотъ бы Колосъ или отецъ Василій, — люди неглупые, а начнешь съ ними толковать, — вмѣсто того, чтобы усовѣстить тебя, они только слушаютъ да поддакиваютъ. Ну, стало, правда на моей сторонѣ. А повстрѣчай я человѣка, который меня заговорилъ бы, меня осилилъ, пояснилъ бы мнѣ, что я балуюсь, озорничаю. Вотъ, ей-Богу, все брошу, начну бѣлужиной, аль икрой торговать. А то затянусь тогда въ петлѣ на чердакѣ. Это то, пожалуй, вѣрнѣе, да по мнѣ и лучше, чѣмъ въ торгаши лѣзть.

И, помолчавъ, Носовъ произнесъ раздражительно:

— Да, въ петлю куда лучше. Такому человѣку, какимъ я уродился, рыбы не ловить, земли не пахать, огородовъ не городить. Дай мнѣ иное дѣло въ руки. А коли не хочетъ кривая побаловать, такъ одна дорога — въ петлю, либо въ воду.

И Носовъ, будто озлившись на себя или на свои мысли, быстро зашагалъ по улицѣ.

Почти на каждомъ шагу и русскіе обыватели, и разношерстная татарва, которой была переполнена Астрахань, при встрѣчѣ съ Носовымъ привѣтливо и ласково кланялись ему, нѣкоторые опрашивали его. Но посадскій не отвѣчалъ ни слова и проходилъ, почти не замѣчая встрѣчныхъ и поклоновъ.

Выйдя въ Шипилову слободу, онъ увидалъ невдалекѣ, на другой сторонѣ улицы, свой домъ и остановился. Поглядѣлъ онъ на окна, на крышу, на заборы — и понурился. Все это было имъ продано купцу Зарубину. Это гнѣздо, которое онъ свилъ и въ которомъ думалъ вѣкъ свѣковать, онъ вдругъ рѣшился продать безъ всякой нужды и уѣхать навсегда изъ Астрахани.

А куда? — онъ и самъ еще не рѣшилъ. Въ Москву? Пожалуй. Но зачѣмъ? Въ Кіевъ, въ Казань, во Владиміръ, хоть бы даже въ Сибирь — не все ли равно?

Почему собственно рѣшилъ посадскій уѣзжать, онъ, конечно, зналъ, но жена его почти не знала, а въ городѣ всѣ пріятели и знакомые окончательно не понимали и неудомѣвали, пожимая плечами. Одни усмѣхались насмѣшливо, другіе, пригорюнившись и жалѣя, головой качали.

Одни полагали, что у Носова умъ за разумъ зашелъ, другіе утверждали, что у Носова были темные торговые обороты, что онъ вдругъ прогорѣлъ и, продавши домъ, долженъ по міру итти. — «Отъ стыда онъ и бѣжитъ, — говорили иные:- чтобы на чужой сторонѣ простымъ батракомъ въ чью-нибудь рыболовную ватагу наняться».

Носовъ простоялъ минуты двѣ, глядя на свой домъ, и въ душѣ его будто шевельнулся вопросъ: «Зачѣмъ ты все это творишь? Куда ты, человѣкъ, пойдешь, и не хуже ли будетъ въ чужихъ людяхъ? Что здѣсь въ Астрахани, что тамъ въ Москвѣ или Кіевѣ — вѣдь все же ты будешь тотъ же посадскій человѣкъ, а не бояринъ какой или князь. Борову конемъ, кукушкѣ соловьемъ не бывать. Вѣдь такъ тебѣ, стало быть, на роду написано!»

Но на это разсужденіе тотчасъ же шевельнулся на душѣ посадскаго и отвѣтъ. Онъ вдругъ громко выговорилъ:

— Написано? Кѣмъ? Зачѣмъ? Человѣкъ самъ себя можетъ и соколомъ, и псомъ поставить.

И быстрой, даже сердитой походкой двинулся, чуть не побѣжалъ Носовъ по улицѣ, но не къ воротамъ своего дома, а прочь отъ него… За рогатку, въ поле, размыкать тоску и думы докучливыя.

Пробродивъ болѣе часу за плетнями огородовъ, Носовъ вернулъ въ слободу и, полууныло, полузлобно усмѣхаясь, направился неожиданно для себя самого въ дому одного астраханца, котораго почти ненавидѣлъ. Если это не былъ его злѣйшій врагъ, то былъ, все-таки, человѣкъ, присутствіе котораго Носовъ съ трудомъ выносилъ. Онъ ничего, кромѣ добра и ласки, не видалъ отъ этого человѣка, а иногда при одномъ его имени кулаки Носова злобно сжимались…

— Убилъ бы… думалось ему.

Зачѣмъ же вдругъ теперь угрюмый посадскій двинулся въ гости именно къ этому человѣку? Онъ самъ не зналъ. Будто на зло себѣ самому.

— Пойду… Пускай онъ мнѣ все нутро переворочаетъ своими рѣчами. — бормоталъ себѣ подъ носъ посадскій. Чѣмъ больше я его рѣчи слушаю, тѣмъ больше у меня на душѣ закипаетъ. А чѣмъ больше накипитъ, тѣмъ скорѣе я себя рѣшу, что-либо конечное надумаю… Хоть въ петлю, что-ль?

Этотъ ненавистный человѣкъ для Носова былъ тоже уроженецъ города, богатый и хорошо извѣстный всѣмъ на тысячу верстъ кругомъ посадскій, по имени Кисельниковъ. Этого посадскаго никто не могъ въ чемъ-либо упрекнуть. Онъ былъ безупречной честности, и единственно надъ чѣмъ подшучивали заглазно его пріятели и близкіе — было его честолюбіе относительно дочери, некрасивой и глуповатой. Кисельникову и во снѣ, и наяву мерещилось выдать свою дочь за дворянина и офицера.

И, помимо Носова, всѣ любили и уважали Кисельникова. Одинъ лишь Носовъ всегда бранилъ его первому другу своему, посадскому Колосу.

— И Богу, и сатанѣ заразъ служитъ, и самъ того не вѣдаетъ! — говорилъ про него Носовъ.

Посадскій Кисельниковъ, человѣкъ лѣтъ почти пятидесяти, пользовался наибольшимъ уваженіемъ даже въ средѣ дворянъ Астрахани. Онъ торговалъ почти съ юношества арбузами и дынями, которые закупалъ всюду тысячами, а затѣмъ караванами отправлялъ въ разные далекіе предѣлы и сухимъ путемъ, и на корабляхъ по Каспію. Онъ былъ теперь человѣкъ очень богатый, извѣстный своей торговой честностью и добропорядочностью въ обыденныхъ сношеніяхъ. Вдобавокъ, въ городѣ, гдѣ онъ былъ знаемъ всякому и русскому, и инородцу, его полу шутя, полу серьезно звали законникомъ. Прозвище это «законникъ» не потому было дано Кисельникову, что онъ могъ какъ подъячій хорошо пояснить кому-нибудь «уложенную грамоту», или указы какіе царскіе, или какой «регламентъ», или «наказъ»… Къ законахъ, напротивъ, онъ мало смыслилъ, какъ и всякій другой посадскій или торговый обыватель.

Кисельникова прозвали законникомъ потому, что онъ часто упоминалъ слова: «законъ Божій, законъ людской». Онъ постоянно читалъ всѣмъ нравоученія, какъ себя должно вести праведно и смиренно предъ Богомъ и царемъ. Усовѣщивая или осуждая всякаго человѣка отъ мала до велика, научая законно жить на свѣтѣ, Кисельниковъ, конечно, болѣе или менѣе самъ подавалъ примѣръ подобнаго житія.

Предложеніе, которое сдѣлалъ воевода Носову — усовѣщивать болтуновъ и прекращать глупую молву народную, показалось ему дѣломъ неподходящимъ и непокладнымъ. А Кисельниковъ уже давно и собственной охотой горячо взялся за это дѣло и дѣйствовалъ съ успѣхомъ.

И дома, и въ гостяхъ, и на улицѣ, на базарныхъ площадяхъ, на мѣновыхъ дворахъ и караван-сараяхъ, среди православныхъ и среди инородцевъ, — Кисельниковъ равно являлся проповѣдникомъ-борцомъ и врагомъ всякой «дури», какъ выражался онъ.

Носовъ и Колосъ втайнѣ хоть и не любили, но поневолѣ уважали пожилого Кисельникова.

Для нихъ обоихъ, въ особенности для Носова, была, однако, въ Кисельниковѣ одна совершенно непонятная черта.

Умный Кисельниковъ тупо мирился со всякой новостью, со всякимъ новымъ указомъ изъ столицы и считалъ его законнымъ и умнымъ. Пока какая-нибудь удивительная вѣсть или совершенно несообразная молва бѣгала по улицамъ и базарамъ, Кисельниковъ орудовалъ противъ нея, обзывая ее дурью, глупствомъ. Но затѣмъ, когда черезъ нѣсколько времени оказывалось, что извѣстіе подтверждается, объявлено изъ воеводскаго правленія и молвь сразу стала закономъ, въ силу указа изъ столицы, Кисельниковъ сразу принимался расхваливать новое положеніе и доказывать его разумность и пользу, и даже богоугодность.

Если бы посадскій притворялся, или лгалъ, или былъ глупый отъ природы человѣкъ, то дѣло было бы просто для Носова. Но онъ видѣлъ ясно и зналъ, что Кисельниковъ дѣйствуетъ совершенно искренно, съ чистой совѣстью. И умный Носовъ уразумѣть этой черты въ нравѣ умнаго Кисельникова никакъ не могъ.

Когда еще недавно пронесся слухъ о томъ, что будетъ указъ брить бороды, Кисельниковъ повсюду кричалъ и спорилъ чуть не до слезъ, обзывая антихристами и дьяволами всякаго, кто такую «дурью дурь» разноситъ въ народъ.

— Вспомните, — восклицалъ Кисельниковъ:- не токмо наши бояре, а даже цари русскіе, даже всѣ патріархи, даже угодники святые и апостолы Христовы — и тѣ ходили въ бородахъ. Вспомните, что врага человѣчьяго, дьявола, испоконъ-вѣка изображаютъ съ махонькой бородкой. Ну, статочное ли дѣло, чтобы былъ эдакій указъ съ Москвы. Выдрать, а то и казнить, головы бы слѣдъ отрубить всѣмъ болтунамъ и озорникамъ, которые такую пустоту разносятъ и народъ смущаютъ.

Когда же въ Астрахань явился, наконецъ, съ Москвы указъ о бритьѣ бородъ, Кисельниковъ на цѣлую недѣлю заперся и не показывался изъ дома. Что съ нимъ было, никто не зналъ. Хворалъ онъ, что ли, случайно? По всей вѣроятности, онъ былъ на столько смущенъ, что боялся показаться въ люди. Когда онъ снова появился на улицѣ, то при встрѣчѣ съ знакомыми и пріятелями, въ томъ числѣ и съ Носовымъ, онъ, все таки, началъ защищать новый указъ и доказывать его правоту и разумность, но, однако, дѣлалъ это вздыхая и будто робко. И, быть можетъ, въ первый разъ отъ роду у Кисельникова на совѣсти случился маленькій разладъ. Говорилъ онъ одно, а чувствовалъ, все-таки, иное.

«Борода человѣчья, на подобіе какъ и у святыхъ угодниковъ — да вдругъ бритье ея по царскому велѣнью?!» Это былъ вопросъ, конечно, въ тысячу разъ важнѣе, нежели указъ о какомъ нибудь новомъ налогѣ, новомъ взиманіи какого-нибудь ясака, дани или подати.

Незадолго до появленія этого указа былъ другой о томъ, чтобы привозныхъ татарокъ и татарчатъ не продавать подспудно и тайно, а выводить на базаръ и продавать на народѣ, вписывая ихъ имена предварительно въ особой вѣдомости у воеводы.

Много народу въ Астрахани изъ торговцевъ живымъ товаромъ всполошилось, чуть не взбунтовалось. За сотни лѣтъ привыкли многіе купцы инородческіе и свои вывозить татарокъ, молодыхъ и красивыхъ, или татарчатъ, и продавать, какъ кому и куда имъ вздумается. Такая торговля, обставленная тайной, была не въ примѣръ выгоднѣе. Иногда торговцы наживали очень большія деньги. Продажа на базарѣ воочію у всѣхъ была большой помѣхой. Были такіе зажиточные люди, которые до сихъ поръ постоянно ежегодно скупали за большую цѣну подобный товаръ, когда торгъ шелъ съ глазу на глазъ и все дѣло совершалось втайнѣ. Теперь же выходить на базаръ и покупать товаръ этотъ при всемъ народѣ тѣ же самые люди наотрѣзъ отказывались.

Поэтому указъ надѣлалъ такого шума въ Астрахани, какъ если бы велѣно было у каждаго торговаго человѣка палецъ на рукѣ отрубить.

А между тѣмъ, Кисельниковъ тогда по цѣлымъ днямъ краснорѣчиво оправдывалъ указъ, разъяснялъ все дѣло, зазорность, грѣхъ и неправоту уничтожаемаго обычая. И въ данномъ случаѣ Кисельниковъ чувствовалъ, что совѣсть его, душа его радуются новому указу, что въ немъ поднимается хорошее чувство, которое развязываетъ еще шибче его языкъ.

Второй же пришедшій послѣ этого указъ о брадобритіи произвелъ совсѣмъ не то дѣйствіе на Кисельникова, хотя онъ и началъ снова разглагольствовать, оправдывая царское повелѣніе. Но на душѣ было смутно, на совѣсти было нечисто.

Къ этому-то человѣку направился вдругъ теперь Носовъ. Предполагая отпраздновать продажу дома своего и созвать гостей на прощанье, будто на смѣхъ себѣ и на зло многимъ знакомымъ, Носовъ рѣшилъ итти звать и Кисельникова.

— Озлится, что не слушаю его уговоровъ! Ну, и злися, — думалъ Носовъ, входя во дворъ дома посадскаго.

VI

Вновь пріѣзжій въ городъ молодецъ, побывавшій у воеводы, былъ очень красивый парень, съ чистымъ и добродушнымъ лицомъ, слегка пробивающейся русой бородкой и маленькими усами. На вопросъ, кто онъ, ему было прежде мудрено отвѣчать. Въ городахъ, гдѣ ему приходилось за послѣдніе года останавливаться, его приписывали въ третій разрядъ, подъ рубрикой, «гулящіе, вольные люди». Собственно, по сказу народному, онъ былъ просто шатунъ безписьменный! Парень этотъ былъ москвичъ по рожденію, а по происхожденію — стрѣлецкій сынъ, по имени Степанъ Барчуковъ. Еще не такъ давно, лѣтъ восемь тому назадъ, когда онъ былъ только семнадцатилѣтнимъ юношей, — онъ жилъ на Москвѣ, въ Стрѣлецкой улицѣ, въ большомъ и свѣтломъ деревянномъ домѣ, среди большой зажиточной семьи. Отецъ его былъ стрѣлецкимъ пятидесятникомъ. Страшный 1698 годъ, стрѣлецкій мятежъ, затѣмъ судъ и расправа молодого царя съ бунтовщиками, приверженцами царевны Софьи, многое на Москвѣ перемѣнили и поставили вверхъ дномъ.

Красная площадь, зубцы кремлевскихъ стѣнъ, многія базарныя площади и заставы покрылись изуродованными и обезглавленными трупами. Казалось, вся Москва была въ крови, а смрадъ отъ гніющихъ тѣлъ, не только не убранныхъ, но «нарочито» разбросанныхъ по городу, въ устрашеніе жителей, наводилъ ужасъ и трепетъ на самаго мирнаго москвича. Сотни стрѣльцовъ были казнены, дома ихъ описаны, отобраны и раздарены любимцамъ царя, а жены, дѣти и домочадцы казненныхъ пошли по міру, на всѣ четыре стороны.

Много теперь бродило по Россіи, на самыхъ даже дальнихъ окраинахъ, такихъ молодцовъ, какъ Барчуковъ, и повсюду, до самыхъ дальнихъ предѣловъ Русской земли, въ Литву, въ Сибирь, въ Архангельскъ и въ Астрахань разносились вѣсти, передаваемыя очевидцами, о новыхъ порядкахъ, наступающихъ съ новымъ молодымъ царемъ.

И добродушный людъ православный, изъ края въ край всей земли Россійской, не винилъ царя.

«Царь тутъ, почитай, не причемъ. Конецъ свѣта настаетъ и свѣтопреставленіе не нынче — завтра будетъ. Вотъ въ чемъ вся причина!»

А многіе богобоязные люди смиренно вѣрили, что царь этотъ Петръ Алексѣевичъ — не царь, а самъ Антихристъ, принявшій царскую личину. Вольнодумныя головы хитро сообразили, рѣшили и громко говорили, что Петръ Алексѣевичъ «обмѣнный» царь, подмѣненный басурманомъ, чтобы «полатынить» всю Русскую землю.

Степанъ Барчуковъ, послѣ казни отца, дяди и брата, уцѣлѣлъ только потому, что не успѣлъ еще, какъ подростокъ, надѣть стрѣлецкій кафтанъ. Будь онъ на годъ, на два старше, то былъ бы теперь тоже въ числѣ казненныхъ. Тюрьмы онъ, конечно, не избѣжалъ и, просидѣвъ три мѣсяца въ числѣ другихъ сотенъ безвинныхъ преступниковъ, онъ точно такъ же, какъ и многіе другіе, освободился тайнымъ бѣгствомъ. Это было и не трудно. Московскіе правители сами не знали, что дѣлать съ цѣлой оравой заключенныхъ по острогамъ, ямамъ и даже подваламъ частныхъ домовъ. Бѣгство этихъ заключенныхъ было имъ на-руку.

Въ темную ночь Барчуковъ бѣжалъ изъ подвала одной кремлевской башни вмѣстѣ съ цѣлой дюжиной другихъ молодцевъ. Послѣ двухъ, трехъ дней поисковъ по Москвѣ онъ нашелъ мать, но едва живую послѣ всего пережитаго. Женщина, потерявшая въ одинъ день мужа, брата и старшаго сына, была почти помѣшана. Свидѣвшись съ своимъ любимцемъ Степаномъ, стрѣльчиха немного ожила, и они вмѣстѣ рѣшили тотчасъ же уходить изъ Москвы къ одному родственнику, въ Коломну, который былъ человѣкъ зажиточный, старовѣръ, извѣстный своей начитанностью и сношеніями своими по всей Руси.

Родственникъ-купецъ принялъ вдову съ сыномъ ласково, но надломленная горемъ женщина прожила только два мѣсяца. А юнаго Степана тоска взяла въ Коломнѣ послѣ Москвы. Ему было тѣсно и душно, и невольно приходило на умъ, что если родное гнѣздо на Москвѣ разорено, то, стадо быть, судьба ему быть вольнымъ шатуномъ по всему Божьему міру. Но что дѣлать ему — вотъ задача?

Думалъ онъ съ дѣтства быть такимъ же стрѣльцомъ, какъ отецъ и вся родня, а теперь и войска такого, сказываютъ, на Москвѣ не будетъ. Какое же дѣло себѣ надумать? Дѣло навязывалось само собой, мысль о немъ копошилась въ головѣ. щемила сердце, волновала душу. Только одно дѣло и можетъ у него быть — отомстить правителямъ и палачамъ за смерть отца и брата.

Вотъ что стало постояннымъ помысломъ и неизмѣннымъ желаніемъ молодого Барчукова, какъ и многихъ сотенъ иныхъ молодцевъ въ его лоложеніи. Не онъ одинъ на Руси былъ приведенъ судьбой къ такому рѣшенію.

Умный старовѣръ-начетчикъ, побесѣдовавъ съ родственникомъ нѣсколько разовъ, только утвердилъ его въ этихъ мысляхъ и намѣреніяхъ. Коломенскій раскольникъ оказался настолько знающимъ и важнымъ человѣкомъ, что могъ лучше чѣмъ кто-либо помочь Степану и направить его… Онъ тотчасъ же состряпалъ и выдалъ Барчукову двѣ грамотки. Первая была — проѣзжее письмо, или видъ, конечно, «воровской», то есть поддѣльный, вторая же — возмутительное «письмо», въ которомъ было прописано, что государя на Москвѣ нѣтъ, что онъ опять отъѣхалъ въ басурманскую землю, а на Руси оставилъ править за себя Александра Меншикова, и что первымъ дѣломъ, порученнымъ ему уѣхавшимъ царемъ, будетъ разореніе храмовъ Божьихъ, указъ кланяться «болванамъ» и избіеніе новокрещенныхъ по-христіански младенцевъ.

Письмо это Степанъ долженъ былъ повсюду путемъ-дорогой читать и давать списывать грамотнымъ для распространенія.

Молодой малый съ своимъ подложнымъ видомъ изъѣздилъ немало городовъ, побывалъ и на Волгѣ, вездѣ кое-какъ перебиваясь, нанимаясь, то работникомъ, то приказчикомъ къ боярамъ и купцамъ. Прошло года три, и мысль объ отомщеніи была давно уже забыта имъ, бунтовщицкая грамотка коломенскаго дяди была давнымъ-давно заброшена въ рѣчку, и на умѣ у молодца явилось совсѣмъ иное желаніе: пристроиться гдѣ-нибудь и зажить мирно и счастливо.

Будучи на Волгѣ, не разъ попадалъ онъ съ купцами и товарами въ руки разбойниковъ. Хозяина его, конечно, вѣшали или топили, самъ же онъ въ числѣ другихъ приказчиковъ и батраковъ оставался всегда цѣлъ, такъ какъ, по обычаю, имъ всегда предлагали итти въ шайку, гулять на свободѣ съ топоромъ или ножемъ, а въ случаѣ отказа отпускали на всѣ четыре стороны. Барчуковь только разъ почему-то соблазнился и чуть не сдѣлался разбойникомъ; но двѣ недѣли пребыванія въ шайкѣ убѣдили его, что эта жизнь не по немъ, и онъ бросилъ новаго чуднаго своего хозяина, воровского атамана.

И послѣ этого болѣе чѣмъ когда-либо началъ Барчуковъ мечтать кончить свое мытарство «наймита» по городамъ и весямъ и устроиться такъ или иначе.

Съ годъ назадъ Степанъ явился въ Австрахань и нанялся опять таки батракомъ въ ватагу купца, торговца рыбой, богатаго человѣка, но очень глупаго. Съ этого новаго мѣста Барчуковъ уходить уже не собирался. Напротивъ, ему казалось, что судьба давно толкала его все странствовать, чтобы въ концѣ концовъ привести въ Астрахань, къ этому купцу Климу Ананьеву.

Приходилось теперь своимъ разумомъ и ловкостью только довершить то, что давалось въ руки и что было просто и трудно въ одно и то же время.

Изъ батраковъ въ ватагѣ купца для поѣздокъ на корабляхъ по Волгѣ и по Каспію онъ съумѣлъ попасть въ приказчики, въ довѣренные люди Ананьева. Вскорѣ онъ заправлялъ всѣми дѣлами глуповатаго рыботорговца.

Но слѣпая судьба толкнула его лѣзть въ зятья этого купца, въ мужья его единственной дочери и наслѣдницы, красивой Варюши. И порѣшилъ было Барчуковъ поступить прямо и смѣло, да видно перехитрилъ, и все пошло прахомъ.

Барчуковъ, влюбленный въ молодую Ананьеву и любимый ею, сознался сразу хозяину, что онъ не Провъ Куликовъ, крестьянинъ Коломенскаго уѣзда, какъ гласитъ его подложный видъ, а стрѣлецкій сынъ Степанъ Барчуковъ, котораго вся родня московская бывали пятидесятниками и сотниками въ царскомъ стрѣлецкомъ войскѣ. Одновременно Степанъ послалъ и сваху къ хозяину. Купецъ Ананьевъ выгналъ изъ дома «безписьменнаго» стрѣлецкаго сына и тотчасъ донесъ на него въ воеводское правленіе. Призванный туда, Барчуковъ напрасно объяснялся, винился и просилъ прощенія.

Такъ какъ вины отца, брата и дяди его, казни стрѣльцовъ и все это государское дѣло было почти забыто, то теперь онъ дѣйствительно могъ, не боясь, явиться въ Москву и выправить себѣ законное письмо. Но воевода всему этому хотя и повѣрилъ, однако рѣшилъ, чтобы Барчуковъ отправился самъ въ Москву справлять этотъ видъ, а съ подложнымъ видомъ въ Астрахани не оставался ни единаго дня. И черезъ нѣсколько часовъ прямо отъ воеводы молодецъ очутился пѣшкомъ въ степи за нѣсколько верстъ отъ Астрахани въ числѣ другихъ вольныхъ и невольныхъ странниковъ, выѣхавшихъ или выгнанныхъ изъ города.

На счастье Барчукова, у него были скоплены деньги, къ тому же прежнія скитанія его въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ по Россіи, конечно, сдѣлали изъ него смѣтливаго парня. Онъ былъ уже малый не промахъ, далеко не таковъ, какимъ явился когда-то къ родственнику, въ Коломну.

Степанъ злился на себя, какъ могъ такъ неосторожно и глупо поступить, смаху признавшись Ананьеву и посватавшись за его дочь. Поклявшись исправить свою ошибку, онъ взялся за свое дѣло горячо. Въ первомъ же посадѣ онъ тотчасъ купилъ себѣ лошадь, а чрезъ двѣ недѣли уже хлопоталъ въ Царицынѣ. Умные люди послали молодца далѣе въ Саратовъ. Здѣсь, пробывъ у хорошо извѣстнаго въ городѣ раскольника цѣлый мѣсяцъ, какъ у Христа за пазухой, онъ справилъ все. Заплативъ, по его совѣту, десять рублей одному подъячему, Барчуковъ, счастливый и гордый, выѣхалъ обратно изъ Саратова съ видомъ въ карманѣ, справленнымъ якобы въ самой столицѣ, и въ немъ числился московскимъ стрѣлецкимъ сыномъ Степаномъ Барчуковымъ.

Однако, приходилось поневолѣ гдѣ-нибудь по дорогѣ прожить еще мѣсяцъ, чтобы въ Астрахани повѣрили его путешествію въ Москву. А то ужъ очень скоро съѣздилъ!

Застрявъ добровольно по дорогѣ, молодецъ явился снова въ этой Астрахани, гдѣ ждала его встрѣча съ любимой дѣвушкой. Онъ далъ себѣ теперь клятву или жениться на Варварѣ Ананьевой, или уходить къ персидамъ, продаться басурманамъ, или хоть просто утопиться въ Каспіи.

Ловко обдѣлать мудреное дѣло, чтобы купецъ согласился добровольно выдать за наймита свою дочь и породниться съ обнищалымъ стрѣлецкимъ сыномъ, — было, теперь его задачей, и немалой!..

— Авось, Богъ дастъ! Только рукъ не покладай, только упрямься и все переупрямишь! — думалъ Степанъ, выйдя отъ воеводы и бодро шагая по знакомымъ улицамъ Астрахани.

VII

Астрахань еще недавно, всего-то лѣтъ полтораста назадъ, была столицей царя-нехристя, мирно правившаго невеликимъ царствомъ своимъ, вѣруя крѣпко въ Аллаха и пророка его Магомета, безстрастно полагаясь во всемѣ и завсегда на предначертанную искони на небесахъ судьбу свою, ея же не преминешь и не избѣгнешь.

А въ книгѣ небесъ сихъ было, знать, начертано царству татарскому быть сокрушеннымъ другимъ царствомъ — православнымъ, Москвѣ поработить Астрахань!

Столица этого мирнаго ханства стала теперь простымъ городомъ на окраинѣ великаго и могучаго царства… Недалеко, рядомъ, сосѣди единовѣрцы еще держатся, еще борятся за свое существованіе. съ Бѣлымъ царемъ. Крымскій ханъ еще силенъ и дерзокъ. Великій падишахъ, султанъ, его не выдаетъ, и грозныя силы надвигаются порою изъ Босфора, чтобы заступить и оградить Бахчисарай и его Гирея отъ московцевъ и Бѣлаго царя.

Большой городъ невдалекѣ отъ богатыря Каспія, окруженный безотрадной песчаной равниной, голой, желтой и знойной — лѣтомъ, голой, бѣлой и ледяной — зимою, насчитываетъ себѣ уже сотни лѣтъ. А кругомъ него по кучамъ да розсыпямъ песку или по глыбамъ да сугробамъ снѣга равно не живетъ и не движется ничто, равно мертва окрестность.

Рѣдко-рѣдко пройдутъ вереницей верблюды или татарскія арбы проскрипятъ обозомъ, тихо, будто нехотя, выползая изъ воротъ городскихъ. Калмыки-обозники шагаютъ молча, лѣниво, уныло, будто осужденные, будто высланы они изъ города сгинутъ на вѣки тамъ, за краемъ этого горячаго песчанаго моря. А вослѣдъ за караваномъ стоитъ долго на безвѣтріи близъ дороги острый и ѣдкій запахъ рыбы соленой и копченой… Не будь этого добра, не быть бы здѣсь и гнѣзду людскому — богатому торговому городу, не быть бы и караванамъ верблюдовъ и кораблямъ по обоимъ морямъ — песчаному и водяному.

Городъ Астрахань — совсѣмъ русскій городъ, посреди него кремль съ церквями и палатами. Митрополитъ съ духовенствомъ и воевода съ подьячими живутъ въ немъ и правятъ всѣмъ краемъ, всѣмъ прежнимъ татарскимъ царствомъ. Но есть въ кремлѣ и одна мечеть, еще уцѣлѣвшая отъ иныхъ временъ. А въ городѣ нѣсколько мечетей и много еще богатыхъ дворовъ, гдѣ исповѣдуютъ Магомета.

Только за послѣднія полста лѣтъ, все чаще и чаще цѣлыя семьи крестятся въ православіе, бросаютъ мечети, ходятъ въ русскія церкви… Но дома, въ обиходѣ все идетъ по старому, на прежній дѣдовъ и отцовъ ладъ. Съ православнымъ людомъ перекрести сживаются легко, кумятся, роднятся… Да и мало различія между ними, потому что правовѣрный, принявъ ученіе Христа, остался тотъ же въ нравахъ и въ привычкахъ своихъ, въ семьѣ и въ гостяхъ, а православный, сокрушивъ татарина, будто принесъ и отстоялъ только вѣру Христову, а все остальное, свое, бросилъ, утерялъ, позабылъ и все у новаго побратима-татарина перенимаетъ.

Да и много ли было ему что позабывать и терять? Давно ли тѣ же астраханцы только подъ другимъ званьемъ и столько вѣковъ подрядъ приходили за данью къ нему, на Москву, и на свой ладъ все гнули. Баскаки сказывали, ворочаясь къ себѣ, въ орду, что тамъ, на Москвѣ, живется «какъ дома».

И за эти полтораста лѣтъ, что сокрушилось Астраханское ханство, ученіе Христово и держава царя московскаго будто не принесли свѣта въ дикій край и не дали мира… Невѣрность астраханцевъ всегда тревожила Москву. Много иноземцевъ и инородцевъ стекалось сюда вѣки-вѣчные отвсюду, могли бы они смягчить «нравы звѣриные», занеся сюда хоть малую толику всесвѣтнаго разума и людской «знаемости» всякой, а на дѣлѣ этого не было и въ поминѣ. Только дикія вѣсти да слухи заносились въ городъ и расходились по обывательскимъ домамъ изъ каравансераевъ или съ базарныхъ площадей. И не разъ эти слухи рождали и смуты.

Астраханскій край подъ державой Москвы былъ гнѣздомъ всякой «шатости народной и смущенія государскаго», и изъ него уже какъ зараза шло «колебаніе умовъ» въ сосѣдніе овруги и распространялось къ Яику, на Донъ, на Гребни, Запорожье. Иногда и до калмыцкихъ улусовъ смута добиралась, и тамошніе ханскіе порядки въ «шатость приводила».

Теперь ходилъ слухъ, что государь и царь Петръ Алексѣевичъ, не любившій мирволить буянству и празднословію смутительному, пообѣщался уже въ свободное отъ своихъ государскихъ заботъ время прійти и разорить Астрахань, срыть, разнести и смести ее съ лица земли, а рядомъ на самомъ Каспіи новый городъ построить съ басурманскимъ прозвищемъ въ честь любимца Меншикова — «Александерсбургъ»…

И астраханцы вѣрили слуху, и ждали царя въ гости для этого генеральнаго разоренья.

Управители судебъ россійскихъ на Москвѣ со временъ еще Грознаго считали причиною частыхъ смутъ на Каспійской окраинѣ «звѣриные нравы», или дикость обитателей его, но въ дѣйствительности не одна дикость, а многіе другіе невидимые двигатели колебали и подымали чернь православную и инородческую на всякія вѣроломныя и разбойныя дѣла.

Въ Астрахани сталкивались вмѣстѣ западъ и востокъ, христіанство и исламъ, а къ нимъ въ придачу и узаконенное идолопоклонство. И на этомъ рубежѣ двухъ враждебныхъ міровъ мира быть не могло.

Хозяинъ и владыка края предполагался русскій человѣкъ и православный — «руссъ» или «московъ». А на дѣлѣ онъ былъ задавленъ тьмой-тьмущей всякой татарвы всѣхъ именованій и исповѣданій — отъ магометанина до брамина, отъ суннита до шіита, отъ идоло и до огнепоклонника. Этой Москвою, распоряжавшейся здѣсь изъ-за тридевять земель, установился порядокъ диковинный, «ни такой, ни сякой». Эта повелительница, заправлявшая всѣмъ, казалась чудовищемъ, зломъ…

Что такое это Москва?.. Воевода кровопійца и его подьячій и повытчикъ, иль приказный ярыжка! Воры, крючки и сутяги! Волокита судейская, дыба и застѣнокъ, колодка, конекъ и кандалы! Плаха, клеймы и кнутъ палачевы! А еще что? Указы и наказы, одинъ другого мудренѣе и не подходящіе къ норовамъ уроженцевъ.

И разсуждаютъ астраханцы:

«Рядомъ, по сосѣдству, — всякія государства, гдѣ много лучше живется. Вотъ хоть бы въ Персіи, а то въ Крыму, а то въ Киргизіи. Тамъ воля полная, законовъ стѣснительныхъ нѣтъ. И всѣ эти царства — богатыя, сильныя… Вотъ даже калмыцкіе ханы какъ съ Москвой поговариваютъ иной разъ. Того гляди, войной на нее двинутся…

„Православный въ мохамедовъ законъ перейдетъ, его выморятъ въ судной избѣ, даже безъ пристрастья и пытки, да и отпустятъ на всѣ четыре стороны, не розыскивая, кто его совратилъ къ Мохамеду, хотя законъ московскій на это строгъ и прямо велитъ татарина-совратителя казнить. Да воеводы, знать, не смѣютъ законъ предъявлять, опасаясь за себя. А калмыцкіе и крымскіе ханы не такъ дѣйствуютъ. Много всякихъ татаръ крестятся въ православіе постоянно… А заикнется кто изъ новыхъ перекрестей, хоть съ-дуру, хоть съ-пьяну, хоть съ расчета по лукавости, что его насильно „московъ“ крестилъ, и что кается онъ и жалобится ханамъ, защиты ихъ проситъ… И что тогда за шумъ и за гомонъ поднимутъ халы и вся татарва. Зашумятъ такъ, какъ если бы всю ихъ страну огнемъ и мечемъ прошли… Иной разъ сдается, что воевода готовъ тотчасъ поповъ, крестившихъ этого татарина, или его крестныхъ и воспріемниковъ, какъ совратителей человѣка съ пути истиннаго, головой ханамъ выдать. Только замолчи, азіатъ! Сдѣлай милость, не горлань, какъ паленый боровъ, на всѣ свои азіатскіе предѣлы.

„Да… Была Астрахань магометова и ханская теперь у Москвы подъ державой; но, гляди, скоро опять ее татаринъ возьметъ обратно. Недаромъ, сказываютъ, въ соборѣ кремлевскомъ, когда хочешь — и днемъ, и ночью, всегда въ окна луна свѣтитъ“.

Такъ сказываетъ громко всякая татарва, а „московъ“, сюда затесавшійся, молчитъ и не споритъ…

VIII

У Носова въ домѣ былъ шумъ, раздавались веселые голоса и смѣхъ. Въ горницахъ было человѣкъ десять гостей; Носовъ созвалъ ихъ праздновать полученье задатка за проданный домъ…

Тутъ были и друзья хозяина, и знакомые, такіе же посадскіе, какъ и онъ, но кромѣ того одинъ родственникъ жены его — армянинъ, одинъ раскольничій попъ, его тайный духовный отецъ, по имени Алтаевъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ былъ тутъ же и соборный протопопъ Василій Холмогоровъ, пріятель Носова и сомнительный православный.

Только одинъ гость былъ мало знакомый Носову, приказный изъ судной палаты, Рожкинъ, котораго привелъ съ собой первый другъ хозяина посадскій Колосъ. Съ этимъ человѣкомъ Носовъ жилъ душа въ душу издавна.

Колосъ былъ не такъ уменъ, какъ его другъ Грохъ, немного проще, болтливѣе и веселѣе. Однако, и у него на душѣ творилось то же, что и у Носова, и во многомъ, если не во всемъ, они мыслили и чувствовали одинаково.

Тутъ же были въ числѣ гостей посадскій Кисельниковъ и непремѣнный членъ всякихъ пированій — прасолъ купецъ Санкинъ.

Закусивъ и выпивъ немного, гости сразу заговорили о томъ, что всѣхъ наиболѣе занимало и отчасти смущало.

Всѣ стали усовѣщевать Гроха возвратить задатокъ и не покидать Астрахани. Носовъ отшучивался.

— Вѣдь сказываютъ, что ты разорился, — вымолвилъ, наконецъ, на прямки Санкинъ:- что ты хочешь продажей долги уплатить и, не хотя срамиться на родной сторонѣ, пойдешь христарадничать на чужой сторонѣ.

Носовъ насмѣшливо ухмыльнулся.

— Вѣрно, доложу, Яковъ Матвѣевичъ, — вступился судейскій Рожкинъ:- и я такъ слышалъ. Не знаетъ никто, какими ты торговыми дѣлами заправлялъ, только зажитокъ виденъ былъ. Ну, вотъ теперь и сомнительно.

— Враки все, — спокойно отрѣзалъ Носовъ. — Вотъ они все знаютъ — и Колосъ и отецъ Василій.

— Какія торговыя дѣла! — усмѣхнулся Холмогоровъ. — Весь оборотъ его такой — сундукъ отперъ, деньги досталъ и заперъ… А вотъ покидать родную сторону… это, я скажу, грѣхъ.

— Народъ не увѣришь! — вымолвилъ одинъ посадскій. — Болтаютъ скверно про твой уѣздъ. Сказать даже нельзя въ глаза.

— Что-жъ, я скажу. Надо ему знать, — заговорилъ армянинъ. — Болтаютъ, Яковъ Матвѣевичъ, что разорилъ тебя нежданный указъ объ явной продажѣ татарвы на базарѣ, что будто ты главный сбытчикъ подспудный и былъ.

Носовъ вспыхнулъ, выпрямился на стулѣ и сверкнувшимъ взглядомъ смѣрилъ армянина съ головы до пятъ. Голосъ его дрогнулъ отъ вспышки.

— Посадскій Яковъ Носовъ такой торговлей рукъ не маралъ никогда! — произнесъ онъ. — Ни явно, ни тайно никому я татарокъ и татарчатъ не продавалъ и самъ не покупалъ.

— Плевать на клеветниковъ, дѣло не въ этомъ! рѣшилъ молчавшій до сихъ поръ Кисельниковъ.

Хозяинъ, будто устыдясь, что разсердился на вздорныя рѣчи, сталъ смѣяться и тотчасъ перевелъ бесѣду на другой предметъ.

Въ сумерки гости одинъ за другимъ стали собираться и расходиться. Наконецъ, остались у Носова только трое: духовникъ его — старовѣръ, другъ Колосъ и ненавистный Кисельниковъ. Когда они были вчетверомъ, Кисельниковъ сразу объяснилъ хозяину, что нарочно пересидѣлъ всѣхъ чужихъ, чтобы усовѣстить его отдать задатокъ назадъ, дома не продавать и не уѣзжать изъ Астрахани.

Носовъ отзывался, односложно. Ему начинало прискучивать, Что всѣ мѣшаются въ его дѣло, которое онъ рѣшилъ. Еще за нѣсколько минутъ до этого въ немъ было сомнѣніе, поступать ли такъ. Но теперь, когда всѣ кругомъ усовѣщивали его и уговаривали не дѣлать того, что ему казалось самому нелѣпымъ, онъ, какъ и многіе, будто изъ упрямства, рѣшилъ мысленно привести намѣреніе свое въ исполненіе и какъ можно скорѣе.

Кисельниковъ приступилъ къ дѣлу круче и, предполагая разореніе, сталъ прямо предлагать Норову деньги, чтобы поправиться. Это предложеніе удивило равно всѣхъ трехъ, и въ особенности Носова. Онъ не имѣлъ причины не уважать Кисельникова и лишь не любилъ его за то, что тотъ, по его выраженію, согласникъ на всякое глупство, коли оно судейской печатью помѣчено.

Носовъ всегда думалъ, что Кисельниковъ относится къ нему также — если не совсѣмъ враждебно, то отчасти непріязненно.

Неожиданное предложеніе «законника», искренно и участливо, большой суммы денегъ на поправку обстоятельствъ въ предполагаемомъ разореніи сильно поразило Носова. Онъ всталъ, подошелъ къ Кисельникову, обнялъ его и расцѣловался съ нимъ трижды.

— Что же, ладно, берешь? — произнесъ Кисельниковъ обрадовавшись.

— Нѣту, добрый человѣкъ, спасибо тебѣ. И это тебѣ сочтется на томъ свѣтѣ. Хорошо хотѣлъ ты поступить, но я не возьму, и потому не возьму, что, вотъ тебѣ Господь Богъ, я никѣмъ и ничѣмъ не разоренъ. Коли желаешь, я тебѣ это докажу. А зачѣмъ я продаю имущество и хочу изъ родного города ѣхать на чужую сторону, самъ не знаю куда, хоть бы въ Кіевъ, что ли, или на Москву, то дѣло иное, дѣло, которое я пояснить не могу. Теперь не могу, тамъ, послѣ видно будетъ, пожалуй, скажусь всѣмъ.

Кисельниковъ сталъ горячо доказывать, что законъ Божій велитъ человѣку жить тамъ, гдѣ онъ родился, и заниматься тѣмъ дѣломъ, которое Богъ ему судилъ, а еще того лучше дѣломъ, которымъ отецъ и дѣдъ занимались. Законъ людской таковъ, что всякій, живущій въ своемъ родномъ гнѣздѣ, для всѣхъ человѣкъ знаемый. Коли человѣкъ хорошій, то и живется ему лучше, всѣ его уважаютъ и любятъ. Онъ всѣмъ виденъ. Идетъ онъ по улицѣ, и всякъ шапку ломаетъ. Бѣда какая приключилась — помощь найдется. Довелось кого потерять — придутъ всѣ хоронить и поплакать вмѣстѣ. Празднество ли какое, именины, крестины, тоже народъ придетъ вмѣстѣ повеселиться и посмѣяться. Самъ человѣкъ умретъ, его придутъ похоронить и помянуть потомъ въ молитвѣ. Померъ онъ, а живетъ въ памяти у близкихъ: таковы земные законы. Стало быть, Носовъ хочетъ итти противъ закона Божьяго и людского.

Трое слушавшихъ Кисельникова знали напередъ и наизусть все, что «законникъ» скажетъ. Все, что онъ говорилъ въ этихъ случаяхъ, было всегда разумно, просто. Для глупыхъ людей ново, хитро и любопытно, а для умныхъ уже очень извѣстно и скучно.

На рѣшительный отказъ Носова взять деньги, а равно на отказъ возвратить задатокъ покупателю, Кисельниковъ ушелъ недовольный. Не удалось ему спасти человѣка.

Оставшіеся втроемъ, хозяинъ, его духовный отецъ Алтаевъ и близкій другъ Колосъ хотя и были давно близко знакомы, однако бесѣда между ними тремя, искренняя, на-распашку часто прерывалась.

То Колосъ взглядывалъ въ глаза друга Носова, какъ бы говоря: «При Алтаевѣ этого не сказывай». Или Носовъ глядѣлъ на духовнаго отца, какъ бы говоря: «Нечего Колосу этого сказывать, онъ не пойметъ». Или Колосъ глядѣлъ на друга, не доканчивалъ начатую рѣчь, и Носовъ понималъ, что тотъ думаетъ. Съ нимъ наединѣ Колосъ выпалилъ бы все, не боясь ни чьихъ ушей или наушничества, а при его духовномъ отцѣ не хочетъ, потому что тотъ вскипятится и журить начнетъ.

А вмѣстѣ съ тѣмъ эти три человѣка были въ Астрахани единственными, которые на душѣ порицали всѣ новые порядки на Руси, поведеніе молодого царя, всѣ его указы и нововведенья. Они же всякому нелѣпому слуху тотчасъ вѣрили, такъ какъ были готовы на всякое безобразное и грѣховное распоряженіе изъ Москвы. Когда слухъ бывалъ черезчуръ нелѣпъ, то всѣ трое, и въ особенности двое посадскихъ, радовались. Всякая клевета на Москву и на новые порядки имъ была масломъ по душѣ.

— Ну, что, былъ ты надысь у воеводы? — спросилъ теперь раскольничій священникъ. — Что тамъ? Что нашъ Тимоѳей Ивановичъ? Давно я его не видалъ.

— Что ему! — отвѣчалъ Носовъ насмѣшливо. — Раздуло его во всѣ стороны, зажирѣлъ, такъ что очумѣлъ. Глаза совсѣмъ не смотрятъ, спятъ. И только у него одна забота.

— Чапурята! — произнесъ Колосъ. — Слышалъ, слышалъ. Праздновать будетъ, говорили, свой чапуровъ выводокъ.

— Да, вотъ какіе у насъ правители, — произнесъ Носовъ, слегка качнувъ головой. — Не ходилъ бы я туда никогда. Побываешь въ этихъ приказныхъ палатахъ, поглядишь на всѣ ихъ порядки, пуще тебя засосетъ тутъ подъ ложкой.

— Да, это вѣрно, — выговорилъ Колосъ. — И я тоже, выйдя, инъ бываетъ, оттуда, такъ бы прямо за топоръ.

И онъ смолкъ вдругъ.

Алтаевъ оглянулся на него и закачалъ головой.

— Вона! За топоръ. Онъ, что и палка, — о двухъ концахъ. Хоть бы ты научился, вотъ, да примѣръ взялъ съ своего пріятеля, Якова Матвѣевича. Не глупъ ты человѣкъ, а не можешь удержать языка. Топоръ! Вѣдь это такъ сказывается. Во многихъ дѣлахъ я съ тобой въ согласіи, якобы ты былъ тоже сынъ мой духовный. Многое мы одинаково понимаемъ, и случится разсудить, и разсудишь. Но Яковъ Матвѣичъ никогда эдакъ не выпалитъ. Топоръ! Что же, ты на смертоубійства пойдешь? Кого же? Властей, Богомъ поставленныхъ? Полно, голубчикъ, самъ на себя клевещешь.

— Богомъ ли?.. незамѣтно ухмыльнувшись, тихо произнесъ Носовъ.

— Ну, голубчикъ Яша, — отозвался старовѣръ тихо и укоризненно: — объ этомъ мы съ тобой много разъ бесѣдовали. Самъ ты знаешь, какъ я это понимаю. Да, Господомъ Богомъ.

— А сказывается единъ Богъ безъ грѣха, — также произнесъ Носовъ. — Стало быть, отъ Бога грѣха нѣтъ. А установленіе такихъ вотъ властей, какъ на Москвѣ и здѣсь, — развѣ правильно и праведно?

— Да, праведно. Установлены онѣ въ наказаніе грѣшнымъ людямъ.

— Не одни грѣшные отъ нихъ терпятъ. И праведникамъ отъ нихъ плохо, — отозвался посадскій.

И, какъ часто бывало, раскольничій попъ только вздохнулъ, не зная, что отвѣчать Носову.

— Ничего подѣлать нельзя, — заговорилъ онъ послѣ минутнаго молчанія. — Такъ, стало быть, нужно, таковъ законъ, что всѣ люди должны…

— Ну, вотъ тебѣ и Алтаевъ, — разсмѣялся Колосъ: — какъ Кисельниковъ заговорилъ. И у него законъ пошелъ Божій, да людской. А еще старой вѣры… А заступникъ властей.

— Нѣтъ, я не то, — отозвался раскольникъ. — Я хочу сказать, что дѣлать нечего. Хоть новые порядки и тяжелы и подчасъ кажутся грѣховными, а живи тихо и мирно. Что тутъ подѣлаешь! Есть пословица: одинъ въ полѣ не воинъ, рать нужна. А гдѣ тутъ рать? Что вотъ мы трое сойдемся — вы, двое посадскихъ, да я, духовное лицо, да побесѣдуемъ. Ну, что же! А дѣлать, нешто, можно что? Что-жъ — мы трое-то?

— Вотъ это пуще всего — пылко заговорилъ Носовъ — меня и мутитъ и гложетъ. Вѣдь, почитай, больше половины народа въ Астрахани своихъ и инородцевъ куда недовольны всякими указами. Нынче бороды обрить, завтра, глядишь, велятъ уши отрывать всякому. Такъ и ждать? Многіе пуще насъ кричатъ, пуще насъ злобствуютъ, а сидятъ всѣ, пальцемъ не двинутъ. А захоти мы всѣ дѣйствовать, такъ не только что воеводское правленіе, весь кремль по камешку разнести бы могли и по вѣтру пустить.

— Это вѣрно, — произнесъ Колосъ. — Только начни, только крикни кто первый! Да гляди, Яковъ, недалеко времячко, гляди, будетъ такое, не мало у насъ бывало смуты и опять, смотри, будетъ. И въ ней мы съ тобой будемъ не послѣдніе. Такъ ли?

— И погубите себя, и на томъ свѣтѣ отвѣтъ дадите. Кабы вы шли за истинную старую вѣру Христову, — иное дѣло. Тогда погубленіе ваше есть спасеніе души, и на томъ свѣтѣ взыщутся всѣ ваши муки.

— Мы за вѣру и пойдемъ, — произнесъ Носовъ. — Если захотятъ всѣхъ насъ полатынить, въ басурманскую вѣру перекрестить да вездѣ разныхъ мечетей нѣмецкихъ настроить, или велятъ деревяннымъ да каменнымъ болванамъ кланяться, такъ, нешто, можно на это смотрѣть сложа руки? А коли мы не дадимъ этому дѣлу совершиться, такъ какъ же по твоему, развѣ то не за вѣру значитъ итти голову класть, не за вѣру пострадать?

— Въ такомъ случаѣ вѣстимо. Въ такомъ случаѣ больше скажу. И я съ вами буду. Да. Что же? Я прямо сказываю: съ вами буду, благословлю васъ, а самъ крестъ и евангеліе возьму и тоже пойду.

— Такъ вѣдь воеводское правленіе при ефтомъ случаѣ прямо разносить по камешку придется, произнесъ Колосъ, смѣясь.

Старовѣръ молчалъ.

— Что же, нешто, не придется? Вѣдь въ такомъ случаѣ тотъ же топоръ въ руки брать надо. Вѣдь воевода и разные приказные изъ палатъ развѣ позволятъ тебѣ противничать? Поневолѣ придется ихъ прежде похерить.

— Ну, тамъ видно будетъ. Объ этихъ дѣлахъ разсуждать мудрено. Только все это рѣчи пустыя. Ничего такого не будетъ, да и не давай Богъ. Вотъ что я вамъ скажу, а теперь прощайте.

Алтаевъ всталъ. Посадскіе поднялись съ мѣстъ тоже. Духовникъ благословилъ Носова, и провожаемый обоими вышелъ на крыльцо.

Два друга вернулись въ горницу, сѣли у окошка и долго молчали. Имъ не о чемъ было говорить, все было давно переговорено и всякій изъ нихъ зналъ, что у другого на душѣ и на умѣ: не только вообще, но даже теперь, въ данную минуту, Колосъ зналъ, что думаетъ Носовъ о рѣчахъ своего духовнаго отца и что думаетъ о сказанномъ сейчасъ имъ, Колосомъ.

Носовъ тоже зналъ, что въ случаѣ подобной смуты въ городѣ Колосъ будетъ первый человѣкъ и первый голову сложитъ. За это онъ и любилъ Колоса, даже уважалъ и ставилъ выше себя. У него всегда являлось заранѣе чувство самохраненія, мечта избѣжать, все-таки, кару за смѣлый поступокъ, тогда какъ въ другѣ Колосѣ ему чудилась беззавѣтная отвага, неустрашимость, готовность сейчасъ же голову положить подъ топоръ палача.

— Что же, братъ, отрѣзано, что-ли? — проговорилъ, наконецъ, Колосъ. Хозяинъ понялъ о чемъ рѣчь.

— Кто его знаетъ, — произнесъ Носовъ, — Задатокъ далъ, объ уплатѣ теперь канитель завелъ. Пожалуй откажется, придется другого искать.

— Нѣтъ, братъ Яковъ, вотъ что я тебѣ сказалъ бы. Если Зарубинъ не купитъ, стало — не суждено. Не продавай и не уѣзжай.

— Ни за что, — отозвался Носовъ.

— Говорю, оставайся. Посмотри, пройдетъ годъ, два, будетъ на нашей улицѣ праздникъ, погуляемъ и мы. Сущая это правда, что у насъ во всей округѣ накипѣло много. Такъ вотъ и сдается, что не нынче, завтра набатъ услышишь и бѣги на кремлевскую площадь, да захвати съ собой коли не топоръ, такъ ножъ или вилы.

— Все пустое, ничего не будетъ. Будемъ сидѣть, глядѣть и досидимся до того, что всѣмъ и впрямь будутъ ноздри и уши рѣзать, какъ душегубамъ и сибирнымъ.

— Нѣтъ, Яша, нѣтъ. Чуетъ мое сердце…

— Эхъ, братъ, давно оно чуетъ. И мое чуяло, да перестало.

— Нѣтъ, Яша, повторяю и сто разъ скажу, коли Зарубинъ домъ не купитъ, стало, не судьба. Не продавай, оставайся, ну хоть на годикъ, на два. У насъ, гляди…

— Ничего не будетъ у васъ.

— Ну, тогда уходи. А вѣдь самъ ты разсуди, вѣдь вездѣ, гдѣ ты ни останешься на жительствѣ, вездѣ то же будетъ. Вѣдь не въ Турцію или Персію ты уйдешь, вѣдь на Руси будешь жить. Въ томъ же Кіевѣ или Саратовѣ все то же. Тѣ же указы, тѣ же порядки, та же жисть.

— Это вѣрно, — произнесъ Носовъ, вздохнувъ.

— Такъ зачѣмъ же. мѣнять родное гнѣздо на чужое?

— Самъ не знаю, Колосъ. Тянетъ меня опять второй разъ уйти изъ Астрахани и на просторѣ погулять по свѣту, поболтаться, поглядѣть, да послушать, чего въ другихъ предѣлахъ россійскихъ умные люди ждутъ. Здѣсь не съ кѣмъ душу отвести. Съ тобой вотъ иной разъ побесѣдуешь, съ отцомъ Василіемъ, а болѣе не съ кѣмъ. Въ Кіевѣ аль въ Москвѣ я найду себѣ такихъ людей, которые, можетъ быть, и меня уму-разуму научатъ. Можетъ, говорю прямо, миръ въ душу вложатъ, примирятъ со многими дьявольскими навѣтами. Будетъ во мнѣ, можетъ, и примиреніе со всѣми этими порядками. А теперь ни то, ни се. Порядки новые меня гложутъ, злобу поднимаютъ, а инъ, бываетъ, мысли мои самыя кажутся мнѣ наущеніемъ врага человѣческаго, что толкаетъ меня на худое, губительное дѣло. Авось я, нашатавшись по людямъ, миръ себѣ найду, покой душевный. Смирюсь или дьяволу душу продамъ. Смирюсь, вернусь, пожалуй, и заживу здѣсь тихо и первый буду московскіе указы исполнять и съ Кисельниковымъ красно ихъ расписывать и пояснять. Не смирюсь, тогда, какъ ты сказываешь, за топоръ, хоть одного или двухъ властителей пришибемъ, да прямо голову на плаху. А эдакъ вотъ, Колосъ, эдакъ, какъ теперь, не могу я жить. Все равно, долго не протянешь. Тамъ казнятъ, а тутъ истомитъ, изгложетъ, исковыряетъ тебѣ все нутро, и тоже живо въ могилу сойдешь.

— Такъ обожди хоть малость, ну мѣсяцъ, два.

— Да это само собой будетъ. И чую, что Зарубинъ потянетъ канитель. Онъ мнѣ, смотри, въ полгода денегъ не выплатитъ, а то и совсѣмъ откажется. Тода скоро ли я новаго покупателя выищу! Кто же въ Астрахани можетъ мой домъ купить? Инородческій развѣ купецъ какой, хивинецъ, бухарецъ, что ли? Такъ ему въ нашей слободѣ и поселиться не позволятъ. Иди въ свою татарскую. А изъ нашихъ православныхъ кто купитъ? Сказали мнѣ — новокрещенный Затылъ Ивановичъ домъ себѣ подъискиваетъ. Такъ мой ему не по деньгамъ. А уступить я тоже не могу.

— Нѣтъ, Яша, Затылъ Ивановичъ купить можетъ, только не сейчасъ, а черезъ полгода купитъ.

— Почему же такъ?

— А онъ, видишь ли, сказывали мнѣ, долженъ жениться на Варварѣ Ананьевой. Женится, такъ не только твой домъ, три такихъ купить можетъ. А коли крещеный, такъ можетъ и въ этой слободѣ селиться. Только, говорю, обожди. Окромя Зарубина или Затыла, тебѣ и продать некому. Вотъ поэтому я и сказываю, что теперь тебѣ не суждено уходить, а надо обождать. Почемъ знать! Чему быть, того не миновать. А быть, братецъ ты мой, и быть въ Астрахани смутѣ. Вотъ тебѣ мое послѣднее слово. Сказываютъ, что на татарской слободѣ одна гадалка колдуетъ, что не пройти это значитъ еще десяти недѣль, будетъ явленіе, по коему…

— А ну тебя къ шуту, дуракъ! — всталъ и разсмѣялся Носовъ. — Все говорилъ дѣло, а тутъ вдругъ у него гадалка…

Друзья весело простились, и Носовъ, оставшись одинъ, пошелъ на другую половину дома, къ женѣ и дѣтямъ.

Жена посадскаго была изъ армянской семьи, давно поселившейся въ Астрахани и перешедшей въ православіе. Женщина эта была очень красива, но очень простовата, такъ что даже не могла заниматься обыденными хозяйскими заботами, и всѣмъ въ домѣ завѣдывала дальняя родственница. Сама же Носова сидѣла по цѣлымъ днямъ, сложа руки, чаще у окна… У нея была одна страсть — смотрѣться въ зеркало… И бывала она озабочена только тогда, когда вдругъ находила на лицѣ своемъ прыщикъ или пятнышко… Впрочемъ, на случай такой бѣды у нея были еще отъ матери переданныя ей средства, притиранья и примочки. За то она была чрезвычайно красива своимъ блестящемъ цвѣтомъ лица, оттѣнявшимъ большіе черные глаза.

Одна особенность была у красавицы-армянки. Она вѣки-вѣчные всѣмъ и на все всегда улыбалась. Эта улыбка не сходила съ ея красивыхъ губъ даже и во снѣ… Носовъ обожалъ жену именно за красоту, но никогда не говорилъ съ ней ни о чемъ по душѣ.

— Не женино то дѣло! — думалъ онъ про себя.

IX

Барчуковъ времени не терялъ… Быстро выйдя изъ кремля Пречистенскими воротами, онъ пошелъ въ самую дальнюю часть города, которая была пустыннѣе, но гдѣ высились самые просторные и красивые каменные дома богатыхъ астраханцевъ изъ купцовъ. Дворянскій кварталъ, т. е. одна улица съ двумя десятками домовъ помѣщиковъ, была въ противоположной сторонѣ. Самые важные бояре и знатные люди жили въ самомъ кремлѣ, но ихъ было всего семьи три, четыре.

Кварталъ, въ который вступилъ Барчуковъ, отличался отъ другихъ большими пустырями и огородами, которыми отдѣлялись купеческіе дома одинъ отъ другого.

Скоро предъ глазами молодого москвича появился тотъ домъ, который въ мысляхъ ни на минуту не покидалъ его, во время странствованія за письменнымъ видомъ. Большой, бѣлый двухъ-этажный домъ купца Ананьева стоялъ въ глубинѣ пустыря полу-двора, полу-луговины, огороженный кругомъ бревенчатымъ заборомъ изъ барочнаго лѣса.

На счастье, будучи уже саженяхъ въ пятидесяти отъ дома, онъ вдругъ увидѣлъ, что кухарка купца Ананьева, его хорошая пріятельница, стоитъ за воротами.

Барчуковъ бросился бѣжать къ ней, боясь, чтобы она не вошла и не заперла за собой калитки.

Это обидное обстоятельство едва не случилось. Баба Настасья, постоявъ за воротами, уже собиралась итти домой, когда увидѣла бѣгущаго къ ней молодца, который, вдобавокъ, машетъ ей рукой.

Улица была пустынна, и Настасья, хотя и была туга на мысли, сообразила, что невѣдомый человѣкъ бѣжитъ къ ней,

Она обождала, приглядѣлась и ахнула.

— Степанъ Васильевичъ! Батюшки-свѣты! — вскрикнула она и оторопѣла.

Барчуковъ приблизился къ женщинѣ, радостный отъ нечаянной встрѣчи, и, запыхавшись, вымолвилъ:

— Настасья… Здорово… Вотъ удача-то!

— Господи Іисусе! Степанъ Васильевичъ! Откуда? Какъ же сказывали намъ всѣ, что ты не вернешься, а пропалъ безъ вѣсти, провалился?..

— Типунъ на языкъ тому, кто сказывалъ. Провалиться этому брехуну самому.

— Такъ ты живъ-живехонекъ! Скажи на милость!

И Настасья, разводя руками, закачала головой.

— Говори, говори, что — Варюша? Что у васъ? Какъ дѣла? Все… Говори, не таи… Замужъ она не… Охъ, боюсь спросить!

— Слава Богу, родной мой. Слава Богу… Варвара, тоись, Климовна въ добромъ здоровьѣ. На чердакѣ запертая высидѣла мѣсяцъ, на хлѣбѣ и водѣ. Похудала, захворала.

— Не замужемъ!?

— Какое тебѣ замужество! Ни въ одномъ глазу нѣтъ… Она чуть не померла, плакучи по васъ и по батюшкѣ родителю…

— А что онъ… хозяинъ? Климъ Егорычъ?…

— Что ему? Здоровъ, слава Богу. Покудова дочку запертую держалъ въ устрашеньѣ, на чердакѣ,- самъ темнѣе ночи ходилъ и все жалился. Подъ дышкой у его сосало… Говорилъ, помереть долженъ… отъ тебя то-ись, и отъ грубостевъ дочери. Ну, ходилъ, ходилъ, маялся, и свалился, и ноги протянулъ.

— Померъ! — заоралъ Барчуковъ, какъ подстрѣленный.

— Что ты, родной! Тьфу, какое померъ! Слава Богу, въ добромъ здоровьѣ. А былъ, то-ись, очинно не хорошъ и теперь не хорошъ. Ротъ соскочилъ… И теперь, стало быть, около уха приходится. А глазъ одинъ спитъ все, безъ просыпу… Да… А все это отъ потопленія Варюшни приключилось ему.

— Что? Что?.. Что ты путаешь?..

— Зачѣмъ путать. Правду говорю. Самъ увидишь. Отъ ея утопа хворость пришла. Такое бываетъ. У меня кумъ былъ такой-то… Даже языкъ совсѣмъ отшибло куму… Вотъ и Климъ нашъ Егорычъ тоже… Худорѣчивъ сталъ. Я понимаю и Варюша понимаетъ, а изъ батраковъ не всѣ понимаютъ. Теперь, одначе, много лучше… Слава Богу, Отцу Небесному.

И на вопросы Барчукова кухарка объяснила подробнѣе все происшедшее въ домѣ Ананьева за отсутствіе молодца. А произошло многое…

Послѣ смѣлаго сватовства Барчукова, его изгнанія изъ дома, Варя много горевала и плакала безъ конца. Ананьевъ бранился, грозился всю Астрахань разрушить и такое сотворить съ дочерью, что «чертямъ въ аду тошнота приключится» затѣмъ, купецъ, не говоря худого слова, просваталъ дочь за новокрещеннаго въ православье татарина, хорошо извѣстнаго Барчукову и именуемаго въ Астрахани Затыломъ Иванычемъ, хотя при крещеніи имя, нарѣченное ему, было Макаръ.

Барчуковъ, еще живя въ приказчикахъ у Ананьева и видая часто у хозяина новаго перекрестя, подозрѣвалъ, что Затылъ Иванычъ, 45-тилѣтній татаринъ, неравнодушенъ къ красивой Варюшѣ. Часто онъ сомнѣвался въ своихъ подозрѣніяхъ и объяснялъ себѣ свою загадку простой ревностью влюбленнаго.

Теперь оказывалось, что онъ былъ правъ.

Настасья, продолжая разсказъ, передала Барчукову диковинную вѣсть — и страшную, и пріятную вмѣстѣ… Варюша бѣгала топиться въ рѣчку Кутумовку, и не подоспѣй два татарина, пожалуй, была бы теперь на днѣ рѣки или на погостѣ.

— Господи! Какъ? Почему? — воскликнулъ парень.

— А какъ ее хозяинъ просваталъ Затылъ Иванычу да ей брякнулъ, она, недолго думая, въ тотъ же вечеръ убѣжала, да въ рѣчку…

— Ну?..

— Ну, говорю… Татаринъ Сеидъ да калмыкъ Кулимычъ вытащили и принесли ее не въ своемъ чувствѣ, будто мертвеца.

По словамъ Настасьи, тутъ съ хозяиномъ бѣда и приключилась. Дочь-то онъ заперъ на чердакъ, а самъ сталъ ходить… Ходилъ три дня. Все по дому ходилъ, а не по улицѣ…

— Да вдругъ это разъ, — продолжала женщина:- поутру, ранымъ-рано, пришелъ ко мнѣ, да и показываетъ себѣ на рожу пальцемъ, да спрашиваетъ… «Что-й-то, молъ, мнѣ рыло будто перекосило»? Гляжу и впрямь все съѣхало!

Всѣ свои вѣсти и весь разсказъ Настасья заключила, однако, увѣреніемъ, что теперь въ домѣ «все слава Богу».

Барчуковъ передалъ женщинѣ вкратцѣ всѣ свои приключенія въ пути и упросилъ передать Варюшѣ отъ его имени, что онъ ее попрежнему любитъ, помираетъ отъ желанія ее видѣть и этой же ночью будетъ у нея въ горницѣ.

— Что ты родной?! — ахнула Настасья.

— Не твое дѣло! Предупреди только. А то Варюша перепугается и весь домъ всполошитъ. Скажешь ей?..

Настасья сказать обѣщала, но прибавила:

— Вѣдь хозяинъ тебя убьетъ… Изъ своихъ рукъ убьетъ.

— Ладно. Не твоя забота! — весело отозвался Барчуковъ. — Ты только скажи: нынѣ, молъ, въ ночь жди къ себѣ Степку и не бойся.

— Да какъ ты попадешь къ ней, парень?

— Это мое дѣло, Настасьюшка.

— Не хорошо это, парень, къ дѣвицамъ ночнымъ дѣломъ лазать.

— Напротивъ того, очень хорошо, раскрасавица ты моя — весело и шутливо воскликнулъ Барчуковъ. — Поди, и ты рада была бы, коли-бъ какой парень, не глядючи на твое рыло и годы, полѣзъ къ тебѣ ночнымъ-то дѣломъ? Ну, прости родная моя. Упреди Варюшу, не забудь!

Барчуковъ ласково треснулъ женщину по плечу и бодро, весело, напѣвая и чуть не припрыгивая отъ довольства, пошелъ на свой постоялый дворъ.

Богатый купецъ Климъ Ананьевъ былъ «ватажникъ», или владѣлъ учугами на Волгѣ, т. е. занимался рыбнымъ промысломъ и отпускной торговлей рыбой во всѣ края, и въ Русь, и за Каспій.

На уловѣ и на торговлѣ рыбой держалась вся Астрахань. Въ этомъ состояло все ея богатство, и ради этого промысла городъ сталъ центромъ оживленнаго обмѣна всякихъ товаровъ съ Русью и съ сосѣдями татарами, персами, армянами и турками. Если бы не рыба въ изобиліи и не цѣлые караваны ея, отправлявшіеся сухимъ путемъ и моремъ, то не было въ городѣ и трехъ каравансераевъ, не было бы сотенъ всякихъ купцовъ съ разнымъ товаромъ, какъ изъ Хивы, или изъ Тегерана, такъ и изъ нѣкоторыхъ христіанскихъ государствъ Европы.

— Рыбой Астрахань богата, но рыбой и жива, — говорили умные люди. — Засни вся рыба на Волгѣ, и запустуетъ Астрахань.

Въ Астрахани было не болѣе двадцати ватажниковъ, владѣтелей рыбныхъ промысловъ, и поэтому всѣ они были наперечетъ, всѣ богаты, уважаемы и всѣ пользовались всякими льготами отъ властей. Двое изъ ватажниковъ, купцы Лошкаревъ и Кобяковъ, были далеко извѣстны за предѣлами Астраханской округи, такъ какъ у нихъ у каждаго ватаги рабочихъ батраковъ доходили до цифры въ полторы тысячи человѣкъ, что давало понятіе и о количествѣ ихъ учуговъ. Обороты всѣхъ ватажниковъ были огромные, и милліоны пудовъ соленой рыбы расходились изъ Астрахани по всему свѣту. Существовала басня-шутка, доказывавшая значеніе этого торговаго центра. Присказка говорила такъ:

«Пришла ватага на рѣчку… Берегъ отъ берега не видать… Что та за рѣчка? Догадай, умный человѣкъ? Поймала ватага рыбы столько, сколько звѣздъ на небѣ, просолила и разослала отъ себя… Одну рыбку съѣлъ царь на Москвѣ, одну шахъ персидскій, одну султанъ турецкій, одну ханъ-хивинскій, одну ханъ крымскій, одну армянскій патріархъ, одну греческій, десять рыбокъ съѣли христіанскіе короли и королевичи, двумя рыбами подавились калмыкъ и ногай. Изъ какого города рыбки тѣ были, умный человѣкъ, догадай»?

Разумѣется, и глупый человѣкъ не только зналъ, что рѣчка та — Волга, а городъ тотъ — Астрахань, но зналъ даже, почему всѣ рыбу ѣли благополучно, а калмыкъ съ ногаемъ рыбой подавились.

Присказка шутила насчетъ калмыковъ и ногайскихъ татаръ въ отмщеніе за вѣковую борьбу съ ними изъ-за промысла на Волгѣ, берега которой принадлежали обѣимъ сторонамъ. Ссоры и драки эти иногда переходили въ настоящія сраженія.

Не разъ случалось православному войску выходить въ походъ сражаться, подъ начальствомъ воеводы, съ калмыцкими и ногайскими ордами изъ-за учуговъ ватажниковъ. Русь всегда побѣждала татарву. И если разныя злоупотребленія и нападенія татаръ на Волгѣ, по отношенію къ ватажнымъ рабочимъ, на время прекращались, то драки шли своимъ чередомъ, ежедневно, изо дня въ день, изъ года въ годъ, даже изъ вѣка въ вѣкъ.

Ватажники были рыботорговцами по наслѣдству отъ дѣда и отца къ сыну, изъ рода въ родъ.

Ватажникъ Лошкаревъ считалъ, что его учуги принадлежатъ роду Лошкаревыхъ со временъ покоренія Астрахани, когда Грозный «сюда русскихъ людей насадилъ».

— Первая бѣлуженка, что скушалъ царь Грозный на Москвѣ, была Лошкаревская! — говорилъ, хвастаясь, богачъ-ватажникъ.

Дѣдъ Клима, Антонъ Ананьевъ, первый разбогатѣлъ и увеличилъ свою ватагу до двухъ сотъ человѣкъ. При отцѣ Клима учуговъ было уже больше, а самъ Климъ довелъ свою ватагу до полтысячи человѣкъ рабочихъ и гордился этимъ.

Ватажниками и ихъ дѣлами интересовалась вся Астрахань, и поэтому теперь многія семьи поглядывали на дворъ и домъ Ананьева съ намѣреніями особаго рода.

У Клима не было сына, было одно время лишь три дочери, изъ которыхъ осталась въ живыхъ одна… Жениться Климу, вдовцу, вторично было уже поздно, да и хворать онъ уже началъ. Слѣдовательно, единственной наслѣдницей и владѣтельницей многихъ учуговъ на Волгѣ и всего торговаго оборота, представительницей торговаго промысла и почетнаго положенія въ городѣ, будетъ одна Варвара Климовна, одна Варюша.

А она къ тому же еще и красавица собой писанная, не хуже иной царевны красоты, о которой въ сказкѣ сказы вается… Кто же станетъ для нея Иванушкой счастливымъ? Кого же судьба угораздитъ ее плѣнить или отца умаслить, чтобы Ананьевскіе учуги въ другой купеческій или посадскій родъ перешли.

Немало объ этомъ толковали и заботились многіе родители, у которыхъ были сыновья, Варющѣ въ женихи подходящіе.

Немало свахъ и сватовъ засылали къ Климу купеческіе и посадскіе сыны — и недоросли, и вдовые, и молодые, и пожилые.

Климъ сначала гонялъ всѣхъ, такъ какъ его единственному дитяткѣ, Варюшѣ, не было еще полныхъ пятнадцати лѣтъ. Ананьевъ не хотѣлъ выдавать дочь замужъ ранѣе 17-ти, хотя оно и не было въ обычаѣ такъ долго ждать. Климъ твердо былъ увѣренъ, что и его покойница жена померла раньше времени оттого, что раньше времени выдана была за него замужъ, всего 14-ти лѣтъ. Такъ ему бывшій архіерей Самсонъ смерть его жены объяснилъ, а онъ умница и возсѣдаетъ уже нынѣ астраханскимъ митрополитомъ.

X

Подросла, наконецъ, красавица, но относилась ко всѣмъ сватамъ и свахамъ равнодушно. У нея только и было заботы, какъ бы побѣгать по отцовскимъ баштанамъ и чаирамъ да фруктовъ поѣсть въ волю, дынь или винограду. Кромѣ того, она любила воду до страсти, но не ради питья ея, а ради катанья по ней. Вырваться изъ дому, сѣсть въ лодку, и махнуть далеко, хоть на самый Каспій, раздольный и безконечный, и покачаться на его волнахъ — было ея единственной страстью. Часто охала и сожалѣла дѣвица, еще дѣвочкой, зачѣмъ она не уродилась парнемъ, пошла бы въ ватагу рыбу ловить на Волгѣ. А еще того лучше — не ловить, а возить по Каспійскому морю къ нереидамъ.

— Да, будь я парень, была бы я матроцъ! — говорила и хвасталась Варя своей мамушкѣ:- И какой бы я была матроцъ! Не хуже хваленыхъ грецкихъ матроцовъ. Одна бы съ кораблемъ управилась. Ей-Богу!..

— Да, обида, дитятко, — шутила ея мамка Матрена, теперь умершая, — что матроцы есть, а матрочихъ нѣту. Будь на свѣтѣ матрочихи, мы съ тобой убѣжали бы изъ родительскаго дома, да на какой грузинскій, аль армянскій корабль нанялись… То-то бы чудесно было. Всякій-то день насъ съ тобой стягали бы да драли кнутьями корабельными.

Но, когда Варюша мечтала быть матросомъ и жалѣла, что на корабляхъ не служатъ по найму «матрочихи», она была еще дѣвочкой глупой. Дѣвицей она попрежнему продолжала любить море и катанье и качанье по волнамъ морскимъ, но въ воображеніи своемъ дѣвичьемъ она каталась уже не одна. Она странствовала по Каспію, на большомъ красивомъ кораблѣ, вдвоемъ. Она управлялась съ парусами и съ рулемъ уже не одна, какъ въ дѣтствѣ, а при помощи другого существа, которое путешествовало съ ней… Это былъ красавецъ-стрѣлецъ, похожій на одного видѣннаго ею въ кремлѣ, только много краше его и въ золотомъ кафтанѣ, какихъ стрѣльцы и не носятъ, а развѣ царевичи на Москвѣ иль королевичи въ заморскихъ земляхъ.

Когда минуло Варюшѣ уже полныхъ 17 лѣтъ, отецъ ея еще пуще сталъ гонять сватовъ со двора; однако, онъ сталъ поговаривать съ дочерью чаще, что пора ей и замужъ, пора ему имѣть помощника и подсобителя въ управленіи ватагой и всѣмъ торговымъ дѣломъ.

— Найдите жениха. Я пойду… Я не противлюсь, — говорила избалованная отцомъ Варюша и смѣялась, зная, что отецъ давно перетрясъ всю Астрахань, даже Черный и Красный Яры вывернулъ на изнанку и нигдѣ парня, достойнаго быть его зятемъ, не выискалъ. А отчего?

У одного была семья велика… Напустишь въ домъ араву сродственниковъ, а Климъ привыкъ жить тихо, одинъ, съ единственной дочерью.

У другого было имя или отчество не казистыя. У третьяго рожа ему не нравилась… Четвертый былъ слишкомъ худороденъ, хоть посадскій, а бѣденъ, а пятый былъ слишкомъ богатъ и знатенъ. Станетъ похваляться, корить тестя своимъ купечествомъ. Шестой не нравился Ананьеву просто такъ… Не нравится! А почему? Невѣдомо самому.

— Офицера, боярина — дѣло не подходящее. Какой онъ будетъ ватажникъ! — говорилъ Климъ Егорычъ, и себѣ, и дочери, и Настасьѣ. Изъ купцовъ, одни ужъ бѣдны, а другіе сказываются богаче насъ. А изъ равныхъ намъ по иждивенію и имуществу — все не подходящіе. Изъ посадскихъ людей кого найти мудрено, да и что за прибыль, что за похвала. Изъ простыхъ батраковъ выискать молодца-парня — совсѣмъ зазорно предъ людьми. Одна дочь, приданница, да за мужика выдавать… Нѣту, нѣту, просто нѣту жениха. Надо обождать.

И Ананьевъ ждалъ, но искалъ, выбиралъ, хаялъ, браковалъ, опять искалъ и опять браковалъ и все ждалъ…

Но Варюша пока не ждала. Вотъ бѣда и приключилась! Пока отецъ все гонялъ сватовъ со двора и все выискивалъ подходящаго себѣ затя, дочь нашла себѣ если не жениха, то любаго человѣка, котораго, сама не зная какъ и когда и за что, полюбила всей душой. Былъ онъ не красавецъ, неособенно прытокъ и рѣчистъ, не ходилъ въ золотомъ кафтанѣ, не былъ даже посадскимъ, а былъ сначала простымъ рабочимъ въ ватагѣ отдала потомъ съумѣлъ сдѣлаться главнымъ приказчикомъ при дѣлахъ Ананьева.

Это былъ стрѣлецкій сынъ Степанъ Барчуковъ, жившій въ домѣ подъ чужимъ видомъ и прозвищемъ Прова Куликова.

Почему Барчуковъ полюбилъ Варю Ананьеву, дочь хозяина и богатаго ватажника, было понятно. Она была и красавица, и приданница.

Но какъ Варюша бросила мечты о миломъ въ золотомъ кафтанѣ и примирилась съ мыслью любить стрѣлецкаго сына и безписьменнаго шатуна, — было дѣло мудреное, если со стороны посудить.

Если же поглядѣть да понять, каково было богатой невѣстѣ дѣвицѣ жить въ домѣ отца, вѣкъ одной одинехонькой у себя въ горницѣ, съ окнами на далекій Каспій, то побѣда надъ ея сердцемъ стрѣлецкаго сына съ Москвы оказывалась дѣломъ обыкновеннымъ. Варюша уже болѣе года умирала съ тоски, томилась, какъ въ неволѣ, не лучше какъ въ плѣну въ арыкѣ, у киргизовъ, или на цѣпи, у ногайцевъ. А тутъ вдругъ появился въ домѣ малый тихій, скромный, добрый и ласковый, не дуренъ собой. Къ тому же, онъ сталъ заглядывать ей въ глаза, какъ никто еще никогда не заглядывалъ, потому что она близко и не видѣла еще никого. А съ нимъ она видѣлась часто! А когда онъ вскорѣ вышелъ въ главные приказчики отца, то и еще чаще, потому что онъ получилъ горницу въ ихъ домѣ…

И однажды изъ его горницы, совсѣмъ внизу, до ея горницы, совсѣмъ наверху, оказалось только рукой подать!

Варюша и Барчуковъ шибко полюбились и, конечно, поклялись въ вѣчной любви, будь что будетъ… Степанъ за себя, конечно, ручаться могъ, но въ постоянствѣ возлюбленной сомнѣвался.

Онъ зналъ и видѣлъ, что Ананьевъ обожалъ по-своему свою единственную дочь, избаловалъ ее тоже на свой ладъ. Онъ не пускалъ ее въ гости къ знакомымъ, противился тому, чтобы она заводила пріятельницъ-подругъ, самъ рѣдко принималъ знакомыхъ и еще рѣже допускалъ гостей въ горницы дочери. Но въ ежедневныхъ мелочахъ дочь дѣлала, что хотѣла. Кататься и гулять, и на лошадяхъ и въ лодкѣ, она могла сколько хотѣла въ сопровожденіи своей мамки. Когда же мамка умерла, то Варя проводила время съ другой женщиной, Улитой, вновь взятой въ домъ по найму, которая была хотя и православная, но сильно смахивала на армянку.

Барчуковъ думалъ, что если дочь не упрется въ своемъ рѣшеніи выйти замужъ за него, то Климъ Егорычъ долженъ будетъ уступить. Лишь бы она сама-то не измѣнила ему вдругъ! Степанъ надѣялся и на то, что быстро съумѣлъ расположить Ананьева въ свою пользу и такъ влѣзть ему въ душу, что онъ въ домѣ и во всѣхъ дѣлахъ ватажника распоряжался такъ же самовластно, какъ въ его ватагѣ рабочихъ на учугахъ.

Вышло, однако, совсѣмъ наоборотъ. Вярюшка была ему вѣрна и сама подбивала свататься. А когда молодой приказчикъ вдругъ открылся хозяину, что онъ стрѣлецкій сынъ, съ Москвы, Барчуковъ, а не Куликовъ, живетъ по чужому виду, да влюбленъ въ его дочь и сватается за нее, то Климъ, не говоря ни слова, велѣлъ любимца связать и отправить въ воеводское правленіе.

Не будь воевода въ Астрахани Ржевскій, а какой иной кровопійца и лютый законникъ, какихъ было много на Руси, то сидѣть бы и теперь Барчукову въ кандалахъ въ ямѣ острожной.

— Все дѣло спѣхомъ испортилъ, — говорилъ Барчуковъ, выпущенный добрымъ Ржевскимъ на свободу, чтобы съѣздить и справить настоящій видъ.

И будучи въ отсутствіи, Барчуковъ боялся пуще всего, что Варюша его забудетъ и разлюбитъ. Начнетъ отецъ ее выдавать замужъ, — пойдетъ она безпрекословно. А то и сама станетъ проситься замужъ; если отецъ опять будетъ медлить съ выборомъ затя, сама начнетъ искать и выбирать. И найдетъ…

Возвратившійся теперь Барчуковъ узналъ совсѣмъ не то. Ананьевъ самъ выискалъ, наконецъ, себѣ затя, да и какого еще? Лядащаго новокрещеннаго татарина! А Варюша крѣпко свою клятву сдержала, даже свято исполнила пообѣщанное возлюбленному, т. е. и впрямь бѣгала топиться и чуть на тотъ свѣтъ не попала.

Какимъ образомъ скромная, веселая и болтливая дѣвица, купеческая дочь, рѣшилась бѣжать изъ дома и не побоялась руки на себя наложить, — трудно было понять. Откуда у нея прыть эта взялась?

Барчуковъ зашелъ на достоялый дворъ, пообѣдалъ и, забравшись на сѣновалъ, лихо выспался… Когда на дворѣ смерклось, онъ былъ уже снова на ногахъ.

— Увидаться. Хоть пропадать, а увидаться! — рѣшилъ онъ, горя нетерпѣньемъ влюбленнаго скорѣе обнять свою дорогую Варю.

Барчукову чудилось, что съ той минуты, какъ онъ узналъ отъ Настасьи о лихомъ поступкѣ дѣвушки, она будто стала ему вдвое дороже и милѣе. Дѣвушка доказала ему этимъ на дѣлѣ, а не на словахъ однихъ — свою крѣпкую любовь.

Стало быть, Варюша теперь на все пойдетъ. Убѣжать изъ дому со мной легче будетъ, чѣмъ одной… А коли Клима Егорыча отъ того второго побѣга дочери совсѣмъ расшибетъ кровь горячая, — то, почитай, тѣмъ лучше.

И, не будучи злымъ, Барчуковъ усмѣхнулся при мысли, какъ горячая кровь Ананьева вскипятится въ немъ и, въ первый разъ своротивъ ему всю рожу на сторону, во второй совсѣмъ прихлопнетъ. Не будучи корыстолюбивъ и жаденъ, Барчуковъ, все-таки, подумывалъ и о послѣдствіяхъ такой случайности, т. е. будетъ ли по закону бѣглая дочь наслѣдницей умершаго скоропостижно отца?

— Эхъ, законовъ-то я вотъ не знаю. Надо бы справиться прежде въ приказной палатѣ… Зайду завтра къ Нерышкину повытчику. Онъ всю уложенную грамоту наизусть знаетъ.

И черезъ минуту малый думалъ, сожалѣя:

— И зачѣмъ это законы эти писаны, только смущенье отъ нихъ одно людямъ. Хочешь что сдѣлать и опасаешься, можетъ, не по закону выйдетъ. А какъ ихъ всѣ знать! Хорошо еще, если-бъ всѣ законы были подходящіе, а то вѣдь есть совсѣмъ чудесные законы. Вотъ смертоубивство всѣми какъ есть законами воспрещается. Это обыкновеніе хорошее и понятное. А то есть дѣла, которыя не грѣхъ и не обида никому, а, глядишь, однимъ какимъ закономъ воспрещено. И знай его, хоть онъ и одинъ только. А то еще хуже того. И закона нѣтъ запретнаго на иное поступленье, а судьи — правители соврутъ, что есть, и засудятъ нашего брата, темнаго человѣка.

Барчуковъ, однако, чувствовалъ, что напрасно причисляетъ себя къ темнымъ людямъ. Его жизнь на Москвѣ и все, что онъ видѣлъ и испыталъ въ своихъ долгихъ странствованіяхъ по всей Россіи, — многому научили его. Отъ природы смѣлый, иногда даже дерзкій въ исполненіи задуманнаго, онъ разумомъ и опытомъ былъ, конечно, смышленнѣе и изворотливѣе многихъ городскихъ и слободскихъ астраханцевъ, начиная съ властей, въ родѣ Ржевскаго, и до тупоумной, разнописьменной и разноязычной толпы, наполнявшей городъ.

Итти тотчасъ ко двору Ананьева, пробраться въ домъ его, хотя бы и со взломомъ, проникнуть въ горницу Варюши и увидѣться съ нею послѣ долгой разлуки — было рѣшено Барчуковымъ безповоротно. Что тамъ ни будь!

Да и опасаться ему особенно было нечего. Самъ хозяинъ былъ человѣкъ глупый, не прыткій, легко терялся при всякой нечаянности, да ко всему еще теперь прибавилась у него и хворость. Рабочіе, ночующіе у Ананьева въ домѣ, числомъ трое, были на подборъ глуповатые инородцы: юртовскій татаринъ, башкиръ и армянинъ. Они же, вдобавокъ, привыкли издавна видѣть въ лицѣ Барчукова своего непосредственнаго главу и начальника. Сразу теперь они и не сообразятъ ничего.

XI

Въ девять часовъ вечера молодой малый сидѣлъ уже верхомъ на заборѣ, отдѣлявшемъ дворъ Ананьева отъ улицы.

— Признаютъ ли они меня? А ну — нѣтъ?.. спрашивалъ онъ себя уже въ третій разъ, какъ бы не рѣшаясь спрыгнуть внутрь…

Только теперь вспомнилъ онъ, что на дворѣ ночью всегда спускались съ цѣпи два огромныхъ пса какой-то персидской породы. Собаки хорошо знали его и любили, но онъ соображалъ, что долгая разлука и на вѣрную собачью природу имѣетъ вліяніе.

— Коли забыли меня — разорвутъ, — думалъ Степанъ. — Ужъ лучше на глаза Ананьеву попасть и палки его отвѣдать, чѣмъ быть загрызанному собаками до полусмерти.

Недолго продолжались сомнѣнья молодца.

Онъ свистнулъ тихонько, потомъ замяукалъ. Собаки насторожѣ услыхали, бросились чрезъ весь просторный дворъ въ его сторону и раза два тявкнули, чуя ночное посѣщеніе чужого человѣка.

Подскакавъ къ забору, оба огромные пса залились громкимъ и злобнымъ лаемъ.

— Сейка! Михоръ!.. окликнулъ ихъ Барчуковъ въ полголоса.

Собаки смолкли сразу и стали какъ бы въ недоумѣніи, задравъ головы на заборъ, гдѣ сидѣло нѣчто, какъ имъ казалось, чужое и родное вмѣстѣ, и будто новое и давно будто извѣстное.

Нѣсколько словъ ласки со стороны Барчукова заставили собакъ жалобно взвизгнуть, и одна изъ нихъ, махая хвостомъ, положила лапы на заборъ и потянулась къ нему… Барчуковъ спрыгнулъ во дворъ, и собаки тотчасъ завертѣлись вокругъ него съ радостнымъ визгомъ отъ неожиданнаго счастья.

— Цыцъ, поганыя! Ну, васъ!.. поневолѣ прикрикнулъ на друзей Барчуковъ.

Онъ приблизился къ дому… Все было тихо и все спало сладкимъ сномъ, такъ какъ въ домѣ ватажнаго купца всегда всѣ ложились спать еще до захода солнца и вставали зато далеко до зари.

Барчуковъ толкнулся въ главныя двери и съ радостью нашелъ ихъ отпертыми… Онъ вошелъ въ корридоръ и тихо двинулся въ темнотѣ по хорошо знакомому дому. Въ началѣ широкой лѣстницы онъ наступилъ, однако, на что-то мягкое и податливое подъ ногой какъ тюфякъ.

— Что жъ это у нихъ предъ лѣстницей раскладывать стали! — подумалъ Барчуковъ и ступилъ далѣе…

Вздохъ и мычанье тотчасъ раздались изъ предполагаемаго тюфяка… Онъ, очевидно, наступилъ на грудь или на животъ спавшаго на полу работника.

— Ну, знать, умаялся за день на ватагѣ!.. невольно усмѣхнулся про себя молодецъ и полѣзъ вверхъ.

Черезъ нѣсколько минутъ онъ былъ у двери горницы Варюши, и тутъ въ первый разъ только застучало въ немъ влюбленное сердце. Дверь уступила и подвинулась подъ дрогнувшей отъ волненья рукой. Онъ былъ въ горницѣ, небольшой, темной, съ двумя маленькими окнами, гдѣ чуть брезжилъ свѣтъ ночного беззвѣзднаго неба… Но въ этомъ дорогомъ уголкѣ дома Ананьева онъ зналъ все наизусть…

Барчуковъ пріостановился и прислушался. Тихое и ровное дыханье послышалось въ правомъ углу, гдѣ были образа и стояла всегда кровать дѣвушки…

Долго простоялъ Барчуковъ, не двигаясь, хотя горѣлъ огнекъ. Сколько не видался онъ съ ней, сколько вытерпѣлъ мукъ отъ сомнѣнья, ревности и всякихъ бурь душевныхъ! И, наконецъ, онъ опять здѣсь, около нея. А она за время разлуки только пуще доказала ему свою неизмѣнную любовь.

Но что дѣлать?

Барчуковъ сообразилъ тотчасъ, что, если Варюша спитъ, то, стало быть, Настасья ни слова не сказала ей объ его возвращеньи и намѣреніи быть ночью въ домѣ… Или она сказала все, но Варюша рѣшила, что милому добраться до нея будетъ невозможно, даже отваги не хватитъ, и потому преспокойно заснула.

— Если разбудить ее и въ темнотѣ заговорить съ ней, — а она ничего не знаетъ объ его возвращеньи? — то вѣдь это значитъ напугать ее на смерть. Пустое! Настасья все сказала. Если бы я ее даже упросилъ утромъ молчать обо мнѣ, то она все бы разсказала, не утерпѣла порадовать! — рѣшилъ молодецъ.

Барчуковъ приблизился къ кровати, нагнулся надъ спящей и сразу, тихо обхвативъ ее въ объятья, сталъ цѣловать…

— Варюша… Варюша… я… я тутъ! Степанъ! — заговорилъ онъ, перемѣшивая слова съ поцѣлуями.

— А!! Ай!! — громко, дико пронеслось на весь домъ, оглушило даже молодца и, казалось, раздалось по всей слободѣ, по всему городу, вплоть до кремля.

— Варюша! Варюша! Я… оробѣлъ Барчуковъ, ожидая, что весь домъ поднимется на ноги и прибѣжитъ. Вся Астрахань встрепенется и отзовется.

Варюша, съ просонокъ отъ дѣвичьяго крѣпкаго сна, обхваченная въ темнотѣ чьими-то руками, цѣлуемая въ щеки, губы и глаза, только обомлѣла и оцѣпенѣла отъ перепуга и ужаса, но, прійдя въ себя, собиралась опять заголосить на весь міръ Божій.

— Степанъ!.. Я… Перебудишь… тревожно повторялъ Барчуковъ ей на ухо.

Варюша узнала голосъ, все поняла, ахнула и стихла, порывисто и страстно прильнувъ къ другу.

Черезъ мгновенье послышался плачъ дѣвичій. Варюша горько плакала отъ счастья.

Но среди темноты горницы раздался голосъ, сердитый вопросъ. И два сердца екнули въ это мгновенье такъ, какъ рѣдко приходится на долю людскимъ сердцамъ.

— Варюша, чего горланишь?.. спрашивалъ Климъ Егорычъ изъ тьмы ночной, стоя на порогѣ дверей:

Послѣ долгой паузы, Ананьевъ снова произнесъ, не отходя отъ порога.

— Варюша!.. Ты заорала, аль нѣтъ? Варюша! Спишь ты, аль нѣтъ? Отвѣчай, коли спишь.

Еще пауза… У Варюши языкъ прилипъ къ гортани отъ второго сугубаго и горшаго перепуга уже не за себя, а за милаго…

— Тьфу! Почудилось во снѣ. Эки сны дурацкіе стали приходить! — заворчалъ Ананьевъ.

И, по скрипу пола въ горницахъ, стало понятно, что босоногій хозяинъ вернулся къ себѣ въ спальню.

Нескоро Варюша пришла въ себя отъ второго перепуга.

Что было бы, если-бъ отецъ вошелъ въ комнату съ огнемъ и нашелъ около нея молодца, выгнаннаго изъ дому и котораго онъ считалъ уже ушедшимъ за тридевять земель?!

Барчуковъ тоже смутился и оробѣлъ сильно. Ничего бы ватажникъ ему сдѣлать не могъ. Драться онъ былъ самъ не въ состояніи, а отъ рабочихъ его молодецъ отдѣлался бы одной прытью. Схватилъ бы въ руки что потяжелѣе да и отмахнулся бы. Степана пугала мысль о новой разлукѣ. Ужъ второй и третій разъ не пролѣзъ бы онъ въ домъ. Всюду наставилъ бы сторожей обозлившійся купецъ.

— Охъ, Господи, чуть не померла я отъ радости и отъ перепуга двукратнаго! — шепотомъ заговорила Варюша, прижимаясь къ милому.

— Какъ же ты меня не обождала? Вѣдь я Настасьѣ наказывалъ тебя упредить, что буду ночью. Хорошо — дверь была не заперта! — сталъ малый попрекать дѣвушку.

— Сказывала она мнѣ, да я не повѣрила. Думала, какъ ты пройдешь! Нельзя. Двери у насъ строго наказано родителемъ запирать, да не слушаютъ батраки, на собакъ надежду имѣютъ. Ну, да что ужъ тутъ… Говори лучше… Разсказывай, что ты и какъ? Здоровъ ли? Соскучился ли по мнѣ? А я-то… Знаешь… Я вѣдь топилась… Если-бъ не татаринъ съ калмыкомъ, — была бы на томъ свѣтѣ теперь… Я тебѣ все разскажу про Затылъ Иваныча, про загадку родителя, что загадалъ мнѣ съ этимъ сватовствомъ… Да я въ водѣ разгадала. Все развязала — какъ топиться замыслила. Теперь бросилъ онъ и думать о Затылѣ новокрещеномъ… Ну, ну, говори ты, все сказывай! На Москвѣ былъ? Письменный видъ справилъ… Коли справилъ, мы попытаемъ опять удачи. Можетъ, родитель смилуется…

И Варюша, упрашивая любаго разсказывать о себѣ все, черезъ что онъ прошелъ… не давала ему говорить и, перебивая, сама сбиваясь, урывками, начавъ съ конца, разсказала Барчукову все происшествіе, разыгравшееся въ домѣ за его отсутствіе. Она вышла изъ бѣды только случайно, тѣмъ, что топилась и не утонула. Иначе она была бы теперь неминуемо женой новаго астраханскаго перекрестя изъ татаръ или на погостѣ.

Влюбленные бесѣдовали, а время шло и шло… Съ минуты, когда Барчуковъ вошелъ въ домъ, и до разсвѣта, много, казалось, времени было, — часовъ восемь… А между тѣмъ, вдругъ Варюша стала различать въ мракѣ комнаты черты лица своего возлюбленнаго Степушки. И она ахнула отъ радости, ибо до тѣхъ поръ только слышала, но не видѣла его около себя…

Но Барчуковъ тоже ахнулъ, приглядѣвшись… Лицо милое онъ радъ былъ увидѣть, да сообразилъ въ ту же минуту, что пора уходить изъ дому.

— Надо бѣжать, дорогая… Сейчасъ проснутся батраки.

— Да… Да… Надо!.. Скорѣе!.. Обожди токмо самую малую толику. Дай поглядѣть на себя…

И снова говоръ, шепотъ, да и поцѣлуи долгіе…

А еще свѣтлѣе на дворѣ… Разсвѣтаетъ.

— Пора. Прости, родная. Ночью будущей опять проберусь.

— Если двери будутъ на запорѣ, ты отъ сосѣда Качурова лѣсенку перетащи и къ окну моему приставь, — объяснила Варюша. — У нихъ маляры домъ красятъ и стремянки свои на ночь оставляютъ. Понялъ.

— Понялъ. Прости.

— Ну, прости. Съ Богомъ. Авось-то…

Но въ ту же минуту внизу кто-то чихнулъ.

Молодые люди переглянулись… Наступила пауза смущенья. Они поняли, что сплоховали, затянувъ свиданіе.

— Можетъ, во снѣ,- сказала Варюша.

— Во снѣ не чихается. На яву. Бѣда. Если пойдешь, да увидитъ… Кричать примется… Эхъ-ма… И я тоже, что малый ребенокъ. Давно бы пробраться въ темнотѣ…

Внизу громко зѣвнулъ кто-то… разъ и два… Прошамкалъ сладко:

— Господи Іисусе Христе! — а затѣмъ уронилъ что-то на полъ.

— Бѣда, Варюша! Что теперь дѣлать! — проговорилъ молодецъ. — Я и ума не приложу. Какъ это мы этакъ наребячили!

Варюша смотрѣла на друга тревожными глазами и недоумѣвая… Она придумывала и ничего придумать не могла…

Выйти теперь изъ дому было невозможно.

— Спрячься. Укройся гдѣ въ домѣ до ночи! — вымолвила она вдругъ. — Днемъ я тебѣ хлѣба добуду тайкомъ.

— И то правда! Да гдѣ?!..

— На чердакѣ. Кто туда пойдетъ за день! Одна развѣ Настасья…

— Вѣрно. Отлично. Умница ты, Варюша! — воскликнулъ Степанъ. — Какъ лихо надумала. Еще лучше, чѣмъ уходить… Я эдакъ недѣлю могу прожить съ тобой въ домѣ. Ей-Богу. День на чердакѣ, а ночь здѣсь. То-то диво!

И друзья пришли въ новый восторгъ отъ надуманной хитрости и снова беззаботно усѣлись рядкомъ и заболтали о своихъ дѣлахъ.

Ходъ на чердакъ былъ почти рядомъ съ горницей Варюши, и пробраться молодцу туда нужна была одна минута.

XII

Былъ уже день на дворѣ, часовъ семь, когда рано поднявшійся Климъ Егорычъ тихонько гулялъ около своего дома по пустырю и по огороду, пользуясь утренней прохладой… Рабочіе, три человѣка, чинили сѣти около сарая, женщины шмыгали по дому и по двору съ хозяйскими заботами и хлопотами. Молодая сударушка, дочь хозяина, еще почивала. Ананьевъ заходилъ въ горницу дочери, когда собрался отъ себя внизъ, и поглядѣлъ, какъ дѣвица сладко спитъ и сопитъ.

— Кричала она во снѣ ночью или мнѣ мерещилось? — раздумывалъ теперь Ананьевъ. — Или кто изъ этихъ олуховъ со сна оралъ?..

Ананьевъ, послѣ ужаснаго приключенія съ дочерью, любилъ ее, казалось ему, больше прежняго, но, все-таки, ему было обидно и «досадительно» все происшедшее. Мысленно онъ попрекалъ дочь за то, что она своимъ поступкомъ причинила ему ударъ. Отъ перепугу захворалъ онъ.

И вотъ нынѣ все рыл такъ перекосило, что людей совѣстно! — думалъ и говорилъ онъ.

Выдать дочь за понравившагося ему хитраго перекрестя, съ прозвищемъ Затылъ, ватажникъ уже не надѣялся, но вообще усовѣстить дочь «бросить мысли» о пропавшемъ безъ вѣсти Барчуковѣ — онъ крѣпко надѣялся.

— Пройдетъ еще съ полгода, — мечталъ Ананьевъ, — и я свадебку отпраздную. Пора! Долго-ль мнѣ съ этакимъ рыломъ жить. Сказываютъ люди, что коли хватитъ еще разъ, либо два, — то и ложись до страшнаго суда.

Гуляя тихонько и раздумывая также неспѣшно, раскидывая мыслями о своихъ обстоятельствахъ, Климъ Егорычъ все приглядывался къ одному чудному обстоятельству, что лѣзло на глаза и въ мысли…

— Что за диковина? — вымолвилъ онъ наконецъ.

Обстоятельство дѣйствительно было незаурядное. Такого ничего никогда у ватажника въ домѣ не было, за всю его долгую и, безхитростную жизнь.

На чердакѣ дома водилось много голубей — и сизыхъ, и бѣлыхъ и пестрыхъ. Были и лохмачи, и турманы, и лыцари… Ананьевъ былъ страстный охотникъ до кроткой птицы, «коей изображенъ и Духъ Святый», и много ея развелъ у себя. И вотъ теперь, гуляя по двору, онъ замѣтилъ среди любимцевъ нѣкоторое необычное волненіе, нѣкоторый переполохъ…

Что-то межъ нихъ неладно! Всякій голубь то подлетитъ къ слуховому окну и выскочитъ тотчасъ обратно, а то даже шарахнется и шаркнетъ въ сторону, не влетая на чердакъ. Всѣ, наконецъ, размѣстились по крышѣ, ходятъ, будто переговариваются и разсуждаютъ, другіе разсѣлись по сараямъ на дворѣ и по заборамъ и поглядываютъ озабоченно. Видимое дѣло, боятся они своего обиталища. Пугаетъ ихъ что-то тамъ на чердакѣ. Рубаху, что-ль, красную сушить бабы повѣсили. Либо чужой котъ пробрался случайно на вышку…

— Что за притча! — досадливо проговорилъ Ананьевъ и тотчасъ распорядился, отправивъ на чердакъ одного рабочаго поглядѣть, что пугаетъ голубковъ.

Рабочій, глупый юртовскій татаринъ, слазилъ на чердакъ, вернулся къ хозяину и добросовѣстно, но и простодушно доложилъ нѣсколько словъ, которыя какъ громъ поразили Ананьева.

— На вышкѣ сидитъ Степанъ Васильевичъ, — сказалъ татаринъ, и очень жалится, проситъ не говорить объ себѣ хозяину.

Разумѣется, чрезъ полчаса Барчукова достали и свели съ чердака рабочіе ватажника. Ананьевъ былъ внѣ себя отъ гнѣва. Поднявшаяся Варюша плакала и умоляла отца не губить ея милаго, но все было напрасно. Ананьевъ разсвирѣпѣлъ и грозился кандалами и даже плахой молодцу, а дочери приказывалъ готовиться къ постриженью въ монастырѣ.

Часовъ въ семь утра, Степанъ былъ скрученъ по рукамъ и по ногамъ, въ ожиданіи конвоя стрѣльцовъ изъ воеводскаго правленія, а уже въ девять часовъ всѣ сосѣднія улицы знали, что въ домѣ ватажника Ананьева пойманъ ночью разбойникъ съ аршиннымъ ножищемъ, сказывали, что разбойника подослалъ калмыцкій ханъ изъ-за спора и тяжбы по поводу двухъ учуговъ, отбитыхъ у него ватагой Ананьева.

О парнѣ, котораго всѣ знали, никто и не поминалъ, а толковали о какомъ-то громадномъ чудищѣ, душегубѣ, проникнувшемъ въ домъ ночью, чтобы вырѣзать всю семью. Слухъ выросъ изъ мухи въ слона въ нѣсколько минутъ, какъ бывало всегда. Тѣ, кто зналъ, что пойманъ ватажникомъ молодецъ, бывшій его приказчикъ, все-таки, ради какого-то страннаго удовольствія приврать, подробно описывали ужасное лицо пойманнаго душегуба.

Въ десять часовъ показались, наконецъ, стрѣльцы и при нихъ офицеръ московскаго полка Валаузовъ. Команда въ двѣнадцать вооруженныхъ на дворѣ ватажника ясно свидѣтельствовала о томъ, что вышло какое-то нелѣпое недоразумѣніе. И дѣйствительно, Палаузовъ, узнавъ, что надо вести въ кремль одного человѣка, да еще двадцатипятилѣтняго малаго, извѣстнаго по имеви всѣмъ домочадцамъ, былъ крайне удивленъ. Слухъ, бѣгавшій по Астрахани, достигъ, оказалось, кремля уже совершенно въ иномъ видѣ. Уже онъ былъ не слонъ изъ мухи, а допотопное сказочное чудище.

Воеводѣ Ржевскому доложили, что въ домѣ его знакомаго ватажника Клима Егоровича накрыли и заперли цѣлую шайку вооруженныхъ киргизовъ. Разумѣется, ихъ приходилось брать въ домѣ Ананьева не иначе, какъ приступомъ, съ перестрѣлкой. Кто, когда и какъ изъ Степана Барчукова сдѣлалъ разбойную шайку киргизовъ, разумѣется, и узнать было невозможно.

Между стрѣльцами пошелъ хохотъ. Рабочіе изъ ватаги, дожидавшіеся на дворѣ ради любопытства, какъ поведутъ въ острогъ судить и пытать ихъ бывшаго главнаго приказчика, также весело отнеслись къ недоразумѣнію.

Въ домѣ ожидали, что пришлютъ двухъ стрѣльцовъ, чтобы конвоировать сомнительнаго преступника, такъ какъ собственно никакого преступленія онъ не совершилъ, а тутъ вдругъ цѣлая команда пришла ловить киргизовъ и брать штурмомъ домъ.

Степана взяли изъ коморки, гдѣ онъ сидѣлъ скрученный, и развязали ему ноги, чтобы онъ могъ самъ итти. Барчуковъ вышелъ на крыльцо и тоже изумленно оглянулъ всю стражу, собранную для его препровожденья къ начальству. Но смѣтливый малый на этотъ разъ далъ маху, не сообразилъ въ чемъ дѣло.

Барчуковъ не понялъ, что вышло не доразумѣніе. Видя цѣлую команду съ офицеромъ, онъ дѣйствительно вообразилъ, что совершилъ тяжкое преступленіе. Не даромъ онъ не зналъ законовъ и боялся этого незнанія. Можетъ быть, украсть и убить вовсе не такое великое преступленіе, какъ сдѣлать то, что онъ сдѣлалъ? Какъ же иначе объяснить такой злосчастный ему почетъ со стороны воеводы? Барчуковъ тотчасъ поблѣднѣлъ, и даже связанныя руки сильно задрожали.

— Ну, иди, киргизъ! — выговорилъ офицеръ Палаузовъ, смѣясь:- гдѣ же твоя команда?

Барчуковъ, ничего не поцимая, молчалъ.

— Знать бы, кто это наболталъ, на дыбу поднять. Розгами этихъ болтуновъ не проймешь.

Ананьевъ, вышедшій тоже на крыльцо, обратился, нѣсколько смущаясь, къ Палаузову и сказалъ нѣсколько словъ, которыя успокоили и утѣшили Барчукова сразу.

— Доложите воеводѣ, государь мой, что я тутъ не причемъ. Зачѣмъ стану врать и безпокоить его высокорожденіе? Я велѣлъ сказать, что вотъ бывшій мой приказчикъ дерзостно пролѣзъ ночью въ домъ, а ужъ кто эдакій переплетъ сотворилъ и донесъ о разбойникахъ киргизахъ, — мнѣ невѣдомо. Доложите Тимоѳею Ивановичу, что очень все прискорбно, что васъ безпокоили. А молодцамъ стрѣльцамъ я отъ себя въ вечеру два боченка самыхъ лучшихъ сельдятъ пришлю.

— Много благодарны, — отвѣчалъ одинъ изъ стрѣльцовъ, сѣдобородый старикъ. — Мы твоихъ сельдятъ и по буднямъ не ѣдимъ. А нынче въ вечеру подъ праздничный день лучше бы гривны четыре деньгами прислалъ намъ.

— Ладно, и на это согласенъ. Ну, а тебя, головорѣзъ и озорникъ… обратился Ананьевъ къ Степану, и языкъ его, вообще съ трудомъ двигавшійся послѣ удара, сразу какъ бы прильнулъ къ гортани. Со времени болѣзни у Ананьева въ минуты волненія, досады или гнѣва языкъ какъ бы нѣмѣлъ. Онъ хотѣлъ погрозить Барчукову, но отъ гнѣва не могъ вымолвить ни слова, и только поднялъ кулакъ къ самому лицу парня и слегка ткнулъ его въ подбородокъ.

— Ну, въ походъ, вы! — крикнулъ Налаузовъ.

Офицеръ пошелъ впередъ, за нимъ двинулись попарно нѣсколько человѣкъ стрѣльцовъ, затѣмъ связанный арестантъ и снова нѣсколько паръ стрѣльцовъ. Когда они отошли отъ крыльца на нѣсколько шаговъ, то въ догонку раздалась угроза Ананьева, сказанная шепеляво и съ запинкой:

— Я тебя въ колодку! На Москву ходатаевъ пошлю! Въ каторгу тебя упеку!

Степанъ слышалъ, но не обернулся. Оборачивавшіеся на крикъ старика стрѣльцы усмѣхались.

Барчуковъ вдругъ тутъ только понялъ, что не можетъ быть такого закона, который бы счелъ его поступокъ преступленіемъ. Не можетъ быть, чтобы его стали судить съ пристрастіемъ за такое дѣло, которое сплошь и рядомъ случается повсюду. Забрался молодецъ къ своей любезной повидаться послѣ разлуки, — что за важность такая?

Однако, пройдя нѣсколько шаговъ и уже выйдя изъ воротъ дома Ананьева, Степанъ сталъ звать офицера:

— Что тебѣ? — откликнулся Палаузовъ добродушно и даже ласково. — Руки, что-ли, развязать? И то правда. За что его связывать? — Развяжи, ребята, освободи.

И въ одну минуту веревки, перерѣзанныя ножемъ, упали съ рукъ, посинѣвшихъ отъ тугого узла.

— Я не про то, — заговорилъ молодецъ, невольно расправляя руки и двигая пальцами. — Я про то, господинъ, скажи, сдѣлай милость, что мнѣ за это будетъ?

— За что?

— А вотъ за мое переступленіе закона.

Офицеръ на ходу обернулся къ арестанту и удивленно взглянулъ на него, потомъ разсмѣялся.

— Какого тутъ лѣшаго, переступленія! Вѣдь тутъ все вранье одно. Аль ты думаешь съ тобой и не вѣсть что учинятъ въ воеводскомъ правленіи? Мнѣ указъ былъ собрать команду, итти къ Ананьеву брать шайку киргизовъ, или что тамъ найду. Найди я хотъ бѣлугу, такъ долженъ ее съ конвоемъ препроводить къ воеводѣ. Насъ высылали на разбойниковъ, а оказался ты одинъ! А я, все-таки, указъ исполняй! Ну, вотъ я тебѣ съ такимъ почетомъ и веду.

— Я это понялъ, да спрашиваю, мнѣ что будетъ?

Всѣ стрѣльцы, шедшіе впереди Степана съ офицеромъ и шедшіе сзади, гулко расхохотались.

— Что будетъ? — разсмѣялся ихъ командиръ. — Будетъ тебѣ, братъ, ужасъ какъ плохо! Выйдетъ Тимоѳей Ивановичъ, доложимъ мы ему о побоищѣ съ киргизами, о раненыхъ и убитыхъ, а послѣ-то примется онъ за тебя и учнетъ надъ тобой, знаешь, что дѣлать?

— Нѣту, — отозвался Барчуковъ тревожно.

— Учнетъ онъ надъ тобой хохотать до смерти. Вотъ что, братъ, съ тобой будетъ.

И снова весь конвой разсмѣялся шуткѣ своего командира.

Барчуковъ совсѣмъ ожилъ и бодро зашагалъ среди своихъ стражниковъ. Сначала ему казалось обиднымъ итти по городу, гдѣ многіе знали его въ лицо, въ сопровожденіи такой свиты, но теперь дѣло повернулось совсѣмъ иначе. У всей стражи видъ былъ веселый. Всякій прохожій могъ замѣтить, что тутъ что-то да не такъ, вышло какое-то смѣхотворное колѣно. Да и самъ преступникъ поглядывалъ такъ бойко и весело, что вовсе не смахивалъ на будущаго колодника и острожника.

Миновавъ слободу, базарную площадь, хивинскій каравансерай, команда съ плѣнникомъ повернула въ каменный городъ, къ Краснымъ воротамъ и скоро была въ кремлѣ, передъ воеводскимъ правленіемъ.

Воевода оказался не въ своей канцеляріи, а на заднемъ дворѣ, гдѣ разглядывалъ поданнаго ему на лопатѣ за ночь околѣвшаго чапуренка изъ его выводка.

Дѣло было важное, даже страшное дѣло, и воевода былъ смущенъ. Чепуренокъ околѣлъ невѣдомо какъ и почему. Тутъ воеводѣ въ первый разъ пришло въ голову все то, что онъ слыхалъ о невозможности имѣть выводокъ чапуръ. Что, какъ теперь, одинъ за другимъ, да всѣ дѣтеныши переколѣютъ? Каждую-то ночь вотъ эдакъ по одному будутъ ему на лопатѣ подносить.

Стрѣлецъ, докладывавшій воеводѣ, что привели подъ конвоемъ со двора ватажника одного молодца, а киргизовъ никакихъ не оказалось, не сразу воеводу привелъ въ себя, и не сразу властный человѣкъ бросилъ думать и болѣть сердцемъ о подохшемъ чапуренкѣ. Наконецъ, судья и правитель махнулъ рукой на лопатку, которую держалъ въ рукахъ дворникъ, и отвернулся, чтобы итти въ домъ. Стрѣлецъ по дорогѣ снова въ третій разъ подробно доложилъ, въ чемъ дѣло, а равно — въ чемъ заключается недоразумѣніе.

— Да киргизы-то гдѣ! Убѣжали, ушли! То-то вы, дармоѣды, вѣчно упустите! — крикнулъ воевода.

— Никакъ нѣтъ, Тимоѳей Ивановичъ, и не было ихъ никакихъ киргизовъ, — десятый разъ повторялъ стрѣлецъ.

— А ну тебя къ чорту, ничего не пойму. Зови офицера.

Когда воевода былъ снова въ своемъ большомъ креслѣ, за большимъ столомъ, передъ нимъ появилось трое: офицеръ Палаузовъ, арестованный Барчуковъ и одинъ стрѣлецъ съ оружіемъ на-готовѣ, ради исполненія закона, вышней властью повелѣннаго «колоть и рубить» допрашиваемаго преступника въ сомнительномъ случаѣ.

Здѣсь теперь тоже не сразу объяснилъ офицеръ московскаго полка властителю астраханскому, въ чемъ собственно заключалась вся чепуха. Воевода и у него, офицера, спросилъ два раза:

— Да гдѣ же киргизы-то?

И Палаузовъ мысленно проговорилъ:

— Эхъ, чучело гороховое. Тьфу ты пропасть. Заладилъ про своихъ киргизовъ.

И онъ прибавилъ вслухъ:

— Да не было, не было, не было. Извольте разсудить, Тимоѳей Ивановичъ. Не было ихъ, киргизовъ. И во снѣ ихъ ночью тамъ никто не видалъ.

— Кто же это намъ донесъ про нападеніе на городъ? Какъ смѣлъ Ананьевъ врать и меня безпокоить?

— Онъ тутъ не причемъ. Онъ проситъ прощенія, что обезпокоилъ васъ. Онъ требовалъ къ себѣ лишь одного стрѣльца.

— Кто же тогда? Подавай мнѣ болтуна!

— Нѣтъ его, Тимоѳей Ивановичъ.

— Болтуна тоже нѣтъ? Нѣтъ его?

— Да кто же его знаетъ, кто болталъ? Невѣдомо. Вся Астрахань болтала. Кого ни спроси, говорятъ киргизы. Теперь часа черезъ два скажутъ — цѣлое калмыцкое войско Астрахань приступомъ брало. Вамъ самимъ вѣдомо, какъ у насъ народъ вретъ.

— Кто же виноватъ теперь у меня будетъ? — выговорилъ вдругъ Ржевскій. И, несмотря на всю всегдашнюю лѣнь, воевода, въ удивленію Палаузова и Барчукова, стукнулъ кулакомъ по столу. — Подавай мнѣ виноватаго! Жить не хочу безъ виноватаго! Гдѣ онъ? Подавай!

И воевода еще разъ треснулъ по столу и побагровѣлъ. Зоркій и смѣтливый человѣкъ, который бы тутъ случился и зналъ хорошо, въ чемъ все дѣло, прочелъ бы на душѣ добраго воеводы причину его гнѣва. Не Ананьевъ и Барчуковъ его прогнѣвали, не болтовня астраханская. Гнѣвъ пришелъ изъ-за обиды, а обида была кровная. Вѣдь эдакъ за всякую ночь теперь по одному чапуреяку околѣетъ. Черезъ двѣ недѣли объ выводкѣ и помину не будетъ!

— Ну, гдѣ, говорю тебѣ, виноватый? — снова повторилъ Ржевскій послѣ паузы.

Офицеръ слегка пожалъ плечами и вымолвилъ нерѣшительно:

— Что-жъ? Вотъ, все-таки, онъ виноватъ.

И, совѣстясь отчасти, Палаузовъ показалъ рукой на Барчукова.

— Засужу, казнить велю! — закричалъ Ржевскій на весь домъ и начиналъ уже не багровѣть, а чернѣть отъ натуги. — За такія дѣла казнь лютая присуждается. Говори, злодѣй, въ чемъ виноватъ! Го-во-ри!..

Барчуковъ начиналъ снова смущаться. Онъ двинулъ языкомъ, но ничего сказать не могъ и, наконецъ, проговорилъ тихо и жалобно:

— Что же я? Я не знаю. Я не воръ, я не воровать лазилъ, я вѣдь сватался, всѣмъ вѣдомо. Отказъ получилъ, но, все же таки, сватался.

— Сватался! — закричалъ воевода. — А?! — строго протянулъ онъ. — А? Видишь! — и онъ будто хотѣлъ крикнуть еще сильнѣе, но вдругъ закрылъ широко разинутый ротъ и смолкъ. Гнѣвъ его сталъ спадать, кровь отливала отъ головы черезъ толстую воловью шею, мозгъ начиналъ дѣйствовать свободнѣе.

— Одинъ — не доказательство, да одинъ чапуренокъ куда ни шло, можетъ, всѣ другіе живы останутся, — мелькнуло въ головѣ воеводы-птицевода. Вмѣстѣ съ тѣмъ Ржевскій начиналъ смекать, что въ дѣлѣ Барчукова что-то совсѣмъ запутано, и прежде чѣмъ грозить казнью, надо, все-таки, узнать, что за путаница такая.

— Говори, что сдѣлалъ? Толково и коротко! — мягче произнесъ онъ. — Вѣдь я тебя знаю давно. Былъ ты малый хорошій. Подъ чужимъ именемъ жилъ. Ну, да это что. У насъ четверть Астрахани, поди, съ чужими письмами гуляетъ. Ну, а теперь что-жъ ты? Ну, говори.

Мягкость и снисходительность въ голосѣ воеводы, гнѣвъ котораго прошелъ какъ гроза по небу, обнадежили снова Барчукова, и онъ началъ нѣсколько подробно, но толковито разсказывать все, что случилось.

А случилось дѣло самое простое.

— Ну, и потомъ-то что же? — выговорилъ Ржевскій, когда Барчуковъ сказалъ все. — Потомъ-то, что же ты натворилъ?

— Да ничего…

— Какъ ничего?

— Ей-Богу, ничего. Вотъ они всѣ очевидцы. Связали меня до ихъ прихода, и вотъ они развязали.

— И больше ничего ты не сдѣлалъ?

— Да какъ есть ничего, — заговорилъ уже офицеръ. — Все это такъ потрафилось, все одно празднословье.

Воевода задумался, насупился, нагнулся надъ столомъ, и водворилось молчаніе. Офицеръ и стрѣлецъ почтительво ждали рѣшенія судьи. Барчуковъ, будто чуя бѣду, опять слегка оробѣлъ.

— Чего же тутъ думать, — вертѣлось у него въ головѣ. — О чемъ же разсуждать? Не убійцу взяли, отпустилъ бы съ Богомъ — и конецъ.

Но вдругъ, къ удивленію всѣхъ трехъ, воевода поднялъ голову, сморщилъ брови и проговорилъ важнымъ судейскимъ голосомъ.

— По должности моей и власти, а такожде и по закону, по регламенту, мнѣ повелѣнному, по уложенной грамотѣ и по судебнику и по всякимъ такимъ… Ну, что тебѣ, дураку, разсказывать, почему и зачѣмъ. А дѣло твое такое, братецъ, что иди ты въ острожную яму, что подъ судной избой.

Всѣ трое чуть не ахнули. Барчуковъ затрепеталъ, даже офицеръ слегка вздрогнулъ и изумленными глазами впился въ пухлое лицо воеводы.

— Чего дуритъ? — думалось ему.

— Помилосердуй! — проговорилъ черезъ силу Барчуковъ.

— Нѣтъ, братецъ, нѣтъ милости такимъ Каинамъ, какъ ты. Я это дѣло теперь смекнулъ. Это дѣло погубительное. Если эдакіе молодцы, какъ ты, разведутся у меня въ Астрахани, тогда житья не будете ни одной семьѣ. Я, бестія ты эдакая, понимаю, въ чемъ была твоя затѣя и въ чемъ ухищреніе. Тебѣ отъ Ананьева арбузъ былъ, отказъ, прогнали тебя со двора, такъ ты ночью залѣзъ прямо въ дѣвичью опочивальню. Хотѣлъ на свой образецъ дѣло повершить, затѣмъ чтобы, волей-неволей, на сватовство твое согласіе родителя было и состоялось вѣнчаніе церковное. Нѣтъ, сударикъ, эдакихъ, какъ ты, пролазовъ я въ Астрахани и во всей округѣ терпѣть не буду. Веди его подъ судную избу.

— Помилосердуй, Тимоѳей Ивановичъ, — вымолвилъ Барчуковъ, знавшій по слухамъ то мѣсто, куда его посылалъ воевода.

— Нишкни, нишкни, цыцъ, собака! Веди его! — строго приказалъ воевода.

— Иди, что-ль — проговорилъ стрѣлецъ и, толкнувъ въ плечо Барчукова, направилъ къ дверямъ.

— Ну, Шемяка ты! — думалъ Палаузовъ, тоже выходя отъ воеводы.

XIII

«Яма подъ судной избой» — были страшныя слова, и всякаго отъ нихъ дрожь пробирала. Помереть, казалось, не такъ страшно, какъ въ «яму» попасть. И мѣсто заключенія, назначенное воеводой теперь новому преступнику, было хорошо извѣстно не только во всемъ городѣ, но и за предѣлами его, во всѣхъ приписныхъ городахъ и посадахъ.

Судная изба, по названію старинному и укоренившемуся въ народѣ, была собственно большое каменное зданіе. Яма же, по прозвищу, была собственно огромный подвалъ, или рядъ подваловъ подъ сводами этого зданія, ниже уровня земли. Въ нѣкоторыя части этого подвала проникалъ небольшой свѣтъ изъ маленькихъ окошечекъ, которыя скорѣе слѣдовало бы назвать отдушинами. На всемъ остальномъ пространствѣ царилъ мракъ, и днемъ бывало почти такъ же темно, какъ и ночью. Здѣсь всегда пребывало отъ полутораста до двухсотъ человѣкъ всякаго званія, пола и возраста: и старики, и женщины, и дѣти, равно русскіе и инородцы-татары, часто и турки. Изрѣдка попадали и преступники иноземцы, матросы, голландцы или греки съ кораблей, плававшихъ по Каспійскому морю, на которыхъ всегда ихъ было много.

Яма была, конечно, «адъ кромѣшный». Только за мелкіе проступки, буянства, озарничество въ пьяномъ видѣ, грубость начальству, держали въ другомъ мѣстѣ, называемомъ «холодной».

Эта холодная, помѣщающая на чердакѣ той же судной избы, заведенная по примѣру Москвы, была непріятна зимой да и то не очень, такъ какъ морозы въ Астрахани не могли играть роль палача столь же свирѣпаго, какъ въ Москвѣ. Здѣсь вмѣсто страшныхъ морозовъ можно было бы наказывать лютой жарой и учредить для провинившихся «горячую».

За всѣ болѣе важные проступки, съ мѣстной точки зрѣнія, за воровство на учугахъ, опустошеніе на огородѣ, кражу мѣха, даже какой нибудь шкурки на базарѣ, за «мѣновое» мошенничество, при обмѣнѣ товаровъ въ каравансераяхъ, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, за всякое крупное преступленіе: денной голый грабежъ, звѣрское смертоубійство и разбой на большой дорогѣ, равно безъ различіи сажали въ яму.

Такъ какъ дѣла подсудныя велись чрезвычайно медленно, уже какъ бы по обычаю, освященному преданіемъ и завѣтомъ предковъ, то преступники сидѣли безъ конца и часто находили смерть въ этой ямѣ. Болѣе всего жертвъ выпадало, конечно, на долю женщинъ и дѣтей.

Подобные подвалы для преступниковъ существовали почти во всѣхъ крупныхъ центрахъ, какъ въ Астрахани, такъ и въ какой-нибудь Рязани или Калугѣ. Только въ Москвѣ была нѣсколько лучше.

Среди мрака, духоты, смрада, кое-какъ въ повалку, на каменномъ полу или на нарахъ, на палатяхъ, подъ сводами помѣщались разнохарактерные преступники. Здѣсь могли очутиться рядомъ: мальчуганъ лѣтъ десяти, забравшійся въ воскресный день полакомиться арбузомъ или яблоками въ богатый огородъ, а около ребенка киргизъ, взятый съ бою при нападеніи и разгромѣ русскаго каравана. Киргизъ этотъ, прежде чѣмъ попасть сюда, своей шашкой изрубилъ, быть можетъ, человѣкъ десять. Съ женщиной, которая въ минуты вспышки погрозилась мужу или свекру ножемъ и причинила одну царапину, могъ очутиться убійца, уничтожившій цѣлое семейство, или душегубъ съ большой дороги, уложившій топоромъ до сотни проѣзжихъ ради ограбленія.

Въ сущности, всѣхъ этихъ людей, уже давно засаженныхъ и давно сидѣвшихъ въ ожиданіи своей очереди, трудно было бы назвать человѣками. Это были особенныя существа, худыя, зеленыя лицомъ, изможденныя, съ хриплыми голосами, часто съ гнойными глазами, съ цынгой и другими болѣзнями, часто покрытыя рубищемъ на язвахъ, причиненныхъ здѣсь тѣснотой и грязью. Конечно, всѣхъ этихъ острожниковъ кормили скупо, всѣ они были голодны. Изрѣдка нѣкоторыхъ выводили партіями въ двѣ-три дюжины, водили по городу ради сбора подаянія. Астраханцы, какъ и повсюду православный людъ, подавали всегда много этимъ злосчастнымъ и «несчастненькимъ», но изъ собранныхъ денегъ половина и даже болѣе утягивалась стрѣльцами, водившими заключенныхъ по городу, или же самими подьячими, завѣдывавшими ямой.

Здѣсь же въ этомъ аду подземномъ, постоянно совершались жесточайшія смертоубійства. Ежедневныя ссоры и драки изъ-за мѣста, гдѣ сѣсть или лечь, изъ-за куска хлѣба, изъ-за гроша, полушки, послѣ сбора подаянія, затѣвалась перебранка, затѣмъ драка среди тьмы. Всякое оружіе, до послѣдняго маленькаго шила, отбиралось у острожниковъ, но всегда будто чудомъ въ подвалѣ оказывалось многое удобное, чтобы зарѣзать человѣка.

Разъ въ недѣлю, по крайней мѣрѣ, заключенные громко требовали въ яму стрѣльцовъ, чтобы вынести умирающаго отъ раны, только что полученной, или уже убитаго. Кровь убитыхъ, конечно, не вычищали и не мыли, а оставляли на каменныхъ плитахъ высыхать саму собой.

Понятно, что каждый оправданный и счастливо выбравшійся изъ ямы на свѣтъ Божій и на свободу, передавалъ свои свѣдѣнія объ ямѣ обывателямъ городскимъ, и понятно, какой ужасъ и трепетъ долженъ былъ проникнуть во всякаго при мысли попасть въ это помѣщеніе подъ судной избой.

— Хуже смерти, хуже казни! — говорили многіе, отзываясь объ ямѣ, и были, конечно, правы.

Въ этотъ именно адъ кромѣшный послалъ Барчукова воевода за ужасное преступленіе, имъ самимъ вымышленное. Всякій посланный въ яму зналъ, конечно, что при судейской волокитѣ дѣло его, какое бы ни было, протянется никакъ не менѣе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, а то и весь годъ.

Когда желѣзная дверь ямы зазвенѣла и загрохотала, визжа на скобкахъ, Барчуковъ, стоявшій передъ ней, затрясся всѣмъ тѣломъ. Когда же двое стрѣльцовъ втолкнули его въ душную, кислую, горячую какъ въ печкѣ тьму, и дверь съ тѣмъ же грохотомъ гулко захлопнулась за нимъ, молодецъ чуть не лишился чувствъ. Передъ нимъ въ этой тьмѣ съ маленькимъ бѣлымъ лучомъ, пробивавшимся откуда-то сверху, хрипло, дико, озлобленно гудѣло нѣсколько десятковъ голосовъ на разныхъ нарѣчіяхъ. Ближайшій отъ него человѣкъ, кричавшій съ полу среди темноты и бранившійся, былъ турокъ.

Въ первый разъ въ жизни Барчуковъ ощутилъ въ себѣ какое-то двойное, новое для него чувство отчаянія и ужаса за свое положеніе и злобы неудержимой, всесильной, всесокрушающей, когда ей явится исходъ въ отмщеньѣ.

Чувствуя, что онъ не можетъ стоять на подгибающихся ногахъ, онъ опустился на полъ, въ полулежачемъ положеніи, у самой захлопнувшейся за нимъ двери.

— Изувѣры! — прошепталъ онъ. — Что я сдѣлалъ?! — и явное сознаніе окружающаго какъ будто покинуло его…

Прошло три дня.

Барчуковъ въ этой гееннѣ государственной почти не помнилъ, какъ и когда онъ отъ двери перебрался въ другой уголъ, гдѣ проводилъ и дни, и ночи. Онъ помнилъ, что не самъ онъ попалъ въ это мѣсто. Его, какъ это бываетъ при движеніи толпы, независимо отъ воли смыло въ этотъ уголъ. За эти дни нѣсколько разъ начинался оглушительный гвалтъ въ ямѣ. Очевидно, были драки; точно такъ же, какъ и другихъ, его толкали полувидимыя имъ существа и понемногу сносили, какъ рѣка несетъ щепку съ одного мѣста на другое. Такъ очутился онъ въ углѣ подвала, по счастію, недалеко отъ маленькаго и узенькаго дневного луча, который онъ уже успѣлъ оцѣнить, какъ всякій заключенный.

На третій день, сидя на полу въ какомъ-то омертвѣніи тѣлесномъ и умственномъ, Барчуковъ вдругъ слегка вздрогнулъ отъ радости или, по крайней мѣрѣ, отъ пріятнаго толчка въ сердце. Среди неумолкаемаго говора заключенныхъ Барчуковъ услыхалъ звукъ голоса ему знакомаго. Это былъ единственный не вполнѣ чуждый голосъ во всей ямѣ. Сразу Барчуковъ даже не могъ сказать себѣ, чей это голосъ, но почему-то на сердцѣ его шевельнулось хорошее чувство. Что-то въ родѣ надежды! Конечно, не надежда на освобожденіе, на правый и скорый судъ, а только на облегченіе своей участи.

Парень вскочилъ на ноги и двинулся впередъ, натыкаясь въ темнотѣ на стоящихъ и на сидящихъ. Нѣсколько человѣкъ стали ругаться, одинъ ударилъ его и толкнулъ на двухъ другихъ. Чуть не началась драка, но Барчуковъ сталъ просить прощенія искренно и горячо, и его не тронули. Мало того, въ этой темнотѣ узники, уже сидѣвшіе по нѣсколько мѣсяцевъ, признали въ просившемъ прощенія новаго заключеннаго. Голосъ у Барчукова былъ еще не такой, какъ у нихъ, — былъ еще человѣческій. Онъ еще не хрипѣлъ, какъ всѣ они.

— Брось его. Вновѣ онъ, Богъ съ нимъ, — рѣшилъ чей-то гнуслявый голосъ изъ темнаго угла.

Барчуковъ осторожнѣе и медленнѣе сталъ пробираться впередъ.

— Да куда ты? Чего не сидится! — раздалось снова около него.

— Мнѣ до землячка, пустите, ради Бога, — произнесъ Барчуковъ, не зная, какимъ образомъ пришла ему на умъ эта уловка и это слово.

Знакомый голосъ звучалъ уже ближе, оставалось пройти шаговъ десять, но при этомъ, конечно, перешагнуть черезъ человѣкъ восемь, сидящихъ и лежащихъ. Но въ эту минуту Барчуковъ вспомнилъ, чей голосъ поднялъ его съ мѣста, и радостно кликнулъ:

— Партановъ!

— Эй! — отозвался голосъ.

— Партановъ! Лукьянъ!..

— Я. Кто меня зоветъ? — отвѣчалъ тотъ.

— Я, Барчуковъ Степанъ.

— Ой ли? Что за притча! Ты-то какъ сюда угораздилъ? — и Партановъ, очевидно, тоже натыкаясь на кого-то сидѣвшаго, прибавилъ:

— Да пропусти, полно. Я у тебя не мѣсто отнимать хочу. Ну тебя совсѣмъ. Мнѣ къ пріятелю только пролѣзть.

Съ трудомъ и сопровождаемые бранью и ругательствами, оба молодца сошлись въ темнотѣ, затѣмъ пробрались въ тотъ уголъ, который занималъ передъ тѣмъ Барчуковъ, и усѣлись вмѣстѣ. Они встрѣтились и обрадовались теперь такъ, какъ могли бы повстрѣчаться земляки на далекой чужбинѣ или родственники, или пріятели чуть не съ дѣтства, послѣ долгой разлуки.

— Ты какъ здѣсь?!..

— А ты какъ попалъ! за что тебя-то?

— Вотъ, Господи, диковина, что за притча! — перебивали оба молодца другъ друга разспросами, но, наконецъ, объяснились.

Партановъ разсказалъ о своемъ приключеніи, о томъ, какъ наканунѣ простая нечаянность сдѣлалась преступленьемъ въ глазахъ воеводы, и пояснилъ свое дѣло коротко. Хотѣлъ онъ подъ пьяную руку треснуть одного хивинца. Хивинецъ какъ-то увернулся, и на его мѣсто аккуратно и будто чудомъ подставилъ голову главный приказный дьякъ изъ приказной палаты. И какъ это вышло, — Богъ вѣдаетъ! Но, размахнувшись ради азіата, Партановъ далъ здоровую затрещину по дьяку. Тотъ завертѣлся, клюнулся да съ непривычки, что-ль, къ битью чувствія и памяти своихъ лишился. Народъ собрался вокругъ, крикнули: «Бунтъ, властей бьютъ!». Ну, тамъ ужъ понятно… Яма!

— Вотъ тутъ и сижу, — кончилъ Партановъ. Пріятели помолчали, повздыхали каждый о своемъ горѣ и, наконецъ, Лучка заговорилъ снова:

— Ну, братецъ ты мой, все это дѣло понятное, и нечего его тормошить, охать, да вздыхать. Надо намъ теперь съ тобой душа въ душу зажить и здѣсь совѣтъ держать ежечасно, какъ намъ отсюда выйти.

— Что? — удивился даже Барчуковъ.

— Чего ты? Я говорю, надо надумывать, какъ намъ освободиться.

— Да развѣ это можно?

— Что можно?

— Уйти.

— Вотъ дурень человѣкъ. Что же мы, какъ вотъ эти всѣ «скотоподобные люди», какъ сказано въ писаніи, точно такъ же сидѣть здѣсь будемъ, у моря погоды ждать до свѣтопреставленія. Чуденъ ты, парень. Знамо, дѣло наше теперь — надумать, какъ отсюда выйти. Вѣдь если мы съ тобой просидимъ здѣсь мѣсяца два-три, такъ ты знаешь, что съ нами будетъ? Полагаешь, мы эдакіе же будемъ? Нѣтъ, я, братъ, тебѣ покажу двухъ-трехъ человѣкъ, въ какомъ они состояніи обрѣтаются, чтобы ты зналъ, каковъ ты будешь. У одного изъ нихъ, что здѣсь недалече лежитъ, только сердце стучитъ, а больше жизни никакой нѣтъ. Къ нему только ходятъ сосѣди пробовать, стучитъ или не стучитъ сердечко, — потому что на его мѣсто охотники есть. Какъ перестанетъ у него стучать подъ душкой, такъ и потребуютъ стрѣльцовъ убрать его. А другой тутъ есть еще хуже, на четверенькахъ вѣкъ стоитъ и собакой лаетъ, ума рѣшился, сидючи здѣсь. Третій есть еще, такъ про него лучше и не сказывать. Меня даже дрожь беретъ, какъ объ немъ вспомню. Онъ вонъ въ энтомъ углѣ на цѣпи къ стѣнѣ прикованъ, и у него уже сосѣдей, братецъ, нѣтъ: отъ него всякій старается подальше лечь или сѣсть. Очень смрадно отъ его ранъ… И Партановъ сталъ объяснять пріятелю, что надо хоть тресни, хоть умирай, что-нибудь надумать, чтобы какъ можно скорѣе освободиться. Конечно, не силой, а хитростью или бѣгствомъ.

Были разные способы, какими могли удальцы освободиться изъ ямы. Одинъ изъ самыхъ обыкновенныхъ способовъ было бѣгство во время хожденія по городу за подаяніемъ. Но въ этомъ случаѣ стража имѣла право рубить и колоть бѣгуна.

Разумѣется, весь день и затѣмъ послѣдующіе дни два пріятеля только объ одномъ и толковали, какъ устроить свой побѣгъ. Но прошла недѣля, а заключенныхъ только однажды и въ числѣ только одной дюжины человѣкъ вывели на воздухъ. Партановъ и Барчуковъ не были въ ихъ числѣ. Проведя по двумъ слободамъ ради сбора подаяній, дюжину эту снова засадили обратно въ яму.

На этотъ разъ Барчуковъ замѣтилъ, что его пріятель сталъ будто нѣсколько смущеннѣе и тревожнѣе. Мечты какъ будто потухали, и на ихъ мѣсто явилось отчаяніе, ясное сознаніе объ ужасѣ и безъисходности положенія.

Упадокъ духа Лучки, молчаливость и частые вздохи смѣлаго и задорнаго молодца подѣйствовали на Барчукова убійственно. Онъ будто жилъ только надеждой на умѣнье, смѣтку и дерзость новаго пріятеля. Да на такого молодца и можно было понадѣяться. Партановъ за эти ужасные дни заключенія многое передалъ пріятелю о себѣ. Исповѣдался горячо и искренно. А онъ этого дѣлать не любилъ…

Исповѣдь эта поразила Барчукова.

XIII

Лукьянъ Партановъ, или всѣмъ хорошо извѣстный въ Астрахани «Лучка», былъ человѣкъ не простой…

Отчаянный буянъ и пьяница запоемъ, Партановъ былъ лихой, умный и добрый малый. Вдобавокъ, онъ былъ, какъ говорится, мастеръ на всѣ руки. Всѣ вѣрили, что Партановъ умѣетъ все сдѣлать. Не было дѣла, ремесла или промысла, которыхъ бы Партановъ не испробовалъ. Переходя по непостоянству характера отъ одного занятія къ другому, быстро усвоивалъ онъ всякое дѣло и быстро бросалъ. Все надоѣдало, прискучивало ему. Онъ будто вѣкъ искалъ дѣла по себѣ и не могъ найти его.

Одно время, заработавъ довольно много денегъ, сдѣлавшись временно слесаремъ, онъ не пропилъ собранныхъ гривенъ, а купилъ диковинный калмыцкій инструментъ въ родѣ балалайки, скоро сталъ порядочно играть на ней и заткнулъ за поясъ самыхъ первыхъ искусниковъ. Лучку стали зазывать въ дома побренчать на его инструментѣ. Но и страсть къ музыкѣ продолжалась недолго. Онъ бросилъ ее и началъ цѣлые дни мазать углемъ по всѣмъ стѣнамъ и заборамъ, и вскорѣ вдругъ пошелъ въ маляры.

Теперь въ Астрахани было много затѣйливо выкрашенныхъ ставней у слободскихъ домовъ, которые свидѣтельствовали о временномъ прилежаніи и даже искусствѣ временнаго живописца Лучки. Изъ этихъ ставней выглядывали на прохожихъ и яблоки, и арбузы, и рыбы, и всякіе узоры, яркія хитросплетенныя краски, въ родѣ тѣхъ, что бываютъ на персидскихъ коврахъ.

Но всякое ремесло было прихотью, которая занимала Лучку запоемъ, и восколько онъ любилъ новую затѣю въ продолженіи нѣсколькихъ недѣль, востолько же ненавидѣлъ ее послѣ. Теперь, несмотря на безденежье, какія бы золотыя горы ни предлагалъ кто Лучкѣ, чтобы расписать ставни, онъ отвѣтилъ бы одной бранью. Къ тому же, странное дѣло, онъ и не могъ бы «живописать» теперь. Онъ бы не съумѣлъ, хотя бы и постарался, даже приблизительно, сработать такъ красками и мазкомъ, какъ безъ труда и усилій потрафлялось тогда.

Однажды Лучка пропалъ изъ Астрахани. Его считали погубившимъ себя, утонувшимъ иль зарѣзаннымъ въ степи ногаями, киргизами. Но потомъ оказалось, что Лучка нанялся въ ямщики около Красноярска къ юртовскимъ Татарамъ, которые содержали ямъ или почтовое сообщеніе Астрахани съ городами Волги и Украйны.

Затѣмъ Лучка объявился снова въ Астрахани, разсказывалъ, какъ онъ возилъ проѣзжихъ, какъ загналъ у юртовскихъ татаръ до десятка коней, ибо ѣздилъ такъ же шибко, какъ звѣзда съ неба падаетъ. Татарскіе старшины его за это, конечно, прогнали.

Въ это же время бурей сорвало часть крыши съ колокольни собора и покосило крестъ. Надо было поправить. Два мѣсяца собирался митрополитъ Сампсонъ уничтожить соблазнъ для жителей, зрящихъ христіанскій и православный крестъ на боку.

Отъ этого покосившагося креста породилась куча всякихъ пересудовъ, толковъ и слуховъ. Инородцы говорили, что конецъ московскому правленію надъ Астраханью, что калмыцкіе ханы и ханши собираютъ войска, хотятъ объявить войну русскому царю, и такъ какъ онъ воюетъ со шведомъ за тридевять земель, то, конечно, вся прикаспійская округа сдѣлается вновь Астраханскимъ ханствомъ.

Покосившійся крестъ, угрожавшій паденіемъ, смущалъ и духовенство.

— Нехорошо, соблазнительно, колебанію умовъ способствуетъ, — говорили и повторяли на разные лады разные батюшки, дьячки, до послѣдняго астраханскаго звонаря.

А поправить дѣло было невозможно!

Гнѣвался владыко Сампсонъ, разсылалъ сыщиковъ во всѣ края, предлагалъ большія деньги всякимъ кровельщикамъ и другимъ лазунамъ. Нѣкоторые приходили, оглядывали, другіе пробовали лѣзть на остроконечную колокольню, и всѣ одинъ за другимъ отказывались наотрѣзъ, говоря, что всякому своя голова дороже денегъ.

— Слабодушные люди, — гнѣвался митрополитъ:- вѣдь кто-нибудь да строилъ колокольню, кто-нибудь да лазилъ и ставилъ крестъ!

Въ Астрахани находился въ это время москвичъ, присланный изъ Троицкой лавры, игуменъ Георгій Дашковъ. Онъ строилъ въ Астрахани монастырь, новую обитель, которая долженствовала получить тоже наименованіе Троицкой.

Дашковъ былъ чрезвычайно умный человѣкъ, уже пожилой, но юный лицомъ, характеромъ и разумомъ. За короткій промежутокъ времени, что жилъ въ Астрахани монахъ Троицкой лавры, онъ сталъ уже извѣстенъ всѣмъ обывателямъ. Всѣ любили и уважали его. Онъ уже имѣлъ вліяніе на самого митрополита Сампсона и на самого воеводу Ржевскаго и даже на чиновныхъ инородцевъ-мурзъ, завѣдывавшихъ караванъ-сераями въ качествѣ блюстителей порядковъ и правилъ, установленныхъ при обмѣнѣ товаровъ. Даже эти хивинцы, персиды или сомнительные азіатскіе выходцы, обозначаемые общимъ именемъ индійцевъ, всѣ равно съ уваженіемъ и довѣріемъ относились къ гостю московскому, т. е. къ Дашкову.

Астраханцы, любители присочинить, уже пустили слухъ, что быть Дашкову скоро митрополитомъ на мѣсто Сампсона.

Вотъ этотъ-то именно строитель Троицкаго монастыря, какъ человѣкъ дѣятельный, вмѣшивавшійся во всякое дѣло ради совѣта и помощи, иногда въ дѣло, совершенно до него не касавшееся, вмѣшался и въ дѣло о покосившемся крестѣ.

Соблазнъ, дѣйствительно, благодаря суевѣрію, былъ великъ.

— Здѣсь не на Москвѣ,- говорилъ Дашковъ митрополиту: — покосись крестъ на Иванѣ Великомъ или на Успенскомъ соборѣ, никто на это и вниманія не обратитъ. Дѣло простое, христіанскому вѣроученію не попрекъ, не знаменіе какое Божье или чудо предупредительное для грѣшныхъ людей, чтобы опамятовались и покаялись. И на Москвѣ народъ умница, это сейчасъ пойметъ. Здѣсь татарва густа, здѣсь, гляди, и не Русь. Здѣсь такое простое учиненіе стихій природы съ крестомъ соборнымъ можетъ привести умы въ опасное смятеніе.

И Георгій Дашковъ, уже знавшій всѣ напрасныя хлопоты митрополита о томъ, чтобы найти кровельщиковъ или какого искусника, предложилъ простое, и потому умное дѣло: объявить черезъ всѣхъ священниковъ въ храмахъ и черезъ воеводскихъ приказныхъ людей на всѣхъ базарахъ, по всѣмъ слободамъ, что управленіе митрополичьяго двора вызываетъ охотниковъ исправить крестъ и кровлю, заранѣе объявляя, что отважный искусникъ, который поставитъ крестъ на мѣсто, получитъ сто рублей.

— Сто рублей! — ахнулъ владыко, но, однако, тотчасъ же согласился.

И въ три дня вся Астрахань уже знала и толковала объ объявленіи митрополита.

— Сто рублей! — ахнула тоже вся Астрахань.

— Сто рублей! — ахнулъ даже воевода Ржевскій.

Дѣйствительно, сто рублей по времени были деньги не большія, а огромныя, — маленькое состояніе.

— Сто рублей! — думало днемъ, а то и ночью, въ безсонницу, много головъ отважныхъ, много молодцовъ-астраханцевъ, ища въ себѣ или уже чуя въ себѣ достаточно удали, чтобы отважиться на это похвальное, богоугодное, всѣмъ людямъ видимое, да къ тому же и выгодное дѣло.

— Сто рублей! — подумалъ про себя, покачивая головой, и тотъ молодецъ, который всегда брался за все и все исполнялъ толково и лихо, буянъ Лучка Партановъ. Разумѣется, молодецъ продумалъ недолго, отправился и объявилъ митрополиту, что берется поставить крестъ на мѣсто, а вмѣстѣ съ тѣмъ и исправить кровлю на колокольнѣ, такъ какъ онъ когда-то и этимъ мастерствомъ занимался.

Лучка только поставилъ условіемъ, чтобы, помимо награды въ сто рублей, ему отпустили необходимый матеріалъ для устройства затѣйливаго пути отъ колоколовъ до креста, на протяженіи двухъ съ половиной саженъ.

— Путь недальный, — сказалъ онъ митрополиту, усмѣхаясь: — отъ колоколовъ до креста-то сажени три, и тѣхъ нѣтъ. Путь идетъ снизу вверхъ, но коли оттуда продолжится нечаянно сверху да внизъ, такъ и ста рублей не придется получить. Развѣ контора духовная передастъ деньги въ соборъ, на поминъ души.

Митрополитъ, конечно, на все согласился, но послалъ отважнаго молодца къ Дашкову посовѣтоваться съ нимъ.

И два даровитыхъ человѣка, Дашковъ и Партановъ, придумали вмѣстѣ такой способъ влѣзть и исправить крестъ, что если и нужна была большая отвага, то не было особенной опасности. Въ крайнемъ случаѣ, Лучка, свернувшись на высотѣ нѣсколькихъ саженъ надъ землей, долженъ былъ повиснуть на воздухѣ и висѣть, пока не стащатъ его снова къ колоколамъ.

Разумѣется, вся Астрахань собралась смотрѣть, какъ отважный молодецъ лазилъ въ кресту, какъ тамъ стряпалъ и хлопоталъ. Когда крестъ качнулся, выпрямился и сталъ на мѣсто, гулъ народный огласилъ всю площадь и всѣ слободы. Въ этотъ день вся Астрахань узнала, кто таковъ Лукьянъ Партановъ и каковъ онъ собой лицомъ. Если бы теперь кто отозвался, что ему невѣдомо, кто таковъ Лучка, то прямо бы попалъ въ дураки и олухи.

— Только въ русскомъ народѣ выискиваются такіе молодцы, — разсудилъ Георгій Дашковъ и… ошибся.

За нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, въ Астрахани жилъ аманатъ, или заложникъ, отъ киргизъ-кайсацваго хана въ обезпеченіе штрафного платежа за разгромъ въ степи русскаго каравана. Киргизскій аманатъ, по имени Дондукъ-Такій, прожилъ долго въ Астрахани. Хотя онъ былъ изъ ханскаго или княжескаго рода, но у отца его было очень много сыновей, а денегъ мало, и потому на родинѣ все собирались выкупать заложника.

Впрочемъ, въ Астрахани живало всегда изъ года въ годъ по нѣскольку аманатовъ отъ разныхъ инородцевъ. Ихъ не обижали, обращались хорошо, и имъ полагалось содержаніе и жалованіе изъ воеводскаго правленія. Нѣкоторые имѣли право на казенный счетъ держать при себѣ прислугу, иногда многочисленную, чуть не свиту.

Аманатовъ отпускали домой только послѣ аккуратной и полной уплаты «винныхъ» или штрафныхъ денегъ, что случалось обыкновенно черезъ два, три года послѣ залога молодца. Иногда допускался вымѣнъ аманата, но не иначе, какъ съ условіемъ, чтобы новый, вновь присланный взамѣнъ молодецъ былъ не «худороднѣе» и не «подлѣе» перваго, дабы отъ обмѣна не произошло ущерба государственнымъ интересамъ.

Судьба Дондука-Такія была иная. О немъ будто бы забыли или не хотѣли выкупать, жалѣя денегъ. Явился онъ аманатомъ въ русскомъ городѣ двѣнадцатилѣтнимъ ханчикомъ со свитой въ пять человѣкъ, въ числѣ которыхъ былъ и сановникъ, нѣчто въ родѣ мурзы, для обученія его на чужбинѣ родной грамотѣ. Свита эта постепенно какъ-то растаяла и, наконецъ, исчезла, а шестнадцати лѣтній князекъ гулялъ уже по Астрахани въ русскомъ платьѣ и одинъ-одинехонекь. Наконецъ, минули ему всѣ двадцать лѣтъ, а изъ родины на его счетъ не было ни слуху, ни духу.

— Застрялъ, братъ; видно, судьба переходить въ нашу вѣру и въ наше христіанское состояніе, — говорили Дондуку-Такію со всѣхъ сторонъ его русскіе, но уже и давнишніе друзья.

Конечно, этимъ дѣло и кончилось. Киргизъ-кайсацкій ханчикъ, или князекъ, сдѣлался православнымъ, посадскимъ, съ именемъ Лукьянъ и съ фамиліею Вартановъ, полученной отъ крестнаго отца, простого хлѣбопека.

Такимъ образомъ, этотъ лихой малый, въ которомъ было такъ много характерныхъ чертъ русскаго удалого парня, былъ чистокровный киргизъ-кайсакъ. И всякій невольно дивился этому или ошибался, какъ Дашковъ, считая Партанова россіяниномъ.

Впрочемъ, самъ Лучка дивился теперь, что онъ не природный русскій. Онъ даже обижался, когда ему кто напоминалъ про его происхожденіе.

— Что во мнѣ кайсацкаго, — восклицалъ онъ: — помилуй Богъ!

И, будучи смѣтливымъ малымъ, онъ прибавлялъ полушутя, полусерьезно:

— Я вотъ какъ, братцы, полагаю: былъ я махонькій сыномъ московскихъ бояръ, а меня киргизы выкрали, да за своего выдали, а тамъ, ради обмана властей, въ аманаты сдали. Вотъ Господь-то и вернулъ меня опять на истинный путь.

И трудно было сказать, шутитъ ли иной разъ Лучка, или дѣйствительно самъ вѣритъ въ свою выдумку.

Само собой понятно, что перекрестъ изъ киргизовъ былъ, все-таки, выбитый изъ жизненной колеи человѣкъ, который не могъ ужиться на свѣтѣ такъ же, какъ и всякій другой. Въ его жизни завязался узелъ, который распутать было мудрено и его личной волѣ, и обстоятельствамъ. Родись онъ, вырости и живи въ Россіи бояриномъ или посадскимъ, или хоть простымъ крестьяниномъ, жизнь пошла бы проще, зауряднѣе, какъ бы направленная и указанная еще до рожденія.

А тутъ вышла нечаянность, несообразность, и киргизъ-кайсацкій князекъ, даровитый и пылкій нравомъ, пошелъ скачками на своемъ насилованномъ обстоятельствами жизненномъ пути и быстро свертѣлся. А причина, что изъ аманата и ханчика, пріѣхавшаго со свитой въ Астрахань, сдѣлался за пятнадцать лѣтъ уличный буянъ и пьяница, была, конечно, самая простая.

Пока онъ жилъ въ городѣ аманатомъ на казенный счетъ, на полномъ продовольствіи и содержаніи изъ воеводскаго правленія, то, разумѣется, жилъ барченкомъ, ничего не дѣлалъ. Онъ проводилъ день въ томъ, что гулялъ и забавлялся, франтя въ красивомъ костюмѣ по улицамъ и базарамъ, распѣвалъ пѣсни киргизскія и русскія, да прельщалъ горожанокъ, и купчихъ, и боярынь и офицершъ своимъ красивымъ лицомъ. Многое и многое сходило ему съ рукъ!.. Вѣдь онъ аманатъ! Когда власти астраханскія стали догадываться, что ханчикъ выкупленъ не будетъ, что онъ брошенъ и застрялъ у нихъ, то содержаніе, конечно, сдѣлалось хуже, денегъ стали отпускать все менѣе. Затѣмъ отъ просторнаго дома въ татарской слободѣ перевели кайсацкаго аманата уже безъ свиты въ стрѣлецкую слободу. Вскорѣ и содержаніе прекратилось. Понемногу дѣло дошло до того, что кайсацкій князекъ сталъ голодать. Пришлось изворачиваться, чтобы достать средства на пропитаніе, такъ какъ подъячіе воеводскаго правленія утягивали и тѣ малыя деньги, которыя воевода изрѣдка, уже изъ жалости, приказывалъ выдавать на пропитаніе аманата.

Затѣмъ съ переходомъ въ православіе и съ записью въ астраханскіе обыватели, въ разрядъ «гулящихъ людей», т. е. не имѣющихъ никакой осѣдлости, началась и новая жизнь: будто «на юру», будто «съ боку-припеку».

За это именно время бывшій князекъ Дондукъ-Такій, подъ именемъ уже Лучки Партанова, сталъ кидаться на всякія ремесла и разныя затѣи ради требованія прихотливаго ума, но равно ради зашибанія денегъ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ какой-то несчастный день, когда именно — самъ Лучка не помнилъ, онъ сталъ запивать, а запивъ, началъ буянить.

Теперь одно только удивительно было астраханцамъ, что Лучка, бывшій часто мертво пьянымъ, валявшійся на улицахъ иногда цѣлыя ночи, иногда и зимой, все-таки, во дни трезвости выглядывалъ молодцомъ и даже красавцемъ. Онъ могъ еще прельстить всякую астраханку. Къ нему даже засылали сватовъ отъ домовитыхъ и зажиточныхъ лицъ. И не одна дѣвушка мечтала выйти замужъ за красавца буяна Лучку, надѣясь, что его исправитъ семейная жизнь и достатокъ.

Но Лучка, былъ, очевидно, не изъ той породы, чтобы жениться, обзавестись семьей и начать жить мирно и порядливо.

Лучка объяснялъ, что пьетъ съ горя, бунтуетъ тоже съ горя, но онъ лгалъ. Этого горя у него не было, такъ какъ объ родинѣ онъ не жалѣлъ. Для него убійство и расправа подъ пьяную руку съ кѣмъ-нибудь на улицѣ были какимъ-то лакомствомъ, доставляли какое-то наслажденіе.

XIV

Рядомъ съ мѣстомъ заключенія, гдѣ томились люди въ ямѣ, въ большомъ каменномъ домѣ, который внѣшнимъ видомъ своимъ очень походилъ на судную избу, т. е. былъ такой же плотный, гладкій, изъ розоваго кирпича, съ такимъ же фронтомъ и подъѣздомъ, всѣ окна были отворены и всюду виднѣлись празднично одѣтыя фигуры военныхъ, духовныхъ и посадскихъ. Хозяинъ праздновалъ день своего рожденія и назвалъ гостей изъ самыхъ видныхъ и именитыхъ обывателей города. Въ домѣ этомъ жилъ полковникъ Никита Григорьевичъ Пожарскій, прямой начальникъ и комендантъ немногочисленнаго кремлевскаго войска.

Пожарскій былъ пожилой и женатый человѣкъ, но на видъ крайне моложавый, по нраву своему беззаботно веселый, подвижной, балагуръ и шутникъ. Какъ начальственное лицо въ городѣ, онъ былъ дѣятеленъ, строгъ и взыскателенъ, смѣлъ и рѣшителенъ во-время.

Этотъ человѣкъ былъ прямая противоположность воеводы Тимоѳея Ивановича. Даже относительно склонности ко сну и отдохновенію они рѣзко отличались. Воевода спалъ, когда только могъ, даже сидя въ канцеляріи своей за зерцаломъ. Полковникъ Пожарскій, наоборотъ, хвастался, что ложится спать послѣдній въ городѣ передъ полуночью и поднимается вмѣстѣ съ солнцемъ круглый годъ. Если солнце запаздывало въ иное время года, то и Пожарскій позволялъ себѣ лишній часокъ потягиваться на кровати. Въ городѣ къ полковнику всѣ относились съ уваженіемъ, отъ властей гражданскихъ и духовныхъ до всѣхъ именитыхъ инородцевъ. Пожарскій сталъ лишь недавно астраханскимъ должностнымъ лицомъ, ибо служилъ прежде въ Кіевѣ и числился офицеромъ полевой пѣшей команды, называвшейся уже московскимъ полкомъ. Онъ былъ лично извѣстенъ могущественному Александру Даниловичу Меншикову и теперь надѣялся скоро замѣнить очумѣвшаго отъ лѣни и тучности Ржевскаго, такъ какъ воеводство Астраханское было ему уже съ полгода обѣщано Меншиковымъ при первомъ случаѣ Пожарскій нетерпѣливо желалъ и ожидалъ этого случая. Иногда онъ надѣялся, что Ржевскаго какъ-нибудь разобьетъ параличъ, иногда же, видя, что толстякъ не хочетъ ни болѣть, ни умирать, Пожарскій расчитывалъ, что случится какая-либо бѣда въ Астраханскомъ округѣ, прогнѣвается строгій царь и непремѣнно укажетъ ссадить тотчасъ съ воеводства малоумнаго и лѣниваго воеводу.

— Вѣрно это. Вѣрнѣе смерти. Но какой у насъ быть здѣсь бѣдѣ? Нечему быть то! — досадливо соображалъ полковникъ Никита Григорьичъ. — Труса или потопа отъ Каспія быть не можетъ. Гладъ или моръ — не бѣды! Воевательства какого или нашествія непріятельскаго быть не можетъ. Кто тутъ сунется? Не персидскій же шахъ! И не крымскій Гирей! Вотъ развѣ еще ханъ хивинскій соберется походомъ на Россію, такъ онъ до насъ не дойдетъ… Киргизы или калмыки тоже, какъ завсегда, разгромятъ по Волгѣ и разорятъ нѣсколько приписныхъ городовъ и посадовъ и, награбивъ вволю всякаго добра, уйдутъ опять во-свояси за Волгу. Смута какая народная — вотъ бы хорошо! Смуты частенько въ нашемъ краю бывали со временъ царя Грознаго по сіе мѣсто. А теперь случись колебаніе государственное, Тимоѳей нашъ Ивановичъ такое колѣно отмочитъ или такой финтъ выкинетъ, по своей природной шалости разума, что ужъ неминуемо государь повелитъ его въ зашей гнать съ воеводскаго мѣста.

И немало удивились бы всѣ астраханцы — «знатные» люди, а равно и «подлый» народъ, если бы могли они заглянуть въ душу кремлевскаго военачальника и коменданта и увидѣть, чего этотъ власть имущій воинъ всѣмъ сердцемъ желаетъ. Да, ахнули бы обитатели, прочитавъ его мысли.

«Онъ» властный, а ему чѣмъ мутнѣе вода будетъ, тѣмъ больше рыбы въ руки перепадетъ. Ему, вишь, подай Боже хоть настоящій грабительскій и кровавый бунтъ. Коли на его счастье разгорится возмущеніе до того, что подлый народъ убьетъ воеводу, то онъ самъ себя въ воеводы произведетъ, потому что послѣ Ржевскаго онъ — первое лицо въ городѣ и въ округѣ. Разумѣется, всѣ эти тайные помыслы Пожарскаго никому не могли быть извѣстны и даже женѣ его Агасьѣ Марковнѣ, женщинѣ веселой, словоохотливой. Полковникъ никогда не довѣрялся въ важныхъ вещахъ Агасьѣ Марковнѣ: сказать ей что-нибудь было все одно, что на соборной колокольнѣ въ кремлѣ въ набатъ ударить и надѣяться при семъ, что никто ничего не услышитъ въ городѣ.

Въ обществѣ многіе еще не знали навѣрное объ обѣщаніи могущественнаго Александра Даниловича Меншикова, но догадывались, что быть Пожарскому неминуемо воеводою астраханскимъ послѣ Ржевскаго. Нѣкоторыя лица въ обществѣ этому очень радовались, а нѣкоторые, кто былъ поумнѣе и подальновиднѣе, загодя тревожились, ибо соображали и доказывали, что дѣятельный и живой на подъемъ человѣкъ, полковникъ Никита Григорьевичъ, будетъ во сто кратъ хуже и «погубительнѣе» для города и всей округи безобиднаго отъ тучности и снолюбія Тимоѳея Ивановича. Ржевскій былъ добрякъ, тихъ, не завидущъ и не корыстенъ, а за полковникомъ водился уже теперь лихой грѣхъ. На его мѣстѣ въ должности коменданта этотъ грѣхъ былъ чуть замѣтенъ, и отъ него терпѣли немногіе. А стань Пожарскій воеводой и властителемъ всего богатаго края, то грѣшокъ изъ вершковаго станетъ саженнымъ. Какъ многіе и многіе правители, властные или «знатные» люди, полковникъ Никита Пожарскій былъ на деньги жаденъ, былъ лихоимцемъ изъ самыхъ отъявленныхъ. Теперь онъ тащилъ послѣдній алтынъ со всякаго, съ кого только по должности своей могъ тащить. Офицеры, ему подчиненные, не получали даже своего жалованья полностію, ибо у нихъ оттягивалъ полковникъ, что могъ. Даже въ деньгахъ на содержаніе и прокормленіе своей команды кремлевскій полковникъ урѣзывалъ, гдѣ, что и сколько могъ. За недолгое время, что Пожарскій былъ въ Астрахани, онъ уже успѣлъ скопить лишнюю тысячу. Сядь этотъ человѣкъ воеводой въ такомъ торговомъ краю, какъ Астрахань, гдѣ идетъ милліонный оборотъ товарамъ съ Европой и Азіей, гдѣ суда и караваны снуютъ вѣки вѣчные со всякимъ добромъ, а окрестность запружена промысломъ — рыбою! Стань этотъ человѣкъ правителемъ и судьей этого богатаго края! Получи онъ власть распоряжаться надъ инородцами, каравансераями, надъ учугами и ватажниками!

— Да что же это будетъ? — спрашивалъ умный человѣкъ Георгій Дашковъ у своихъ собесѣдниковъ и прибавлялъ шутя:

— Вѣдь это будетъ погромный ясырь.

«Погромный ясырь» — мѣстное выраженіе — немало смѣшило собесѣдниковъ Дашкова, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и вѣрно опредѣдядо характеръ управленія краемъ будущаго воеводы астраханскаго.

Послѣ похода русскихъ войскъ на крымскаго хана или на калмыковъ и киргизовъ и погрома ихъ, весь край и городъ переполнялись всякой всячиной, дорогой и дешевой, въ полномъ изобиліи. Все, отъ глинянаго горшка и шкурки мѣха, до дорогой пистоли и булатнаго ятагана, отъ табуна коней до золотого ожерелья, отъ стада барановъ курдюковъ или верблюдовъ до сотенной толпы уведенныхъ въ плѣнъ женщинъ и дѣтей ради продажи за грошъ въ рабство, — весь этотъ награбленный движимый и живой товаръ носилъ общее названіе «погромнаго ясыря».

Умный монахъ вѣрно понялъ Пожарскаго. Хорошій кремлевскій полковникъ, дѣятельный, распорядительный и строгій, сдѣлался бы кровопійцей и людоѣдомъ ради своего ненасытнаго корыстолюбія, попавъ на мѣсто властителя всего богатаго края. Только однажды въ году тратился полковникъ, скрѣпя сердце, накупалъ всякихъ сластей, доставалъ изъ подваловъ и кладовыхъ разнаго вина и всякой провизіи… Это бывало въ день его рожденія.

— Сія есть неукоснительная должность всякаго человѣка праздновать день сей со своими благопріятелями и угощать своихъ добродѣевъ, — говорилъ Пожарскій, какъ бы оправдываясь предъ своей совѣстью скряги и смягчая чувство жалости ко всему гостями уничтоженному, безполезно съѣденному и зря вынитому.

— А потому собственно должно сей день праздновать, — разсуждалъ, вздыхая, Пожарскій:- что если бы ты, человѣкъ, не родился на свѣтъ Божій, то ничего бы и не пріобрѣлъ. Былъ бы неимущъ, ибо самъ не былъ бы.

Это философское разсужденіе собственнаго сочиненія скряга-хозяинъ буквально изъ году въ годъ повторялъ своимъ гостямъ, убѣдительно сзывая ихъ къ себѣ на пированіе. Теперь онъ то же самое объявилъ гостямъ, когда всѣ съѣхались.

Въ числѣ полсотни лицъ, прибывшихъ въ полковнику, находились, конечно, и всѣ власти. На почетномъ мѣстѣ сидѣлъ митрополитъ Сампсонъ, уже дряхлый старикъ, добродущный, слегка подслѣповатый, по природѣ глуповатый, но, тѣмъ не менѣе, въ пору зрѣлыхъ лѣтъ извѣстный своей плутоватостью. Говорили, что митрополитъ, будучи еще архимандритомъ, плутнями своими навлекъ на себя гнѣвъ даже тишавшаго царя Алексѣя Михайловича и былъ удаленъ съ царскихъ глазъ. Вслѣдъ за митрополитомъ верхомъ на пѣгенькой лашадкѣ пріѣхалъ недавній временный житель Астрахани, игуменъ Дашковъ, строитель новаго Троицкаго монастыря.

Возлѣ Сампсона сидѣлъ и отдувался и отъ жары, и отъ невольнаго передвиженія, въ гости тучный добрякъ Тимоѳей Ивановичъ. Здѣсь же, въ числѣ именитыхъ посадскихъ людей, былъ и «законникъ» Кисельниковъ. Онъ держался съ достоинствомъ, обращался вѣжливо и предупредительно со всѣми, но, все-таки, слѣдилъ за тѣмъ, чтобы ему не наступали на ногу. Охотникамъ намекнуть посадскому богатому человѣку, явившемуся сюда гостемъ, на пословицу: «не въ свои сани не садись», Кисельниковъ напоминалъ нѣчто подобное пословицѣ: «мала птичка, да ноготокъ востеръ». Онъ умѣлъ такъ отрѣзать, что шутникъ уже второй разъ не пробовалъ соваться съ своею вольностью. Причина, по которой посадскій очутился въ средѣ именитыхъ гостей и властей, была простая и всѣмъ даже извѣстная. Полковникъ былъ долженъ Кисельникову нѣсколько сотенъ рублей. Но, кромѣ того, что было еще никому неизвѣстно, даже самому Кисельникову, полковникъ собирался еще призанять нѣсколько сотенъ. И Кисельниковъ, человѣкъ очень богатый, а отъ природы щедрый, конечно, съ удовольствіемъ и радостью готовъ былъ въ подобномъ случаѣ размахнуться особенно широко, къ полному удовольствію полковника. На это были у него свои важныя причины, никому неизвѣстныя, кромѣ жены его. Богачъ посадскій имѣлъ свою слабость, свой грѣхъ, какъ и Пожарскій. Если этотъ былъ корыстолюбивъ до страсти, то посадскій, человѣкъ темнаго происхожденія, былъ честолюбивъ до страсти.

У честолюбца была дочь, очень неказистая, по имени Маремьяна… У корыстолюбца былъ дальній племянникъ, офицеръ Московскаго полка Палаузовъ… Посадскому человѣку уже давно мерещилось, какъ въ одно прекрасное утро хорошо бы могли зажить въ его домѣ дочь съ зятемъ, а потомъ внучата по фамиліи Палаузовы, по званію офицерскія, а не посадскія дѣти. Молодой родственникъ должника уже бывалъ часто въ домѣ Кисельникова. А барыня Пожарскаго, полковничиха, бывала въ гостяхъ у посадской жены Кисельниковой, и женщины ладили втихомолку сватовство для сочетанія безъалтыннаго офицерства съ зажиточнымъ посадствомъ.

— Чѣмъ посадская — не дѣвица? Все у ней, что требуется дѣвицѣ,- есть, — говорила одна сторона.

— Офицерское званіе великое дѣло, но на его поддержаніе — иждивеніе требуется! — говорила другая сторона.

Кисельниковъ не зѣвалъ и давалъ деньги взаймы, но по мелочамъ, самой полковничихѣ, и ждалъ, высматривая зорко, что будетъ? «Клюнетъ рыба или сожретъ червячка и вильнетъ на дно!»

Въ этотъ день намѣченный посадскимъ женихъ для неказистой Маряши былъ тутъ же въ числѣ гостей.

— Кафтанъ-то на тебѣ, милый человѣкъ, совсѣмъ не праздничный. Да и сапоги хлѣба просятъ, — соображалъ Кисельниковъ, оглядывая небогатаго офицера. — Поженились бы вы — я тебѣ двѣ пары платья состроилъ бы хоть до вѣнца. Съ кармазиномъ бы состроилъ!

Умный, разсудительный и степенный Кисельниковъ потому намѣтилъ себѣ въ зятья Палаузова, что видѣлъ ясно въ немъ особенное добронравіе и добродушіе.

— Этотъ драться не будетъ съ женой и меня въ уваженіи соблюдетъ, — рѣшилъ онъ.

Кромѣ того, въ числѣ разныхъ гостей всякаго званія и состоянія были тутъ еще двѣ сомнительныя личности; первый, хорошо и давно всѣмъ знакомый, даже пріятель, нѣкто Осипъ Осиповичъ Гроднеръ, съ острымъ лицомъ, длиннымъ носомъ, клинообразной бородой, черный какъ смоль и съ буклями на вискахъ — сказывался нѣмцемъ. Второй — недавно допущенный въ общество властителей и офицеровъ церковный староста, князь Макаръ Ивановичъ Бодукчеевъ, который еще за шесть мѣсяцевъ предъ тѣмъ былъ магометаниномъ и простымъ слободскимъ татариномъ по имени Гильдей Завтылъ Бодукчей. Явился онъ въ Астрахань чуть не босикомъ нѣсколько лѣтъ назадъ, изъ Ногайскихъ степей, никуда не показывался и княземъ не назывался. Но къ недавнему его преображенію всѣ уже успѣли привыкнуть.

Сомнительный нѣмецъ былъ теперь съ большими деньгами, нажитыми на глазахъ у всѣхъ, — но какъ, никто не зналъ. Сомнительный князь и церковный староста былъ теперь богачъ по простымъ и законнымъ причинамъ, такъ какъ на его родинѣ умеръ какой-то дядя и оставилъ ему большое наслѣдство, за которымъ Бодукчей съѣздилъ въ Ногайскую степь, но едва не оставилъ тамъ своей шкуры отъ членовредительнаго пріема, сдѣланнаго ему тамошними родственниками, съ которыми пришлось дѣлить наслѣдство.

Здѣсь же былъ, наконецъ, извѣстный ватажникъ Климъ Егоровичъ Ананьевъ, но держался смирно въ уголкѣ и даже виду не показывалъ, что онъ въ гости пріѣхалъ.

— Ну, что подшибленный? Здорово! Перекосило, братъ, тебя! Поцѣлуемся хоть и въ кривую рожу! — встрѣтилъ Ананьева хозяинъ, когда онъ въ числѣ первыхъ смущенно появился въ домѣ. — Ну, что она, рожа-то? Совсѣмъ не хочетъ на мѣсто стать!

— Нѣтъ, на мѣсто ужъ гдѣ же, — отвѣчалъ добродушно глупый Ананьевъ. — А хоть малость бы самую передвинулась къ прежнимъ мѣстамъ, и то бы радъ былъ.

Усадивъ гостя въ углѣ горницы, какъ несмѣлаго и стѣснявшагося въ обществѣ властителей, Пожарскій подошелъ къ племяннику и Кисельникову, бесѣдовавшимъ у окна «о дѣвичьихъ ухваткахъ въ предметѣ мытья себя въ банѣ».

— Вотъ, гляди, — сказалъ полковникъ:- Ананьева расшибло совсѣмъ. Все рыло гдѣ-то въ уѣздѣ. Ничего не найдешь. Одинъ глазъ спитъ, а другой кричитъ: горимъ, братцы. Носъ что крюкъ завернулся на сторону, того гляди, зацѣпитъ тебя и платье испортитъ. Ротъ на третье ухо смахиваетъ. Бѣда сущая… А здоровый былъ. А вотъ кому бы надо расшибиться давно на тридевять частей, лопнуть да развалиться, — тотъ живетъ и все у него на мѣстѣ…

— Да-съ! И самъ на мѣстѣ! — съострилъ какъ изъ-подъ земли выросшій Георгій Дашковъ. — Добраго здоровья. Мое почтеніе хозяину и гостямъ!

Пожарскій даже оробѣлъ отъ намека остраго монаха и, начавъ разсыпаться предъ нимъ мелкимъ бѣсомъ, повелъ его сѣсть на почетное мѣсто около митрополита Сампсона.

— Да-съ. Эта ухватка дѣвичья, — говорилъ Кисельниковъ чаемому зятю: — держать себя въ неукоснительной чистотѣ, особливо дѣвицѣ. Дѣвица любитъ и уважаетъ баню всѣмъ сердцемъ. Мою Маремьяну изъ бани не выгонишь, такъ бы тамъ вѣкъ свѣковала. — И Кисельниковъ думалъ про себя: «Мотай, братъ, себѣ на усъ».

— Бываютъ дѣвицы красавицы писанныя, — продолжалъ Кисельниковъ свою атаку на жениха. — Но, подь, человѣкъ, глянь-ко поближе… А отъ нея, отъ иной, запахъ, козлятиной отшибаетъ. Опять скажу, здоровье — великое дѣло. Больная жена, что худая мошна, ни денегъ, ни дѣтей съ такими не заживешь… Моя вотъ Маремьяна вся въ мать. Здорова — ахтительно. А все отъ баннаго прилежанія.

— Эта повадливость къ самоочищенію — доброе дѣло! — отозвался, наконецъ, офицеръ Палаузовъ, понимая отлично намеки посадскаго. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ думалъ: «Что жъ, я бы на твоей Маремьянѣ не прочь жениться, какъ науськиваетъ меня полковница, только бы ты ей денегъ далъ побольше. А коли грязна, это не помѣха. Послѣ вѣнца самъ вымыть на-чисто могу».

Когда гости были всѣ въ сборѣ, хозяинъ усадилъ всѣхъ за столъ, и началось угощеніе. Черезъ часъ всѣ уже закусили плотно и выпили немало — повеселѣли и загорланили. Одинъ Ананьевъ, сидя на концѣ стола около пріятеля и своего незадачливаго зятя, перекреста князя, мало говорилъ и больше слушалъ другихъ. Громче всѣхъ раздавались голоса самого хозяина, остряка и умницы Дашкова и одного офицера, родомъ кандіота. Грекъ, по имени Варваци, офицеръ явился, когда уже всѣ сидѣли за столомъ, прямо съ караульной службы и долго извинялся передъ хозяиномъ за невѣжество. Варваци говорилъ за столомъ громче всѣхъ, но не потому, чтобы желалъ заставить всѣхъ слушать свои разсужденья, какъ хозяинъ, или свою какую остроту, какъ игуменъ, а потому что совершенно не могъ тихо говорить по особенному устройству груди и горла. Грекъ этотъ былъ забавникъ и потѣшникъ всего общества, ибо умѣлъ свистать соловьемъ, токовать по тетеревиному, шипѣть кунгуромъ, рѣвѣть бѣлугой и особенно умѣлъ изумительно вѣрно передразнивать и подражать голосамъ своихъ знакомыхъ. Кромѣ того, отлично говоря по-русски, онъ загадывалъ дивныя загадки, показывалъ всякіе финты-фанты и пѣлъ сотни пѣсенъ на всѣхъ языкахъ, отъ голландскаго до калмыцкаго. Но въ разговорѣ голосъ его былъ сущее наказаніе для собесѣдниковъ, ибо гремѣлъ громче предполагаемаго трубнаго гласа при кончинѣ міра.

— Не ори! Оглушилъ! — то и дѣло останавливали его. Онъ принимался шептать и шипѣть могучимъ шопотомъ, но чрезъ нѣсколько мгновеній забывалъ сдерживаться и снова ревѣлъ благимъ матомъ на весь домъ.

— Эхъ, кабы этого офицера Варваци да, обернувъ вверхъ ногами, повѣсить на моей строящейся колокольнѣ! — заявилъ теперь Дашковъ на ухо сосѣду своему воеводѣ.

— Зачѣмъ? Господь съ тобой? — спросилъ, удивляясь, Ржевскій.

— И что бы это, воевода, за гулъ да звонъ пошелъ на всю округу твою. И, Боже мой! Звончѣй всякаго Ростовскаго колокола.

— Не гоже!.. Грѣхъ… рѣшилъ воевода укоризненно, не понявъ шутки и повѣривъ, что строитель Троицкой обители способенъ повѣсить за ноги грека, вмѣсто колокола.

На этотъ разъ гости, развеселясь, тоже попросили Варваци потѣшить ихъ своимъ «искусничествомъ». Офицеръ съ удовольствіемъ согласился и какъ всегда добродушно спросилъ: «что угодно?»

Зазвиставъ неподражаемо соловьемъ, онъ залился въ страстныхъ треляхъ… Казалось, весной запахло вдругъ въ столовой горницѣ Пожарскаго, теплынью ночного звѣзднаго небя, зеленью муравы и дубравы повѣяло на гостей среди іюньской духоты, стоившей въ Астрахани… Но вдругъ очарованье исчезло!.. Вмѣсто соловья заголосило что-то дикое, нелѣпое, грубое и, хотя ясно сказалась жгучая боль и слышался вопль страданья, но онъ не могъ тронуть сердца человѣка и не вызывалъ жалости или сочувствія… Заревѣла бѣлуга и шибко, но мягко шлепала хвостомъ по песку… Раскатистый хохотъ гостей даже заглушилъ эту бѣлугу. Затѣмъ хозяинъ попросилъ Варваци «одолжить» и мигнулъ на другую горницу… Офицеръ вышелъ. Гости притихли и стали прислушиваться. Въ сосѣдней горницѣ послышалась бесѣда.

— Полагательно надо думать, что это раскольничье дѣло. Я бы, по вашей ввѣренной вамъ власти въ краѣ семъ, всѣхъ сихъ отщепенцевъ подъ судную избу отправилъ! — говорилъ одинъ голосъ.

— Безпремѣнно укажу… Я давно на нихъ глазъ имѣю… Да все вотъ недосугъ…

— Время дорого, воевода… Колебаніе народное произойти можетъ.

— Завтра же я укажу… А то послѣ завтрева — безпремѣнно.

И снова общій смѣхъ заглушилъ слова этихъ двухъ собесѣдниковъ въ сосѣдней горницѣ… сидѣвшихъ, однако, тутъ же за столомъ и захохотавшихъ надъ собой пуще другихъ… И Ржевскій съ Дашковымъ дивились пуще всѣхъ… Они сами не могли бы такъ «сходственно» заговорить. Да и самый характеръ предполагаемой бесѣды былъ вѣрно подмѣченъ офицеромъ.

Гости пировали долго и поздно засидѣлись у новорожденнаго. Воевода успѣлъ разъ шесть соснуть крѣпко, но домой, все-таки, не собрался, чтобы не обижать хозяина. Добродушный Ржевскій, конечно, и не воображалъ, что полковникъ мѣтитъ на его мѣсто — воеводы.

Уже ввечеру, когда изъ всѣхъ гостей Пожарскаго оставалось не болѣе десяти человѣкъ, бесѣда перемѣнилась и приняла болѣе дѣльное направленіе. Въ числѣ засидѣвшися были Дашковъ и Кисельниковъ, и они-то двое и были виновниками, и руководителями важныхъ матерій, обсуждаемыхъ послѣ цѣлаго дня болтовни. Дашковъ разсказалъ, между прочимъ, что къ нему на постройку часто навѣдываются разные обыватели и спрашиваютъ: «Будетъ ли оное созиданіе православнымъ монастыремъ, или нѣмецкой киркой, какъ ходитъ слухъ?». Разговоръ перешелъ на любимую тему Кисельникова. Говорить объ астраханскихъ слухахъ — матерія была для него неисчерпаемая: посадскій не умолкалъ битый часъ и все помянулъ, чуть не за сто лѣтъ. Онъ вспомнилъ даже слухъ объ индѣйскомъ идолѣ, святомъ болванѣ, который вдругъ забеременѣлъ и родилъ чудомъ въ разъ: морского верблюда, трехъ костромскихъ бабъ, дюжину Гишпанскихъ лягухъ и глиняный горшокъ съ яхонтовой ручкой.

Дашковъ предъ прощаніемъ заявилъ, что намѣренъ жаловаться воеводѣ письменной бумагой на пономаря Никольской церкви Бесѣдина за распространеніе смутительнаго слуха о строящейся обители.

Наконецъ, домъ Пожарскаго опустѣлъ, потемнѣлъ и стихъ. Уже засыпая, полковникъ заявилъ женѣ:

— Эхъ, Агасья Марковна, кабы я былъ воеводой теперь, всю бы нонѣшнюю затрату въ одно утро вернулъ!

XV

Однажды, около полудня, два стрѣльца отворили желѣзную дверь ямы и стали звать двухъ заключенныхъ къ допросу. Они выкрикивали изъ всей мочи два имени.

— Васька Костинъ! Степка Барчуковъ!

Нескоро во мракѣ и за гуломъ голосовъ заключенныхъ отыскались двое отвѣтившіе на призывъ.

— Ну, прости, бѣдняга. Держись крѣпче. Не наговаривай на себя… Произносилъ грустнымъ голосомъ Партановъ, обнимая пріятеля.

— Что-жъ дѣлать-то?.. Дѣлать что? Научи! — бормоталъ растерявшійся Барчуковъ.

— Ничего не подѣлаешь. Милосердія проси не проси — не выпросишь, — отвѣчалъ Лучка. — А сказываю тебѣ, на дыбѣ иль отъ иного какого пристрастья, не малодушествуй и не наговаривай на себя попусту. Оно легче на время, отпустятъ пытать, а помѣтивши чернилами на бумагѣ твое якобы сознанье въ винахъ своихъ, опять примутся за тебя.

— Степка Барчуковъ! Лѣшій проклятый! — оралъ стрѣлецъ среди мрака. Ищи его, вы! Толкай его сюда, дьяволы вы здакіе!..

— Сейчасъ! — крикнулъ Партановъ. — Идетъ… И онъ снова заговорилъ быстро пріятелю:

— Вѣстимое дѣло, тебя на допросъ вызываютъ. Начнутъ пытать. Стой на своемъ: не виноватъ. Изломаютъ — да что-жъ дѣлать. А начнешь на себя наговаривать отъ ломоты въ костяхъ — совсѣмъ пропалъ. Ну, иди…

— Ахъ, Господи… Да за что-жъ все это!.. взмолился молодой малый и чуть не всплакнулъ.

— Барчуковъ! Степанъ! Чортово колесо! Аль тебя бердышемъ пойти разыскивать? — крикнулъ уже ближе разсерженный голосъ.

— Иду! Иду!.. отозвался Степанъ и двинулся ощупью среди тьмы и рядовъ сидящихъ на полу.

Стрѣльцы, при его приближеніи, начали ругаться и желать парню всякой всячины — и треснуть, и лопнуть, и подохнуть, и провалиться сквозь землю.

Дверь снова загудѣла и захлопнулась, а два стрѣльца и двое арестантовъ стали подниматься по каменной лѣстницѣ, на которой съ каждымъ шагомъ становилось свѣтлѣе и какъ-то радостнѣе на душѣ отъ воздуха. На мгновенье, даже забывъ страхъ ожидаемой пытки, Барчуковъ жадно вдыхалъ полной грудью чистый воздухъ, какъ жаждущій пьетъ воду. Онъ даже пріободрился и поглядѣлъ на своего спутника, товарища по заключенью. Это былъ низенькій и приземистый человѣкъ, казалось, не старый, а весь сѣдой. Судя по зеленоватому лицу и по тому, какъ онъ щурилъ гнойные глаза отъ дневного свѣта, видно было, что онъ давно сидитъ въ ямѣ. Онъ двигался медленно и пошатывался, какъ пьяный.

— Не могу! — хрипливо проговорилъ онъ, наконецъ, и вдругъ присѣлъ на ступени, почти упалъ…

Стрѣльцы остановились, не отвѣчая и почти не оборачиваясь на упавшаго. Они привыкли къ этому явленію. Надо было обождать. Это случалось постоянно. Спасибо еще, если, посидѣвъ, арестантъ встанетъ и самъ пойдетъ. Случалось, что, отсидѣвъ въ смрадной тѣснотѣ и темнотѣ мѣсяца два-три, заключенный не могъ итти совсѣмъ… И свѣтъ бьетъ въ глаза, заставляя жмуриться съ отвычки, и ноги какъ плетки подкашиваются и не несутъ легкаго изможденнаго голодомъ тѣла.

Барчуковъ съ трепетомъ на сердцѣ глядѣлъ и на сидящаго, и на выходъ. Здѣсь былъ образчикъ того, чѣмъ можетъ сдѣлаться человѣкъ, заключенный долго въ ямѣ. А тамъ… Тамъ была дверь въ судную горницу, гдѣ чинится допросъ виновному съ дыбой, плетьми, конькомъ… гдѣ ломаютъ кости и спускаютъ кожу съ живыхъ людей…

Барчуковъ замѣтилъ, что у него стучатъ зубы…

— Зачѣмъ меня?.. Куда меня?.. чрезъ силу выговорилъ онъ.

Стрѣльцы равнодушно оглянули парня.

— Недавно сѣлъ?.. спросилъ одинъ.

— Десять дней… Семь ли… Забылъ…

— За что?.. Убилъ?

— Нѣтъ, зря… Даже не воровалъ.

— Всѣ вы — зря… Васъ послушай…

— Ей Богу… Что жъ… Куда меня теперь указано? Въ пытку?

— Нѣтъ. Тебя къ подъячему Копылову… Должно, что-нибудь особливое.

— Хуже пытки? — воскликнулъ испуганно Барчуковъ.

Стрѣльцы разсмѣялись голосу парня…

— А ты что, разстрига… Тебя и не узнаешь… сказалъ одинъ изъ стрѣльцовъ постарше, обращаясь къ старику. — Я тебя, помню, водилъ какъ-то зимой въ допросъ. Ты вѣдь растрига изъ дьяконовъ, кажись?

— Да, — отозвался сидящій и чуть-чуть пріоткрылъ глаза, начинавшіе сносить кой-какъ свѣтъ.

Наступила пауза.

— Ну, скоро-ль… Пробуй… Не до вечера же сидѣть… Вставай! — крикнулъ старшій изъ стрѣльцовъ.

Разстрига поднялся и тронулся снова за стражей, слегка швыряясь, какъ пьяный… Барчуковъ вздохнулъ глубоко и тоже двинулся.

— Что же со мной будетъ! Не въ судную избу, а къ подьяку… Что же это? — повторялъ онъ мысленно.

Они вышли на улицу… Свѣтъ, солнце… Бѣлыя облачка на синемъ небѣ… Движенье и говоръ мимоидущихъ прохожихъ, всѣ голоса которыхъ показались Барчукову веселыми. Офицеръ, проѣхавшій на гнѣдомъ конѣ… Трое ребятишекъ, дравшихся шибко изъ-за найденнаго клочка бумаги. Все сразу увидѣлъ и перечувствовалъ Барчуковъ. Все это радостное, счастливое, чудное, послѣ, всего того, что пережилъ онъ за нѣсколько дней тамъ, подъ землей, въ смрадѣ и тьмѣ.

— Ну, сведи своего въ судную, да ворочайся въ правленье! — сказалъ старшій стрѣлецъ товарищу, указывая глазами на разстригу… За этимъ, гляди, дольше простоимъ у подьяка.

— Я живо…

Стрѣльцы и острожные раздѣлились. Барчуковъ со старшимъ двинулся къ знакомому подъѣзду воеводскаго правленія.

Когда Барчуковъ вошелъ въ прихожую, гдѣ еще недавно ждалъ воеводу, чтобы подать свой выправленный якобы въ Москвѣ письменный видъ, — ему бросилась въ глаза знакомая фигура, сидѣвшая на ларѣ.

Онъ ахнулъ невольно.

Фигура поднялась и, добродушно ухмыляясь, подошла къ нему. Это была Настасья.

— Что Варвара Климовна? — воскликнулъ парень.

— Что… Ничего. Слава Богу. Убивается только шибко. А вотъ тебѣ… Отъ нея… На поминъ по ней…

И Настасья передала Барчукову красный шелковый платокъ, который хорошо зналъ молодецъ. Его всегда носила на шеѣ Варюша. Любимая вещь была прислана съ Настасьей, какъ доказательство, что она помнитъ… не забыла… мучается…

Барчуковъ понялъ этотъ восточный обычай, пробравшійся въ полу-татарку Астрахань и уцѣлѣвшій еще отъ ханскихъ временъ. Молодецъ взялъ платокъ, засунулъ за пазуху, и слезы показались на его глазахъ.

— Скажи… Скажи ей… началъ было молодой малый, но махнулъ рукой и выговорилъ:- да что говорить… Вотъ что вышло…

— Богъ милостивъ. Ты не кручинься… Сударушка указала тебя обнадежить. Скажи, говоритъ, ничего не пожалѣю для Степана… Хоть опять топиться побѣгу, и ужъ второй разъ не выудятъ изъ рѣчки.

Это утѣшенье плохо подѣйствовало на молодца и не ободрило его.

Между тѣмъ стрѣлецъ уже давно велѣлъ доложить подьяку объ острожномъ.

Вышелъ, наконецъ, какой-то худой и кривой калмыкъ и крикнулъ картаво:

— Котолый тутъ — Балсюковъ?

— Балсюкова нѣту, а вотъ Барчукова бери? — пошутилъ стрѣлецъ.

— Ну, сагай за мной, воловское сѣмя, — сказалъ важно калмыкъ и повелъ Барчукова чрезъ длинный корридоръ, гдѣ онъ никогда еще не бывалъ.

Въ концѣ этого темнаго и грязнаго корридора, который, однако, показался Барчукову послѣ ямы свѣтлѣе и чище бѣленаго полотна, — калмыкъ остановился и ткнулъ въ дверь пальцемъ.

— Плоходи… Здѣсь поддьякъ. Я плиду, когда позовесъ.

Барчуковъ вошелъ въ горницу, низенькую и маленькую, въ одно окно, со шкафами и скамьями по стѣнамъ. Посрединѣ стоялъ столъ, какъ у воеводы, а на немъ лежали книги и исписанныя тетради.

Поддьякъ Копыловъ сидѣлъ за этимъ столомъ, нагнувшись, уткнувъ носъ въ бумагу, и, сопя какъ кузнечный мѣхъ, вырисовывалъ старательно и медленно, поскрипывая перомъ, крупныя литеры.

— Степанъ… Ты?.. Барчуковъ?.. — строго выговорилъ Копыловъ, не подымая ни головы, ни глазъ на вошедшаго.

— Я…

— Гдѣ жилъ до заключенія?

— Только что вернулся было въ городъ изъ Москвы.

— Прежде-то гдѣ жилъ?

— У ватажника Ананьева.

— Варвару Климовну знаешь?..

Барчуковъ пробормоталъ что-то… Вопросъ этотъ былъ для него сомнительнымъ, ибо былъ, казалось ему, страннымъ голосомъ произнесенъ.

— Ну, то-то… гусь! — проворчалъ Копыловъ, какъ бы получивъ уже требуемый отвѣтъ. — То-то, крапива!

Поддьякъ заткнулъ перо за ухо, выпрямился и, глянувъ на стоящаго у дверей парня, выговорилъ ухмыляясь:

— Подойди… Ближе. Небось… Ближе.

Барчуковъ подвинулся.

— Въ ямѣ тѣсновато у васъ? А?

Барчуковъ развелъ руками. Что-жъ было на это сказать. Всякій астраханецъ знаетъ, что такое яма.

— Да. И темненько. Зги не видно, — продолжалъ поддьякъ. — Мѣсто совсѣмъ не спокойное и не утѣшное… Ну, говори, на волю хочешь?

Барчуковъ даже не понялъ вопроса.

— Хочешь освобожденіе получить? Ну, слушай, да въ оба слушай и въ оба гляди. Проворонишь и проморгаешь мою рѣчь, то наболванишь, и твоя же спина виноватая будетъ. А я чистъ и правъ.

И затѣмъ поддьякъ толково и даже подробно объяснилъ Барчукову, что черезъ часъ ихъ, острожниковъ, въ числѣ трехъ дюжинъ поведутъ по городу ради сбора милостыни, и онъ можетъ воспользоваться прогулкой, чтобы бѣжать. Барчуковъ, озадаченный и подозрѣвая западню, хотѣлъ было заявить судейскому крючку о своихъ намѣреніяхъ дожидаться правильнаго суда и законнаго освобожденія. Но Копыловъ прикрикнулъ на молодца:

— Цыцъ, щенокъ! Коли я такъ научаю, такъ, стало, тому и быть слѣдуетъ. Что, ты будешь меня учить? Я эдакихъ, какъ ты, еженедѣльно выпускаю на волю. И слава Богу, ни они на меня не злобствуютъ за то, что на свѣтъ Божій выскочили, ни я еще своему начальству не попадался впросакъ. А за что я тебя хочу освободить отъ плети, покуда не твое дѣло. Послѣ самъ узнаешь.

Объяснивъ Барчукову, что онъ долженъ сговориться съ кѣмъ-нибудь изъ острожниковъ съ двумя-тремя, Копыловъ пояснилъ ему, что его одного онъ выпустить не можетъ, дабы не было подозрѣнія. Надо, чтобы человѣка три самыхъ разношерстныхъ бѣжало вмѣстѣ.

— Я чаю, у тебя есть пріятели въ ямѣ? — спросилъ онъ.

— Есть, — нерѣшительно отвѣтилъ Барчуковъ, и, конечно, тутъ же сердце екнуло въ немъ при мысли, что онъ можетъ спасти и Партанова.

— Ну, вотъ сговоритесь вмѣстѣ и бѣжите.

— А стрѣльцы? — выговорилъ Барчукъ.

— Не твое дѣло, дуракъ. Ты пень, что ли, совсѣмъ Коли я тебѣ приказываю бѣжать, то, стало быть, понятно, и стрѣльцамъ что-нибудь прикажу. Ей-Богу, пень совсѣмъ малый. Ну, теперь слушай во всѣ уши. Теперь самая главная суть.

И поддьякъ снова подробно объяснилъ Барчукову, что онъ долженъ черезъ два дня, если желаетъ быть на свободѣ, прійти въ то же воеводское правленіе и повалиться въ ноги воеводѣ, отдаваясь опять во власть начальства. Барчуковъ невольно вытаращилъ глаза.

— Вѣрно я сказываю, — выговорилъ Копыловъ, слегка усмѣхаясь. — Совсѣмъ малый пень. Если бѣжать тебѣ такимъ способомъ, можешь ты въ Астрахани жить припѣваючи? Вѣдь не можешь, долженъ скрываться отъ насъ, или уходить изъ города. Коли хочешь такъ, иное дѣло. А вѣдь ты, пойди, пожелаешь жить около Варвары Ананьевой, вольнымъ человѣкомъ, отъ нашихъ глазъ не укрываться. Ну, стало быть, и дѣло долженъ наладить на законный путь. Вотъ когда ты въ ногахъ поваляешься у воеводы Тимоѳея Ивановича, да онъ тебя проститъ, то будешь уже ты не бѣглый. Понялъ ты, пень?

— А коли не проститъ и опять въ яму отправитъ? — проговорилъ Барчуковъ.

Подьячій треснулъ кулакомъ по столу.

— Экій куликъ проклятый. Знай все свое пищитъ. А хочешь въ яму итти, еще того проще? Коли я посылаю къ воеводѣ и по совѣсти, по душѣ, научаю, какимъ способомъ его ублажить, то, стало, такъ и слѣдуетъ. Не подводить же я тебя хочу. Смотри, что я съ тобой словъ зря потерялъ. Ну, пошелъ къ чорту.

И поддьякъ снова взялся за перо.

— Куда же итти? — выговорилъ Барчуковъ съ радостнымъ чувствомъ на сердцѣ.

— Вѣстимо, въ яму. Тамъ сговоритесь. Еще двухъ-трехъ подъищи, вмѣстѣ въ кучу становитесь, какъ выведутъ. А какъ увидите, что стрѣльцы зазѣвались, то стало, такъ и знай. Въ это мановеніе и пользуйся.

— А зѣвать-то ты ужъ имъ укажешь? — выговорилъ Барчуковъ.

— Пошелъ къ дьяволу. Дура! — крикнулъ поддьякъ уже сердито. — Тамъ въ прихожей стрѣлецъ отведетъ тебя въ яму. А черезъ часъ за вами придутъ.

— Господи помилуй! Господи помилуй! — взмолился Барчуковъ, крестясь и шибко двигаясь по корридору. — Вотъ обрадую Лучку…

XVI

Въ тотъ же день, въ то время, когда благовѣстили къ вечернѣ, четыре человѣка вмѣстѣ скрывались въ грядахъ большого огорода въ Шипиловой слободѣ. Это были бѣжавшіе изъ-подъ стражи Барчуковъ, Вартановъ, Костинъ и неизвѣстный имъ человѣкъ. Доброму Барчукову изъ жалости такъ захотѣлось спасти вмѣстѣ съ собой несчастнаго разстригу, что онъ рисковалъ самъ не уйти. Костинъ еле двигался на ногахъ. Барчуковъ вмѣстѣ съ пріятелемъ долженъ былъ въ минуту бѣгства подхватить маленькаго человѣчка подъ руки и чуть не волочить за собой.

Четвертый самъ присталъ къ бѣглецамъ, догадавшись, въ чемъ дѣло. Это былъ рослый и широкоплечій богатырь, по имени Шелудякъ, просидѣвшій восемь мѣсяцевъ въ ямѣ, но не побѣжденный ею. Здоровье его устояло и выдержало мракъ, тѣсноту и голодъ. Шелудякъ былъ извѣстный разбойникъ, грабившій и убивавшій проѣзжихъ, между Краснымъ Яромъ и Астраханью. Онъ сидѣлъ въ ямѣ два раза и два раза бѣжалъ. Теперь былъ третій побѣгъ.

Узнавъ, кто ихъ случайный сотоварищъ по освобожденію, друзья пригорюнились. Этотъ злодѣй могъ какъ-нибудь ихъ дѣло испортить, ибо могъ въ ту же ночь кого-нибудь убить на улицахъ Астрахани. Воевода озлится, подниметъ на ноги всѣхъ стрѣльцовъ и ужъ, конечно, не проститъ бѣглецовъ, а отправитъ снова въ заключеніе.

Бѣжали всѣ четверо, конечно, очень просто, такъ какъ два стрѣльца, шедшіе около нихъ, не только зазѣвались, а даже просто зашли въ кабакъ. Если бы выведенные острожники захотѣли разбѣжаться или могли бы бѣжать на своихъ отсиженныхъ ногахъ, то отъ всѣхъ выведенныхъ на прогулку за прошеніемъ подаянія, конечно, не осталось бы дюжины человѣкъ.

Спрятавшись теперь на огородѣ, четыре бѣгуна совѣщались, какъ быть, куда дѣваться. Партановъ, всегда живой, смѣтливый, былъ такъ радъ и доволенъ полученной свободѣ, что ничего придумать не могъ.

— У меня отъ радости гудитъ въ головѣ,- рѣшилъ онъ.

Отъ счастья очутиться на волѣ даже изморенный и изможденный разстрига оживился и глядѣлъ бодро. Онъ меньше щурился и голосъ его какъ будто успѣлъ окрѣпнуть. Онъ горячо благодарилъ Барчукова за помощь. Теперь, сидя на грядѣ около огромной тыквы, маленькій человѣкъ заговорилъ:

— За то, ребята, что вы меня изъ жалости увели съ собой, я теперь васъ тоже отблагодарю. Есть у меня такой человѣкъ въ городѣ, который дастъ мнѣ пріютъ. Богобоязненный, добрый человѣкъ. Я пойду къ нему и попрошу принять всѣхъ насъ четверыхъ, денька на два укрыть у себя. А тамъ видно будетъ.

Такъ какъ Барчуковъ не передалъ своимъ товарищамъ по бѣгству о томъ, что приказалъ ему сдѣлать черезъ два, три дня самъ подьякъ, то Костинъ и не зналъ, что предполагалъ молодецъ сдѣлать.

— Какъ чуточку стемнѣетъ, — продолжалъ разстрига: — я схожу къ этому человѣчку доброму и попрошу его насъ укрыть. Его домъ тутъ шагахъ въ двухстахъ отъ насъ. Но только уговоръ, ребята. Святое слово вы всѣ скажете, что не будетъ ему отъ васъ никакого худа. Хорошее ли дѣло, если онъ насъ укроетъ, да мы же ограбимъ или убьемъ его?

— Что ты, Господь съ тобой! — воскликнулъ Барчуковъ.

— Я вотъ на счетъ этого, — выговорилъ Костинъ, указывая на Шелудяка. — Въ ямѣ всѣмъ вѣдомо, что онъ за человѣкъ. Онъ можетъ въ неурочный часъ и хозяина дома и насъ троихъ прирѣзать однимъ махомъ.

Шелудякъ сталъ клясться и божиться, что, хотя онъ и душегубъ по большимъ дорогамъ, но что эдакаго поганаго дѣла, чтобы своихъ товарищей или укрывателя убить не только онъ, но самый распропоганый индѣецъ не сдѣлаетъ.

— Да мнѣ только до вечера передохнуть, съѣсть хлѣбца малость, а за ночь я домой проберусь.

— Куда? — спросилъ Партановъ.

— Домой, подъ Красноярскъ.

— То-то, — усмѣхнулся Партановъ:- не въ городъ и подъ городъ, на большую дорогу. Тамъ у тебя домъ-то.

Шелудякъ расхохотался богатырски. Партановъ покачалъ головой.

— Чудной народъ. Только что спасся и опять завтра за душегубство, чтобы черезъ два, три мѣсяца въ яму опять попасть. Диковина!

— Что подѣлаешь, — страннымъ голосомъ выговорилъ богатырь. — Развѣ я бы не радъ, человѣче, стать хоть бы посадскимъ или купцомъ, въ своемъ домѣ на слободѣ жить. Да что же? Ты мнѣ домъ подаришь или жену съ дѣтьми? Одинъ я какъ перстъ, ни кола, ни двора, вида письменнаго даже не имѣю. А работать не могу! Про работу, — и онъ грозно поднялъ кулакъ, — не смѣй мнѣ никто и сказывать. Убью за это. Не хочу я работать, — заоралъ онъ вдругъ, выходя изъ себя и мѣняясь въ лицѣ. — Слышите вы, черти, не хочу я работать. Я самъ себѣ судья и воевода, почище вашихъ намѣстниковъ и митрополитовъ. Не хочу работать, и воли безъ работы жить нельзя, такъ я на большихъ дорогахъ ножемъ работаю и дубиной молочу.

Что-то диковинное, полубезумное сказалось и въ словахъ, и въ голосѣ, и въ лицѣ разбойника. Три товарища его пристально смотрѣли на разсвирѣпѣвшаго вдругъ безъ всякой причины душегуба.

Послѣ маленькой паузы, во время которой разстрига колебался, итти ли ему къ своему покровителю и вести ли туда душегуба, тотъ же разбойникъ Шелудякъ продолжалъ, какъ бы догадавшись.

— Слышь-ка ты, разстрига. Я звѣрь лютый, но Бога знаю и помню. Вѣдомо мнѣ, что буду я передъ Господомъ Богомъ отвѣтъ держать, когда мнѣ на Астрахани отрубитъ голову палачъ. Но вотъ я тебѣ скажу, не робѣй и безъ всякой опаски веди меня только до вечера къ своему человѣку. Мухи я у него не трону и крохи хлѣба безъ его спросу въ ротъ не положу. Вотъ тебѣ, на, убей меня Мати Божія.

И разбойникъ началъ креститься, поднимая глаза на небо. Голосъ звучалъ искренностью и чувствомъ.

Къ сумеркамъ Костинъ былъ уже нѣсколько крѣпче на ногахъ и, уйдя съ огорода, пропалъ на цѣлый часъ. Потомъ онъ вернулся и позвалъ съ собой троихъ дожидавшихся его товарищей.

— А все же скажи, къ кому ты насъ ведешь? — проговорилъ Партановъ, какъ-бы смущаясь, чтобы разстрига не наглупилъ.

— Зачѣмъ тебѣ? Сказано, добрый человѣкъ укроетъ на два дня. Чего же еще?

— Нѣтъ, все же таки, говори, а то #не пойду, — сказалъ Партановъ. — Я въ Астрахани всѣхъ знаю, стало и твоего добродѣтеля знаю. Къ предателю не заведи насъ.

— Изволь, скажу:- Грохъ.

— Вона какъ! — воскликнулъ Шелудякъ.

Барчуковъ тоже удивился. Ему показалось страннымъ, что извѣстный въ городѣ посадскій человѣкъ Носовъ, такой важный, сумрачный на видъ, такой законникъ, и вдругъ способенъ укрывать у себя бѣглыхъ изъ ямы людей.

— Ну, не судьба, — выговорилъ разбойникъ. — Ступайте, братцы, я останусь.

— Что такъ? — отозвались товарищи.

— Не могу я къ Гроху итти, онъ мнѣ на это запретъ положилъ. Я ему божбу далъ, что никогда черезъ его околицу не переступлю, не перелѣзу ни днемъ, ни ночью, ни за добрымъ, ни за злымъ дѣломъ. Ступайте, а я тутъ какъ-нибудь проваляюсь до ночи, а тамъ темнотой и хвачу изъ огорода. Только вотъ если бы кто-нибудь изъ васъ, ради Христа, Сына Божія, прислалъ мнѣ сюда съ какимъ-нибудь ребеночкомъ краюшку хлѣба, а то отощалъ сильно. Мнѣ вѣдь верстовъ пятьдесятъ итти безъ передышки.

— Пришлю, выговорилъ Партановъ. — А некого будетъ — самъ въ вечеру, какъ стемнѣетъ, принесу и хлѣба, и воды.

Трое бѣглыхъ двинулись огородами и пустыремъ, а разбойникъ остался и снова залегъ между двухъ высокихъ грядъ.

Бѣглые вошли въ дворъ дома Носова съ задняго хода, черезъ пустырь, и прошли прямо въ клѣть, гдѣ было заперто нѣсколько барановъ. Не прошло и полу-часу, какъ къ нимъ медленной, степенной походкой пришелъ самъ хозяинъ Грохъ. Пристальнымъ и проницательнымъ взглядомъ оглядѣлъ онъ обоихъ товарищей разстриги и, казалось, въ одно мгновеніе узналъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло. Онъ какъ будто прочелъ у каждаго насквозь все, что у него было на душѣ.

— Я тебя видѣлъ, — проговорилъ онъ тихо, обращаясь къ Партанову.

— Какъ не видать, и я тебя знаю, хозяинъ. Тысячу разовъ въ Астрахани встрѣчались.

— Э, я помню, — аманатъ.

Партановъ слегка вспыхнулъ. Онъ не любилъ, когда ему напоминали это.

— Да, былъ, да уже давно сплылъ и пересталъ быть, — проговорилъ онъ угрюмо.

— Ну, что же, оставайтесь у меня денька два, а тамъ видно будетъ, что вамъ дѣлать.

— Да мы, хозяинъ, знаемъ, что намъ дѣлать, — сказалъ Барчуковъ и тутъ же просто и искренно разсказалъ Носову все, что ему было приказано Копыловымъ.

Носовъ, выслушавъ, усмѣхнулся, что бывало съ нимъ чуть ли не разъ въ мѣсяцъ, и улыбка его, будто отъ непривычки губъ, была какая-то особенная, злая. На этотъ разъ Грохъ дѣйствительно злобно усмѣхнулся.

— Сотни людей загубляютъ пыткой, — думалось ему:- тысячи людей погибаютъ у нихъ въ ямѣ отъ сидѣнья, безвинно, зря, а захотятъ, тоже зря выпускаютъ, кого вздумается, сами побѣгъ устраиваютъ. Правители!

И онъ прибавилъ уже вслухъ:

— Да, правители!

Разспросивъ бѣглецовъ подробнѣе, кто они и что намѣрены дѣлать послѣ полнаго освобожденія, то есть прощенія воеводы, Носовъ узналъ, что четвертый бѣглецъ не вошелъ къ нему, и что это разбойникъ Шелудякъ. Грохъ поникнулъ головой, задумался, даже засопѣлъ, а черезъ мгновеніе вздохнулъ глубоко и проговорилъ вслухъ, но какъ бы самъ себѣ:

— Да, душегубъ, Каинъ, дьяволово навожденіе на землѣ, а, гляди, въ иныхъ дѣлахъ прямодушнѣе и достойнѣе самихъ нашихъ правителей. Вотъ что, молодецъ, — обратился Грохъ къ Партанову: — ты вызывался сбѣгать снести ему хлѣба и воды. Скажи ему, что я съ него клятву сымаю, пускай идетъ. Что за дѣло было между нами, какой переплетъ былъ, то, скажи, Грохъ запамятовалъ и его нынѣ хоть недѣлю цѣлую укрывать будетъ. Когда самъ Господь Іисусъ Христосъ на крестѣ разбойника простилъ, такъ я уже, грѣшный человѣкъ, истомленный тоже будто на крестѣ, гдѣ мнѣ сердце распинаютъ, могу тоже разбойника лютаго простить и къ себѣ въ домъ взять.

Голосъ Гроха при этихъ словахъ звучалъ такъ диковинно, что трое бѣглецовъ поняли, какая въ груди хозяина буря поднялась. Будто вспомнилъ онъ что-то и злоба заклокотала въ немъ.

Въ этотъ же вечеръ четверо бѣжавшихъ каторжниковъ сидѣли въ небольшой горницѣ въ подвальномъ этажѣ дома Носова. Они уже сыто поѣли. Разстрига давно дремалъ и клевалъ носомъ, но за то другіе трое вели тихую бесѣду осторожно и вполголоса съ самимъ хозяиномъ, сидѣвшимъ передъ ними. Грохъ вышелъ изъ дому, объявивъ домочадцамъ, что идетъ въ гости, а самъ, обойдя пустырь, проникъ въ подвалъ къ своимъ гостямъ, изъ которыхъ понравились ему особенно двое… Многіе знакомцы и друзья Гроха въ городѣ, знавшіе его, какъ угрюмаго и молчаливаго человѣка, подивились бы, какъ словоохотливо и красно толковалъ теперь Грохъ Партанову о томъ, что порядки на Руси таковы, при коихъ доброму человѣку житья нѣтъ, а ложись да умирай.

Часа три пробесѣдовали новые знакомые и разстались чуть не друзьями.

— Славныхъ два молодца попались мнѣ,- думалъ Грохъ, уходя отъ гостей и пробираясь тѣмъ же пустыремъ. — Если мнѣ начать счетъ сводить, то изъ всѣхъ двухъ сотенъ, что я подобралъ, эти будутъ изъ лучшихъ. Да, ребята хорошіе. — И, подумавъ, Носовъ прибавилъ:

— А домъ-то, все-таки, продаешь, изъ гнѣзда бѣжишь, потому что, все-таки, подѣлать ничего не можешь.

Грохъ вздохнулъ, остановился и, поднявъ голову, сталъ глядѣть на звѣздное ночное небо.

— Какъ тамъ у васъ-то, звѣздочки, ладно да хорошо, — шепнулъ онъ самъ себѣ. — А у насъ-то, у насъ что творится! Ржевскій — воеводой, правителемъ, а я вотъ, Грохъ, посадскій, а, гляди, черезъ мѣсяцъ и вовсе шатуномъ буду по всей Руси.

XVII

Черезъ два дня по освобожденіи, какъ было указано подьякомъ, Барчуковъ, а вмѣстѣ съ нимъ, конечно, и Партановъ, отправились оба въ кремль, около полудня, прямо въ воеводское правленіе. Барчуковъ смущался и все повторялъ:

— А ну, какъ онъ насъ въ яму пошлетъ?

Партановъ, наоборотъ, былъ совершенно спокоенъ и увѣренъ, что это все ихнія судейскія хитросплетенія.

— Воры они и алтынники, Степушка, — говорилъ Партановъ пріятелю. — Гляди, не мы первые эдакъ-то выпущены изъ ямы. Но живъ я не буду, покуда не разузнаю, какъ и за что тебя подьякъ освободилъ. Это, братецъ ты мой, хитрая хитрость. Ужъ кто-нибудь тебя да выкупилъ. А спасибо тебѣ, и я на волю попалъ.

Барчуковъ давно уже думалъ, что Варюша этому дѣлу причастна, что не даромъ онъ видѣлъ въ прихожей воеводы Настасью. Но, несмотря на новыя дружескія отношенія съ Партановымъ, молодецъ, все-таки, не хотѣлъ признаться и передать ему свои соображенія. Даже имя возлюбленной онъ ни разу не упомянулъ въ ямѣ при бесѣдѣ съ Лучкой. Онъ подробно и не разъ передалъ ему всѣ свои приключенія, но, все-таки, Ананьевыхъ не поминалъ.

Разстрига остался дома и не пошелъ съ ними къ воеводѣ просить прощенія, такъ какъ чувствовалъ себя совсѣмъ скверно и чуть не собирался уже умирать. Хорошая пища въ волю, свѣтъ и воздухъ подѣйствовали на изнуреннаго заключеніемъ пожилого человѣка, казалось, какъ бы ядовито. Онъ совершенно разнемогся и лежалъ, изрѣдка впадая въ бредъ.

Шелудякъ и подавно не захотѣлъ показываться воеводѣ на глаза, такъ какъ зналъ, что его уже никакъ власти не простятъ и послѣ третьяго побѣга засадятъ въ яму уже на цѣпи. Партановъ и менѣе смѣтливый Барчуковъ оба равно смекали, что между Грохомъ и душегубомъ есть что-то чудное, загадочное. Грохъ странно обращался съ этимъ разбойникомъ, у котораго на совѣсти было много человѣческихъ жизней. Какъ-то особенно холодно и ласково вмѣстѣ, свысока, но внимательно, будто духовникъ-священникъ съ своимъ духовнымъ сыномъ, грѣхи котораго онъ знаетъ наизусть и котораго по неволѣ долженъ прощать.

Войдя въ кремль и приблизившись къ воеводскому правленію, друзья еще издали увидали на крыльцѣ самого воеводу. Тучный Тимоѳей Ивановичъ сидѣлъ на вынесенной лавочкѣ въ прохладѣ, такъ какъ крыльцо дома было въ тѣни. Онъ сидѣлъ молчали недвижимо, упершись куда-то взоромъ, въ небо или на куполъ сосѣдней церкви, или же просто, закинувъ голову, дремалъ, какъ всегда Тутъ же на лавочкѣ стоялъ, около него, кувшинчикъ съ квасомъ и стаканъ. Вокругъ вился рой мухъ и лазалъ по стакану, лавкѣ, по рукамъ и, лицу властителя.

Площадь передъ правленіемъ была пустынна. Въ эту пору, благодаря жарѣ и часу отдохновенія большинства обитателей города, повсюду на улицахъ становилось тихо. Оба молодца подошли къ самому крыльцу и оба чувствовали сильное смущеніе. Вѣдь отъ этого дремлющаго, очумѣвшаго отъ сна и бездѣлья человѣка зависитъ ихъ судьба, ихъ жизнь, проснется онъ сейчасъ, невѣдомо какъ разсудитъ дѣло, зря разозлится и зря пошлетъ ихъ обратно въ яму.

Оба молодца, приблизившись къ ступенькамъ крыльца шагахъ въ пяти отъ сидящаго воеводы, упали на колѣни. Теперь только они разглядѣли вблизи, что глаза воеводы были прищурены, можетъ быть, отъ дремоты, а можетъ, просто отъ жары, а то и отъ лѣни глядѣть…

— Прости насъ, помилуй, помилосердуй, Тимоѳей Ивановичъ, — произнесъ Барчуковъ.

— Прости, помилуй, — прибавилъ и Партановъ на распѣвъ.

Оба они поклонились въ землю и приподняли снова головы отъ нижней каменной ступени, дожидая рѣшенія участи. Но воевода молчалъ, и они услышали вдругъ легкій сапъ. Воевода крѣпко спалъ, сидя.

— Ишь идоломъ какимъ раскапустился, — произнесъ Партановъ вслухъ, чуть не въ лицо заснувшему. Барчуковъ даже обмеръ отъ страху.

— Ей Богу, идолъ. Гляди, Степа, рыло-то какое.

— Полно, — шепнулъ Барчуковъ.

— Чего полно, — громко говорилъ Партановъ. — Нешто, ты думаешь, этого идола разбудишь? Его теперь палкой по макушкѣ — и то не сразу въ чувство приведешь. Рыло-то, сдается, какъ у мертваго…

— Полно, ей-Богу, съ тобой бѣда, — шепталъ Барчуковъ.

Партановъ разсмѣялся и началъ умышленно кашлять. Но воевода все спалъ и сопѣлъ.

— Что-жъ это? Пѣтухомъ, что-ль, закричать?

И прежде чѣмъ Барчуковъ успѣлъ пальцемъ двинуть, чтобы остановить пріятеля, Партановъ, какъ настоящій искусникъ и не хуже Варваци, такъ дивно прокричалъ «кукуреку» на всю площадь, что воевода раскрылъ глаза и мутнымъ взоромъ озирался вокругъ себя. Не даромъ онъ любилъ домашнихъ птицъ. Казалось, даже во снѣ воевода какъ знатокъ смекнулъ, что кричитъ самый породистый цицарскій пѣтухъ.

— Прости, помилосердуй, — заговорилъ Барчуковъ съ самымъ жалобнымъ лицомъ, и оба пріятеля снова повалились въ землю.

Не сразу Ржевскій сообразилъ въ чемъ дѣло. Ему уже, конечно, доложили, что изъ подъ стражи бѣжало четыре человѣка, изъ которыхъ извѣстный разбойникъ Шелудякъ бѣжалъ уже не въ первый разъ. Воевода шибко злился; но пуще всего онъ былъ золъ за побѣгъ извѣстнаго въ краю душегуба, такъ какъ изъ-за него ему уже разъ былъ выговоръ съ Москвы. Если опять подъ Краснымъ Яромъ начнутъ гибнуть проѣзжіе, опять пойдутъ жалобы, опять будетъ нахлобучка воеводѣ.

Такимъ образомъ, благодаря Шелудяку, бѣгство Партанова, Барчукова, а тѣмъ паче разстриги, неизвѣстно даже за что сидѣвшаго въ ямѣ, было Ржевскому — трынъ-травой. Наконецъ, воевода призналъ лица молодцевъ, хорошо ему знакомыхъ.

— А, вы, бѣгуны! Чего на глаза лѣзете! — проговорилъ, наконецъ, Тимоѳей Ивановичъ, какъ бы совсѣмъ приходя въ себѣ.

— Прости, помилуй, — сказалъ Барчуковъ и повторилъ слово въ слово то, что приказывалъ ему подьякъ. Совѣсть мѣшала ему оставаться на свободѣ и потому пришелъ онъ просить воеводу или милосердно простить его вину, или же, по волѣ своей властной, государевой, отправить его опять въ яму. То же повторилъ, почти тѣми же словами, и Партановъ.

Воевода сопѣлъ и молчалъ… Затѣмъ, онъ налилъ себѣ квасу, выпилъ стаканъ, потомъ налилъ другой и отпилъ еще половину, а остатокъ выхлестнулъ въ лице Барчукова. Шутка властителя свидѣтельствовала о томъ, что дѣло обстоитъ благополучно. Воевода, дѣйствительно, уже собирался сказать: «Ну, васъ, Богъ съ вами», но вдругъ повелъ какъ-то бровями и проговорилъ:

— Ладно, приведите мнѣ сообщника Шелудяка, и тогда я васъ прощу и освобожу.

— Гдѣ же его теперь найти? Вмѣстѣ съ вѣтромъ бѣгать т не съищешь, — заговорилъ Партановъ. — Онъ и бѣжалъ-то не съ нами, мы въ одну сторону, а онъ въ другую. Помилосердуй, гдѣ же намъ найти его.

— Мое слово воеводино крѣпко, — заговорилъ Ржевскій. — Пошли, ищите душегуба, гдѣ хотите — по всей Астрахани, по всей округѣ, по всѣмъ приписнымъ городамъ астраханскимъ, хоть на Веницейское море идите, а словите мнѣ разбойника. Приведите вотъ сюда и получите прощеніе всѣмъ своимъ злодѣйствамъ. А покуда не смѣть на глаза мнѣ казаться. Не смѣть никакихъ воротъ кремлевскихъ переступать. Увижу, въ яму отправлю и на цѣпь посажу.

Къ удивленію Барчукова, Партановъ вдругъ согласился за обоихъ, сталъ даже благодарить воеводу и объявилъ, что они все свое усердіе приложатъ съ пріятелемъ, чтобы скорѣйше розыскать и привести душегуба Шелудяка.

— Ну, вотъ ладно, ступайте.

Когда друзья отошли на нѣкоторое разстояніе отъ крыльца воеводскаго правленія, то Барчуковъ невольно воскликнулъ:

— Что ты очумѣлъ, что ли? Нешто можно? Хоть онъ и разбойникъ, а, все-таки, воля твоя, у меня сердца не хватитъ прійти вотъ, свалить его, взять и тащить въ яму. Зачѣмъ ты пообѣщался? Все же таки это — предательство. Ужъ лучше застрѣлить его, чѣмъ предавать воеводѣ, лучше голову отрубить, чѣмъ онъ заживо сгніетъ въ ямѣ.

— Дурень, ты, дурень, Степка. Нешто я выдавать буду Шелудяка? Ты пойми, что воевода надумалъ. Выпустилъ насъ на волю не гуляющими людьми безъ алтына въ карманѣ, безъ крова, а выпустилъ насъ якобы своими на службѣ у него состоящими повытчиками или сыщиками. Понялъ ты это, или нѣтъ? Мы вѣдь теперь сыщики, во всякій домъ влѣзать можемъ, всякаго добра требовать. Хочешь, вотъ сейчасъ въ любомъ домѣ я намъ обѣдать потребую. Сыщики де пришли отъ Тимоѳея Ивановича. Намъ де отъ него государскій указъ разыскивать двухъ или трехъ бѣжавшихъ разбойниковъ! Пойми, что намъ всюду дорога теперь, всюду почетъ и страхъ. Мы съ тобой, братъ Степка, не только на волѣ, а мы важные люди. А когда-то мы душегуба разыщемъ, да когда-то къ воеводѣ приведемъ, то невѣдомо. Будетъ это, братецъ мой, можетъ какъ разъ дня за два, за три до свѣтопреставленія.

— А коли попадемся ему на глаза? — спросилъ Барчуковъ.

— Что же, попадемся, — заоретъ на насъ, а мы въ отвѣтъ: ищемъ, молъ. Да и опять же, братецъ мой, утро вечера мудренѣе. Что черезъ недѣли двѣ будетъ съ нами или въ Астрахани, кто про то вѣдать можетъ. Можетъ, вся Астрахань къ тому времени провалится въ тартарары. Что впередъ-то загадывать!

Барчуковъ ничего не отвѣтилъ пріятелю, но рѣшилъ, однако, мысленно въ тотъ же вечеръ или на другой день повидать Копылова, или подослать къ нему кого-нибудь, чтобы узнать, какъ быть въ виду указа воеводы. Вернувшись къ Носову, друзья узнали, что Шелудякъ уже исчезъ, вѣроятно, уйдя домой, т. е. на большую дорогу, къ Красному Яру.

XVIII

Въ самомъ началѣ Стрѣлецкой слободы ближе къ каменному городу и кремлю стоялъ пространный каменный домъ, съ деревянными кругомъ постройками.

Прежній владѣлецъ дома, теперь давно покойникъ, былъ стрѣлецкій сотникъ по имени Еремѣй Сковородинъ. Онъ какъ-то вдругъ разжился послѣ одного изъ походовъ, еще въ началѣ царствованія царя Алексѣя. Говорили въ городѣ, что будто бы въ числѣ военной добычи сотнику досталась кадушка съ червонцами. Такъ или иначе, но Еремѣй Сковородинъ послѣ похода отстроился и перешелъ изъ простой избы въ большія палаты. Но этого мало. Слухъ о кадушкѣ золота возникъ потому, что Сковородинъ купилъ подъ городомъ землю, завелъ огороды и баштаны, гдѣ сталъ разводить всякое «произростаніе» — овощи и фрукты, а дыни и арбузы появились сотнями… Эти огороды стали вскорѣ приносить очень большой доходъ. Сковородинъ сталъ отправлять обозы, чуть не маленькіе караваны своихъ произведеній. Дыни его пошли даже въ Москву, гдѣ стали славиться ароматомъ, и бояре первопрестольной угощались дивными пахучими дынями, именовавшимися ужъ не просто астраханскими, а получившими въ шутку имя: «Сковородскія вонючки». Имя стрѣльца стало «знаемо» на Москвѣ.

Богатый и почитаемый въ городѣ Сковородинъ женился, когда имѣлъ уже полъ-ста лѣтъ на плечахъ, на молоденькой и хорошенькой калмычкѣ, купленной имъ за десять рублей на базарѣ себѣ въ услуженье. Лукавый попуталъ пожилого стрѣльца. Онъ божился, что никогда не женится, все неподходящи, неказисты, бѣдны да худорожи были для него всѣ городскія невѣсты. А тутъ послѣ всякаго бракованія обвѣнчался съ калмычкой, конечно, послѣ предварительнаго крещенія ея и наименованія христіанскимъ именемъ Авдотьи. По батюшкѣ стали величать молодую стрѣльчиху Борисовной, по имени ея воспреемника отъ купели, какъ было въ обычаѣ. Шутники же прозвали Сковородину Авдотьей Базаровной.

Стрѣлецъ прожилъ съ женой счастливо лѣтъ двадцать пять и прижилъ многое множество дѣтей, болѣе полуторы дюжины, и умеръ уже лѣтъ восьмидесяти отъ роду.

Всего удивительнѣе было то обстоятельство, что всѣ рожденныя Авдотьей Базаровной дѣти — были дѣвочки, всѣ плохого здоровья, и почти всѣ умирали на пятилѣтнемъ возрастѣ. Шутники, коихъ много водилось въ Астрахани, увѣряли, что дѣвочки стрѣльчихи «чумятся», какъ лягавые щенки на первыхъ мѣсяцахъ, и не выносятъ этой прирожденной и неизбѣжной чумы.

Изъ всѣхъ дѣвочекъ теперь оставалось у вдовы Сковородиной всего пять дѣвицъ. Всѣ онѣ были, конечно, дѣвицы на возрастѣ и невѣсты, но выдавать ихъ замужъ стрѣльчиха не спѣшила, все откладывала и выжидала. А чего? Никому было невѣдомо!

На это было у вдовы двѣ причины. Съ одной стороны, она не хотѣла выдавать приданаго, т. е. отдѣлить часть баштановъ и садовъ въ пользованіе зятя съ будущей семьей, а сдѣлать это была обязана завѣщаніемъ покойника Съ другой стороны, стрѣльчиха калмычка, когда-то по своему очень красивая и шустрая на видъ, теперь располнѣла и облѣнилась до невозможности. Вдова, которой было теперь менѣе пятидесяти лѣтъ, была сѣда какъ лунь и выглядывала женщиной лѣтъ семидесяти.

— Точь въ точь нашъ воевода Тимоѳей Ивановичъ! — говорили про вдову знакомые.

Отъ скупости стрѣльчихи произошло то, что ея дочери сидѣли въ дѣвкахъ и чуть съ ума не спятили отъ ежечасныхъ воздыханій по женихамъ.

Всѣ постоянные разговоры, бесѣды и шептанье сестрицъ Сковородиныхъ между собой и съ мамками сводились къ одной мечтѣ: «женихъ и вѣнецъ!» Всѣ онѣ относились къ матери крайне враждебно, бранились съ ней, грубили и даже въ глаза звали ее тоже Авдотьей Базаровной. Не разъ каждая изъ нихъ бывала и наказана за грубость розгами.

Впрочемъ, прозвище это уже уцѣлѣло теперь только у враговъ стрѣльчихи, вообще же въ городѣ она была извѣстна исключительно подъ краткимъ именемъ «Сковородихи».

Такъ какъ женщины и дѣвицы въ общество не показывались, сидѣли дома или выходили погулять тоже промежъ своего женскаго пола, то гостей мужчинъ у вдовы, конечно, не бывало никогда, за исключеніемъ родственниковъ или близкихъ друзей покойнаго мужа. Въ числѣ этихъ друзей былъ прежде и ватажникъ Климъ Ананьевъ, но теперь приключившійся ударъ заставилъ его прекратить посѣщенья хорошихъ знакомыхъ. Варюша, видавшаяся прежде съ дѣвицами Сковородиными и даже очень подружившаяся съ младшей изъ сестеръ, — послѣ своей попытки на самоубійство, тоже перестала видаться съ подругами. Сковородиха объявила, что не позволитъ дочерямъ сноситься «съ дѣвкой утопкой», боясь, что дурной примѣръ Варюши заразитъ и ея дочерей.

— Ну, вдругъ и мои учнутъ бѣгать топиться! — говорила она своей любимицѣ Айканкѣ, родомъ тоже калмычкѣ, но некрещеной.

— Твои дѣвицы и такъ бѣшеныя собаки и потому воды должны бояться, — отвѣтствовала злючая Айканка, прямо и искренно.

Эта калмычка, первый совѣтникъ хозяйки, главный заправитель въ домѣ, гроза дѣвицъ и всѣхъ домочадцевъ Сковородихи, появилась въ домѣ тотчасъ послѣ смерти стрѣльца. Старая, лѣтъ 70, сѣдая и лохматая, злая до нельзя, даже стучавшаяся иногда отъ гнѣва и злобы головой объ стѣну — Айканка поѣдомъ ѣла всѣхъ дочерей Сковородихи и ея мамокъ.

Но сама вдова обожала свою калмычку, какъ свою землячку, и тайкомъ отъ дочерей говорила съ ней на родномъ нарѣчіи, вспоминала родимую сторону, откуда была выкрадена и уведена на продажу въ рабство.

Пять дочерей, уцѣлѣвшихъ у богатой Сковородихи отъ полуторы дюжины, были всѣ, кромѣ одной самой послѣдней, очень нехороши собой. Всѣ онѣ были болѣзненныя, хилыя, да къ тому же отъ тоскливаго ожиданья выйти замужъ за кого бы то ни было всѣ глядѣли уныло, сонно, оживляясь только въ минуты раздраженія и досады, обозленныя въ чемъ-нибудь вѣдьмой Айканкой.

Дѣвицъ звали: Марья, Павла, Александра, Глафира и Дарья. Но Сковородиха звала всегда дочерей схожими уменьшительными именами: Машенька, Пашенька, Сашенька, Глашенька и Дашенька. Первой Машенькѣ было уже лѣтъ подъ тридцать, и она была самая умная, но и самая злая изъ всѣхъ, такъ какъ наиболѣе натерпѣлась и наиболѣе наждалась жениха. При этомъ у Машеньки врядъ ли выпадала одна недѣля, чтобы у нея не отдувалась щека и не болѣлъ зубъ или глазъ. И вѣки вѣчные ходила она подвязанная съ опухолью на щекѣ отъ зубной боли или отъ ячменя. Изрѣдка она рѣшалась и выдергивала больной зубъ у знахаря-армянина, лѣчившаго всячески всю Астрахань. Но за то особенно досаждали ей эти проклятые ячмени. Только что одинъ большущій ячмень, — багровый до черноты и вострый какъ гвоздь, — пройдетъ, какъ на другомъ глазу, а то и рядомъ на томъ же — другой полѣзетъ рости. И три четверти своей жизни проходила Машенька либо кривая съ тряпкой на глазу, либо косорожая съ тряпкой на щекѣ.

Зубы, женихи и ячмени, ячмени, женихи и зубы — за все время дѣвичества были тремя заботами Машеньки, но уничтожить ячмени, предотвратить флюсы и пріобрѣсти мужа ей, какъ кладъ, не давалось.

Вторая дочь Сковородихи, Пашенька, была недурна лицемъ, чрезвычайно тихая, ангельски добрая сердцемъ, но за то горбатая почти съ рожденья. Она менѣе всѣхъ сестеръ мечтала о замужествѣ, а между тѣмъ про нее-то чаще всего говорили молодцы при встрѣчѣ на улицѣ.

— Экая добрѣйшая и ласковая съ лица. Обидно только, что изуродована мамкой.

У третьей — Сашеньки — была тоже хворость и диковинная. Самъ знахарь-армянинъ, призванный однажды на совѣтъ, подивился… Сашенька была на видъ здоровая дѣвица, румяная, даже неособенно худа тѣломъ, но у нея постоянно раза два въ году ломались кости. При всякомъ черезчуръ сильномъ движеніи и паче того при паденіи, у Сашеньки то рука, то нога хряснетъ, и пополамъ!.. Разъ даже шея у нея попортилась, а голова, свернувшись, долго была на боку, и прозвище «Сашки-кривошейки» такъ за ней и осталось, хотя теперь голова и шея были снова на мѣстѣ. Хворость эту тщательно въ домѣ скрывали всѣ, чтобы не порочить дѣвицу.

Сашенькѣ, однако, было всего мудренѣе замужъ выйти. Какого бы тихаго, ласковаго и скромнаго мужа ни послала ей судьба, а по неволѣ, все-таки, про него пошла бы тотчасъ худая слава, что онъ, видно, шибко жену бьетъ, коли все кости у нея ломаются.

Четвертая — Глашенька — была дѣвица очень недурная, на одни глаза, и совсѣмъ не подходящая невѣста для другихъ. Глашенька была огромнаго роста, чуть не косая сажень въ плечахъ, съ здоровенными ногами и руками. Если у ея сестры Сашеньки легко ломались члены, то у нея ни ноги, ни руки, казалось, ломомъ бы не перешибить. Но и эту здоровенную дѣвицу не миновала общая участь семьи Сковородиныхъ. Она тоже страдала и подчасъ сильно отъ какой-то хворости, о которой всѣ въ домѣ ужъ совсѣмъ упорно молчали. Когда кто, случалось, заговаривалъ между собой о недугѣ Глашеньки, то она дралась и съ сестрами, и съ мамушками, и съ домочадцами. А при ея дородствѣ и силѣ отъ ея колотушекъ бывало всякому накладно. Что собственно за хворость была у Глашеньки, сказать было бы очень трудно.

Злюка Айканка постоянно уговаривала свою барыню Авдостью Борисовну — никогда Гдашеньку ни за кого замужъ не выдавать, изъ опасенія на счетъ собственной особы и собственной сохранности отъ зятя.

— Вѣрно тебѣ сказываю, мать моя, — говорила семидесятилѣтняя Айканка пятидесятилѣтней Сковородихѣ, изъ уваженія къ ея состоянію величая ее матерью. — Не засватывай и не выдавай ты Гдашеньку ни за кого. Какой бы честный человѣкъ ее за себя ни взялъ, онъ послѣ вѣнца придетъ къ тебѣ и тебя за Глашеньку отдуетъ. Всякое другое мужчина спуститъ женѣ, а эдакую причину не спуститъ. За обманъ и подложное бракосочетаніе къ воеводѣ тебя потянетъ. А не то и того хуже — исколотитъ тебя до полусмерти: не надувай, молъ, товаромъ.

Наконецъ, пятая и послѣдняя дочь стрѣльчихи, Дашенька, которой было всего 15 лѣтъ, — была какъ отмѣтный соболь въ семьѣ Сковородихи: умница и красавица, бойкая и вострая словами, глазами, ухватками.

— Вьюнъ-Дашка! — говорили про нее. Иногда просто звали: нашъ вьюнъ!

Дашенька была любимцей и у матери, и у сестеръ, и у всѣхъ въ домѣ. Даже злая Айканка съ ней не грызлась, и эту вѣдьму Дашенька умѣла обезоружить или лаской, или въ минуты вспышки острымъ словечкомъ-смѣшнымъ и необиднымъ. Злые языки, не зная, чѣмъ попрекнуть хорошенькую дочку Сковородихи, подшучивала на счетъ времени ея рожденья. Дашенька родилась уже послѣ смерти стараго стрѣльца Еремѣя, да еще въ день годового поминовенья покойнаго. Лицемъ же Дашенька была совсѣмъ вылитый соборный дьяконъ Митрофанъ, красавецъ писанный и извѣстный въ городѣ этой своей красотой столько же, сколько и жадностью къ деньгамъ. Отецъ дьяконъ часто навѣдывался къ Сковородихѣ послѣ похоронъ стараго стрѣльца, чтобы утѣшить вдову. Но этотъ утѣшитель немного только пережилъ самого стрѣльца и умеръ за столомъ, объѣвшись на какихъ-то поминкахъ. Иначе бы у Сковородихи, по увѣренію злоязычныхъ астраханцевъ, ея недруговъ, было бы теперь много еще такихъ хорошенькихъ Дашенекъ.

Дашенька была первой пріятельницей Варюши Ананьевой, и прежде подруги видались часто. Со времени рокового бѣгства Варюши изъ дому и всего происшествія, дѣвушки видѣлись всего одинъ разъ.

Поступокъ Варюши имѣлъ, однако, на Дашеньку большое вліяніе. Она не убѣжала, но стада еше смѣлѣе съ матерью. Она заявила теперь, что черезъ годъ будетъ замужемъ или тайкомъ продастся въ караванъ и уйдетъ въ неволю.

Дашенька не мечтала о женихахъ, какъ ея сестры, желая вообще получить, какъ онѣ, кого ни на есть въ мужья. Вьюнъ Дашка была уже влюблена, но никто этого не зналъ. Даже самъ молодецъ, ей полюбившійся, ничего не вѣдалъ.

Бѣлокуренькой какъ ленъ, лохматенькой какъ болонка и бѣленькой какъ снѣгъ, дѣвушкѣ приглянулся одинъ молодецъ, черный какъ смоль, съ угольными глазами и не русскаго, а азіатскаго происхожденія…

XIX

Новые пріятели Партановъ и Барчуковъ, очутившись на свободѣ, стали подумывать, какъ пристроиться. Не только ловкій Лучка, но и менѣе смѣлый московскій стрѣлецкій сынъ надѣялись, что воевода забудетъ про то условіе, на которомъ отпустилъ ихъ на свободу. Барчукову было не трудно найти себѣ тотчасъ мѣсто. Онъ пользовался хорошей славой въ городѣ и многіе знали, что если бы не его исторія сватовства за дочь богатаго ватажника, то онъ теперь былъ бы попрежнему главнымъ заправителемъ въ большомъ торговомъ дѣлѣ Ананьева.

Партанову было, конечно, гораздо мудренѣе найти себѣ занятіе. Его слава въ Астрахани была совершенно иная, слава дурашнаго парня, который недѣлю цѣлую золотой человѣкъ, а тамъ вдругъ придетъ запой, и онъ исколотитъ чуть не до смерти своего же хозяина съ домочадцами.

Пріютившій у себя бѣжавшихъ, чудной посадскій человѣкъ Грохъ взялся помочь обоимъ, въ особенности Барчукову, и черезъ нѣсколько дней москвичъ былъ уже, по рекомендаціи Носова, въ услуженіи у нѣмца Гроднера. Сомнительный германецъ уже давно лишился помощника, такъ сказать, правой руки въ лицѣ одного такого же подозрительнаго германца, какъ и онъ самъ. Помощникъ этотъ былъ убитъ по пути въ Черный Яръ напавшими разбойниками, и смерть его, — справедливо или напрасно, — свалили на того же извѣстнаго душегуба Шелудяка. Гроднеръ долго пріискивалъ себѣ подходящую личность, но не находилъ. Ручательство Носова и собственный проницательный взглядъ серцевѣда побудили его согласиться принять къ себѣ Барчукова.

— Дѣло будетъ не мудреное, — сказалъ новый хозяинъ, нанимая парня:- отвозить да привозить деньги, да держать языкъ за зубами о томъ, что дѣлаешь, чтобы не подстерегли и не убили ради ограбленія. Да, кромѣ того, вообще прималкивать и не болтать о моихъ дѣлахъ.

Барчуковъ, конечно, обѣщался исполнять свою должность усердно. Жалованье было сравнительно очень большое, а иноземецъ на видъ степенный, тихій и, вѣроятно, честный и справедливый въ расчетѣ. Думать было нечего. Черезъ два дня Барчуковъ уже жилъ въ домѣ новаго хозяина.

Осипъ Осиповичъ Гроднеръ былъ собственно полунѣмецъ, полуеврей, уроженецъ королевства Польскаго, слѣдовательно, и полуполякъ. Кто изъ трехъ преобладалъ въ немъ, трудно было сказать. Въ аккуратности веденія своихъ дѣлъ онъ былъ чистокровный нѣмецъ, въ умѣніи быстро нажиться, вездѣ найти себѣ большое или маленькое дѣло для оборота, въ умѣньѣ ловко увернуться, нигдѣ не попасть въ просакъ и вездѣ постоянно, ежедневно зашибать деньгу, обличало въ немъ истаго жида. По страстной любви къ мѣсту своего рожденія, куда онъ надѣялся снова и вскорѣ вернуться, чтобы успокоиться отъ дѣлъ на старости лѣтъ, и по искреннему религіозному чувству, какъ ревностный католикъ, носившій на груди чуть ли не полтора десятка разныхъ ладонокъ, образковъ, это былъ полякъ.

Осипа Осиповича всѣ знали въ Астрахани, не имѣли причины не уважать, но уважали какъ-то нехотя и положительно не долюбливали. Очень не многіе догадывались, что онъ жидъ, и это спасло его, такъ какъ въ городѣ не любили израильскихъ сыновъ. Являвшіеся сюда евреи не уважались, да и дѣла ихъ шли сравнительно плохо, такъ какъ въ народонаселеніи были у нихъ соперники и враги — армяне. Гроднеръ съумѣлъ устроиться въ Астрахани. Незамѣтно изъ маленькаго и бѣднаго жидка безъ единаго пріятеля и даже безъ пристанища, въ десять лѣтъ онъ съумѣлъ сдѣлаться домовладѣльцемъ и заимодавцемъ многихъ торговыхъ людей изъ православныхъ и инородцевъ. Выдача денегъ въ займы подъ залогъ товаровъ и въ ростъ была отчасти новинкой въ Астрахани, Гроднеромъ введенной.

Сначала нуждающіеся въ наличныхъ деньгахъ люди относились къ Гроднеру подозрительно, или же глядѣли какъ на дурня, неизвѣстно зачѣмъ дающаго свои деньги на чужое дѣло. Но по немножку Гроднеръ пріучилъ обывателей пользоваться его помощью и даже понять всю взаимную отъ нея выгоду и полізу.

Въ то время, когда Барчуковъ замѣстилъ у сомнительнаго нѣмца его убитаго приказчика, дѣла Гроднера процвѣтали и очень немногимъ было извѣстно, откуда у него много денегъ. Именно о своемъ источникѣ дохода и молчалъ, на сколько можно, Гроднеръ и строго заказалъ молчать новому приказчику, Барчукову. Оказалось на дѣлѣ, что около полуторы дюжины астраханскихъ кабаковъ были почти собственностью Гроднера, если не формально, то въ дѣйствительности.

Если въ этихъ кабакахъ были собственники хозяева изъ православныхъ и мѣстныхъ обывателей, то всѣ были въ долгу у Гроднера, а доходы шли прямо въ его руки. Впрочемъ, одна треть всѣхъ этихъ питейныхъ домовъ была даже съ самаго сначала открыта на деньги Гроднера. Люди, задолжавшіе ему, подавали въ приказную избу заявленіе, получали разрѣшеніе и начинали вести дѣло на удивленіе обывателей и пріятелей, знавшихъ ихъ разстроенныя дѣла.

Разумѣется, Гроднеръ чуялъ, что со дня на день воевода узнаетъ, что онъ собственникъ множества питейныхъ домовъ, но что же изъ этого? Если есть законъ, воспрещающій жиду торговать виномъ, такъ его и тамъ въ столицѣ не исполняютъ. Все будетъ зависитъ отъ благоусмотрѣнія добраго Тимоѳея Ивановича.

Однако, за послѣднее время Гроднеръ былъ почему-то сумраченъ, чаще объѣзжалъ свои кабаки, часто толкался въ народѣ, прислушивался и самъ не могъ уяснить себѣ своей боязни. Чудилось ему — вотъ не нынче, завтра разразится какая-либо буря, и отъ этой бури прежде всего, конечно, погибнетъ источникъ его благосостоянія. Никто въ городѣ, отъ воеводы и митрополита до послѣдняго приказчика въ каравансераяхъ, гдѣ были склады всякаго товара, ничего не замѣчалъ новаго и зловѣщаго въ Астрахани. А Осипъ Осиповичъ уже тревожно теребилъ свою черную какъ смоль бородку, свои крѣпко завивающіеся на головѣ волосы и упрямыя букли на вискахъ. Букли эти онъ, конечно, не дѣлалъ, не пристраивалъ, а, напротивъ, всячески уничтожалъ, приглаживалъ и примазывалъ, но онѣ, по волѣ тайныхъ силъ природы, завивались въ пейсы сами собой.

Гроднеръ начиналъ все чаще подумывать, что пора распутать свои дѣла, сбыть съ рукъ всѣ кабаки и, собравъ деньги, ѣхать на родину. Тамъ дикихъ стихійныхъ силъ въ народонаселеніи нѣтъ, и не можетъ, какъ здѣсь, вдругъ налетѣть ураганъ и разнести цѣлый городъ или цѣлый уѣздъ.

Съ перваго же дня найма новаго приказчика Гроднеръ сталъ совѣщаться съ умнымъ и степеннымъ Барчуковымъ и, наконецъ, повѣдалъ ему искренно свое желаніе.

— Кабы я нашелъ человѣка, который бы взялъ дѣло себѣ и помогъ мнѣ собрать мои алтыны, то я сдалъ бы все охотно и уѣхалъ домой.

— Вотъ я женюся на богатой купчихѣ и возьму ваше дѣло, — шутилъ Барчуковъ.

Если самъ Гроднеръ не могъ найти такого покупщика, то Барчуковъ, конечно, и подавно не могъ помочь ему. Среди торговыхъ людей Астрахани были дѣльцы всякаго рода, знатоки и искусники по торговлѣ на всѣ лады и въ разныхъ промыслахъ и производствахъ. Найти же такого, который бы счелъ дѣло Гроднера выгоднымъ и вѣрнымъ, было трудно. Какъ это вино продавать? Съ такимъ непокладнымъ товаромъ возиться?

Барчуковъ въ одну недѣлю смекнулъ, однако, что дѣло его хозяина, быть можетъ, выгоднѣе многихъ другихъ торговыхъ дѣлъ, что если бы взяться за это дѣло съ деньгами, напримѣръ, ватажника Ананьева, то никакіе учуги, никакія сельди, бѣлуги и осетры не принесутъ тѣхъ же барышей.

Барчуковъ былъ собственно доволенъ своимъ занятіемъ. Онъ постоянно долженъ былъ объѣзжать питейные дома хозяина, смотрѣть, чтобы тамъ не плутовали, считать деньги и брать выручки. Онъ привозилъ хозяину, или же отвозилъ, иногда довольно крупныя суммы въ сотни рублей, кому-нибудь изъ астраханскихъ жителей.

Однажды пришлось ему отнести пятьдесятъ рублей тому же своему освободителю, поддьяку Копылову. Поддьякъ узналъ тотчасъ же молодца, принялъ деньги, сосчиталъ и усмѣхнулся лукаво.

— На хорошее мѣсто угодилъ ты, парень, — сказалъ поддьякъ. — Разживайся въ приказчикахъ у Осипа Осиповича, — промолвилъ онъ. — Самъ столько же денегъ загребай и насъ тогда не забывай. Вспомни одолженіе и отплати. Сидѣть бы тебѣ теперь въ ямѣ.

На вопросъ Барчукова, какъ ему быть съ рѣшеніемъ воеводы на счетъ поимки Шелудяка, — Копыловъ отвѣчалъ кратко:

— Да наплюй!

Въ свободное отъ порученій и занятій время Барчуковъ навѣдывался въ ту улицу, гдѣ пребывали ежечасно и ежеминутно всѣ его помыслы и мечты. Онъ отправлялся, большею частью, въ сумерки или поздно вечеромъ поглядѣть и постоять недалеко отъ дома Ананьева, увидать хотя издали и среди мрака ночи въ освѣщенномъ окнѣ фигуру Варюши. Итти внутрь двора и дерзко пролѣзать снова въ домъ и въ горницу хозяйской дочери Барчуковъ уже не рѣшался; онъ зналъ теперь, что это, по закону, если не государскому, то по закону собственнаго издѣлія Тимоѳея Ивановича, считалось великимъ преступленіемъ. А избави Богъ опять попасть въ яму.

Барчуковъ до сихъ поръ навѣрно не зналъ, какъ и за что освободилъ его Копыловъ. Онъ, конечно, подозрѣвалъ, что Варюша выкупила его, переславъ съ Настасьей поддьяку тѣ деньги, которыя тайкомъ отъ отца могла скопить. Но, однажды случайно пойманный новымъ хозяиномъ близъ дома Ананьева, Барчуковъ послѣ искренней бесѣды съ Гроднеромъ сказалъ причину, побуждающую его стоять истуканомъ около дома ватажника, и вдругъ узналъ отъ него же всю истину. Деньги, около двадцати пяти рублей, были заняты Варюшей для спѣшнаго дѣла у того же Осипа Осиповича съ тѣмъ, чтобы возвратить по смерти Ананьева не болѣе, не менѣе какъ сто рублей.

— Пойми, малый, — говорилъ Гроднеръ: проживи ватажникъ еще десять лѣтъ, пропали мои деньги совсѣмъ. Ну, а на мое счастье умри онъ въ скорости, получу хорошій барышъ.

— Охъ, кабы онъ померъ, — воскликнулъ въ отвѣтъ Барчуковъ: такъ я бы, хозяинъ, отъ радости всѣ двѣсти отдалъ бы тебѣ самъ.

Почти ежедневно отправлялся Барчуковъ поглядѣть на окна возлюбленной или встрѣтить ненарокомъ и перетолковать украдкой съ Настасьей, передать два-три слова привѣта ея боярышнѣ. Почти тоже каждый день ходилъ онъ и къ новому знакомому Носову, котораго очень полюбилъ и уважалъ. У Гроха онъ часто видался съ новымъ пріятелемъ Лучкой, котораго теперь, благодаря совмѣстному сидѣнью въ ямѣ, искренно любилъ. Это былъ чуть ли не первый его пріятель въ жизни.

Партановъ былъ все еще безъ мѣста. Онъ далъ себѣ зарокъ больше не пить и не буянить. Яма и его будто отрезвила. Но, несмотря на это, пристроиться онъ, все-таки, никакъ не могъ, ибо его клятвѣ и божьбѣ ни капли вина въ ротъ не брать никто во всемъ городѣ повѣрить не хотѣлъ и не могъ. Даже самъ онъ сначала будто не вѣрилъ и удивлялся своей продолжительной трезвости, но въ то же время ясно чувствовалъ, что теперь совершенно измѣнитъ свое поведеніе. Увѣщанія Носова и Барчукова и отчасти воспоминаніе о смрадной ямѣ привели Партанова къ искреннему и твердому убѣжденію, что пока онъ будетъ запивать, никакого толку изъ его существованія не выйдетъ. А ему все еще чего-то жаждалось. И умный малый, все-таки, самъ не понималъ, что это было нѣчто имѣющее именованіе у людей и просто зовется честолюбіемъ.

Однажды спустя недѣлю, Барчуковъ снова пошелъ въ улицу, гдѣ былъ домъ ватажника, и среди сумерокъ снова повстрѣчался съ Настасьей. Вѣсти были плохія. Варвара Климовна велѣла передать ему, что отецъ какъ будто опять затѣваетъ что-то съ своимъ пріятелемъ Затыломъ Иванычемъ. Новокрещенный татаринъ снова часто бываетъ у хозяина въ гостяхъ. Въ чемъ проходитъ ихъ долгое сидѣніе по вечерамъ и перешептыванье, ни Варюша, никто изъ домочадцевъ знать не могъ.

Барчуковъ унылый вернулся къ своему хозяину. Вечеромъ онъ отправился къ Носову, повстрѣчался тамъ съ пріятелемъ Лучкой и на разспросы о своей чрезвычайной унылости отвѣтилъ Партанову, что ему нужно съ нимъ перетолковать.

Пріятели пошли вмѣстѣ отъ Носова и на этотъ разъ, забравшись въ маленькую горницу дома Гроднера, гдѣ жилъ Барчуковъ, до полуночи совѣщались. Барчуковъ подробно, вполнѣ откровенно передалъ пріятелю, что его возлюбленная, о которой онъ прежде намекалъ, никто иная какъ дочь Ананьева, и кончилъ послѣднимъ извѣстіемъ о новыхъ возняхъ перекрестя Бодукчеева.

— Дѣло дрянь, — рѣшилъ Партановъ:- опять что-нибудь затѣваютъ. Тутъ одно спасенье, Степушка, итти мнѣ наняться къ Затылу Ивановичу, влѣзть ему въ душу, узнать все, что онъ собирается творить, и усердно раздѣлывать всѣ его дѣла.

— Да онъ тебя тоже не возьметъ, — сказалъ Барчуковъ.

— Возьметъ, братецъ ты мой, вѣрно возьметъ. Я къ нему безъ жалованья буду проситься, а за первый запой штрафъ съ себя въ его пользу положу. Онъ жаденъ на деньги — страсть.

— Господь съ тобой! за что же изъ-за моего дѣла пойдешь въ наймиты безъ жалованья? Нѣтъ, это я не могу… рѣшительно произнесъ Барчуковъ.

— А помнишь ты, какъ вели меня стрѣльцы, — отозвался Нартановъ:- да ты мнѣ горсть алтынъ въ руку шлепнулъ? Помнишь ли ты мою божбу тогдашнюю тебѣ услужить? А что, съ тѣхъ поръ сдѣлалъ я что-нибудь? Напротивъ того, ты, братецъ мой, помогъ мнѣ изъ ямы выбраться и мнѣ услужилъ. Вотъ теперь мой чередъ. Завтра иду наниматься къ твоему Затылу.

— Ладно, согласенъ, — заявилъ Барчуковъ:- но ты будешь брать съ меня половину положеннаго мнѣ моимъ хозяиномъ.

— Зачѣмъ? Мнѣ деньги нынѣ не нужны! Я не пью.

— Безъ сего условья я не согласенъ.

— Ладно, — рѣшилъ Партановъ:- все это тамъ видно будетъ. Коли будетъ за что, вѣстимо, возьму. А коли удастся намъ шкерить Затыла, схоронить самого ватажника и отпраздновать твою свадьбу, то тогда Степанъ помни — я у тебя главный приказчикъ по всѣмъ учугамъ буду, надъ всѣми ватагами.

XX

Дѣйствительно, черезъ два дня Партановъ былъ уже въ наймитахъ у новокрещеннаго Бодукчеева.

За нѣсколько мѣсяцевъ передъ тѣмъ князь Бодукчеевъ былъ, такъ сказать, притчей во языцѣхъ во всемъ городѣ. На глазахъ всѣхъ случилось внезапное и удивительное превращеніе бѣднаго и невзрачнаго татарина въ богатаго князя и важнаго астраханскаго обывателя. Жившій давно въ городѣ ногайскій татаринъ, Затылъ Гильдей, вдругъ получилъ отъ умершаго въ ногайскихъ степяхъ дяди наслѣдство, состоящее изъ нѣсколькихъ тысячъ овецъ. Онъ съѣздилъ къ себѣ на родину, продалъ все наслѣдство, а съ деньгами вернулся снова въ Астрахань, гдѣ уже привыкъ, обжился и гдѣ собирался стать именитымъ русскимъ гражданиномъ.

Совершенно несообразныя вещи осуществились просто. Мѣсяца три назадъ, на Святой недѣлѣ, Затылъ Гильдей крестился въ православіе, объявился изъ рода князей ногайскихъ Бодукчеи и поэтому сталъ именоваться иначе, былъ князь Макаръ Ивановичъ Бодукчеевъ. Еще недавно ходившій въ мечеть татаринъ, теперь въ качествѣ русскаго князя, сталъ вдругъ старостой Никольской церкви.

Не прошло двухъ мѣсяцевъ, какъ онъ уже посватался за богатую приданницу ватажника Ананьева и былъ принятъ отцемъ. Если бы не отчаянная дѣвица Варвара Климовна, не бѣсъ-дѣвка, предпочитавшая утопиться, чѣмъ выходить за новокрещенца замужъ, то князь Бодукчеевъ былъ бы теперь наслѣдникомъ всѣхъ учуговъ Ананьева. Неудача не смутила князя. Онъ надѣялся съ упорствомъ, потихоньку добиться своего, лишь бы только не умеръ отъ второго удара еамъ Ананьевъ. Тогда съ сиротой и ея опекунами, конечно, не сладишь. Но проживи ватажникъ еще хоть годъ, — дѣло потихоньку уладится.

Единственно, что не удавалось князю, бѣсило его, и съ чѣмъ онъ никакъ не могъ совладать, такъ какъ всѣ его старанія разбивались объ упрямство человѣческое, — было другое дѣло, для всѣхъ пустое, но для него важвее. Богъ вѣсть почему, для князя оно было «кровное дѣло», за удачу бы большія бы деньги заплатилъ, а постороннему человѣку показалось бы это дѣло даже смѣшнымъ. Князя Бодукчеева изъ себя выводило, что вся Астрахань не звала его княземъ Макаромъ Ивановичемъ, а по старому, не ради шутки, и не ради даже насмѣшки, звала: «Затылъ Иванычъ». Какъ это произошло — никто но зналъ, но всякому отъ мала до велика, отъ богатыхъ купцовъ и посадскихъ до властей городскихъ и до послѣдняго мальчугана, всѣмъ будто казалось, что «какой же это князь Бодукчеевъ, Макаръ Ивановичъ? Эти имена совсѣмъ не подходящи. Онъ Затылъ Ивановичъ»!

Когда новый перекрестъ нанялъ себѣ за грошъ новаго работника для личныхъ послугъ, то онъ, конечно, не подозрѣвалъ, какая бѣда въ лицѣ Лучки входила къ нему въ домъ. Если бы могъ знать Затылъ Ивановичъ, что этотъ проныра Лучка первый пріятель его соперника Барчукова, то не только прогналъ бы его, а съ помощью денегъ и дружескихъ отношеній съ Ржевскимъ и Пожарскимъ не преминулъ бы упрятать этого Лучку обратно въ ту же яму. Князь даже имени Барчукова равнодушно слышать не могъ.

По счастію, Затылъ Иванычъ былъ хотя хитеръ въ нѣкоторыхъ дѣлахъ, но невообразимо глупъ во многихъ другихъ. Лучка съ умѣлъ такъ быстро влѣзть въ душу своего хозяина, котораго разъ сто и болѣе въ день величалъ «сіятельствомъ», что черезъ нѣсколько времени прислужникъ хозяйничалъ въ душѣ хозяина пуще, чѣмъ въ его горницахъ. Лучка все зналъ, даже то, что сдѣлалъ Затылъ Ивановичъ десять лѣтъ назадъ и что собирается сдѣлать завтра.

Затылъ Ивановичъ скоро привыкъ пальцемъ не двинуть, не спросясь у Лучки, безъ его совѣта и указанія. Конечно, умный и хитрый Лучка съ самаго начала повелъ дѣло чрезвычайно тонко. Первые его совѣты хозяину были дѣйствительно разумны и въ его пользу. Видя удачу и успѣхъ, Затылъ Ивановичъ увѣровалъ въ Лучку такъ же быстро, какъ увѣровалъ въ христіанскаго Бога. Даже болѣе… Лучкѣ вполнѣ довѣрялъ онъ, признавалъ и чувствовалъ, что парень умница и пролазъ-молодецъ.

Что же касалось до новаго своего Бога, христіанскаго Господа, то Затылъ Ивановичъ еще относился къ нему съ большимъ сомнѣніемъ и очень подозрительно.

Князь принялъ христіанство ради общественнаго положенія. Прежде безъ денегъ ему незачѣмъ было креститься. Татаринъ онъ, или русскій, все одно, былъ бы приписанъ въ приказной избѣ къ разряду вольныхъ или гудящихъ людей. Теперь же, получивъ наслѣдство, онъ какъ князь Бодукчеевъ, православнаго вѣроисповѣданія, былъ записанъ въ первый разрядъ въ числѣ самыхъ именитыхъ гражданъ Астрахани. Выборъ его въ церковные старосты окончательно упрочилъ его общественное положеніе.

Но тайно отъ всѣхъ ногайскій татаринъ оставался въ душѣ магометаниномъ, какъ и многіе, даже большинство новокрещенныхъ въ православіе. Затылъ Ивановичъ, быть можетъ, шелъ далѣе всѣхъ. Въ иной день утромъ онъ стоялъ два, три часа за службой въ церкви, продавалъ и ставилъ самъ свѣчи къ иконамъ съ десяткомъ земныхъ поклоновъ, собиралъ деньги на благолѣпіе церкви, но въ сумерки при закатѣ солнца тотъ же усердный прихожанинъ сидѣлъ на особый ладъ у себя въ маленькой горницѣ, запершись на замокъ. Онъ сидѣлъ не на лавкѣ, а на коврикѣ, на полу, поджавъ подъ себя ноги, и молился Богу, тому же самому, которому молился всю жизнь.

Православный христіанинъ и церковный староста Никольской церкви попросту въ этой горницѣ творилъ намазъ! Мысль, что это грѣхъ и вѣроотступничество отъ вновь принятой религіи, ни на мгновеніе не приходила на умъ перекрестю. Мысль, что за это можно было отвѣтить, попасть въ ту же яму подъ судной избой, про которую онъ часто слыхалъ, конечно, приходила въ голову новаго князя Бодукчеева. За то же онъ тщательно и запирался на замокъ.

Перестать молиться такъ, на коврикѣ, на отцовъ и дѣдовъ ладъ, своему Богу, съ которымъ онъ былъ давно связанъ душой, къ которому онъ не могъ относиться такъ же подозрительно, какъ къ христіанскому Богу, князь Бодукчеевъ не имѣлъ возможности.

Онъ переживалъ теперь особенно важные дни своей жизни. Онъ сватался за дѣвушку красавицу и приданницу, которая дѣйствительно ему крѣпко нравилась, онъ готовъ былъ бы взять ее за себя въ иныя минуты даже безъ приданаго. Въ такое время нужна помощь свыше. Смущенное сердце невольно проситъ съ небесъ заступничества и покровительства.

Какъ же въ трудныя мгновенія обращаться къ новому знакомому, котораго только что встрѣтилъ и совсѣмъ не знаешь! Понятно, побѣжишь за совѣтомъ и помощью къ старому другу. Какъ же теперь было ногайскому татарину обращаться за помощью къ своему новому Богу, который положительно ничѣмъ еще не доказалъ ему ни своего къ нему расположенія и вниманія, ни, своего всемогущества.

Затылъ Ивановичъ иногда, впрочемъ, подумывалъ, что если бы онъ женился на Варюшѣ, то современемъ ему, можетъ быть, легче будетъ молиться христіанскому Богу. Да тогда и не придется очень Богу молиться, и все равно — тому или другому. Когда все устроится, ему ни Аллаха, ни Бога не нужно будетъ. Но теперь, въ эти рѣшительные, роковые дни, когда онъ орудуетъ на всѣ лады, когда ему и Ананьевъ, и Лучка помогаютъ всячески, чтобы свертѣть дѣло и повѣнчаться съ Варварой Климовной, теперь немыслимо бросать Аллаха и обращаться къ христіанскому Господу.

Черезъ недѣлю послѣ своего поступленія къ Затылу Ивановичу, Лучка, конечно, уже сталъ главнымъ руководителемъ въ завѣтномъ и сердечномъ предпріятіи своего сіятельнаго хозяина. Не только Партановъ бывалъ въ домѣ Ананьева, видался и бесѣдовалъ съ Настасьей и съ самой Варварой Климовной, но онъ сталъ любимцемъ самого Ананьева, какъ довѣренное лицо его пріятеля, князя Бодукчеева. Такимъ образомъ Лучка былъ свой человѣкъ, чтобы лазить въ душу Затыла Ивановича, и свой человѣвъ въ домѣ Ананьева, чтобы ладить и устраивать совсѣмъ не то, что поручалъ ему перекрестъ.

Барчуковъ видалъ, конечно, Партанова тайкомъ и часто изумлялся ловкости друга. Самъ чортъ, казалось, не могъ такъ все перепутать въ путанномъ дѣлѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ ясно видѣть и хорошо знать, гдѣ какой конецъ, и гдѣ начало, и гдѣ всякій завязанный узелокъ всякой нитки.

— Вотъ въ этихъ самыхъ путахъ, которыми, сказываешь ты, я всѣхъ перепуталъ, — говорилъ Лучка пріятелю:- я всѣхъ ихъ, какъ въ сѣтяхъ, на берегъ и вытащу. А на берегу на этомъ, которая рыба подохнетъ, которую я назадъ въ рѣчку заброшу, а которую въ бадью спущу. Климъ Егоровичъ, вѣстимое дѣло, у меня подохнетъ; ну, а Затыла Ивановича, прости, голубчикъ, на погибель я не дамъ. Совѣсть моя мнѣ запретъ кладетъ. Его я обратно въ рѣчку заброшу. Будетъ онъ у насъ, хоть и безъ Варюши, но живъ и невредимъ. Пускай отъ срама къ себѣ, въ ногайскія степи, уѣзжаетъ. Впрочемъ, я его хочу поженить на одной приданницѣ старой, но тоже богатой.

XXI

Въ тѣ же самые дни въ домѣ Сковородихи, на Стрѣлецкой слободѣ, явился, однажды, молодецъ, франтовато одѣтый, а съ нимъ пожилая женщина, довольно извѣстная въ Астрахани. Она была главная устроительница судебъ обывателей, т.-е. сваха. Впрочемъ, никакія бракосочетанія, крестины и даже похороны не обходились безъ нея. Всюду она была свой человѣкъ.

Не разъ бывала она у Сковородихи, но тщетно усовѣщивала скупую, тучную и лѣнивую стрѣльчиху справить хоть одну свадьбу, хотя бы старшей дочери Марьи.

Хозяйка отдыхала на постели, когда дѣвка доложила о прибытіи Платониды Парамоновны Соскиной, и Сковородиха сразу разгнѣвалась при этомъ имени.

— Опять сватать! Гони ее со двора! — приказала Авдотья Борисовна.

Дѣвка пошла, но чрезъ минуту вернулась и объяснила, что сваха сказала: «Не пойдетъ со двора».

— Кцкъ не пойдетъ? — удивилась стрѣльчиха.

Дѣвка повторила тоже самое.

— Она говоритъ, скажи сударынѣ Авдотьѣ Борисовнѣ, что я не пойду со двора, и вотъ такъ до ночи и буду здѣсь на крылечкѣ сидѣть. А ночью оба умастимся тутъ и спать до утра.

— Кто оба?

— А съ ней парень такой пригожій, да прыткій. Ужъ примѣривался на крыльцѣ, куда ночью головой ложиться — къ дому, или къ улицѣ.

— Что? Что? Что?… — повторила Сковородиха, пуча глаза на дѣвку.

— Точно такъ-съ. Прыткій… Сказалъ Платонидѣ Парамоновнѣ при мнѣ… Не тужи, говоритъ, голубушка. Не дастъ Сковородиха одной дѣвицы волей, я ихъ всѣхъ пять сграблю за разъ и продамъ въ гаремъ къ султану турецкому.

— Стой. Не смѣй! Не пужай! Стой! — заорала Сковородиха, подымаясь и садясь на постели.

Она едва переводила духъ, хотѣла сказать еще что-то, но не могла и замахала руками.

— Айканку… Айканку зови.

Главный совѣтникъ хозяйки былъ, между тѣмъ, уже давно на улицѣ и бесѣдовалъ со свахой и съ молодцомъ. Молодецъ успѣлъ уже сказать что-то Айканкѣ на ухо, и старая какъ-то видимо смутилась. А молодецъ въ подтвержденіе своихъ словъ началъ креститься. Айканка развела руками и выговорила:

— Подождите, пойду къ ней.

И торопливо пошла калмычка въ домъ.

— Иду! Иду! — отозвалась она, встрѣтивъ посланную за ней дѣвку.

— Ступай… Гони сваху… Дѣлай, что хочешь… — заявила Сковородиха любимицѣ. — Проси честью уйти, а не пойдетъ, созови рабочихъ съ метлами. Я у себя въ домѣ хозяйка. Она съ мужчиной на крыльцѣ спать собирается. Будь благодѣтельницей…

Но далѣе Сковородиха говорить не могла. Весь запасъ силъ ея тучнаго тѣла былъ истраченъ, и, махнувъ отчаянно рукой на Айканку, она снова легла на подушки.

— Нельзя гнать! И-и! нельзя. Такое дѣло. Нельзя, — отозвалась Айканка.

— Какъ нельзя? — жалобно и тихо спросила стрѣльчиха.

— Такое дѣло. Важнѣющее.

— Сватовство опять?

— Да, сватовство. Только особое, удивительное. За дочку сватается князь…

— Какой князь?

Айканка развела руками, а Сковородиха вдругъ опять сѣла на постели… Она даже почувствовала себя вдругъ на столько свѣжей и бодрой, что готова была хоть на улицу выйти, гдѣ не была уже три недѣли, откладывая безпокойство всякій день «до завтрева».

— Какой князь? — повторила Сковородиха.

— Такой ужъ… Княжескаго рода.

— Какъ звать-то?

— Нешто она скажетъ? Нешто можно такъ брякнуть — прямо? Позови да и перетолкуй.

— За которую дочь сватается?

— Опять не знаю. Не сказала…

Сковородиха задумалась.

— Ну, что же ты?

— Боюся, Айканушка.

— Чего?

— Не знаю.

— Чего же бояться? Радоваться надо — князь.

— Страшно. Эдакаго я не ждала. Это, почитай, еще хуже, чѣмъ кто изъ нашего состоянія. Въ бѣду бы намъ не влѣзть.

— Ну, я пойду ее въ горницу звать! — рѣшила Айканка повелительно. — А ты вставай.

— Нѣтъ. Ни за какіе тебѣ пряники! А ужъ если нельзя ее прогнать, то ты впусти и сама съ ней обо всемъ и перетолкуй.

— Ну, хорошо. Такъ и быть… Эдакъ, поди, и впрямь будетъ лучше. Лежи себѣ.

Айканка двинулась уходить.

— Стой. А молодецъ зачѣмъ съ ней? — воскликнула Сковородила.

— Тоже сватъ, стало быть.

— Смотри, Айканка. Бѣды бы не вышло какой. Нешто парнямъ пристало въ сватахъ быть!

Айканка впустила въ домъ Платониду Соскину и невѣдомаго молодца и усадила въ первой горницѣ на почетномъ мѣстѣ.

Въ домѣ же, во всѣхъ другихъ горницахъ, казалось, происходило столпотвореніе вавилонское. Или же можно было подумать, что пришелъ день и часъ свѣтопреставленія и что оно, по волѣ Божьей, началось на землѣ, съ Стрѣлецкой слободы и съ дома Сковородили.

Дѣвицы-сестрицы, болѣзныя Машенька и Сашенька, горбатая Пашенька, великанъ Глашенька и красавица вьюнъ-Дашенька, узнавали отъ дѣвки, кто въ домѣ появился и съ какой цѣлью.

— Князь! Князь! Князь! — повторяли и пѣли дѣвицы, и каждая сопровождала свое припѣваніе чѣмъ могла.

Красавица Дашенька прыгала козой и вертѣлась турманомъ. Машенька стащила повязку съ глаза, гдѣ начинался у нея снова большой, быть можетъ, семисотый ячмень, и, помахивая тряпкой, выступала какъ въ хороводѣ.

Горбатая Пашенька только хихикала и, качаясь на лавкѣ, ногами выколачивала на полу дробь.

Огромная Глашенька ураганомъ сновала изъ одной горницы въ другую и полъ стоналъ подъ ея ступнями.

Одна Сашенька радостно растаращила глаза и изъ боязни двинуться, чтобы не сломать себѣ чего въ тѣлѣ, безъ умолку тараторила, разспрашивала сестеръ и, не получая отвѣта, запѣвала на всѣ лады.

— Князь-князинька-князечикъ-князекъ-князюшка-князище!

Между тѣмъ, въ главной горницѣ шла бесѣда важная, чопорная, тихая, причемъ сваха таинственно и многозначительно не отвѣчала на самые необходимые для разъясненія вопросы Айканки. Парень молодецъ тоже не молчалъ, но, не зная обычаевъ сватовства, дѣйствовалъ проще, «безъ подходовъ и отводовъ, безъ киваній и виляній», какъ обыкновенно вели между собой рѣчь свахи и сваты при исполненіи своихъ трудныхъ и щекотливыхъ обязанностей.

— Чего тутъ, Платонида Парамоновна! зачѣмъ скрытничать! — постоянно прибавлялъ молодецъ, франтовато одѣтый, поджигая сваху на большую откровенность.

— Нельзя, сударь, Лукьянъ Партанычъ, — отзывалась сваха.

— Да не Партанычъ… тебѣ говорятъ!.. Не Партанычъ! Святого Партана нѣтъ, — постоянно поправлялъ парень сваху.

Молодецъ, явившійся въ домъ Сковородихи, былъ, конечно, Лучка Партановъ, но на этотъ разъ шибко разодѣтый, примазанный деревяннымъ масломъ и даже съ масляными отъ удовольствія глазами. Точь въ точь Васька-котъ, только-что наѣвшійся до-отвалу мышами.

Лучка и Соскина явились сватать отъ имени князя Бодукчеева одну изъ дочерей стрѣльчихи и собрались сюда не сразу. Партановъ уже три дня совѣщался съ Соскиной по этому дѣлу. Сначала сваха, знавшая порядки, наотрѣзъ отказывалась итти, не переговоривъ съ самимъ княземъ и даже не повидавшись съ нимъ. Но за три дня молодецъ уломалъ и убѣдилъ опытную сваху и своими красными рѣчами, и своей божбой, въ которой перебралъ всѣхъ святыхъ отцовъ и угодниковъ Божіихъ, даже помянулъ младенцевъ, царемъ Иродомъ избіенныхъ, и всѣхъ мучениковъ, въ озерѣ Анаѳунскомъ потопленныхъ…

Онъ говорилъ, что князь Затылъ Иванычъ совѣстился самъ заговорить со свахой; заочно со стыда горитъ, умоляетъ сваху это дѣло обдѣлать и обѣщаетъ ей сто рублей.

На второй день сваха колебалась.

— Какъ же Варюша-то Ананьева? — спросила она Лучку.

— Плевать ему теперь на нее, если она его не хочетъ и срамоту на него напустила, предпочла ему чуть не дно морское, Каспицкое.

На третій день сваха была побѣждена краснорѣчіемъ Партанова и, не видавъ Затыла Иваныча, собралась съ Лучкою вмѣстѣ къ Сковородихѣ.

— Одна не пойду! — заявила она. — А ужъ итти отъ твоего жениха потайного, такъ обоимъ вмѣстѣ.

Лучка ничего противъ этого не имѣлъ и весело собрался, весело вымазался масломъ. Очевидно, на его улицѣ праздникъ былъ! Сваха объясняла его радость привязанностью къ своему хозяину, а то и барышами.

— Можетъ, князь Бодукчеевъ и ему сто рублей обѣщалъ за хлопоты, — думала Соскина.

Одно только обстоятельство продолжало смущать сваху. Лучка увѣрялъ ее, что князю изъ всѣхъ дочерей Сковородихи пуще другихъ полюбилась не красавица Дашенька, не умница Машенька, не кроткая и ласковая Пашенька, хотя бы и горбатая, а верзило, лѣшій-дѣвка Глашенька.

— Какъ же это такъ? — недоумѣвала Соскина.

— Что-жъ?.. Скусъ такой! — отвѣчалъ Лучка.

— Она-жъ хуже всѣхъ!

— На наши глаза. А у него свои — ногайскіе…

— Да и объемиста гораздо…

— Объемистая и по мнѣ лучше худотѣлой!

— Ужъ больно тяжела не въ мѣру!

— Ее ему не носить.

— Сказываютъ, вѣсу въ ней до семи пудовъ.

— Вотъ эвто самое на его скусъ княжескій и пришлось. Говоритъ — мяса много.

— Да вѣдь ему же ее не ѣсть!

— Не наше, Парамоновна, это дѣло! — рѣшалъ Лучка. — Наше дѣло сосватать, запись смастерить, отступное опредѣлить и свадебку чрезъ недѣльки три сыграть, денежки за хлопоты получить… и пьянымъ съ радости напиться.

И вотъ Лучка Партановъ и сваха Соскина появились въ домѣ Сковородихи.

Сначало все пошло на ладъ. Айканка, смотрѣвшая на дѣло замужества дѣвицъ стрѣльчихи совсѣмъ иначе, нежели она сама, рада была нежданному порученію и случаю «втюрить» Авдотью Борисовну въ свадебное дѣло, да такъ, чтобы она ужъ не могла потомъ на попятный дворъ. Айканка, послѣ цѣлаго ряда условныхъ «виляній» свахи, поблагодарила за честь и спросила, кто таковъ этотъ князь.

— Князь Макаръ Ивановичъ Бодукчеевъ.

— За что такая милость къ намъ, то-ись?.. Авдотья Борисовна простая стрѣлецкая вдова…

— Да дыни и арбузы у нея княжескіе, за которые деньги горой отсыпаютъ! — прямо бухнулъ Лучка.

— Ну, какъ же… Нешто изъ-за мошны… заявила сваха, отрицая корыстолюбіе Затыла Ивановича, котораго ни разу близко въ глаза не видала.

— Что-жъ! Это правда — матка! — отвѣтила Айканка. — И я такъ это дѣло смекаю. Онъ князь и съ достаткомъ. А тутъ, все-таки, за невѣстушкой еще приполучить можно… А на которую же изъ нашихъ дѣвицъ онъ доброжелательство свое обратилъ?

— На Глафиру Еремѣевну, — сказала сваха какъ-то все еще неувѣреннымъ голосомъ.

Айканка, дотолѣ улыбавшаяся, вдругъ насупилась, съежилась и выглянула изъ подлобья.

— Что же такъ? — воскликнулъ Лучка, не удержавшись.

— Ну, этого я… На это я вамъ никакого отвѣта дать не могу.

— Почему?

— Да такъ ужъ…

— Такъ подите, спросите Авдотью Борисовну.

— И она тоже въ этомъ затруднится… Еслибъ другую вотъ какую… Любую… Хоть бы вотъ самую молодую и изъ себя видную, Дашеньку. Ну, то-бъ хорошо… Я бы и сама согласье за мать дала… А Глашеньку — иное дѣло. Тутъ и сама Авдотья Борисовна побоится.

— Чего?

— Да такъ ужъ…

— Она же на возрастѣ…

— Да… Извѣстно… Только тутъ… Совсѣмъ дѣло не подходящее! — даже грустно проговорила Айканка, видя, что все дѣло разстроивается.

— Вотъ тебѣ, бабушка, и Юрьевъ день! — воскликнулъ Лучка. — Ну, а если другую какую? — прибавилъ онъ вдругъ. — Тогда бы ничего?..

— Другую съ нашимъ удовольствіемъ.

— Отвѣчаете вы, что другую Авдотья Борисовна отдастъ за князя?

— Вѣстимо. Честь ей великая — дочь княгиней величать.

— Ладно. Я съ нимъ перетолкую и завтра у васъ опять буду.

— Да неужто же онъ за одинъ день перемѣнитъ свои мысли? — спросила сваха.

— Отчего же… Да, можетъ… Можетъ, и я ошибся, ей-Богу! — выговорилъ вдругъ Лучка жалобно, какъ бы прося прощенія. — И тебѣ, Платонида Парамоновна, показалось дѣло неподходящимъ. И вотъ ей тоже, управляющихѣ, кажется дѣло негоднымъ и непокладнымъ. Я лучше справлюсь, и завтра мы опять придемъ.

— Чудно. Ей-Богу, чудно… Чудишь ты, Лукьянъ Партанычъ! — вымолвила сваха подозрительно.

— Да не Партанычъ! Тьфу! Типунъ тебѣ на языкъ… выговорилъ Лучка, но вдругъ сообразилъ и отрѣзалъ:

— Вѣдь вотъ ты, Парамоновна, путаешь. Зовешь меня Партанычемъ. Отчего же было мнѣ не спутаться, когда всѣхъ дѣвицъ Авдотьи Борисовны зовутъ пріятели и сродственники сходственно. Мнѣ князь могъ тоже такъ-то сказать: и Сашенька, и Машенька, и Дашенька… А мнѣ почудилось: Глашенька.

— Это вотъ вѣрно! И отдамъ я руку на отсѣченіе, что ты спуталъ! — воскликнула Соскина.

— Князь тебѣ, сударь мой, либо Машеньку, либо Дашеньку называлъ, — сказала Айканка.

— Завтра будемъ опять и все дѣло повершимъ. Только вотъ что, родная моя. Князь безъ записи не хочетъ. Чтобы не было семи пятницъ на одной недѣлѣ у вашей Авдотьи Борисовны! Она вѣдь баба крѣпкая, всѣмъ это вѣдомо. Князь и боится срама.

— Да вѣдь вѣнчанье не отложится на годъ, либо два?.. Вѣдь вѣнчаться будутъ много черезъ мѣсяцъ… замѣтила Айканка.

— Все равно. Свадьба черезъ мѣсяцъ, а то и скорѣе. А запись — записью!

— Ну, что жъ — его воля. Мы не перечимъ.

— Авдотья Борисовна на это пойдетъ?

— Пойдетъ… Но вѣдь и князь тоже долженъ заручку дать…

— Князь опредѣлилъ отступного тысячу карбованцевъ съ своей стороны! — бухнулъ Лучка.

— О-о!.. ахнула Айканка.

— Да, вотъ мы какъ! — вскрикнулъ Лучка. — Стало быть, намъ-то на попятный дворъ будетъ итти накладно.

Гости простились со старой калмычкой и ушли, обѣщаясь явиться на другой день.

— Ну, ужъ сватовство! — качала головой всю дорогу Соскина. — Вотъ что значитъ заглазно со свахой переговариваться. Спутали дѣвокъ. Вотъ тебѣ, парень, первый блинъ да комомъ!

— Какой комъ да кому! Иному иной комъ — какъ разъ по брюху! — загадочно усмѣхнулся Лучка.

XXII

Нѣчто, что чуялъ шестымъ человѣческимъ чувствомъ, предугадывалъ и мысленно себѣ самому предсказывалъ проныра-жидъ астраханскій Осипъ Осиповичъ Гроднеръ, дѣйствительно невидимкой стояло надъ Астраханью. Оно, какъ легкій туманъ или облако пыли, пробиралось во всѣ улицы и закоулки, во всѣ дома, избы и хижины. Что это было, — опредѣлить и назвать было трудно.

Въ бумагахъ, приходившихъ изъ столицы въ Астрахань или отправляемыхъ отсюда къ главнымъ властителямъ россійскимъ, это нѣчто обозначалось «колебаніемъ умовъ». Въ Астрахани это колебаніе случалось часто и приходило вдругъ безъ всякаго видимаго повода, какъ иная хворость, какъ цынга, гніючка или чума.

Было одно время, что у астраханцевъ, почти у всѣхъ, у десятаго человѣка, кровь носомъ шла. Какъ пришла эта чудная хворость, никто не зналъ, и объяснить не могъ. Правда, жарища стояла тогда нестерпимая, да вѣдь не отъ солнца же таковое можетъ приключиться.

Какъ зачиналась на этой дальней полумагометанской россійской окрайнѣ смута народная, объяснить никто не могъ. Теперь по слободамъ астраханскимъ, которыхъ было много, въ томъ числѣ нѣмецкая, мѣстожительство всѣхъ иноземцевъ, татарская, инородческая, калмыцкая, армянская и другія, повсюду стали рыскать всякіе слухи, одинъ другого диковиннѣе. Наконецъ, прошелъ слухъ, отъ котораго встрепенулся весь городъ. Царь собирался прислать въ Астрахань къ самому Петрову дню своего любимца Меншикова, чтобы отобрать у всѣхъ ватажниковъ ихъ учуги и продать ихъ за большую сумму денегъ сосѣдямъ и врагамъ, калмыцкимъ ханамъ, а на эти деньги вести войну со шведами.

Отобрать учуги у астраханцевъ и отдать весь рыбный промыселъ на Волгѣ въ руки вѣковыхъ враговъ калмыковъ, это, конечно, было дѣяніе, долженствовавшее разрушить городъ Астрахань. Этому дѣянію равнялось бы только развѣ приказаніе на половину вырѣзать, на половину разогнать по свѣту Божьему всѣхъ астраханцевъ. Учуги и ватаги — это была основа, краеугольный камень, на которомъ зиждилось процвѣтаніе города и всего края. Хитеръ и ловокъ былъ тотъ, кто могъ такой слухъ пустить. Этотъ слухъ хваталъ за сердце всѣ ватаги рабочихъ — тысячи четыре человѣкъ. И хваталъ каждаго за сердце покрѣпче, чѣмъ когда-то вѣсть о брадобритіи бояръ и сановниковъ.

А Петровъ день былъ не за горами.

Тотчасъ послѣ распространенія этого слуха по городу, въ кремлѣ, на квартирѣ воеводы, а потомъ на архіерейскомъ дворѣ, въ горницахъ митрополита Сампсона было совѣщаніе властей. У стараго владыки, тугого на соображеніе и тяжелаго на подъемъ отъ старости, собрались власти: воевода и поддьякъ Копыловъ, его правая рука, полковникъ Пожарскій, умница строитель Троицкаго монастыря, безъ совѣта котораго не обходились, законникъ посадскій Кисельниковъ и всѣ тѣ же первые тузы астраханскіе. Рѣшено было, какъ когда-то по поводу исправленія креста на колокольнѣ, объявить всенародно на площадяхъ и базарахъ, а равно въ каравансераяхъ, и притомъ на четырехъ языкахъ: русскомъ, армянскомъ, персидскомъ и турецкомъ, что слухъ объ указѣ на счетъ учуговъ есть сугубое преступное измышленіе праздныхъ языковъ.

— Поможетъ — хорошо, — заявилъ воевода: — а не поможетъ, что же тутъ дѣлать! Все же таки, покуда ни одного учуга не тронули и не отобрали, никакого волненія не будетъ.

— Это колебаніе уже которое на моей памяти, — заговорилъ митрополитъ:- поболтаютъ и перестанутъ.

Порѣшенное, однако, на 29-е іюня, въ царскій день, всенародное объявленіе и опроверженіе слуха не было властями приведено въ исполненіе. Оно будто попало въ долгій ящикъ и все откладывалось изо дня въ день. И удивительно! Поручено оно было дѣятельному, какъ ртуть, человѣку — полковнику Пожарскому. Но на этотъ разъ Никита Григорьевичъ все медлилъ и все собирался, но его никто не понукалъ. Изрѣдка только Георгій Дашковъ спрашивалъ при свиданіи:

— Что же, государь мой, на счетъ опроверженія и успокоенія умовъ? Что медлите?

— Написано, — отвѣчалъ Пожарскій: — переводимъ. Шутка развѣ — на три языка перевести! Перевели вотъ мнѣ на персидскій языкъ два армянина, хотѣлъ было посылать уже подьячихъ на базаръ и въ Девлетовъ каравансерай, анъ вдругъ оказывается, что все мнѣ тѣ армяне наврали. Такую черти ахинею вывели, что, если бы ее прочесть, такъ сами бы мы произвели сугубое колебаніе умовъ. Въ этомъ дѣлѣ спѣшить не надо.

Такъ или иначе, но Пожарскій отдѣлывался разными выдумками и медлилъ. И только одна Агасья Марковна знала, почему медлитъ кремлевскій начальникъ. Онъ начиналъ надѣяться на очищеніе мѣста воеводы.

Въ это же время въ Шипиловой слободѣ, около Никольской церкви, въ домѣ, который еще недавно продавался, но продажа котораго разстроилась, происходило тоже что-то необычное. У домохозяина, по прозвищу Грохъ, даже ночью бывалъ всякій народъ. Будь это въ другомъ мѣстѣ, въ другомъ городѣ, при другихъ властяхъ, то, конечно, какой-нибудь начальникъ уже прислалъ бы сюда съ поддюжины стрѣльцовъ навѣдаться, въ чемъ дѣло, что за базаръ такой, что за толкотня. Но въ Астрахани некому было обращать вниманіе на то, что въ домѣ, гдѣ царила всегда тишина, вдругъ толчется всякій людъ, гулящій и подозрительный. Обыватели диву дались, а власти и не вѣдали.

Другая диковина тоже бросалась въ глаза. Всегда мрачный и угрюмый Грохъ не былъ скученъ, глаза его блестѣли, лицо румянилось, не разъ за день улыбалось. Всякій бы въ народѣ подумалъ: что за притча?

Носовъ уже не собирался покидать Астрахань. Нѣчто, чего онъ давно желалъ, такъ же какъ и полковникъ Пожарскій, т. е. смутныхъ дней, — начинало какъ бы сбываться. Не кто иной какъ Носовъ былъ тайнымъ сочинителемъ и распространителемъ послѣдняго слуха, хитраго и ловкаго, объ учугахъ. Ему пришло на умъ, выдумать этотъ указъ государя, который долженъ былъ поразить астраханцевъ въ самое сердце.

То, что безъ причины назрѣвало въ Астрахани, усилилось подъ вліяніемъ новаго слуха объ учугахъ и ихъ продажѣ калмыцкимъ ханамъ.

Какъ только Носовъ почуялъ, что въ Астрахани замѣтно обрисовывается волненіе, онъ сталъ все чаще выходить изъ дому, видаться со всякимъ народомъ и всякій людъ принимать у себя.

Дня за три до Петрова дня въ домѣ Носова, но не въ подвалѣ, какъ прежде, а на верху, въ свѣтлой горницѣ, собрались почти тѣ же лица, что были у него однажды за нѣсколько времени предъ тѣмъ. У Носова сидѣли и бесѣдовали Партановъ, Барчуковъ, Колосъ и совершенно выздоровѣвшій разстрига Костинъ. Но, помимо этихъ лицъ, было еще человѣка два, три изъ стрѣльцовъ и изъ посадскихъ, и одинъ изъ нихъ очень извѣстный и уважаемый въ городѣ стрѣлецъ Быковъ.

Въ то же время внизу, въ подвалѣ, сидѣлъ, укрываясь отъ властей въ домѣ Гроха, его странный пріятель, разбойникъ Шелудякъ. Душегубъ этотъ не самъ явился въ Астрахань и бросилъ свои дѣла у себя на дому, т. е. на большой дорогѣ подъ Красноярскомъ. Грохъ посылалъ за нимъ и вызвалъ его въ городъ, давъ знать, что въ немъ будетъ нужда.

Собесѣдники въ домѣ Носова толковали все о томъ же, о слухахъ, о мудреныхъ порядкахъ, заводимыхъ молодымъ царемъ, о трудномъ житьѣ, о колебаніи умовъ и т. д. Но видно было, что нѣкоторые изъ нихъ, вновь сошедшіеся и познакомившіеся въ домѣ Носова, еще стѣсняются, не довѣряютъ вполнѣ другъ другу. Стрѣлецъ Быковъ, съ замѣчательно суровымъ и упорнымъ взглядомъ молчалъ больше всѣхъ, а между тѣмъ, казалось, что если бы стрѣлецкій десятскій заговорилъ вдругъ, то рѣчь была бы покрѣпче всѣхъ другихъ рѣчей. Про него говорили въ Астрахани, что у стараго десятскаго только два слова, а вмѣсто третьяго уже бердышъ идетъ въ дѣло. Диковина заключалась только въ томъ, что этотъ бердышъ, долго вѣрно служившій властямъ астраханскимъ, теперь вдругъ обернулся и готовъ былъ служить тѣмъ, кого рубилъ.

Старика десятскаго изъ стрѣлецкаго войска сразило то, что случилось нѣсколько лѣтъ тому назадъ на Москвѣ, а теперь готовилось и въ Астрахани — уничтоженіе стрѣлецкаго войска. Сбрить бороду, надѣть нѣмецкій кафтанъ и изъ стрѣльца сдѣлаться какимъ-то огороднымъ чучелой, какимъ-то «ундеромъ», какъ сказывали, Быковъ не могъ. Оставаться хладнокровнымъ зрителемъ и смириться старикъ тоже не могъ.

И вотъ эти трудныя времена, эти мудреные порядки привели старика-стрѣльца въ домъ Носова и заставили бесѣдовать съ разнымъ народомъ, въ числѣ которыхъ былъ и пьяница-буянъ Лучка, и подозрительный посадскій Колосъ, и другіе, на которыхъ стрѣлецъ давно привыкъ коситься.

Единственное, на что стрѣлецъ еще не рѣшался, это говорить при всѣхъ. Съ Носовымъ онъ бытъ откровененъ, и рѣчь его была дѣйствительно крѣпка, удивляла и восхищала Носова. Такой человѣкъ какъ стрѣлецъ Быковъ, въ случаѣ какого-нибудь народнаго дѣйства, былъ бы дорогимъ человѣкомъ, былъ бы правою рукой того, кто все дѣло поведетъ. Даже болѣе. Пожалуй, этотъ стрѣлецъ станетъ коноводомъ всего и самъ заведетъ себѣ другихъ въ качествѣ правыхъ рукъ. Носовъ видѣлъ уже въ стрѣльцѣ соперника.

Поздно вечеромъ, когда всѣ разошлись, Носовъ задержалъ только двухъ молодцовъ-пріятелей и своего друга посадскаго, сказавъ кратко:

— Обождите вы и ты тоже, Колосъ. Надо намъ перетолковать промежъ себя. А ты, Костинъ, сходи-ка внизъ да приведи сюда моего гостя, что сидитъ въ подвалѣ. Знаешь, въ томъ самомъ, гдѣ когда-то вы трое, бѣжавъ изъ ямы, укрылись.

— А коли увидятъ его въ окошко? — произнесъ разстрига.

— Кто увидитъ?

— Ну, хоть кто изъ кремлевскихъ. Рыло-то Шелудяка всякая собака въ городѣ знаетъ.

— Небось, теперь уже спятъ всѣ. Да мы отъ окошка-то подалѣ сядемъ. — отозвался Носовъ.

Разстрига ушелъ за разбойникомъ.

Колосъ, смущенный этимъ обывателемъ въ домѣ друга, обратился къ Носову съ вопросомъ:

— На кой прахъ душегуба у себя держать? Да и потомъ чудно. Я еще вчера слышалъ, что онъ опять въ Красноярскѣ проявился и лихо грабитъ на дорогахъ. Вотъ какъ врутъ. Тамъ на его голову всѣхъ убитыхъ валятъ, а онъ тутъ въ подвалѣ у тебя сидитъ.

И Колосъ разсмѣялся.

Между тѣмъ Барчуковъ и Партановъ, узнавъ, что Шелудякъ находился въ домѣ Гроха, невольно переглянулись и невольно усмѣхнулись. Обоимъ показалось смѣшнымъ, что условіе, на которомъ ихъ воевода выпустилъ изъ ямы, можно было теперь исполнить. Можно было созвать тотчасъ народъ, связать душегуба и свести въ воеводское правленіе. И Богъ знаетъ, сдѣлали ли бы они это, или нѣтъ, нѣсколько дней тому назадъ. Быть можетъ, при новой угрозѣ воеводы, ради собственной свободы, они бы и рѣшились схватить и передать въ руки правосудія свирѣпаго человѣкоубійцу, но теперь времена уже были другія. Теперь этотъ разбойникъ, вызванный Грохомъ въ городъ ради нужды въ немъ, былъ въ полной безопасности. Да и сами молодцы не боялись воеводы и ямы по той причинѣ, что въ городѣ чѣмъ-то пахнуло. А случись это нѣчто, то въ ямѣ подъ судной избой никого не останется. Всѣхъ выпуститъ народъ, и ничего не подѣлаютъ тогда Тимоѳей Ивановичъ или его поддьякъ.

Поглядѣвши другъ другу въ глаза довольно пристально и долго, Партановъ и Барчуковъ начали хохотать. Они будто перемолвились, потому что каждый зналъ, что другой думаетъ.

— Чего вы? — обратился къ нимъ удивленный Носовъ.

Молодцы откровенно признались, что заставило ихъ разсмѣяться.

— Ну, — покачалъ головой Носовъ;- не говорите, братцы. Взять, связать и вести къ воеводѣ Шелудяка дѣло не такое легкое, какъ думаете. Хоть кликните вотъ всю улицу. Врядъ что можно подѣлать. А если бы и свели вы его въ концѣ концовъ къ Тимоѳею Ивановичу, то здѣсь у меня въ дому кровь человѣческая рѣкой бы полилась по всей лѣстницѣ на крыльцо и на улицу. Покойниковъ десятка съ два, три оказалось бы во всѣхъ горницахъ. Да, вы, братцы, не знаете, что такое Шелудякъ. Я иной разъ думаю да соображаю: чѣмъ же онъ на томъ свѣтѣ будетъ? Чѣмъ онъ будетъ послѣ суда Божьяго праведнаго и отвѣта на этомъ судѣ? Чѣмъ онъ станетъ? Коли пойдетъ его душа въ адъ, а это вѣрно, то вѣдь, право, грѣшить не хочу, а правду сказываю, — Носовъ усмѣхнулся:- вѣдь отъ него и чертямъ въ аду тошно будетъ. Онъ какъ придетъ, то, прости Господи, самого сатану попробуетъ ухлопать.

XXIII

Въ горницу вслѣдъ за маленькимъ Костинымъ вошелъ, какъ-то странно передвигая громадными ногами, почтя на ципочкахъ, покачиваясь неуклюже, какъ медвѣдь, громадный красноярскій душегубъ. Узнавъ тотчасъ своихъ товарищей по бѣгству изъ ямы, Барчукова и Партанова, Шелудякъ только чуть-чуть бровями повелъ.

— Что тебѣ? — проговорилъ онъ, останавливаясь на порогѣ и обращаясь къ хозяину.

— Иди, небось, — отозвался Носовъ.

— Иди? — вопросительно повторилъ разбойникъ. — я пойду, только чуръ. Диковинно мнѣ немножко. Статься не можетъ, чтобы ты, Грохъ, въ котораго я вѣрю пуще, чѣмъ въ Господа Бога, чтобы ты, честной человѣкъ, крѣпкій человѣкъ въ своемъ словѣ, да чтобы могъ ты вдругъ меня… Пустое, и вѣрить не хочу. Но, все же таки, скажу напередъ: я не одинъ, а съ пріятелемъ…

Шелудякъ полѣзъ за пазуху и вытащилъ огромный ножъ, но не простой, а, очевидно, такой, который смастерилъ изъ осколка турецкаго ятагана.

— Что ты, Христосъ съ тобой! — проговорилъ Носовъ, удивляясь. Шелудякъ оттопырилъ руку съ ножомъ и произнесъ:

— Ты меня, Грохъ, знаешь. А вотъ этотъ благопріятель не токмо людей, не токмо дерево, а желѣзо насквозь беретъ. Ну, и даромъ я себя, вѣстимо, не дамъ.

— Да что ты шалый, право шалый. Али очумѣлъ? Чего ты ножемъ-то тычешь, кого пугаешь? И что у тебя въ головѣ-то застряло? Спрячь ножшце, да отойди, а то и впрямь кто изъ прохожихъ въ окошко рожу твою признаетъ, да и ножище-то увидитъ. Спрячь, говорю.

— Спрятать можно, пазуха недалеко, — однозвучно произнесъ Шелудякъ.

— Да что съ тобой, объясни прежде, — сказалъ Носовъ. — Позвалъ я тебя на бесѣду, а ты пришелъ и городить началъ. Чортъ тебя знаетъ, что у тебя въ головѣ прыгаетъ!

— А то у меня, Грохъ, прыгаетъ, что вотъ эти два молодца, — онъ указалъ на Лучку и Барчукова, — должны свое житіе моей головой купить. Они гуляютъ и будутъ гулять, коли я сидѣть буду. А не сяду я, то ихъ на мое мѣсто посадятъ. Нешто ты думаешь, что я этого не знаю?

Разумѣется, Носовъ и оба молодца стали клясться и божиться разбойнику, что хотя дѣйствительно имъ приказано поймать и представить его въ воеводское правленіе, но что они и на умѣ не имѣютъ исполнять приказаніе Ржевскаго.

Шелудякъ повѣрилъ и успокоился.

Когда всѣ усѣлись въ углу горницы, Барчуковъ невольно обратился къ разбойнику:

— Кто же тебѣ сказалъ, какъ ты узналъ про воеводово условіе? Вѣдь мы съ Лучкой, почитай, никому этого не сказывали, а ты былъ подъ Красноярскомъ.

— Дурни вы, ей-Богу! — усмѣхнулся Шелудякъ. — Да я тамъ, на большой дорогѣ, больше знаю, чѣмъ самъ вашъ Тимоѳей Ивановичъ у себя въ канцеляріи. Иначе мнѣ и не жить. У меня свои вѣстовщики, которые чуть не каждый день скачутъ ко мнѣ изъ Астрахани и всякій день мнѣ докладываютъ. Это я здѣсь для васъ такимъ мужикомъ, разбойникомъ, острожникомъ, а вѣдь тамъ-то, у себя дома, я почище твоего воеводы. У меня свои поддьяки и дьяки и всякіе прислужники и рабы. Навѣдайся-ка ко мнѣ въ шайку, такъ увидишь, что я тамъ изъ себя изображаю. Что твой ханъ хивинскій или индѣйскій! Не знать намъ эдакаго распоряженія Тимоѳея Ивановича, когда я знаю все, что у него въ бумагахъ прописано къ государю. Что завтра прописано будетъ — и то знаю. Мои сподручники тоже властители. Одно только имъ не поплечу: выпустить меня изъ ямы, если я въ нее попаду. А докладывать мнѣ обо всемъ ихъ должность. Все, что творится въ судной избѣ, въ приказной, въ воеводствѣ, на митрополичьемъ дворѣ, во всѣхъ повытіяхъ Астрахани, все, что сказываетъ и болтаетъ народъ во всѣхъ кабакахъ и на всѣхъ базарахъ, — все это мнѣ вѣдомо лучше, чѣмъ вамъ здѣсь, въ городѣ. А бываетъ, кто изъ богатыхъ людей съ Астрахани въ дорогу собирается и чаетъ меня миновать, то я не токмо знаю время, въ которое онъ выѣдетъ и со сколькими провожатыми ѣдетъ и какъ оруженъ, но знаю даже, сколько рублевъ и алтынъ въ какомъ карманѣ у него зашито. Эхъ, вы, дурни, дурни, одно слово вамъ сказалъ бы я, да только… Ну, васъ!..

Шелудякъ махнулъ рукой въ заключеніе своей длинной исповѣди и отвернулся.

— Слушай, Шелудякъ, — сказалъ Носовъ: — ты на меня во гнѣвѣ, зачѣмъ я тебя изъ-подъ Красноярска вызвалъ… Ну, вотъ тебѣ всѣ они скажутъ, что я не вру. У насъ, въ городѣ, зачинается колебаніе. Стало быть, надо намъ напередъ все передумать… Кому что дѣлать. Колосъ, скажи ему…

Колосъ, оглянувшись на всѣхъ, разсказалъ, что у нихъ съ Грохомъ уже собрана своя команда… И если что приключится, то не надо зѣвать… Пуще всего у нихъ надежда на Шелудяка, что онъ первый шагъ сдѣлаетъ, не жалѣя себя…

— Можно-ль на тебя расчетъ имѣть? — прибавилъ Колосъ.

— Вѣстимо. Грохъ знаетъ! — отозвался разбойникъ.

— Такъ я всѣмъ и передамъ, что ты при очевидцахъ вотъ обѣщался… Ты первый, а мы за тобой.

Шелудякъ сталъ подробно выспрашивать Колоса, на какихъ людей они расчитываютъ. Посадскій отвѣчалъ.

— Ничего не будетъ! — рѣшилъ разбойникъ. — Вы, что малые ребята, утѣшаетесь пряникомъ медовымъ.

Поднялся споръ, въ которомъ Шелудякъ, Костинъ и Барчуковъ доказывали, что никакой смуты не будетъ въ городѣ, а Партановъ, Колосъ и хозяинъ стояли на своемъ, что «надо ждать колебанія».

Горячая бесѣда затянулась далеко за полночь. Наконецъ, всѣ встали и начали прощаться.

Когда Колосъ ушелъ домой, а Шелудякъ и разстрига отправились къ себѣ внизъ, два молодца пріятеля остались одни съ хозяиномъ, повидимому, умышленно и по уговору.

— Ну, мнѣ,- сказалъ Барчуковъ: — нужно съ тобой по дѣлу нѣмцеву перетолковать. Вотъ что, Грохъ.

— Какое такое дѣло? — удивился Носовъ.

— Ты, Грохъ, и не чаешь?

— Вѣстимо, не чаю.

— А дѣло важное.

— Да у меня съ твоимъ Гроднеромъ никакихъ дѣловъ не бывало и быть не можетъ.

— Не бывало. А можетъ теперь и будетъ! — сказалъ Барчуковъ.

— Никогда не будетъ! — рѣзко отвѣтилъ Носовъ. — Онъ… ты знаешь ли, кто онъ таковъ, твой хозяинъ? Онъ христопродавецъ.

— Сказываютъ! — смущаясь, отозвался Барчуковъ и даже потупился. — Я было ужъ и уходить отъ него изъ-за этой причины собрался, да теперь не могу. Пріищу мѣсто, тотчасъ уйду.

— Я не къ тому говорю. Живи у него. Что-жъ? Деньги его тѣ же наши астраханскія, а не тѣ, что Іуда за Христа получилъ… А вотъ я о томъ, что дѣдовъ у меня съ нимъ нѣту и не будетъ.

— Мнѣ, все-жъ таки, надо ему посылку исполнить и тебѣ его мысли передать.

— Что такое?

— У него, вѣдомо ли тебѣ, нѣтъ ли… не знаю. У него болѣе дюжины кабаковъ городскихъ на откупу иль въ долгу, что ли?

— Ну… Мнѣ-то что-жъ?

— И деньги большія чистоганомъ я ему собираю и вожу каждый, то-ись, вечеръ. Много денегъ.

— Ну!.. нетерпѣливо вскрикнулъ Носовъ.

— Онъ хочетъ, вишь, уѣзжать совсѣмъ изъ Астрахани и дѣло свое другому кому уступить. Развязаться съ нимъ совсѣмъ за отступное…

— И тебя ко мнѣ послалъ?

— Да.

— Попалъ пальцемъ въ небо.

— Что же?

— Ничего. Вотъ что! Гляди!

Носовъ плюнулъ и отвернулся сердито отъ Барчукова. Молодецъ даже не понималъ, почему Грохъ такъ гнѣвно принялъ это предложеніе его хозяина жида.

— Ты будто въ обидѣ, Грохъ, — сказалъ онъ.

— А то въ почетѣ, что ли?

— Что-жъ тутъ такого? Срамного-то?

— Ну, братецъ мой, это дѣло… Пояснять тебѣ — это долгонько и не стоитъ.

— Такъ мнѣ ему и передать отказъ? И въ расчеты ты входить не будешь? Какіе барыши, что и какъ? Наотрѣзъ отказываешься?

— И говорить болѣе не хочу, слышь.

— Что-жъ! Ладно… Я вѣдь… Мнѣ вѣдь все это не къ сердцу. Мое дѣло сторона.

Наступила пауза.

— Вы покончили? — спросилъ Лучка, ухмыляясь. — Сторговались… Шабашъ. Могу я про свое теперь рѣчь начать.

— Начинай. Авось твое не такое лядащее и поганое, — вымолвилъ Носовъ, сердито улыбаясь.

— Ну, слушай, Грохъ. И ты, Степушка, слушай. Буду я васъ спрашивать, вы отвѣчайте. А тамъ я вамъ выкладу свое задуманное и затаенное. Дурно — дурнемъ назовите. Ладно — похвалите. Коли не годно, я опять буду мыслями раскидывать и, можетъ, что другое надумаю умнѣе. А коли теперешнее годно, то, не откладывая дѣла и не покладая рукъ, возьмемся дружно и ахнемъ.

— Чего? На Бахчисарай походъ и погромъ, что-ль, надумалъ? — пошутилъ Носовъ.

— Нѣтъ, не на Бахчисарай, а на другой городъ, поближе Бахчисарая.

— Какой же такой?

— Астрахань.

— А-а… странно произнесъ Носовъ.

Наступило молчаніе.

Носовъ глядѣлъ въ глаза Партанова, и умный огневой взглядъ посадскаго будто говорилъ: «Старо, братъ, не новое надумалъ, Я вотъ давно думаю и разное надумываю. Да что толку-то! Теперь вотъ что-то есть, само назрѣло… Да гляди — ничего опять не будетъ».

— Что же ты надумалъ? — спросилъ Носовъ, опустивъ глаза въ полъ.

— Какъ смутить городъ и душу въ смутѣ отвести, — мрачно и такимъ глухимъ голосомъ произнесъ Партановъ… что даже Барчуковъ пристальнѣе глянулъ на пріятеля, чтобы убѣдиться, Лучка ли это такимъ голосомъ заговорилъ вдругъ.

— Сказывай! Послушаемъ! — однозвучно и не подымая глазъ, проговорилъ Носовъ, но въ голосѣ его зазвенѣло что-то… Будто на душѣ буря поднялась, а онъ сдавилъ, стиснулъ ее въ себѣ и затушилъ.

— Можетъ быть смута народная у насъ, въ Астрахани, аль нѣтъ? Я спрашиваю. Ты отвѣчай! — сказалъ Лучка.

— Можетъ. Бывали. И не разъ бывали.

— Отъ какихъ причинъ.

— Отъ всякихъ. Не стерпя обидъ властительскихъ, поднимался людъ… А то разъ было за царевну Софью Алексѣевну стоять собрались. А то разъ за вѣру старую… Да это все… глазамъ отводъ былъ.

— А? Глазамъ отводъ… Вотъ я тоже тебѣ и мыслилъ сказать. Зачиналось дѣло ради Маланьи, а кончилось объ аладьяхъ. Становились за вѣру истинную, а ставши, то бишь ахнувши на утѣснителей, ради сей вѣры, храмы Божьи до прежде всего разграбляли, благо тамъ ризы и рухлядь серебряная завсегда водится. Такъ говорю?

— Такъ.

— Стало быть, отводъ глазамъ нуженъ или колѣно какое, финтъ. Надумай, что только позабористѣе да похитрѣе. Зацѣпку дай, чтобы начать.

— Да, если заручиться чѣмъ, эдакимъ. Вѣстимо. Я помню прошлый бунтъ. Совсѣмъ было, со стороны глядя, несообразица, а тамъ…

— И я его помню, Грохъ. А ты вотъ слушай. Есть у тебя молодцы, что ахнутъ первые, только бы имъ эту заручку выискать да въ руки дать?.. Есть такіе?

— Есть.

— Много-ль?

Носовъ молчалъ, потомъ вздохнулъ и выговорилъ:

— Полтораста наберется.

— Немного, Грохъ.

— Захочу — триста будетъ. Коли дѣло вѣрное, т. е. заручка крѣпкая, то за триста я отвѣчаю. Да стрѣлецъ Быковъ отвѣтитъ за сотни двѣ, да Шелудякъ приведетъ изъ-подъ Красноярска съ двѣ дюжины такихъ молодцевъ, что одни весь кремль разнесутъ въ одинъ день.

— Ладно. Да вотъ мы съ Барчуковымъ двѣсти человѣкъ или хоть сотню найдемъ и приведемъ.

— Я?.. удивился Барчуковъ. — Откуда?

— А изъ ямы… Только отопри двери, сами Выполохнутъ на свѣтъ Божій погулять.

— Да безъ нихъ николи и не обходится, безъ острожныхъ, — замѣтилъ Носовъ. — Все это такъ, но все это сто разовъ мы выкладывали и изъ пустого въ порожнее переливали. А вотъ ты самую суть-то повѣдай.

— А суть самая… Вотъ. Я надумалъ финтъ. Я пущу въ народѣ слухъ, вы поможете, тоже пустите его же, третьи тоже — все его же…

— Ну? — удивился Носовъ.

— Ну, и смутимъ народъ.

— Да что ты ошалѣлъ, что-ль! — грозно выпрямляясь, выговорилъ Носовъ.

— Погоди Грохъ… Я вѣдь не совсѣмъ дуракъ. Ты думаешь на этомъ и конецъ?

— Ну?!

— Такъ я не дуракъ. Мало-ль слуховъ было и будетъ въ Астрахани. А я такой слухъ надумалъ пустить, чтобы всякій человѣкъ, коему этотъ слухъ ближе рубахи, да въ видѣ указа царскаго добраться въ скорости долженъ, чтобы тотъ человѣкъ не медля дѣйствовать въ свое спасеніе началъ. Понялъ ты? Во свое спасеніе. Не обжидая, вѣрно ли, нѣтъ ли сказываютъ въ городѣ. Ну, вотъ и смута будетъ. А ты пользуйся. Заручка есть, и вали!

— Скажи, Лучка. Ты махонькій, что ли! Ну, вотъ я, каюсь тебѣ, я распустилъ про учуги, что ихъ велятъ отобрать и продавать ханамъ калмыцкимъ. Много мутились и не одни ватажники! А вышло что?

— А что же выйти могло? Умница ты, Грохъ, а недоумокъ, стало быть. Что-жъ было ватажникамъ дѣлать? Самимъ, что ли, учуги скорѣе калмыкамъ продавать?

— Вѣрно! — отозвался Носовъ. — Ну, а брадобритье, платье нѣмецкое?

— Да все то же. Мутились, но ждали, не самимъ же бриться тотчасъ, не дождавшись указу.

— Да, но обрились-то многіе… Не одни власти да знатные люди, — обрились всякіе малодушные люди, ради опаски… Мы вотъ посадскіе да купцы только въ сторонѣ остались. Шумѣли дворяне, а обрились…

— Ну, а мой слухъ таковъ, что, какъ его кто прослышитъ, то тутъ же надуритъ. Смута и бунтъ. А ты пользуйся. А надумалъ я его ради вотъ друга пріятеля! — показалъ Лучка на Барчукова. — Пуще всего ему помочь…

— Какой слухъ? — спросили оба, удивляясь.

— Нѣтъ, покуда не скажу. Еще дай облюбовать да поузластѣе завязать и запутать узлы то… Чтобы мертвые узлы были.

— Ладно. Когда же скажешь? — спросилъ Носовъ.

— Черезъ три дня. А ты покуда слушай моего сказу, будь милостивъ. Не порти дѣло.

— Сказывай.

— Бери кабаки у жида.

— Чего-о? Че-го? вскрикнулъ Носовъ.

— Недоумокъ! Пойми! Коли ты въ эту самую ночь, что я смуту сдѣлаю моимъ финтомъ, выпустишь пять сотенъ человѣкъ да учнешь ихъ всѣхъ даромъ виномъ поить да съ ними еще двѣ-три тысячи перепьются. Что будетъ?

— Это три тысячи животовъ на мой счетъ залить виномъ. У меня и денегъ не хватитъ.

— Нѣтъ, ты токмо начни даромъ угощенье сотенъ двухъ въ своихъ кабакахъ, а ужъ тысячи-то сами тогда разнесутъ всѣ остальные. Я же поведу на это и науськаю.

Носовъ долго молчалъ, потомъ провелъ руками по блѣдному лицу и произнесъ:

— Ладно. Но все дѣло въ финтѣ. Какой? Получу коли въ него вѣру — ладно тогда.

— Чрезъ два дня обоимъ все здѣсь же выкладу, — самоувѣренно произнесъ Партановъ и поднялся уходить.

XXIV

Молодецъ, который еще недавно бывалъ пьянъ по цѣлой недѣлѣ и буянилъ на улицахъ города, теперь почти не спалъ и даже не ѣлъ. Всегда веселое лицо было озабочено, задумчиво, почти такъ же сумрачно, какъ у извѣстнаго бирюка Гроха. Тайныя заботы Партанова, однако, не мѣшали ему дѣйствовать. Почти ежедневно бывалъ онъ, по порученію своего князя Бодукчеева, у ватажника, пользовался почти полной довѣренностью Ананьева, видался запросто и бесѣдовалъ, какъ свой человѣкъ, съ красавицей Варюшей. Ватажникъ былъ убѣжденъ, что Лучка усовѣщиваетъ дѣвушку согласиться на сватовство Затыла Ивановича. Варюша съ удовольствіемъ принимала Лучку и подолгу говаривала съ нимъ. Ананьевъ поэтому могъ надѣяться, что дочь начинаетъ смотрѣть на Затыла Ивановича другими глазами.

На дѣлѣ, конечно, бесѣды ловкаго парня съ дѣвушкой были не только не въ пользу новокрещеннаго татарина, а прямо во вредъ ему. Лучка обдѣлывалъ дѣла своего пріятеля Барчукова. На счастіе Лучки, онъ нашелъ въ Варюшѣ дѣвушку изъ числа тѣхъ, которыхъ молва народная именуетъ «отчаянными». Чтобы отдѣлаться навсегда отъ назойливаго жениха-татарина, отъ упрямца отца и соединить свою судьбу съ Барчуковымъ, нужно было не мало силы воли, отваги, даже дерзости совсѣмъ не дѣвичьей. Нужно было согласиться и быть готовой на все, что предлагалъ теперь Партановъ. Другая дѣвушка испугалась бы, помертвѣла бы отъ страха, слыша то, въ чемъ долженъ былъ сознаться Партановъ. Варюша не испугалась и говорила:

— Вы только стройте да ладьте, а я дѣла не испорчу. А съумѣю ли извернуться? Что же, я впередъ скажу. Что съумѣю — сдѣлаю. А коли убьютъ въ сумятицѣ? Что же, я и такъ бѣгала топиться.

И Партановъ, глядя на дѣвушку, невольно думалъ:

— Ну, кабы всѣ дѣвицы были эдакія, такъ парни бы, пожалуй, жениться перестали.

Дерзкій Лучка удивлялся Варюшѣ, но въ то же время ему чудилось, что дѣвицы такія не должны быть, что онъ на мѣстѣ Барчукова побоялся бы на такой жениться. Партановъ, конечно, долженъ былъ разсказать Варюшѣ объ ихъ затѣѣ, о смутѣ, которую они готовятъ. Но, какъ именно придется имъ воспользоваться смутой, чтобы ей обвѣнчаться съ Барчуковымъ, — Лучка впередъ опредѣлить и объяснить не могъ.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, Партановъ уже два раза побывалъ сватомъ въ домѣ Сковородихи, но уже безъ свахи. Сначала старая Айканка, какъ и сама Сковородиха, очень удивились и недовѣрчиво отнеслись къ молодому-свату, явившемуся безъ знаменитой Платониды Парамоновны. Но ловкій Лучка скоро съумѣлъ уничтожить въ нихъ всякое подозрѣніе и совершенно ихъ расположить въ свою пользу.

Явившись на другой день послѣ того, что онъ приходилъ со схвахой, Лучка объяснилъ той же Айканкѣ, что онъ дѣйствительно ошибся. Князь Макаръ Ивановичъ указалъ ему свататься къ старшей, Марьѣ Еремѣевнѣ. Айканка сходила къ своей довѣрительницѣ и вынесла Лучкѣ отвѣтъ, что Авдотья Борисовна подумаетъ и черезъ недѣлю отвѣтъ дастъ. Лучка, какъ стоялъ среди горницы, такъ и заоралъ во все горло:

— Чего черезъ недѣлю? Что вы здѣсь ошалѣлыя дуры, что ли? Сейчасъ мнѣ отвѣтъ приноси.

Не только Айканка, но даже хозяйка, изъ своей комнаты услыхавъ крикъ, перетрухнула. Сестрицы тоже перепугались.

— Не пойду изъ этой горницы, покуда ты мнѣ не объявишь, что Авдотья Борисовна согласна въ этомъ же мѣсяцѣ, хоть бы даже чрезъ десять дней, свадьбу играть.

Этой дерзостью, а пуще всего крикомъ, Лучка добился того, что старая Айканка вынесла ему черезъ четверть часа отвѣтъ, что Сковородиха очень благодаритъ и согласна. Затѣмъ она вывела къ Лучкѣ Марью Еремѣевну, и Машенька, пунцовая отъ счастья, но, все-таки, подвязанная какъ всегда отъ ячменя, объяснила, что она перечить волѣ своей матери не будетъ.

Было положено, что черезъ день Партановъ явится въ домъ составить запись, обычный договоръ между женихомъ и матерью невѣсты, съ отступнымъ для обѣихъ сторонъ. Такимъ образомъ въ нѣсколько дней Затылъ Ивановичъ, самъ того не подозрѣвая, былъ опутанъ своимъ новымъ наймитомъ Лучкой и попался въ сѣти.

Изрѣдка Партановъ смущался, тревожился и про себя, и вслухъ повторялъ:

— Выгоритъ ли?

И прибавлялъ:

— Авось выгоритъ! Кабы въ простые дни, вѣстимо самъ бы въ яму угодилъ опять, а въ эдакіе дай, какіе мы подстроимъ, всякое съ рукъ сойдетъ.

Пріятель Лучки тоже былъ дѣятеленъ. Занятій было немало. Гроднеръ переуступалъ всѣ свои права, все свое торговое дѣло посадскому Носову. Надо было исполнить нѣсколько формальностей, надо было побывать въ разныхъ избахъ — приказной, судной и другихъ. Разъ двадцать пришлось побывать у разныхъ поддьяковъ и повытчиковъ. Все это приходилось пройти не ради необходимости и не ради дѣла, а для того, чтобы всякая изъ властительныхъ піявокъ могла, въ свой чередъ, пососать немножко, если не крови, то мошну обѣихъ сторонъ, сорвать нѣсколько грошей, алтынъ, а то и гривенъ то съ еврея, то съ посадскаго.

Черезъ нѣсколько дней хлопотъ, Осипъ Осиповичъ, довольный и счастливый, собравъ почти всѣ деньги съ своихъ должниковъ, выѣхалъ изъ Астрахани. Но онъ не былъ на столько наивенъ, чтобы ѣхать черезъ степи на Царицынъ, или на Саратовъ съ карманомъ переполненнымъ деньгами. Еврей предпочелъ сѣсть на небольшой купеческій корабль и двинуться въ Персію. Путь черезъ Тегеранъ въ Польшу былъ не совсѣмъ кратчайшимъ путемъ, но жидъ расчелъ, что лучше пространствовать цѣлый годъ, чтобы добраться до родины неограбленнымъ и неубитымъ.

Яковъ Носовъ, сдѣлавшись вдругъ владѣльцемъ полуторы дюжины городскихъ кабаковъ, взявъ на себя разные счеты и даже долги нѣкоторыхъ должниковъ еврея, ходилъ не такой мрачный, какъ всегда, но сильно озабоченный. Онъ поставилъ ребромъ если не послѣдній грошъ, то большую долю своего состоянія. Прежде онъ хотѣлъ бросить Астрахань и уходить со всей семьей, но и при деньгахъ. Теперь же цѣлое громадное зданіе, но построенное на пескѣ, т. е. мечты о смутѣ народной, среди которой онъ достигнетъ давно желанной и глубоко затаенной цѣли, легко могло рухнуть. Гроху пришлось бы бѣжать изъ города и итти по міру съ сумой или того хуже — садиться нищимъ въ яму, безъ возможности подкупить своихъ судей и палачей. Носову, однако, не жаль было ни капли себя самого.

— Годикъ пожить, покататься, какъ сыръ въ маслѣ, и помереть, — думалъ онъ: чѣмъ вѣкъ вѣковать въ своемъ невзрачномъ шесткѣ, какъ сверчку какому.

Носову было жаль жены и дѣтей. Онъ чувствовалъ, что жертвуетъ ими ради своего страннаго честолюбія. Но дѣло было сдѣлано. Носовъ былъ хозяиномъ лучшихъ кабаковъ города, а Барчуковъ его главнымъ надсмотрщикомъ и приказчикомъ.

Несмотря на то, что запасы вина, сбитня и татарской бузы были довольно большіе у еврея, Носовъ съ Барчуковымъ хлопотали и закупали все вино, которое могли найти. Буза варилась на дворѣ Носова.

— Взялся за гужъ, не говори, что не дюжъ, — мрачно повторялъ Носовъ. Или пропаду, или потрафится дѣло, такъ что я все свое верну съ государевой казны.

Еще разъ собрались на совѣтъ къ Носову согласники и снова перетолковывали, что каждому дѣлать въ случаѣ какого-либо колебанія въ городѣ. Конечно, большинство изъ согласниковъ, въ томъ числѣ стрѣлецъ Быковъ, растрига Костинъ и даже пріятель Гроха, посадскій Колосъ, не знали всего, что подготовили пріятели и коноводы — Грохъ, Барчуковъ и Лучка.

Они не подозрѣвали, что Лучка — главный сочинитель будущаго колебанія умовъ. Они удивлялись несказанно, что Носовъ, еще недавно собиравшійся покидать Астрахань, вдругъ взялся за такое невѣрное и для него неподходящее дѣло: торговать виномъ въ кабакахъ. До нихъ достигъ слухъ, что Носовъ скупаетъ повсюду вино, платя дороже настоящей цѣны, и многіе дивились и рѣшали, что Грохъ, должно быть, совсѣмъ не такой умница, какъ прежде полагалось.

Сойдясь, однажды, поздно вечеромъ, три согласника — Лучка, Грохъ и Барчуковъ, долго совѣщались. Лучка подробно передалъ пріятелямъ задуманный имъ финтъ и все, что они должны дѣлать, каждый съ своей стороны.

— Неглупо, малый! Очень даже не глупо! Ловко надумано! говорилъ Носовъ, оживившись и весело. Да ничего впередъ не узнаешь. Бываетъ клюетъ рыба въ водѣ зря, только успѣвай таскать, а бываетъ, просидишь трое сутокъ и даже травы никакой не вытащишь.

— Все дѣло въ томъ, какъ взяться, — отвѣчалъ Лучка: да какъ орудовать. Ты вотъ взгляни, что я буду творить. Что ни слово скажу, что ни рукой махну, — будетъ какъ въ сказкѣ. Ты будешь только ротъ разѣвать. Вотъ тебѣ Богъ! Я не хвастунъ и не болтунъ, ты знаешь, Грохъ. А я отсюда вижу, какъ все наладится и какое происхожденіе всего будетъ. Вѣдь у меня въ уговорѣ даже дѣвки: вотъ его нареченная Варвара Ананьева, да всѣ дочери Сковородихи. Я уже и у Ананьева, и у стрѣлъчихи пріятель, со всѣми перетолковалъ, съ каждымъ врозь. Да еще у меня есть одна лихая баба, по прозвищу Тють.

— Знаю ее, — разсмѣялся Носовъ. Гулящая, а умница…

— Ну, вотъ эта Тють обѣщаетъ мнѣ такихъ дѣловъ надѣлать въ толпѣ, что чертямъ въ аду завидно станетъ.

— Бабы всякому дѣлу помѣха, — произнесъ, помолчавъ, Носовъ.

— Нѣтъ, Грохъ, въ какомъ дѣлѣ, а въ моемъ финтѣ въ бабѣ-то вся сила. Безъ нея и финтъ мой ни на что негоденъ. Только одно скажу, надо намъ вотъ… Хоть вотъ намъ троимъ зарокъ дать, а не то клятву дать.

— Какую?

— А такую, страшнѣющую передъ Господомъ Богомъ поклясться именемъ его святымъ — вотъ что!

— Да въ чемъ поклясться-то? — вступился Барчуковъ.

— А въ томъ, Степушка, чтобы не жалѣть себя. Такъ прямо скажу, даже клятву дать на смерть итти. Тогда дѣло выгоритъ, а будемъ беречься мы, ничего не наладится.

— Спасибо за это слово, — проговорилъ Грохъ. Ты мои слова сказалъ. Это мои мысли.

Носовъ поднялся, взялъ скамейку, перенесъ ее въ уголъ, влѣзъ и сцѣпилъ со стѣны большой образъ Богоматери Неопалимой Купины.

Молчаливо, тихо, съ тревожно воодушевленнымъ лицомъ и даже тяжело переводя дыханіе, посадскій Носовъ поставилъ образъ на столъ, прислонивъ его къ ларцу, въ которомъ Барчуковъ приносилъ ему ежедневно выручку.

— Вотъ, православные, — проговорилъ Носовъ, обращаясь къ двумъ пріятелямъ, вотъ глядите…

Голосъ Носова оборвался. Внутреннее волненіе не давала ему говорить. Видно было, что посадскій много думалъ о томъ, на что рѣшается, и хорошо знаетъ, зачѣмъ и на какое дѣло идетъ теперь, хорошо видитъ и заранѣе будто переживаетъ все то, чѣмъ это дѣло можетъ кончиться.

— Становись, братцы, на колѣни, помолимся.

И всѣ трое опустились на землю передъ иконой. Лицо Лучки оживилось, онъ сталъ креститься радостно, чуть не весело, Барчуковъ, наоборотъ, смутился, вспыхнулъ, глаза его стали влажны.

Грохъ первый поднялся на ноги и произнесъ.

— Даю я клятву передъ симъ образомъ Пречистой Maтери Господней, не жалѣючи себя, пострадать за вѣру православную, порядки дѣдовы и не жалѣть гонителей и утѣснителей земли православной. Сносить мнѣ мою голову только въ случаѣ, если она сама на плечахъ останется, а я ее уберегать не стану.

Носовъ троекратно приложился къ иконѣ и отошелъ. Лицо его стало блѣднѣе.

— А моя клятва, — проговорилъ Партановъ: тоже не жалѣть себя. Моя жизнь алтына не стоитъ и ничего у меня нѣтъ. Только молю Бога, чтобы убили, казнили, а не замучивали на дыбѣ.

Партановъ приложился къ образу и обернулся къ Барчукову.

— Тебѣ, Степушка, пуще всего мудрена сія клятва. У тебя сердце хорошее, да духу мало. А помыселъ о зазнобѣ, о своей любушкѣ, совсѣмъ изъ тебя духъ этотъ вышибаетъ. Такъ вспомни ты теперь мои слова: пойдешь ты, не жалѣючи себя, на самую смерть, то можешь добиться всего тобой желаннаго. Будетъ Ананьева твоей женой, будешь ты ватажникъ богатый и знатный. А станешь ты торговаться со страхами разными, прощенія у всякаго пугалы просить, то головы своей все-таки не сносишь иль попадешь опять въ яму и въ каторгу. А Варюша твоя либо утопится, либо еще того хуже для тебя — обвѣнчается съ какимъ ни на есть астраханцемъ и заживетъ, припѣваючи да дѣтей наживаючи. А ты вотъ какъ, парень: поклянись достать Варюшу или помереть. Поклянись, что коли надо двѣ дюжины человѣкъ задушить, зарубить, всего себя человѣчьей кровью выпачкать, да любушку свою руками схватить, то и на эдакое ты готовъ.

Партановъ замолчалъ и пристально смотрѣлъ въ лицо Барчукову. Московскій стрѣлецкій сынъ слушалъ пріятеля внимательно, лицо его измѣнилось, дыханіе стало тяжелѣе, въ немъ совершалась какая-то едва видимая борьба. Носовъ, глядя на парня, только теперь понялъ, что для Барчукова была всѣхъ нужнѣе клятва и цѣлованіе иконы. Онъ только будто теперь уразумѣлъ все и готовился съ душевною тревогой на то, къ чему они двое съ Лучкой были и прежде готовы.

— А обойдется твое дѣло безъ кровопролитія — и слава Богу! Тебѣ же лучше! — прибавилъ Лучка, какъ бы успокоивая друга.

— Да, — глухо произнесъ Барчуковъ. Да, — прибавилъ онъ крѣпче. Да, Лучка, вѣрно сказываешь, вѣрно, родимый! — и Барчуковъ нервно перекрестился. Каюсь, смущался я, бросался я мыслями изъ стороны въ сторону, то къ вамъ, то подалѣ отъ васъ, съ разными страхами торговался, какъ ты сказываешь, ну, а теперь конецъ. Вѣстимо! Мнѣ на этомъ свѣтѣ съ Варюшей быть, а коли безъ нея, то лучше на томъ свѣтѣ. И отвоюю я ее, братцы, увидите какъ лихо! Собаки не тронулъ по сю пору, а теперь на всякое убивство пойду и въ томъ клятву даю.

Барчуковъ перекрестился и вздрагивающими губами приложился къ иконѣ.

— Ну, вотъ! — произнесъ Грохъ и оживился. Доброе дѣло, — прибавилъ онъ: авось Матерь Божія насъ и помилуетъ. Только вотъ что, ребята. Я всякія примѣты примѣчаю. Такъ за всю жизнь мою поступалъ. Приключилось намъ клятву давать на образѣ Неопалимой Купины. Такъ вотъ что. Пообѣщаемся ради сего, что всяческое будемъ творить, а поджигать ради грабежа не будемъ и жечь никому не дадимъ. Чтобы нигдѣ не загоралось въ Астрахани! И безъ пожаровъ все потрафится, коли на то воля Божья. А зажжемъ — накажи насъ люто Матерь Божья!!

Грохъ снова приложился къ иконѣ.

Черезъ нѣсколько минутъ хозяинъ уже былъ одинъ и нацѣплялъ образъ на мѣсто. Лучка и Барчуковъ разошлись по домамъ взволнованные: Партановъ — тревожно веселый, а его пріятель — смущенный. Барчуковъ мысленно молился и надѣялся, что, благодаря ловко задуманному финту, все дѣло его, т. е. женитьба на Варюшѣ, обойдется и «такъ», безъ преступленія.

XXV

Прошло нѣсколько дней. Благодаря іюльскимъ жарамъ и раскаленной окрестности отъ палящаго солнца, въ городѣ было тише обыкновеннаго. Большинство обывателей вылѣзало изъ домовъ только въ сумерки. Одна необходимость заставляла людей двигаться среди дня въ городѣ, какъ въ кремлѣ, такъ и на разныхъ слободахъ. Только въ инородческой слободѣ, гдѣ проживали хивинцы, бухарцы и всякіе азіаты, бывало движеніе какъ заурядъ. Видно, азіатамъ жарища и духота были непочемъ. Они хвастались, что у нихъ на родной сторонѣ развѣ эдакъ солнце-то печетъ и жаритъ. Птица, сказывали, на лету жареная падаетъ, — коли подходящая, такъ прямо въ ротъ клади.

Наступилъ праздникъ, весело справляемый всегда по всей Руси — Ильинъ день. Въ Астрахани, какъ вездѣ на Руси, ждали въ этотъ день, что Илья пророкъ прокатится на своихъ коняхъ, по небу, загрохочетъ его колесница и полымя изъ-подъ колесъ ея упадетъ съ неба на землю, а за ней и вода небесная польется, чтобы благодатно освѣжить заморенныхъ астраханскихъ обывателей. На этотъ разъ солнце поднялось, взошло на небо, пекло и жарило, какъ всякій день, и ни единаго облачка не видѣлось нигдѣ, ни единаго раската грома не слыхать было даже вдали, хоть бы за 100–200 верстъ.

За то легкіе раскаты иного грома чуть-чуть загремѣли рано утромъ. Нежданно загудѣлъ народъ на томъ самомъ людномъ и богатомъ базарѣ, къ которому примыкало два каравансерая, хивинскій и персидскій. Скоро гулъ разнесся по городу, по всѣмъ слободамъ.

Поддьякъ Копыловъ привелъ утромъ на базаръ чтецовъ приказныхъ, и они на четырехъ разныхъ языкахъ прочли что-то въ народѣ. Ровно мѣсяцъ прособирался Пожарскій съ своимъ объявленьемъ.

Ближайшіе ряды въ толпѣ слышали въ чемъ дѣло, остальные ничего не слыхали. Изъ четырехъ чтеній только одно могло быть понятно, такъ какъ сдѣлано было знакомымъ подъячимъ приказной избы и на своемъ россійскомъ языкѣ. Остальныя три чтенія невѣдомыхъ инородцевъ были — что тебѣ собачій лай. Они были сдѣланы, очевидно, для инородцевъ и иностранцевъ астраханскихъ. Но и изъ русскаго чтенія или оповѣщенія только ближайшіе кое-что намотали себѣ на усъ, да и то, оказалось, по-своему. Вся же громада, всѣ стоявшіе вдалекѣ отъ чтецовъ, только переспрашивали у слышавшихъ:

— Что чтутъ? Что за повѣщеніе?

Въ первыхъ рядахъ, увѣдомленные изъ кремля заранѣе и тайно, стояли всѣ тѣ молодцы, что часто посѣщали домъ Носова. Самъ Грохъ ближе всѣхъ подвинулся къ чтецамъ и тутъ же были кругомъ съ разныхъ сторонъ: Барчуковъ, Лучка, стрѣлецъ Быковъ, Колосъ и многіе другіе согласники.

Поддьякъ Копыловъ и чтецы, сдѣлавъ указанное имъ начальствомъ, пошли восвояси, въ кремль. Конечно ихъ по дорогѣ останавливали и разспрашивали:

— Скажи на милость, о чемъ такое вы чтили?

Но поддьякъ отвѣчалъ только руганью или крѣпкой прибауткой.

— Глухому попъ двухъ обѣденъ не служитъ, — говорили сами опрашивавшіе и не получившіе отвѣта, какъ бы сами себя упрекая въ томъ, что проморгали объявленіе начальства. Что же дѣлать? Надо было итти спрашивать тѣхъ, кто слышалъ и кому вѣдомо оповѣщеніе.

Составилось на базарѣ нѣсколько кучекъ, и въ этихъ кучкахъ нѣсколько человѣкъ, извѣстныхъ за хорошихъ и мирныхъ гражданъ городскихъ, объясняли любопытнымъ, въ чемъ состояло «опубликованіе». А состояло оно въ слѣдующемъ.

Царь уѣхалъ въ Нѣмецію жениться и оставилъ своимъ намѣстникомъ надъ православнымъ государствомъ своего главнаго любимца Данилу Меньшикова и указалъ ему, за отсутствіемъ его царскимъ, произвести по всей Россіи передѣлъ: раздѣлить матушку Русь на четыре части и въ каждой особаго царька или хана посадить. Эти царьки Данилой Меньшиковымъ уже избраны въ Москвѣ и въ соборахъ мѵромъ помазаны и на власть посажены! А имена ихъ были оповѣщены. Перваго звали Архидронъ, второго Протодронъ, третьяго Мендромъ, а четвертаго просто Дронъ. Всѣ они четверо бояре именитые, свейскаго происхожденія, съ усами, но безъ бородъ, носятъ косы на мацеръ индѣйцевъ или китайцевъ, одѣваются же по-бабьи, въ юбки. Нравомъ они всѣ строгіе, а пуще всѣхъ злючъ Дронъ, чисто кровопивецъ. Вотъ онъ-то ужъ и началъ править той четвертой частью матушки Россіи, къ которой и Астрахань съ городами приписана.

— О-о-охъ! — стономъ стояло въ рядахъ слушающихъ.

Маловѣрные люди отъ одного разсказчика, отъ одной кучки перебѣгали къ другой, опрашивали вновь, отъ кучки Колоса бѣжали къ кучкѣ Носова, отъ Носова къ третьей, гдѣ пояснялъ публикованіе ловкій Партановъ или всѣмъ знаемый и всѣми уважаемый стрѣлецъ Быковъ. И повсюду слышали они то же самое опубликованіе начальства. Точка въ точку говорили одно и то же всѣ пояснители.

— Ну, что-жъ! Пущай дѣлятъ Русскую землю! Эка важность!..

Но это было вѣдь не все… Молнія полыснула въ народъ отъ «пустяковины», отъ перваго распоряженія этихъ четырехъ царьковъ. А по государеву же указу, самими царьками всенародно объявлялось, что семь лѣтъ не дозволяется свадебъ играть и русскихъ дѣвокъ замужъ выдавать. А всѣхъ россійскихъ дѣвицъ, кромѣ боярскихъ, какъ-то: стрѣлецкихъ, посадскихъ, купеческихъ или какихъ прочихъ, — не иначе выдавать какъ за нѣмцевъ. А въ тѣ мѣста россійскія, гдѣ нѣмцевъ недочетъ или совсѣмъ въ наличности они не имѣются, — въ тѣ мѣста царь указалъ, якобы какой провіантъ, доставлять нѣмцевъ на подводахъ. Первый караванъ такихъ нѣмцевъ уже идетъ. На пути въ Астрахань везутъ на подводахъ болѣе сотни всякихъ нѣмцевъ — и молодыхъ, и старыхъ, и большихъ, и махонькихъ. Съ ними ѣдетъ секретарь, два свейскихъ попа и везутъ свои вѣнцы свадебные, треугольные, чухонскіе. Какъ обозъ въ Астрахань придетъ, такъ сейчасъ всѣхъ дѣвицъ астраханскихъ, какія найдутся съ четырнадцати и до 35-тилѣтняго возраста включительно, тѣ свейскіе попы повѣнчаютъ съ нѣмцами. А секретарь все это на бумагу письменами положитъ, учиняя симъ свадебную крѣпость для врученія кому слѣдъ по начальству, во избѣжаніе какого обмана. Вѣнчать будутъ, вѣстимо, не въ храмахъ православныхъ, а тутъ на базардой площади, причемъ въ этихъ самыхъ треугольныхъ вѣнцахъ будутъ брачущихся водить вокругъ корыта со свинымъ толокномъ. А бракъ сей, конечно, будетъ почитаться святъ и нерушимъ во вѣки вѣковъ. А кто будетъ перечить изъ родителей, тѣхъ брать и въ яму сажать. Нѣмцы, предназначаемые для астраханскихъ дѣвицъ, надо полагать по расчету времени, уже доѣхали до Царицына. Черезъ недѣлю, Богъ дастъ, будутъ они въ Астрахани…

Какъ бы шибко въ этотъ день Илья пророкъ не прокатился по небу, никогда колесница его не загрохотала бы такъ, какъ рявкнулъ, ошалѣвъ отъ этого оповѣщенія, и безъ того дикій, а теперь совсѣмъ одичалый народъ. Все съ базара разсыпалось по городу и засновало изъ дома въ домъ. Пуще всего шумѣли, шарахались и кричали въ тѣхъ домахъ, гдѣ были дѣвицы-невѣсты. Такіе дома, какъ домъ Сковородихи, стонали, ходуномъ ходили.

— Что-жъ тутъ дѣлать? Мати Божія! Господь Вседержитель! Что-жъ тутъ дѣлать? — было на всѣхъ устахъ.

Новые царьки и дѣлежъ матушки Россіи на четыре части — это все дѣло постороннее, да и мало любопытное… Это что за важность! Пускай себѣ правитъ какой Архидронъ или просто Дронъ. Пожалуй, хуже и не будетъ! Всего перепробовали уже, ничѣмъ не напугаешь. Прикажутъ уши рѣзать — будутъ рѣзать и себѣ, и своимъ домочадцамъ. Разъ обрѣзалъ, смотришь, живо и попривыкъ: сдается даже, будто безъ ушей много ловчѣе и повадливѣе. Таковъ русскій человѣкъ — добронравный и податливый. Но отдать родимое дѣтище, дочь, за какого-то нѣмца, котораго везутъ на подводахъ, имѣть въ домѣ на всю жизнь зятемъ какое-то чудище, вѣнчать своего ребенка на базарѣ, водя вокругъ свинячьяго толокна вмѣсто аналоя въ храмѣ Божьемъ!

Да что же это такое?!

Стоялъ свѣтъ, будетъ стоять, а эдакаго не было и не будетъ! Право, эдакъ и свѣтъ-то не устоитъ. Скоро его преставленіе учинится.

Сказываютъ, что нѣмцы эти на видъ очень страшны. У малыхъ дѣтей отъ нихъ родимчикъ дѣлается, а у старыхъ людей съ напугу ноги отнимаются. Отъ всякаго такого нѣмца на пятьдесятъ верстъ кругомъ запахъ стоитъ, смрадъ. Почитай, какъ какой гарью пахнетъ, на подобіе какъ отъ паленой свиньи. Каково эдакаго-то мужа получить или эдакаго зятя! Что же тутъ дѣлать? Развѣ руки на себя накладывать? Больше дѣлать нечего.

Какъ легкій шопотъ среди кричащихъ голосовъ раздавались усовѣщеванія нѣкоторыхъ умниковъ, обзываемыхъ маловѣрами.

— Не можетъ статься. Мало что врутъ! — говорили маловѣры робко.

— Да развѣ это слухъ? — былъ отвѣтъ. Это не слухъ какой, вѣдь это чтено было, публикованіе о томъ было поддьякомъ. Вонъ онъ недалеко въ кремлѣ. Пойди да опроси.

Маловѣры не шли, конечно, къ поддьяку, зная, что онъ выгонитъ всѣхъ, пришедшихъ за разъясненіемъ, въ три шеи, а то и въ холодную посадитъ.

Къ вечеру Ильина дня не было дома, въ которомъ бы не знали о новомъ провіантѣ, слѣдующемъ изъ столицы по пути въ Астрахань, такъ же какъ и въ другіе города.

Въ тотъ же вечеръ во многихъ домахъ нѣкоторыя крѣпкія головы додумались, наконецъ, до того, что дѣлать. Было одно только спасеніе: скорѣе розыскать для всякой дочери какого ни на есть жениха, хоть даже изъ неподходящихъ, да только русскаго и православнаго, и поскорѣе повѣнчать! Не будутъ же потомъ разводить и, все таки, съ нѣмцемъ на базарѣ вокругъ корыта водить. Да объ этомъ ничего и публиковано не было. Сказано — всѣхъ дѣвицъ вѣнчать, а которая ужъ замужемъ, той не тронутъ. Нельзя же отнимать жену отъ мужа. А вѣнчать дѣвицъ до привоза нѣмцевъ запрета нѣтъ, о томъ читано ничего не было.

Если было смущеніе и шумъ во всѣхъ домахъ, гдѣ были дочери-невѣсты, то въ нѣкоторыхъ зато сами дѣвицы бѣсились и затѣмъ всю ночь въ безсонницѣ радостной метались на постеляхъ. Такъ было въ домѣ Сковородихи.

Пять дѣвицъ сестрицъ ликовали. Онѣ давно были увѣрены, что тучная и лѣнивая родительница заѣстъ ихъ вѣкъ и не выдастъ никогда ни за кого замужъ. На счетъ Машеньки, недавно просватанной за князя Будукчеева, Сковородиха тоже уже готова была итти на попятный дворъ. А чего же лучше, важнѣе и именитѣе такого жениха?

Теперь же благодаря неожиданному публикованію на базарѣ, пять сестрицъ крѣпко надѣялись, что не пройдетъ пяти дней, какъ мать отдастъ ихъ за кого ни на есть, лишь бы только выдать за русскаго, а не за такихъ зятьевъ, отъ которыхъ паленой свиньей пахнетъ.

Даже среди ночи во многихъ домахъ двигались: очевидно, не спалось хозяевамъ.

Много слуховъ и вѣстей, много и указовъ молодого царя пережила Астрахань, а такого смятенія не проявлялось еще никогда.

Вся сила послѣдняго громового удара была въ томъ, что невольное исполненіе обывателями новаго указа — было не за горами. А съ другой стороны, можно было и избѣжать его исполненія. Все дѣло въ спѣхѣ, въ ловкости.

— Обернись живо. Не зѣвай. И все, слава Богу, будетъ. Нѣмцы-то ѣдутъ, недалече… Да вѣдь обвѣнчаться тоже одинъ часъ нуженъ!

Объяви чтецы на базарѣ, что нѣмцевъ пришлютъ-де въ городъ осенью или зимой, обыватели немного погорланили бы, пошвырялись и успокоились до времени. А то бы помаленечку и привыкли къ новости — имѣть зятемъ нѣмца. А тутъ не то!.. Тутъ вдругъ, сразу ахнула вѣсть! Подумать даже некогда. А зѣвать нельзя. Пройдетъ дня три, четыре, и прибудутъ женишки царскіе въ гости. И милости просимъ на свадьбу толоконную!..

ХXVI

Понятно, что у Сковородихи домъ Вверхъ дномъ… Стрѣльчиха ошалѣла отъ перепуга. Глашенька была одна изъ всѣхъ дочерей спокойна, разсуждая, что уже лучше выйти замужъ за нѣмца, чѣмъ ни за кого. Она, благодаря увѣреніямъ маменьки и Айканки, была убѣждена, что ей за астраханца вы ходить замужъ совсѣмъ нельзя. А нѣмецъ иное дѣло! Тутъ все съ рукъ сойдетъ! Всѣ остальныя сестрицы ликовали, что въ виду «такой ужасти» мать рѣшится немедленно всѣхъ ихъ перевѣнчать.

— Воздай Господь царю сторицею за эдакій указъ! — молились онѣ. Дѣйствительно, Сковородиха совѣщалась съ Айканкой на счетъ того, какъ имъ быть. Найти заразъ четырехъ жениховъ было довольно мудрено. Спасибо еще, что князь Будукчеевъ беретъ за себя одну. Старая Айканка бралась дѣло какъ-нибудь уладить, надѣясь на то, что у каждой изъ дѣвицъ есть хорошее приданое.

— Только ты не раздумывай, мать моя, и коли найду я жениховъ, то не пяться назадъ.

— Гдѣ пятиться, помилуй Богъ.

— А то вѣдь ты сейчасъ на попятный, у тебя семь пятницъ на одной недѣлѣ.

— Нѣтъ, Айканка, не тѣ обстоятельства, гдѣ уже теперь. Сдѣлай милость, — умоляла стрѣльчиха. Надо скорѣе дѣло обдѣлывать. Шутка ли, если мы запоздаемъ, да будетъ у меня столько зятьевъ нѣмцевъ. И одинъ-то, сказываютъ, нестерпимъ и съ одного запаха его захвораешь. Каково же мнѣ будетъ отъ четырехъ?

Несмотря на свою увѣренность, Сковородиха, все-таки, тайно надѣялась, что царскій указъ будетъ еще, гляди, и отмѣненъ. Нѣмцы хотя и ѣдутъ, да можетъ быть, и не пріѣдутъ. Все это, гляди, и обойдется, можно будетъ женихамъ и отказать.

Айканка, разумѣется, догадывалась, что лѣнивая стрѣльчиха, поручавшая ей немедленно найти четырехъ жениховъ, можетъ вдругъ насрамить; тогда ее, Айканку, не одинъ, такъ другой, повстрѣчавъ гдѣ нибудь въ переулкѣ, и отдуетъ за облыжное сватовство.

Но на счастье дѣвицъ, на утро у нихъ явился Партановъ и привелъ съ собой приказнаго писца. Онъ заявилъ, что пришелъ писать «рядную запись». Сковородиха, дѣлать нечего, вышла въ большую горницу, гдѣ принимала всегда гостей. Съ ней же пришла и Айканка.

Писецъ человѣкъ лѣтъ уже за пятьдесятъ, маленькій, говорливый и въ дѣлѣ своемъ шустрый, живой, всѣхъ опросилъ и сѣлъ строчить перомъ. Приходилось написать двѣ бумаги. Одна, по названію «рядная запись», была написана для Сковородихи. По этому документу стрѣльчиха обязывалась выдать такого-то числа, мѣсяца и года свою дочь Марью замужъ, съ придачей за ней опредѣленнаго имущества «рухляди, казны и иждивенія», въ случаѣ же отказа должна была уплатить крупную неустойку.

За этой бумагой приказный провозился довольно долго, такъ что Партановъ успѣлъ переговорить съ Сковородихой, понравиться ей, влѣзть ей въ душу, но за то перепугать ее окончательно подробнымъ описаніемъ нѣмцевъ. Онъ, по его словамъ, бывалъ на границѣ Нѣмеціи, хотя и недолго, но, все-таки, былъ, и это племя хорошо разглядѣлъ.

— Удивительныя твари, Авдотья Борисовна! — пояснялъ онъ Сковородихѣ, подробно рисуя нѣмца такими красками, что самъ чортъ около него показался бы ангеломъ Господнимъ.

Партановъ, однако, прибавлялъ отъ себя въ утѣшеніе вдовы, что выдать дочь замужъ за нѣмца вовсе уже не такъ худо. Для него, увѣрялъ онъ, совершенно непонятно, почему такъ переполошился народъ. Что за важность! Вѣстимо, дѣти отъ нихъ пойдутъ во всякой семьѣ православной не настоящія, а всякій-то ребенокъ новорожденный будетъ смахивать малость самую на каракатицу.

— Да что за лихъ! — прибавлялъ Партановъ: вѣдь и каракатица — все тварь Божья.

Разумѣется, несмотря на лукавыя увѣренія молодца, что бѣды никакой нѣтъ, стрѣльчиха была теперь перепугана не на животъ, а на смерть. Мысленно она рѣшила въ тотъ же день бѣжать сама по городу розыскивать жениховъ дочерямъ и выдавать ихъ за кого бы то ни было, хоть за инородцевъ некрещенныхъ. Отъ нихъ, по крайности, тоже младенцы родятся, а не каракатицы.

Немудрено, что Сковородиха, боявшаяся всякаго документа, съ удовольствіемъ поставила крестъ подъ «рядной записью» и вздохнула съ облегченіемъ. Хоть одну-то дочь изъ пяти съ плечъ долой!

Другая бумага, которую написалъ приказный, была гораздо короче. По этому документу князь Макаръ Ивановичъ Бодукчеевъ обязывался въ мѣсячный срокъ времени жениться на дочери стрѣлецкой вдовы Авдотьи, Борисовой дочери, Сковородиной, именованной во святомъ крещеніи Марьей. Въ случаѣ же отказа съ его стороны, безвѣстнаго отсутствія или какого иного злоумышленнаго въ ущербъ стрѣлецкой вдовѣ поступленія, князь Бодукчеевъ обязывался уплатить немедленно «неустойныхъ денегъ» три тысячи рублей. Даже самъ приказный вздохнулъ и за ухомъ почесалъ. За всю жизнь свою онъ эдакаго куша не прописывалъ въ документѣ. Шутка ли — три тысячи! Оно на сказку смахивало. Или же этотъ князь Бодукчеевъ съ ума спятилъ, или же шибко врѣзался въ дѣвицу. Уже не разберешь. На этой бумагѣ Партановъ росписался самъ, объяснивъ, что «по безграмотству въ россійской грамотѣ за князя Макара Иванова сына Бодукчеева руку приложилъ». А бумаги засимъ скрѣпилъ: «приказной избы писарь Чумаковъ».

— Ну, вотъ теперь и слава Богу, — весело рѣшилъ Партановъ: все и готово. Честь имѣю поздравить! — обратился онъ къ стрѣльчихѣ.

— Эхъ, родимый, съ чѣмъ поздравлять? — невольно вырвалось у вдовы: у меня на рукахъ еще четыре! А обозъ-то, сказываешь ты, верстъ уже за сто.

И Сковородиха заплакала. Партановъ изъ жалости предложилъ вдовѣ помочь ей розыскать тотчасъ четырехъ молодцовъ.

— Медлить нельзя, Авдотья Борисовна, — сказалъ онъ: кто же ихъ знаетъ! Нынче на зарѣ какъ будто почудилось мнѣ паленымъ чѣмъ запахло, гарью, то ись, а отъ нихъ, случается, и далече пахнетъ. Коли вѣтеръ съ ихъ стороны, такъ, можетъ быть, до города и донесло. Я тебѣ ради вашего вдовьяго сиротства помогу и живо все обдѣлаю.

— Вотъ, вотъ, — заохала стрѣльчиха: родимый, помоги. За что же дѣвкамъ пропадать!

— Да, вѣстимо… Да и вамъ, опять, что хорошаго въ домѣ каракатицъ разводить!..

— Ради Создателя!.. — уже выла вдова: помоги…

— Ужъ будьте спокойны. Обѣщался, такъ слово сдержу. Завтра у насъ четверка жениховъ будетъ. Только вотъ что, Авдотья Борисовна. Ты ужъ меня прости и не гнѣвайся, а есть у меня маленькая загвоздочка въ этомъ дѣлѣ, предложу я тебѣ маленькій уговорецъ.

— Денегъ, что ли, за хлопоты? Изволь, сколько положишь. — расходилась Сковородиха.

— Нѣту, какія деньги. На что онѣ мнѣ, я денегъ не люблю.

— Вотъ какъ!

— Да, такъ. Отъ денегъ, матушка, всякая бѣда, всякій лихъ приходитъ. А мой уговорецъ тотъ: коли хочешь ты, чтобы я тебѣ жениховъ искалъ для дочерей, то покажи ихъ мнѣ.

— То ись, какъ же это?..

— Да такъ, покажи. Выведи всѣхъ, да и покажи.

— Нешто это можно, самъ ты знаешь. Нехорошо. Кабы: ты намъ сродственникъ, а то совсѣмъ чужой человѣкъ. Какъ же я срамиться-то буду?

— Да вѣдь времена-то другія, Авдотья Борисовна. Бѣда виситъ надъ головой, гдѣ же тутъ справлять разные обычаи и разсуждать, что приличествуетъ, что нѣтъ. А какъ же я буду сватать ихъ, въ глаза ни одной не видавши? Нешто это возможно?

Сковородиха помолчала, и отозвалась наконецъ:

— Воля твоя. А какъ же это, негодно! Ты лучше ужотко пойди, погуляй вотъ по нашей слободѣ, а я ихъ всѣхъ выпущу тоже на дворъ. Ты ихъ всѣхъ и поглядишь.

— Нѣтъ, сударушка, эдакъ нельзя, — отрѣзалъ Лучка: на это согласія моего не даю. Что толку, что я ихъ увижу на улицѣ всѣхъ пять рядкомъ, да пройду мимо. А ты ихъ мнѣ сейчасъ выведи, всѣхъ по одной, всякую по имени назови, и я уже ее тутъ поразспрошу. Знамо дѣло, не о важномъ о чемъ, а такъ шуточками. Вотъ, когда я съ ними спознакомлюсь, то я тебѣ буду сейчасъ первостатейнымъ сватомъ и въ день, либо много въ два дня, четырехъ лихихъ жениховъ выищу.

Сковородиха молчала.

— Ну, какъ знаешь. Прощенья просимъ…

И Партановъ взялся за шапку.

— Стой, стой, — заволновалась Сковородиха: мы же не татары: въ чадрахъ да въ покрывалахъ дѣвицъ не водимъ. На улицѣ ихъ все равно всякій въ рожу видѣть можетъ. Отпусти вотъ приказную строку. Я тебѣ всѣхъ дочерей, такъ и быть, покажу.

— Ну, вотъ умница, Авдотья Борисовна. Какъ толково разсудила! Ты, крючокъ судейскій, уходи, обратился Партановъ къ приказному.

По требованію Лучки, Сковородиха вызвала всѣхъ пять дочерей одну за другой, начиная со старшей. Лучка ласково обошелся со всякой, невольно дивясь, какъ онѣ были всѣ на разное лицо и на разный ладъ.

Болѣе другихъ вначалѣ ему понравилась горбатая Пашенька своимъ милымъ личикомъ, ласковыми глазами и кроткой улыбочкой.

— Не будь этихъ глазокъ, никто бы не взялъ ее за себя, а съ ними жениха найти можно, — подумалъ Лучка.

Пуще всѣхъ удивился молодецъ Глашенькѣ, за которую онъ съ-дуру, не спросясь броду, сватался на-дняхъ отъ князя.

— Ну, дѣвка! — подумалъ онъ:- экій лѣшій! Акула какъ есть. Для этой нужно бы пару мужей. Одного мало.

Когда подъ конецъ появилась въ горницѣ пятая дочь стрѣльчихи, Дашенька, Партановъ мысленно ахнулъ, пересталъ шутить и на словахъ, и мысленно. Его даже будто кольнуло что-то. Почудилось ему, что онъ видалъ Дашеньку, почудилось, что не только видалъ, а увидавши разъ, какъ-то съ годъ тому назадъ, онъ потомъ ее во снѣ видѣлъ. И чѣмъ болѣе Лучка вспоминалъ, тѣмъ болѣе смущался. Мало того, что видѣлъ онъ ее въ соборѣ, а послѣ того и во снѣ, онъ вспомнилъ теперь, что даже собирался было справиться, кто такая его прелестница. Но тогда на него запой нашелъ! Пилъ онъ недѣлю, просидѣлъ другую недѣлю въ холодной, все изъ головы и выскочило. А вдругъ оказывается, что видѣнная имъ прелестница и въ соборѣ, и во снѣ — младшая дочь той же Сковородили.

Пристально впился глазами Лучка въ красавицу Дашеньку и самъ не зналъ, что сказать ей. На умѣ и на сердцѣ у него все какъ-то запрыгало и перепуталось. Больно хороша! Шутки шутить не хочется, глупость какую сморозить не охота, а то, что просится на языкъ, на языкѣ не ладится, никакъ но выговоришь. Засопѣлъ Лучка усиленно и вздохнулъ.

— Красавица ты, — вымолвилъ онъ виновато.

И хоть въ этомъ словѣ не было ничего, да, должно быть, было что-нибудь особенное въ голосѣ красиваго молодца или въ его взглядѣ, но смѣлая и бойкая дѣвушка вспыхнула вся и заалѣла, какъ маковъ цвѣтъ.

— Видалъ я тебя гдѣ-то? — проговорилъ Лучка.

— Въ соборѣ,- отозвалась Дашенька.

— Вотъ, вотъ, — воскликнулъ Лучка: такъ ты тоже помнишь?

— Помню, — отозвалась Дашенька, потупившись.

— Помнишь, — проговорилъ Лучка, какъ будто говоря про себя: такъ вотъ какое дѣло. Стало, и ты меня запримѣтила. Дѣло не спроста.

Партановъ помолчалъ нѣсколько мгновеній.

Всѣ трое — Сковородиха, Дашенька и молодецъ, стояли среди горницы. Лучка лицомъ, а женщины спиной къ окошку, выходившему во дворъ стрѣльчихи. И вдругъ Лучка замахалъ руками и заоралъ благимъ матомъ:

— Свѣты мои, хозяйка, бѣда, горишь! Гляди-ка, горитъ на дворѣ-то!

Сковородиха задохнулась и чуть не грянулась отъ перепуга на полъ. Лучка поддержалъ тучную хозяйку и, поддерживая, потянулъ къ дверямъ.

— Бѣги скорѣе, распорядись! Долго ли весь дворъ спалить! Ахъ Господи! Господи! Горитъ! Скорѣе воды! Горитъ! Кричи людей!..

И, не то поддерживая, не то подталкивая, Лучка въ одно мгновеніе высунулъ хозяйку въ двери, и Сковородиха, помолодѣвшая отъ опасности, рысью пустилась по корридору, крича:

— Горимъ! Горимъ!

Дашенька бросилась было бѣжать за матерью, но Лучка въ мгновеніе ока захлопнулъ передъ ней дверь. Началъ онъ было отстранять дѣвушку отъ этой двери, да какъ-то нечаянно обхватилъ, обнялъ, да и расцѣловалъ.

— Шибко горитъ, страшнѣющій пожаръ, да не во дворѣ, красавица моя, а тутъ у меня на сердцѣ. Пущай ихъ тушатъ пустое мѣсто. А ты говори скорѣе: пойдешь ты за меня?

Дашенька, хотя и была прытка, а отъ всего, съ быстротой молніи совершившагося, онѣмѣла.

— Скорѣе говори, моя радость… Ты одна мнѣ на всю Астрахань полюбилась… И давно, давно…

Лучка снова обнялъ дѣвушку и снова цѣловалъ.

— Полно, полно… шептала Дашенька, потерявшись.

— Коли запомнила, что въ соборѣ видѣла, такъ, стало, приглянулся я тебѣ. Говори скорѣе. Пойдешь, что ли?

— Боюсь, — проговорила, наконецъ, Дашенька, со слезами на глазахъ.

— Чего?

— Боюсь. Ты буянъ, на тебя запой находитъ.

— Какъ ты знаешь?

— Знаю. Я про тебя много чего знаю! Опрашивала, разузнавала.

— Вотъ какъ! — удивился Лучка.

— Ты мнѣ долго въ мысляхъ любъ былъ. А потомъ я о тебѣ побожилась не думать, потому что, что ни недѣля, ты чего-нибудь да начудесишь. А вотъ ужъ какъ ты недавно отколотилъ начальство на улицѣ, да попалъ въ яму, я поревѣла, да и плюнула на тебя.

— Не ври, не судьба тебѣ плевать на меня. Вишь, какъ потрафилось. Недаромъ свидѣлись, да и времена лихія. Что же лучше — за нѣмца или за какого на спѣхъ сысканнаго жениха выходить? А запой я клятву дамъ бросить, буянить во вѣкъ не буду. Дамъ тебѣ въ руки кнутъ, а то дубину. Какъ я за вино, такъ ты меня по макушкѣ али по спинѣ. Скажи скорѣе, пойдешь за меня?

Въ корридорѣ уже шумѣла вся семья Сковородихи, и Дашенька успѣла милому и суженому отвѣтить только губами на щекѣ, а Лучка, не дожидаясь вдовы, выскочилъ въ другія двери.

XXVII

Проволновавшись весь день и всю ночь, Лучка рѣшился… признать Дашеньку своей суженой. На утро онъ былъ снова у стрѣльчихи.

— Гдѣ же ты пожаръ видѣлъ? — встрѣтила его вся семья.

— Что тамъ пожаръ? Богъ съ нимъ! Не загорѣлось, ну, и слава Богу. Нешто можно эдакъ? Эхъ вы, бабы, бабы! Развѣ можно тужить, что пожара нѣтъ? Ну, и слава Богу, что нѣтъ.

Озадаченная Сковородиха вытаращила глаза. Дѣйствительно, какъ же это попрекать парня, что не горитъ ни-что. Слава тебѣ, Господи, что не горитъ.

— А ты вотъ что, Авдотья Борисовна, — началъ Партановъ; слышала ты, живучи на своей слободѣ стрѣлецкой, что былъ такой въ городѣ. Астрахани аманатъ княжескаго киргизскаго рода Дондукъ-Такій?

Сковородиха задумалась и затрясла головой, но Айканка старалась вспомнить.

— Аманатъ Дондукъ-Такій! — повторилъ Лучка.

— Былъ, былъ! Помню хорошо! — воскликнулъ Айканка: лихой такой, изъ себя пригожій. Еще мальчуганомъ былъ привезенъ и озорникъ былъ отчаянный. Онъ меня разъ около хивинскаго каравансерая, — дѣло въ дождикъ было, — мокрой хворостиною отстегалъ.

— Что ты! — проговорилъ Партановъ, улыбаясь.

— Ей Богу, какъ теперь помню. Я шла на именины, а онъ, подлецъ, вѣточку отъ тополя въ мокрой лужѣ намочилъ да хлысть меня. Всю выпачкалъ. Не больно, да грязно уже очень. Вернулась я домой на себя не похожа. Теперь помню… Онъ это былъ… аманатъ-Такіевъ.

— Ну, вотъ, вотъ, должно, онъ и былъ, — рѣшила стрѣльчиха: они, аманаты, всѣ головорѣзы.

— Ну, такъ вотъ что, Авдотья Борисовна, — заговорилъ Лучка: коли этотъ самый аманатъ киргизскій, да окажется вдругъ — пріѣхалъ въ Астрахань и находится уже въ истинномъ христіанствѣ, съ званіемъ князя, — отдашь ты за него дочь Дашеньку? Вотъ эту бѣлянку…

Всѣ изумленно молчали и переводили глаза съ молодца на Дашеньку, а съ нея опять на Партанова.

— Что же молчишь?

— Какъ же это при дѣвицѣ-дочери да отвѣтъ давать? — заговорила Сковородиха.

— Эхъ, родная моя, сказалъ я тебѣ еще вчера, времена теперь не тѣ, спѣшныя времена. Вѣдь покуда мы болтаемъ, нѣмцы верстъ десять, пятнадцать проѣхали, еще ближе къ городу ѣдутъ.

— Охъ, — вздохнула Сковородиха… Охъ, правда…

— Ну, такъ отвѣчай.

— Отчего же не отдать? Даже очень бы отдала.

— Этотъ князь будетъ почище Бодукчеева, — выговорилъ Лучка. Только одна бѣда, не знаю, какъ ты посмотришь на это дѣло. Вѣнчаться-то онъ будетъ подъ другимъ именемъ, а уже княжество свое и именованіе справитъ послѣ вѣнца.

— Ну, ужъ это я ее разсужу, — отозвалась стрѣльчиха. Даже и понять тутъ нельзя ничего.

— Ну, ладно. Это я тебѣ послѣ растолкую. Такъ ты свое согласіе дашь? А этому князю Дондуктъ-Такію я сейчасъ дошлю гонца. Онъ тутъ подъ Астраханью недалече. Такъ вотъ, стало, у тебя уже двѣ дочери — невѣсты.

— Ну, и слава Богу. А еще-то трехъ, голубчикъ…

— Трехъ-то молодцевъ легче будетъ найти.

Партановъ оживился чрезвычайно и только теперь замѣтилъ, что Дашенька стоитъ, перемѣнившись въ лицѣ, тревожно и во всѣ глаза смотритъ на него.

— Какъ же это? — думалось ей: вчера вотъ глазъ-на-глазъ въ этой же горницѣ онъ цѣловалъ ее и одно говорилъ, а теперь уже другое… какого-то князя выискалъ. — Дашенька была не честолюбива и предпочла бы просто вольнаго человѣка, приписаннаго къ городу, каковъ былъ для нея Лучка, чѣмъ какого-нибудь киргизскаго князя, который, можетъ бытъ, немного лучше нѣмца. Нѣмцы, сказываютъ, желты очень, а киргизы страсть какъ черны. Ужъ не знаешь, что хуже.

Партановъ поглядѣлъ на дѣвушку и вдругъ заговорилъ:

— Этотъ самый бывшій князь киргизскій, что застрялъ въ городѣ аманатомъ, невыкупленный родичами, — крестился и потомъ бывалъ часто въ соборѣ. Видалъ тамъ дѣвицу одну, плѣнился ею шибко, да не зналъ, гдѣ она живетъ. И только вотъ недавно узналъ, кто такая его красавица. Узналъ къ тому же, что и онъ ей понравился. Поняли вы, аль нѣтъ? — Но никто ничего не понялъ, кромѣ Дашеньки, которая опять зарумянилась отъ счастья.

— Ну, а покуда прощенья просимъ. Побѣгу въ городъ разузнавать, гдѣ вамъ трехъ молодцевъ выискать. — И Партановъ, совершенно счастливый отъ страннаго оборота въ его судьбѣ, весело отправился съ розыскомъ: гдѣ есть подходящіе для трехъ дѣвицъ Сковородихи молодцы-зятья.

Но пока Лучка свой розыскъ творилъ, въ домѣ Сковородихи дѣло его рукъ чуть-чуть не раздѣлалось. У стрѣлецкой вдовы сидѣлъ въ гостяхъ давнишній ея знакомый, родственникъ покойнаго соборнаго дьякона Митрофана, покинувшій духовное званіе и пристроившійся на службу въ отдѣленіе городского соляного правленія. Нечихаренко, Аполлонъ Спиридоновичъ по имени и отчеству, былъ человѣкъ лѣтъ тридцати, высокій, блѣдный, тощій и худой. Все у него было длинно — и ноги, и руки, и лицо, и носъ. Точно будто при рожденіи взяла его мамка за голову и за ноги да и вытянула, а потомъ валькомъ выкатала… У Аполлона Нечихаренко было даже въ мѣстѣ его служенія прозвище, которое, спасибо, не всему еще городу было, извѣстно. Начальство и товарищи звали его: «глиста».

Нечихаренко былъ человѣкъ степенный, трезвый, разумный и могъ разсудить всякія дѣла, какія бы то ни было — и гражданскія, и государскія, и торговыя. Притомъ онъ былъ человѣкъ любезный и услужливый, готовый одолжить всякаго.

Узнавъ, что въ городѣ стоитъ дымъ коромысломъ отъ перевраннаго публикованія, сдѣланнаго на базарѣ, Нечихаренко вспомнилъ про свою добрую знакомую стрѣльчиху, у которой пять дѣвицъ невѣстъ, и явился успокоить ее. Онъ бывалъ не часто, но сидѣлъ подолгу и, самъ того не зная, имѣлъ въ качествѣ родственника дьякона Митрофана большое вліяніе на Сковородиху.

Разумѣется, теперь первымъ словомъ ошалѣвшей отъ сумятицы и отъ всякаго передвиженія стрѣльчихи было: Обозъ! Нѣмцы! Женихи!

— Слышалъ? Знаешь? — встрѣтила она Нечихаренко.

— Полно, Авдотья Борисовна. Стыдно-ста. И у васъ тоже самое, — сталъ смѣяться Нечихаренко. — Я вотъ за этимъ собственно и пришелъ. Всталъ по утру, да говорю себѣ: дай, я пойду къ моей препочтеннѣйшей Авдотьѣ Борисовнѣ. Небось, и у ней въ домѣ колебаніе. Дай, пойду успокою. Ну вотъ и пришелъ.

— Какъ по-твоему? Нешто все — одно колебаніе?

— Самыя, матушка, завирацкія враки. Никакого такого указа не было, нѣтъ и не будетъ.

— Да ужъ везутъ, везутъ на подводахъ…

— Никого не везутъ. Все враки.

И Нечихаренко убѣдительно и краснорѣчиво, очень разумно, въ теченіе получаса времени, совершенно успокоилъ Сковородиху. Другъ и пріятель доказалъ вдовѣ, что не только слухъ про нѣмцевъ вранье голое и пущенъ какимъ-нибудь затѣйникомъ, ради противныхъ властямъ цѣлей, но даже растолковалъ стрѣльчихѣ, что и про самую породу нѣмцевъ все враки,

— Нѣмцы такіе же люди, какъ и мы, — объяснилъ онъ ей — Есть изъ нихъ и лядащіе, а есть и красавцы писанные — красивѣе много татаръ или индѣйцевъ.

Нечихаренко подробно описалъ, какъ онъ жилъ цѣлыхъ полгода въ городѣ Ригѣ среди настоящихъ нѣмцевъ и нѣмокъ и какія тамъ есть красавцы и молодцы. Конечно, среди этой бесѣды и разъясненій Нечихаренкѣ пришлось раза три побожиться и поклясться, дабы заставить стрѣльчиху повѣрить. Но, тѣмъ не менѣе, когда онъ собрался уходить, Сковородиха была совершенно спокойна и даже немножко озлобилась и на Партанова, и на Айканку, какъ они смѣли напужать ее зря и тѣмъ лишить сна, пищи и покоя души.

Нечихаренко ушелъ, обѣщаясь на другой день зайти вновь и принести насчетъ дурацкаго слуха отвѣтъ самого воеводы Ржевскаго.

— Ну, и слава Богу, слава Богу, — проводила его Сковородиха. Оставшись одна, стрѣльчиха задумалась и заохала опять:- Ахъ, Создатель! И какъ это я, баба умная, эдакому глупству повѣрила? И везутъ-то на подводахъ! И паленой-то свиньей пахнетъ! И вокругъ-то корыта съ толокномъ вѣнчать! Ахъ ты, Господи! Какая слѣпота на умнаго человѣка найти можетъ. А все этотъ пролазъ, этотъ поганецъ… Парташкинъ этотъ. Ну погоди же, зубоскалъ…

И прежде всѣхъ стрѣльчиха взялась за свою Айканку…

Но не одна стрѣлецкая вдова попалась на удочку…

Въ то же время въ домѣ ватажника Ананьева происходило то же самое, только шуму было меньше; бѣгать и охать было некому. Климъ Егоровичъ бѣгать не могъ, но тревожно ходилъ изъ горницы въ горницу, а то выходилъ и въ огородъ. Варюша сидѣла у себя, вздыхала и кручинилась, когда отецъ заходилъ къ ней. Но едва онъ выйдетъ, дѣвушка усмѣхалась, трясла головой, а то и просто смѣялась. Она знала еще заранѣе, кто нѣмцевъ привезетъ на словахъ въ Астрахань въ качествѣ царскихъ жениховъ.

Къ ней еще съ вечера забѣжалъ на минуту Лучка, разсказалъ про свой финтъ, прибавивъ, что надумалъ его ради ея и друга Барчукова. Нуженъ этотъ финтъ, чтобы смутить народъ, а смута нужна для другого важнѣющаго дѣла. Но только въ данномъ случаѣ Лучка выбралъ такой финтъ, чтобы можно было однимъ камушкомъ двухъ воробьевъ зашибить — и дѣло государское справить, и Барчукова женить на Варюшѣ. Какъ все это произойдетъ, какимъ образомъ отецъ согласится на ея бракъ съ Барчуковымъ, перестанетъ мечтать о своемъ Затылѣ Ивановичѣ, Варюша, конечно, не знала и догадаться не могла.

— Ужъ будь покойна, все наладится. Я за все отвѣчаю, — сказалъ Лучка такимъ голосомъ, что Варюша повѣрила ему.

Въ полдень Ильина дня явился на дворъ дома Барчуковъ и спросилъ хозяина. Климъ Егоровичъ, увидавши молодца, сразу озлился, и сразу языкъ, пришибленный хворостью, прилипъ къ гортани.

— Прости меня, Климъ Егоровичъ, — заговорилъ Барчуковъ. — Хочешь, я въ ноги поклонюсь?

— Не прощу. Ты мнѣ бѣльмомъ на глазу, — заговррилъ Ананьевъ. — Отъ тебя у меня дочь бѣгала топиться, отъ тебя расшибло меня всего. Гляди, гдѣ что. Глаза, ротъ — не съищешь сразу. Все отъ тебя, дьяволово сѣмя. Проклятъ тотъ день, въ который я тебя въ домъ свой впустилъ. Уходи прочь отсюда.

Барчуковъ сталъ на колѣни, но Ананьевъ махнулъ рукой и отвернулся.

— Прости, Климъ Егоровичъ. Времена, вишь, какія… Россію всю подѣлили и порвали на части. Дронъ правитъ… Самъ посуди, что и съ тобой можетъ приключиться. Вѣдь нѣмцевъ, слышь, везутъ. Отдавай дочь скорѣе замужъ. За что ее губишь?

— И отдамъ, разбойникъ ты эдакій, да только не за тебя. Отдамъ, какъ сказывалъ, за князя Макара Ивановича. Настою я на своемъ. Не дамъ дѣвкѣ ортачиться, озорничать. А убѣжитъ опять топиться, пущай утопится. Туда ей и дорога.

— Послушай, Климъ Егоровичъ, въ бѣду ты попадешь. Князь твой не женится на Варюшѣ, вѣрно тебѣ я сказываю. Не можетъ Затылъ Ивановичъ, или Макаръ, что ли, по-твоему, Ивановичъ, жениться на Варюшѣ. Соберешь ты дочь подъ вѣнецъ, а тутъ, послѣ оглашенія въ церкви, какъ разъ какая помѣха выйдетъ. Макара Ивановича попъ вѣнчать не будетъ, а нѣмцевъ въ ту пору подвезутъ. И шабашъ, пропала твоя Варюша.

— Что ты мнѣ, дьяволъ, турусы на колесахъ разводишь? — воскликнулъ Ананьевъ.

— Не турусы, Климъ Егоровичъ, вотъ тебѣ Богъ святъ.

— Молчи. Не родился еще тотъ человѣкъ, который мнѣ будетъ зубы заговаривать. Помѣха! Попъ не будетъ вѣнчать! Заплачу я, отвалю денегъ чистоганомъ какому ни есть попу, онъ мнѣ осетра съ бѣлугой обвѣнчаетъ. Пошелъ со двора, говорю. Чтобы не видали тебя, подлеца, глаза мои. Уходи.

— Ладно. Помни только, Климъ Егоровичъ, когда все свалится на тебя, придавитъ тебя бѣда бѣдовая, посылай на дворъ къ посадскому Носову за мной. Я тамъ живу. Мигомъ прибѣгу.

— Провались ты сквозь землю! — внѣ себя выговорилъ Ананьевъ, наступая на парня. — Уходи, не то велю дубьемъ гнать.

Барчуковъ, улыбаясь, двинулся со двора, но, оглянувшись разъ на домъ, увидалъ въ окнѣ Варюшу. Мгновенно они переглянулись издали и объяснились не то глазами, не то знаками. Ничего посторонній не примѣтилъ бы, да и не было ничего, со стороны судя. А между тѣмъ Барчуковъ понялъ и узналъ лишній разъ, что Варюша весела и довольна, шибко надѣется на счастливый исходъ всѣхъ обстоятельствъ, попрежнему, конечно, думаетъ о немъ и ни на кого не промѣняетъ. Да и много чего успѣла наговорить Варюша, стоя у окошка и только одинъ разъ взглянувъ на него черезъ весь дворъ и только чуть-чуть двинувъ руками.

Должно быть, у влюбленныхъ языкъ свой, чудной, особаго рода. Одинъ пальцемъ двинетъ, а другой въ этомъ цѣлую рѣчь найдетъ, услышитъ и пойметъ. А рѣчь эта понятнѣе, вѣрнѣе и пуще за сердце хватаетъ, глубже въ душу западаетъ, чѣмъ иная обыденная рѣчь, хотя и красно языкомъ выраженная.

Барчуковъ ушелъ со двора Ананьева совершенно довольный и веселый, какъ если бы ватажникъ простилъ его или если бы онъ просидѣлъ цѣлую ночь съ возлюбленной.

Между тѣмъ Ананьевъ взволновался еще болѣе. Онъ вѣрилъ въ публикованіе, о которомъ ему донесли. Онъ былъ изъ числа тѣхъ астраханцевъ, которые наиболѣе легко поддавались всякимъ слухамъ. За послѣднее время ватажникъ былъ немало напутанъ слухомъ о продажѣ учуговъ калмыкамъ. Это повело бы къ его полнѣйшему разоренію.

Извѣстіе о нѣмцахъ было совершенно невѣроятно и неправдоподобно. Но развѣ эдакій указъ невозможенъ послѣ предъидущаго слуха о насильственномъ отобраніи торговаго дѣла изъ рукъ собственниковъ? Ужъ если можно у всякаго ватажника отнять его учуги, переходящіе изъ рода въ родъ, какъ имущество, то, конечно, еще того легче и даже удобоисполнимѣе взять дѣвку и повѣнчать ее съ нѣмцемъ. Ананьевъ тѣмъ болѣе вѣрилъ скорому прибытію подводъ съ нѣмцами, что видѣлъ въ этомъ простую прихоть царскую, какъ бритье бородъ. Отъ зналъ отлично, что все остальное вздоръ. Ничѣмъ нѣмцы не хуже русскихъ. Видалъ и онъ самъ въ Астрахани за свою жизнь человѣкъ пять нѣмцевъ. Былъ одинъ просто красавецъ. Наконецъ, Ананьевъ зналъ, что въ новомъ городѣ Санктъ-Петербургѣ много у царя выписано изъ заморскихъ земель нѣмцевъ, за которыхъ онъ выдаетъ замужъ разныхъ дѣвицъ изъ боярскихъ родовъ, да и самъ, какъ сказываютъ, не прочь повѣнчаться съ нѣмкой.

Разумѣется, Климу Егоровичу, все-таки, не хотѣлось имѣть зятемъ нѣмца, хоть бы и красавца. Да еще вдобавокъ какой попадется случайно изъ этого обоза! Тутъ выбирать не будутъ, а какой по жребію выпадетъ! Совсѣмъ дрянное дѣло.

XXVIII

Въ это время въ Астрахани былъ человѣкъ, который волновался больше всѣхъ, посадскій Кисельниковъ. Его раздразнила, взбѣсила и изъ себя выводила «дурья дурь» астраханцевъ. Цѣлыхъ два дня ходилъ и ѣздилъ онъ изъ дома въ домъ, перебывалъ почти у всѣхъ своихъ знакомыхъ. Всюду находилъ онъ волненіе, перепугъ и сборы выдавать дочерей, свояченицъ и родственницъ поскорѣе замужъ за кого бы то ни было. И повсюду Кивельниковъ горячо и краснорѣчиво разглагольствовалъ, убѣждалъ не глупить, усовѣщевая за разумъ взяться и толково разъяснялъ дурь.

Умный и дѣятельный Кисельниковъ, добровольно взялъ на себя роль, которая принадлежала бы по праву воеводѣ или Пожарскому. И слово его вскорѣ подѣйствовало. Около полудня перваго дня многіе отцы и матери швырялись, какъ полупомѣшанные, и собирали дочерей замужъ чуть не на слѣдующее утро за мало-мальски подходящаго молодца. Къ вечеру они успокоились, благодаря убѣжденіямъ Кисельникова, и бросили свои хлопоты. За то повсюду на другой день всѣ поминали имя Кисельникова и говорили:

— Спасибо, умный человѣкъ вступился, надоумилъ, вранье базарное растолковалъ. А то бы и въ самомъ дѣлѣ сдуру куръ насмѣшили бы только.

Однако, когда Кисельникова спрашивали на счетъ его собственнаго образа дѣйствій относительно дочери, то посадскій отдѣлывался двусмысленными отвѣтами.

— Да ты свою дочку-то не спѣшишь выдавать? — говорилъ одинъ.

— За свою дочь не опасаешься? — спрашивалъ другой.

— Ты какъ насчетъ своей дочушки? — заручался третій.

Но Кисельниковъ на эти вопросы не отвѣчалъ прямо и хитро отдѣлывался объясненіемъ, что нѣмцевъ никакихъ не везутъ, стало быть и бояться нечего. Онъ не могъ отвѣчать прямо, что не выдастъ дочь ни за кого.

Наканунѣ того дня, когда съ базара разбѣжалось по городу перевранное оповѣщеніе поддьяка Копылова, въ домъ Кисельникова явилась полковничиха Пожарская, чтобы окончить дѣло о сватовствѣ своего родственника, офицера Палаузова. Полковничиха объявила, что ихъ племянника неожиданно указомъ изъ столицы велѣно тотчасъ же перемѣстить на хорошую должность въ Царицынъ и что черезъ нѣсколько дней онъ долженъ уже быть въ пути. Такъ какъ черезъ годъ или два Палаузовъ надѣялся снова имѣть должность въ Астрахани, но, конечно, высшую, то полковничиха и пріѣхала прямо спросить Кисельниковыхъ, согласны ли они отдать свою дочь замужъ за офицера.

Разумѣется, въ домѣ посадскихъ радость была неописанная. Бракъ офицера съ купеческою дочерью былъ случай рѣдкіе. Кисельниковы тотчасъ согласились на все, даже на то, чтобы вѣнчать молодыхъ немедленно. И вотъ теперь этотъ случай, хотя явился на счастье Кисельникова, приключился какъ на грѣхъ въ минуту смуты въ городѣ.

Выходило такъ, что Кисельниковъ, громко кричавшій и бранившійся по поводу желанія многихъ скорѣе вѣнчать своихъ дѣвицъ, самъ собирался сдѣлать то же самое, хотя совершенно независимо отъ обоза съ нѣмцами.

И, чтобы не смущать обывателей, онъ ни рлова не говорилъ о своихъ приготовленіяхъ къ свадьбѣ дочери. Если бы знали, что у него свадебные сборы, то, конечно, никто бы не повѣрилъ ему и его рѣчамъ.

Въ то же время были и другія лица, немало хлопотавшія и не мало сбившія съ толку успокоенныхъ Кисельниковымъ людей. Яковъ Носовъ выдавалъ замужъ свою родственницу и спѣшилъ найти ей мужа, обѣщая хорошее приданое. Носовъ не говорилъ прямо, что боится слуха, а объяснялъ двусмысленно.

— Кто ихъ знаетъ въ столицѣ! Не разъ много такихъ диковинныхъ бывало указовъ. Теперь, можетъ, никакихъ нѣмцевъ не везутъ! Глядишь, черезъ полгода что-либо эдакое и прикажутъ. Все лучше загодя.

Однако, на третій день по утру, поддьякъ Копыловъ снова явился на базаръ и прочелъ увѣщаніе жителямъ прекратить «колебаніе умовъ и пустопорожніе пересуды праздныхъ языковъ», грозя въ противномъ случаѣ, что власти «примутъ надлежащія къ истребленію сей противности мѣры».

Виновникомъ этого новаго объявленія на базарной площади былъ опять Георгій Дашковъ, Онъ въ первый же день нелѣпыхъ толковъ отправился къ воеводѣ и настоялъ на томъ, что нужно немедленно успокоить народъ. Онъ заставилъ лѣниваго Ржевскаго при себѣ же составить увѣщательное къ жителямъ посланіе. Послѣдствіемъ этихъ настояній Дашкова и явилось новое оповѣщеніе или опроверженіе Копылова на базарѣ.

Но совѣтъ разумнаго Дашкова, принятый во вниманіе воеводой, оказался очень неразумнымъ шагомъ.

Такова была Астрахань и ея обыватели.

Въ день, когда Копыловъ объявилъ будущія начальственныя строгости по отношенію къ успокоившимся уже обывателямъ, эти снова встревожились, ибо все поняли и растолковали по-своему. На этотъ разъ ни Партановъ, ни Носовъ, ни Быковъ, никто на базарѣ не присутствовалъ. Ни одинъ изъ нихъ умышленно не перевралъ чтенія поддьяка. Всѣ астраханцы съумѣли сами понять все навыворотъ. Молва народная разнесла съ базара по городу новую вѣсть, что никто не имѣетъ права безъ разрѣшенія воеводскаго правленія выдать дочь замужъ за кого бы то ни было. Астраханцы на этотъ разъ уже не смутились, а обозлились, и каждый подумалъ или сказалъ.

— Ну, это шалишь, братъ, воевода. Это твой указъ, а не царскій. И плевать на него…

Смущеніе жителей прошло вскорѣ и перешло въ толки о правѣ воеводы Тимоѳея Ивановича вмѣшиваться въ брачныя статьи… Даже и въ такомъ шаломъ домѣ, какъ семья стрѣльчихи, все было тихо. Казалось, всѣ сразу перестали вѣрить въ то, что всѣхъ недавно лишало разума отъ перепуга.

Но вдругъ раздалась вѣсть, которая была какъ ударъ грома. Всѣмъ знаемый и всѣми уважаемый Кисельниновъ тайно отъ всѣхъ собираетъ дочь замужъ и выдаетъ ее за офицера Палаузова. Все уже готово, и черезъ день будетъ вѣнчанье въ соборѣ. Смятеніе отъ этого извѣстія превзошло всякій ураганъ въ степи иди смерчъ на морѣ… Разумѣется, никогда никакое новое публикованіе Копылова не произвело бы того же содома въ городѣ.

— Стало быть, обозъ съ нѣмцами идетъ!..

Человѣкъ двадцать знакомыхъ и пріятелей Кисельникова и Пожарскаго бросились къ нимъ за вѣстями. Оказалось дѣло сущей правдой. И напрасно Кисельниковъ и его жена, напрасно самъ женихъ и его родственники Пожарскіе, и у себя и въ домѣ невѣсты, старались изъ всѣхъ силъ объяснить встревоженнымъ людямъ, что свадьба эта не имѣетъ ничего общаго со слухомъ объ обозѣ…

— Такъ зачѣмъ же вы въ такомъ благомъ дѣлѣ таились!..

— Зачѣмъ такъ спѣшите съ вѣнчаніемъ!

— Нѣтъ, ужъ простите, дозвольте вѣрить глазамъ, а не ушамъ.

— Нѣтъ, голубчики, не на такихъ олуховъ напали.

Вотъ что отвѣчали усовѣщенные Кисельниковымъ, еще наканунѣ, знакомые. И по всѣмъ домамъ тотчасъ же снова принялись всѣ за сборы свадебные, причемъ ругали и разносили на части плута безсовѣстнаго, разбойника, душегуба, предателя Кисельникова.

И снова въ нѣсколько часовъ полгорода было на ногахъ, повсюду зашевелились, повсюду только и слышалось, что о вѣнчаніи, приданомъ и женихахъ.

— Нѣтъ! Каковъ Іуда Искаріотъ — Кисельниковъ! — припѣвали повсюду.

Вмѣстѣ съ этимъ стало вдругъ извѣстно въ городѣ, что какой-то пріѣзжій изъ Казани купецъ, остановившійся въ домѣ Гроха, обогналъ по дорогѣ большущій обозъ и говоритъ, что видѣлъ собственными глазами везомыхъ нѣмцевъ. Черезъ дня три они непремѣнно должны быть уже въ Астрахани. Многіе изъ обывателей узнали одновременно, что въ кремлѣ уже заготовляютъ помѣщеніе для ожидаемаго на подводахъ провіанта. Приказные увѣряли, что будто то — для муки, но обыватели, хитро ухмыляясь, отвѣчали:

— Хороша мука! это та мука, которая паленой свининой пахнетъ, которая въ наши зятья да шурины попасть норовитъ. Ладно!.. У насъ въ городѣ чрезъ два дня не только дѣвокъ, ни одной вдовы не найдешь!..

Слухъ о свадьбѣ въ домѣ Кисельникова, достигнувъ до успокоившагося ватажника Клима Егоровича, перепугалъ его не менѣе другихъ. На этотъ разъ Ананьевъ рѣшился болѣе не ждать, а отправиться за свѣдѣніями къ самому воеводѣ.

Ржевскій принялъ ватажника радушно и сталъ ему объяснять, что Астрахань такая стала «скотина-вралиха», что ее слѣдовало бы испепелить или, по меньшей мѣрѣ, всѣхъ обывателей передрать розгами.

— Что ни день, — говорилъ Ржевскій:- то языкомъ нагадятъ, какую-нибудь пакость выдумаютъ. Просто бѣда здѣсь. Если эдакъ пойдетъ, я буду проситься на воеводство въ другой городъ. Ужъ очень хлопотно. За это время что заботъ и хлопотъ было. Писали мы всякія увѣщательные листы и грамоты, переводили мы ихъ на разные языки земные, читали на базарахъ. Просто соснуть некогда было. Эдакъ нельзя! Это не воеводство, это мытарство.

Бесѣда не совсѣмъ клеилась между ватажникомъ и воеводой. Ананьевъ главнымъ образомъ пришелъ просить воеводу разъяснить ему насущные вопросы: везутъ нѣмцевъ или не везутъ? и былъ ли Дроновъ указъ отъ государя насчетъ браковъ съ нѣмцами въ теченіе семи лѣтъ? или никакого указа и никакихъ нѣмцевъ никогда не было и не будетъ послано?

— Все это — одно злоумышленіе! — горячился Ржевскій. И снова воевода, не отвѣчая прямо на вопросъ, горько жаловался на свои хлопоты и на вралей астраханцевъ. Не видя конца этому объясненію, глупый ватажникъ вдругъ сообразилъ и додумался до хитрости.

— Вотъ что. Тимоѳей Ивановичъ, сдѣлай милость, давай съ тобой объ закладъ биться. Ты говорить — нѣмцевъ не везутъ и указа такого не было, а я говорю — везутъ. Давай съ тобой объ закладъ биться на полъ-тыщи рублей.

Ржевскій ротъ разинулъ и ничего не понималъ.

— Какъ то-ись, какой закладъ?

Ананьевъ объяснилъ толковѣе и яснѣе.

— Побьемся объ закладъ, — прибавилъ онъ. — Коли нѣмцевъ никакихъ не привезутъ, я тебѣ отдамъ полъ-тыщи Рублевъ. Коли привезутъ, ты мнѣ плати полъ тыщи.

— Что ты, Богъ съ тобой! Да съ какихъ же это я безумныхъ глазъ, — объявилъ воевода: — такими деньгами буду шутить?

— Да какъ же, помилуй, Тимоѳей Ивановичъ, меня дочь, — уже отчаянно заговорилъ Ананьевъ:- я къ тебѣ за совѣтомъ пришелъ, отъ тебя по чести, по пріятельству, по долгу христіанскому, узнать навѣрно, пропадать моей дочери, или нѣтъ? Узнать пришелъ, выдавать ли мнѣ ее за кого, не дожидаючись вашихъ питерскихъ нѣмцевъ? А ты мнѣ въ отвѣтъ, что это все однѣ враки.

— Ну, такъ что-жъ? — вопросилъ Ржевскій.

— Ну, вотъ я, чтобы увѣровать и покой у себѣ пріобрѣсти, и надумалъ объ закладъ биться. Что мнѣ деньги? Я заплачу, коли проиграю. За то я спокой получу. А ты вотъ усовѣщевать-то всѣхъ усовѣщевалъ, вралями всѣхъ прозывалъ, а какъ пошло теперь дѣло на закладъ, такъ не хочешь.

— Да съ какого же я лѣшаго, — закричалъ вдругъ воевода:- буду объ закладъ биться въ такихъ дѣлахъ, которыя отъ меня не зависятъ. Ну, а завтра случись — придетъ такой указъ, вѣнчать всѣхъ дѣвокъ здѣшнихъ съ персидами и хивинцами? Что я воевода, такъ я нешто, по-твоему долженъ знать, что тамъ въ столицѣ Меншиковъ или какой другой придумаетъ? Ты, Климъ Егоровичъ, въ своемъ ли умѣ, или тебѣ разумъ вмѣстѣ съ рожей кондрашка расшибъ?

— Зачѣмъ… Помилуй Богъ. Что ты!..

— Такъ ты махонькій, коли эдакое баловство предлагаешь?

— Не махонькій, — растерялся какъ-то ватажникъ. — Я не махонькій… А только самъ ты посуди, Тимоѳей Ивановичъ… Какъ же это? — Ананьевъ развелъ руками и совсѣмъ всѣ мысли свои растерялъ.

— Какъ не махонькій? — кричалъ Ржевскій будто обидясь. — Я съ тобой буду въ пятьсотъ рублей поручительствовать за другого? А, ну, какъ въ самомъ дѣлѣ указъ-то на пути? Ну, какъ нѣмцы-то въ Питерѣ уже снаряжаются? Что тогда? Скажи-ка, а? Мнѣ тогда деньги тебѣ платить?

— Да я вотъ про то и сказываю, — воскликнулъ Ананьевъ: — я и сказываю! Стало, биться ты и не можешь… Ручаться не можешь!

— За какого лѣшаго? — заоралъ воевода, побагровѣвъ не отъ гнѣва, а отъ усилія.

— Да вѣдь ты говоришь… робѣлъ ватажникъ.

— Ничего я не говорю, ты пришелъ говорить.

— Стало, вотъ правда и выходитъ! Стало въ городѣ не врутъ! Нѣмцы уже, можетъ быть, ѣдутъ, — жалостливо заговорилъ Ананьевъ.

— Да я-то, отчаянный ты человѣкъ, я-то почемъ знаю? Пятьсотъ рублевъ, закладъ! Ей-Богу, махонькій! — уже хрипѣлъ Ржевскій. — Поручись я за такіе указы государя, которыхъ у меня нѣтъ, которые еще на пути или же въ столицѣ пишутся. Вѣдь ты очумѣлъ, Климъ Егоровичъ. Да можетъ быть, завтра мнѣ самому прикажутъ на козѣ жениться, а тебя за киргиза замужъ выдать?!.

— Ну, вотъ мнѣ больше ничего и не надо, — съ азартомъ вдругъ проговорилъ Ананьевъ. — Стало, ты биться боишься, стало, это правда. Ну вотъ я мою дѣвку завтра и обвѣнчаю, хоть съ кѣмъ ни попало, — съ батракомъ изъ моей ватаги; все же онъ православный…

— И вѣнчай, — разсердился Ржевскій: — самъ хоть ризу вздѣнь…

— Зачѣмъ мнѣ ризу вздѣвать? Священникъ обвѣнчаетъ! А то вы, люди властные, краснобайствовать и нашего брата усовѣщевать умѣете… Вотъ на базарѣ усовѣщеваніе читали! А пришелъ я къ тебѣ по христіанству спросить, ты другое заговорилъ.

— Какое другое?

— А что нѣмцы ѣдутъ сюда на подводахъ…

— Враки, я этого не говорилъ.

— Да объ закладъ ты не бьешься?

— О Господи! — простоналъ уже Ржевскій. — Да пойми ты, баранья твоя голова, нешто я могу отвѣчать за указы, которые еще на пути? Ну, да что съ тобой толковать. Прощай!..

— А не надо мѣшать вѣнчать. Не надо сбивать людей съ толку, — обидчиво заговорилъ Ананьевъ. — Мало развѣ насъ собралось! Давно бы успѣли безъ спѣха дѣвокъ выдать, а твои же люди насъ всѣхъ усовѣщевали. Нѣтъ, ужъ завтра я и самъ да и пріятелямъ закажу: скорѣе до грѣха — въ храмъ Божій! — И Ананьевъ взялся за шапку.

— Сдѣлай милость, никто васъ не держитъ. Вѣнчайтесь.

— Ну, счастливо оставаться. Прости воевода…

— Перевѣнчайтесь хоть всѣ — и холостые, и женатые! — уже въ догонку, злобно крикнулъ Ржевскій.

XXIX

Ананьевъ вернулся домой, тотчасъ отнялъ отъ работы человѣкъ десять батраковъ, которые чинили рыболовныя принадлежности, и разослалъ ихъ по разнымъ знакомымъ и пріятелямъ объявить, что на утро онъ выдаётъ дочь замужъ.

Слухъ вѣренъ, вѣрнѣе де смерти, самъ воевода Ржевскій подтвердилъ ему, ватажнику!

Затѣмъ Ананьевъ пошелъ къ дочери и разсказалъ ей про свое посѣщеніе воеводы. Варюша, видимо, повѣрила всему и испугалась.

— Да, ужъ если воевода не хочетъ объ закладъ биться, то, стало, вѣрно, — сказала она.

— Что же теперь дѣлать? — спросилъ Ананьевъ:- за князя Бодукчеева ты не хочешь, упрямишься, а другого нешто сыщемъ въ одинъ день? А спѣшить надо. Всѣ заспѣшатъ. Вѣнчать надо послѣзавтра, въ пятницу, вѣдь суббота — день не вѣнчальный до воскресенья далеко. Какъ бы не опоздать. Въ воскресенье, нѣмцы, поди, уже въ городѣ будутъ.

И къ удивленью Ананьева, дочь объявила, что обстоятельства такъ перемѣнились, что она готова выходить за князя Бодукчеева.

— Ужъ лучше онъ, — сказала Варюша: — чѣмъ желтый да вонючій нѣмецъ. Только дѣлай поскорѣе. Послѣзавтра утромъ и вѣнчаться. Мнѣ сказывали, всѣ послѣзавтра утромъ вѣнчаются. Настасья у многихъ была. Почитай, во всѣхъ домахъ всѣ сборы къ пятницѣ. Партановъ былъ, сказывалъ, что у Сковородиной стрѣльчихи всѣ пять дочерей вѣнчаются. Только поскорѣе, батюшка.

Ананьевъ, радостный и счастливый, возблагодарилъ судьбу за то, что она послала нѣмцевъ, безъ которыхъ его Варюша никогда бы не согласилась итти за его князя. Несмотря на свою хворость, Ананьевъ быстро задвигался и началъ хлопотать. Прежде всего онъ послалъ за любимцемъ князя, Лучкой. Онъ могъ бы и самъ отправиться къ Макару Ивановичу, но хотѣлъ соблюсти приличіе.

Вызванный Лучка запоздалъ сильно и явился только въ сумерки. Ананьевъ уже начиналъ волноваться.

— Что же ты пропадалъ? — воскликнулъ онъ; — время не терпитъ. Я тебя ждалъ, чтобы ты, какъ по обычаю слѣдуетъ, шелъ къ своему князю заявить, что Варюша согласна, и что мы можемъ тотчасъ и свадьбу сыграть. Такой спѣхъ, авось, будетъ ему не обиденъ. Онъ же понимаетъ, отъ какихъ дѣловъ и причинъ мы спѣшить должны.

Партановъ ничего не отвѣчалъ, какъ-то задумчиво взглянулъ и переминался на мѣстѣ.

— Что съ тобой? — спросилъ Ананьевъ.

— Ничего, — отвѣчалъ Лучка.

— Такъ бѣги скорѣе. Вѣдь скоро ночь на дворѣ.

— Побѣжать-то, я побѣгу, Климъ Егоровичъ, только…

— Что?

— Да такъ. Дѣло-то не ладно.

— Что не ладно? — испугался Ананьевъ.

— Нехорошо. Не долженъ бы я тебѣ этого говорить, потому онъ мнѣ хозяинъ, князь, то-ись. А только что изъ любви къ тебѣ и Варварѣ Климовнѣ. Я долженъ васъ предупредить. Ты дѣвицу свою погубишь.

— Какъ погубишь?

— Да время-то уже позднее, а послѣзавтра надо вѣнчать.

— Ну, а я то же сказываю.

— Ну, а коли князю нельзя будетъ вѣнчаться?

— Почему нельзя? Варюша не упрямится.

— Знаю, не мало я усовѣщевалъ, пора ей и согласиться, — отвѣчалъ Партановъ:- не въ томъ сила, а князь-то нашъ плутуетъ.

— Какъ плутуетъ? Что ты съ ума спятилъ?

— Одно время, Климъ Егоровичъ, самъ думалъ, что спятилъ, ей-Богу! Вѣдь князь-то за двухъ сватается.

— Какъ за двухъ?

— Да такъ. Вотъ на твоей дѣвицѣ собирается, и въ другомъ мѣстѣ не только собирается, а и «рядную запись» написалъ съ отступнымъ.

— Что ты! Да ты врешь! Ты морочишь! Что ты! Да не можетъ быть такого! — залепеталъ Ананьевъ и невольно опустился на стулъ. Даже ноги у него подкосились.

— Вѣрно тебѣ говорю, Климъ Егоровичъ. Но больше я тебѣ ничего не скажу. Только берегись. Пріѣдете вы вотъ когда въ церковь, если только князь соберется, то не вышло бы какого замѣшательства и препятствія отъ родителевъ той невѣсты, у которыхъ «рядная» въ рукахъ. Въ другое время оно ничего, вернулись бы домой. Срамъ только одинъ. А теперь время другое. Онъ-то жениться на второй, Можетъ, отдумаетъ и вовсе не женится. А время-то ты упустишь, а нѣмцевъ-то подвезутъ.

— Да что же это такое? Совсѣмъ меня уморить, что ли, собрались? — проговорилъ Ананьевъ едва слышно. — Да ты все врешь, не повѣрю я.

— Ну, какъ знаешь. А я по чистой совѣсти за твою ласковость тебя упредить! — сказалъ Партановъ обидчиво.

— Врешь, не повѣрю! — заоралъ Ананьевъ и поднялся, чтобы отправиться къ князю:- какіе ужъ тутъ обычаи справлять, тутъ ужъ не до обычаевъ! Сейчасъ къ нему. Врешь ты все, не повѣрю.

— Такъ-то лучше, Климъ Егоровичъ. Спокойнѣе будетъ. Поѣзжай. Можетъ быть, это такъ мнѣ все померещилось. Только скажу тебѣ, что похоже все на обманъ…

Ананьевъ собрался къ князю Бодукчееву, а Партановъ бросился въ Стрѣлецкую слободу.

— Ну, надо ковать желѣзо съ двухъ сторонъ, въ два молота! — смѣясь, повторялъ онъ.

Въ домѣ Сковородихи было шумно. Всѣ двигались, шумѣли и собирались, точно будто вся семья должна была пуститься въ путь. Всѣ пять дѣвицъ были веселы, веселѣе и счастливѣе, чѣмъ когда-либо. Онѣ мысленно благословляли судьбу и молились за здоровье царя Петра Алексѣевича, за то, что онъ надумалъ пугнуть астраханцевъ и ихъ мать обозомъ съ нѣмцами.

Женихи уже были пріисканы для всѣхъ ловкимъ молодцомъ Партановымъ. Одинъ былъ найденъ самой вдовой. Женихи уже побывали въ домѣ стрѣльчихи, кромѣ двухъ, которыхъ Сковородиха тщетно ждала. Одинъ не ѣхалъ Богъ вѣсть почему, а другой еще не пріѣзжалъ въ Астрахань, но долженъ былъ явиться къ вечеру.

Первый, князь Бодукчеевъ, по словамъ Партанова, все собирается и смущается, но пріѣдетъ непремѣнно. А князь Дондукъ-Такіевъ, за котораго онъ просваталъ красавицу Дашеньку, если и опоздаетъ, то по утру передъ тѣмъ, что ѣхать въ церковь, будетъ непремѣнно на-лицо. Партановъ клялся Сковородихѣ, что за Такіева отвѣчаетъ головой. Что понравится отъ всѣмъ, нѣтъ и сомнѣнія — молодецъ, красавецъ и умница!

Сковородиха успокоилась тѣмъ болѣе, что сама Дашенька говорила теперь, что она этого князя Такіева, бывшаго аманата, знаетъ, видала, что онъ ей нравится, и что она за него пойдетъ съ превеликимъ удовольствіемъ. Дашенька, разумѣется, уже теперь знала, кто этотъ князь Дондукъ-Такіевъ.

Въ ту минуту, когда Ананьевъ пріѣхалъ къ князю Затылу Ивановичу, рѣшившись не соблюдать приличій при свадебныхъ сборахъ, Лучка явился какъ помѣшанный въ домъ Сковородихи.

— Авдотья Борисовна, закричалъ онъ появившись какъ изъ-подъ земли:- бѣда, срамота, надувательство, разбой!

Стрѣльчиха перепугалась на-смерть.

— Давай мнѣ сейчасъ Айканку, посылай сейчасъ въ кремль, проси сюда кого ни на есть приказныхъ.

И не сразу, съ трудомъ разъяснилъ Партановъ стрѣльчихѣ, что князь Бодукчеевъ уже посватался и собирается жениться на дочери Ананьева. Скввородиха была поражена какъ громомъ.

— Что тутъ дѣлать! проговорила она наконецъ.;

— Дѣло простое, Авдотья Борисовна. Сейчасъ же мы снарядимъ къ нему Айканку и еще кого ни на есть изъ твоихъ родственниковъ или пріятеіей объявить князю, что ты этого надувательства не потерпишь и требуешь отступного по рядной записи — всего три тысячи.

И тотчасъ же было рѣшено дѣйствовать. На счастье Лучки въ домѣ появился одинъ изъ жениховъ, Аполлонъ Нечихаренко, за котораго уже была просватана хорошенькая и кроткая Пашенька. Она уже давно нравилась Нечихаренко, несмотря на то, что была горбатая. Степенный Аполлонъ Спиридоновичъ давно уже разглядѣлъ и оцѣнилъ прелестную душу въ изуродованномъ случайно тѣлѣ второй дочери Сковородихи.

Тотчасъ же чиновникъ, хотя и соляного правленія, а вмѣстѣ съ нимъ и старая Айканка, въ качествѣ довѣреннаго лица Сковородихи, отправились въ домъ къ князю Макару Ивановичу Бодукчееву, а Лучка послалъ въ кремль за приказнымъ, чтобы узнать, какъ дѣйствовать.

Чепуха, которая произошла въ домѣ новокрещеннаго татарина, такъ и осталась навсегда не вполнѣ выясненною. Четыре человѣка: Ананьевъ, Затылъ Ивановичъ, Нечихаренко и Айканка, перепутались совсѣмъ, приняли другъ друга за полоумныхъ и переругались на смерть. Князь Бодукчеевъ изъ кожи лѣзъ отъ клеветы, на него пущенной. Айканка чуть не кусалась за оскорбленіе ея благодѣтельницы, стрѣлецкой вдовы. Ананьевъ былъ глубоко обиженъ дѣйствіями князя Бодукчеева и его облыжнымъ сватовствомъ. Нечихаренко, какъ человѣкъ степенный и порядочный, былъ тоже всей душой возмущенъ поступкомъ Затыла Ивановича и грозился судной избой.

— Недаромъ ты, князь, изъ перекрестей татарскихъ! — говорилъ онъ.

— Не смѣй меня вѣрой корить, соляная крыса! — отзывался князь.

— За эдакое въ яму сажать надо! вопила Айканка.

— Грѣхъ, князь. Грѣхъ. Обманулся я въ тебѣ! жалобился Ананьевъ.

Путаница произошла полная. Ругань была такая, что всѣ сосѣди собрались, опасаясь кровопролитія. Окончилось все тѣмъ, что Нечихаренко явился обратно въ домъ Сковородихи и заявилъ ей, что онъ, въ качествѣ будущаго зятя ея, беретъ все дѣло на себя и сейчасъ же отправится въ воеводское правленіе и обратится съ просьбой къ самому Копылову. Нечихаренко разъяснилъ вдовѣ, что дѣло это безъ вниманія оставлять нельзя! Пускай князь Бодукчеевъ женится или платитъ отступное. Рѣшить же дѣло надо тотчасъ, чтобы непремѣнно можно было вѣнчать дочь или съ Затыломъ Ивановичемъ, или съ кѣмъ-нибудь другимъ.

Ананьевъ вернулся домой ни живъ, ни мертвъ. Князь Бодукчеевъ клялся и божился, что онъ жертва какого-то мошенничества Лучки и что все это распутается. Вѣдь не можетъ же онъ отвѣчать за то, что отъ его имени, но заглазно, безъ его вѣдома, было писано въ домѣ Сковородихи.

— Разъяснится все, — повторялъ Ананьевъ:- разъяснится. Да когда? Когда всѣ нѣмцы уже даже перевѣнчаны будутъ.

Климъ Егоровичъ почти вѣрилъ въ правоту князя. Онъ видѣлъ изумленное лицо, его ужасъ, когда къ нему появился Нечихаренко съ какой-то старой вѣдьмой. Онъ слышалъ его искренній голосъ, когда онъ усовѣщевалъ нахаловъ и разспрашивалъ про тѣ документы, которые писались у Сковородихи.

— Но легче ли отъ этого? — повторялъ Ананьевъ. — Когда дѣло-то распутается? Тягаться нужно. Двѣ, три недѣли, а то и три мѣсяца пройдетъ, а тутъ нужно сейчасъ вѣнчаться.

Уплатить тотчасъ «неустойныя деньги», страшный кушъ въ три тысячи, князь, конечно, не хотѣлъ и предлагалъ это сдѣлать будущему тестю, чтобы просто и быстро поправить все дѣло. Ананьевъ отказался на отрѣзъ и разсудилъ резонно.

— Денегъ нестолько жаль, сколько дѣло неподходящее. Ты не хочешь платить, за что же я-то буду тебя откупать? Дѣло нечисто.

Ананьевъ былъ пораженъ и надломленъ неожиданностью. Вмѣсто того, чтобы хлопотать, бѣжать опять въ воеводское правленіе разыскивать какого-нибудь приказнаго и разъяснить дѣло, онъ легъ на постель.

Черезъ часъ его поднялъ голосъ Лучки въ домѣ. Климъ Егоровичъ вскочилъ, почти побѣжалъ къ молодцу и закидалъ его вопросами и упреками. Партановъ былъ совершенно спокоенъ и даже обиженъ.

— Ничего я не намошенничалъ и никого я не боюсь, — отозвался наконецъ Лучка. — Приказано мнѣ было отъ хозяина итти сватать ему Сковородихину дочь, за которой богатое приданое, и приказано было писать ей рядную запись… Я все это и сдѣлалъ. Тебѣ я о томъ не сказывалъ потому, что мнѣ былъ приказъ отъ хозяина держать языкъ за зубами. Да какой же батракъ будетъ своего хозяина выдавать и обманывать?

Лучка красно и толково росписалъ Ананьеву, какой оказывается Затылъ Ивановичъ пройдоха и мошенникъ. Платить отступного три тысячи онъ, конечно, не станетъ. У него всѣхъ денегъ-то было пять или семь тысячъ. Женится онъ, по всей вѣроятности, завтра по утру на просватанной ему Марьѣ Еремѣевнѣ, а ужъ Варюшѣ Ананьевой надо выходить за нѣмца.

— Что ты! заоралъ Ананьевъ. — Очумѣлъ, что ли? Да я ее лучше съ козломъ повѣнчаю, чѣмъ съ нѣмцемъ.

— Теперь времена не тѣ, Климъ Егоровичъ, — отозвался Партановъ. — Ты знаешь ли, вотъ есть у меня пріятель, посадскій человѣкъ, звать его Колосъ. Ну, знаешь его? Ну, такъ вотъ этотъ самый Колосъ день цѣлый ужъ бѣгаетъ по городу, жениха разыскиваетъ своей дочери и ничего найти не можетъ.

— Чего?

— Ни единаго, говорю, нѣтъ жениха во всемъ городѣ, всѣхъ не только разобрали, а чуть на части не разодрали.

Наступила пауза.

Ананьевъ стоялъ, разиня ротъ и выпуча глаза на Лучку.

— Что ты врешь!

— Да что же, Климъ Егоровичъ, ступай вотъ самъ, да и разыскивай. Если ты единаго молодца мало-мальски некоряваго и непьянаго разыщешь, то я тебѣ вотъ хоть правую руку на отсѣченіе отдаю. А то хочешь, я къ тебѣ Колоса пришлю. Онъ дома сидитъ, высуня языкъ. Всѣ мышиныя норки руками ощупалъ, нигдѣ, то-ись, ни одного жениха. Шутка ли, сколько дѣвицъ и вдовъ замужъ собрались разомъ. Вѣдь эдакъ, поди, въ храмахъ мѣстовъ не хватитъ.

— Врешь, врешь, врешь! — прокричалъ Ананьевъ и бросился внизъ кликнуть своихъ рабочихъ.

Варюша, выбѣжавъ къ Партанову въ ту же минуту, закидала его вопросами. Лучка ее успокоилъ.

— Полно, касатка. Ничего не бойся. На нашей улицѣ начинается праздникъ. И даже безъ всякой бѣды, тихо и мирно выйдешь ты за Барчукова. Князь не можетъ съ тобой вѣнчаться. Если поѣдетъ въ храмъ, то приказный объявитъ попу Сковородихину «рядную запись». И никакой попъ князя Затыла, пока онъ не уплатитъ неустойныхъ денегъ, ни съ кѣмъ вѣнчать, кромѣ Марьи Еремѣевны, не станетъ. Вотъ тебѣ и весь сказъ!

XXX

Миновала ночь, наступилъ день… послѣдній для сборовъ! На утро слѣдующаго дня надо было уже вѣнчаться, потому что за нимъ слѣдовала суббота… А въ воскресенье нѣмцы уже будутъ на мѣстѣ.

Во всемъ городѣ, всюду, гдѣ были дѣвицы, шли усиленныя приготовленья къ свадьбамъ, пеклись пироги, заготовлялось вино, мылись полы, и вообще дома приводились въ праздничный видъ. Дружекъ только достать было мудрено.

— Летѣлъ, — сказывали въ шутку, — одинъ комаръ, и тотъ въ женихи ко вдовѣ попалъ.

Но пуще всего шумѣли, все-таки, въ одномъ домѣ на Стрѣлецкой слободѣ. Домъ Сковородихи ходуномъ ходилъ. Шутка ли, пять невѣстъ собрать и пять свадебъ сыграть.

Сковородиха отчаявалась только по отношенію къ двумъ зятьямъ-князьямъ. Одинъ ужъ надулъ!..

Будущій мужъ Пашеньки, Аполлонъ Спиридонычъ, хлопоталъ безъ устали, чтобы наказать князя Бодукчеева за его неслыханный поступокъ, но понемногу разумный Нечихаренко убѣдился, что дѣло что-то не ладно, даже совсѣмъ нечистое дѣло.

Побывавъ у дьяка Копылова и справившись въ приказной избѣ у одного пріятеля, ходока по части законовъ, Нечихаренко самъ собственными глазами прочелъ кой-что въ уложенной грамотѣ, что его образумило.

Во-первыхъ, оказывалось, что Партановъ не имѣлъ права дѣлать отъ имени князя Бодукчеева, да еще заглазно, никакихъ записей и никакихъ договоровъ съ отступнымъ, а тѣмъ паче расписываться за князя по его безграмотству и въ его отсутствіи. Все это былъ обманъ, но не княжескій, а Лучкинъ… Партановъ, а не Затылъ Ивановичъ, тутъ намошенничалъ!

Но главное, что узналъ Нечихаренко, было существованіе новаго указа государева, еще 3-го апрѣля 1702 года, уничтожающаго и запрещающаго строжайше писать всякія «рядныя записи» съ отступнымъ и безъ онаго.

Слѣдовательно, обычай, въ силу котораго родители по рядной записи обязывались быть готовыми къ извѣстному сроку или заплатить неустойку, часто разорительную, былъ строго запрещенъ теперь закономъ.

Нечихаренко, добросовѣстный и дѣятельный, сначала вознегодовалъ на Партанова, а затѣмъ прямо отправился къ воеводѣ съ жалобой.

Ржевскій былъ на своемъ заднемъ маленькомъ дворѣ, гдѣ процвѣтали, гуляли и кушали его любимцы-птицы всѣхъ породъ, наименованій и возрастовъ. Воевода былъ въ очень добромъ настроеніи духа. У него послѣ погибели еще трехъ птенцовъ изъ выводка чапуры, всѣ остальные чапурята уже подросли, окрѣпли, даже ожирѣли и приводили его въ восхищеніе своими яркими перышками и своей дикой жадностью на кормъ.

Ржевскій принялъ Нечихаренко и, узнавъ, что его хорошій знакомый, сто разъ наказанный и сидѣвшій въ ямѣ за буйство, Лучка Партановъ, теперь намошенничалъ, не удивился.

— Такое произвелъ переплетеніе обстоятельствъ, — заявилъ Нечихаренко: — что надо судомъ и допросомъ дѣло это развязать.

— Ну, а я, братецъ мой, это дѣло вотъ… Гляди… руками разведу… Гэй… Карташка!.. крикнулъ воевода.

Появился тотъ же картавый калмыкъ, который когда-то водилъ Барчукова къ Копылову на свиданіе.

— Прикажи двумъ стрѣльцамъ итти по городу разыскать и тотчасъ привести мгіѣ сюда двухъ парней Партанова и Барчукова, что я освободилъ изъ ямы.

— Двухъ мало… Лазвѣ два стлѣльца могутъ лазыскать двухъ палней!.. отозвался калмыкъ. — Я пликазу десятокъ стлѣльцовъ отладить по всѣмъ слободамъ.

— Вѣрно, Карташка. Молодецъ! Ну, живо…

Ржевскій объяснилъ Нечихаренко, что, такъ какъ онъ отпускалъ обоихъ молодцовъ съ условіемъ привести разбойника Шелудяка, а они сего уговора не исполнили, то онъ ихъ обоихъ въ яму и засадитъ обратно.

— Я люблю, чтобы мое слово было свято, — сказалъ Тимоѳей Ивановичъ. — Приказалъ разыскать разбойника — ну, и ищи и приводи мнѣ. Не исполнили уговора — садись сами въ яму.

Нечихаренко ушелъ довольный, что распуталъ дѣло, но когда онъ доложилъ обо всемъ Сковородихѣ, то стрѣльчиха пришла въ бѣшенство на будущаго зятя и объяснила: во-первыхъ, она полюбила Лучку, какъ сына родного; второе, Лучка женихъ ея Дашеньки, такъ какъ сейчасъ онъ-то и оказался бывшимъ аманатомъ княжескаго киргизскаго рода и послѣ свадьбы справитъ себѣ свое званіе и именованіе, а, въ третьихъ, князь Бодукчеевъ уже прислалъ сказать, что готовъ жениться на ея дочери, если ее повидаетъ и она ему понравится, потому-что оказывается, что Варварѣ-то отъ ея любезнаго чрезъ полгода ужъ родить…

— Все-то ты наболванилъ, голубчикъ, — сердилась Сковородиха. — Вотъ кабы ты не путался не въ свое дѣло, не брался приказныя и судейскія дѣла разбирать, вѣдалъ бы свою соль да соляные законы, — такъ все бы и лучше было…

Между тѣмъ стрѣльцы разсыпались во всѣ стороны изъ воеводскаго правленія и уже появились на всѣхъ слободахъ, разыскивая двухъ молодцовъ. Найти ихъ было вообще немудрено, а оказалось на дѣлѣ еще легче. Барчуковъ былъ уже извѣстенъ, какъ главный приказчикъ посадскаго Якова Матвѣевича Носова, живущій у него въ домѣ. Когда же одинъ стрѣлецъ спросилъ про Барчукова, то онъ оказался на-лицо, а у него же въ горницѣ сидѣлъ зашедшій къ нему пріятель Партановъ.

Стрѣлецъ потребовалъ обоихъ къ воеводѣ.

Оба молодца тотчасъ зашумѣли. Вокругъ двора собрался народъ.

— Зачѣмъ? Что такое? — спросилъ пришедшій на шумъ Носовъ.

— За нами, вишь! — оралъ Партановъ. — Сажать въ яму! Нѣтъ, дудки. Я лучше утоплюсь пойду. Только… послѣзавтра!.. А завтра надо обождать, поглядѣть. Кто еще кого послѣзавтра-то будетъ судить, да въ яму сажать? Можетъ быть не Тимоѳей Ивановичъ Лучку, а Лукьянъ Партановъ толстаго Тимошку.

— Молчи! цыцъ! Не смѣй брехать! — грозно крикнулъ Носовъ, прислушиваясь къ озлобленнымъ рѣчамъ Партанова, обращеннымъ къ толпѣ.

Носовъ велѣлъ обоимъ молодцамъ и стрѣльцу войти къ себѣ въ домъ.

— Сейчасъ тамъ все дѣло разъяснится у насъ! — сказалъ онъ.

Чрезъ полчаса чуть не вся Шипилова слобода глаза протирала отъ изумленья.

Изъ дома Носова вышли и двинулись въ кремль стрѣлецъ, а за нимъ Барчуковъ и Партановъ, ведущіе связаннаго по рукамъ великана-разбойника, всѣмъ извѣстнаго и страшнаго Шелудяка.

— Что за притча!? Какъ? Гдѣ? Когда? — слышались возгласы.

Оказалось со словъ самого Носова, что молодцы-парни приказъ воеводы исполнили точно, еще наканунѣ словили заглянувшаго въ городъ ради разбоя Шелудяка и заперли въ подвалѣ Носова. А теперь, какъ разъ, когда воевода ихъ требуетъ, они и готовы съ подарочкомъ въ рукахъ.

— Воистину молодцы! — говорили на слободѣ всѣ толпившіеся около дома Носова.

Почти то же сказалъ и воевода Тимоѳей Ивановичъ, когда узналъ отъ прибѣжавшаго повытчика, что въ его прихожей воеводскаго правленія появились его знакомые парни, а съ ними извѣстный по всѣмъ городамъ Астраханскаго воеводства страшный душегубъ и головорѣзъ.

Воевода побоялся выйти къ Шелудяку. Неровенъ часъ! Бывали примѣры! Лучше было отъ такихъ тварей держаться властямъ подалѣе.

Ржевскій приказалъ отвести Шелудяка въ яму, но на этотъ разъ приковать въ кандалахъ къ стѣнѣ, чтобы онъ не ушелъ снова уже въ который-то разъ. Партанову и Барчукову воевода велѣлъ сказать, что слово его свято.

— Вольная волюшка на всѣ четыре сторонушки, но быть на-чеку и снова не попасться въ какомъ преступленіи законовъ.

Парни радостно побѣжали изъ кремля заняться скорѣе своими дѣлами.

— Время много съ этимъ лѣшимъ потеряли, — говорилъ Партановъ.

— А ну, какъ Шелудякъ совсѣмъ сѣлъ, нами выданный? — говорилъ Барчуковъ.

— Коли совсѣмъ, то, право, нехудо, — отозвался Лучка. — Онъ вѣдь душегубъ лютый. Будь не Тимоѳей Иванычъ у насъ, его бы давно ужъ разсудили и казнили. Небось, Степа, если онъ дался вести себя, а Носовъ тоже не перечилъ, то, стало быть, оба шибко надѣются, что завтра все наше дѣло выгоритъ. Ты какъ полагаешь?

— Да что мнѣ, Лучка! Но сущей правдѣ сказать, мнѣ эта ваша затѣя не по душѣ. Пропадете вы всѣ! Да мнѣ и не до того. Мнѣ лишь бы Варюшу отъ Ананьева да отъ Затыла высвободить. А тамъ хоть турка, либо хивинцы приди войной, то мнѣ наплевать на все. Захвачу Варюшу, да и поминай какъ звали, на-утекъ пущусь.

— Получишь, вѣрно тебѣ сказываю. Бѣги туда и зачинай съ Ананьевымъ канитель, а я пришлю Колоса и самъ приду. Въ часъ времени все сварганимъ. Прости покуда.

Партановъ свернулъ направо въ Стрѣлецкую слободу, а Барчуковъ продолжалъ путь по направленію къ дому ватажника Ананьева.

Партановъ, явившись къ Сковородихѣ, былъ встрѣченъ какъ родной человѣкъ, пропадавшій долго безъ вѣсти. Авдотья Борисовна радостно ахнула и руками сплеснула.

— Лукьянъ мой… Слава тебѣ, Господи.

Всѣ сестрицы обрадовались новому другу и свату, а Дашенька вся пунцовая заплакала отъ счастья. На что ужъ злюка, старая вѣдьма Айканка — и та ухмыльнулась. Всѣ онѣ были убѣждены, что Партановъ сидитъ уже въ ямѣ.

Даже самъ виновникъ всей бѣды Нечихаренко, сидѣвшій какъ виноватый, тоже обрадовался.

Нескоро, однако, Партановъ съумѣлъ объяснить всѣмъ, что въ часъ или полтора времени онъ успѣлъ съ Барчуковымъ исполнить требованіе воеводы, т. е. поймалъ разбойника Шелудяка, душегубствующаго подъ Краснымъ Яромъ на сотню верстъ, представилъ въ воеводское правленіе и въ яму за мѣсто себя посадилъ.

— Ну, тамъ какъ да что, да какимъ чудомъ, то долго разсказывать. А вотъ я чистъ и на свободѣ! — сказалъ весело Лучка и прибавилъ досадливо:- и не будь Аполлонъ Спиридояычъ нареченный у Павлы Еремѣевны, то освидѣтельствовалъ бы я теперь всѣ у него ребра, на мѣстѣ всѣ, аль не хватаетъ какого.

XXXI

Климъ Егоровичъ былъ внѣ себя отъ злобы. Мало того, что его Затылъ поганый надулъ, а еще прислалъ ему сказать, что имѣетъ отъ вѣрнаго человѣка извѣстіе, что его дочь беременна, и потому отказывается отъ нея наотрѣзъ.

А вѣрный человѣкъ была сама Варюша. Татаринъ не могъ своимъ умомъ дойти до того, что бываютъ случаи, когда дѣвица сама на себя клевещетъ безъ пощады.

Дѣло насчетъ свадьбы съ княземъ сразу провалилось окончательно въ преисподнюю. Варюша плакала и причитала, сидя у себя или преслѣдуя отца по горницамъ.

— Быть мнѣ за нѣмцемъ! Одинъ-то былъ женихъ князь Макаръ Ивановичъ — и того теперь нѣту. Есть Степанъ Барчуковъ, такъ его, вишь, не надо, нехорошъ. Вотъ завтра поутру за желтаго нѣмца и выходи. И будетъ въ домѣ смрадъ и всякая гадость. И утоплюсь я черезъ недѣлю опять. И ужъ совсѣмъ.

Климъ Егоровичъ уже посылалъ Настасью и самаго умнаго изъ своихъ батраковъ Ефима въ четыре мѣста, и все насчетъ жениха для дочери — какого ни на есть, лишь бы только былъ не женатъ, а холостъ.

Вотъ времена какія пришли.

Посылалъ Ананьевъ къ одному молодому посадскому Казакову; тотъ было сначала согласился прійти переговорить, но вдругъ узналъ что-то, и на попятный дворъ. Прислалъ сказать, что не можетъ. А сказывали сосѣди, побывалъ будто у него Барчуковъ и погрозился — просто ножемъ…

Послалъ Ананьевъ къ холостому человѣку, чиновнику, новому своему знакомому, который былъ очень неказистъ, да гдѣ ужъ въ это время разсуждать… къ Аполлону Спиридоновичу Нечихаренко! Оказалось, что женится на одной изъ дочерей Сковородихи. Сбѣгалъ батракъ къ посадскому Санину. Этотъ заявилъ, что душой бы радъ итти въ зятья къ Ананьеву, да не можетъ вообще жениться…

— Не про меня это дѣло писано, — сказалъ онъ, — и на свѣтѣ Божьемъ благоустроено. Такая причина есть… Такъ и доложите Климу отъ меня Егорычу!

Поволновавшись и побродивъ въ смущеніи по двору, Ананьевъ послалъ Настасью къ одному стрѣлецкому сыну, молодому и богатому, который когда-то даже сватался за Варюшу. Молодецъ, по имени Быковъ, родственникъ старика стрѣльца Быкова, бывавшаго на сходкахъ Носова, былъ одинокъ, тихаго и скромнаго нрава.

— Славный бы зятекъ вышелъ изъ него! — возмечталъ Ананьевъ, пока Настасья бѣгала въ Стрѣлецкую слободу преддожить безъ околичностей повѣнчаться съ Варюшей на слѣдующее же утро.

Но вернулась женщина во дворъ съ невеселымъ лицомъ и доложила хозяину, что Быковъ завтра вѣнчается съ родственницей Носова.

— Ахъ ты, Господи! Да что-жъ это такое! воскликнулъ Ананьевъ. Что-жъ намъ дѣлать?

— Трудно нонѣ, Климъ Егорычъ, найти свободнаго молодца, — заявила Настасья. — Чего другого, а этого добра нѣтъ совсѣмъ. Всѣхъ кто были, расхватали, какъ бываетъ — первыя дыни на базарѣ народъ рветъ изъ рукъ. Кто еще по утру свободенъ былъ, теперь уже засватанъ…

— Не ври!

— Зачѣмъ? Песъ вретъ… Я правду…

— Не ври. Захочу — найду… Говорю, найду. Бѣги къ Чернову, что живетъ у Красныхъ воротъ, и проси отъ меня… Скажи также… Все то же… Скажи, по нынѣшнимъ тошнымъ временамъ безъ всякаго чествованія прямо прошу взять Варюшу, чтобъ завтра по утру вѣнчаться… Да онъ, чай, знаетъ, самъ пойметъ… Теперь эдакой засылкой никого не удивишь…

— Вѣстимо, Климъ Егорычъ… Эдакъ-то вотъ, какъ я… думаешь ты, не бѣгаютъ? Я много эдакихъ-то видала.

— Кого, дура?

— А бѣгаютъ какъ я, жениховъ тоже выспрашиваютъ… Да нѣтути. Говорю, утромъ еще были, а теперь ни синь-пороха нѣтъ, то-ись, жениховъ!

— Бѣги, дура, къ Чернову. Коли изъявитъ согласье, зови тотчасъ ко мнѣ.

На этотъ разъ Ананьевъ сѣлъ на крылечко дома и ожидалъ возвращенья Настасьи съ нетерпѣньемъ. Откажется или тоже ужъ женится на комъ Черновъ. И пиши пропало. Нѣтъ больше никого!

Черезъ полчаса на дворѣ Ананьева появился молодецъ, и Ананьевъ, вставъ, замахалъ кулаками ему навстрѣчу.

— Не смѣй подходить… Пошелъ со двора! закричалъ ватажникъ внѣ себя.

Это былъ, конечно, Степанъ Барчуковъ.

— Тебѣ я… А-ахъ ты!.. А-ахъ… И отъ гнѣва языкъ Ананьева окостенѣлъ и присталъ къ небу…

— Климъ Егорычъ! Побойся Бога! Положи гнѣвъ на милость! заговорилъ Барчуковъ, приближаясь.

— Я тебя… тебя… Уходи… залепеталъ Ананьевъ, но не могъ говорить. Онъ сѣлъ снова на ступеняхъ крыльца, но спиной къ молодцу.

— Что я тебѣ сдѣлалъ? Былъ твоимъ главнымъ ставленникомъ — дѣло велъ честно и велъ хорошо… Былъ ты доволенъ. Жилъ я подъ чужимъ именемъ. Ну, теперь выправилъ свой законный видъ. Полюбила меня Варюша, а я ее… Бѣгала она топиться… Такъ опять же не я ее посылалъ… Прихворнулось тебѣ отъ того — я опять не причина. Богъ дастъ, все у тебя пройдетъ. Будь милостивъ, отдай мнѣ Варюшу… И какъ бы мы зажили хорошехонько! Какъ я тебя уважать бы стать… пуще родного сына тебѣ былъ бы, Климъ Егорычъ…

Ананьевъ, отвернувшись, молчалъ.

— Климъ Егорычъ… Времена лихія… Послѣ завтра всякая дѣвка незамужняя будетъ ужъ пропащая. Нѣмцевъ видѣли уже, сказываютъ — близехонько. Одинъ молодецъ сказывалъ на базарѣ: видѣлъ ихъ, обогналъ обозъ… Барчуковъ усмѣхнулся и продолжалъ:

— Сказываетъ, сидятъ на телѣгахъ кучами… Спинами вмѣстѣ, а длинные ноги болтаются изъ телѣгъ и чуть по землѣ не волочатся… Сидятъ они, хрюкаютъ и табакъ жуютъ.

— Цыцъ! Проклятый! — заоралъ вдругъ Ананьевъ… Что ты поешь?.. Баба я, что ли, какая? Не видалъ я, не знаю развѣ, что такое нѣмецъ? Почище да много показистѣе, братъ, тебя всякій нѣмецъ. Даромъ что ты москвичъ.

Барчуковъ хотѣлъ отвѣчать, но въ эту минуту во дворъ вбѣжалъ посадскій Колосъ.

— Здорово… крикнулъ онъ… Я не къ тебѣ, Климъ Егорычъ… А вотъ увидѣлъ его… Къ тебѣ я, парень.

— Что ты? — отозвался Барчуковъ нѣсколько неровнымъ голосомъ.

— Дѣло. Вотъ какое дѣло. Будь отецъ родной. Женись ни сестренкѣ моей.

— Что ты?.. Богъ съ тобой!..

— Парень… Богъ тебя не оставитъ. Помоги! — вопилъ Колосъ какъ-то неестественно, визгливо, стараясь что-то изобразить, не то страхъ, не то горесть…

— Не могу я…

— Ты холостъ… Что тебѣ стоитъ? Я весь городъ обѣгалъ. Ни, то-ись, тебѣ хоть бы хромого аль горбатаго какого Господь послалъ! Всѣ женятся. Всѣ — отказъ! Что-жъ, сестренкѣ-то погибать, стало быть? Будь отецъ родной. Гляди вотъ…

И Колосъ бултыхнулся въ ноги Барчукова.

— Да полно. Чего валяешься. Какъ же можно… Развѣ это такое дѣло? Что ты! — говорилъ Барчуковъ.

— Времена такія. Знаю… Диковинныя времена. Завтра ввечеру пропадетъ дѣвка. Женись…

Ананьевъ молча глядѣлъ на обоихъ и тяжело дышалъ… Онъ собирался уже разспросить Колосова о чемъ-то, когда увидѣлъ въ воротахъ Настасью.

— Ну?! — поднялся онъ…

Настасья замахала руками.

— Женихъ тоже?.. Чей? — робко, хотя крикливо выговорилъ Ананьевъ.

— Нѣту! Какой женихъ!

— Слободенъ? Согласенъ?.. Слава Богу!

— Нѣту, Климъ Егорычъ. Дай передохнуть. О-охъ! Дай ты мнѣ… О-охъ!

— Говори, проклятая баба! Побью!

— Ужъ побили! Чего? Ужъ побили!

— Кого? Дурафья!

— Меня. Да Черновъ твой. Я сунулась по твоему указу. Онъ меня палкой.

— За что?

— А знай, говоритъ, и помни. Не бѣгай въ женатымъ людямъ свахой чумной.

— Женатъ онъ нешто? Онъ?! — воскликнулъ Ананьевъ.

— Женатъ. Ужъ полгода женатъ…

Ватажникъ развелъ руками и молча опустился на ступени крыльца, но вдругъ его будто кольнуло что въ бокъ. Онъ растаращилъ глаза на Барчукова и Колоса.

— Прощай, Климъ Егорычъ. Не поминай лихомъ, — говорилъ Барчуковъ, кланяясь. — Господь — и тотъ прощаетъ грѣхи лютые грѣшникамъ. А ты вотъ выше Бога стать хочешь. Ну, и таланъ тебѣ. Исполать тебѣ во всѣхъ дѣлахъ. Прощай. Я вотъ человѣка изъ бѣды выручу… Женюсь на его сестренкѣ. Мнѣ коли не Варюша, то все равно съ кѣмъ ни вѣнчай попъ… Хотъ съ козой, какъ сказывается.

— Прости, — проговорилъ Ананьевъ глухо.

— Счастливо оставаться! — сказалъ Колосъ, кланяясь ватажнику. — Ты, Климъ Егорычъ, тоже о своей подумалъ, я чаю? На завтра? То-то, почтеннѣйшій! Вѣдь послѣдній день — завтра. А то пропадетъ дѣвка твоя… хоть и богатая. Ну, прости…

И оба, Барчуковъ и Колосъ, двинулись со двора.

— Придется силой брать! Въ сумятицу! — прошепталъ Барчуковъ Колосу.

Ананьевъ не выдержалъ и заоралъ.

— Стой!..

— Чего тебѣ? — быстро обернулся парень, и сердце дрогнуло въ немъ.

— Стой! — повторилъ Ананьевъ и какъ-то, совсѣмъ растерявшись, глупо глядѣлъ своимъ однимъ глазомъ. Колосъ невольно усмѣхнулся.

— Вотъ ужъ пришибленный и впрямь! — подумалъ онъ.

— Провъ!.. Куликовъ!.. Или какъ тамъ по новому? — заговорилъ Ананьевъ.

— Степанъ я, а не Провъ, — заговорилъ парень радостно:- московскій стрѣлецкій сынъ Степанъ Барчуковъ.

— Бери Варюшу! — выпалилъ Ананьевъ.

— Климъ Егорычъ — закричалъ внѣ себя Барчуковъ, кидаясь къ ватажнику.

— Зови Варюшу, Настасья…

— Чего звать? Вотъ она…

Изъ за дверей, спиной къ которымъ сидѣлъ Ананьевъ, выпорхнула Варюша и кинулась цѣловать отца… Барчуковъ бросился въ ноги ватажника.

— Вотъ и Богу слава! — воскликнула Настасья. — Давно бы начать съ конца.

— Нѣтъ, ты у меня съизнова начнешь сначала… съ волненьемъ проговорилъ Ананьевъ, смягчившись сердцемъ… Подь, бѣгай и сзывай всѣхъ на свадьбу.

— И гостей не найдешь, Климъ Егоровичъ! — разсмѣялся Барчуковъ… И гости-то всѣ разобраны… Вѣдь въ городѣ-то, сказываютъ, болѣе сотни свадебъ… Мы и одни попируемъ. Времена не такія… лихія…

— Типунъ тебѣ на языкъ! — воскликнула Варюша. — Кабы не эти времена… что бы было съ нами!..

XXXII

Поднялось солнце… Позолотило городъ и его храмы-православные и мечети мусульманскія. Зачался день… простой, будничный, не праздникъ какой, самый заурядный и рабочій день, по церковному день святыхъ Калиника и Михаила да мученицы Серафимы. Именинники нашлись, конечно, но именинъ не справляли. Не до того было…

День этотъ былъ 29-го іюля 1705 года…

И денекъ этотъ долго помнила полутатарка-Астрахань. Кто прожилъ восемь и девять десятковъ лѣтъ, внукамъ и правнукамъ разсказывалъ про этотъ очумѣлый день. Вѣнчальный день, но и грѣховный… Съ него-то все и пошло… Вѣнцами въ храмахъ начали, да топорами по улицамъ и по площадямъ кончили!.. И военачальника царскаго, фельдмаршала Шереметева съ войсками, въ гости дождались!..

Вотъ какой день это былъ…

Правъ былъ азіатъ, даровитый и незлобивый, но бездомный и безродный, «приписной» къ православному люду и считавшій себя русскимъ — Лучка Партановъ, когда съ легкимъ сердцемъ хвастался, что хорошо надумалъ, какъ вѣрнѣе смутить дикую Астрахань. Отличный выискалъ финтъ, какъ поднять бунтъ. Финтъ удался на славу! Много нашлось народу, который, не дожидаясь подтвержденія новаго слуха указомъ, сталъ швыряться и дурить «во свое спасеніе».

Съ десяти часовъ на улицѣ города былъ уже не то праздникъ, не то смута. Отовсюда во всѣмъ церквамъ двинулись поѣзда свадебные, какъ быть должно, съ посаженными, дружками и гостями. Только непремѣнные члены, свахи, отсутствовали. На всѣ поѣзда ихъ хватить не могло. Да и свадьбы эти устроились безъ свахъ — быть можетъ, въ первый и послѣдній разъ за всѣ вѣка отъ начала Руси.

Скоро вокругъ всѣхъ церквей города уже гудѣли густыя толпы какъ поѣздовъ съ поѣздными и гостями, такъ и простыхъ зѣвакъ, отовсюду бѣжавшихъ поглазѣть на невиданное еще зрѣлище: не лихое, моровое, а «свадебное повѣтріе». Не всякій день увидишь въ храмѣ паръ двѣнадцать, пятнадцать жениховъ съ невѣстами.

А въ это утро, какъ потомъ оказалось, во всѣхъ церквахъ Бѣлаго города и слободъ было обвѣнчано сто двадцать три пары молодыхъ. И всюду церкви были полды биткомъ народомъ, а вокругъ нихъ у паперти и оградахъ кишѣли и шумѣли волны народныя какъ изъ православныхъ, такъ и изъ инородцевъ, прибѣжавшихъ тоже поглазѣть: «какъ поѣдутъ». Вся Астрахань, казалось, была въ храмахъ или у храмовъ.

Сборы свадебныхъ поѣздовъ, числомъ пять, изъ дома стрѣлецкой вдовы Сковородиной были веселые. Всѣ пять сестрицъ очумѣли отъ счастья, благодарили мысленно Бога и громко величали царя русскаго, пославшаго обозъ съ нѣмцами.

Старшая, Машенька, была очень довольна, что будетъ княгиней, хотя Затылъ Иванычъ показался ей не очень казистъ.

Пашенька была въ восторгѣ отъ своего жениха долговязаго, но степеннаго, тощаго добраго Апполона Спиридоныча. Кроткая и тихая горбушка чаяла, что ея будущій мужъ тоже человѣкъ тихаго нрава и будетъ любить ее. И, все-таки, онъ не простой какой человѣкъ, а начальственный. Хоть и надъ солью, а все-таки начальство.

Сашенька, которой Лучка нашелъ въ женихи казака Донского войска Зиновьева, была тоже довольна. Это былъ широкоплечій и ражій дѣтина лѣтъ сорока. И не хорошъ, и не дуренъ. Рѣчистъ, съ голосищемъ какъ изъ трубы, а бородища чуть не по поясъ. Совсѣмъ не такой, какъ Нечихаренко.

Глашенька была совсѣмъ недовольна. Да что же дѣлать! Мать не неволила ее выходить замужъ. Да время такое, что надо спѣшить. Лучка, будто на смѣхъ, ей, огромнаго роста дѣвицѣ, выискалъ жениха маленькаго, отъ земли не видать. Звали его Хохлачъ, и былъ онъ изъ богатой прежде посадской семьи, но обѣднѣвшей и не владѣвшей теперь ничѣмъ, кромѣ кузницы на концѣ Стрѣлецкой слободы. Несмотря на маленькій ростъ, Хохлачъ былъ дерзкій и шустрый парень, 25 лѣтъ отъ роду и страшный забіяка. Лучка Партановъ зналъ, видно, что дѣлалъ, когда подбиралъ такую парочку: Хохлача и Глафиру. Онъ задоръ молодецъ, да малъ, а жена-то — гора горой около него. Коли полѣзетъ браниться и драться съ женой, то одолѣетъ ее такъ же, какъ одна шавка, сказываютъ, колокольню бралась одолѣть, трезвонъ перелаять.

Наконецъ, младшая, Дашенька, красавица собой первая въ городѣ, стала еще красивѣе за эти дни сборовъ подъ вѣнецъ. Дѣвушка выходила за того единственнаго человѣка, который когда-то своей красивой фигурой бросился ей въ глаза и надолго застрялъ въ сердцѣ.

Вдобавокъ Лучка Партановъ увѣрялъ невѣсту, что его права на званіе князя Такіева — не хуже правъ Затыла Иваныча. Все дѣло въ деньгахъ да дьякахъ и подьячихъ. Затылъ просто татаринъ, жившій въ городѣ, а онъ аманатъ киргизскаго хана. И всѣмъ это было извѣстно въ Астрахани, да позабыли.

Въ десять часовъ утра большущій поѣздъ выѣхалъ изъ воротъ дома стрѣлецкой вдовы, и много народу побѣжало.

— Сковородихины дочери! Эвона! всѣмъ пятерымъ нашла суженыхъ. Что значитъ арбузы да дыни!.. говорили кругомъ. — Вотъ гдѣ нынѣ пированье-то будетъ. Пять паръ! Шутка тебѣ!

У ватажника Клима Егорыча Ананьева, — хоть и было много свадебъ въ городѣ и много всякому приглашеній, — однако, поѣздъ строился на дворѣ и на улицѣ съ боярскимъ хвостомъ. Всякій посадскій, купецъ или человѣкъ родовитый, не говоря уже о своемъ братѣ, ватажникахъ — всѣ предпочли быть въ поѣздѣ или на дому у богатаго Ананьева.

Туча народу стояла кругомъ дома и двора, но это былъ все народъ, подвластный Ананьеву и еще недавно повиновавшійся безпрекословно жениху дочери его. Все это были рабочіе и батраки съ учуговъ и рыбнаго промысла. Всѣмъ приказано было еще за ночь бросить работу и бѣжать… быть на-лицо на свадьбѣ единственной дочери и наслѣдницы Варвары Климовны, будущей ихъ хозяйки и повелительницы.

Звалъ ватажникъ въ гости въ церковь и на пиръ самого воеводу, но Ржевскій не собрался, находя, что въ этой спѣшной свадьбѣ, якобы отъ ожидаемаго обоза съ нѣмцами, «есть малое противодѣйствіе указу царскому, хоть и не истинному, а вымышленному», а все-таки, противодѣйствіе… Все-таки, ему, воеводѣ, быть на такой свадьбѣ какъ будто и не приличествуетъ.

Разумѣется, въ приходской церкви ватажника попъ ждалъ поѣздъ Клима Егорыча и не соглашался вѣнчать никого прежде Варвары Климовны.

Не мало было толковъ и о женихѣ.

Былъ у ватажника батракъ Провъ Куликовъ, потомъ живо вышелъ въ приказчики, а тамъ и въ главные управители всей ватаги и всѣхъ учуговъ…. А тамъ пропалъ безъ вѣсти. Сказывали, посватался, и Ананьевъ его турнулъ изъ дому. А такъ дочь бѣгала и топилась отъ неохоты итти за князя Затыда… А тамъ проявился ужъ московскій стрѣлецкій сынъ Степанъ Барчуковъ… А тамъ вдругъ угодилъ въ яму… А вотъ его теперь и свадьба! Разумѣется, все это такъ — опять-таки благодаря нѣмцамъ.

Варюшка была настолько внѣ себя… такъ кидалась цѣловаться то и дѣло къ отцу, такъ плакала отъ избытка счастья и восторга, что надо было быть совсѣмъ каменному, чтобы не радоваться ея радости. А Климъ Егорычъ былъ упрямый, но добрый человѣкъ. Да вѣдь и дочь-то одна вѣдь! Все ея будетъ.

— Чуть не утопла! — разсуждалъ Ананьевъ. — Да и Затылъ — подлецъ и мошенникъ: за двухъ дѣвокъ заразъ сватался, мою оклеветалъ, а на другой женится самъ. Да и Степанъ парень порядливый и смышленый.

Барчуковъ, ожидавшій поѣздъ съ невѣстой въ церкви, трясся какъ въ лихорадкѣ.

— Только повѣнчаться! — думалъ онъ. — А пойду я, вишь, буянить? Полѣзу на смертоубійство… Душа-то у меня не на прокатъ взятая, а своя…

Наканунѣ воевода, встрѣтившись у Пожарскаго въ гостяхъ съ Дашковымъ, вмѣстѣ съ хозяиномъ толковали о глупствѣ, готовящемся къ утру. Дашковъ посовѣтывалъ воеводѣ принять нѣкоторыя мѣры. Запретить вѣнчаться, конечно, нельзя было, но Дашковъ совѣтывалъ воеводѣ приглядывать за свадебными пированіями. Если, какъ говорили, можетъ набраться до сотни свадебъ и столько же пировъ, кто можетъ предвидѣть, какъ съ ночи человѣкъ тысячи двѣ или три пировавшихъ начнутъ шумѣть подъ хмѣлькомъ.

Въ это утро воевода собирался самъ поѣхать въ городъ, чтобы усовѣщевать обывателей, но кончилъ тѣмъ, что не собрался и послалъ вмѣсто себя полковника Пожарскаго и нѣсколько человѣкъ офицеровъ.

Полковникъ и его помощники поѣхали въ городъ и подъѣзжали къ нѣкоторымъ церквамъ, гдѣ гудѣлъ народъ. Лѣзть въ давку имъ было, конечно, не охота, и они ограничились тѣмъ, что выкрикивали въ толпу съ коней:

— Полно, православные! Чего дурите! Отъ глупаго вранья переполошились! Бросьте!

И каждый посланецъ воеводы получалъ, въ свой чередъ, отъ народа въ отвѣтъ или какое-нибудь крѣпкое слово, или прибаутку. Толкъ и польза отъ объѣзда города начальствомъ были тѣ, что въ нѣкоторыхъ церквахъ при появленіи посланцевъ воеводы начинали только спѣшить всѣ пары поскорѣе вѣнчать. Сталъ ходить слухъ, что начальство хочетъ помѣшать бракосочетаніямъ, и народъ только озлоблялся и кричалъ:

— Небось. Не тронутъ. Не дадимъ…

Пожарскій лично объѣхалъ двѣ-три церкви въ сопровожденіи своего родственника Палаузова, женившагося за день передъ тѣмъ, и еще другого офицера Варваци. У Никольской церкви, гдѣ случайно было наиболѣе свадебныхъ поѣздовъ, первое же слово Пожарскаго было встрѣчено ропотомъ густой толпы народа.

— Нешто мы по своей охотѣ въ храмъ-то побѣжали?

— Нешто мы вольны?

— Это не свадьба, а позорище!

— Со спѣхомъ, на рысяхъ нешто вѣнчаютъ?

— Ваша вина, а не наша. Ваши неправедные порядки народъ полошатъ.

Пожарскій хотѣлъ говорить, но ему не дали сказать ни одного слова. Гулъ выкрикиваній, ругательствъ и прибаутокъ оглушилъ его самого.

— Дурьи головы! — воскликнулъ, наконецъ, полковникъ. — Ужъ коли повѣрили ушами дурацкому слуху, такъ и обождали бы обозъ, чтобы глазами увидѣть.

— А ты обжидалъ? — крикнулъ изъ толпы голосъ и, расталкивая народъ, полѣзъ въ двумъ всадникамъ молодой парень. — Ты, бояринъ, обжидалъ? Ты своего племянника вотъ уже второй день какъ повѣнчалъ! — показалъ онъ на Палаузова.

— Что же я, по-твоему, — отозвался, смѣясь, Пожарскій:- тоже испугался, что его велятъ за нѣмца замужъ выдать?

Народъ притихъ, нѣсколько озадаченный оборотомъ рѣчи; Пожарскій, какъ будто оказывалось, былъ правъ.

— Ты не переставляй словъ, не морочь народъ, — крикнулъ другой голосъ; это былъ стрѣлецъ Быковъ. — Не ты упасалъ родственника, а ты Кисельникову помогалъ дочь упасти, и жениха ему продалъ. И денежки въ тотъ сундучекъ припряталъ, гдѣ наши утянутыя харчевыя денежки у тебя откладываются!..

— Вѣстимо, — загудѣло отовсюду. — Самъ ты повѣнчалъ, а другимъ, вишь, нельзя.

— Уѣзжай лучше, совѣсти въ тебѣ нѣтъ! Уѣзжай! — крикнули со всѣхъ сторонъ.

Пожарскій махнулъ рукой и выместидъ на лошади свою досаду. Шибко треснувъ коня нагайкой, онъ быстро, въ сопровожденіи офицера, повернулъ въ кремль.

— Ну ихъ къ чорту! — заговорилъ онъ. — Пущай дѣлаютъ какъ знаютъ, хоть всѣ завтра начни другъ дружку хоронить заживо. Намъ какое дѣло!

Пока шло вѣнчанье во всѣхъ церквахъ, на улицахъ было шумно, но, видимо, непразднично, невесело, какъ будто у всякаго было чувство, что праздникъ этотъ навязанъ или указанъ начальствомъ.

Въ числѣ другихъ состоявшихся браковъ были и такіе, гдѣ всѣ были недовольны — и родители обѣихъ сторонъ, и женихъ и невѣста. Бракъ выходилъ самый нежелательный, неподходящій, изъ подъ-палки. Если на него согласились обѣ стороны, то въ виду лихихъ обстоятельствъ. Такіе свадебные поѣзды были скорѣе похожи на похоронное шествіе. Во время вѣнчанія обѣ стороны вздыхали, стояли насупившись, а бабы ревѣли какъ на похоронахъ, причитая и поминая властей и лихія времена.

— До чего мы дожили-то? — раздавалось повсюду.

Когда около двухъ часовъ дня поѣзды разъѣхались изъ церкви по дворамъ и во всѣхъ домахъ началось угощенье, то стало, какъ будто, немного веселѣе. У всякаго хозяина сравнительно гостей было немного, потому что многіе отвѣчали на приглашеніе присутствовать словами:

— Не разорваться же мнѣ!

У всякаго было въ городѣ три, четыре свадьбы у родственниковъ, свойственниковъ или пріятелей. Къ виду малочисленности гостей и обильно наготовленныхъ припасовъ для угощенья, хозяева стали, въ силу древняго обычая, зазывать просто прохожихъ и незнакомыхъ отвѣдать хлѣба-соли, выпить малую толику за здоровье молодыхъ.

Черезъ нѣсколько времени вокругъ всѣхъ домовъ, гдѣ были свадьбы, уже набралось много охотниковъ даромъ закусить и выпить.

XXXIII

Въ сумерки весь городъ повеселѣлъ отъ угощенья. Всякому гостю было мало заботы до того, по охотѣ или по неволѣ празднуетъ свадьбу хозяинъ. Нѣкоторые опохмѣлившіеся даромъ, разъ отвѣдавши вина, уже сами на свой счетъ продолжали себя угощать.

Въ вечерню пробѣжалъ слухъ въ народѣ, что во всѣхъ кабакахъ городскихъ посадскій Носовъ угощаетъ народъ на свой счетъ по случаю замужества родственницы.

Сначала такому дикому слуху никто не повѣрилъ. Настолько разума было у астраханцевъ, чтобы понять нелѣпость такой выдумки. Будетъ человѣкъ, хоть и богатый, на свои кровныя денежки поить виномъ всякаго прохожаго, чуть не весь городъ, изъ-за того, что какая-то у него дальняя родственница замужъ вышла! Однако, слухъ все росъ и какъ будто подтверждался и, наконецъ, въ дѣйствительности подтвердился. Не въ одномъ, а въ цѣломъ десяткѣ кабаковъ, на разныхъ улицахъ, всѣмъ являвшимся, кто только пожелаетъ, наливали стаканъ вина, а денегъ не брали, говоря, что это про здоровье посадскаго Носова. Удивленію не было конца.

Когда стало смеркаться, почти вечерѣло, извѣстіе о даровомъ угощеніи успѣло, вѣроятно, обѣжать весь городъ. Если на небѣ темнѣло, то на улицахъ становилось какъ бы еще темнѣе или еще чернѣе. У нѣкоторыхъ кабаковъ уже стояли и напирали черныя тучи народа. У всѣхъ на языкѣ и въ головѣ было одно.

— Сказываютъ, что даромъ вино наливаютъ. Посадскій Носовъ даромъ угощаетъ.

И дѣйствительно, Во многихъ кабакахъ вино лилось рѣкой и даромъ.

Ближе къ кремлю, около Вознесенскихъ воротъ, была такая же темная туча народа и напирала на большой и красивый домъ, гдѣ помѣщался одинъ изъ главныхъ и лучшихъ кабаковъ города. Замѣтное волненіе, говоръ, толки, крики, споры колыхали всю толпу изъ конца въ конецъ. Въ этомъ кабакѣ всякій получалъ положительный и твердый отказъ выдать хоть бы одинъ шкаликъ даромъ.

— За Носова счетъ! — орали голоса въ толпѣ.

— Посадскій Носовъ указалъ! за его счетъ!

Но въ кабакѣ и знать не хотѣли ни Носова, ни его обѣщанья. Шумъ все усиливался, колыханіе ускорялось. Однѣ разумныя головы убѣждали, что это все враки, что не можетъ одинъ посадскій человѣкъ весь городъ угощать за свой счетъ; другіе являлись, какъ свидѣтели, очевидцы, что дѣйствительно Носовъ угощаетъ. Были люди, которые клялись, что уже выпили по два стакана въ разныхъ кабакахъ, и все за счетъ Носова. Въ самый разгаръ недоумѣнья, клятвъ, пересудовъ и споровъ, среди спорящихъ появился молодецъ, и въ темнотѣ немногіе лишь признали въ немъ буяна Лучку Партанова.

— Ребята, — крикнулъ онъ:- что же это за ехидство такое! Посадскій Носовъ во всѣ кабаки съ утра деньги внесъ на угощенье православныхъ. Честные люди за эти деньги угощаютъ, а иные криводушные эти деньги взяли, а вина не даютъ. Давай, братцы, сами за счетъ Носова выпьемъ здѣсь съ десятокъ ведеръ. Давай просить честно, а не дадутъ, мы и сами возьмемъ.

— Вѣстимо, сами.

— Не дадутъ, такъ сами! — рявкнули повсюду и трезвые, и пьяные голоса.

Толпа колыхнулась еще разъ, еще сильнѣе и гульливѣе… передніе ряды вломились въ кабакъ, и черезъ нѣсколько минутъ все уже затрещало въ домѣ: два-три человѣка валялись на полу и на крыльцѣ, избитые до полусмерти. Большой кабакъ былъ живо разбитъ, замки и двери подвала сорваны, и уже не стаканы, а ведра и бочки появились на свѣтъ Божій.

Весело, съ гиками и съ пѣснями выкачивалъ народъ бочки на улицу, ставилъ стойкомъ, сшибалъ макушки и распивалъ вино чѣмъ попало, пригоршнями, черепками и шапками. Половина пролитая грязнила улицы, а половина, все-таки, выпивалась, и скоро у кабака былъ уже не веселящійся, а ошаоѣлый народъ.

Что случилось у Вознесенскихъ воротъ, буквально повторилось во многихъ кабакахъ, гдѣ цѣловальники, будто бы получившіе отъ Носова деньги, не хотѣли даромъ угощать народъ.

Скоро среди темноты душной лѣтней ночи городъ начиналъ принимать дикій, угрожающій видъ. Сами виновники этого самодѣльнаго праздника въ будни, тѣ, у которыхъ въ домѣ были обвѣнчанные молодые, начинали уже припирать ворота и тушить огонь. Многіе астраханцы, знавшіе хорошо норовъ своего родного города, чуяли, что надвигается буря, — буря хуже тѣхъ, что бываютъ на сосѣдѣ Каспіи.

— Давай Богъ, чтобы ночь прошла безъ бѣды.

Надежда была напрасная. Буря росла и не сама собой, а раздуваемая невидимой рукой, которой чаялось получить отъ бури этой талантъ и счастіе.

Въ Шипиловой слободѣ около двухъ кабаковъ не самъ народъ разбилъ двери, повытаскалъ бочки на улицу, а самъ хозяинъ приказалъ ихъ выкатить. Невидимая рука точно также во многихъ кабакахъ города не только безъ буйства выкачивала бочки, а даже раздавала ковши и шкалики. У этихъ кабаковъ тщательно только оберегали вино, чтобы зря не поливать улицы, а пить сколько въ душу влѣзетъ.

На дворѣ дома Носова тоже временно открылся кабакъ, тоже стояли бочки и тоже слышалось:

— Милости просимъ. На здравіе.

Дѣло шло къ полуночи, а городъ все еще гудѣлъ, на улицахъ все еще шатались кучки совсѣмъ опьянѣлаго народа. Во многихъ кабакахъ уже не оставалось ни капли вина. Гдѣ и не пролили ничего, то все-таки было сухо.

Вдругъ среди полной тьмы южной ночи у одного изъ кабаковъ Шипиловой слободы раздался отчаянный кривъ какогото молодца.

— Помилосердуйте, православные, заступитесь! Только что повѣнчался, жену отняли, въ кремль потащили къ нѣмцамъ.

— Какъ потащили? Какіе нѣмцы?

Черезъ нѣсколько мгновеній по всей улицѣ уже перепрыгивало изъ одной пьяной головы въ другую, что обозъ съ нѣмцами пришелъ. Всѣхъ ихъ уже размѣстили по разнымъ домамъ кремля у начальства, до завтрашняго утра. Завтра ихъ всѣхъ размѣстятъ по городу, поженивъ вновь на тѣхъ самыхъ дѣвицахъ, которыхъ вѣнчали сегодня. Всѣхъ вновь повѣнчанныхъ дѣвицъ указано за ночь поспѣшить отобрать у молодыхъ мужей, чтобы завтра утромъ на базарѣ водить на свейскій манеръ, съ треугольными вѣнцами, вокругъ корыта.

Изъ одной слободы по всѣмъ слободамъ, отъ одного кабака по всѣмъ остальнымъ и по всему городу, по всей до ризъ положенія пьяной толпѣ вѣсть о прибытіи обоза ударила какъ молнія. Вѣсть эта не обѣжала городъ, а какъ-то сразу повторилась и сказалась вездѣ, во всѣхъ закоулкахъ. Если во многихъ слободахъ и дворахъ на это извѣстіе отвѣчали только охами и вздохами и затѣмъ убирались спать, то въ Шипиловой слободѣ загудѣли раскаты грома.

— Не выдавай, ребята, помогите православные! — кричалъ самъ посадскій Носовъ, стоя на пустой бочкѣ среди толпы:- пойдемъ въ кремль, отобьемъ захваченныхъ молодухъ и отдуемъ здорово всѣхъ гостей обозныхъ!

— Да правда-ль то? Пришелъ-ли обозъ?.. — робко слышалось кой-гдѣ:- не враки ли все?..

— Нѣтъ, не враки… У самыхъ воротъ дома Носова воетъ дѣвка, прозвищемъ Тють… Она сейчасъ силкомъ ушла, вырвалась отъ нѣмцевъ…

— Вали, ребята, вали на сломъ! — отозвалась толпа.

— Какіе враки! Вотъ дѣвка Тють сама видѣла ихъ. Вали!..

И среди темноты густая, но небольшая толпа, сотни въ три, неудержимо лихо метнулась по направленію къ кремлю и Пречистенскимъ воротамъ. По дорогѣ толпа все увеличивалась и продолжала двигаться, выкрикивая:

— Вали! Помогите! Не выдавай! Молодухъ отнимаютъ! Нѣмцы здѣсь! Нѣмцевъ на расправу! Дѣвку Тютьку сейчасъ зарѣзали. Какую? Какую нѣмцы зарѣзали! Подавай Тютьку на расправу. Вали!

Въ самыхъ Пречистенскихъ воротахъ, очевидно, уже ожидали рьяныхъ и пьяныхъ гостей. Ворота были заперты, и нѣсколько солдатъ съ караульнымъ офицеромъ Варваци оберегали маленькую боковую дверку. Но хитрый грекъ тотчасъ смекнулъ, что тутъ смертью пахнетъ, и распорядился такъ ловко, что бравый офицеръ, которому выпала на долю эта роковая случайность, — первому выдержать натискъ бунтарей, — былъ молодой Палаузовъ. Онъ выступилъ впередъ и холодно, твердо пригрозилъ оружіемъ.

— Иди, проспись, ребята. Кто сунется, ляжетъ у меня тутъ до второго пришествія.

Во многихъ рядахъ толпы стали раздаваться голоса, совѣтовавшіе взять обходомъ и итти въ другія ворота.

— А то брось, братцы, доутрева!

— Теперь ночь. Нешто ночью повадливо… Заутро.

— А Тють… ребята, все враки! Я ее, подлую, знаю…

— Кого тутъ роба одолѣла! — крикнулъ голосъ Партанова:- заутро полгорода въ яму сядетъ за разбитые кабаки. Олухи!

— Вали, небось, налегай. Приперлись ужъ мучители, испужались!

— Ломай, напри! — крикнулъ вдругъ повелительно и грозно самъ Грохъ.

И, вѣроятно, кой-кто въ переднихъ рядахъ прибѣжалъ къ кремлю не съ пустыми руками. Зазвенѣли бердыши, застучали топоры, завязалась драка оружіемъ. Еслибы было свѣтло, то теперь въ самыхъ кремлевскихъ воротахъ засверкали бы и заблестѣли эти бердыши, топоры и ножи. Несчастный Палаузовъ и горсть караульныхъ солдатъ защищались упорно и отчаянно, но быстро и легко перебитые повалились всѣ по очереди на землю. Скоро трупы были уже передавлены и перетоптаны сѣрой волной, хлынувшей чрезъ нихъ и ворвавшейся въ кремль, по сорваннымъ и разбитымъ Пречистенскимъ воротамъ. Первая капля крови опьянила пуще цѣлыхъ ведеръ выпитаго вина.

— Подавай нѣмцевъ! — гремѣла уже остервенившаяся толпа, врываясь въ кремль.

Но впереди еще громче кричалъ голосъ уже совсѣмъ другое слово:

— Подавай воеводу! Подавай мучителей!

И задніе ряды повторяли съ тѣмъ же остервенѣніемъ:

— Подавай мучителя! Воеводова нѣмца давай! Кровопивцу Тютьку подавай!

Когда Пречистенскія ворота были сорваны и не очень большая толпа ворвалась въ кремль, то сразу, мгновенно стала рости и быстро превратилась въ бушующее море. Всѣхъ, что прибѣжали ради любопытства поглазѣть и позѣвать, теперь нежданно негаданно взмыло и, подхвативъ, тоже понесло въ волнахъ сѣраго гудящаго моря людского. Изрѣдка еще выкрикивали отдѣльные голоса:

— Подавай нѣмцевъ!

Но все это море, казалось, забыло или не знало этого перваго возгласа. Коноводы искали и требовали.

— Воеводу! Воеводу!

— Мучителей всѣхъ! Гонителей вѣры истинной!

Домъ воеводскаго правленія былъ давно окруженъ. Сотни двѣ, но не пьяныхъ, а вполнѣ трезвыхъ людей, рвались черезъ сломанныя и разбитыя двери внутрь дома воеводы. Скоро всѣ горницы были обшарены, все переломано и перебито, нѣсколько стрѣльцовъ и одинъ калмыченокъ исколочены въ мертвую. Всей Астрахани извѣстный поддьякъ Копыловъ, связанный веревками по рукамъ, уже былъ вытащенъ на крыльцо подъ стражей двухъ стрѣльцовъ изъ своихъ.

Одинъ изъ бунтовщиковъ, стрѣлецъ Быковъ, кричалъ связанному, дрожащему и на смерть перепуганному Копылову.

— Что, братъ! На моей улицѣ праздникъ. Я у тебя теперь всѣ косточки перещупаю, всѣ жилки повытяну, всю кожу сниму.

Бѣгающій и шумящій людъ искалъ и уже злобно требовалъ Ржевскаго. Но трусливый и опасливый Тимоѳей Ивановичъ уже давно выбѣжалъ изъ дому и при первыхъ крикахъ въ Пречистенскихъ воротахъ спрятался въ такое мѣсто, гдѣ бы его, по крайней мѣрѣ, до утра никто не могъ найти.

— Несчастненькихъ, братцы, заключенныхъ забыли, — крикнулъ появившійся на крыльцѣ Лучка. — Пойдемъ, разсудимъ виноватыхъ, отворимъ яму и всѣхъ отъ винъ очистимъ сразу. Они за насъ всѣ будутъ. Кто хошь, — за мной! Изъ ямы несчастныхъ выпускать!

— Въ яму, въ яму! — рявкнуло нѣсколько голосовъ.

Лучка спрыгнулъ съ крыльца и пустился къ хорошо знакомой ему двери того ада кромѣшнаго, въ которомъ онъ еще недавно сидѣлъ.

Не сразу подалась желѣзная дверь, отдѣлявшая заключенныхъ отъ улицы. Но у толпы уже давно появились и дубины, и ломы, и топоры. Загудѣла желѣзная дверь на весь кремль, но долго не хотѣла уступать. Кирпичи, въ которыхъ глубоко засѣли петли, уступили вмѣсто нея. Желѣзная дверь гулко, тяжело бухнулась, и ринувшаяся толпа начала орудовать въ полной тьмѣ.

— Не налѣзай! Что лѣзете! — кричали отсюда.

— Пришли освобождать, а сами пуще двери заперли.

— Уходи! Пропусти! Задавили!

— Сами вылѣземъ! Ну васъ, къ дьяволу! — заоралъ Шелудякъ.

И тутъ въ первый и послѣдній разъ за всю ночь не было злобы, не было пролито крови, а все обошлось только смѣхомъ и прибаутками. Большая половина преступниковъ, острожниковъ, вылѣзла и присоединилась къ бушующей толпѣ. Въ числѣ первыхъ былъ, конечно, и грозный Шелудякъ. Выскочивъ, онъ прямо бросился отыскивать коновода всего дѣла, Якова Носова, чтобы стать около него помощникомъ.

Остальную часть заключенныхъ пришлось ощупью въ темнотѣ вытаскивать на рукахъ изъ ямы на улицу. Къ числѣ прочихъ освободители вынесли и трупы двухъ острожниковъ, умершихъ еще наканунѣ.

И скоро подвалы судной избы, именуемые ямой, представляли диковинный видъ, подобнаго которому не бывало уже давнимъ-давно. Яма была пуста, ни единаго несчастненькаго не было въ ней.

Пока бунтовщики расправлялись въ домѣ воеводы и въ ямѣ, на соборной кремлевской колокольнѣ раздался набатъ.

— Молодецъ Бесѣдинъ! — отозвался посадскій Носовъ въ отвѣтъ на гулкій звонъ, гудящій среди ночи.

Всегда мрачный и угрюмый Грохъ теперь сіялъ довольствомъ и счастіемъ и будто выросъ на полголовы.

— Вали, ребята, на архіерейскій дворъ, тамъ, поди, воевода.

— Не уйдетъ онъ отъ насъ!

Скоро архіерейскій дворъ и домъ тоже были окружены.

Старикъ архіерей тоже не оказался на лицо или спрятался не хуже воеводы. Но за то здѣсь навелся другой, кого и не искали, о которомъ позабыли на время. Толпа нашла прибѣжавшаго сюда ради спасенія полковника Пожарскаго и нѣсколькихъ офицеровъ.

— Хватай, тащи ихъ на улицу!

— Тащи! Разсудимъ мучителей! — командовалъ кто-то.

Черезъ полчаса Пожарскій и семь человѣкъ офицеровъ уже были на площади, окруженные дикой, злобно грохочущей толпой. Передніе творили судъ и расправу, допрашивали офицеровъ. Крики, вопросы и возгласы перемѣшивались съ ругательствами.

— Зачѣмъ ты велѣлъ бороды обрить?

— Зачѣмъ приказывалъ матушку Россію на четыре части раздрать?

— За что Ѳеклу до смерти высѣкли?

— Почему учуги ханамъ калмыцкимъ продавать указали?

— Зачѣмъ Тихоновъ огородъ стрѣльцу Парѳенову подарилъ?

— И про дѣлежъ Россіи, и про бороды, и про Тихоновъ огородъ съ Ѳеклой ни Пожарскій, онѣмѣвшій отъ ужаса, ни офицеры, понявшіе, что пришла ихъ послѣдняя минута, не отзывались ни единымъ звукомъ, только двое изъ нихъ рыдали…

— Что съ ними возжаться! Рѣшай!

И всѣ восемь въ мгновеніе ока были рѣшены. Окровавленные и обезображенные трупы повалились на мостовую:

— Воеводу нашли!

— Подавай воеводу! — гудѣло вдали на площади.

Вплоть, до утра съ небольшими перерывами зловѣще завывалъ набатъ, а въ кремлѣ и въ городѣ уже было разграблено съ полсотни домовъ, въ которыхъ все искали воеводу.

XXXIV

Въ Каменномъ городѣ и на слободахъ съ утра толпились и двигались кучки народа, причемъ всякіе инородцы держались вмѣстѣ и особнякомъ. Персы толпились около своего мѣнового двора. Даже юртовскіе татары сбѣжались точно по уговору на одной изъ площадей, около своей главной молельни. Армяне по оповѣщанію собрались близъ своего новаго храма. Стрѣльцы точно также толпились около своихъ сотскихъ избъ. Во всѣхъ кучкахъ и на всѣхъ нарѣчіяхъ обсуждалась гроза, разразившаяся ночью.

— Вотъ тебѣ и свадьбы! Вотъ чѣмъ все кончилось! — слышалось повсюду.

Вмѣстѣ съ тѣмъ толпы обывателей, коренныхъ астраханцевъ, двинулись въ кремль ради любопытства, чтобы увидать собственными глазами то, о чемъ уже ходили вѣсти по городу, т.-е. поглазѣть на трупы убитыхъ.

Въ Пречистенскихъ воротахъ валялись на тѣхъ же мѣстахъ въ окровавленной пыли нѣсколько труповъ: убитые за ночь офицеръ Палаузовъ съ нѣсколькими караульными рядовыми. Среди кремлевской площади лежали въ кучѣ изрубленные трупы полковника Пожарскаго и нѣсколькихъ офицеровъ, погибшихъ вмѣстѣ съ нимъ.

Отъ снующей густой толпы въ кремлѣ казалось, что въ городѣ сумятица, но въ дѣйствительности было такъ же мирно, какъ и всегда. Ни одна церковь не была ограблена, только съ дюжину домовъ въ Каменномъ городѣ да десятка три домовъ въ Земляномъ пострадали за ночь отъ бунтовщиковъ, и въ нихъ были видны кой-гдѣ выбитыя окна и кое-какая рухлядь, выброшенная на улицу.

Все, что было властей въ городѣ, исчезло, попряталось переждать бурю. Не только неизвѣстно было мѣстопребываніе митрополита, архимандритовъ, воеводы и его подчиненныхъ, но даже второстепенные приказные и подьячіе, стрѣлецкіе пятидесятники и офицеры гарнизона — всѣ исчезли.

Однако, толпа человѣкъ въ пятьсотъ съ Носовымъ и его ближайшими сподвижниками во главѣ, передохнувъ поутру и закусивъ въ воеводскомъ правленіи, снова начали свой розыскъ воеводы. Грохъ Носовъ, стрѣлецъ Быковъ, Колосъ и Нартановъ, раздѣливъ главныхъ бунтарей на четыре кучки, обшарили всѣ дома и зданія кремля и Бѣлаго города. Къ удивленію и счастью многихъ домохозяевъ, ожидавшихъ неминуемой смерти при появленіи у нихъ толпы ради розыска воеводы, дѣло обходилось болѣе или менѣе мирно. Толпа, не нашедшая воеводы, ограничивалась ругательствами и пинками. Нѣкоторые изъ астраханскихъ старожиловъ, явившіеся въ кремль изъ любопытства, протирали глаза отъ изумленія, видя, что ни одинъ храмъ не ограбленъ, домовъ разбитыхъ совсѣмъ мало, перебитыхъ властей и того меньше. Одинъ Пожарскій и нѣсколько офицеровъ да рядовыхъ! И вѣроятно, потому, что сами полѣзли, вмѣсто того, чтобы спрятаться.

Въ городѣ, въ нѣкоторыхъ улицахъ, въ большихъ домахъ шли быстрые сборы въ дорогу. Нѣкоторые, проснувшіеся утромъ или вовсе не смыкавшіе глазъ за всю ночь, немедленно рѣшились изъ страха покинуть Астрахань, гдѣ должна начаться рѣзня, буйство и грабежъ. Много богатыхъ посадскихъ людей собиралось вонъ изъ города.

На дворѣ дома ватажника Ананьева стояла многолюдная кучка народа, но держалась тихо и почтительно. Это были рабочіе изъ ватаги Ананьева. Ватажникъ вмѣстѣ съ дочерью и молодымъ зятемъ тоже собирались въ дорогу. Ватажникъ не испугался смуты въ городѣ. Эта была не первая, которую онъ видѣлъ. Особенно опасаться ему было нечего, бунтовщикамъ было мало охоты лѣзть на домъ ватажника, у котораго цѣлая ватага батраковъ, вооруженныхъ чѣмъ ни попало, можетъ защитить его не хуже какого-нибудь стрѣлецкаго полка. Весь домъ не стоитъ того, что эта ватага можетъ натворить съ толпой бунтарей, обороняясь отъ ихъ приступа. Климъ Егоровичъ Ананьевъ никогда бы не двинулся изъ города въ путь, если бы на этотъ разъ особенно не настаивалъ на отъѣздѣ его зять, а съ нимъ и дочь. Барчуковъ убѣдилъ молодую жену уговорить оти, а, во что бы то ни стало скорѣе покинуть Астрахань и ѣхать на хуторъ, по прозвищу Кичибуръ, принадлежащій Ананьеву, верстъ за пятьдесятъ отъ города. Урочище Кичибурскій Яръ было на дорогѣ во всѣ города россійскіе, иначе говоря, на московскомъ трактѣ. У Ананьева былъ тамъ большой домъ съ садомъ и человѣкъ до пятидесяти рабочихъ. Мѣсто было красивое и тихое, да вдобавокъ и на дорогѣ. Барчуковъ рѣшилъ, что тамъ надо переждать всѣ астраханскія смущенія, въ которыхъ онъ, конечно, не принялъ никакого участія. Въ случаѣ чего, оттуда можно было бы пуститься и далѣе въ путь.

Для Барчукова, много странствовавшаго по всей Руси, путешествіе было не диковиной. Жена его была рада покинуть Астрахань, изъ которой она никогда не выѣзжала. Одинъ Ананьевъ, сиднемъ сидѣвшій всю жизнь въ городѣ, поднялся съ трудомъ.

Однако, часа въ два времени все было готово, а домъ сданъ подъ охрану нѣсколькихъ десятковъ батраковъ изъ ватаги. Ихъ обязали размѣститься кое-какъ, по двору и по огороду, и стеречь имущество по наряду, десятками по очереди. И поѣздъ въ пять часовъ выѣхалъ со двора дома ватажника. На первой подводѣ сидѣлъ самъ Ананьевъ, на второй — молодые, на остальныхъ везли кое-какое имущество. Рабочіе сопровождали поѣздъ пѣшкомъ до заставы, чтобы благополучнѣе миновать волнующійся народъ и выѣхать въ степь.

Въ опустѣвшемъ домѣ ватажника все заперли, и пустой домъ затихъ.

Не менѣе тихо было и въ другомъ домѣ, гдѣ бывало обыкновенно шумно.

У стрѣльчихи, вдовы Сковородиной, было сравнительно съ прежними днями мертво тихо. Сама Сковородиха, измучившись приготовленіями къ вѣнцу дочерей и всякими треволненіями, хворала и лежала въ постели. Айканка, неспавшая всю ночь отъ страха, спала на тюфякѣ въ той же комнатѣ.

На другомъ концѣ дома, въ большой, свѣтлой горницѣ сидѣла красавица Дашенька, пригорюйившись. Ея мужъ былъ все еще для нея какъ бы нареченный и суженый. Партановъ послѣ вѣнчанья и закуски въ ихъ домѣ еще въ сумерки ушелъ, исчезъ и до сихъ поръ не возвращался домой. Дашенька посылала уже не мало народа справляться, гдѣ Партановъ, и узнала, къ своему ужасу, что молодой мужъ въ числѣ бунтовщиковъ, орудующихъ въ кремлѣ. Съ минуты на минуту ожидала она его, чтобы получить объясненіе этого страшнаго и непонятнаго происшествія.

Узнавъ, что ея пріятельница, тоже вышедшая замужъ, Варюша выѣзжаетъ изъ города, Дашенькѣ тоже казалось всего лучше отправиться съ мужемъ на маленькій хуторъ, который принадлежалъ ея матери.

Въ другой комнатѣ спала непробуднымъ сномъ громадная Глашенька. Съ ней приключилось событіе совсѣмъ невѣроятное, а между тѣмъ приключилось очень просто. Цѣлый часъ прогоревала она вчера, вдоволь наплакалась и, наконецъ, заснула крѣпкимъ сномъ.

Вчера утромъ, вмѣстѣ съ сестрами, повѣнчалась она съ своимъ маленькимъ и задорнымъ женихомъ. Хохлачъ послѣ вѣнца на пированьѣ въ домѣ стрѣльчихи выпилъ больше всѣхъ. Сильно пьяный Хохлачъ перебранился со многими, въ томъ числѣ съ тещей и съ молодой женой, а затѣмъ ушелъ вмѣстѣ съ Лучкой будто по дѣлу. А на зарѣ кто-то изъ домочадцевъ прибѣжалъ на дворъ стрѣльчихи и объявилъ удивительное приключеніе: Глашенька была уже вдовой.

Когда толпа мятежниковъ бросилась на кремль, то въ первой же схваткѣ съ караульными у Пречистенскихъ воротъ задорный Хохлачъ былъ убитъ наповалъ. Стрѣлецкій бердышъ раскроилъ ему голову чуть не на двѣ части. Ровно за двѣнадцать часовъ времени Глашенька и замужъ вышла, и овдовѣла.

Остальныя три дочери Сковородихи были у мужей.

Пашенька Нечихаренко, вмѣстѣ съ мужемъ, просидѣла всю ночь, совѣщаясь, какъ быть. Аполлонъ Спиридоновичъ, въ качествѣ властнаго человѣка и начальства, хотя бы только надъ солью, могъ опасаться бунтовщиковъ. Для всякой мятежной толпы онъ долженъ былъ считаться причтеннымъ къ числу ненавистной волокиты судейской. Нечихаренко, человѣкъ смышленый, успокоивалъ жену, надѣясь на покровительство сильнаго человѣка, а по новому времени «знатнаго и властнаго», т. е. на ихъ свойственника Лукьяна Партанова.

— Коли онъ въ числѣ бунтарей и орудуетъ въ кремлѣ, то мы его просить будемъ, — рѣшилъ Нечихаренко:- онъ не велитъ насъ трогать.

Совершенно на другомъ концѣ города, княгиня Марья Еремѣевна Бодукчеева успѣла уже два раза поругаться съ своимъ супругомъ. Затылъ Ивановичъ, все-таки, горевалъ, что поторопился жениться, хотя на богатой, но старой дѣвѣ съ ячменями. Онъ привязывался, бранился, брюзжалъ, грозилъ женѣ судомъ и розгами. Машенька отгрызалась и отвѣчала, что по новымъ временамъ, благодаря смутѣ въ городѣ, она никого не боится. Стоитъ ей лишь попросить извѣстнаго и ей, и князю человѣка, нынѣ знатнаго Лучку, и князя безъ всякихъ околичностей повѣсятъ за продерзости на первыхъ воротахъ.

Наконецъ, Сашенька Зиновьева въ маленькомъ домикѣ около Стрѣлецкой слободы, временно нанятомъ ея мужемъ, лежала въ постели и охала. Она ухитрилась наканунѣ какъ-то шибко двинуться и уже не въ первый разъ въ жизни сломала себѣ руку.

Казакъ Зиновьевъ тоже исчезъ изъ дому и былъ въ числѣ сподвижниковъ Носова. Зиновьевъ въ это время орудовалъ въ судной избѣ съ другими вновь набранными помощниками. Донской казакъ обшарилъ всѣ мышиныя норки, надѣясь найти казенныя деньги.

— На то судная изба и казенное мѣсто, чтобы въ ней были деньги, — разсуждалъ онъ.

Но, однако, никакихъ денегъ не оказалось, такъ какъ Носовъ ихъ уже захватилъ еще на зарѣ.

Былъ еще одинъ домъ въ Астрахани, гдѣ въ это утро было не тихо и несмирно, но и шумно не было. Было горе! Самъ хозяинъ, приказавъ запереть ворота и калитку, запереть всѣ двери въ домѣ, сидѣлъ въ маленькой горницѣ, угрюмый и тревожный. Онъ ждалъ, что бунтовщики вскорѣ доберутся до него, хотя онъ и не властный человѣкъ, а простой посадскій. Кромѣ того, тоска грызла его отъ несчастія, приключившагося съ его дочерью за ночь.

Почти такъ же, какъ Глашенька Сковородина, его дочь, только-что вышедшая замужъ блестящимъ образомъ, теперь была вдовой. Получивъ извѣстіе, что Палаузовъ убитъ въ кремлевскихъ воротахъ бунтовщиками одинъ изъ первыхъ, молодая женщина лишилась почти мгновенно разсудка, и Кисельниковъ перевезъ ее къ себѣ въ домъ. Мать и родственники ухаживали за несчастной, приводили ее въ чувство, но она или плакала, рыдала, или начинала смѣяться, или спрашивала, скоро ли придетъ мужъ.

Роковая судьба не дала молодому офицеру возможности выѣхать.

Назначенный на новую должность, онъ готовъ уже былъ въ путь. Все уже было у него уложено. За нѣсколько часовъ до предполагавшагося выѣзда, онъ случайно зашелъ къ Пречистенскимъ воротамъ только побесѣдовать съ пріятелемъ, грекомъ Варваци. Не будучи караульнымъ, онъ не былъ обязанъ сражаться съ мятежниками и могъ просто убѣжать. Но это сдѣлалъ караульный по наряду грекъ, исчезнувъ тотчасъ же, якобы для предупрежденія и спасенія воеводы. А Палаузовъ остался; что-то толкнуло его — быть можетъ, желаніе отличиться, быть можетъ, задоръ юности, и онъ одинъ изъ первыхъ сталъ жертвой возмутившихся, а изрубленный трупъ его валялся теперь среди воротъ.

Мятежники, конечно, не думали объ уборкѣ тѣлъ, и изъ дома Кисельникова еще боялись послать за покойникомъ для честныхъ похоронъ. Бунтари могли явиться на похороны и, вмѣсто одного покойника, натворить ихъ нѣсколько.

Около полудня Кисельниковъ не выдержалъ. Злоба, а быть можетъ и глубокое горе подняли его на ноги. Онъ одѣлся, велѣлъ отворить двери и калитку и вышелъ на улицу. Онъ собирался итти въ кремль. Что-то такое толкало посадскаго итти прямо къ бунтовщикамъ. Усовѣщивать ихъ теперь значило, конечно, подставлять свою голову. Но хоть душу отвести, хоть обругать душегубовъ хотѣлось Кисельникову. За нѣсколько шаговъ отъ дома, Кисельниковъ повстрѣчался съ пріятелемъ, такимъ же посадскимъ, Санкинымъ, который уже успѣлъ «отстать» отъ Носова и бунтарей.

— Куда? — спросилъ Санкинъ.

— Въ кремль, — мрачно отозвался Кисельниковъ.

— Зачѣмъ?

— Умирать.

— Что такъ?

— Да что же другое дѣлать!

— Нѣтъ, родимый, погоди, — улыбнулся Санкинъ. — Вернемся-ка къ тебѣ, перетолкуемъ. Умирать не надо, рано. Да умереть всегда поспѣешь. А надо, пріятель, намъ въ живыхъ оставаться… Слышалъ я про твое горе. Это дѣло отместки проситъ. Тебѣ надо живымъ быть, все видѣть, все и всѣхъ переглядѣть и на всѣхъ коноводовъ мѣту положить.

— Зачѣмъ? Что ихъ мѣтить? — отозвался Кисельниковъ.

— Перемѣтимъ, пріятель, и вмѣстѣ въ Москву пойдемъ, въ царю. Когда будетъ судъ и расправа, намъ надо знать, какія головы на плечахъ должны оставаться и какія головы царю снимать. Коли ты за смертоубійство своего зятя помѣтишь нѣсколько головъ и снимешь долой, такъ тебѣ, гляди, твое горе-то малую толику слаще будетъ. Иди-ка, перетолкуемъ обо всемъ. Намъ, видишь, придется прикинуться согласниками, такъ поразсудимъ, какъ прикинуться.

XXXV

Въ кремлѣ оволо воеводскаго правленія мирно толпилось много народу, въ томъ числѣ кучки простыхъ зѣвакъ и любопытныхъ. Около полудня, сразу, какъ бы отъ вихря, снова сильнѣе заволновалось людское море. Сразу загудѣли сотни голосовъ, и одно слово, одинъ крикъ, перебѣгая отъ одной кучки въ другой, скоро грянулъ по всей площади и побѣжалъ далѣе по всѣмъ улицамъ и слободамъ.

— Нашли! Нашли! — былъ этотъ крикъ.

Всѣ отъ бунтаря-стрѣльца, отъ хивинца, прилѣзшаго поглядѣть, отъ мальчугана, прибѣжавшаго попрыгать около труповъ и попужать ими товарищей, и до самихъ коноводовъ, Быкова, Носова, Колоса и другихъ, всѣ ахнули и повторили:

— Нашли! Нашли!

Всѣ понимали про кого рѣчь шла.

Дѣйствительно, по площади густая кучка главныхъ зачинщиковъ и воителей, съ Лучкой Партановымъ во главѣ, вели жертву! Вѣрнѣе сказать, восемь рукъ не то несли, не то волокли тучнаго человѣка, диво, безсмысленно озиравшагося на своихъ палачей. Это былъ воевода Тимоѳей Ивановичъ Ржевскій, котораго накрыли, наконецъ, тамъ, гдѣ онъ спрятался еще съ вечера.

Воеводу нашли подъ печкой звонарихи, въ маленькой пристройкѣ, или будкѣ, около соборной колокольни. Никому и на умъ не приходило за цѣлое утро итти шарить въ маленькой будкѣ, гдѣ жилъ звонарь съ женой. Не наглупи сама звонариха, такъ бы, пожалуй, и проморгали спрятавшагося воеводу.

Около полудня, какой-то стрѣлецъ, набѣгавшись до устали, попросилъ у звонарихи, сидѣвшей на крылечкѣ своей будки, напиться водицы. Баба, немного смущаясь, пошла было вынести ковшикъ, но стрѣлецъ собрался войти за ней, и женщина сразу яростно кинулась на него, не давая переступить порога своей хибарки. Брань живо перешла въ драку. Кучка зѣвакъ еще живѣе собралась глазѣть на стрѣльца, сражавшагося съ звонарихой. Прибѣжалъ на шумъ еще кто-то изъ болѣе смѣтливыхъ молодцевъ и, разузнавъ въ чемъ дѣло, усомнился.

«Почему бы звонарихѣ не пустить къ себѣ въ горницу стрѣльца напиться воды?» Черезъ какихъ-нибудь десять минутъ предупрежденный Партановъ съ отрядомъ своихъ охотниковъ уже явился на мѣсто драки, въ одно мгновеніе обшарилъ всю будку звонаря, и подъ развалившейся на половину печкой оказался запрятавшійся и ошалѣвшій отъ перепуга Тимоѳей Ивановичъ.

— А, а! ваше высокорожденье, мое вамъ почтенье! — воскликнулъ Партановъ. — Имѣю честь низко кланяться, благо вы низко лежите. Пожалуй, сударь, одолжи, вылѣзай-ка на полчаса времени.

И Лучка присѣлъ на корточки, заглядывая подъ печку и искренно радуясь своей находкѣ.

Черезъ нѣсколько минутъ воеводу вытащили и поволокли къ его же дому. Носовъ, узнавъ, что наконецъ розыскъ увѣнчался успѣхомъ, тотчасъ же вышелъ на крыльцо. Когда Ржевскаго притащили къ дому, то Яковъ Носовъ и его сподвижники были уже всѣ въ сборѣ.

Смѣхъ, прибаутки и потѣшная ругань встрѣтили здѣсь воеводу.

— Ну, что же съ нимъ дѣлать? — раздался чей-то голосъ.

Наступила маленькая пауза.

Вчера, передъ убійствомъ полковника Пожарскаго, вопроса никакого не было и паузы этой не было. Тогда была ночь, тогда все было пьяно, да и руки размахались. Теперь день, свѣтло, солнце ярко блещетъ на синемъ небѣ, теперь размахавшіяся руки уже опустились, да и пьяныхъ тутъ никого нѣту.

Развѣ можно «эдакъ» человѣка, да еще воеводу — убить?!

Носовъ глядѣлъ на толпу, молчалъ, ожидая отвѣта, и смущался уже…

— Ну, что же съ нимъ дѣлать? Отпустить, что-ль? — произнесъ Лучка, стоя внизу и обращаясь къ Носову, стоявшему на крыльцѣ.

— Что? Вѣстимо, рѣшать его! — крикнулъ стрѣлецъ Быковъ. — Зачѣмъ разыскивали? Пряниками угощать, что ли? Разсудить его надо. — Всѣ его злодѣянія ему вспомнить, кровопивицѣ, да и голову долой.

Ржевскій, поставленный на ноги, не могъ стоять, будучи въ состояніи полуобморока. Онъ уже не сознавалъ, кто и что говоритъ, и только смутно понималъ, что настаетъ смертный часъ.

— Какія его злодѣянія? — угрюмо и глухо произнесъ вдругъ Носовъ. — Вотъ уже тварь безобидная! Одно зло было, что такой человѣкъ, такая колода деревянная, воеводой былъ поставленъ. Такъ и въ томъ онъ не виновенъ. Что-жъ ему было отписать, что ли, царю: уволь, молъ, я дурень, глупъ, какъ осина, — гдѣ мнѣ воеводствовать! Злодѣяній за нимъ никакихъ нѣтъ.

— Что же, отпускать, стало быть! — воскликнулъ Партановъ нѣсколько радостно. — По мнѣ онъ не…

Носовъ обернулся быстро къ Быкову и произнесъ:

— Разсуждайте, какъ по-вашему, въ кругу, а кончите — меня позовите.

И Носовъ нетвердой походкой взволнованнаго человѣка вошелъ въ домъ.

Придя въ горницу, гдѣ стоялъ столъ и кресло, за которымъ онъ такъ часто бесѣдовалъ съ воеводой, Носовъ сѣлъ въ кресло, оперся локтями на этотъ столъ и вздохнулъ.

— Жизнь эдакая, вѣстимо, гроша не стоитъ. Что живъ онъ, что померъ, все едино. Онъ, кажись, уже давно померъ помыслами человѣчьими. А все, какъ ни толкуй, будто совѣсть мучаетъ. Жаль. Лучше бы ему своей смертью помереть. Ему бы при его тучности еще полгода не выжить. Ну, да что ужъ!! — проворчалъ Носовъ и, снова вздохнувъ, сталъ прислушиваться.

У крыльца, среди плотныхъ рядовъ налѣзшаго народа, который бѣжалъ отовсюду послѣ слова «нашли», четыре человѣка держали Ржевскаго подъ руки, такъ какъ онъ окончательно не могъ стоять на ногахъ.

Быковъ сначала допрашивалъ воеводу объ его злодѣяніяхъ, но полуживой, обезумѣвшій Ржевскій не отвѣчалъ ни слова и только оловянными и безсмысленными глазами взглядывалъ на стрѣльца. Старый Быковъ бросилъ допросъ и сталъ самъ громко перечислять злодѣянія воеводы астраханскаго. Все перечислилъ онъ. И кафтаны нѣмецкіе, и брадобритіе, и казни стрѣльцовъ московскихъ, и дѣлежъ государства Россійскаго, и постриженье царицы Авдотьи Ѳеодоровны въ инокини, и отдачу дѣвицъ православныхъ за нѣмцевъ, кои теперь, устрашася, повернули восвояси, не доѣхавъ до города… и много другихъ преступленій Тимоѳея Ивановича Ржевскаго перебралъ Быковъ.

— Ну, а теперь за всѣ оныя многія злодѣйства, — закончилъ Быковъ:- снимай со злыдня голову! Ну, чего-жъ таращитесь, олухи!

Державшіе воеводу, а равно и стоявшіе кругомъ, всѣ глядѣли выпуча глаза на Быкова и переглядывались между собой, словно спрашивая:

— Кому же это, то-ись, снимать воеводину голову? Кому этотъ указъ?

Стрѣлецъ тотчасъ сообразилъ, что вотъ эдакъ, просто, взять топоръ да отрубить голову воеводѣ, какъ бы ни съ того, ни съ сего, во всей этой тысячной толпѣ ни единаго охотника не выищешь.

— Отведи его, ребята, подалѣ отсюда, нечего тутъ передъ правленіемъ улицу пачкать. Веди, среди площади поставь на всемъ честномъ народѣ, а мы сейчасъ придемъ съ Грохомъ его рѣшать.

Быковъ вошелъ въ воеводскій домъ, встрѣтился съ Носовымъ и, какъ-то озлобляясь невѣдомо на что, крикнулъ:

— Кому-жъ велѣть голову-то рубить?

Носовъ пристально поглядѣлъ въ лицо старому стрѣльцу и усмѣхнулся.

— Да, братъ, въ сей часъ не то, что, вотъ, за ночь. Пойди-ко теперь, поищи молодца эдакія-то дрова рубить. Кто ночью и троихъ ухлопалъ съ маху, теперь вздыхать да ломаться учнетъ…

Но, видно, судьба хотѣла погибели безобиднаго воеводы Ржевскаго. Пока Носовъ говорилъ, стрѣлецъ неожиданно услышалъ храпъ могучій въ корридорѣ. Тамъ спалъ, набѣгавшись и вволю надравшись и напившись, самъ богатырь Шелудякъ.

— Во, во! — воскликнулъ Быковъ:- кривая вывезла. Вотъ намъ и палачъ первостатейный. Гляди.

Быковъ, толкнувъ Носова черезъ порогъ, показалъ ему на разбойника, который раскинувшись, лежалъ на грязномъ полу корридора. Черезъ минуту душегуба подняли на ноги и растолкали, а когда онъ очухался, ему объяснили въ чемъ дѣло и приказали… Впрочемъ, и приказывать было не нужно, ибо очнувшійся Шелудякъ, узнавъ, что нужно топоромъ на народѣ рубить воеводу астраханскаго, просіялъ.

— Сколько разовъ я изъ-за него въ ямѣ сидѣлъ, — выговорилъ онъ:- столько я ему и зарубинъ положу.

Шелудякъ шагнулъ на улицу.

Черезъ нѣсколько минутъ разбойникъ уже былъ на площади, среди толпы. Многіе въ числѣ зѣвакъ попятились отъ того мѣста, гдѣ сталъ извѣстный всѣмъ красноярскій душегубъ. Многимъ онъ былъ извѣстенъ въ лицо. Другіе узнали теперь, кто таковъ этотъ появившійся богатырь. И много нашлось охотниковъ изъ переднихъ рядовъ перебраться подальше въ толпу и отъ душегуба, и отъ крови, которой онъ сейчасъ полыснётъ.

Глубокое молчаніе оковало всю тысячную толпу, когда Шелудякъ, какъ истый палачъ или видавшій государскія казни, началъ орудовать и приготовлять свою жертву.

— Клади на земь! — скомандовалъ онъ. — Эй, одолжи кто топорика!

Ржевскаго опустили на землю, и, положенный на спину, онъ былъ уже почти трупъ вслѣдствіе полнаго отсутствія сознанія всего окружающаго. Однако, въ толпѣ не тотчасъ нашелся охотникъ «одолжить топорика».

— Дай, дьяволъ, чего ему сдѣлается! Получишь обратно! — кричали голоса.

Топорикъ, т. е. большой топорище, новый и блестящій, пошелъ по толпѣ и очутился въ рукѣ Шелудяка. Богатырь помахалъ имъ, отчасти, чтобы расправить руку, отчасти, чтобы побаловаться и поломаться на народѣ… Затѣмъ Шелудякъ взялъ топоръ въ обѣ руки, высоко взмахнулъ имъ и, слегка пригнувъ голову, сталъ мѣтить въ шею лежащаго…

— Гляди, ребята! — зычно крикнулъ богатырь на всю площадь… Былъ воевода, звать Тимоѳей, по отчеству Иванычъ… Былъ!!.. А вотъ гляди! А — ахъ!!! Нѣту!!!

Топоръ сверкнулъ на солнцѣ и исчезъ въ толпѣ вмѣстѣ съ нагнувшимся богатыремъ… Нѣсколько человѣкъ изъ ближайшихъ рядовъ шарахнулись… Ихъ обрызгало изъ-подъ топора…

— О, Господи!..

— Ишь, дьяволъ!..

И гробовое молчаніе опять оковало всю толпу… Нѣкоторые переглядывались, будто вопрошая другъ дружку, и молчаливые взгляды будто говорили:

— Вишь ты, братецъ ты мой…

— Что-жъ, нешто я?.. Всѣ…

— Знамо, не ты, а все-жъ таки…

— Ну, да что-жъ?! По волосамъ тоже… не плакать!..

И торжественная, таинственная, краснорѣчивая своей нѣмотой и тишиной, пауза понемногу переходила въ шопотъ и говоръ.

— Ну, кончили, что-ль? — крикнулъ громко Лучка издали, стоя на крыльцѣ воеводскаго правленія.

— Готова! — крикнулъ Шелудякъ. — Вотъ она!

И онъ высоко поднялъ надъ толпой какой-то шаръ, или круглый кусокъ, висѣвшій на длинныхъ сѣдыхъ волосахъ, которые онъ сгребъ въ руку.

И вся толпа ахнула въ-разъ. Будто какой великанъ-звѣрь рявкнулъ на весь кремль.

XXXVI

Конечно, только коноводъ Грохъ и его ближайшіе сподвижники знали, зачѣмъ нуженъ тотчасъ розыскъ воеводы и нужна непремѣнно его казнь.

Для коноводовъ возмутившихся нужно было очистить мѣсто астраханскаго воеводы, чтобы власть надъ всѣмъ краемъ сама собой могла перейти въ другія руки. Ожидать, чтобы кто-нибудь изъ попрятавшихся властей явился теперь предъявить свои права на мѣсто только что казненнаго, было мудрено.

И теперь въ Астрахани, точно такъ же какъ во всѣ смуты всѣхъ временъ, тотчасъ же въ этой собравшейся разношерстной толпѣ возникъ вопросъ и побѣжалъ изъ устъ въ уста, передаваемый по всему Кремлю и Бѣлому городу.

— Какъ же быть теперь безъ воеводы то? Надо, братцы, воеводу. Кто-же теперь воеводой-то будетъ?

И затѣмъ черезъ какихъ-нибудь полчаса уже гулъ стоялъ. Ревѣли сотни голосовъ.

— Выбирай воеводу!

На крыльцѣ воеводскаго правленія Лучка Партановъ громогласно и краснорѣчиво говорилъ, будто пѣлъ, и частилъ словами, точно соловей заливался. Онъ держалъ рѣчь къ народу, толкуя, что безъ властей порядку не будетъ. Нуженъ и воевода, и помощники къ нему, всякіе дьяки и поддьяки. Только нужно выбирать новыхъ, чтобы старыхъ никого не брать, чтобы о прежней волокитѣ судейской и помину не было. Нужны люди добрые, совѣстливые, порядливые, истинные христіане, а не мучители и кровопивицы, лихоимцы и грабители московскіе.

— Кого же выберемъ? — зычно крикнулъ Лучка, оканчивая рѣчь. — Рѣшай, православные! Въ кругъ становись! Всѣмъ міромъ! Выбирай, кому быть воеводой!

Впереди, конечно, стояли всѣ тѣ же главные сподвижники коноводовъ бунта. Нѣкоторые были изъ вчерашнихъ обитателей ямы, нѣкоторые изъ тѣхъ, что вчера разбивали кабаки и первые, нагрузившись виномъ, сорвали Кремлевскія ворота и уложили нѣсколько человѣкъ караульныхъ.

— Якова Носова! — раздался чей то голосъ.

Но вслѣдъ затѣмъ наступило молчаніе. Какъ будто бы большинству показалось это предложеніе страннымъ, неподходящимъ. Инымъ, можетъ быть, показалось, что кто-то шутку шутитъ. Другіе же вовсе такого имени еще не слыхали или слышали мелькомъ.

— Носова! Посадскаго Носова! — раздалось еще нѣсколько голосовъ.

— Вотъ Быкова! Онъ стрѣлецъ.

— Ребята, Панфилова! Панфиловъ староста церковный.

— А то звонаря съ звонарихой! — отозвался громко Лучка. — Тѣхъ, у кого Ржевскаго нашли!

Ближайшіе захохотали, и снова гулъ пошелъ по всей толпѣ.

— Носова, сказываю — Носова! Онъ всему заводчикъ былъ, — крикнулъ одинъ голосъ. — Онъ учёрось весь городъ на свой счетъ виномъ угощалъ. Что денегъ потратилъ!

— Кто угощалъ, ребята?

— Носовъ угощалъ.

— Носова, вѣстимо, Носова! — отозвались сразу повсюду. — Онъ угощалъ, Носовъ.

— Носова, Якова Носова!

— Носову быть воеводой!

И имя посадскаго Якова Носова стало перелетать въ толпѣ какъ мячикъ изъ мѣста въ мѣсто, и скоро, казалось, вся площадь уже ревѣла два слова:

— Якова Носова!

Въ эту минуту посадскій, по прозвищу Грохъ, появился на крыльцѣ. Онъ былъ блѣденъ какъ снѣгъ и руки его слегка подергивались. Онъ, казалось, не твердо стоитъ на ногахъ. Обернувшійся на него Партановъ даже удивился.

— Что за притча? — подумалъ онъ. — Испужался, что ли, чего?

Но Грохъ не испугался. Грохъ дожилъ до того мгновенья, которое было для Партанова и другихъ случайностью, а для него осуществленіемъ давнишней, завѣтной и совсѣмъ несбыточной мечты.

Не въ такомъ видѣ, не въ такомъ образѣ, не при такихъ условіяхъ, не на крыльцѣ воеводскаго правленія астраханскаго кремля представлялась Носову эта желанная минута. Все пошло иначе. Но то, что случилось, была давнымъ давно имъ желанная минута, обдуманная, и за послѣдніе дни даже ожидаемая.

— Слушай, православные! — проговорилъ посадскій Носовъ, едва слышно, не имѣя силъ овладѣть своимъ языкомъ, который отъ волненія едва двигался. — Спасибо вамъ крѣпко! Я берусь воеводствовать, заведу порядки иные, не чета мо? сковскимъ. Будетъ у насъ всѣмъ людямъ судъ справедливый, поравенный, безъ лицепріятія. Лихоимцевъ самый корень выведу. Грабителей и мучителей истреблю до единаго. Обѣщаюсь, что будетъ въ городѣ Астрахани тишь и гладь и Божья благодать, какъ говоритъ пословица. Московскихъ и царскихъ указовъ и даже войсковъ и полковъ я не побоюсь. У насъ свои пушки и пистоли заведутся, свои солдаты и войска будутъ. Была когда-то Астрахань татарскимъ ханствомъ, отчего же намъ опять не быть самимъ по себѣ астраханскимъ царствомъ! Но одно скажу: попущенія ни чему худому отъ меня не будетъ. Ужъ коли я воевода, я буду имъ по-божески. Обѣими руками править начну, и за всякіе порядки коли я отвѣтчикъ, такъ и воля моя должна свято соблюдаться всѣми обывателями отъ мала до велика — и православными россійскими людьми, и всѣми гостями, и инородцами. Но вотъ спасибо и спасибо вамъ паки и поклонъ низкій за чествованіе.

Грохъ замолчалъ, оглядѣлъ глазѣющія глупо на него со всѣхъ сторонъ лица, повернулся и вошелъ снова въ домъ воеводскаго правленія; Носовъ отлично понималъ, что рѣчь его къ этому сброду ни на что не нужна, что выборъ этотъ ничего не значитъ. Но надо было съ перваго же дня заставить народъ толковать по всему городу о себѣ. Пускай пойдутъ толки, что новый воевода Носовъ, выбранный на площади въ кремлѣ, обѣщаетъ, что будетъ всѣмъ поравенный судъ, будетъ миръ, будетъ всякая благодать, но вмѣстѣ съ тѣмъ будетъ строгое и крѣпкое соблюденіе тишины и порядка.

Расчетъ Носова удался. Обѣщаннымъ строгостямъ повѣрили, новымъ порядкамъ тоже. Носовъ тотчасъ же вызвалъ въ большую горницу воеводства ближайшихъ своихъ сподвижниковъ: Быкова, Колоса, Зиновьева, Партанова и другихъ. Когда они собрались, Носовъ сталъ передъ ними и спросилъ:

— Такъ я воевода, сказывали вы?

— Вѣстимо, ты, Яковъ. Чего спрашиваешь? — раздались голоса его пріятелей.

— Ладно; такъ первый мой приказъ будетъ очистить площадь, запереть всѣ ворота, въ Пречистенскихъ стражу поставить и никого въ кремль не впускать до завтрашняго дня. Второе — убрать убитыхъ и честнымъ порядкомъ похоронить. Тотчасъ же собирать охотниковъ въ новый мой воеводскій полкъ и вписать ихъ поименно. Тотчасъ же выдадимъ всѣмъ за недѣлю впередъ жалованье въ руки, и сколько наберется, сейчасъ же разставимъ караульными по тѣмъ мѣстамъ, которыя я скажу. Завтра по утру объявить, что будетъ въ соборѣ послѣ литургіи молебенъ, а послѣ молебствія кругъ и совѣтъ насчетъ астраханскихъ дѣловъ.

Черезъ какихъ нибудь полчаса времени первыя три приказанія воеводы были уже исполнены, и все совершилось мирно, быстро, какъ по маслу.

Во-первыхъ, толпѣ зря снующаго народа было объявлено, чтобы очистили кремль. Только въ одномъ углу площади сотня подгулявшихъ разношерстныхъ молодцовъ подъ предводительствомъ одного парня, выпущеннаго наканунѣ изъ ямы, стала шумѣть, какъ бы не желая уходить изъ кремля, гдѣ еще были цѣлы церкви и многіе дома. Имъ было объявлено, что за ослушаніе ихъ немедленно примутъ въ топоры.

Въ задорной и подгулявшей кучкѣ нѣсколько голосовъ захохотали въ отвѣтъ.

— Вы вотъ какъ! — крикнулъ Быковъ, взявшій на себя очистку площади. — Бери ихъ чѣмъ попало, ребята. Коли, руби, вали!

И Быковъ вмѣстѣ съ двумя десятками своихъ вооруженныхъ молодцевъ врубился въ кучу озорниковъ и въ одно мгновеніе разогналъ всѣхъ; только двое убитыхъ осталось на мѣстѣ да нѣсколько раненыхъ побѣжало въ разныя стороны.

Затѣмъ тотчасъ всѣ трупы бывшаго начальства были убраны.

Когда смерклось, то около воеводскаго правленія была другая толпа, чинная, порядливая, и тихо ожидала очереди. Всѣ по очереди перебывали въ прихожей воеводскаго правленія и вышли снова на площадь. Но каждый, входившій съ пустыми руками, возвращался съ оружіемъ, отъ мушкетона и пистоли до сабли, бердыша или пики. Что-нибудь да получалъ онъ. Но вмѣстѣ съ оружіемъ получалъ жалованье изъ «государевой казны» за цѣлую недѣлю впередъ.

Большая часть охотниковъ, записавшихся въ новый полкъ, придуманный и сформированный новымъ воеводой, были изъ стрѣльцовъ, старые и молодые. Главное начальство надъ ними было поручено, конечно, старику стрѣльцу Быкову. Онъ получилъ званіе стрѣлецкаго тысяцкаго. Тотчасъ же были выбраны сотники, пятидесятники и десятники. Лучка Партановъ, конечно, попалъ въ сотники.

— Черезъ недѣльку, гляди, мы и кафтаны заведемъ съ позументомъ, — говорили новобранцы.

Еще солнце не совершенно опустилось на горизонтъ, когда въ кремлѣ у всѣхъ воротъ и зданій казенныхъ стояли часовые и караульные изъ новобранцевъ, считавшіе начальствомъ и хозяиномъ кремля и всей Астрахани не кого иного, какъ воеводу Якова Матвѣевича Носова.

«Воевода Носовъ» уже звучало въ устахъ многихъ такъ же согласно и законно, какъ за день передъ тѣмъ звучало «воевода Ржевскій».

Но воевода Носовъ былъ иного поля ягода, чѣмъ покойный Тимоѳей Ивановичъ, погибшій жертвой своей лѣности и добродушія. Воевода Носовъ весь вечеръ и часть ночи не спалъ, а сидѣлъ и дѣломъ занимался. Ни разу не побывалъ онъ тамъ, дома у себя, тамъ, гдѣ были жена и дѣти. Хорошій семьянинъ Яковъ Носовъ, ставшій теперь воеводой, почти позабылъ о существованіи жены и дѣтей.

Поздно ночью, уже засыпая въ горницѣ, гдѣ часто бывалъ онъ у покойника Ржевскаго, онъ вдруъ вспомнилъ о семьѣ своей. Вспомнилъ онъ только потому, что вдругъ ему померещилось, почудилось, что онъ болѣе не увидится съ женой и дѣтьми. Ему пришло на умъ, что, можетъ быть, за эту же ночь кто-нибудь, подосланный отъ уцѣлѣвшихъ еще въ кремлѣ и городѣ властей, прирѣжетъ его здѣсь соннаго, какъ малаго младенца.

— Такъ и помрешь, не повидавшись со своими, — подумалось Носову. Но тотчасъ же онъ перекрестился, вздохнулъ, повернулся на бокъ и черезъ мгновеніе спалъ крѣпкимъ сномъ.

ХХXVIІ

На утро 31-го іюля весь городъ опять волновался, но уже на иной ладъ. Въ городѣ слышался благовѣстъ во всѣхъ церквахъ. Всѣмъ жителямъ было извѣстно, что въ соборѣ будетъ литургія, будетъ молебствіе, будетъ объявленъ указъ воеводы Носова, котораго Богъ вѣсть кто выбралъ и поставилъ въ городѣ начальствомъ. Скоро кремль переполнился, соборъ тоже, и все шло порядливо и тихо, какъ и быть должно. Но только соборный протопопъ былъ въ бѣгахъ, а вмѣсто него служилъ священникъ Никольской церкви, отецъ Холмогоровъ. Только вмѣсто тѣхъ лицъ, которыя обыкновенно стояли впереди во время всякаго торжества, теперь появились совсѣмъ другія лица и другіе люди, но на видъ степенные, чинные, важные, какъ будто бы они и не бунтовщики.

Послѣ молебствія, отецъ Василій Холмогоровъ сталъ приводить къ присягѣ всѣхъ добровольцевъ новаго полка, какъ стрѣльцовъ, такъ и простыхъ обывателей, записавшихся въ новую рать. Толковали уже о формированіи четырехъ другихъ полковъ на тотъ же ладъ, съ той же выдачей оружія и жалованья впередъ.

Присяга, приносимая теперь въ соборѣ, заключалась въ томъ, чтобы стоять за истинную вѣру, за бороды, за платье, за обычай отцовъ и дѣдовъ и крѣпко стоять другъ за друга, противъ всякаго врага и противъ самой Москвы.

И какъ тихо и мирно сошлись сюда толпы народа, точно-такъ же мирно и вышли, толкуя и разсуждая по улицамъ, по слободамъ и у себя на дому про новаго воеводу, новый полкъ, новые порядки.

Только нѣкоторые поговаривали, качая головой:

— Вотъ тебѣ и бунтъ! Совсѣмъ не похоже… Чудно что-то. Вѣдь если эдакъ-то, то оно, почитай, будетъ даже лучше, чѣмъ при Тимоѳеѣ Ивановичѣ. Развѣ что отводъ глазамъ. Нѣтъ, нѣтъ, да и ахнутъ грабить… власти новыя.

Въ сумерки того же дня случилось, однако, маленькое происшествіе, которое окончательно ошеломило всѣхъ астраханцевъ.

На площади, среди слободы юртовскихъ татаръ, была разграбленна ихъ молельня, убито нѣсколько человѣкъ юртовцевъ и шумъ привлекъ довольно густую толпу народа. Оказалось, что шайка грабителей дѣйствовала тутъ безъ всякихъ предосторожностей, среди бѣла дня, какъ бы имѣя законное право на грабежъ. Шайкой командовалъ хорошо извѣстный всѣмъ красноярскій душегубъ Шелудякъ. Не прошло получаса, какъ сюда же нагрянули, будто святымъ духомъ прочуявши безпорядокъ, новые стрѣльцы новобранцы новаго воеводы. Молодцы эти оказались не подъ стать стрѣльцамъ прежняго воеводы. Живо всѣ грабители съ награбленнымъ были перехватаны и перевязаны. Командиръ ихъ, самъ громадный Шелудякъ, изранивъ ножемъ человѣка четыре, былъ скрученъ, поваленъ на телѣгу, и новобранцы стрѣльцы побѣдоносно двинулись къ воеводскому правленію съ плѣнными.

На утро слѣдующаго дня бѣгалъ слухъ повсюду и смущалъ и дивилъ всѣхъ обывателей. Никто вѣрить не хотѣлъ. Въ полдень на главной базарной площади должна совершиться лютая казнь, но справедливая. Должны были казнить пойманныхъ наканунѣ грабителей молельни. Въ числѣ первыхъ долженъ былъ быть обезглавленъ и четвертованъ за всѣ свои злодѣйства и давнишній душегубскій промыселъ самъ знаменитый Шелудякъ.

И туча народа двинулась глазѣть на казнь, не вѣря, что увидитъ ее. Однако всѣ во-очію увидали. Была совершена уставомъ государственнымъ, чинно, порядливо, руками настоящаго палача изъ судной избы, правильная казнь базарная надъ всѣми грабителями вмѣстѣ съ Шелудякомъ, которому отрубили голову и обѣ руки. Послѣ этого было прочитано увѣщеваніе къ жителямъ, которое всѣ хорошо поняли.

«За всякій шумъ, за всякое буйство и причиненіе ущерба и разоренія обывателямъ будутъ строго взыскиваемо. За грабежъ и бунтованіе будутъ голову снимать съ виновныхъ». Такимъ языкомъ выражался тотъ самый человѣкъ, который за два дня передъ тѣмъ самъ бунтовщикомъ сорвалъ Пречистенскія ворота съ петель и, вломившись въ кремль, изрубилъ его защитниковъ.

Зато съ этого же дня, будто по волшебству, будто чудомъ, то, что обѣщалъ съ крыльца новый воевода Носовъ, т. е. тишь и гладь и даже, какъ будто, Божья благодать — снизошли на городъ Астрахань. Оставалось только, по россійскому древнему обычаю, сказать отъ избытка изумленія:

— Вотъ тебѣ, бабушка, и Юрьевъ день.

И съ того дня понемногу многія прежнія власти, приказные и подьячіе, попрятавшіеся по разнымъ конурамъ и шесткамъ отъ страха смерти, повылѣзли на свѣтъ Божій. Сначала только выглядывали, а потомъ и вышли на улицу. Но ни съ кѣмъ изъ нихъ ничего худого не приключилось.

Понемногу оказались въ Астрахани живы и невредимы въ своихъ домахъ и митрополитъ, и архіереи, и строитель Троицкаго монастыря Георгій Дашковъ, и многіе дьяки, и поддьяки, и правители. Всѣмъ имъ было объявлено отъ новаго воеводы, чтобы они ничего не опасались, справляли бы свои должности, но только шли бы къ нему за совѣтомъ и указаніемъ.

И кончилось тѣмъ, что такія лица, какъ митрополитъ Самсонъ и игуменъ Дашковъ пошли поневолѣ за указаніемъ къ прежнему посадскому человѣку и нашли въ немъ человѣка «неспроста», человѣка диковиннаго.

— И волкъ, и лиса, и змій, — отозвался объ немъ Дашковъ послѣ перваго свиданія и бесѣды. — Да, вотъ какіе оборотни диковинные бываютъ въ посадскихъ людяхъ, — часто вздыхалъ онъ.

Прошло около мѣсяца, и въ Астрахани былъ все тотъ же порядокъ, та же тишина, какихъ не бывало и при Ржевскомъ. Воевода Носовъ дѣятельно занимался «государскимъ» дѣломъ, почти не ѣлъ и не спалъ, а все орудовалъ, и дѣятельность его уже перешла давно границы города. Имя его уже было извѣстно за сотни верстъ отъ Астрахани, а его посланцы уже давно дѣйствовали въ разныхъ краяхъ Астраханскаго округа.

Грамоты и воззванія его разсылались повсюду: на Донъ, на Терекъ, на Яикъ, на Гребни, и всюду всѣхъ новая астраханская власть уговаривала подниматься противъ Москвы за истинную вѣру, за старое платье, за бороды и дѣдовы норовы и обычаи.

Въ нѣкоторыхъ воззваніяхъ и грамотахъ, воевода Носовъ объявлялъ, что у нихъ, въ Астрахани, весь бунтъ и избіеніе властей и вся перемѣна правительственная произошла изъ-за того, что астраханцы не хотѣли отрекаться отъ истиннаго христіанскаго Бога и кланяться «болванамъ». Къ терскимъ стрѣльцамъ и гребенскимъ казакамъ были даже посланы наскоро состряпанныя рѣзныя деревянныя куклы съ наклеенными волосами. Посланцы должны были показать этихъ «болвановъ» и говорить, что былъ указъ изъ Москвы кланяться имъ, какъ Богу.

Черезъ полтора, два мѣсяца послѣ переворота въ Астрахани полымя бунта вспыхнуло во всемъ краѣ. Поднялись и терскіе стрѣльцы, и красноярскіе, и черноярскіе, и гребенсюе казаки. Зашумѣли и Яикъ, и Донъ. Черноярскіе стрѣльцы уже посадили головой волжскаго лихого разбойника, терскіе перебили всѣхъ своихъ начальниковъ. Волненіе разгоралось и расходилось, считая версты сотнями.

— Что Астрахань? — говорилъ Яковъ Носовъ. — Нешто одна Астрахань можетъ что! Надо, чтобы весь край, а тамъ и полъ-Россіи, а тамъ и вся матушка святая Русь, чтобы все всполошилось и встало какъ единъ человѣкъ. Тогда уже «ему» Русской земли не полатынить и сатанѣ не послужить!

Если весь край Астраханскій взволновался и увлекъ своимъ примѣромъ казацкіе предѣлы, гдѣ всегда все было готово подняться и бушевать, то и далѣе на сѣверъ становилось неспокойно…

Но въ другихъ мѣстахъ чередовались по обычаю смертоубійства властей, воеводъ и военачальниковъ, грабежи и разгромъ храмовъ или богатыхъ людей, пожары городовъ и посадовъ…

Въ одной Астрахани былъ диковинный бунтъ! Прозвали его «свадебный бунтъ», затѣмъ «бабій бунтъ», а тамъ ужъ стали говорить, что это ужъ совсѣмъ не бунтъ, а просто «чудеса въ рѣшетѣ». Да и какъ же не чудеса… Убили въ первый день дюжину человѣкъ начальства да шесть человѣкъ караульныхъ, разграбили съ десятокъ домовъ въ Бѣломъ городѣ да втрое того въ Земляномъ… и все стало тихо… Да такъ и стоитъ тишина!

Сидятъ чинно и правдолюбиво самозванныя власти. Воевода съ приказными и дьяками изъ самодѣльныхъ чинятъ судъ и расправу по-божьему, взымаютъ подати: таможенный, кабацкій и иные сборы, порядливо, безъ лихоимства и безъ утайки, да жалуютъ свое самодѣльное войско жалованьемъ, какъ положено. Торговля идетъ своимъ чередомъ и гости иноземные не боятся приходить и уходить караванами.

— Что тамъ такое? Въ Астрахали-то? — Бунтъ иль нѣтъ? — спрашиваютъ повсюду въ сосѣдяхъ.

— Бунтъ. Вѣстимо. Только эдакій значитъ… бабій, чтоль!.. Тихій! — отвѣчаютъ побывавшіе въ городѣ.

— И не грабятъ, не смертоубійствуютъ?..

— Зачѣмъ? Малаго ребенка никто не тронь. Строго!

— И порядокъ, стало, какъ быть слѣдуетъ?

— Тихо… Да и какъ, то ись, это тихо-то… Куда лучше, чѣмъ прежде, при московскомъ воеводѣ.

— Кто же тамъ набольшій?

— Воевода… Носовъ, Яковъ Матвѣевичъ… Душа человѣкъ. Ему хоть бы всей стороной править. Совладалъ бы. Дай ему ты Донъ и Терекъ въ придачу. Управитъ!

И говоръ о диковинномъ, тишайшемъ бунтѣ и диковинномъ, правдолюбивомъ и мудромъ самозванцѣ-воеводѣ далеко пробѣжалъ по Руси.

— Яковъ Носовъ! Кто-жъ не знаетъ!

— Сказываютъ, этотъ Носовъ не изъ мужского пола. Оттого и тихъ.

— Женскаго пола?

— Нѣтъ. Зачѣмъ!..

— Какъ же такъ-то?

— А вотъ!.. Невѣдомо… Все премудрость Божья. Иль ужъ времена на Руси такія подходятъ — неподходящія! И не разгадать иного дѣла. Вотъ и царь нонѣ, вишь, «обмѣнный», изъ нѣмцевъ.

А царь при извѣстіи о бунтѣ былъ въ Митавѣ съ войной шведской на плечахъ.

— Эхъ, кабы я тамъ былъ!.. вздохнулъ молодой царь и сталъ посылать гонцовъ за гонцами въ Москву къ боярамъ. «Полно, молъ, сидѣть-то». А въ Москвѣ бояре и думные люди сидѣли, сложа руки, и только разсуждали:

— Что подѣлаешь! Татарщина тамъ. Только слава, что Россія… И бунтъ то потрафился какой-то свадебный!

XXXVIII

Прошло лѣто. Наступила осень, тоже прошла. Начиналась уже зима. Въ Астрахани было все по прежнему тихо. Дѣла государскія и дѣла торговыя шли своимъ порядкомъ. Все обстояло благополучно, хотя главная власть надъ всѣмъ краемъ была попрежнему въ рукахъ самодѣльнаго воеводы и бунтаря Носова.

Въ началѣ зимы сталъ ходить слухъ, что въ Астрахань прибудетъ гонецъ отъ царя, съ увѣщательными грамотами отступиться отъ бунта. Носовъ и товарищи только посмѣивались и говорили:

— Ладно. Поторгуемся! Только врядъ ли сойдемся!

Въ самый новый годъ дѣйствительно явился въ Астрахань гонецъ съ небольшой свитой изъ московскихъ поддьяковъ и стрѣльцовъ. Носовъ и его сподвижники не мало удивились, узнавъ, кто былъ этотъ гонецъ. Немало удивилась и вся Астрахань.

Впрочемъ, если посадскій Носовъ былъ воеводой, а бунтарь стрѣлецъ Быковъ главнымъ военачальникомъ, а донской казакъ Зиновьевъ воеводскимъ товарищемъ и разные другіе темные люди стали «властными» людьми, то почему же бы и этому человѣку за эти смутныя времена не попасть въ царскіе гонцы тоже изъ простыхъ посадскихъ людей.

Посолъ, прибывшій изъ столицы государевымъ уполномоченнымъ съ грамотой и порученіемъ утишить волненіе, прекратить колебаніе умовъ, водворить порядокъ, убѣдить бунтовщиковъ просить прощенія въ своихъ винахъ и всѣмъ, кто смирится, объявить милость, былъ посадскій Кисельниковъ. Онъ имѣлъ отъ самого царя власть казнить и миловать!

Пока Носовъ правилъ краемъ, Кисельниковь, пробывъ въ Астрахани только одинъ мѣсяцъ, еще осенью уѣхалъ. Онъ задался мыслью дойти до самого царя, самому ему лично разсказать все и принести жалобу на смертоубійство своего зятя, погибшаго при защитѣ кремля отъ бунтовщиковъ.

Царь милостиво принялъ астраханца; подробно разспросивъ все, узналъ такъ же хорошо, какъ если бы самъ присутствовалъ при іюльской смутѣ. И вотъ этотъ же самый посадскій «законникъ» былъ посланъ царемъ обратно на родину съ увѣщательнымъ письмомъ.

Однако, чтобы посадскому добраться черезъ Москву въ Митаву, а изъ Курляндіи пріѣхать обратно въ Астрахань, понадобилось четыре мѣсяца. Около 1-го сентября, посадскій двинулся съ своей жалобой къ царю и только къ новому году вернулся уполномоченнымъ обратно въ Астрахань. Кисельниковъ, разумѣется, вернулся теперь другимъ человѣкомъ.

— До него рукой не достанешь, — говорили нѣкоторые, повидавшись и побесѣдовавши съ прежнимъ пріятелемъ.

Кисельниковъ какъ бы не обратилъ ни малѣйшаго вниманія на бунтовщицкія власти и на существованіе въ городѣ воеводы Носова. Онъ отнесся прямо къ митрополиту Самсону. Вмѣстѣ съ митрополитомъ, при дѣятельномъ участіи Дашкова, они собрали кое-кого изъ знатныхъ астраханскихъ людей, кое-кого изъ стрѣльцовъ и посадскихъ. Оказалось черезъ нѣсколько дней, что въ Астрахани, все-таки, есть немало всякихъ обывателей, которые нетерпѣливо ждутъ конца бунтовщицкаго управленія.

Люди эти, хотя и не имѣли причины жаловаться, потому что все было въ порядкѣ, но, тѣмъ не менѣе, желали, чтобы въ краѣ поскорѣе снова были настоящія власти.

Черезъ десять дней по пріѣздѣ Кисельникова, въ кремлѣ въ соборѣ и въ домѣ митрополита собралось немало всякихъ гражданъ, не мало и простого народа. Въ соборѣ былъ отслуженъ молебенъ о здравіи государя, а затѣмъ митрополитъ сталъ приводить въ присягѣ лицъ, желающихъ заявить или о своей непринадлежности къ бунту, или о своей «отсталости» и покаяніи. Воевода Носовъ, его сподвижники и его войско изъ охотниковъ, именовавшее себя стрѣлецкимъ, не вступались ни во что и не мѣшали тому, что дѣлали и творили митрополитъ съ царскимъ гонцомъ.

Когда же, наконецъ, Кисельниковъ явился къ Носову убѣждать принести покаяніе въ своихъ винахъ и просить прощенья, убѣждая, что царь положитъ гнѣвъ на милость, Носовъ отвѣчалъ только шутками да прибаутками.

— Ты насъ брось, — окончательно отвѣтилъ Носовъ Кисельникову. — Не тревожь. Дѣла у насъ много, полонъ ротъ. Некогда изъ пустого въ порожнее переливать. Вы съ митрополитомъ да съ Дашковымъ разводите себѣ турусы на колесахъ. Я васъ не трону, потому что вы мнѣ — плевать!

— Да вѣдь ты пропадешь! Вѣдь царь войско пришлетъ усмирять васъ, — сказалъ Кисельниковъ.

— Ладно, еще покуда пришлетъ, да еще покуда придутъ войска его. Да еще дойдутъ ли сюда?

— А какже это не дойти?

— Да вѣдь до насъ надобно черезъ многихъ другихъ, черезъ донскихъ и гребенскихъ казаковъ итти. Прежде ихъ надо будетъ усмирять. Мы то уже послѣдніе будемъ. Покуда до насъ дойдетъ чередъ, отъ войска-то царева не останется ничего.

— Какъ такъ?

— Да такъ. Просто…. Которыхъ казаки перебьютъ въ битвахъ, а которые образумятся сами и, бросивъ своихъ полковниковъ и старшинъ, къ намъ перейдутъ за святое дѣло стать…

— Царскія-то войска?. На бунтовщичью сторону станутъ? — изумился Кисельниковъ. — Что ты, Грохъ, балясничаешь? Потѣхи ради болтаешь языкомъ, или мороки ради? Такъ меня вѣдь тебѣ не обморочить.

Грохъ слегка пожалъ плечами и не отвѣчалъ. Лицо его было серьезно, но спокойно и ясно.

Послѣ минутной паузы, Кисельниковъ заговорилъ уже иначе, и въ голосѣ его сказывалось что-то другое: смѣсь любопытства съ крайнимъ изумленіемъ. Посадскій «законникъ», какъ человѣкъ пожилой, бывалый и не глупый, былъ несказанно пораженъ этимъ спокойствіемъ и этой самоувѣренностью, которыя увидѣлъ въ самозванномъ воеводѣ. Всякій бунтарь, по мнѣнію Кисельникова, долженъ былъ бы швыряться, грабить, смертоубійствовать и вообще всякую горячку пороть. А Грохъ что дѣлаетъ? Сидитъ воеводой и страной Астраханской правитъ. Никого не грабитъ, всѣмъ судъ равенный чинитъ. Кисельникову это показалось вдругъ какъ-то еще обиднѣе, еще болѣе озлобило въ немъ его любовь къ законности и уваженіе къ властямъ.

— Ну, инъ будь по-твоему! Ладно, — выговорилъ вдругъ Кисельниковъ:- порѣшимъ мы на словахъ, что все царское войко сгибло въ пути, что казаки, аль калмыки да нагаи все войско расшибли и въ Волгѣ аль въ Донѣ потопили. Все это, Грохъ, на прикладъ, по твоему прошенью да по щучьему велѣнью, потрафилось. Что жъ тогда будетъ? Послѣ?

— Когда? Какъ войска-то разбѣгутся? Ничего. Чему же быть…

— У васъ-то что здѣсь будетъ? Будешь ты сидѣть воеводой и править всю жизнь?

— Вѣстимо. Весь край успокою. Гребенскихъ и донцовъ, можетъ, еще лѣтъ чрезъ пять припишу къ Астрахани. Округу преувеличу. И впрямь царство Астраханское будетъ! — выговорилъ Носовъ съ увлеченіемъ, и глаза его блеснули ярче.

— А самъ будешь царемъ? — разсмѣялся Кисельниковъ.

— Не царемъ, а правителемъ…

— Безъ властей, безъ законовъ, безъ суда, безъ повытій, безъ дьяковъ…

— Все у насъ есть такое… Давно.

— Да вѣдь все разбойное, самозванное, грабительское.

— Мы никого не грабимъ. У насъ, самъ видишь, какъ тихо и повадливо для всякаго жителя.

— Такъ ты и будешь вѣкъ править? — изумляясь, выговорилъ Кисельниковъ.

— Вѣстимо!

— Да нешто это можно, чтобы земля стояла безъ царя, иль хоть безъ хана, безъ гирея или султана, — то есть безъ властей?

— Мы — власти! — убѣдительно вымолвилъ Грохъ.

— Кто васъ поставилъ? — воскликнулъ посадскій.

— Сами мы себя поставили.

— Стало быть, и вѣнчаться у васъ молодыя пары будутъ сами, безъ священника! И указы будутъ писаться: «По его Носовскому величеству!..» внѣ себя уже отъ пыла и раздраженья кричалъ Кисельниковъ.

— Будемъ писать: «По указу воеводы астраханскаго…» Да ты, умный человѣкъ, какъ полагаешь, первую-то власть кто на землѣ поставилъ, ну, послѣ потопа, что ли… Царь, что ль, какой? Такъ ихъ не было…

— Первую власть, отъ коей все происхожденье всѣхъ властей, Богъ поставилъ, Грохъ. Отъ благословенья Божьяго и устава Господняго онѣ пошли, а не отъ бунта…

— Нѣтъ, милый человѣкъ, это такъ сказывается, — усмѣхнулся Носовъ:- первая власть пошла отъ того, что одинъ человѣкъ уродился сильнѣе, хитрѣе и удалѣе всѣхъ прочихъ. Вотъ онъ ихъ подъ себя и подобралъ, и понасѣлъ на всѣхъ.

Кисельниковъ вытаращилъ глаза и долго глядѣлъ на Гроха, но ни слова не могъ произнести. Ему казалось, что предъ нимъ не тотъ посадскій Носовъ, котораго онъ прежде зналъ, а совсѣмъ иной человѣкъ, будто бѣсомъ какимъ одержимый.

— Ослѣпленіе — то какое на себя напустилъ, со вздохомъ проговорилъ наконецъ Кисельниковъ. — Возмыслилъ себя чуть не равнымъ царю русскому, потому что удалось перебраться изъ своего дома въ воеводскій домъ. Благо некому его наладить въ шею отсюда, — у него умъ за разумъ зашелъ. Вѣдь ты погубишь себя, Грохъ, помрешь лобной смертью.

— Лучше, пріятель, — отозвался Носовъ:- помереть этой лобной смертью, нежели той, какой царь померъ. Я помру тѣломъ, а онъ уже померъ душой. Мы тутъ присягу принимали постоять за правду и за христіанскую вѣру. Дѣло это великое, божеское, и не мы одни въ Астрахани стоимъ за него. Есть у меня грамоты со всей Россіи. Вотъ вчера еще пришла грамота отъ красноярскаго воеводы и еще грамота отъ нѣкоего столпа вѣры истинной, взывающаго ко мнѣ отъ всѣхъ сущихъ христіанъ. Нѣтъ, пріятель, насъ одолѣть мудрено, хотя бы и московскимъ войскамъ. Не я тутъ одинъ, Яковъ Носовъ съ товарищи. Не во мнѣ дѣло и не во мнѣ сила. Я что! Я червь! Да дѣло-то мое великое всероссійское и всехристіанское. Уѣзжай себѣ съ Богомъ обратно, коли не хочешь самъ образумиться. Вы всѣ пропащіе люди, обольстила васъ власть московская лаской своей лукавой, а тамъ, смотри, и полатынитъ васъ. Не мы, а вы пропали заживо и душой, и тѣломъ. Ну, да Богъ тебѣ помощь. Уѣзжай отсюда. Видишь, тебѣ здѣсь дѣлать нечего. Кромѣ митрополита да разныхъ поповъ и монаховъ съ сотней боярскихъ и дворянскихъ обывателей, никто за тебя здѣсь не станетъ. Поѣзжай, поклонъ нашъ вези царю. Управляйтесь вы тамъ, какъ знаете, съ вашими князьями, да боярами, обращайте всѣхъ въ нѣмецкую или магометову вѣру, дѣлите всю землю православную на сколько хотите частей. Ваше дѣло! А тамъ весной увидимся. На весну и мы къ вамъ съ Божьей помощью будемъ. Вотъ тебѣ мое послѣднее слово.

Кисельниковъ слушалъ длинную рѣчь Носова съ терпѣніемъ и сожалѣніемъ, но подъ конецъ не выдержалъ, вспылилъ снова и крикнулъ:

— Кто вы? куда будете?

— Кто такіе мы, увидишь тогда. Много насъ будетъ. Воеводы изъ разныхъ городовъ прикаспицкихъ, пріазовскихъ, приволжскихъ и другихъ. А съ нами войска наши вѣрныя. И придемъ мы къ вамъ на Москву, чтобы вы, христопродавцы и отъ вѣры безбожные отступники, отвѣтъ передъ нами держали во всѣхъ своихъ винахъ.

Носовъ взволновался, замолчалъ и, махнувъ рукой, отвернулся.

Кисельниковъ тоже замолчалъ. Ему показалось, что между нимъ и самозваннымъ воеводой разверзлась какая-то пропасть. Не только столковаться, но и понять другъ друга они не могутъ. Носовъ показался Кисельникову совсѣмъ безумнымъ, вотъ изъ тѣхъ, что на цѣпь сажаютъ.

Черезъ нѣсколько дней Кисельниковъ, ничего не сдѣлавши и не устроивши, обойдясь только однимъ молебномъ въ соборѣ да присягой нѣсколькихъ лицъ на вѣрность государю, выѣхалъ въ столицу съ пустыми руками.

XXXIX

Наступилъ февраль мѣсяцъ… Новый воевода продолжалъ переписываться съ другими самозванными воеводами другихъ посадовъ и городовъ. Въ половинѣ февраля пріѣхалъ гонецъ отъ черноярскихъ стрѣльцовъ съ просьбой о помощи, такъ какъ на нихъ уже идетъ войско подъ предводительствомъ князя Хованскаго.

Носовъ, конечно, долженъ былъ отказать въ этой помощи. У него у самого было не болѣе тысячи человѣкъ самодѣльной рати, на которую онъ могъ положиться. Не бросать же городъ и итти помогать черноярцамъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ Носовъ былъ угрюмъ и сумраченъ.

Если на Черный Яръ уже идетъ войско, то на Астрахань тоже надо ждать.

Воевода собралъ совѣтъ изъ своихъ ближайшихъ помощниковъ. Сошлись все тѣ же Зиновьевъ, Быковъ, Колосъ и другіе. Только Лучки Партанова не оказалось на лицо. И тутъ въ первый разъ одинъ изъ коноводовъ горячо сталъ усовѣщевать бросить бунтъ, загодя покаяться въ своихъ винахъ и просить прощенья, чтобы не погибнуть. Это былъ Колосъ.

Носовъ былъ изумленъ и смущенъ рѣчами давняго друга Колоса. Онъ считалъ его умнымъ, хотя и не умнѣе себя, но дальновиднѣе и хитрѣе.

— Ты, знать, почуялъ что? — сказалъ онъ. — Вѣсти имѣешь или нюхомъ чуешь? Говори.

— Нюхомъ чую, Яковъ Матвѣевъ. Да и вѣсти имѣю, — отозвался Колосъ.

— Какія?

— Что мнѣ тебя зря пугать. Самъ скоро узнаешь. Можетъ, враки. Можетъ, кто слухъ пустилъ по городу, вотъ также, какъ мы надысь пускали про учуги да про обозъ съ нѣмцами. Обожди мало, самъ узнаешь.

И Колосъ ни за что не захотѣлъ сказать, какія причины побудили его измѣнить свой образъ мыслей. Между тѣмъ причины были какъ личныя, такъ и болѣе важныя.

Тѣ же причины подѣйствовали и на другого отсутствовавшаго коновода всего бунтъ.

Лучка Партановъ былъ дѣятельнымъ сподвижникомъ Носова только до половины зимы. Повидавшись и побесѣдовавъ съ пріѣзжавшимъ Кисельниковымъ, Лучка будто перемѣнился, сталъ рѣже бывать въ воеводскомъ правленіи и сталъ отклоняться отъ порученій Носова. Наконецъ, вскорѣ послѣ отъѣзда Кисельникова, Партановъ взялъ жену и выѣхалъ въ гости къ своему пріятелю, который еще со дня своей свадьбы бросилъ Астрахань и ни единаго разу съ тѣхъ поръ не навѣдался.

Барчуковъ съ женой жилъ съ тѣхъ поръ на хуторѣ Кичибурскаго Яра. За это время много воды утекло въ мирной жизни хутора. Ватажникъ Климъ Егоровичъ Ананьевъ приказалъ долго жить еще въ концѣ октября мѣсяца. Барчуковъ сталъ полнымъ хозяиномъ всѣхъ учуговъ и всего имущества и былъ уже самъ въ числѣ ватажниковъ астраханскихъ. Нетерпѣніе часто брало молодого ватажника побывать въ городѣ и въ домѣ, но онъ далъ себѣ слово обождать и даже ноги не поставить туда, пока не заведутся настоящіе государевы порядки.

Такъ какъ Кичибургскій Яръ былъ на дорогѣ между Астраханью и Царицынымъ, то посадскій Кисельниковъ, проѣхавшій въ качествѣ гонца, оба раза останавливался у Барчукова. Бесѣда съ гонцомъ еще болѣе побудила Барчукова обождать переселяться въ свой городской домъ.

— Повѣрь мнѣ, молодецъ, — сказалъ Кисельниковъ, уѣзжая отъ Барчукова, уже на обратномъ пути къ Москвѣ:- повѣрь, что скоро всей смутѣ конецъ будетъ. Желаю я тебѣ и хозяйкѣ, чтобы крестины твоего первенца уже были въ городѣ, въ ватажническомъ дому…

Вскорѣ послѣ проѣзда Кисельникова, явился въ Кичибургскій Яръ первый другъ хозяина, Лучка Партановъ. Барчуковъ хорошо помнилъ, что онъ былъ всѣмъ обязанъ хитрому и ловкому Лучкѣ. Не подружись они когда-то, сидя въ ямѣ, во тьмѣ кромѣшной, не пусти Лучка свой диковинный слухъ по городу о нѣмцахъ и не ошалѣй астраханцы до того, что болѣе сотни свадебъ сыграли въ одно утро, — не видать бы Барчукову своей Варюши какъ ушей.

За все время еще осенью двѣ пріятельницы, т. е. Варюша и Дашенька, случайно вышедшія теперь замужъ за двухъ пріятелей, постоянно имѣли сношенія. Въ ноябрѣ мѣсяцѣ Дашенька даже пріѣзжала въ гости къ своей пріятельницѣ съ порученіемъ отъ мужа и приглашеніемъ въ городъ. Барчуковъ тогда на отрѣзъ отказался и отъ пріѣзда, и отъ той должности стрѣлецкаго сотника, которую ему предлагалъ воевода Носовъ.

Теперь времена пришли иныя, роли перемѣнились. Партановъ съ женой пріѣхалъ въ Кичибургскій Яръ, и при радостной встрѣчѣ послѣ долгой разлуки Барчуковъ узналъ, что его гость пріѣхалъ къ нему совсѣмъ на житье, отставши отъ бунта. И двѣ молодыхъ парочки зажили смирно и весело въ полусотни верстъ отъ Астрахани.

Немного собственно времени прошло съ тѣхъ поръ, что прежній батракъ Провъ Куликовъ вернулся въ Астрахань съ своимъ настоящимъ именемъ, а Лучка пьяный дрался и буянилъ на улицахъ и базарахъ, а много воды утекло. Теперь былъ уже на свѣтѣ богатый ватажникъ Барчуковъ и совершенно остепенившійся, задумчивый и часто усиленно обдумывающій пріятель его, Лукьянъ Партановъ. Думы его теперь отъ зари до зари сводились именно къ этой кличкѣ, которую онъ носилъ.

— Какой я Партановъ! — говорилъ онъ теперь другу. — Я Дондукъ-Такіевъ, да и князь. И не мытьемъ, такъ катаньемъ, а добуду ужъ я свое законное именованіе, и будетъ моя Дашенька княгиней.

Часто пріятели и жены ихъ вспоминали недавнее прошлое, какъ всѣ готовились на всякое погибельное дѣло, даже на преступленья. Барчуковъ вспоминалъ, какъ они втроемъ у Носова клятву приносили и образъ Божіей Матери цѣловали.

— И спасибо, все, слава Богу, безъ кровопролитія и смертоубійства потрафилось! — говорилъ Барчуковъ.

— А вѣдь не отнялъ бы ты меня у Бодукчеева или иного какого чрезъ убійство? — разсуждала Варюша. — Плохо я этому вѣрю. Да я-то съ Лукьяномъ на все была согласна — и бѣгать, и рѣзать, и бунтовать на улицѣ. Ужъ именно спасибо, что не пришлось.

Часто и все чаще доходили слухи до хутора, гдѣ жили двѣ пары молодыхъ супруговъ, и отъ проѣзжихъ изъ подмосковныхъ городовъ, и отъ всякихъ шатуновъ и бѣгуновъ, о томъ, что на бунтующую Астрахань царь уже выслалъ сильное войско, подъ начальство большого и знатнаго боярина.

— Эхъ давай-то Богъ, Дашенька моя, чтобы то была, правда и чтобы затѣя моя выгорѣла! — восклицалъ Лукьянъ не только днемъ, но даже иногда и среди ночи.

— Да что ты надумалъ? — спрашивала жена.

— Не могу сказать… Зачѣмъ мнѣ тебя зря обнадеживать? Выгоритъ — узнаешь.

Мирная жизнь Барчуковыхъ и Партановыхъ на хуторѣ продолжалась недолго.

Вскорѣ разнесся слухъ о приближеніи многочисленнаго царскаго войска, а затѣмъ не прошло и двухъ недѣль, какъ въ томъ же Кичибурскомъ Ярѣ стало многолюдно, на видъ диковинно и страшно. Окрестная степь давнымъ-давно не видала ничего подобнаго.

Въ Кичибурскомъ Ярѣ стояло огромное войско подъ командой самого фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева. Будь хорошіе вѣстовщики у Носова, то онъ, конечно, давно бы зналъ уже, что, если царь отправилъ на черноярцевъ полкъ или два подъ командой князя Хованскаго, то на Астрахань уже идетъ десятокъ полковъ подъ командой самого фельдмаршала.

Шереметевъ помѣстился на хуторѣ астраханскаго ватажника Барчукова въ уступленныхъ ему горницахъ, а хозяева перебрались въ маленькій сарайчикъ, такъ какъ на дворѣ уже наступила весна и становилось тепло.

Пробывъ нѣсколько дней, войско двинулось далѣе, въ урочище Коровьи Луки, ближе къ Астрахани. Тутъ явилась въ нему депутація, выборные люди изъ города, бояре, стрѣлецкіе пятидесятники и десятники, посадскіе люди и во главѣ ихъ архимандритъ и Георгій Дашковъ. Вмѣстѣ съ ними было болѣе сотни всякихъ инородцевъ: армяне, индѣйцы, бухарцы, юртовскіе татары и другіе. Большая часть этихъ людей явилась просить прощенья. Это были люди, уже отставшіе отъ Носова. Дашковъ объявилъ фельдмаршалу, что городъ какъ бы раздѣлился пополамъ. Одни хотятъ нести повинную, или просто просить защиты отъ бунтовщиковъ, къ которымъ никогда и не приставали. Другіе хотятъ защищать городъ и вступить въ сраженіе съ войсками.

Разумѣется, еслибы фельдмаршалъ захотѣлъ, то съ своимъ многочисленнымъ, хорошо вооруженнымъ и бодрымъ войскомъ могъ бы взять Астрахань приступомъ въ одинъ мигъ. Но онъ не хотѣлъ этого. Его цѣль была усмирить городъ тихо, получить добровольную сдачу и не тратить людей.

Еще въ Кичибурскомъ Ярѣ молодой малый изъ простыхъ горожанъ или посадскихъ очень приглянулся фельдмаршалу. Умный и бойкій молодецъ, рѣчистый, даровитый, пробесѣдовалъ вечера три съ Шереметевымъ и, наконецъ, вызвался быть ему въ помощь, начать орудовать, отвѣчая за успѣхъ. Это былъ, конечно, Лучка Партановъ.

Фельдмаршалъ, заинтересовавшись молодцомъ, подробно вывѣдалъ, что это за человѣкъ, откуда родомъ. Онъ узналъ, что Лучка, не разъ наказанный розгами за буйство, сидѣвшій даже въ ямѣ съ колодниками, участвовавшій дѣятельно въ бунтѣ, былъ астраханскій обыватель, приписной къ третьему разряду. Но этотъ «гулящій человѣкъ» былъ вмѣстѣ съ тѣмъ настоящаго ханскаго или княжескаго рода инородецъ, мечтающій снова называться своимъ законнымъ прирожденнымъ именемъ.

Этотъ молодецъ брался отправиться въ Астрахань, начать тамъ орудовать такъ же ловко, какъ когда-то, въ іюлѣ, и обдѣлать мудреное дѣло, постараться, чтобы Астрахань сдалась мирно, безъ кровопролитія. Инородецъ брался за это дѣло! А фельдмаршалъ, глядя на него, почему-то чуялъ, что молодецъ не вретъ и многое можетъ сдѣлать.

Теперь уже въ Коровьихъ Лукахъ Шереметевъ, узнавъ отъ выборныхъ людей, отъ Дашкова и отъ всѣхъ пришедшихъ съ повинной, что самозванныя власти рѣшились запереться, снова вспомнилъ о своемъ посланцѣ и, все-таки, надѣялся.

Лучка былъ уже въ городѣ и орудовалъ. И въ этой самой кучкѣ стрѣльцовъ, пришедшихъ сюда съ повинной, былъ одинъ молодой малый, передавшій фельдмаршалу не то грамотку, не то писулю.

Писуля была отъ Партанова и объясняла, что все идетъ на ладъ, что съ Божьей помощью онъ мирно передастъ городъ фельдмаршалу изъ рукъ въ руки.

Прочитавъ эту писулю, писанную какимъ-нибудь подьячимъ, Шереметевъ не принялъ ее за хвастовство. Ему опять почудилось, что пролазъ-молодецъ, у котораго въ глазахъ горитъ столько огня, не можетъ лгать, что дѣйствительно изъ его хлопотъ и дѣйствій произойдетъ толкъ.

На приглашеніе Дашкова и архимандрита итти немедленно приступомъ на городъ фельдмаршалъ отвѣчалъ отказомъ.

— Зачѣмъ спѣшить! — сказалъ онъ. — Поспѣшимъ, людей насмѣшимъ. А то хуже еще, его царское величество прогнѣваешь.

Однако, поутру войско снова двинулось впередъ, и 11-го марта утромъ фельдмаршалъ уже былъ, на Балдинскомъ островѣ, всего въ двухъ верстахъ отъ Астрахани. Отсюда послалъ онъ увѣщательное письмо къ самозваннымъ властямъ города, объявляя, что оно уже послѣднее.

Здѣсь фельдмаршалъ снова получилъ маленькую писулю. Ее принесъ крошечный человѣкъ съ болѣзненнымъ видомъ, нѣкто Васька Костинъ, разстрига. Писалъ опять тотъ же Партановъ. Онъ предувѣдомлялъ фельдмаршала, что, если тотъ увидитъ зарево и страшное пожарище, чтобы, ни мало не медля, отряжалъ хоть одинъ полкъ занять загородный Ивановскій монастырь, такъ какъ въ немъ находится много провіанту, который можетъ пригодиться войску и который, поневолѣ брошенный бунтовщиками, предполагалось сжечь.

— Молодецъ, ей-Богу, молодецъ, — подумалъ про себя фельдмаршалъ.

— Ну, да и я его удивлю, когда онъ мнѣ все ладкомѣ управитъ, — рѣшилъ Шереметевъ мысленно.

XL

Въ ночь на 12-е марта полъ-неба зардѣлось пурпуромъ чуть громаднаго пожара… Далеко по всей степи и по Каспійскому морю освѣтило страшное зарево испуганныхъ путниковъ и караваны, двигавшіеся по талому весеннему снѣгу голой степи, и корабли, качавшіеся на волнахъ простора морского… Московское войско, стоявшее на привалѣ у Балдинскаго острова, тоже освѣтилось какъ днемъ, сіяя оружіемъ и амуниціею.

Воевода Носовъ, видно, не унывалъ или ужъ совсѣмъ голову потерялъ… Былъ его указъ зажечь всѣ слободы вокругъ города, чтобы все сгорѣло до-тла, кругомъ вала и стѣнъ кремля… И все запылало, сразу подожженное съ концовъ по вѣтру… Горѣла богатая Стрѣлецкая слобода и ея старинный деревянный храмъ, горѣла Армянская слобода съ своей новой, какъ съ иголочки, церковью, горѣли инородческія слободы: Хивинская, Калмыцкая, Юртовская и другія, вмѣстѣ съ молельнями, мечетями и запасными сараями, гдѣ былъ кое-какой товаръ.

Въ разгаръ пожара, около полуночи, воевода поднялся на соборную колокольню, высившуюся среди кремля, зловѣще сверкающаго теперь какъ днемъ отъ окружающаго его краснаго моря огня и полымя… Только густой и удушливый дымъ, сизыми столбами причудливыхъ очертаній, клубился и несся чрезъ церкви и кресты кремлевскіе, улетая къ Каспію…

Грохъ, освѣщенный пожарищемъ, былъ одинъ на колокольнѣ, блѣдный и гнѣвный, и тоже зловѣще улыбался, оглядываясь на всѣ слободы, будто, купающіяся въ волнахъ дыма и огня.

— Будете Якова Носова помнить! — шепталъ онъ. — Восемь мѣсяцевъ повластвовалъ… Не долгонько. А стань они всѣ какъ единъ человѣкъ? Всѣ! — и терскіе, и гребенскіе, и донскіе. Что бы тутъ подѣлалъ твой фельдмаршалъ? Вся сила ваша въ томъ, что не-люди мы… Нѣтъ, не-люди. Твари мы подлыя, слабодушныя… Присягаемъ крѣпко стоять другъ за друга, а чуть что… душа въ пятки. Да й есть ли въ нихъ душа? Нѣту! А во мнѣ она есть. Да! Есть она вотъ тутъ… во мнѣ,- живая душа, которой вамъ не взять, не казнить… Голову снимете и возьмете. А душа изъ вашихъ рукъ уйдетъ къ Господу… И отвѣтъ будетъ держать предъ Нимъ. И не побоится сего отвѣта…

Носовъ влѣзъ на колокольню не для того, чтобы просто поглазѣть, а чтобы убѣдиться въ оплошности или въ измѣнѣ своихъ. Тревожная вѣсть двинула его сюда. Онъ надѣялся долго держаться въ городѣ и держать голодныхъ московцевъ предъ голыми стѣнами. Тамъ, за городомъ, въ Ивановскомъ монастырѣ, были всѣ сараи съ хлѣбомъ, зерномъ и всякимъ провіантомъ, который онъ не успѣлъ перевезти въ городъ.

Носовъ приказалъ еще утромъ все сжечь, а ему доложили теперь, что монастырь и сараи не горятъ. Либо свои молодцы сплоховали, либо просто предали его боярину Шереметеву.

Носову, проглядѣвшему теперь на монастырь всѣ глаза, почудилось даже вдругъ, что онъ видитъ тамъ шныряющихъ московцевъ.

Но вдругъ Носовъ ахнулъ громко, поблѣднѣлъ еще болѣе и закрылъ лицо руками. Только сейчасъ, въ это мгновенье онъ вспомнилъ свою страшную клятву предъ иконой Неопалимой Купины, — клятву — ничего не жечь!..

— Вотъ и накажетъ Матерь Божія за клятвопреступленіе, — грозно погрозился онъ вслухъ самъ себѣ.

При утренней зарѣ все стихло и уже потухало, только толпы погорѣльцевъ бродили по пожарищу. Одни перебирались съ пожитками за валъ и въ Каменный городъ, другіе со злобы шли прямо въ лагерь къ царевымъ полкамъ съ жалобой на обиду и разореніе отъ бунтовщиковъ.

На разсвѣтѣ воевода объѣхалъ стѣны и весь валъ, всюду были разставлены стрѣльцы-охотники и всякій вооруженный людъ изъ православныхъ и инородцевъ. Повсюду глядѣли, блестя на солнцѣ и высовываясь на дымящееся пожарище, жерла пушекъ…

Вскорѣ Носовъ узналъ, что самъ фельдмаршалъ съ войсками находится около Ивановскаго монастыря, а одинъ полкъ еще съ ночи былъ посланъ имъ тушить начавшійся, пожаръ и овладѣть всѣми запасами. Какъ же узналъ Шереметевъ про эти запасы?

— Нашелся и у насъ Іуда предатель! — злобно воскликнулъ Носовъ.

Когда солнце поднималось надъ краемъ степи, нѣсколько сотенъ стрѣльцовъ-охотниковъ вышли изъ кремля, построились и лихо двинулись на Ивановскій монастырь съ пушками и знаменами… Воевода не хотѣлъ ждать московцевъ къ валу, а захотѣлъ осадить въ монастырѣ самого фельдмаршала царскаго…

Но чрезъ два часа самодѣльная рать уже бѣжала назадъ въ разбродѣ, спасаясь за валъ и преслѣдуемая московскими полками…

На одного бунтовщика было десять, пятнадцать солдатъ… Ихъ встрѣтили по валу дружными залпами изъ пушекъ, ружей и пищалей. Но, все-таки, устоять было нельзя… Астраханцы покинули земляной городъ и заперлись, отстрѣливаясь, въ кремлѣ. Московцы, овладѣвъ валомъ, начали бомбардировку и тотчасъ построились, чтобы итти на приступъ Каменнаго города.

— Къ полудню все покончимъ и всѣхъ голыми руками перехватаемъ! — хвастались московскіе военачальники.

Но въ рѣшительную минуту нежданно прискакалъ офицеръ отъ фельдмаршала и приказалъ бросить валъ и отступить изъ-подъ огня.

Шереметевъ, какъ узнали начальники, получилъ въ монастырѣ извѣстіе отъ какого-то перебѣжчика, что не зачѣмъ еще людей тратить, такъ какъ на другой день сами бунтовщики явятся съ повинной сдавать городъ.

— Не очень-то похоже на сдачу! — говорили московцы, нехотя очищая занятый валъ и унося съ собой десятка съ два убитыхъ и съ полсотни раненыхъ товарищей.

Извѣстіе было, однако, вѣрное. Важный человѣкъ далъ знать фельдмаршалу, что онъ все ладитъ и ручается, что на утро отворитъ городскія ворота царскимъ войскамъ.

Этотъ важный человѣкъ былъ одинъ молодецъ, который уже съ недѣлю дѣйствовалъ въ кремлѣ, среди начальствующихъ самозванныхъ властей. Пока воевода Носовъ не унывалъ и дѣятельно распоряжался своимъ небольшимъ гарнизономъ, хватаясь, какъ утопающій, за всякую соломинку, — этотъ молодецъ тоже не дремалъ… Онъ не распоряжался орудіями или полками, не показывался на валахъ и на стѣнахъ кремлевскихъ, но ловко, втихомолку, дѣлалъ другое дѣло, свое, съ одной лишь дюжиной вѣрныхъ и преданныхъ ему молодцевъ, такихъ же шустрыхъ, какъ и онъ самъ…

XLI

Наступила ночь съ 12-го на 13-ое марта. Осажденные чутко слѣдили за непріятелемъ. Но въ лагерѣ и въ монастырѣ и по всей рѣченкѣ Кутумовой было тихо… Московцы будто ушли или вымерли, или спятъ крѣпкимъ сномъ, отдыхая отъ своего дальняго въ тысячу верстъ похода.

Яковъ Носовъ со своими главными сподвижниками и совѣтниками просидѣлъ весь вечеръ въ воеводскомъ домѣ, разсуждая въ кругу, что дѣлать.

Нашлись охотники покаяться и принести фельдмаршалу повинную.

— Иди — кому охота… Скатертью дорога!.. отозвался Носовъ. — А я не товарищъ…

Около полуночи совѣщавшіеся, человѣкъ съ двѣнадцать, разошлись изъ воеводскаго дома, а затѣмъ Носовъ узналъ, что до сотни людей, въ томъ числѣ пятидесятники и десятники его войска, только что вышли изъ кремля и пошли въ лагерь съ повинной…

У воротъ была ругня и свалка, ихъ не хотѣли было выпускать, но они пробились и даже краснобайствомъ своимъ о жестокомъ ожидаемомъ на утро боѣ съ полками увлекли еще немало народу за собой.

Носовъ, стрѣлецъ Быковъ, донецъ Зиновьевъ и посадскій Колосъ, сильно смущенные, оставшись одни, уже стали толковать о томъ, что надо на утро при наступленіи врага — искать смерти…

— Лучше убитому быть, чѣмъ живьемъ къ нимъ въ руки попасть? — говорилъ Носовъ.

— Меня убьютъ, — рѣшилъ Быковъ:- потому что я шибко крошить ихъ буду.

— Если и возьмутъ живьемъ, — сказалъ Зиновьевъ: — то вѣдь судить безпремѣнно повезутъ въ Москву. А путь далекій. Сто разовъ въ дорогѣ можно уйти при многолюдствѣ.

— Эхъ, не надо было зачинать! — уже въ десятый разъ отзывался наиболѣе смущенный Колосъ.

— Что зачинать? — воскликнулъ наконецъ Носовъ.

— Вѣстимо что! Бунтовать не надо было…

— О, дура! дура! — проворчалъ Носовъ и отвернулся.

Четыре пріятеля и сподвижника, помолчавъ немного, рѣшили, что пора, однако, и вздремнуть хоть малость.

— Утро вечера мудренѣе, — сказалъ Быковъ. — Можетъ, завтра что надумаемъ.

— А можетъ сторгуемся съ ними, — прибавилъ Зиновьевъ.

— А можетъ и приступа не будетъ, Обождутъ. Опять палить будутъ, — сказалъ Носовъ.

И всѣ четверо разошлись по двумъ горницамъ, всякій въ свой уголъ. Носовъ отправился въ спальню, гдѣ была его жена и дѣти, поглядѣлъ на спящихъ сладко ребятъ и, вернувшись назадъ, легъ просто на тюфякъ, лежавшій на полу…

Колосъ уже громко храпѣлъ въ другомъ углу той же горницы.

Въ то же время, у Пречистенскихъ и у Вознесенскихъ воротъ, между рядами вооруженныхъ охотниковъ и стрѣльцовъ, бродили разные молодцы, простые обыватели Каменнаго города и явно, громко усовѣщевали не губить себя, а итти, пока еще можно, просить прощенье.

— А то и того лучше! — говорили они. — Собраться вмѣстѣ всѣмъ, кто не хочетъ сидѣть да ждать утренней битвы и убійства или колодки, какъ заберутъ, живьемъ… Собраться да и отворить ворота!

Большинство добровольныхъ защитниковъ кремля прималкивали или вздыхали. Только немногіе, казалось, хотѣли «стоять» и не вѣрили въ «отпускную» винъ и грѣховъ со стороны московцевъ.

Ночь была темная и тихая съ легкимъ морозцемъ. Только около часовъ двухъ ночи послышался сильный шумъ и гвалтъ голосовъ въ воеводскомъ домѣ… Кричали, ругались, будто дйже дрались въ самыхъ горницахъ… Но шумъ скоро стихъ, и никто на него не обратилъ вниманія.

При первыхъ лучахъ зари у тѣхъ же Пречистенскихъ воротъ явился сотникъ Колосъ и объявилъ, что рѣшено сдавать городъ фельдмаршалу.

— Кто порѣшилъ?

— Начальство… Владыко митрополитъ и всѣ наши властные люди! — заявилъ Колосъ.

— А воевода?

— Какой? Воевода давно въ гробу сгнилъ.

— Воевода! Носовъ! Яковъ Матвѣевичъ!

— Такого, ребята, не было… Былъ одинъ буянъ самозванный изъ посадскихъ людей… засмѣялся Колосъ. — Но и его уже нема… Гроху сейчасъ голову сняли! А митрополитъ уже облачается, чтобы со всѣмъ духовенствомъ выходить крестнымъ ходомъ навстрѣчу войскамъ царскимъ. Понесутъ ключи городскіе да печать государскую, что отобрали у богоотступника Носова.

— Вотъ такъ блинъ! — раздался только одинъ голосъ изъ рядовъ добровольцевъ-ратниковъ.

Объявленіе Колоса было на половину правдой.

На Архіерейскомъ дворѣ дряхлый митрополитъ уже былъ увѣдомленъ однимъ молодцомъ, чтобы онъ самъ, владыко, собирался и своихъ собиралъ въ крестный ходъ, чтобы быть готовыми встрѣчать фельдмаршала съ крестомъ, съ хоругвями и съ хлѣбомъ-солью, когда онъ подойдетъ къ кремлю. Онъ уже обѣгалъ и предупредилъ многихъ лицъ изъ обывателей Каменнаго города.

Молодецъ, поднимавшій на ноги всѣ власти, которыя съ прошлаго лѣта въ продолженіе болѣе восьми мѣсяцевъ сидѣли всякій въ своемъ шесткѣ,- былъ Лукьянъ Партановъ, уже хорошо извѣстный за эти дни всѣмъ «знатнымъ» людямъ, поневолѣ запертымъ Носовымъ въ кремлѣ въ ожиданіи осады и штурма города.

На вопросъ митрополита буквально такой же, какой былъ сдѣланъ и изъ кучки стрѣльцовъ у Пречистенскихъ воротъ: «Что и гдѣ же воевода Носовъ?» — Партановъ отвѣтилъ тоже смѣясь и махнулъ рукой:

— Былъ, владыко, да сплылъ такой-то воевода — Носовымъ звали. Онъ теперь, скрученный, лежитъ вмѣстѣ съ товарищемъ Зиновьемъ и военачальникомъ Быковымъ. А по его сбродной рати уже пущенъ слухъ, что всѣ они мертвые обезглавлены за ночь, по указу Бориса Петровича. Такъ-то все вѣрнѣе, ихъ за мертвыхъ выдать.

— Слава Отцу Небесному. Сколько жизней спасено! — отозвался Сампсонъ. — Но какъ же пробрались сюда люди Шереметева?

— Только одинъ пробрался, одинехонекъ, и все смастерилъ, — сказалъ Лучка.

— А кто таковъ?

— А вотъ увидишь, владыко. Тотъ самый, котораго фельдмаршалъ за оное обниметъ и похвалитъ.

И будто въ сказкѣ, а не на яву, 13-го марта 1706 года, восходящее надъ Астраханью солнце увидѣло такія чудеса въ рѣшетѣ въ городѣ и въ окрестности, что, знать, смутилось, потому что за маленькое облачко начало прятаться.

Да и было чему дивиться.

Войска московскія устроились у Ивановскаго монастыря рядами и полками, чтобы итти въ городъ, но только не приступомъ…

Въ Каменномъ городѣ и въ кремлѣ все готовилось не на отраженіе, а на торжественную встрѣчу царскихъ войскъ и фельдмаршала. У Вознесенскихъ воротъ среди улицы была уже выставлена плаха, а на ней лежалъ топоръ… Сами бывшіе бунтовщики вынесли ихъ, по обычаю древнему, и положили въ знакъ покорности, съ «повинной головой» въ своихъ злодѣяніяхъ.

— Не бось, никому головы не снимутъ. Всѣмъ будетъ милостивое прощеніе! — многократно заявлялъ въ толпу Лукьянъ Партановъ.

Около полудня московскіе полки весело и стройно двигались къ Каменному городу вдоль сгорѣвшей Стрѣлецкой слободы между двухъ рядовъ нѣсколькихъ сотенъ бунтовщиковъ, лежавшихъ ницъ, лицомъ въ землю. Добрая половина ихъ уже бѣжала въ лагерь еще при первомъ слухѣ объ умерщвленіи воеводы Носова съ товарищами. Теперь, уже въ качествѣ прощеннаго, весь этотъ болѣе смѣтливый народъ шелъ за войсками.

Въ Пречистенскихъ воротахъ ожидалъ фельдмаршала старикъ владыко Сампсонъ съ архимандритами, со всѣмъ городскимъ духовенствомъ и знатными людьми. Шереметевъ принялъ хлѣбъ-соль и городскіе ключи.

XLII

Разумѣется, занявъ Каменный городъ, разставивъ въ кремлѣ караулы отъ полковъ, московцы стали лагеремъ вокругъ голыхъ стѣнъ, такъ какъ по милости самозваннаго воеводы, негдѣ было расположиться постоемъ. Вмѣсто богатыхъ слободъ съ просторными домами и избами было одно черное, еще дымящееся пожарище…

Имя Гроха съ проклятіями было на всѣхъ устахъ. Въ одну ночь разорилъ онъ зря и обездолилъ тысячи православныхъ и иновѣрцевъ.

— Почитай вся Астрахань — погорѣльцы и по міру итти! Каинъ-человѣкъ! — говорилось повсюду съ остервенѣніемъ.

Восемь мѣсяцевъ никого пальцемъ не тронулъ, а тутъ въ одну ночь тысячи нищихъ натворилъ.

Немудренно, что и самъ фельдмаршалъ полюбопытствовалъ, наконецъ, видать, поглядѣть и послушать этого диковиннаго воеводу Носова, или Гроха, который бунтовалъ на такой диковинный ладъ. На другой же день, послѣ обыкновеннаго допроса, учиненнаго Носову съ товарищами въ судной избѣ, гдѣ засѣдали полковники московскіе въ качествѣ судей, Грохъ былъ потребованъ къ самому фельдмаршалу.

Шереметевъ занялъ домъ покойнаго Пожарскаго, гдѣ расположился съ нѣсколькими лицами свиты. Носова подъ конвоемъ привели въ кандалахъ въ ту самую залу, гдѣ когда-то пировали гости убитаго коменданта.

Шереметевъ вскорѣ вышелъ къ бунтовщику-воеводѣ, сѣлъ и, приказавъ конвойному офицеру съ двумя солдатами выйти, подозвалъ колодника ближе.

Бояринъ долго смотрѣлъ молча въ умное лицо бунтаря-воеводы. Тотъ выдержалъ взглядъ упорный и пытливый, не опустилъ глазъ и даже не сморгнулъ. Лицо Носова было какъ бы каменное, оно застыло въ одномъ выраженіи равнодушія и безстрастія.

— Ну, скажи мнѣ…- началъ было Шереметевъ тихимъ и простымъ голосомъ, какъ бы заводя бесѣду, а не чиня допроса преступника въ качествѣ властнаго лица.

— Ничего я не скажу! — однозвучно отозвался Носовъ, прерывая первыя же слова боярина.

Шереметевъ замолчалъ на мгновенье, но сталъ пристальнѣе разглядывать колодника.

— Такъ послушай ты меня, коли самъ говорить не хочешь, — спокойно началъ онъ. — Мнѣ удивителенъ твой бунтъ свадебный, почитай безкровный… Ты не грабилъ, не убивалъ, не безобразничалъ… Выжегъ ты слободы всѣ, но это иное дѣло. Наступай ты, а я будь осажденъ, и я бы выжегъ… Ты не головорѣзъ, не тварь подлая и мерзкая, ты отъ бунта не нажилъ ничего, а только все свое достояніе потерялъ. Былъ ты богатый посадскій и сталъ нищъ, и въ колодкѣ, въ цѣпяхъ, и головой заплатишь… Коли ты не хотѣлъ съ самаго начала бунтованія грабить богачей астраханскихъ въ Каменномъ городѣ, у коихъ нынѣ все цѣлехонько, до послѣдняго алтына денегъ и до самой малой рухляди въ дому… Зачѣмъ же ты заводилъ смуту, устроялъ бунтъ?.. Вѣдь ты былъ заводчикъ всему… Зачѣмъ?! Вотъ ты мнѣ это токмо одно скажи, и я тебя иными вопросами пытать не стану и отпущу отъ себя.

— Изволь. Отвѣчу я тебѣ кой-что… выговорилъ Грохъ глухо. — Но удовольствуйся малымъ разъясненіемъ и отпусти. Я будто заживо померъ и мнѣ трудъ великій языкомъ двигать. Не ради упрямства, пойми, бояринъ, и не ради озорства я молчать хочу. Я померъ… Или все померло кругомъ для меня… Зачѣмъ я бунтовалъ?.. Меня царь заставилъ бунтъ учинить… Сашка Данилычъ Меншиковъ заставилъ, да и другіе такіе же, какъ онъ… пролазы.

— Поясни, — удивился фельдмаршалъ.

— Зачѣмъ царь изъ темныхъ людей, да прыткихъ, понадѣлалъ бояръ?.. Ну, вотъ съ этого примѣра и меня одурь обуяла… И я захотѣлъ въ бояре выйти, чуя въ себѣ тоже разумъ и прыть.

— Бунтомъ?.. Противствомъ царю и его властямъ? Да ты бы въ Москву или Питербурхъ пришелъ да показалъ бы намъ въ свейской войнѣ свою прыть…

— Я и былъ…

— Былъ?!

— Былъ. У Меншикова былъ… Въ ногахъ валялся… Просилъ слезно: «Возьми меня къ себѣ. Я тебѣ себя докажу»… Онъ меня лежачаго ударилъ ногой, выругалъ и прогналъ… Я ушелъ, омертвѣвъ сердцемъ, и поклялся, что услышитъ Сашка объ Яковѣ Носовѣ… Ну, вотъ теперь ужъ онъ, поди, слышалъ.

— Почему же? это тебя обидѣло?..

— Довольно, бояринъ, болѣ ни слова не отвѣчу.

Наступило молчаніе и продолжалось нѣсколько мгновеній.

Шереметевъ сидѣлъ задумчивый.

— Ну, ступай… вымолвилъ онъ наконецъ. — Я не велю тебя допрашивать въ судной избѣ. Зря замучаютъ… Повезутъ тебя на Москву… Тамъ тебя самъ великій царь допроситъ. Ты ему вотъ то же и скажи.

— Спасибо тебѣ, бояринъ. Это слово меня оживило, — выговорилъ Грохъ и снова засверкалъ его тусклый за мгновенье взглядъ.

На другой день утромъ, при первомъ ударѣ на соборной колокольнѣ, Шереметевъ со свитой двинулся въ соборъ къ литургіи и молебствію о здравіи государя царя.

Полки собрались и торжественно выстроились на площади передъ папертью собора, куда вошли лишь именитые обыватели. Послѣ молебствія при колокольномъ звонѣ и пальбѣ изъ пушекъ было объявлено прощеніе его царскаго величества всѣмъ повинившимся и сдавшимъ городъ безъ упорства и напрасной траты людей въ братоубійственномъ боѣ.

Но затѣмъ фельдмаршалъ отдалъ приказъ, чтобы главныхъ зачинщиковъ всей смуты, вовремя не повинившихся на увѣщательныя грамоты, самозванныхъ властителей: посадскаго Носова, донского казака Зиновьева и стрѣльца Быкова, закованныхъ въ кандалы, заключить безъ суда и допроса въ башню подъ надежнымъ карауломъ. Кромѣ нихъ, еще 273 человѣка были отобраны и посажены въ яму подъ судной избой. Впредь до отсылки всѣхъ въ Москву на судъ и расправу царя, указано было колодниковъ-бунтарей не обижать и, крѣпко карауля, хорошо кормить.

XLIII

Былъ май мѣсяцъ.

Отъ прошлаго бунта уже не оставалось и слѣда, когда однажды въ домѣ богатаго ватажника Барчукова былъ праздникъ, было людно и шелъ пиръ горой.

Ватажникъ праздновалъ крестины новорожденнаго, нарекаемаго Борисомъ, въ честь его высокорожденнаго и именитаго воспріемника отъ купели.

Крестный отецъ самъ явился въ домъ ватажника, своего стараго знакомаго еще по Кичибурскому хутору, гдѣ когда-то по пути въ бунтующую Астрахань онъ останавливался и ночевалъ.

Фельдмаршалъ явился съ блестящей свитой молодцовъ офицеровъ изъ московскихъ полковъ, но въ числѣ ихъ былъ одинъ офицеръ не московецъ, а давно и хорошо знакомый астраханцамъ да къ тому же и пріятель хозяина, ватажника Барчукова. Это былъ астраханецъ, лишь недавно зачисленный въ полкъ и надѣвшій новый мундиръ.

Немало таращили на него глаза и розѣвали рты всѣ астраханцы — и православные, и инородцы.

— Вотъ что значитъ прыткій малый: «знатнымъ» человѣкомъ сталъ! — говорили одни.

— Вотъ что значитъ власть фельдмаршальская: человѣка изъ буяна-пропойцы сдѣлалъ! — говорили другіе.

— Да вѣдь онъ и бунтовалъ не хуже другихъ! — удивляясь, вспоминали одни.

— За то, слышь, онъ же изловчился городъ сдать съ повинной безъ смертоубійства царевыхъ полковъ! — замѣчали другіе.

— Вотъ за то онъ теперь и офицерское, и родовое званіе свое пріобрѣлъ.

Этотъ офицеръ былъ князь Лукьянъ Лукьяновичъ Дондукъ-Такіевъ, по документу, выданному ему отъ самого фельдмаршала, въ награду за «государскую» услугу.

Послѣ торжественныхъ и богатыхъ крестинъ долго длилось пированіе и угощеніе всяческое. Затѣмъ Шереметевъ со свитой уѣхалъ, а за нимъ pàзъѣxaлиcь и разошлись всѣ гости, вспоминая многое изъ недавняго прошлаго… Поминали Ржевскаго и Пожарскаго, Палаузова и Кисельникова, Носова и Шелудяка, Партанова и князя Дондукъ-Такіева, Ананьева и Барчукова. Кто-то помянулъ и Сковородиху, и всѣ засмѣялись при этомъ, потому что стрѣльчиха успѣла сойти съ ума отъ перепуга, едва не сгорѣвъ во снѣ вмѣстѣ съ домомъ, во время пожара слободъ.

Сковородиха увѣряла, что проглотила краснаго пѣтуха и что онъ кричитъ на зарѣ у нея въ животѣ безъ умолку, да еще за курами гоняется и всякія свои пѣтушьи обстоятельства справляетъ! Просто смерть, до чего безпокойно!

Только о двухъ жертвахъ пережитой недавней смуты никто не вспоминалъ, ибо никто не зналъ ничего…

Душегубъ Шелудякъ, еще наканунѣ казни своей за грабежъ молельни юртовской, забрался въ домъ одного зажиточнаго обывателя ради грабежа и убилъ сопротивлявшихся хозяевъ — мужа и жену… Ихъ нашли мертвыми, но не знали, однако, кто ихъ убилъ и за что… И, недоумѣвая объ ихъ судьбѣ, ихъ похоронили и забыли… Поэтому и теперь никто ихъ не вспоминалъ, перечисляя жертвы или героевъ прошлаго «смущенія и колебанія умовъ».

Эти погибшіе были князь и княгиня Бодукчеевы, Затылъ Иванычъ и Марья Еремѣевна, старшая дочь Сковородихи.

Когда въ домѣ ватажника Барчукова опустѣло и стихло, къ нему снова вернулся одинъ офицеръ и его близкій пріятель «допировывать», но уже явился вмѣстѣ съ красавицей женой. И гости вмѣстѣ съ хозяиномъ отправились въ комнату роженицы поцѣловаться и побесѣдовать съ ней.

Два пріятеля занялись донскимъ виномъ и пирогомъ. А двѣ пріятельницы, Варюша Барчукова и княгиня Дарья Дондукъ-Такіева, занялись новорожденнымъ. Одна немного завидовала другой, но, собираясь въ дальній путь за мужемъ, на Москву, не жалѣла, что у нея пока еще нѣтъ махонькаго князя.

Мужья толковали о своихъ дѣлахъ, вспоминали тоже и пережитое…

— Меньше году. А сколько воды утекло! Страсть!

Ватажникъ просилъ пріятеля не забывать его на Москвѣ, говоря, что вѣкъ будетъ помнить его услугу, даже, вѣрнѣе сказать, благодѣяніе.

— Не будь твоего финта, не быть бы мнѣ ватажникомъ и мужемъ Варюши!

— Да, не будь финта, не быть бы и бунту, — отвѣчалъ князь Дондукъ-Такіевъ. — Не имѣть бы тоже мнѣ и моего званія княжескаго.

— Да, пріятель, вѣрно! — отозвался Барчуковъ. — Скажу я тебѣ по сущей правдѣ, что коли твой оный финтъ не плохъ былъ, то это колѣно, поди, еще хитрѣе.

— Какое колѣно? — добродушно удивился офицеръ.

— А изъ учинителей всего бунта влетѣть не въ колодку, а въ княжество!.. Нешто плохо!..

Офицеръ разсмѣялся.

— Стало, по-твоему выходитъ, — сказалъ онъ, — что отъ финта — бунтъ, а отъ бунта — паки финтъ!! Погоди, до царя вотъ дойду, да спознаетъ онъ меня, — можетъ, еще и не такое диковинное со мной содѣлается. Онъ умниковъ любитъ. Чѣмъ я хуже Меньшикова? Онъ изъ простыхъ людей, а я изъ кайсацкихъ князей. Вотъ и буду, гляди, бояриномъ русскимъ, богатымъ и именитымъ.

1886

Content

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ГРАФА
Е. А. САЛІАСА
СВАДЕБНЫЙ БУНТЪ
(1705 г.)
ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

ХXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

ХХXVIІ

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII