Марьяна Романова

Дневник Саши Кашеваровой

But I know I’m jaded

You’re out of luck

I’m rolling down the stairs

Too drunk to fuck

Too drunk to fuck

I’m too drunk, too drunk,

too drunk to fuck.

Nouvelle Vague

В нашем деле главное – не ссать!

George Noskov

Кот расскажет это вам,

Потому что он все видел сам.

В гостях у сказки

31 декабря

У каждого человека есть воображаемый список из «Вот когда-нибудь я пошлю все к чертям и…» Дальнейшее зависит от воображения мечтателя и «культурного контекста», в котором он обитает. Это может быть: «Продам сценарий Мелу Гибсону и получу “Оскар”», или «Отправлюсь в паломнический тур вокруг горы Кайлаш», или даже «Брошу опостылевший офис, перееду в деревню, заведу пасеку и двести дней в году буду ходить босиком».

И другой список, состоящий из «Увы, но я уже никогда не…»

Со временем пункты из первого списка по одному переходят во второй – медленно, почти незаметно и совершенно безболезненно. И на энном десятке вдруг выясняется, что второй список длинный и пахнет ветром, а в первом остались только пошловатые и мелковатые пункты вроде: «Куплю на вечер двух жопастеньких стриптизерш» или «Была не была, объемся бельгийским шоколадом». Вот поэтому я и за то, чтобы хватать охапками, потакать слабостям, не откладывать на потом.

Жить так, как будто бы каждый день – последний.

Остался ровно час до боя курантов, который разделит надвое эту слякотную ночь и создаст иллюзию возможности новой жизни.

Меня зовут Саша Кашеварова, и даже страшно сказать, в какой раз я даю себе единственное обещание – не оплошать. Нет-нет, в мои тридцать девять лет я точно знаю, что мне не стать «хорошей». Той, которая влюбит в себя приличного мужчину, нарожает ему румяных ангелов с золотыми кудрями и тенденцией к детской гениальности и пять дней в неделю будет топтать каблуками дорогих туфель ковровое покрытие навороченного офиса, а в оставшиеся два – печь пироги с восемнадцатью разновидностями начинок и источать любовь. Это все не про меня.

Я из одиночек-хроников, и жизнь моя напоминает выступление эквилибриста в китайском цирке: пляшет он под куполом, на вершине шаткой, состоящей из сотен подвижных деталей пирамиды, и кажется, что вот-вот, и мир его рухнет, он потеряет равновесие, упадет и сломает себе шею.

Поэтому я никогда не обещаю себе перемен и обнуления – слишком необычна и ценна та реальность, которой я много лет оплетала себя точно волшебной паутиной.

Единственное, о чем я пытаюсь с самой собою договориться каждую новогоднюю ночь, – это никогда не изменять себе ради того, чтобы угодить чужим представлениям о счастье.

А вообще, с возрастом начинаешь остро чувствовать конечность каждого периода и непостоянство каждой данности. Это, разумеется, помогает справляться с плохим. Но и немного обесценивает хорошее. Тут бы и пригодилось умение жить исключительно в данной конкретной секунде, но научиться такому сложнее, чем понять, как бы это помогло. Особенно трудно учиться тем, кто привык много мечтать.

Таким, как я.

1 января

Я часто захожу в паб напротив дома, всегда выбираю один и тот же столик у окна и всегда заказываю одно и то же: двойной виски, кофе эспрессо и печеное яблоко с медом. Странная история – паб отличный, но народу в нем почти никогда нет. Разве что менеджеры из окрестных офисов заходят на бизнес-ланч, но по вечерам – пустота, и только красивый пожилой бармен с седыми, забранными в хвост волосами и колечком в брови меняет треки в музыкальном автомате. Это всегда что-то грустное. Blue Valentine Тома Уэйтса или Waiting for the miracle to come Леонарда Коэна.

Я знаю, что бармена зовут Василий, и он когда-то приехал в Москву из деревни в Саратовской области, хотел поступить на психфак, но не поступил. И стал хиппи, и стоптал сто пар башмаков, пройдя сто длинных дорог, и научился брать три аккорда на гитаре и хрипло исполнять репертуар Арефьевой, «Кино» и «Пикника». И мотало его по жизни, как бумажный кораблик в штормовом океане. Он то покупал дачку в Крыму и уезжал дауншифтерствовать, то возвращался в город и устраивался менеджером по продаже чего-нибудь бессмысленного. Время от времени оформлял с кем-нибудь законный брак, иногда его семя прорастало в чьем-нибудь лоне – однажды он показал фотографию белокурой, болезненно бледной девочки и сказал, что это его дочь, которую он не видел уже восемь лет.

Мы однажды целовались. Так странно получилось – был обычный вечер, и я выпила мой обычный двойной виски, и уже собиралась уходить, но когда полезла в сумку за кошельком, ручка вдруг треснула, сумка упала, и все содержимое рассыпалось по полу. Василий вышел из-за стойки, чтобы помочь мне собрать вещи, среди которых был и диск с «Мертвецом» Джармуша. Есть фильмы, к которым я отношусь как к собеседникам – приходит такой на кофе или вино, вы улыбаетесь друг другу и весь вечер молчите, но это особенный сорт молчания, осмысленный и наполняющий. Вы обмениваетесь молчанием как вожди племен священными дарами.

И вдруг Василий спросил – знаю ли я, что мультфильм «Ежик в тумане» имеет много общего с «Мертвецом», и кто-то в Интернете даже сопоставил кадры. И провел пальцем по моей ладони.

Я посмотрела на него – красивое располосованное морщинами лицо, грустные серые глаза, драматически изогнутая верхняя губа, волосы белы как подмосковный снег, но пробивающаяся щетина темная. Мы были совсем одни во всем баре. Я немного подалась вперед, и наши губы встретились. Он оказался чересчур настойчивым и торопливым для человека, который так любит Blue Valentines. Его сухая ладонь гуляла по моей спине, под свитером. И я подумала: вот если ты целуешь мужчину, а сама в это время как будто разбираешь реальность на мозаичные осколки и пытаешься каждый из них проанализировать, – может быть, это не страсть, а компромисс?

– Хочешь, я закрою бар и поедем ко мне? – спросил Василий. – Я живу на Кантемировской.

– Прости, но мне вставать рано, – пожала плечами я. – Как-нибудь в другой раз… Наверное.

– Ну ладно. Может быть, тогда еще виски или кофе?

Проблема Василия в том, что он посягнул на чересчур сложный образ. Он никогда не сможет соответствовать той истории, которую хочется для него придумать. В тот вечер я ушла – впрочем, оставив щедрые чаевые. Больше мы никогда об этом не вспоминали.

Первое января. Кто-то чувствует себя как после бани – просветленным и обновленным и всерьез рассчитывает, что жизнь, как у Бродского, «качнется вправо, качнувшись влево». У кого-то обыденное похмелье и холодильник копченой уткой забит. Кто-то вообще вылетел из категории «время», как пьянчуга с детской карусели, и продолжает веселиться под елкой.

У меня же был день как день – почти будничный.

Новый год был отмечен тихо и степенно – в родительском доме. Меня обогревали, кормили оливье и пирогами с вишней, заставляли слушать Елену Ваенгу, одаривали роскошными самовязаными шарфами и свитерами и желали в Новом году выйти замуж и хоть кого-нибудь родить, хотя в моем не зафиксированном на бумаге виш-листе не числилось ни того ни другого.

Я легла рано, чуть позже двух, и в восемь уже проснулась – как ни странно, с ясной головой.

Люблю утро первого января. Москва кажется чистым альбомным листом – потому что выпавший снег еще не исхожен. Постапокалиптическая пустота и благодать.

Я вышла побродить, во дворе поиграла в снежки с чьими-то детьми, потом ненадолго вернулась к родителям, чтобы доесть пирожки с вишней, потом зарулила к Лере, моей лучшей подруге еще со студенческих лет.

Мы выпили шампанского, и я подарила ей мягчайший банный халат в инфантильный горошек, а она мне – подарочное издание «Камасутры» и корзинку, набитую имбирными пряниками.

Когда-то мы были самыми безалаберными студентками московского журфака, потом устроились работать в одну газету. Я – в отдел культуры (халявные пригласительные на премьеры, презентации, перспектива знакомства со знаменитостями, полнокровная светская жизнь – вернее, ее восхитительная иллюзия), Лера – в спортивный отдел (любовники с идеально прорисованными бицепсами, трицепсами и квадрицепсами; в ее постели побывали представители всех возможных сборных, даже шахматист). Мы были пленительными дурищами, которые вроде бы и находятся в перманентном ожидании чуда, но на деле и сами не знают, чего именно они хотят.

Нам было двадцать, и, уверовав в молодость вечную, мы щедро расшвыривали ее горстями, давали откусить кусочек всем желающим, топили в рюмке с двойной текилой.

Мы тратили ночи на танцульки, а нервы – на моральных садистов во всех их разновидностях. Мы копили на туфли, сама концепция которых не соответствовала нашему образу жизни, – на таких каблуках хорошо пройти по красной ковровой дорожке, выпорхнув из лимузина. Мы же были офисными рабочими лошадками, и каждый вечер заклеивали пластырем стигматы на пятках – символ нашей веры в священную взаимосвязь высоты каблука и уровня потенциального любовника. Это была добровольная инквизиторская пытка, которую мы принимали с гордостью и надеждой на то, что она принесет бонусы.

Забегая вперед, могу сказать, что единственным прямым бонусом было искривление костной ткани, которое Лера заработала к сорока, ей пришлось хирургическим путем исправлять «шишечки» на больших пальцах ног. Но тогда, в наши двадцать, мы были легкими, как сказочные феи, красивыми, мы много смеялись, много пили и много любили – правда, не «так» и не «тех».

Нам было двадцать пять, когда мы обе вдруг вспомнили, что являемся девочками, воспитанными в атмосфере, хоть и условной, но все-таки патриархальности.

С самого детства нам обеим внушалось, что женщина не может «состояться» (слово-то какое противное!) без того, чтобы выйти замуж и воспитать дитя. Сейчас я с улыбкой вспоминаю тот день, когда обнаружила первую морщинку на своем лице.

Мне иногда даже хочется хоть на минутку снова стать той девочкой, которая искренне верила, что ей принадлежит мир, а потом вдруг осознала, что отныне и во веки веков ее крем будет маркирован словом «антивозрастной». А у тех девочек, которые родились, когда она уже успела выкурить первую украденную у отца сигаретину, уже выросла грудь, и теперь они вроде как «наступают на пятки». Но тогда это была драма.

Я купила увеличительное зеркало и часами рассматривала свое лицо. Мне казалось, что это так нечестно и подло – я еще не успела в полной мере осознать себя по-настоящему взрослой, а они уже говорят, что мне не по возрасту шапочки с помпонами и розовый цвет.

Наши однокурсницы, одна за другой, примеряли на плечи семейную жизнь, и со стороны казалось, что она не трещит по швам и не болтается. Это ужасно нервировало. Это было странное и смешное время – на каждого встречного мужчину мы наклеивали невидимую этикетку «муж». Нам обеим везло на типажи – целый демонариум собрали, но почему-то никак не получалось обрести вроде бы желанные плечо и очаг.

Нам было тридцать, когда мы все еще вертели головой в поисках «того самого».

Нам было тридцать пять, когда мы обе – почти в один день – все-таки вышли замуж.

Лера – за красивого кудрявого футболиста, который только что подписал перспективный контракт. Я – за «хорошего мальчика из хорошей семьи», с которым познакомилась в «Геликон-опере». Мои родители были на седьмом небе – что еще можно пожелать для великовозрастной раздолбайки вроде меня. Жених был старше меня на три года, хорош собой, причем красота его была не броской мачистской, а сдержанной, в приглушенных северных тонах; у него был интернет-магазин, который позволял ему не просто сводить концы с концами, но периодически делать это то в Париже, то в Риме, то на Маврикии. И еще у него были все двести томов «Библиотеки всемирной литературы» – моя недосягаемая детская мечта. Что уж там, я влюбилась.

Наши отношения были похожи на снежную лавину – и по накалу страстей, и по скорости развития. И, надевая ободок на безымянный палец его правой руки, я искренне верила, что заключаю «контракт на вечность», что дорога, которую мы проложим в старость, будет общей.

Но получилось все не так, кто бы мог подумать.

Крах моей подруги Леры был похож на сценарий романтической мелодрамы – спустя всего полгода она случайно нашла в кармане мужниного пальто чьи-то трусы. Пошлейшие красные стринги с блестками. Конечно, был грандиозный скандал, и футболист сначала рассказывал сказки о мальчишнике в стриптиз-клубе, на который его, невинного и сопротивляющегося, затащили друзья.

Версия казалась правдоподобной хотя бы потому, что Лера не могла себе представить живого человека, по доброй воле носившего под одеждой столь неудобное и вульгарное белье. Она была уже готова помириться, как вдруг молодой муж взял и признался, что у него роман с девчонкой из группы поддержки.

Понятное дело, что она была ногастой загорелой блондинкой, пустоголовой, но веселой, как щенок лабрадора. Она любила играть в снежки, мечтала научиться делать сальто на роликах и знала наизусть поэму Лермонтова «Мцыри» – обо всем этом футболист сбивчиво рассказывал потрясенной жене, словно желая оправдаться. Разумеется, они развелись.

А я… Наверное, я бы тоже предпочла, чтобы «хороший мальчик из хорошей семьи» носил в кармане чье-нибудь исподнее, и я бы его однажды уличила. И его, виновато ссутулившего, растворила бы ночь, а я бы сначала накатила красного полусухого под Шопена или Вертинского, потом, например, несколько часов созерцала бы дождь за окном и думала, что жизнь – дерьмо. Ну а потом расправила бы плечи, купила яркую помаду и начала бы новую жизнь, в которой мне, как жертве, непременно выпал бы джекпот.

Но нет, «мальчик из хорошей семьи» не был способен на предательство. А даже если и был – вряд ли бы он подставился так глупо, как футболист. Во всем была виновата я, я одна.

Забавно, уже к двадцати пяти меня, искушенную горожанку, трудно было чем-то удивить – в моей постели побывали самые разные мужчины, шептавшие в завиток у моего виска самые разные слова; я видела далекие страны и лазурные моря, в глубинах которых жили диковинные рыбы, больше похожие на огромные елочные игрушки; я бросала тех, кому говорила «люблю», а меня бросали другие, которым я тоже это говорила…

Я покуривала травку, экономила на еде, чтобы купить очередную никчемную сумку; я пробовала жареных червяков на рынке островка Ко Самуи и однажды видела короткометражку, в которой один темнокожий атлет запихивает в задницу другого темнокожего атлета гигантский кабачок – дело было в одном из порнокинотеатров Амстердама, куда я зашла, чтобы погреться.

А вот впервые убила человека, когда мне было уже тридцать пять, а до того думала, что это не про меня, я не такая, не могу, не способна. И сразу все изменилось.

То есть я никого не убивала по-настоящему. Я же не Раскольников, не снайпер и никогда не вожу в подпитии. Все банально. Пошлая история, ставшая обыденностью для жителей крупных городов, привыкших воспринимать друг друга как товары в супермаркете. Выбор, искушения, тающая зарплата в кошельке…

Я изменила собственному мужу, человеку, который меня любил, и это его разрушило, состарило, погасило его глаза, и вообще он стал как будто просто полой оболочкой. Под его побледневшей от нервной бессонницы кожей медленно, как опухоль, разрасталась полость.

Началось все, как водится, с крошечной дырочки в сердце, которая постепенно превратилась в черную дыру, поглотившую все то, что он привык считать собой. А я видела это и понимала – это все я, я это сделала.

Несколькими месяцами раньше мы с этим мужчиной сидели в каком-то окраинном суши-баре, мы тогда только познакомились, и я была влюблена так, что готова была сожрать его вместо роллов с тунцом. Поглотить, сделать частью себя, растворить в себе, как рафинад в теплом чае.

И он смотрел на меня так же, и рассказывал о своей «хорошей семье», и как родители расстраиваются, что ему так не везет в любви. Одну он не любил, полумашинально жили вместе, другая сама ушла, хотя казалось бы – что-то могло получиться, с третьей даже планировали ребенка. Терять ее, несостоявшуюся мать его несуществующего сына, было особенно обидно. Не сложилось в очередной раз. Нагромождение случайностей превратилось в тенденцию.

И вдруг я.

А ему уже под сорок. И он привык быть зверем в чаще. Заматеревшим волком-одиночкой, пережившим и опьянение от вкуса парной крови, и бесконечные голодные феврали. И тут нокаут. Я. Ангел с тщательно закрашенной ранней сединой, лишними пятью килограммами на заднице, тлеющей ментоловой сигареткой в пальцах и звездами в глазах.

Кто знал, что так все получится? Что мне придется попробовать собственную подлость на вкус. Горькая она и больно царапает горло. А потом оседает холодным мшистым камнем в груди.

Как там говорил Фазиль Искандер? Еще не совершив предательства, ты чувствуешь себя объективно невиновным, но уже и ощущаешь сладкий вкус богатств, которые даст тебе этот темный выбор.

Ты не способен испытать угрызения совести, ведь ничего не произошло, это всего лишь мысли, все обратимо, и в любой момент можно вывесить невидимый знак «стоп», уткнуться в него разгоряченным лбом, постоять так пару минут, а потом со вздохом вернуться на ту половину света, где живут «хорошие». Свои. На самом деле, все уже случилось.

Так получилось и со мной.

Ладно, что теперь и вспоминать.

Ведь самое ужасное, что я ни разу об этом не пожалела. Едва обретя гавань, зачем-то снова вышла в открытое море, где и болтаюсь до сих пор. И мне это нравится.

И вот, очередное первое января. И я, нагруженная подарками и разнообразными емкостями, в которые мама нагрузила еды с праздничного стола, вернулась домой, где, надо сказать, было довольно безрадостно.

Я не успела сделать предновогоднюю «зачистку территории». Однако намерения такие были – поэтому я вывалила на пол все вещи из шкафов, и одежного, и книжного.

Воображение рисовало хваткую хозяюшку, которая, убрав волосы назад с помощью старой теннисной повязки, за считаные часы превращает логово богемного раздолбая во дворец мистера Проппера. Знаете – как показывают в передачах вроде «школы ремонта». Иллюзия простоты.

Результат был предсказуемым – повозившись с уборкой пару часов, я устала и потеряла к наведению уюта интерес.

Вот тогда я и отправилась в свой любимый бар.

Где меня ждало неожиданное и обидное разочарование – «мой» столик у окна был занят. Столик, за которым я провела столько часов, выпила столько рома, съела столько печеных яблок и написала столько текстов, цепляющих за «живое» и бездарных.

Занят. Каким-то незнакомым мужиком, даже не из завсегдатаев.

Бармен Василий поймал мой взгляд и с извиняющейся улыбкой пожал плечами. Я подошла к нему и закурила.

– Вася, кто это?

– Хрен его знает, – меланхолично отозвался тот. – Главное, что добросовестно оплачивает счет. А больше мне о нем ничего не интересно.

– Но ты же понимаешь, что у меня трагедия? – я глубоко затянулась, – Может быть, именно этот столик – мой фетиш. Сделай что-нибудь.

– Не могу же я человека выгнать, – почти равнодушно сказал он, протирая стаканы.

– Тогда я сама. Не обессудь.

– Кашеварова! – только и успел он воскликнуть мне вслед.

Я подошла к столику и решительно грохнула на него увесистую сумку. Не знаю, почему так получается, но моя сумка всегда словно кирпичами набита. Пять килограммов минимум, и это только самое необходимое – ноутбук, косметичка, телефоны, ключи, книга, флакон духов.

– Знаете, это вообще мой столик.

Мужчина удивленно посмотрел на меня. Ему было лет сорок – может быть, сорок пять. Милое усталое лицо, серые глаза за стеклами дорогих очков, морщинки человека, который много улыбается. Кашемировый свитер, обручальное кольцо. Перед ним стоял высокий стакан с глинтвейном.

– Что значит «ваш столик»? – нахмурился он.

– Ну просто… Черт, глупо, наверное. Просто я сюда очень часто хожу и всегда сижу именно на этом месте. А сейчас – первое января, в баре нет никого, кроме нас двоих, и из всех незанятых столов вы выбираете именно «мой».

– Вот оно как, – улыбнулся мужчина. – А как вы посмотрите на то, чтобы вместе выпить? Раз уж так все вышло, а? Праздник все-таки…

Я покосилась на Василия, который, встретив мой взгляд, возвел глаза к потолку: мол, опять эта Кашеварова ищет на свою пятую точку сомнительных приключений. Незаметно показала ему язык.

Терять мне было уж точно нечего, а мужчина казался вполне милым – во всяком случае, для того, чтобы скоротать вместе несколько посленовогодних часов, когда окружающий мир кажется таким пустым. Я уселась напротив и сделала бармену знак: мне все как обычно.

– Меня зовут Саша. Саша Кашеварова.

– Олег, – протянув через стол руку, он слегка пожал мои пальцы. – Вы живете рядом, да?

– Да, напротив… А вот вас никогда тут раньше не встречала.

– А я просто ехал в такси по городу и вошел в первый работающий бар… – Олег обвел взглядом окружающее пространство. – Здесь странновато, похоже на провинциальную Америку. Но вкусно. И коктейли хорошие… А вы, Саша, наверное, режиссер?

– Почему вы так решили? – удивилась я.

– Сам не знаю, – Олег улыбнулся, – такой у вас вид.

– Ну почти. Я журналист. А это значит, и режиссер, и сценарист, и на все руки мастер… Значит, вы поссорились с женой?

– А откуда… – Он поперхнулся даже, но вовремя взял себя в руки и рассмеялся. – Молодец, Саша, хороший журналист. Поймала старика.

– Ну, это было очевидно, – пожала плечами я. – Первое января, все, кто не разъехался по морям да в Альпы, мирно доедают салатики под елкой. А вы тут. В каком-то случайном баре. И на вашем пальце блестит кольцо. Прям как елочная игрушка.

– Только не надо драматизировать, – поморщился Олег, а потом, немного помолчав, добавил: – Ну да, поссорился… Причем из-за ерунды. Ей не понравился мой новогодний подарок.

– Робот-пылесос вместо Тиффани? – хмыкнула я.

– Да вы знаток женской психологии… Почти. Коллекционный фарфор вместо норковой шубки.

– А вы знаете, что норку нынче называют мехом маргиналов? – зачем-то выдала я. – На каком-то сайте со сплетнями прочла. Десять лет назад шубки показывали статус, а сейчас – разве что инертность и отсутствие воображения.

– Мне казалось, что сайты со сплетнями – это зона маргиналов, – парировал Олег. – Ну а что вы, Саша? Не замужем?

– Бог миловал.

– Неужели и Новый год встречали в одиночестве?

– Вот еще. С родителями.

– И никуда не уезжаете на каникулы?

– В моем положении как-то глупо уезжать на каникулы. Я же фрилансер. Зачем переплачивать за горячий сезон, если я могу отправиться в любое время куда захочу?

– Ну раз все так… – Олег на секунду замялся. – Саша, а давай телефонами меняться? Сходим поужинать на днях. Если ты не против.

– У тебя такой дефицит общения, что готов пригласить на ужин первую встречную, непонятно кого? – Я нащупала в сумочке сигареты.

Что-то в нем было, в Олеге этом. Взгляд, наверное. Он не отводил глаз, меня такое всегда притягивает.

– Ну почему же, непонятно. Я уже знаю, что ты журналист, ты взрослая, вполне хороша собой, да и с чувством юмора все нормально. Этого достаточно, чтобы захотеть скоротать как минимум вечер в твоей компании.

– А что достаточно знать, чтобы захотеть скоротать как минимум вечер в твоей? – Я выпустила тонкую струйку дыма ему в лицо. Не очень вежливо. Он не отодвинулся. – Пока я знаю, что ты взрослый, носишь дорогой свитер, и то ли у тебя самого взрывной характер, то ли ты не очень разборчив в связях и женился на истеричке. Зависит от того, она ли выгнала тебя из дома или ты сорвался с места и гордо убежал в ночь заливать раны глинтвейном и играть в байронического героя.

– Все не так, – улыбка у него была обезоруживающая. – Она высказала про подарок, я немного обиделся, но постарался не подать вида, потом мы вместе посмотрели «Алису в Стране чудес», и она пошла спать, а я решил прогуляться.

– Идиллия, – присвистнула я. – Ладно, давай, и правда, куда-нибудь сходим. На чем мой номер записать?

Он протянул пустую сигаретную пачку.

3 января

Я люблю придумывать людям жизни. У меня получается лучше, чем у них самих. Это моя тайная игра. Я придумываю новые жизни знакомым и незнакомым. Например, дебелой серолицей женщине, усевшейся напротив меня в вагоне метро.

У нее жесткие волосы того грязно-белого оттенка, который некогда был распространен среди продавщиц овощных палаток, теперь же остался унылым атавизмом на головах тех, кто как будто живет во сне. У нее красные руки, у ее обутых в морщинистые туфли ног – спортивная сумка с порванной ручкой.

И сама она такая же, как эта сумка – потрепанная и пропыленная. Но у нее красивый рот. Темно-розовые губы как будто нарисованы на рыхлом лице.

Она едет с работы – с такой работы, на которую принимают отцветших, грубых и сонных. Может быть, она торговала китайскими купальниками на вещевом рынке, а может быть, отмывала желтоватый жир с тарелок в окраинном кафе.

Я придумываю, что сейчас она выйдет из метро, например, на «Боровицкой», решит, что ей необходима доза условно свежего городского воздуха. Эскалатор поднимет ее к небу, и, сонно пройдя несколько десятков метров по улице, она пожалеет, что поддалась порыву.

Сумка тяжелая, пойти некуда. Она остановится в растерянности, допустим, на ступеньках, ведущих к Ленинской библиотеке, и вдруг кто-то умеренно бородатый, с глазами цвета вымоченных в вине оливок, подойдет со стороны памятника Достоевскому и что-то спросит на незнакомом певучем языке.

Она обескураженно захлопает ресницами, подкрашенными, скорее, машинально, нежели из побуждения стать красивой. Но потом вдруг различит знакомое слово – «Савеловская» – и радостно кивнет. Да, она тоже там живет. Идем, идем, сеньор, я щас тя провожу. Такие женщины, как она, обычно превращаются в вездеходы, если им что-нибудь нужно. Обескураженный итальянец попробует отбиться, но куда уж ему против громогласной и крутобедрой России-матушки.

Всю дорогу они будут молчать, и женщина будет крепко держать его за рукав. Когда поезд остановится на «Савеловской», он впервые ей улыбнется и, ткнув себя пальцем в грудь, по слогам произнесет: «Джу-зеп-пе». Она сделает то же самое, и вдруг выяснится, что у нее красивое, почти эльфийское имя – Аэлита.

На улице ему так и не удастся освободить рукав, и даже хуже: вспотевшая красная Аэлита вручит ему свою сумку, и сумка эта станет и якорем, мешающим выйти в открытое море, и Сизифовой ношей – едва он донесет ее до вершины горы (обитой дерматином двери ее квартиры), как на плечи ему падет новый камень. На непонятном подсвистывающем языке его тюремщик, Медуза горгона, скажет:

– Будем лепить пельмени!

В прихожей она опустится перед ним на корточки и, как ребенку, расшнурует ботинки. Его ботинки – совсем не то, что ее туфли. Тонко пахнут лимонами и березовым дегтем, глаже, чем ее лицо. Аэлита заставит его сунуть мягкие ступни (которые тоже глаже, чем ее лицо) в пьяно заваливающиеся на один бок вельветовые тапочки. Втолкнет его, несчастного, вслепую пытающегося набрать в кармане эсэмэску: «Меня взяли в плен и, кажется, собираются продать на органы», в шестиметровую кухню. И накормит так, как он не ел никогда в жизни, даром что приехал из страны, где в каждой кафешке при бензоколонке подают нежнейшие равиоли с рикоттой.

На столе будут и тающие на языке пельмени с олениной, и баклажанная икра на ржаных блинчиках, и перепелиные тушки, фаршированные лисичками, и клешни камчатского краба под солоноватым домашним майонезом, и влажный, нежный, как бабушкины объятия, торт «Наполеон».

И даже если в холодильнике посудомойки с давно потухшим взглядом едва ли могут очутиться перепела и крабы, пусть Джузеппе считает, что было именно так. Может быть, он ужасно проголодался, может быть, она умела вводить людей в транс, но скорее всего, он просто наконец разглядел, что у нее красивый рот.

Скорее всего, на столе будут обычные пельмени, из гастронома через дорогу, с сероватым мясом внутри, и кабачковая икра из ловко вспоротой ножом банки, и какой-нибудь не первой свежести вафельный торт.

И когда он, сытый и румяный, откинется в подушки, Аэлита вдруг застесняется запаха пота и ангоровой кофты в катышках. Она примет душ, наскоро побреет подмышки и переоденется в потрескивающий током пеньюар.

Она будет любить беспомощного Джузеппе с отчаянной страстью амазонки, а потом уже он сам будет ломать ее спиной старый чешский диван. Потому что обнаженная Аэлита окажется куда более интересной, чем одетая: у нее крупная белая грудь и массивный, не стесняющийся занимаемого пространства, оттопыренный зад, и изящные щиколотки, и круглый живот, и розовые ногти.

Утром она подаст Джузеппе чай с молоком, а потом затащит его на дачу в Апрелевке. В пропахшей мочой и копчеными сухариками электричке он будет умолять: «Красная площадь!.. Арбат!», но

Аэлита строго скажет: «Русская природа. Баня и веник. Озеро. Водка». И он подчинится крутобедрой амазонке, потому что итальянцы как раз предпочитают женщин строптивых и властных.

Через неделю она получит в подарок кольцо, которое ей решительно не понравится, – и кто придумал это белое золото, оно же на серебро похоже, а я хочу, чтоб золото-золото, чтобы сияло и бросалось в глаза. И увезет он свою Аэлиту в маленький приморский городок в провинции Калабрия, где она выкрасит волосы в черный, накупит пышных юбок и остаток жизни будет королевствовать в принадлежащей ему, например, пекарне.

Аэлита, которую в реальности наверняка звали Таней или Олей, спала напротив меня в вагоне метро и даже не подозревала, какую судьбу я ей приготовила. Она и правда выйдет на «Боровицкой» и сонно куда-то пойдет – по направлению ли к мандариново-бергамотовым берегам Калабрии или в свою тесную квартирку с лоснящимся диваном, на котором давно никто никого не любил.

8 января

В мой утренний сон ворвался звонок телефона. Как многие творческие фрилансеры, я – сова, безнадежная. Те, кто смеет побеспокоить меня раньше полудня, навсегда попадают в черный список моего телефона, и я ненавижу их страстно, как средневековые ведьмы ненавидели инквизиторов.

А если кто-то из них еще и здоровается со мною бодрым голосом придурочного радиодиджея – ненавижу вдвойне.

– Привет, – сказал незнакомый голос, мужской. – Это Олег. – И помолчав несколько секунд, добавил: – Ну, тот Олег, из бара.

Вместо того чтобы с привычным «Подите к черту» отключить телефон, я зачем-то хрипло ответила:

– Ну привет, тот Олег.

Многими днями позже я вспоминала эту ситуацию и недоумевала – ну почему такая опытная, даже можно сказать, прожженная женщина, как я, проигнорировала сигнал alarm – раз мне, сове, показалось возможным вступить в утренний диалог с почти незнакомым человеком, значит, этот человек потенциально опасен.

Но вместо того, чтобы держаться от него подальше, я спустила ноги с кровати, протерла кулаком глаза и попыталась придать своему голосу если не бодрость, то хотя бы томную куртуазность. Мне всегда казалось, что брюнеткам вроде меня идет легкая хрипотца.

– Ну и зачем ты мне звонишь?

– Спишь еще, что ли? – рассмеялся он. – У тебя голос, как у алкаша запойного… Саш, а ты помнишь, что мы договаривались об ужине?

– Ты так и не помирился с женой, что ли?

– Ну во-первых, я не уверен, что мы вообще на этот раз помиримся. А во-вторых, я тебе что, как мужчина нравлюсь? – поставил он меня в тупик.

– В смысле?

– Ну если ты считаешь, что моя жена может помешать нашему ужину… Выходит, ты имеешь на меня какие-то планы? – Он откровенно издевался, это было весело.

– Как мило, может, тогда все вместе встретимся, втроем? Узким дружеским кругом?

– Значит, ты передумала? Наверное, пошла опять в бар, и на этот раз за твоим столиком сидел не байронический, а раблезианский персонаж.

– Все так и было… Ладно, а куда мы идем ужинать?

– «Куда» – вопрос для Москвы второстепенный, давай для начала определимся с «когда». Потому что завтра я уезжаю к бизнес-партнеру в Финляндию.

– Вот как. А что же тогда звонишь? – удивилась я.

– Чтобы, если в эти дни действительно встретишь раблезианского персонажа, ты не забыла обо мне… Что насчет восемнадцатого?

Заварила кофе покрепче, уселась с чашкой на подоконнике. Внизу полуденная Москва кипела, как бульон. Все куда-то спешили – на бизнес-ланч, вестимо. Деловые, суетливые, в строгих костюмах, по самую маковку погруженные в этот нервный город, привечающий шулеров и дельцов и жестокий к рохлям.

А у какой-то девушки, хмурой, красивой и совсем молоденькой, отломился каблук. Она стояла, прислонившись к забору – одна нога обута, туфелька в руке, – и не знала, что делать дальше. Нежный румянец, волосы золотые, из-под дешевой искусственной шубки выглядывает простое синее платье.

Мне захотелось спуститься и дать ей денег на такси. Все шли мимо и почему-то никто не останавливался, чтобы помочь, хотя, будь я мужчиной, я бы схватила такую в охапку и потащила сначала в обувной, потом в консерваторию, потом – через койку, конечно, – в ЗАГС. Пока она еще умеет расстраиваться из-за туфель.

Допив кофе, я не выдержала и действительно спустилась вниз. Подумала, что заодно неплохо бы купить во французской кофейне напротив дома горячих круассанов с сыром. А то в холодильнике шаром покати, а желудок имеет обыкновение просыпаться через пару часов после меня самой – и, точно древнее жестокое майанское божество, немедленно требует жертвенной крови на алтаре.

В подъезде встретила соседа, дядю Пашу, который сначала дружелюбно поздоровался, а потом не менее дружелюбно сообщил, что с ненакрашенными ресницами я выгляжу старше.

Вернувшись, позвонила Лере.

Когда знаком с кем-то столько лет, китайские церемонии воспринимаются раздражающе лишними. Как секс в пижаме.

– Представь себе, мне понравился мужик, но он женат, – не поздоровавшись, сказала я в трубку.

– Ну что за детский сад, Кашеварова, – Лера зевнула. – Как это скучно и предсказуемо.

– Даже не хочешь спросить, где я его откопала, как его зовут, чем он пахнет и как хотя бы выглядит?

– А то я и так не знаю, Кашеварова. Откопала ты его в каком-нибудь баре, как обычно у тебя и происходит все те долгие годы, с тех пор как ты поняла, что сайты знакомств только выглядят как гастроном с деликатесами, а на самом деле являются иллюзией. Зовут его наверняка посредственно, но мужественно. Пахнет как минимум сандалом, но скорее всего – чем-то эстетским и сложносочиненным от Comme des Garsons. Все, как тебе нравится. Выглядит – наверняка темноглазый брюнет, на других ты почти никогда не клюешь.

– С ума сойти, – восхитилась я. – Это я так примитивна или ты ясновидящая? Правда, глаза у него серые, а так – полное попадание.

– Мне просто иногда кажется, что ты – это я. И наоборот, – рассмеялась Лера. – Если тебе угодно, я даже скажу, что случится дальше.

– Уволь! – воскликнула я, но вопрос был формальностью, ибо Лера уже начала вещать:

– Вы встретитесь наверняка опять в баре, ты будешь пить «Маргариту», клубничную или лимонную, а он – двойной виски со льдом, потому что в фаллоцентричном обществе принято, чтобы самец пил крепкое. Сначала вы недолго поговорите, что называется «за жизнь», ты будешь много шутить, как делаешь всегда, когда стесняешься. После второго бокала он с байронической грустью уставится на снег за окном и начнет погружать тебя в свой экзистенциальный кризис. Как опытный инструктор по дайвингу несмышленого ученика, который так смешно выпучивает глаза под маской для плавания и боится, что ему откусит ногу тигровая акула, хотя урок вообще-то проходит на арендованной дорожке бассейна в Сокольниках. Ты будешь сидеть напротив и думать: «Такому мужику и так не повезло!». И поблескивающее на его пальце обручальное кольцо вдруг покажется тебе Соломоновым перстнем, на внутренней стороне которого наверняка прячется гравировка «Пройдет и это». После третьего коктейля ты распустишь волосы, встряхнешь ими, как цыганка, и начнешь читать стихи, потому что уверена – это сексуально. Выберешь что-нибудь емкое и выбивающее из седла, например, «Больную розу» Блейка. Я помню, как на журфаке ты написала реферат «Аутоэротизм как космогонический принцип», много его, Блейка, цитировала и употребила слово «мастурбирующий» семь раз на трех страницах, после чего тебя чуть не выгнали, хотя ты ничего ТАКОГО не имела в виду. Мужик решит, что ты с серьезным прибабахом, но вслух скажет, что у тебя губы красиво блестят. Потом вы будете целоваться в такси, и ты сама предложишь поехать в отель, причем таким специфическим тоном – небрежным, словно ты древнее кровавое божество, ежедневно пожирающее сердца мужчин и отхаркивающее их черепа. Сердца на вкус разные – в одном ты чувствуешь соленую и пахнущую синим океаном устричную мякоть, другое похоже на чизбургер из придорожной закусочной – ты о нем и не вспомнишь через сутки, но оно способно наполнить кратковременной тяжелой сытостью. А черепа – одинаковые все, валяются у твоих ног бесполезной шелухой.

– Пока мне все нравится, – назло Лере, добивавшейся эффекта противоположного, сказала я. – Ты же знаешь, саморазрушение – наше все. Тем более с темноволосым и темноглазым, да еще и под лимонную «Маргариту». Что же будет с нами потом? Чай-кофе-пасадобль или сказочка о Петре и Февронии?

– Ага, разбежалась, – хмыкнула она. – Вы какое-то время будете мыкаться по отелям, которые будут становиться все дешевле. Потом поедете отдохнуть – куда-нибудь на другой конец света, чтобы ненароком не встретить друзей его жены. А потом, рано или поздно, ты поймешь, что это бег по кругу. Стадион комфортабельный, навороченные кроссовки, все дела… Но суть дела от этого не меняется. И тогда ты снова позвонишь мне – чтобы сообщить, что он оказался мудаком.

– И мы пойдем в бар и закажем по двойному виски, потому что плевать мы хотели на координаты фаллоцентричного общества, и еще потому что инфантильными коктейлями можно только начинать отношения, а заканчивать – чем-нибудь крепким.

– Так и будет. Если хочешь, можем сэкономить время и встретиться на виски прямо сейчас.

– Браво, подруга. Только вот с какой стати я должна отказываться от бега по кругу в комфортабельных кроссовках, если я все равно не верю в то, что горожане вроде нас привыкли называть «любовью»? И считаю институт брака давно почившим.

– Дело твое, – флегматично согласилась Лера.

– Кстати, его зовут Олег, он действительно брюнет, у него красивые крупные руки и мятый пиджак цвета хаки, скоро мы встречаемся на кальян.

Повесив трубку, я встала перед зеркалом, зачем-то накрасила губы алой помадой, которую купила тысячу лет назад, в последний день двадцатидевятилетия.

Я давно заметила, что большинство женщин боится цифры «тридцать», как будто бы пересечение этой черты подобно зловещему вудуистскому ритуалу. Хотя ничего, по сути, не меняется. Но я тоже поддалась массовой панике и даже перестала применять относительно себя слово «девушка». Мои ровесницы шарахались от статуса «женщина» как черт от ладана, им казалось, что это слово похоже на вонзающийся в гробовую доску гвоздь.

И вот я пошла в магазин и купила, во-первых, умопомрачительно вульгарные чулки с блестками, а во-вторых, красную помаду. Это было что-то среднее между предменструальной истерикой и попыткой утвердить в материальном предмете лозунг «Жизнь после тридцати только начинается!». Ни чулки, ни помада так и не увидели белый свет – во всем этом я напоминала проститутку из какого-нибудь портового португальского городка.

Так вот, повесив трубку, я густо-густо накрасила губы. И продекламировала:

О, роза, ты больна!

Во мраке ночи бурной

Разведал червь тайник

Любви твоей пурпурной.

И он туда проник,

Незримый, ненасытный,

И жизнь твою сгубил

Своей любовью скрытной.

Потом вытерла помаду рукавом махрового халата и подумала: «Лера все-таки такая дура. Ну зачем читать Блейка, да еще и про мастурбирующую розу, симпатичным мужикам?»

15 января

Репка. Грустная московская сказка.

В соседней квартире с некими Артамоновыми поселился молодой состоятельный холостяк. У Артамоновых была Варя, дочь на выданье – хорошая девочка из приличной московской семьи. Музыкальная школа, русая коса, бессмысленное, но тяжеловесное, гуманитарное образование, миллион впечатляющих навыков (например, она могла растопить в кастрюле десять «обмылков» и слепить из них новый кусочек мыла, да еще и не простой, а в виде розы с десятками тонких нежных лепестков).

И вот дед Артамонов, генерал в отставке, пошел сватать Вареньку соседу. Взял с собою поллитрушку, как водится, детские внученькины фото и килограмм красной икры. Сидели весь вечер, дед вернулся домой румяный и навеселе, а сосед на следующее утро прислал для Вари корзину нарциссов, но этим все и ограничилось. «Проку от тебя, дед, нет!» – сказала Варина бабушка, заслуженный учитель на пенсии. Напекла гору блинов и пошла к соседу. Тоже прекрасно вечер провела, и они даже вместе посмотрели очередную серию какой-то там «Дикой Розы». Но ничего.

Не захотел перспективный холостяк на Вареньке жениться. Артамоновы подождали пару недель и решились на новый ход – подослали к бедному мужику бабкину подругу, жучку редкостную. Та весь вечер мозги ему промывала, и с той стороны зайдет, и с этой. Но вернулась тоже с пустыми руками.

А потом еще несколько недель прошло, и симпатичный сосед представил Артамоновым свою невесту. Типичную серую мышь – приехала откуда-то из Воронежа и поймала нашего холостяка на сайте знакомств. И теперь живет в его трехкомнатной квартире, водит его «ниссан» и растит ему двоих детей, мальчика и девочку. И ведь выглядит – без слез не взглянешь, мышь она и есть мышь. В общем, просто повезло. Сучке.

18 января

Встреча была назначена в «Петровиче», и это не предвещало ничего хорошего – слишком много связано у меня с этим местом. Впервые я попала туда еще студенткой. Не передать, сколько литров местной «хреновухи» перекочевало в мой желудок, сколько бессонных ночей было потрачено на танцы под «Летящей походкой ты вышла из мая» и странные разговоры с подвыпившими богемными персонажами. И сколько раз я уходила оттуда под утро с кем-нибудь, чье плечо воспринималось надежной опорой и чье лицо казалось сошедшим с портрета Леонардо. Таким же нездешним и одухотворенным. Все-таки «хреновуха» – лучший фотошоп.

На Мясницкую меня вез таксист – вез и бубнил себе под нос, как его достала Москва, пробки, цены, неприветливые люди, толпы. Бубнил не растерянно, а зло, даже не задумываясь о том, что рядом сидит человек, которому может быть неприятно слышать такое о родном городе. Мне и было неприятно. Причем я не то чтобы московский патриот. Я легкомысленно влюбляюсь в чужие города. В Одессу. В Ростов. В Ярославль. В Углич. В Будву. В Амстердам.

И мне симпатичны те, кто влюблен в мой город. Кто приехал, очаровался и остался жить. Некоторые из них – более москвичи, чем я сама.

Но я недолюбливаю тех, кто относится к Москве так, как потрепанная проститутка относится к прошедшему мимо олигарху. Она потянула его за рукав, рассчитывая как минимум на соболя, а он брезгливо дал сто долларов на водку, лишь бы отстала. И вот она жалуется товаркам: мол, что он нашел в этой девке, которая идет рядом, чем я-то хуже, я бы с ним смогла, пусть он старый и вонючий. Которые стонут, как тут все плохо, но продолжают мрачно доить мой город.

Я стараюсь с ними не общаться.

Олег уже ждал меня. Это был хороший знак. Даже удивительно, почему так получилось и это возможно в принципе, но я, будучи великим раздолбаем всея Руси, тем не менее всегда прихожу вовремя. И для меня мучителен московский пятнадцатиминутный люфт вежливости – если ты договорился встретиться в полдень, прийти в четверть первого считается вполне нормальным, в лучшем случае требующим лаконичного «извини» без дополнительных объяснений.

Хотя эти самые объяснения иногда тоже умиляют – например, большинство плюющих на чужое время разводят руками: мол, пробки же. Как будто нельзя поехать заранее или воспользоваться метро, если не умеешь, заглянув в яндекс-карту, время рассчитать.

Олег выглядел уставшим – бледное лицо, тени под глазами, – но улыбался приветливо и тепло. На нем был тот же кашемировый свитер, а на столе перед ним стоял запотевший графинчик с «хреновухой». Я села напротив.

– Привет! Если ты не возражаешь, закажу себе что-нибудь более куртуазное… А то после местных настоек от меня добра ждать не приходится.

– Звучит многообещающе… Очень рад тебя, Саша, видеть… Значит, ты тут часто бываешь?

– А ты, наверное, наоборот. Несвободные мужчины устраивают тайные ужины в клубах, где нет шансов встретить знакомых.

– Вижу, ты большой специалист по несвободным мужчинам и тайным свиданиям. Да расслабься, у меня тут просто переговоры были… Как провела праздники?

– Не поверишь, но за работой. Пыталась написать сценарий сериала.

– Ого, ты еще и сценарист! – восхитился Олег.

– Ах, если бы. Просто периодически рассылаю заявки. Веером. И пока ничего. Может быть, дело в том, что я претендую на обновление жанра. И даже не авторское – подсмотренное у западных студий. Но у нас все такие инертные, Олег. И в журналистике, и в кино. Если сериал, то должны быть засахаренные сопли.

– И тебе приятного аппетита, да!

– Если героиня – женщина, то она должна быть либо немного нелепой и вызывающей снисходительную реакцию, либо кремень-бабой, круче, чем Джеки Чан, но с прилагающимся бонусом в виде горькой доли. И чтобы она выла по ночам в подушку и мечтала избавиться от внутреннего бабоконя, лишь бы было кому пожарить яичницу. Ну и понятное дело, чтобы в финале ей встретился этот гипотетический пожиратель яичниц. И это был бы хеппи-энд…. А мне бы так хотелось, чтобы появился русский сериал с нормальной героиней. Просто современной умной женщиной, не жеманной, не мечтающей загнать в ЗАГС олигарха. Чтобы все как в жизни.

Мы заказали гречку с котлетами – идеальная еда для того, чтобы низвести свидание в жанр бесперспективных дружеских посиделок.

Говорили преимущественно об искусстве – обоим эта территория казалась безопасной. Выяснилось, что мы оба любим старые ужастики студии Hammer, умиляемся Дракуле тридцать первого года и считаем Чарли Чаплина героем скорее трагическим, а Вивьен Ли – самой красивой женщиной из всех, кто когда-либо рождался на белый свет. Разговаривать с Олегом было легко – даже неловкие паузы он умел превратить в многозначительное, наполняющее молчание.

Медленно повышали градус. Я начала с мохито, потом перешла на ужасную маргинальную смесь «коньяк со спрайтом» (студенческая привычка, за которую мне ужасно стыдно).

Он сказал, что купил на аукционе в Лондоне альбом с эскизами театральных костюмов для спектакля «Отверженные» 1878 года. И что никто из друзей его не понял, и все считали, что порвать пачку денег и выпустить обрывки из рук на ветру было бы более красивым жестом.

– А я тоже мастер дурацких трат. Вообще не думаю о деньгах, если вещь для меня что-то значит.

Знаешь, когда мне было тринадцать, я потратила все карманные деньги на автограф Майкла Джексона. Он мне нравился, – призналась я. – А это было очень много денег. Год копила, о велосипеде и роликах мечтала.

– Ничего себе! Где же ты ухитрилась найти автограф Джексона в те годы в Москве?

– Один старшеклассник продавал… Потом, конечно, я узнала, что он сам и рисовал их. Было вдвойне обидно.

И вот, наконец, настал момент, когда я поняла: либо немедленно надо уходить, либо эта ночь закончится не в «Петровиче». Хотя даже наши руки не соприкасались и не говорили мы ни о чем «таком». Но общение было словно на двух уровнях – на поверхности безобидный светский разговор, а на дне – вопросительный взгляд, улыбка уголком губы, и обоим понятно, что все это значит и к чему ведет.

– Знаешь, пожалуй, я поеду домой. Завтра вставать рано, – сказала я.

Через десять минут мы вовсю целовались в такси.

А теперь внимание: пусть риторический, но все-таки вопрос. О чем думают девушки двадцати, тридцати и сорока лет, когда собираются заняться сексом на первом свидании?

Двадцатилетняя девушка думает так: правильно ли я поступаю? Позвонит ли он утром, не сочтет ли меня чересчур легкомысленной? Видят ли капитулировавшие крепости рыцарей, вошедших в них, во второй раз? Или те, сверкая латами, победоносно проходят сквозь, чтобы потом обжиться в каком-нибудь тридесятом царстве, путь к которому долог, опасен и сокрыт молочными туманами?

Смешной философский парадокс: пожалуй, я ни разу не встречала живую двадцатилетнюю девушку, которая и в самом деле мечтала бы о прекрасном принце. То есть они любят об этом поговорить, иногда за бутылочкой полусладкого посетовать подругам на то, что вокруг – сплошь попрыгунчики и ноль – порядочных и надежных, готовых прижать к мускулистой грудной клетке и на руках перенести через Северный Ледовитый океан.

В реальности же этот вросший корнями в землю рыцарь нужен им для единственного простейшего ритуального действа: выпорхнуть из его ладоней и умчаться в голубые дали, трепеща нежными крылышками. И чтобы за спиною осталось его окровавленное сердце. И потом, скорбно сложив брови, рассказывать направо и налево – мол, все-таки я такая сволочь, сломала мужику жизнь.

Если же вдруг у несчастного хватает силы воли подобрать из пыли свое сердце, запихнуть его обратно в разверстую грудь и зашить рану аккуратным хирургическим швом с саморассасывающимися нитками, то в легкомысленные сволочи низводится уже он. Как же так, посмел посягнуть на счастье после того, как мял мои простыни и врал, что на белом свете не найдешь столь упругой и соблазнительной попы, как моя.

Двадцатипятилетние девушки, которые собираются заняться сексом на первом свидании, думают так: уверена ли я в том, что мои трусы и лифчик из одного комплекта?

Тоже загадочное явление: я не знаю ни одну женщину, отвергнутую из-за разномастного белья, но знаю как минимум десяток, однажды отказавшихся от намечающегося секса именно по этой причине.

Тридцатилетние женщины, которые собираются заняться сексом на первом свидании, думают иногда: не посмотрит ли он косо, если я обозначу свою осведомленность относительно отелей на одну ночь? Не все, конечно. Некоторым не страшно пригласить незнакомца на свою территорию, но ни я, ни мои близкие подруги к подобным камикадзе никогда не относились.

И дело тут даже не в том, что мужчина может оказаться Джеком-потрошителем, и следующим утром твою мутноглазую голову с некрасиво вываленным синим языком найдут в мусорном контейнере дворники-гастарбайтеры. Просто квартира, в которой ты живешь одна, уже много лет – это как незащищенное ежиное брюшко, как доверчиво раскрытая навстречу профессиональному хироманту ладонь. Ну зачем мне нужно, чтобы, возможно, случайный прохожий знал, что на прикроватной тумбочке, почти надежно замаскированный книгой «Элегантность ежика», у меня лежит какой-нибудь альманах «Десять тысяч способов омоложения с помощью трын-травы»?

Зачем ему знать, что прямо на обоях, над кроватью, я рисую мандалы шариковой ручкой? Еще решит, что я депрессивная личность, а это в целом не так, хотя рисую я их, признаться, в состоянии подавленном. Зачем ему видеть коллекцию фарфоровых поросят? Магнит на холодильнике, на котором написано: «Я целуюсь лучше, чем готовлю»? Фотоальбомы, в недрах которых можно встретить мою физиономию родом из восьмидесятых, с залакированной до деревянного состояния челкой и синими блестками на веках? Зачем?

Идти к нему – немногим лучше. Однажды я познакомилась с мужчиной эльфийской наружности, с грустными серыми глазами, напряженной морщинкой на высоком лбу, полупрозрачной кожей и пальцами гитариста, а дома у него, на пыльном подоконнике, стояли бутылки из-под пива «Оболонь» и пахло, как в конюшне. Оболонью по эльфам – это жестоко, я так не хочу.

Лучше – безликая чистота гостиничного номера. Это безопасно для психики. Это дарит иллюзию, что мы начинаем все с начала, рождаемся из пены морской. Можно не узнавать героя, можно его придумать, дорисовать.

Женщины же под сорок, которые собираются заняться сексом на первом свидании, не думают ни о чем.

Вот и моя голова была пуста, как у бодхисаттвы. Целовался Олег самозабвенно, а щетина его оказалось неожиданно мягкой – не царапала щеки. В гостиницу мы ввалились живописной парочкой – оба румяные, с чертями в глазах, мое платье наполовину расстегнуто, его галстук съехал набок.

– У тебя паспорт с собой? – спросил он.

Я догадалась, что Олег не хочет «светиться» в гостинице-на-час – женатый человек все-таки. Паспорт у меня был, а на репутацию мне давно плевать. Более того, я убеждена, что с возрастом дурная репутация только украшает.

– Опустошим мини-бар? – только и успела сказать я, прежде чем почувствовала его руки на своей коже, и реальность перестала существовать.

19 января

Утром я завтракала с Лерой в «Старбаксе». Перед нами стояли открытые ноутбуки – мы обе пришли сюда, чтобы имитировать поиск творческого вдохновения. Хотя скажите, о какой вообще музе может идти речь, если Лере надо было написать рекламный материал о встроенных шкафах-купе, а мне – и того хуже – проверить диалоги к очередной серии пошлейшего телемувика на предмет отсутствия ненормативных слов.

В сценарной группе числился племянник генерального продюсера, глуповатый молодой человек, который, кажется, считал себя Валерией Гай Германикой в брюках и пытался взбодрить сериал для пенсионерок словом «бля», вырывавшимся из уст доверенных ему персонажей неуместно, зато с завидной периодичностью.

Но чем хороша работа журналиста и сценариста – всегда можно, нахмурившись, вскричать – не могу, мол, больше работать в этой духоте (тесноте, шуме, холоде, и т. п.), ничего не пишется, пойду искать уединение – быстренько собрать манатки и перенестись в ближайшее кафе. И никто не проверит, чем ты там на самом деле занимаешься.

– Вопрос номер один: «Блейка декламировала?» – с ходу спросила Лера.

– Вот еще. – Я заказала самый большой капучино.

– Мало выпили, что ли? – удивилась она. – Или теряешь квалификацию?

– Ничего я не теряю… Хотя постой. Трусы потерять ухитрилась, прямо в гостиничном номере. Искали, искали – везде. Так и не нашли. Пришлось идти домой как в фильме Тинто Брасса, без белья.

– Фетишист, наверное, – вздохнула Лера. – Спрятал в карман незаметно, пока ты спала… Ладно, фетишизм – это невинная шалость. Я на прошлой неделе познакомилась с настоящим некрофилом.

– Шутишь, надеюсь? – Я поперхнулась кофе.

– Отнюдь. А с виду адекватный мужик, кстати. Адвокат.

– Где же вы познакомились? На похоронах?

– Иди ты. На фотовыставке. Там работа одна была такая странная… Девушка в белом платье в гробу. Постановочная съемка, конечно, и вторично – в стиле «панночка помЭрла». И вот смотрю – стоит возле фото мужик роскошный, задумчивый такой. В очках. Я к нему подхожу, ни на что особо не рассчитывая. Он наш ровесник, как раз время жесточайшего мужского кризиса среднего возраста, когда в качестве прививки требуется платонический, но страстный интерес кого-нибудь от силы шестнадцатилетнего. А вовсе не прожженная кошелка в растянутом свитере от модного бельгийского дизайнера.

– А нельзя было обойтись без того, чтобы похвастаться свитером?

– И вот подхожу я к нему, вручаю свою визитку, привычно притворяюсь журналистом, собирающим мнения о выставке. Ты же знаешь, я всегда так делаю, когда с мужиком каким-нибудь познакомиться хочу. Надежный способ и гарантированно без ударов по самолюбию – никто не будет отказывать журналисту… А он неожиданно заинтересовался и пригласил меня в кафе… И там признался. Что уже третий раз приходит на эту выставку только для того, чтобы увидеть эту девушку в гробу.

– А ты что? – заинтересовалась я. – Какая красивая история.

– Красивая – только когда происходит не с тобой. Я ушла, конечно. Под столом позвонила себе с одного мобильника на другой и соврала, что форс-мажор и надо убегать. Хотя мужик по-настоящему классный был. Лучше бы молчал, честное слово.

– А я его в чем-то понимаю, – помолчав, сказала я.

– Кашеварова, не пугай меня. Или этот Олег – вампир, ночью он тебя укусил, и сначала ты будешь какое-то время нести задумчивую инфернальную чушь, а потом набросишься на меня и обескровишь?

– За остроумие тебе два балла из пяти… Нет, просто романтика увядания – это так грустно и так понятно… Я за это люблю нестабильные времена года. Раннюю осень. Когда понятно, что уже не лето, но еще тепло. И еще носишь босоножки, но уже давишь ими сухие листья. И уже вечером кутаешься в шерсть, но в полдень еще полная иллюзия августа. И когда ловишь такой момент, вдруг понимаешь, как все вокруг ненадежно и хрупко… А те несколько часов, когда тело после смерти все еще выглядит красиво, – это же еще более печально и волнующе. Кожа такая бледная, прозрачная, но на ней еще нет фиолетовых пятен. Руки сложены так умиротворенно, но на самом деле они уже твердые, как у статуи. Ресницы даже, кажется, дрожат, но на самом деле это просто сквозняк. Апофеоз торжественной красоты.

– Кашеварова, мне из-за тебя расхотелось есть рыбные рулетики, – Лера со вздохом отодвинула бумажную тарелку. – Ты-то откуда набралась этой ереси.

– Просто однажды была на похоронах молодой женщины. И на всю жизнь запомнила, какой она была красивой, когда лежала в гробу.

Лера помолчала, уставившись в окно. Мне стало ее немного жаль. Сама я часто почитываю то

Бодлера, то Кастанеду, то Ялома. Неспешные размышления об инстинктах Эроса и Танатоса – мой излюбленный жанр осеннего одиночества. К тому же я веду дневник. Давно заметила, что склонные к письменной рефлексии думают о смерти чаще остальных. Лера же совсем другая – она даже при просмотре ужастиков до сих пор зажмуривается, когда на экране появляется главный монстр. Никогда не забуду, как мы с ней смотрели японский «Звонок» в кинотеатре, – когда Садо выползла из телевизора, Лера вскочила с места и завизжала в такой тональности, что ближайшие к нам десять рядов наверняка поседели и всю оставшуюся жизнь обходили кинотеатры стороной.

– Давай лучше возьмем горячий шоколад, и я расскажу тебе об Олеге, – предложила я.

– А что о нем рассказывать, – пожала плечами Лера. – Я и так знаю, что он не позвонил с утра. И хоть ты этого не ждала, но тебе немножечко обидно, потому что секс был классным. Ты проснулась с улыбкой и улыбалась часов до десяти, когда стало ясно наверняка, что доброго утра желать он тебе не намерен.

– Это такая месть за красивых мертвецов, да? – возмутилась я.

– Всего лишь правда жизни, – на ее лице расцвела улыбка фокусника. – И сейчас ты скажешь, что тебе все равно, потому что это был идеальный секс на одну ночь.

– Конечно, скажу, потому что так и есть на самом деле.

– С одной стороны, да. Но с другой – тебе хотелось бы, чтобы он набрал твой номер.

Уже много лет Лера – мой лучший друг, настоящий товарищ и почти сестра, но бывают минуты, когда я ее ненавижу каждой клеточкой своего существа. Вот как сейчас.

– И в ближайшие три-четыре дня, если он так и не позвонит, ты будешь пить много вина, или чего ты там пьешь по вечерам в одиночестве, и писать плохие стихи, пачками.

Мне было нечего ей ответить, поэтому я со вздохом промямлила: «Ну не такие уж они и плохие», прекрасно понимая, насколько жалко это звучит.

23 января

Олег так и не позвонил. Но, признаться, я и думать о нем забыла. Просто написалось вдруг:

Я чувствую себя как полубог,

Беременный ярчайшей чистотой,

Такой великий, грозный и пустой,

Уткнувшийся затылком в потолок.

Опять курю, не спится. Ранний март.

Вдали вздыхает тихо старый порт,

И города бессмысленный аккорд

Берет невидимый бездарный бард.

Блюзуют полуночные коты,

Мой нимб как ямб – прекрасен в простоте.

Меня желали, жрали – да не те,

Молились – к сожалению, не ты.

И тусклость ламп, и пыльный суккулент,

И стопка книг: Бодлер, Бердяев, Кант,

Луны старинный проклятый брильянт,

И неба темный порванный брезент.

Открой окно, простись и улетай.

Ты – бог, так тих и глух, зато велик.

…Останутся важнейшей из улик

Окурки в банке с надписью «Минтай».

29 января

На самом деле, я прекрасно знаю, откуда растут ноги у всех моих проблем с мужиками.

Дело в том, что меня всегда настораживали положительные люди. Знак «плюс» для меня является чем-то вроде предупреждающего красного пятна на хвосте: не подходи, это существо с большой вероятностью ядовито! Не знаю почему. Но как только в радиусе появляется человек ровный, добрый, спокойный, непьющий – у которого на лбу написано, что он ни разу в жизни не забыл почистить зубы на ночь, что он любит горячий суп и домашние ватрушки, что его никогда не тошнило от передозировки высокоградусным, что есть вероятность его полной деморализации словом «бля», – так вот, когда такие люди появляются, я становлюсь похожа на морского ежа. То есть не нападаю, конечно, просто апатично валяюсь на дне, но если прикоснуться ко мне пяткой, то иглы станут лучшим отпускным воспоминанием.

Зато если вдруг выясняется, что человек этот – истеричка, или на прошлой неделе нажрался в лоскуты и ходил по Мясницкой в женских трусах поверх заляпанных пиццей джинсов, что у него на спине вытатуирован портрет мистера Бина, что в полнолуние он пьет кровь девственниц, а три года назад переплыл Тихий океан в баке для приготовления маринада, – вот тут-то я и расплываюсь в улыбке: мол, Семен Семенович, ура, в тебе есть что-то человеческое!

Наверное, у меня сбиты ориентиры.

Наверное, именно поэтому вокруг меня полно невротиков, алкоголиков, неадекватов, а тихих положительных людей – почти нет вообще.

И поэтому мужчины не звонят мне после сногсшибательного секса. Боятся, что я утяну их в дурдом.

2 февраля

Зарегистрировалась на секс-форуме – скорее, от скуки, нежели в жажде разврата. Мне вообще иногда кажется, что с возрастом я перестала верить в категорию Разврата. В того самого бодлеровского «падшего духа с желтым блеском зрачков», который, снизойдя до моей постели, растерзает меня в клочья, заставит забыть имя свое, растворит все то, что я привыкла называть собою. «Мне дорог этот дьявольский притон, Среди воров, блудниц смогу я насладиться Блаженствами, каких профан лишен». Все как-то упростилось, свелось к примитивной технике.

Может быть, у меня просто изменился гормональный фон – я стала спокойнее и больше не путаю любовь с желанием вознести к потолку сдавленное «аххх». В двадцать пять я с полупинка влюблялась в тех, для кого поиск клитора не является квестом, сопровождаемым раздраженным «на пару сантиметров повыше, пожалуйста… нет-нет, левее». Теперь же…

Вот в прошлом декабре был у меня любовник, у которого получалось разбудить во мне священного дракона с тонкими перепончатыми крылышками. В его руках я становилась пластилиновой – он лепил меня, как маг лепит голем.

Мы возносились к небесам, а потом камнем падали вниз, на потные простыни. А потом он завязывал презерватив узелком и шлепал босыми ногами в кухню, к мусорному ведру, а я смотрела ему в спину и почему-то чувствовала только разочарование. Не были мы с ним одной крови, как-то так.

Он надевал трусы, закуривал, вооружался мобильником и начинал нервно расспрашивать кого-то про какие-то фючерсы и бог еще знает что. А я мечтала об одном – чтобы он поскорее собрал манатки и ушел до следующей, например, среды. И желательно не звонил мне в промежутке между свиданиями.

Он был отчаянно скучен, и в конце концов накопившееся раздражение, точно Георгий-победоносец, убило внутреннего дракона. Нет-нет, мне хотелось не социального единства – взрослые одиночки редко хотят вступить в законный брак, потому что привыкли с остервенением матерого волка охранять свою территорию, – а биологического. Магического даже.

Так вот, зарегистрировалась я на секс-форуме (присвоив ник – Babalon) и, распивая бутылочку полусладкого, принялась читать о чужих проблемах интимного характера. Когда у самой секса нет, это здорово бодрит. Прочитала о том, как одна девушка дотянула с лишением невинности до двадцати пяти и теперь ищет гинеколога, который согласился бы удалить плеву хирургическим путем. Но все ее отговаривают, и с одной стороны, ей жутко обидно, что все сложилось подобным образом, а с другой – не терпится сорвать заветную печать и пуститься во все тяжкие.

Почему-то я вспомнила, как детные подруги соревновались, чей ребенок быстрее заговорит. Кто-то уже спустя шесть-семь месяцев после родов пытался интерпретировать бессмысленные «агу-агу» малыша как сакральный язык, обладающий грамматикой и логикой; кто-то гордился, что годовалый сынишка умеет коряво рассказать частушку «Ладушки-ладушки», а у одной моей приятельницы трехлетняя дочь по имени Дуся все еще упорно безмолвствовала. Вернее, общалась на языке первобытных людей, состоящем преимущественно из гласных звуков разной степени протяженности.

Все этой приятельнице сочувствовали, рекомендовали показать Дусю светилам психиатрии и неврологии, а за спиной называли «бедненькой».

И вдруг в один прекрасный день Дуся заговорила – причем сразу на чистейшем литературном языке, и все юные декламаторы «Мухи-цокотухи» вдруг померкли в сравнении с нею.

Почему-то мне кажется, что с сексуальной отсрочкой та же история (если, конечно, она не обусловлена серьезными психологическими травмами). И эта девица с форума сейчас возьмет и задаст всем жару. И через годик ныне сочувствующие ее неискушенности будут краснеть, если она вздумает поделиться интимными подробностями своих свиданий.

Хотя, возможно, я фантазирую.

Потому что я вообще люблю придумывать людям альтернативную жизнь. Можно сказать, хобби у меня такое.

Еще на секс-форуме я увидела мужчину, который искал ту, чьи ношеные трусики он мог бы носить в кармане пиджака на работу (так и представляю, как на каком-нибудь совещании он с видом безразличным и независимым, жестом фокусника вынимает их и – сморкается? вытирает испарину на лбу? нюхает и убирает обратно?); женщину, которой было бы интересно кого-нибудь отшлепать; мужчину, который мечтает познакомиться с кем-нибудь похожим на покойную Эми Вайнхаус; мужчину, который разместил фотографию собственной задницы (надо сказать, довольно рыхлой и неаппетитной, поросшей редкими рыжеватыми волосами) в надежде кого-нибудь увлечь этой интригой (кого? кого?!).

Еще мое внимание привлекло такое объявление: «У меня гибкая спина и длинный член. Я могу сам сделать себе минет. Меня возбуждает, когда на это смотрит девушка. Если тебе интересно, пиши, созвонимся по скайпу. Я в Германии».

Перечитала трижды, и вдруг во мне проснулась та девушка, которой я давным-давно перестала быть, которая с горящими глазами бегала по городу в поисках приключений. Она врала себе, что ищет любовь до гроба, что мечтает о доме-полной-чаше и боттичеллевских ангелочках, которые выдохнут слово «мама» в ее улыбающееся лицо. Но на самом-то деле ей хотелось именно ветра в лицо, танца в стиле «девочка на шаре» и отсутствия опоры. Потому что любая крепость – это не только надежность, но и стены, за которыми иногда и неба не видать, а девушке той мечталось именно о нем – неважно звездном ли и ясном или низком и плюющемся ледяным дождем.

Потом с девушкой той случилось все то, что и случается обычно с принцессами этого редкого гурманского сорта, – приключения стали восприниматься днем сурка, а теория крепости – величайшей ересью. Чужие крепости либо рассыпались в прах спустя хрестоматийные три года, либо со стороны казались тюрьмами. Когда тебе под сорок и ты привык жить один, даже любой бытовой компромисс воспринимается посягательством на священную территорию.

Но когда я прочла объявление, та девушка вдруг пробудилась во мне и, недоуменно потерев кулаками мутноватые от многолетнего летаргического сна глаза, размяла пальцы и бодро отстучала ответ: «Привет! Не могу сказать, что меня возбуждает самоудовлетворение такого рода. Но мне было бы жутко любопытно на это взглянуть. А еще я не верю, что живой человек может так согнуться!»

Ответ пришел через несколько минут. Мужчина писал, что его зовут Вадим, он давно живет в Дрездене, и жена ушла от него пять лет назад, обозвав извращенцем, он одинок и даже не надеется встретить родственную душу (в этом месте я, хмыкнув, подумала, что таковой могла бы стать цирковая женщина-змея со всеми вытекающими интимными последствиями). Также Вадим прислал фотографию, с которой смотрел на меня печальный брюнет моих лет, с длинными, как у мультипликационной барышни, ресницами.

Терять мне было нечего, и еще через пару минут мы связались по скайпу.

Разговор не клеился, хотя при мне была фляжка с темным ромом. Наверное, все дело в том, что в реальной жизни я общаюсь преимущественно с людьми моего круга – газетчиками, телевизионщиками, писателями, художниками. Нам легко освоиться на территории светской беседы. Можно заговорить, например, о том, знаком ли тебе, брат Вася, тот сорт тоски, который Бергман показал в «Часе волка», – и собеседник непременно ответит, что подобное он испытывает каждый раз, когда пробивает свое имя в блогах яндекса. Ему начинает казаться, что он – кусок беспомощного окровавленного мяса, а вокруг – волки да лисы, голодные и с острыми клыками. Или о том, как Серж Лютен мастерски воссоздает запах тлена и как это может быть красиво в «высокой парфюмерии».

Вадим же преимущественно молчал, ему хотелось перейти к действию.

– Ладно, – махнула рукой я. – Показывай уж.

И откинулась на спинку кресла.

То, что спустя несколько минут явил мне экран ноутбука, будет, наверное, годами сниться мне в страшных снах с юмористическим уклоном. Вадим нырнул куда-то вниз, одной рукой расстегивая молнию на джинсах, а другой поправляя экран, чтобы мне было лучше видно. Китайские гимнасты точно застрелились бы от зависти.

Вот он, эволюционировавший городской нарцисс. Ему недостаточно любования своими идеальными чертами, он алчет прикосновений, в которых не будет ни уважительной осторожности, ни робкого стремления к познанию, – только голод.

Если подумать, это очень грустно.

Хотя признаться, захлопнув крышку ноутбука, я позвонила Лере, вкратце пересказала ей инцидент, после чего мы минут сорок ухахатывались и в конце концов, решили, что такого, как Вадим, стоит передавать из рук в руки в качестве гарантированного антидепрессанта.

4 февраля

Мороз – он как тетушка из Урюпинска.

Сначала его даже ждешь и предвкушаешь.

Вот приедет, мол, тетя, пирожков привезет, анекдотов пошлых расскажет, посидим у камина, повеселимся. Встречаешь его глинтвейном с тертым белым шоколадом и раскрытыми объятиями. Покрасневший нос смешит. Смешно еще идти по направлению ветра в метель – тогда навстречу тебе идут люди, которым неудобно и снежинки в лицо, и у них одинаковое брезгливое выражение на физиономии. Достать из шкафа белую шубу, в которой я похожа на гибрид голливудской звезды восьмидесятых и Филиппа Киркорова.

Еще весело бежать по бульвару вприпрыжку, пока не перестанешь чувствовать пальцы на ногах, а потом зайти в кофейню, заказать горячий шоколад и кофе, отогреваться медленно.

Потом это начинает немного надоедать. Шуба тяжелая. По-настоящему теплой обуви нет. Шапки ни одной нет. Есть только капюшон на одной из курток, но куртка та не прикрывает зад, так что каждое утро приходится делать роковой выбор. Что отморозим на этот раз – уши или жопу? И нос красный – это ни фига не смешно, а некрасиво. И анекдоты пошлые надоели, и пирожки в рот не лезут, и хочется холодного шампанского, а вовсе даже и не глинтвейна с тертым шоколадом. Устанавливаешь скрин-сейвер с Мальдивами и заново смотришь первый сезон «Лост».

А потом в какой-то момент наступает критическая точка под кодовым названием «за. бала эта тетушка». В качестве акта отчаяния начинаешь носить чулки и легкие платья. На улице иногда становится так холодно, что хочется плакать от отчаяния. Притом носить шерстяные колготки и теплые свитера – почему-то еще более тошно, чем чувствовать этот холод.

И уже хочется, чтобы все это размякло и растаяло, ну и пусть будет слякоть.

А вот Апулей считал, что от обморожений помогает примочка из разогретого с маслом «клубня Сциллы».

Вспомнила об этом вдруг, выбежав к овощному ларьку за апельсинами в тонком пальто.

С холодом я справляюсь так:

– имею на плечах шерстяную шаль, это не так раздражает, как свитер, а греет не хуже

– ем оранжевое

– и еще – мед с миндалем

– варю какао с тертым шоколадом и кайенским перцем

– использую пряные духи

– окуриваю комнату лучинкой пало санто

– в дальней комнате ставлю регги – чтобы это было ненавязчиво, а так, доносилось откуда-то оттуда, как будто бы от соседей.

10 февраля

Иногда со мной такое случается. Спонтанные реакции на мир, которые со стороны могут произвести впечатления поступков на грани шизофрении. Но на самом деле в каждом из них есть логика (пусть даже иногда понятная мне одной).

Вот как сегодня. Я шла по Старому Арбату, и вдруг ко мне подрулил человек с деревянным рекламным щитком на животе. Улыбнулся так, как будто мы были близнецами, разлученными в детстве, и вот наконец встретились в студии телепередачи «Найди меня». Он был брюнет, худощавый, цыганистый, с колечком в брови и такой улыбкой, что я взяла протянутую рекламную листовку, хотя обычно ненавижу, когда кто-то вторгается в мое личное пространство и пытается замусорить мою сумку макулатурой.

Это был прекрасный, восхитительный полдень.

Февраль решил ненадолго притвориться поздним мартом – наверное, ему захотелось полюбоваться на голые девичьи коленки и бессмысленные улыбки, появляющиеся на серых лицах москвичей всякий раз, когда они внепланово видят солнце.

Я шла по Арбату и почему-то вспоминала кожу Олега – как она пахла и какой была на вкус. Что-то все же в нем было особенное, черт возьми, раз я время от времени возвращалась мыслями к тем нескольким часам, что мы вместе провели. Без сентиментальности вспоминала. А так, как гурман иногда рисует в воображении недавно поглощенный стейк.

И вот шла я, бессмысленно улыбаясь тем, кто ловил мой взгляд, и вдруг дорогу мне перерезал тот молодой человек с рекламным щитом на животе. Прищурившись, я прочитала надпись: «Салон татуировок. Первое посещение – 20 % скидка».

– Девушка, я точно знаю, что вам нужно. Если вы сделаете тату сегодня, она принесет счастье.

– Тебе? И не сомневаюсь, ты ведь наверняка получаешь процент с каждого клиента, – рассмеялась я.

Но почему-то не прошла мимо, так и осталась стоять рядом. Ну и он почувствовал близость человека с пластичной психикой и начал меня обрабатывать – непрофессионально и наивно, зато горячо и трогательно.

– Неужели вам никогда не хотелось сделать тату?

– Да у меня есть две. В молодости почти всем хочется.

– Молодость можно продлить, – это был запрещенный прием, но я ему простила.

Когда мне самой было восемнадцать, сорокалетние мечтательные женщины тоже казались мне инфантильными старушонками. Грустный закон точки восприятия.

– У нас офигенные мастера, честное слово! И технику безопасности соблюдаем на все сто. Вы не пожалеете, а потом вернетесь, чтобы сказать мне спасибо… И возможно, даже купите кофе, потому что очень уж я замерз тут.

– Ну ты и жук колорадский, – усмехнулась я. – Ладно… Тебе повезло, я в режиме «поиск приключений». Давай флайер, зайду посмотреть, что у вас там за салон.

– Ура! Только вы скажите, что от Мавра пришли.

– Ты не раскатывай губы – я ведь, может, только посмотрю. – Я приняла из его рук красочную визитную карточку. – Тоже мне, Мавр.

Но спустя несколько минут я уже сидела в кресле, похожем на стоматологическое, и молчаливый суровый бородач тонкой иглой рисовал на внутренней стороне моего запястья красивые «готические» буквы:

«Но не насытившаяся»

Получилось очень красиво.

12 февраля

Смотрела на заживающую татуировку и написала сказку о том, как мы себя меняем в надежде стать счастливыми.

Русалочка. Грустная московская сказка.

У Русалочки из сказки Андерсена был хвост вместо ножек, а вот у Русовой Аллочки из Отрадного вместо красивой груди были только два прыщика да коллекция бюстгальтеров с поролоновой прослойкой. Аллочка стеснялась своего подросткового сложения, ведь ей было уже слегка за тридцать. Но особенно не мучилась – на каждые очертания найдется свой гурман.

Личная жизнь Аллы была не то чтобы бурлящим океаном с сиренами и электрическими скатами, но и не застойным болотом с протухшей ряской и квакающими жабами. Было замужество – неудачное, короткое, студенческое. Случались романы и просто любовники. Все было в целом неплохо, пока не угораздило Аллочку влюбиться в генерального директора рекламного агентства, в котором сама она служила скромным менеджером. Директор был прекрасным принцем. Даже лучше. Богом он был – глаза зеленые, кудри шелковые, осанка Аполлона, пахнет степями и соснами, голос – что плотный бархат.

В его присутствии Аллочка цвела и млела. Принц был холост. Но общением с женщинами не пренебрегал. То с одной в свете появится, то с другой. Все они казались Алле кикиморами, не умеющими двух слов связать. У одной из них уши были вечно заткнуты плеером, и когда она проходила мимо, до Аллы доносились отзвуки хитов группы «ВиаГра». И сама девица была похожа на солистку этой группы. Холеная, с нагло выпирающей из глубокого декольте округлой грудью. Да что уж там, вообще-то все любовницы принца были похожи на солисток группы «ВиаГра». Должно быть, ему нравился такой типаж.

Однажды Алла написала ему имейл, анонимный. Файл со своими любимыми стихами – там и

Бодлер, и Бродский, и Цветаева даже. Хотя это даже не безрассудство, а концентрированная глупость – лезть с Цветаевой к мужику, у которого трехдневная небритость, клюшки для гольфа в багажнике авто и любовницы, похожие на невесту кролика Роджера.

Почти год маялась русалочка – все думала, вдруг отпустит. Тоннами скупала книжки по позитивной психологии, все они, казалось, были написаны одним, весьма поверхностно смотрящим на мир, автором. Начала курить – хотя в ее возрасте обычно, напротив, бросают. Отбелила зубы. Купила четыре шелковых платья, все красные. Даже пару раз испробовала целительную силу случайного секса. Не помогло. Ничего не помогло. И тогда Аллочка решила – не зря буддисты считают, что бытие есть страдание. Она готова пострадать за призрачную возможность разделить хотя бы несколько дней бытия с ее Богом. И она записалась на консультацию к пластическому хирургу – выбрала лучшего. Грузин, пожилой, ласковый такой, с мягкими ладонями. Смотрел на нее по-отечески. Алла сдала анализы, сделала флюорографию, и вот уже улыбчивая медсестра ставит ей капельницу с успокоительным.

И через несколько недель русалочка приходит на работу – новое декольтированное платье, осанка Майи Плисецкой, светлые пряди в волосах. Все восхищаются, но за спиной, конечно, перешептываются – женский коллектив, куда деваться. Все заметили, что Алла уходила в отпуск подростком, а вернулась – Анджелиной Джоли.

– А ты знаешь главную новость года? – во время первого же кофе-брейка, прищурившись, сообщает ей секретарша Людочка. – Шеф-то наш женится!

Кофе, обычный остывший капучино, вдруг становится огненной лавой, выжигающей ее нутро.

– Как?.. На ком?

– Да на дизайнерше, которая работала с нами в февральском проекте! Помнишь? Швабра такая… Никто и не подозревал, что между ними есть что-то. Она же вообще не в его вкусе, тощая, как сельдь!

Аллочка помнила. Черноволосая дизайнерша, побрякивающая серебряными браслетами, томная, хриплоголосая, курящая, с глазами оленя. И фигурой Твигги. Дизайнерша не то чтобы не стеснялась отсутствия пышных форм – наоборот, подчеркивала это обтягивающими силуэтами. Она была похожа на парижанку. Прямая, тонкая, как маятник.

Русалочке вдруг показалось, что под ее модным платьем, обтянутые дорогим шелком, спрятаны футбольные мячи. Захотелось снять кожу, пнуть их в направлении чьих-нибудь ворот и умчаться в дальние дали. Как Маргарита – невидимой и свободной.

В тот вечер Аллочка долго отмокала в пенной ванне. Ей вдруг вспомнилось, как несколько лет назад, по совету одной из бессмысленных «позитивных» книг, она записалась на прием к психотерапевту. Седобородый врач спросил, в чем ее проблема, и Алла, застенчиво улыбнувшись, ответила: «Тоска».

«А в чем она выражается?»

Русалочка тогда промолчала. Врач пытался ей помочь:

– Вы раздражительны? Плаксивы? Вам хочется убить себя?

Она помотала головой – нет, нет и нет.

– Я вообще никогда не плачу.

– Никогда? – казалось, он даже удивился.

– Никогда. С самого детства. Не могу заплакать, и все.

Она вспомнила об этом, лежа в ванне, потому что вдруг почувствовала влагу на своих щеках и с удивлением поняла, что та не имеет к хлорированной водопроводной воде никакого отношения. Это были настоящие слезы, крупные, горячие.

Русалочка закрыла глаза.

В ту ночь ей снилось, что ее качают сильные соленые руки родного океана, что вокруг нее – только нежные изумрудные волны и медузы, прозрачные, как хрустальные шары.

14 февраля

Коллега прислала картинку – фотографию с археологических раскопок. Западный Азербайджан, шесть тысяч лет назад, два скелета в яме. Скелет побольше, с проломленной головой, в безвольной позе на спине, и скелет чуть поменьше, нежно его обнимающий и тянущийся безгубым ртом к давно мертвому костяному лицу.

Так это было трогательно. Моя лучшая «валентинка».

В полдень в дверь позвонили – пришел курьер и принес охапку лилий. Я всегда любила лилии, в отличие от большинства, у которого голова раскалывается от их навязчивой одурманивающей сладости. В приподнятом настроении набрала в самую большую вазу воды, поставила цветы, расправила, осторожно погладила пальцами лепестки, представила себе дарителя, безнадежно в меня влюбленного, молящегося на мой светлый образ и еженощно выдыхающего имя мое в пропитанную слезами подушку. Может быть, он читал колонки в «Новостях Москвы» и его вдохновил мой образ жизни. Мое отсутствие стен.

Одной моей знакомой писательнице анонимная поклонница прислала белоснежную норковую шубу, новенькую, с этикетками – просто в знак благодарности за труд, ничего не требуя взамен, даже обратной связи.

А Лере однажды на работу принесли шоколадный тортик, который выглядел как восьмое чудо света. Воплощенная нежность на изящной фарфоровой тарелочке. Нам тогда было еще по двадцать с чем-то лет, денег на эксклюзивные пирожные в наших кошельках не водилось, и в обеденный перерыв мы уединились в чьем-то пустом кабинете и молча вкушали эту тающую на языке пищу богов. А потом нас так скрутило, что остаток дня, весь вечер и даже половину ночи мы провели в соседних кабинках офисного сортира. Выяснилось, что тортик был напичкан сильным слабительным, а прислала его жена баскетболиста, с которым в то время моя Лера крутила роман.

Но человек, который предпочел нежные декадентские лилии популярным розам и бюджетным хризантемам, просто не может оказаться чьей-нибудь обозленной женой.

Возможно, он даже похож на Ника Кейва или покойного Дэвида Кэрродайна.

И тут из самой сердцевины букета выпала записка.

Дорогая Кашеварова!

Я тебя люблю по-настоящему, в отличие от всех мужиков, которые говорят это тебе, когда сомневаются, действительно ли ты собираешься им дать. И буду любить всегда!!! Твоя Лера.

P.S. Надеюсь, что от лилий у тебя не разболится голова.

Я улыбнулась и полезла в Сеть – надо заказать на адрес Леркиного офиса самую большую и сочную пиццу.

Да, кстати, Олег так и не позвонил, – но не могу сказать, что я на это рассчитывала.

18 февраля

Лет пятнадцать назад я бы расстроилась. Любовник, так и не позвонивший после единственного секса, – какой жестокий удар по женской самости. Да, лет пятнадцать назад я бы придумала тысячу причин, каждая из которых была бы большим поводом для затяжной депрессии, чем предыдущая.

Наверное, я плоха в постели. Или у меня ноги были недостаточно гладко выбриты. Или моя грудь в дорогущем вандер бра выглядела аппетитно, а вне оного утеряла соблазнительность очертаний. Когда тебе чуть за двадцать, ты никак не можешь отделаться от детского самоощущения центра Вселенной.

И все неприятности записываешь на свой счет, это естественный побочный эффект. Когда тебе уже под сорок, ты прекрасно понимаешь, что ты вообще ни при чем. Он больше не хочет с тобой общаться, но ты не виновата. Могло случиться все, что угодно – от маловероятного «впал в экзистенциальный кризис и уехал в Перу пить священную аяхуаску» до банального «помирился с женой». И да, конечно, он мог встретить кого-нибудь еще, кто показался ему более интересной, чем я. Это тоже нормально.

Мы, жители мегаполиса, вообще избалованы огромным выбором себе подобных, мы не дорожим случайными отношениями и считаем почти неприличным цепляться за людей.

Олег не позвонил, и я почти о нем не вспоминала.

Почти. Все-таки в постели он был богом.

Я решила пойти в какой-нибудь модный бар и снять самого роскошного мужика из тех, кто на меня польстится. Выбрала красное шифоновое платье, туфли с шипами и хищные духи с туберозой в основе. Мне хотелось быть пожирательницей сердец. В глубине души я мечтала о реванше за Олега. Подарить кому-нибудь восхитительную ночь, а утром, пока он спит, тихо уйти, что-нибудь написав губной помадой на зеркале в коридоре. «Ты милый. Саша». Или нет. Лучше так: «Тирания человеческих лиц отступила, и я могу страдать только от самого себя. Бодлер». Хотя на такую длинную цитату уйдет весь тюбик помады.

Пусть лучше будет просто смайлик. Бесхитростный смайлик – и в нем будут и благодарность за ночь, и невозможность новой встречи, и безысходность одиночества, которое приросло как вторая кожа, и надежда на то, что обошлось без боли, и эта самая боль, как она есть. Главное – во время свидания держать язык за зубами и не сболтнуть лишнего о себе, чтобы он не смог найти меня на фейсбуке и написать на моей странице: «Какого хрена ты испачкала мое зеркало губной помадой?! Куда я могу прислать счет из клининговой компании?»

Уже накинув пальто, позвонила Лерке.

– Не хочешь проветриться? Я еду в «Нунинг».

– А, раны зализываешь, – усмехнулась она. – Зачем я тебе там нужна. Веселись и делай глупости. Только смотри, чтобы тебя не обокрали и не изнасиловали.

– Какая-то ты сегодня мрачная. Что-то случилось?

– Ничего особенного. Меня мужик кинул. Познакомилась на прошлой неделе с мужиком. На редакционном задании, как обычно. Он спортивный менеджер и похож на звезду футбола. Такой весь, знаешь, прилизанный, но в то же время дико мужественный. И вот сегодня договорились пойти в кино, и тут он звонит и говорит, что растянул колено.

– Ну ты даешь, – рассмеялась я. – Как маленькая. А вдруг он правда растянул колено.

– Я не как маленькая, я нашла его в фейсбуке, еще на прошлой неделе, – мрачно сказала Лерка. – У него там был статус «все сложно», а теперь поменялся на «в отношениях с» – и ссылка на какую-то овцу, похожую на Синди Кроуфорд.

– М-да… – протянула я. – Ну так и пойдем. Найдешь себе нового, в сто раз лучше.

– Я сижу с маской из овсянки и яйца на роже и смотрю «Техасскую резню бензопилой».

– Это аргумент, – согласилась я. – Ладно. А я надену что-нибудь вульгарное и выпью как минимум восемь порций виски или рома. Если что, ты знаешь, где меня искать!

В «Нунинге» было, как всегда, многолюдно.

Не успела я допить первый из батареи запланированных виски, как ко мне подошел какой-то француз – как большинство своих сограждан, он был похож на художника, хотя на деле мог оказаться кем угодно, от полицейского до строителя. У него были буйные кудри и клетчатый пиджак с кожаными заплатами на локтях. Он представился Полем и сказал, что я красивая. «Недавно приехал», – усмехнулась про себя я, глядя в его голубые глаза за поблескивающими стеклами дорогих очков. Экспаты, оказавшиеся в Москве, проходят одно и то же колесо сансары. Сначала они по инерции заводят два, максимум три, романа с женщинами, похожими на их соотечественниц. Потом что-то переключается в их мозгах – они дуреют от доступности ярких, вульгарных, всегда тщательно накрашенных, с тоскливым вопросом в красивых глазах женщин. И начинают они ходить на свидания с блондинками в леопардовом, изредка даже женятся.

Мы выпили по ром-коле, потом – еще по одной. У меня было настроение «эх, прокачу», хотелось не просто драйва, а размашистого расточительного веселья, как в фильме Софии Копполы о Марии-Антуанетте, – чтобы рекой лилось шампанское, чтобы серые рассветы съедали ночь, чтобы под глазами залегли синеватые тени, а все окружающие смотрели на меня с влюбленными улыбками и я купалась в этой легкомысленной приязни как в целительной жемчужной ванне.

– А поехали в караоке! – сказала я.

Поль был явно непривычен к такому количеству спиртного, на его лице появилось умилительное выражение беспомощности, и он послушно поплелся за мной. В гардеробе какая-то блондинка в блестках, даже не пытаясь понизить голос, задумчиво протянула нам вслед, обращаясь к подружке:

– Ну ты посмотри, как надо! Француза сняла. Ловко она его обработала, а ведь бабе явно не меньше сорокета. Смотри, он вообще готовченко, сейчас отведет его в гостиницу и кошелек спиздит!

Таксист запросил втрое дороже обычного, я начала было ссориться, но Поль только махнул рукой и достал из внутреннего кармана увесистую пачку пятитысячных купюр.

А потом я провалилась в ночь, но это было не так, как несколько недель назад с Олегом, – не как будто бы вибрирует сердце, потом дрожание отзывается в кончиках пальцев, а потом ночь накрывает тебя бархатным колпаком, под котором ты существуешь в ином измерении.

Просто пустота.

С трудом разлепив глаза, я поняла, что мутноватая реальность собралась в непривычный пазл – чужой потолок, украшенный вульгарной лепниной в вензелях, люстра из муранского стекла, очертания чьего-то тела под соседним одеялом. Я даже не сразу вспомнила о Поле. Интересно, Мария-Антуанетта, проснувшись, тоже не вполне понимала, кто она? Ей тоже становилось тошно, когда снижалась концентрация брюта в ее крови?

Вспомнилась «Крейцерова соната», о том, как Позднышев говорил, что любовь – это не идеальное и возвышенное, а нечто мерзкое и свиное, то, о чем потом и вспоминать стыдно.

Осторожно выбравшись из-под одеяла, я доплелась до ванной, напилась прямо из-под крана и, стараясь не встречаться взглядом с собственным зеркальным отражением, кое-как привела себя в порядок. Я была похожа на утомленную ночную жрицу – это мятое красное платье, эта размазавшаяся тушь, эти спутанные волосы, пропахшие табаком.

Подумав, я достала из сумки помаду и нарисовала на зеркале в прихожей смайлик.

Я шла по рассветному городу, который постепенно напитывался солнцем, голосами спешащих на работу людей, автомобильными гудками, запахами бензина, пыли, свежей выпечки. За это я и люблю Москву и, напротив, ненавижу тех, кто считает ее бездушным городом, в котором любые отношения, по сути, есть акт купли-продажи. Как они могут не видеть, не замечать, что Москва живая, она похожа на бодрую леди в летах, которая манерно выбеливает морщинистое, но все еще красивое лицо, предпочитает лисьи горжетки практичным футболкам, курит через мундштук, по утрам у нее случается тахикардия, а по вечерам она пьет терпкое вино и подолгу смотрит на закат. Похмельное состояние похоже на глубокую медитацию – я шла по знакомому маршруту и словно сама была Москвой.

– Саша? – вдруг кто-то позвал меня из автомобиля, который, как выяснилось, уже какое-то время ехал вдоль обочины вслед за мной.

Я давно знакома с этим московским законом подлости: лучший способ встретить старого знакомого – выйти на улицу похмельной и непричесанной, в чем-нибудь мятом, в забрызганных грязью туфлях и прыщом на носу, похожим на кнопку тревоги.

Даже сначала оборачиваться не хотела, бездарно попытавшись сделать вид, что я – это не настоящая я, а просто некто, на меня немного похожий (только старше, уродливее и с каким-то странным чувством меры, позволяющим выйти утром в коктейльном наряде). Но преследователь был назойлив. Боковым зрением я видела, как он спешно припарковал автомобиль, и вот уже я услышала его приближающиеся шаги за спиной и была вынуждена обернуться. В тот момент я была готова провалиться под землю – и как со спиралевидной горки в турецком аквапарке, с ветерком проехать по всем дантовским кругам, чтобы пасть на самое дно.

Это был Олег. Мужчина, который видел меня голой всего час с небольшим, что дало ему повод забыть мой номер телефона.

Выглядел он превосходно – как бизнесмен из какого-нибудь калифорнийского сериала. Небрежная стрижка, ироничный прищур, белоснежная рубашка, дорогой костюм, очки.

– А я уже было решил, что это не ты! – весело воскликнул он. – Ты как…как… Короче, Саш, хреново как-то выглядишь.

– Лучше бы ты действительно так решил, – терять мне было нечего, я смотрела прямо ему в глаза. – А я думала, что больше никогда тебя не увижу.

– Только не говори, что обиделась, – поморщился Олег.

– Ну что ты! Будь мне двадцать, я бы точно обиделась, – усмехнулась я. – А сейчас… Ну да, сейчас я тоже обиделась. Но в двадцать это было бы нормально, а так… инфантильно. Не обращай внимание, у меня страшное похмелье, и я несу чушь.

– Это заметно. Может, кофе?

– Ты всерьез считаешь, что я появлюсь в таком виде да хоть в сетевой забегаловке? Больше всего на свете я хочу спать. Еще – умереть. Но это потом, сначала – все-таки поспать.

– Сашенька… – он вдруг протянул руку и погладил меня по волосам. – Так странно, я ведь соскучился. Вот уж не думал, что я еще могу по кому-то скучать.

– Ну да. Ты весь из себя такой циничный и прожженный. Как главный герой романа Барбары Картленд. Привык, что твое сердце холодное, как у похищенного Кая. И вдруг появляюсь такая я. Не то чтобы супермодель и даже наверняка не в твоем вкусе. И ты сначала меня всячески притесняешь и отвергаешь. Потому что на самом деле боишься, что я тебя съем. А потом даешь волю чувствам, мои соски показательно твердеют – эту фазу в псевдоромане Картленд мы никак не можем пропустить. Ну и… – я развела руками.

– Смешная ты. Слушай, у меня идея. Пойдем ко мне в машину, – он взял меня под руку.

Мне ничего не оставалось, как потащиться за ним. Тем более что ноги меня едва держали.

– Кстати, ты в моем вкусе, – сказал Олег, помогая мне забраться внутрь – у него был высокий внедорожник со ступенечкой. – И вполне супермодель. Только не сейчас, конечно.

– Ах, ну да. Если говорить о Картленд, то нельзя упускать из виду и твою жену.

– Ну Саааша… – Он так поморщился, как будто бы я сказала «кариес» или «простатит», а не «жена».

– В романе она бы оказалась холодной стервой, которая изменяет тебе с садовником или маникюристом. Но ты не волнуйся. Это не потому, что меня волнует твоя жена, а потому, что Барбара Картленд – дура.

– Так, Сашка, сиди тут и никуда не уходи, – с этими словами Олег выбежал из машины, и я не успела даже ничего сказать ему вслед, потому что из-за бессонной ночи и концентрации текилы в крови мои реакции были несколько заторможенными.

Я покрутила ручку радиоприемника, нашла Таниту Тикарам. Ее низкий голос был как тяжелое бархатное одеяло, в которое хочется закутаться, как гусеница в кокон, и вылупиться через несколько часов прекрасным мотыльком-однодневкой с просвечивающими на солнце бледными крылышками.

Почему людей тянет друг к другу? Какова природа этой волшебной химии? Когда мне было восемнадцать, я готова была записать в прекрасные принцы почти каждого, к чьим губам мне хотелось прикоснуться. С годами же все больше воспринимала мужчину как объект математического анализа. Пыталась найти подвох. Оставил чаевых пять, а не десять процентов? Жадина, будет экономить на наших будущих детях. Говорит о бывшей девушке, что она – глупая сука? Пройдет несколько лет, и то же самое он кому-нибудь расскажет обо мне, и на лице его будет скорбь, а какая-нибудь нежная дева положит ладонь на его плечо, и это будет знак сочувствия. Дружит с бывшей? Все понятно, наверняка он еще любит ее и при первой же возможности прыгнет к ней постель. С наслаждением ест шашлык, да еще и хлебным мякишем подбирает соус с тарелки? К сорока годам у него будет живот как у байкера с карикатуры и повышенный холестерин.

Постепенно я избавилась и от этой категоричности. Этап максимализма был не менее важен, чем этап безусловного принятия и шор на глазах. К моим почти сорока я научилась просто быть трезвой, без перегибов в ту или иную сторону.

Но иногда отлаженный внутренний механизм восприятия мужчин давал сбой. Как в то утро.

Почему я сижу в этой чужой машине? Что мешает мне уйти? Я почти ничего не знаю об Олеге, кроме того, что его кожа пахнет персиком и солью. Не так-то и мало, с другой стороны.

– А вот и я, – хлопнула дверь, и у меня под носом оказался старбаксовский бумажный стаканчик с кофе. – Я – мастер компромиссов, скажешь, нет?

С наслаждением отхлебнув большой глоток, я откинулась на спинку мягкого сиденья:

– Напиток богов… Ладно, мастер компромиссов. Может быть, поиграешь в моего доброго ангела и отвезешь меня домой? И заодно расскажешь, почему так надолго пропал. Например, честно признаешься, что я плоха в постели.

– Дуууура, – протянул потенциальный добрый ангел. – Ладно, поехали.

И вот мы ехали по набережной, и Олег начал рассказывать: сначала была срочная командировка во Владивосток, а он так тяжело переносит разницу во времени, что какие там звонки. Но он обо мне думал, честное слово. И я даже однажды ему приснилась. Олег спал в продуваемой семью ветрами гостинице на берегу Северного моря, и вдруг рассветный морок явил ему мой образ, и я была в белом викторианском платье, со строгим лицом и букетом лилий в руках.

Инфернальная такая Саша Кашеварова. А потом начались проблемы на работе. Такие проблемы, что даже посвящать в их подробности не хочется. Налоговая, ну ты понимаешь (многозначительное покашливание). А потом он возродился из пепла, окреп, выспался и уже собирался сегодня же вечером набрать мой номер, как вдруг узнал меня в странной вульгарной пьянчужке, бредущей по обочине.

Он запарковался у подъезда.

– Ты – прекрасный сказочник, мне нравится, – зевнула я. – Люблю мужчин, которые умеют плести словеса. Наверное, поэтому у меня всю жизнь и были проблемы в личной жизни. Ладно, пойду я. У меня еще редколлегия в два.

– Но мы же увидимся на этой неделе? Я даже знаю, куда мы пойдем.

– В отель-на-час, вестимо?

– Одно не исключает другого, – он поцеловал мои пальцы. – Из Лос-Анджелеса одна моя хоро-

шая знакомая приехала. Джазовая певица. У нее будет концерт. Пойдем? Надеюсь, ты любишь джаз? Это через неделю.

Вернулась домой и написала стихотворение:

Она сидит на краю стола, болтает ногами,

выпрашивает коньяк,

Рассказывает бесхитростные дела, такой-то —

влюблен, зануда, такой-то – дурак.

Она пьет кока-колу, смеется, обмахивает

горячие щеки тетрадью,

Она носит такое в школу, что русичка

вчера почти всерьез назвала ее блядью.

Смешно.

Я курю и смотрю в окно.

Не до нее.

У меня – свое.

Она пьет кока-колу и плачет, мальчик

по имени Гоша

Проводил ее дважды домой, и они целовались

в прихожей,

И он был – ну такой, понимаешь, Маш,

ни на кого не похожий,

А вчера – понимаешь, мимо идет, да еще

с такой наглой рожей

И, рыжей дылдой, а у нее – понимаешь? —

пятый размер груди.

Я говорю ей: все у тебя впереди.

Но она не верит, что без мальчика по имени Гоша

Впереди может быть вообще что-нибудь хорошее.

Ей было четырнадцать позавчера,

Она еще и не фамм ни хера,

Но считает себя фамм фаталь,

Курит в форточку. Смотрит вдаль

И не замазывает морщинки с утра.

Ей хотелось бы быть не собою, а мною,

Чтобы так не рвало на куски весною.

Чтобы к телу – шелк, к языку – яд, к ногам —

каблуки,

Чтобы с подругами обсуждались в прокуренном баре

Живые, а не киношные мужики,

Чтоб субботние вечера были дурманно легки,

А субботние ночи гнили в безжалостном синем пожаре.

Я не хочу, чтобы мною была она,

Но когда она так отчаянно влюблена,

Я становлюсь вдруг самой себе смешна

И противна. Но я знаю – пройдет,

Когда она попрощается и уйдет,

Забрав с собой кока-колу,

Оставив лед.

22 февраля

А в детстве мне нравилось спрятаться от родителей в магазине и откуда-нибудь из-за угла или из-за вешалки наблюдать, каким растерянным становится мамино лицо, когда ее взгляд упирается в пустоту в попытке найти меня.

У меня была одноклассница, распущенная истеричная девица, которая, чуть что не по ней, начинала угрожать всем подряд самоубийством. Она кричала: «Вот сейчас запрусь в туалете и повешусь!» и математичке, залепившей тройку, и хулигану, вылившему на ее стул клей, и – уже в старших классах – одному несчастному мальчишке, которого угораздило стать объектом ее первой влюбленности.

Однажды так вышло, что на какой-то школьной вечеринке мы оказались в «курилке» (так мы называли один из туалетов на первом этаже, в котором удобно было прятаться от учителей и дежурных по коридору) вдвоем. Только я, она и единственная сигаретина.

Говорить было решительно не о чем. И тогда я спросила:

– Слушай, Оль, а почему ты все время кричишь это «повешусь», в чем прикол? Что ты при этом чувствуешь?

Я ожидала, что она обидится и демонстративно начнет мылить веревку, но Оля, ненадолго задумавшись, ответила:

– Мне с детства кажется, что на меня всем плевать. Я вот возвращаюсь из школы, пытаюсь что-то рассказать матери, а она уткнется в книжку или телик и только говорит: «…угу… угу…» Устает очень. Иногда мне кажется, что я должна умереть, чтобы меня все заметили.

– Тебе, наверное, представляется, как они будут рыдать у гроба, в которым ты красивая, строгая и в белом? Недолюбили, недооценили… – Я затянулась.

– Недооценили… – мечтательно повторила она.

– Но ведь ты этого не увидишь! Тебя уже вообще не будет! Ты никогда не узнаешь, плакали они или нет.

Я ее, Олю, понимала.

В детстве, прячась от мамы в универмаге, я словно играла в мертвеца, получившего шанс увидеть, «как они пожалеют». Растерянность на мамином лице сменялась паникой, и удовлетворенно подмечая, как в ней словно просыпается раненое животное, я чувствовала себя необходимой как воздух. Сейчас, много лет спустя, я понимаю, как это было подло.

Забавная история: однажды я попробовала повторить этот фокус с любовником. Мне было двадцать с чем-то лет, а ему – пятьдесят три. Я была влюблена так, как любят только двадцатилетние – грубо и глупо. Ревновала его к каждому объекту, одушевленному или нет, на котором он задерживал взгляд. Иногда мне казалось, что я готова распотрошить грудь и подать ему к завтраку собственное сердце. Как на каменный алтарь. Он же принимал мои дары не то чтобы снисходительно, но и без полной вовлеченности в процесс. Несколько раз в неделю мы встречались в его квартире, иногда я оставалась на ночь, иногда он водил меня в ресторан или в кино.

И вот однажды, перед тем как отправиться к нему, мы зашли в супермаркет, чтобы купить чего-нибудь к ужину. Он брел с продуктовой корзинкой между рядами, а я тащилась слегка поодаль. Я была веселым молодым щенком, и у меня в голове не укладывалось, как можно тратить столько времени на то, чтобы выбрать вино. Достаточно ведь решить – белое ли, красное, игристое, сухое, сладкое. А он мог четверть часа рассматривать этикетку.

Я решила затеять игру. Спряталась за полку с сырами. Мне очень хотелось увидеть, каким будет его лицо, когда он заметит мое отсутствие. Я надеялась на коктейль ужаса и горечи – мол, неужели она убежала, о, горе мне, старому козлу.

Любовник потащил корзинку к кассе. Я переместилась за стеллаж с фруктами.

Я видела, как он кладет на движущуюся ленту вино, конфеты, упаковку с замороженными улитками… Его лицо было усталым и отрешенным. Я видела, как он складывает купленное в пакет. Принимает сдачу. И – уходит. Уходит прочь. Я поверить не могла, но это действительно случилось – он просто забыл о том, что мы были в магазине вместе. Он очень уставал и вообще был человеком рассеянным. Если бы я терлась рядом, шутила, тормошила его, дергала за рукав пальто – он принимал бы это с лишенной истерики благодарностью. Но я не занимала в его жизни никаких позиций в то время, когда не находилась в его поле зрения.

Это был апокалипсис. Вдобавок моей персоной заинтересовался охранник, которому не понравилось, что девушка в дешевой куртке трется возле лотка с маракуйей.

Наверное, это был самый унизительный момент во всей моей жизни.

22 февраля

Я собиралась на джазовый концерт.

Олег видел меня трижды. В первый раз – в стареньком кардигане, во второй – в невнятных джинсах, сохранившихся еще с журфаковских времен (в последнее время меня редко тянет приодеться ради свидания; почему-то «наряды» и «свидания» оказались разведенными по разным углам разновидностями досуга – самоценными). В третий раз – лучше промолчать, я была похожа на гулящую бабенку из Конотопа.

И вот я стояла перед шкафом и не знала, что выбрать: шелковое винтажное платье Ги Лярош в принтах (я в нем выгляжу богемно и ярко, как завсегдатай мастерской Энди Уорхола) или пыльносерое платье, к которому подходит жемчужная нить, декадентский макияж и загадочный взгляд?

Я люблю наряды. У меня около пятидесяти платьев. Одна беда: воспринимаю каждый акт самоукрашательства как отдельное событие. У меня не получается сделать это обыденностью и вписать в будничную жизнь. Хотя, наверное, пора бы – к сорока-то годам.

Как бы мне иногда хотелось быть инженю пи-пи. Вот у меня есть приятельница, она каждое утро принимает минимум восемь биодобавок, потом выжимает свежий цитрусовый сок, пьет травяной чай, потом готовит восемь контейнеров с полезной маложирной едой – на целый день, и перед работой дует на йогу, или на пилатес, или в бассейн.

У нее такое мелирование, такое. Даже брови ей мелируют раз в две недели. А какой нежный у нее голос, и как она спокойно разговаривает, а спину она держит как балерина (может, у нее там скотчем кнопка примотана канцелярская).

И у нее никогда не бывает заусениц и затяжек на чулках, у нее никогда не заканчивается крем, потому что есть заначка, и она даже подумать не может о позднем ужине, и ее алкоэксперименты дозированы и ограничиваются дорогим шампанским, в котором плавает какая-нибудь клубничина.

И если у нее загар – то легкий, ирисочный, золотой, и вообще, она ведет себя так, словно участница реалити-шоу и круглосуточно находится под прицелом камер. Ни одного невыверенного жеста, ни одного. И была бы она дурой или хотя бы просто содержанкой, тогда можно было бы, сложив губы утиной гузкой, припечатать: «дура!» или «время некуда девать» и пойти себе спокойно нервно ковырять свои заусенцы. Нет, она как раз умница, умница на все сто.

А вот я никак не избавлюсь от привычки неуместно и громко смеяться. И когда я на морозе или выпиваю, у меня фатально краснеет нос. И шутки у меня преимущественно пошлые. И я ем конфеты по вечерам – бельгийские ракушки и ротфронтовские соевые батончики. А вчера, вообще, взяла и заказала пиццу, практически на ночь. И так хорошо мне было – сидела в постели и разве что руки о наволочку не вытирала. Я люблю кататься с горки – нет, не сноуборд, а просто на заднице.

Не умею соблюдать дистанцию. Если мне нравится человек, кидаюсь к нему с непосредственностью лабрадора. Витамины принимать забываю, никак не куплю новый крем для лица, а старый закончился неделю назад. Никогда не знаю, сколько у меня денег. Если лень идти за бокалом, а хочется вина, могу пить из горлышка, как алкоголик.

Даже не знаю, что это было, любуюсь я сейчас собою или публично отхлестываю по щекам.

Просто сегодня утром случайно встретила эту знакомую на улице и вдруг подумала: вот было бы здорово попробовать стать ею на пару дней или даже на целую неделю.

И ведь чем старше становишься, тем более странной и нелепой кажется сама идея самоукрашательства. Хотя, казалось бы, зеркальное отражение дает все больше поводов для. Но то ли именно к сорока ты наконец нащупываешь тот священный внутренний стержень, который позволяет вообще никак не соотносить свою личность с блеском волос или вскочившим на носу прыщом. То ли естественной защитной реакцией на этот сумасшедший город становится буддийский пофигизм.

Вот было мне пятнадцать, я даже к мусорному контейнеру не выходила без каблуков и блеска для губ. Я уговорила родителей подарить мне шелковое кимоно с драконами и тапочки на платформе и по дому вышагивала этакой томной дивой. Не знаю, почему мне было настолько неуютно наедине с собственной личностью, что все время хотелось от нее отпочковаться, сбросить ее, как змея сбрасывает старую шкуру. Все время быть «в образе».

Я нарочно понижала голос на пару тонов – мне казалось, так звучит взрослее и сексуальнее (пока однажды юноша, которым я любовалась издалека, не сказал кому-то, что у Кашеваровой тембр как у трансвестита). Один из первых журналистских гонораров я потратила на темно-вишневую помаду Диор. Помню, я тогда прочитала роман Натальи Медведевой «Отель “Калифорния”» – история ее эмиграции в Америку. И там было про то, как, попав, кажется, в Вену, она первым делом неосмотрительно спустила скудные доллары на такую помаду.

Соотечественники, временно делившие с нею этот ненадежный плот, ее осуждали: легкомысленная транжира, мол. А для нее, молоденькой и легконогой, это был талисман, символ новой жизни. Вот и я осторожно прикасалась к обветренным губам помадой, которая казалась то ли волшебной палочкой, преображающей золушек в принцесс, то ли пришельцем из далекой галактики, где все женщины немного похожи на молоденькую Катрин Денев. Шла по улице с вишневыми губами и чувствовала себя немножечко кем-то другим – хотя на самом деле выглядела дура дурой, потому что темная помада странно смотрится на детском лице.

В двадцать я мнила себя дивой декаданса. Густо красила ресницы на ночь, чтобы к утру получить художественно осыпавшуюся тушь. «Художественно» получалось не всегда – очень подозреваю, что я была похожа на малолетнюю пьянчужку, но мне самой нравилось.

В двадцать семь я нашла под глазом первую морщину, и это был апокалипсис в миниатюре. Сейчас смешно вспоминать, да. А тогда я проревела всю ночь. Обнаружение этой линии, которая, как казалось мне тогда, поделила мою жизнь надвое (оставив позади беззаботность, ночные мохито в любимом баре, легкомысленные свидания и волшебное ощущение, что ожидающая дорога гораздо длиннее пройденной), неудачно совпало с крушением романтических планов относительно одного персонажа по имени Яков.

Всегда я влюблялась в ненадежных мужчин, черт побери. Мне казалось важным, чтобы они были легкокрылыми. Чтобы были способны устроить мне свидание в парке «Коломенское» в четыре часа утра, чтобы в ответ на мое: «А давай рванем в Питер? Вот прям сейчас?» не таращили испуганно глаза и не говорили тоном директора школы для дебилов, что, мол, им завтра на работу, а с улыбкой и огнем в глазах отвечали: «А давай!»

Мне нравились мужчины, из щиколоток которых словно росли невидимые меркурианские крылышки. Новоформатные московские хиппари. Те, кто, кажется, собирался жить вечно – иначе с какой бы стати они с такой щедрой беспечностью прожигали жизнь. Мне нравились те, кто мчался в дальние дали на спортбайке или велике, ловя ветер разгоряченным лицом. Кто заплывал в море на три километра от берега и там целый час лежал на воде, раскинув руки и ноги, наблюдая за медленным вальсом облаков. Мне нравились те, кто носил кеды с разными шнурками, кто мог затащить меня в туалет ресторана, чтобы быстро заняться сексом, кто мечтал стать пиратом или кладоискателем. Те, кто выращивал травку на подоконнике и умилялся сиамским котятам, те, кто не расплескал внутреннее небо, и оно лучилось из их широко распахнутых глаз.

С такими мужчинами интересно, и любовь их похожа на американские горки. Но как же это все ненадежно. Dance macabre на хлипком мартовском льду.

На джазовый концерт я решила отправиться в черном бархатном сарафане, который когда-то купила на блошином рынке, и массивных серебряных украшениях с претензией на готику. Мило, не вычурно, интересно. И даже заставила себя накрасить глаза ярче, чем обычно. У меня от природы хорошая фактура – может быть, поэтому так отчаянно лень искать обходные пути, чтобы быть в чужих глазах выше, стройнее и с более раскосыми глазами.

А может быть, буддийское спокойствие возраста. Кто там говорил о кризисе сорока? Ха, Коко Шанель считала, что те, кто не стал красавицей к тридцати, – глупы, а я бы выразилась еще более категорично: тем, кто в сорок так и не стал уверенным в себе, надо меньше думать о наружности и больше читать. Или хотя бы записаться на серию консультаций к психотерапевту юнгианской школы. Но нет, они предпочитают в панике бежать в косметический магазин и переплачивать втрое за очередную уловку маркетологов – будь то блески для век, которые якобы сделают глаза сияющими, или очередной крем от морщин.

Печально таращиться в зеркало на предмет to be or not to be простительно, если тебе тридцатник, в сорок же внутри должен быть стержень, а снаружи – панцирь.

Потому что на самом же деле то, за что воюют эти часами сидящие на косметических форумах девицы, можно взять голыми руками. Никакие блески для век мелкого помола не сделают глаза более сияющими, чем бокал брюта и стремление к веселью. Готовность рассмеяться – вот что на самом деле возбуждает большинство мужчин, а вовсе не силиконовые вкладки в лифчик.

И вот мы приехали в какой-то загородный клуб, который арендовали специально под концерт заморской дивы, вход был только для своих. Знакомая певица Олега оказалась смешливой темнокожей толстушкой, задорно упаковавшей складчатые телеса в искрящееся сотней блесток платье. На сцене она держалась потрясающе, в очередной раз доказывая теорему о том, что внутренний драйв важнее и молодости, и четкости линий. Все мужчины в зале были ее, и в какой-то момент некоторые из их спутниц даже начали заметно нервничать – я обратила на это внимание Олега, дернув его за рукав, а он, посмеявшись, прошептал:

– Да просто они знают, что у нее за нрав. Огонь-баба. Знаешь, как она обычно поступает? Кажется, что так самозабвенно поет, да? А на самом деле, когда между песнями гасят софиты, она подходит к краю сцены и всматривается в лица.

– Только не говори, что мужа ищет, – прыснула я.

– Не мужа, конечно. Просто того, кто скрасит ночь. Ну, или пару ночей.

– А если человек откажется, она подошлет к нему нанятых головорезов? Если так, она мне нравится. Так делали бандиты в девяностых.

– Да ей и сам никто не откажет. Подойдет, сверкнет глазищами, посмеется, сунет свою визитку. Может прямо при женщине. И ей еще руку пожмет и скажет так ласково: мол, какая вы красивая пара. Мужик млеет и тает, а через несколько часов спроваживает жену на шопинг или куда-нибудь еще, а сам на цыпочках бежит к Сьюзан. Шампанское, люкс, все дела…

– Какая осведомленность, – я толкнула его локтем в бок.

Ревности я не чувствовала, ибо ревность подразумевает некую степень близости, наши же отношения были легкими, как пузырьки в бокале просеко.

– А что, я тоже человек, – подмигнул Олег. —

Хотя это все случилось тысячу лет назад. Еще до женитьбы моей. Я приехал в Лас-Вегас с другом, ну и

В тот же вечер, несколькими часами позже, мы пили вино в баре напротив моего дома – том самом, где некогда и познакомились. Обсуждали и нахальную притягательную Сьюзан, и какого-то долговязого клерка, которого она утянула в гримерную на этот раз (Олег сказал, что ее слабость – мужчины, хоть отдаленно напоминающие Хью Гранта, а у того клерка был столь же кроткий, почти овечий, взгляд), и тему «легких» отношений в целом.

Я призналась, что давно уже завязала с попытками построить что-то похожее на семью. Ну разве что остался призрачный шанс в виде гостевого брака – в этом формате я, пожалуй, могла бы чувствовать себя счастливой и не обобранной. Только вот большинство русских мужчин не очень понимают, как это – штамп в паспорте есть, баба при тебе вроде как есть, но очищать территорию от пивных банок и вездесущей пыли ты вынужден сам. Не очень удобный компромисс. Жить же с кем-то вместе и не чувствовать, что ты предаешь внутреннего пирата и сажаешь его на цепь, можно лишь пару лет. Ну, максимум три.

– Наверное, я кажусь тебе ужасно инфантильной, да? Вообще, я обычно о таких вещах не откровенничаю.

– Да нет, почему же, – Олег поймал мою руку поверх стола. – Знаешь, Саш, я еще в прошлый раз хотел сказать тебе… Иногда ловлю себя на таком странном ощущении…

– Каком же?

– Как будто бы ты – это я.

– Здравствуйте-приехали. – Странное чувство я испытала в тот момент: с одной стороны, мне были приятны его слова, равно как и его смущение, с другой – я была традиционно подозрительна к собственной сентиментальности и всегда поедом себя ела за подобные проявления чувств. Вот так распустишь себя и не заметишь, как окажешься в пучине бесперспективнейшего романа, который несколько лет будет выдавать себя за настоящую любовь. Пока не выпьет все соки из обоих его фигурантов.

– Нет, ты не подумай ничего такого… Просто

все, что ты говоришь – об отношениях, ревности… То, как ты смотришь на мир. Это слишком похоже на меня. Как будто мысли мои читаешь

Вот я сегодня смотрел на твой профиль, когда ты слушала Сьюзан…

– И думал, что ему позавидовала бы сама Анна Ахматова?

– Ну не паясничай, – поморщился Олег. – Нет, я думал, что вдруг эта странная и даже, уж прости, несколько нелепая женщина по имени Саша и есть то, что пошляки называют «половинками»? Та женщина, которая могла бы сделать меня действительно счастливым. Другом моим могла бы стать.

Этого допустить я уже не могла.

– Так, Олег. Ты меня послушай. Сейчас мы с тобой закроем эту тему. Это будет выглядеть несколько искусственно, но лишние сто грамм виски спасут ситуацию, я это точно знаю. Мы выпьем, переживем натянутую паузу и начнем новый разговор о чем-нибудь отвлеченном. А потом поедем в отель и займемся сногсшибательным сексом. А про «половинки» и прочую сопутствующую лабуду даже не будем упоминать. Договорились?

– Поразительно, – покачал головой Олег, который в первый момент выглядел растерянным, но быстро взял себя в руки и кивком головы просигнализировал официанту. – Знаешь, я бы ответил точно так же… Если бы кто-то мне такое сказал, я бы…

– Ну неужели я неясно высказалась? Олег, я по натуре клоун, но умею быть и резкой.

– Понял, понял. – Он улыбнулся подошедшему бармену Василию: – Дорогой друг, принеси нам бутылку «Джек Дэниэлс». И какой-нибудь сок. Мы будем пировать.

1 марта

Нет, это игрушки не для взрослых девочек. Никто не спорит, любовь с ноткой мазохизма – это интересно и даже моментами вдохновляюще. Но пусть этот бесконечный кубик Рубика мусолят те, кто еще не бегал по этому колесу сансары, как ослик за морковкой. Те, кому все в новинку, кто не так циничен, кто верит, что сказки писаны с натуры.

У меня однажды был роман с женатым мужчиной. Я его любила. То есть думала, что люблю, ведь мне было всего двадцать три, а девицы моего типа очень долго путают глубокие чувства и просто сильные эмоциональные переживания. Такие, как я, проходят все круги ада – от истерической ревности до детского желания всецело обладать, – прежде чем учатся любить по-настоящему.

Мужчину звали Петр, он был красивым и нервным, и любил придумывать для нас воображаемую реальность. Будущее, которое никогда не осуществится. Он так и говорил:

– Саша, давай придумаем дом, которого у нас никогда не будет. Пусть он стоит на берегу океана и его окружает вечная весна. Чтобы ни иссушающей жары, ни душного сезона дождей. Тенерифе подойдет, например.

Сначала я включилась в игру неохотно, она казалась мне горькой и бессмысленной. Но постепенно втянулась. И мы рисовали воздушный замок вдвоем, и порой он казался намного более реальным, чем окружающие меня стены.

– И пусть у нас будет сад, но небольшой. Апельсиновый. А к морю будет вести крутая лестница с потерявшими форму каменными ступеньками.

– И старинная мебель из темного дуба.

Иногда Петр звонил мне перед сном и тихо (жена ведь в соседней комнате) говорил: «Я думаю о нашем несуществующем доме», и мне почему-то становилось тепло и спокойно, хотя на самом деле надо было психиатрическую «скорую помощь» вызывать.

О, как я любила наш несуществующий дом, с какой придирчивостью и фантазией я выбирала для него несуществующую мебель. Стоило мне закрыть глаза, и я явственно видела эти крашеные белым стены с трещинками, старинный дубовый комод, в нутре которого прячутся синеватые фарфоровые тарелочки, в апельсиновый сад выходит витражное окно, и когда в него светит солнце, по стенам разбегаются разноцветные солнечные зайчики, похожие на бусины из детского калейдоскопа. Я знала, где дощечка слегка отошла от пола, а где подтекает тяжелый медный кран, несуществующей мне нравилось гулять по этим придуманным владениям, задерживаться перед посеребренным антикварным зеркалом, чтобы увидеть в нем ту, которой я никогда не стану, счастливую, спокойную, ту, у которой все сложилось «как надо».

В какой-то момент Петр исчез из моей жизни, это было предсказуемо и некрасиво – кажется, он придумал, что у жены обнаружили онкологию, хотя на самом деле (я потом узнала от общих знакомых) она просто влезла в его мобильник, прочла наши эсэмэски и устроила ему взбучку. Петра больше не было, но несуществующий дом еще несколько лет стоял перед моими глазами, медленно бледнея. Я старалась о нем не думать, но в то же время мне казалось, что вместе с тускнеющим образом зацелованных океанским ветром каменных ступеней уходит от меня и счастье, каким я его представляла в мои двадцать три.

Как они нас выбирают?

Мне иногда кажется, что маленький мальчик, который живет в каждом взрослом мужчине, – и есть та часть личности, которая занимается сканированием встречных женщин и определением их на полочки внутреннего склада.

Кого-то он идентифицирует как Мать – ему хочется прижаться к груди, рассказать, какие все суки, и чтобы она окормила, в широчайшем смысле слова.

Кого-то – как Девчонку из Соседнего Подъезда. Такую хочется толкнуть локтем, дернуть за косичку, подложить в ее портфель дождевого червяка и бросить шоколадку в ее почтовый ящик. У меня есть подружка, классическая девчонка из соседнего двора. Они с мужем похожи на сбежавших с геометрии школьников. Однажды мы вместе были в Крыму, в мини-отеле были тонкие стены, мы занимали соседние номера, и я имела возможность убедиться, что эти двое хихикают даже во время секса.

Кого-то он воспринимает как Училку Химии – это такой гигеровский Чужой. Нечто неприятное в мятой юбке, с жесткими после химической завивки волосами, пожелтевшими от никотина пальцами, которые больно хватают за ухо и ведут в директорский кабинет, – в общем, нечто такое, что пожрет, похрустывая косточками. Таких женщин они сторонятся (а потом жалуются Маме, какие они суки, а она гладит по голове и ведет есть имбирные пряники).

Кого-то он воспринимает как Самую Красивую Одноклассницу. Которая прекрасна как эльф и недоступна как снежная вершина. Она с другой планеты, и у нее есть щипчики для ресниц, похожие на девайс из инквизиторского пыточного подвала. В них мужчины влюбляются издалека, мечтают о них, прижимаясь к телу девочки из соседнего двора.

Кого-то они воспринимают как Мамину Подругу Тетю Аглаю. Которая вроде тоже инопланетянка с щипчиками для завивки ресниц, но смотрит ласково, иногда гладит по голове, а обнаружив, что у тебя эрекция, хохочет как ведьма. Когда она запирается в уборной, за ней можно подглядывать в замочную скважину. Скорее всего, она об этом знает – иначе с чего бы ей так медленно подтягивать чулки, отклячив при этом попу и высунув кончик розового языка?

Мамина Подруга Тетя Аглая – самый благодарный типаж для того, чтобы «увидеть и пропасть», возможно, навсегда. Потому что в ней алхимическим волшебным образом синтезированы Мать, Самая Красивая Одноклассница и Девочка из Соседнего Подъезда. Но при этом она все-таки самостоятельный вид, а не метис.

4 марта

Я-то, всем давно понятно, злая Баба Яга, которая иногда пастельными балетными пачками, кружевными шалями и карамельными сумочками камуфлирует темную свою сердцевинку.

Но вот на днях я ужинала с Прекрасной Принцессой (далее ПП).

ПП рассказывала об одном из своих бывших, который (насколько я поняла) когда-то ее бросил, а потом случайно встретил, увидел, какая ПП стала роскошная, красивая и успешная, и воспылал. Маме ее звонит, скучает, страдает, иногда балуется художественным самобичеванием в стиле «добби – плохой».

Что говорит по этому поводу ПП (почти цитирую): «…мне бы хотелось встретить его случайно, и чтобы я была замызганной, невыспавшейся и с грязными волосами… чтобы он посмотрел на меня, подумал: “Ну и чучело!” и чтобы его наконец отпустило…»

В этом месте я даже расцепила пальцы, сжимавшие сочный кусок пиццы, потому что этот пассаж был достоин аплодисментов.

Потому что классической Бабе Яге в такой ситуации видится следующий видеоряд: «…мне бы хотелось встретить его случайно, и чтобы он – ну ладно, ладно, не просил милостыню у перехода, а мерз, допустим, в очереди в какую-нибудь якиторию, а я – я выходила бы из белого восемнадцатиметрового лимузина, в мехах, кружевах, брильянтах и прочих, желательно наиболее пошлых и красноречивых атрибутах социальной значимости, и зимой на мне были бы босоножки, ирисочно-золотистый загар, и блестящие волосы, и три телохранителя с внешностью прим из стрип-шоу Candy Men, и еще, и еще – ну, сами придумайте что-нибудь – и, проходя мимо, я скользну ленивым взглядом по разводам соли на его ботинках, улыбнусь нежно и сыто и скажу: “Ну привет!”»

Это, конечно, маловероятно, потому что у меня самой частенько соль на ботинках и красный нос выглядывает из-под огромного зеленого шарфа. Но было бы забавно.

Наверное, это инфантильно. Наверное, надо быть добрее.

Так что, если я кого-нибудь когда-нибудь чем-нибудь обидела, оставляйте здесь свои заявки, я нарисую на носу аутентичный воспаленный прыщ, намажу волосы маслом виноградных косточек, дам пожевать подол своего платья соседскому мастифу, куплю очки с бифокальными стеклами и прилеплю к переднему зубу веточку укропа.

И приду к вам.

Может быть, вас отпустит.

9 марта

«Простосекс» – популярный формат городских отношений, который принесли на своих полиэтиленовых крыльях нулевые.

То есть отношения без обязательств существовали во все времена, но, как правило, они имели хотя бы легкий привкус драмы: кто-то чувствовал себя использованным, кто-то не оправдывал чьих-то ожиданий, один мечтал о марше Мендельсона, а второй в финале непременно оказывался чистокровным говнюком. «Простосекс» же – это когда нет места страстям, сжигающим как инквизиторский костер ведьму.

«Простосекс» – это как мебель ИКЕА – без потугов на арт-объект, без претензий на вечность или хотя бы характер, гигиенично, дешево, удобно (особенно для тех, кто, не обладая природным вкусом, понимает свои риски прослыть вульгарным и желает их избежать), легко продается и покупается, вписывается в любые стены.

Еще в начале нулевых «простосекс» был мужской опцией, но потом третья волна феминизма, хоть с опозданием, но все же докатилась до Москвы, и женщины перестали делать вид, что каждый порнофильм должен непременно заканчиваться свадьбой. Перестали обменивать секс на обожание и отношение «как к принцессе», подобно туземцам, обменивающим золотые слитки на стеклянные бусины. Слово «дать» в контексте сексуальных отношений осталось разве что в лексиконе гопников из Восточного Бирюлева. Мы научились не стесняться очевидного факта: нас наслаждает не только нервное ожидание ЕГО звонка после продуманной и кинематографично красивой потери хрустальной туфельки, но и то, что в фильмах такого рода, как правило, остается за кадром первобытное, языческое, животное, останавливающее время. Секс. Даже если ему не предшествовали многочасовые серенады под балконом и за ним не последует контракт на совместную Вечность.

В записной книжке каждой московской одиночки найдется несколько номеров, набрав которые можно обеспечить себе приятный вечер.

Бывает, я сплю с мужчинами, с которыми мне не о чем говорить. Вспомнить дзюдоиста Валеру, который услаждал меня весь позапрошлый сентябрь и половину октября. Мы встречались несколько раз в неделю, и это было волшебство, красивейший ритуал высшей магии, то в его коммуналке в Плотниковом, то в Сокольниках у меня. Мы были Первоотцом и Первоматерью, мы становились единым целым, соединяясь, это была настоящая священная алхимическая свадьба, solve et coagula. Но однажды я приехала голодная, Валера заказал суши, и начался ад, вязкое и болезненное безвременье. Мы сидели друг напротив друга и насупленно молчали, а ведь я люблю делить тишину только с близкими, искусственные же паузы сводят меня с ума. Я попыталась втянуть его в easy talk: где ты учился, о чем мечтаешь, какой твой любимый город, была ли у тебя в детстве собака, какую книгу тебе хочется перечитывать? Ответы Валеры были предсказуемыми и скупыми, как будто я была директором школы, а он – вежливым троечником, который даже не пытается понравиться: учился в спортшколе, мечтаю полететь на Бали зимой, собаки нецелесоообразны, на чтение времени нет. Это было наше последнее свидание. Потому что вместо solve et coagula перед моими глазами словно бежала огненная строка: собаки нецелесообразны, собаки нецелесообразны, собаки нецелесообразны…

У нас с Олегом как раз и был «простосекс».

Обычно все было так: кто-нибудь из нас сбрасывал другому смс, в котором могло быть что угодно, в зависимости от занятости и градуса романтичности пишущего, от цитаты из Шекспира до просто вопросительного знака. Второй перезванивал, и мы либо немного болтали, либо быстро договаривались о встрече. Сначала шли ужинать, всегда в новый ресторан – так сложилось, и это была обязательная часть ритуала. Над прохладными устрицами, горячим сливочным ризотто, тающей во рту пастой с трюфелями и чернилами каракатицы, истекающими кровью стейками и креветками в ананасовом соусе мы говорили о чем угодно, но никогда – о нас самих. Как будто бы мы были дозорными, обходящими запретную территорию. За забором, увитым колючей проволокой, как плющом, оставались его семья, моя работа, наши друзья. Обсуждались же: новая эпиграмма Быкова, и почему мы до сих пор остаемся жить в России, и правда ли, что тувинские шаманы могут видеть галлюцинации, не принимая псилоцибин? На что похожи облака, почему Патрика Демпси считают секс-символом, действительно ли размер имеет значение, где подают лучшее тирамису, почему считается престижным быть манекенщицей, ведь это монотонная и нервная работа, приносящая больше унижений, чем профитов? Почему с женщинами, которые в детстве влюблялись в Атоса или, на худой конец, в Арамиса, можно иметь дело, но те, кто умирал по Д’Артаньяну, непременно вырастают в коз каких-то? Почему в школах неуместны уроки православного воспитания, почему в России все путают понятия «феминистка» и «мужененавистница», подставные ли ситуации в «Битве экстрасенсов»? Правда ли, египетские и мексиканские пирамиды построили люди вымершей расы, и вообще – вся эта движуха с альтернативной историей и теорией мирового заговора – это полный бред или все-таки нет? Действительно ли большинство гомофобов – латентные гомосексуалисты, что бы еще написал Стиг Ларсен, если бы не умер, обидно ли звездам, когда в желтой прессе обсуждают их целлюлит? В общем, обо всем на свете мы говорили, и как ни странно, это были не идеально расфасованные в коробочку светской беседы фразы, а живой, как весенний поток, разговор. Мы спорили, смеялись, повышали голос и говорили о новом фильме Альмодовара так, словно это был наш личный секрет. Но никогда о личном, никогда – ведь у нас был не роман, а «простосекс».

Потом официант приносил счет, мы торопливо допивали шабли или кьянти, ловили машину и ехали в привычный отель на Таганке. На рецепции нас узнавали, здоровались как со старыми друзьями, и мне казалось, что девушка-администратор смотрит на меня с жалостью, хотя возможно, дело в каком-нибудь моем непроработанном комплексе, объективная же реальность ни при чем.

А может быть, она действительно не понимала, как можно неделями встречаться с мужчиной пусть на пахнущих дорогим кондиционером, но все же чужих простынях – почему я не выгляжу обиженной, а он не бросит жену.

В номере мы проводили два или три часа, Олег не считал возможным дольше держать отключенным телефон. Два-три часа – стандартное «сложное» совещание.

Он всегда уходил первым, а я неторопливо принимала душ, втирала в распаренное тело гостиничный лосьон из одноразового тюбика, заказывала кофе, выкуривала сигарету и вызывала себе такси.

Мне нравилось возвращаться домой по пустому ночному городу.

Я чувствовала себя искушенной и порочной. Как проза Анаис Нин.

Я знаю женщин, которые как проза Донцовой. Ничего особенного, но иногда приятно помусолить такую в отпуске. Не грузит и вроде бы даже с юмором. Таких тискают без свидетелей, о мимолетном романе с ней не расскажут друзьям. Иногда отношения могут затянуться на месяцы и даже годы – пока сама женщина не поймет, что ее прячут.

Я знаю женщин, которые как проза Сарамаго. Они начитанны, умны и надменны, но, как правило, так и остаются девственными. В них есть нерв, но совсем нет чувственности. К таким хорошо забежать на чай с вареньем. Но только под настроение, потому что в противном случае от ее витиеватых монологов сведет скулы. Зато о таких чаепитиях престижно упоминать вскользь.

Я знаю женщин, которые как проза Тэффи. Они похожи на дорогое выдержанное шампанское. Пользуются ошеломляющим успехом, часто имеют славу femme fatale. Женщины, похожие на прозу Донцовой, иногда им пытаются подражать – к счастью, безуспешно.

Я знаю женщин, которые как проза Коэльо. Они милы, но печальны; просты, но с интересным профилем. Они любят подолгу говорить о грустном, уставившись в окно, за которым снег. Почти у каждой такой женщины есть блог – как правило, с несколькими тысячами читателей. Женщины таким не подражают, но мужчины порой восхищаются. Кроме, конечно, тех, кто забегает на чай к женщинам, похожим на прозу Сарамаго.

Я знаю женщин, которые как проза Набокова. С самого первого взгляда понятно, что они совершенны. Как правило, они красивы, но особенной, не растиражированной, красотой. Женщины, похожие на прозу Донцовой, такой красоты не понимают. Женщины, похожие на прозу Тэффи, понимают, но предпочитают не замечать. Они слишком сложны, чтобы каждому второму хотелось связаться с ними всерьез. Ими любуются издалека. Но даже поверхностным знакомством с ними принято гордиться.

Я не знаю ни одной женщины, которая как проза Буковски. Но знаю нескольких, которые пытаются. Они много пьют, иногда недурно шутят, иногда заводят блог, в котором пишут, как у них воняет изо рта по утрам и хлюпает в трусах после литра текилы. Большинство мужчин воспринимают их бабками-ежками, даже если дама молода. Но находятся и те, кто покупает им текилу, а потом с надеждой лезет в трусы. Они очаровательны и даже в каком-то смысле нежны.

Но на прозу Буковски, тем не менее, совсем не похожи. И для меня всегда было загадкой, почему. Ведь они так неглупо и честно пытаются.

10 марта

Видела рекламный стенд – «Стервология. Для женщин и мужчин». Для женщин – этим едва ли кого-то сейчас удивишь. Но меня порадовала перспектива появления в городе дипломированных стервецов.

Вчера вечером один хороший человек, колумнист известного сайта, попивая вискарь у меня в гостях, выразил мнение, что татуировки (не уголовные, не ритуальные, а просто те, которые делают «для красоты») – это проявление комплекса неполноценности. Это он заметил мою свеженькую SED NON SATIATA на руке и удивился – взрослая вроде тетка, а все туда же.

Девочка-тихоня украшает лодыжку готическим орнаментом, чтобы намекнуть на наличие чертей в своем тихом омуте. Под белоснежной рубашкой офисного тихони прячется тарантул с мохнатыми лапами, и вот он уже не просто «встань-выпей шипучую витаминку-получи выволочку от босса-заслужи квартальную премию-надень розовый галстук на новогодний корпоратив», а человек с темным подтекстом.

Не согласна с этой точкой зрения категорически. Татуировка – это не способ показать, что ты кто-то, кем на самом деле не являешься, и даже не повод намекнуть всем подряд окружающим о своей внутренней сущности, а…

…Во-первых, это сигнал. Плохо помню «Дневник Бриджет Джонс» и не могу процитировать дословно, но когда она впервые увидела мистера Дарси на рождественской вечеринке в дурацком свитере с оленем, она рассуждала о сигналах, которые люди подают друг другу, чтобы было проще понять, с кем можно связываться, а с кем нет. Как-то я написала колонку о том, что не люблю «стерильных» мужчин – не буду уж второй раз расшифровывать, что это для меня значит. Для таких мужчин тату на женском теле – это сигнал «держись от нее подальше». И это хорошо.

…Во-вторых, по татуировке и правда можно сделать некоторые выводы о характере носителя – это не так просто, как может показаться с первого взгляда, но вполне возможно, если глаз наметан и разбираешься в предмете.

11 марта

Уже почти пять лет я то не ем животный белок вовсе, то иногда ем суши, то – творог, то – яйца и куриное мясо.

Но при этом я ненавижу, когда радикальные вегетарианские группировки пытаются со мною подружиться на предмет «мы с тобой одной крови». Меня вообще пугает марш в строю, в этом есть что-то разрушительное, даже если намерения строя – самые благородные.

Я часто бываю на форумах, где обсуждается здоровое питание. И заметила – чем строже у человека добровольная диета, тем отвратительнее становится его снобизм по этому поводу. Самые гадкие снобы – монотрофные сыроеды.

Всех остальных (включая обычных сыроедов) они называют «блюдоманами». Обычную еду – «хрючевом» и «рыгаловом». Но вот что самое забавное: рассуждая о помешанности окружающих на пище, сами они ни о чем другом разговаривать не могут. Все разговоры рано или поздно сползают к питанию. Какой забавный парадокс: под предлогом аскезы они ставят во главу угла именно то, что должно лишь поддерживать жизнь, а не являться ее смыслом. Пищу.

С одним из таких радикалов у меня на днях состоялся показательный разговор.

– А зачем тебе жить в такой строгости? – спросила я. – Что это тебе дает?

– Я лучше понимаю мир, – ответил снобус вегетарианикус. – Мало того что такая диета полезна для здоровья и обеспечивает долголетие, так она еще и помогает наслаждаться жизнью.

– А именно?

– Я стал добрее, терпимее…

– А многие считают, что шоколад тоже помогает наслаждаться жизнью.

– Только блюдоманы так считают, – презрительно скривился воздержанец. – Но что их слушать, они вообще воняют. От них пахнет смертью. Их пот пахнет так, что меня тошнит. И еще все они идиоты, потому что хрючево окислило им мозги.

Клянусь, он так и сказал – «окислило мозги».

Мне подумалось, что раз монотрофное сыроедение действительно сделало этого типа добрее и терпимее, то раньше его, что ли, выпускали на улицу только в наморднике и смирительной рубашке?!

Из этой сентенции можно сделать вывод, что я противник монотрофного сыроедения. Но это не так.

Я, скорее, противник идолов – когда человек выдергивает из множества существующих идей одну и начинает ей молиться. И неважно, насколько светла идея сама по себе – все равно ее наличие на пьедестале мешает развитию и, как сказал бы тот сыроед, «окисляет мозг».

А вообще, каждый раз в это время года я с особенным наслаждением посещаю кафе и рестораны. Больше всего я люблю хорошо приготовленную веганскую еду, а когда еще можно усладить себя таким ее изобилием, как не в Великий пост? Точки общепита конкурируют между собою за то, кто лучше всех умеет потакать желаниям так называемых постящихся.

Постящийся ведь нонче избалован – его не заманишь на огонек какой-нибудь бесхитростной гречкой или картошечкой. Лично для меня все эти тыквенные оладушки, запеченные в соевой сметане яблоки, жареные белые грибы, морковные котлетки с нежным луком – все это является баловством, актом гедонизма. В обычные месяцы я питаюсь проще – всех этих вкусностей нет в доступности, и мне лень ежедневно их готовить. И я очень удивляюсь, что кто-то ест эти прекрасные вещи и считает себя самоограниченцем.

Вчера в «Старбаксе» тонконогая красотка в шубке возмущалась, что нет соевого молока. «Как вы можете не держать запасов соевого молока, пост же! – сдвинув брови, проповедовала она. – А я латте хочу!»

Интересно, понимает ли она сама (и ей подобные, которые, задумчиво теребя нательный крестик, выбирают между авокадо с тофу и гречневыми блинчиками с соевой ветчиной), понимают ли они, что, чем больше ты концентрируешься на формальностях и условностях, тем более незаметно, сладострастно и ласково проникает в тебя эта бархатная темнота. В которой (замечу на всякий случай, чтобы уж не было недоразумений) лично я не вижу ничего плохого, меня, скорее, тошнит от твердолобого ее отрицания вне собственной святости. Я не вижу ничего плохого в условных оладушках во всех их многообразных проявлениях, но меня пугают условные якобы шпренгеры, которые, разумеется, оладушков не едят, ибо…

На днях знакомая сначала рассуждала о том, что держит пост с юности, потому что это аскетизм, даже в скромных его проявлениях очищает ее духовно. А потом как начала, как начала заказывать – и суп-пюре, и два салата, и баклажаны под соусом из тофу, и постный штрудель с сорбе. Мне даже стало интересно, как же она питается обычно, если этот раблезианский пир является скромным проявлением аскетизма в ее системе координат.

Мне вообще претит идея искусственной аскезы – мне кажется, духовно неподготовленный человек не то чтобы не обогатится, не очистится, не наполнится с ее помощью, а наоборот – подкормит внутренних чертиков, одновременно их отрицая. А это уже клиника, удар в точку сборки.

Поэтому мне не кажется удачной идея продвижения Великого поста в массы. Потому что осознанное потакание плоти – это что-то понятное и даже (как любая искренность) чистое, а неосознанное, спрятанное под покрывалом мнимой благообразности – это страшно. Дружить с той частью себя, которую я назвала «чертиками», – чисто, а отрицание их с постоянным одновременным подкармливанием с барского стола – грязно.

12 марта

Сегодня видела в метро мужчину в килте. Не знаю, насколько он был настоящий шотландец, но то, что иностранец, – факт. Он был хорош собой – не рафинированной, но мужланистой красотой. Высокий, плечистый и с подбородком, как у Стивена Сигала. Чтобы оказаться с ним в одном вагоне, я бежала по эскалатору, рискуя навернуться. Мне было интересно понаблюдать вовсе даже и не за ним самим, а за народной реакцией на его появление. И народ меня не разочаровал. Старушки кинематографично крестились ему вслед, девушки хихикали, пожилые мужчины сурово хмурились, а один гопник неуверенно спросил другого: «Это че, пидор, что ли?.. Или нет?» Подумалось: вот я не так давно изумлялась, что французы не знают, где находится Москва, и вот сегодня соотечественники сравняли счет – большинство провожавших глазами того мужчину явно не знали, что такое килт.

15 марта

Мы с Олегом всегда разговаривали о чем-то странном и почти никогда – о личном. Я почти ничего о нем не знала, кроме самых общих фактов. Как и он обо мне. Так нам было удобно. Типичная история для Москвы нулевых.

– Знаешь, Сашка, одна куртизанка как-то поделилась со мною рецептом привязывания мужчин.

Надо, говорит, сразу перед сексом положить ТУДА кокаин. Тогда у мужика будет сильнейшее ощущение, которое он свяжет с тобою.

– Фи, это так пошло называть вагину словом «ТУДА»!

– Ну прекрати, – Олег шутливо хлопнул меня по попе. – Я тебя развлечь хочу, а тебе бы только все низвести к гусарскому юморку.

– Развлечь, говоришь… – я поперхнулась смешком. – Я тут подумала, что рассказ этой твоей знакомой куртизанки может быть тестом на романтичность или практичность. В ответ на него звучат самые разные вопросы. Практики интересуются: ну там, сколько вешать в граммах, где вообще берут кокаин, а не впитается ли он в слизистую быстрее, чем… Романтики фантазируют: а что, если заменить кокаин на толченый гашиш (ага, обхохочется он, да еще потом и свяжет это ощущение с тобою), будет ли приятно только мужчине, как быстро возникает привыкание.

Наверное, со стороны казалось, что мы знаем друг друга много лет. Часто мы вели себя как дети – ели из одной тарелки, смеялись над какой-то ерундой, подталкивали друг друга локтями, и я его называла «мой пончик», а он меня – «Шурик, правильный пацан».

И никто из нас не подумал о том, как это опасно.

Даже откровенничать не так опасно, как смеяться вместе. Теперь я это знаю наверняка.

16 марта

Мне тут пришлось решать разные бюрократические вопросы в многоэтажном здании с отвратительными лифтами. Лифт маленький, ходит медленно, а людей много. И все уныло его ждут и даже иногда вяло переругиваются, кто поедет в следующем. Решила в этом спектакле не участвовать – бегала пешком. Десяток этажей, туда-обратно, с бумажками. После каждого забега вверх делала упражнение – «очистительное дыхание» и потом еще полное дыхание йогов. На энном забеге ощутила гордость за собственную легкость, а потом пришла мысль, что когда я начинаю бояться старости, то главный страх – потерять легкость эту. Что в один прекрасный день, возможно, и мне придется понуро ждать лифт. Я – хроническое шампанское, даже не представляю себя коньяком.

И вот одно до сих пор не могу понять – то ли я была полной дурой, то ли моя лучшая подруга Лера – провидицей.

– Кашеварова, а как ты понимаешь, что влюбилась? – однажды ни с того ни с сего спросила она.

Мы сидели в ирландском пабе, пили превосходный грушевый сидр и рассматривали на Леркином айпаде фотографии мужиков, с которыми она списалась на сайте знакомств, выбирая, кого пригласить на кофе, а кого – отправить в папку «игнор».

– Что ты имеешь в виду? – удивилась я.

– То, что и спросила. По каким критериям ты понимаешь, что тебе не просто симпатичен мужик, а ты втрескалась в него по самые уши?

– Ну… Наверное, сначала я замечаю, что постоянно возвращаюсь к нему мыслями среди дня, – подумав, начала я перечислять. – Потом он как будто становится одним из моих внутренних голосов. Прочитаю что-нибудь интересное и думаю, как бы он отреагировал. Анекдот удачный услышу – и перед глазами сразу его смеющееся лицо… И еще запах. Мне хочется его волосы нюхать, макушку.

– Макушку… – задумчиво протянула Лера. – А волосы просто любовников?

– Ну нет, – поморщилась я. – То есть запах для меня важен всегда… Но если ловлю себя на том, что хочется понюхать вот это место… где у новорожденных деток родничок… И если начинает казаться, что оттуда пахнет медом и космосом… То все. Ну и да, это частность. Вообще, в отношении появляется что-то материнское. Вроде неприятно видеть его без шарфа под снегом. Если это первое свидание – мне вообще пофиг, пусть хоть без пальто приходит. А если я влюблена – смотрю на голую шею, и сердце сжимается.

– И? – Лера улыбнулась как-то нехорошо, но я подвох не заподозрила.

– Что «и»?

– Я про твоего Олега. Ты же все это чувствуешь уже, да?

– С ума сошла, – прыснула я. – Лер, ну, правда, ты как с Луны свалилась. У нас же «простосекс». Да я бы и не хотела.

– Ой ли, – подмигнула она.

– Честное пионерское, – я шутливо отсалютовала ей кружкой. – Я ведь даже почти ничего о нем не знаю… Кроме каких-то, что называется, культурных критериев. Я даже не знаю, чем он занимается и есть ли у него дети.

– Пионерское, говоришь… – Она будто бы задумалась. – Значит, херовый из тебя пионер, Кашеварова. Уж точно не пионер-герой… А хочешь скажу, по каким признакам я определяю, что ты влюбилась?

– Ну давай уж, выкладывай, – мрачновато согласилась я.

– Во-первых, – она отхлебнула большой глоток сидра. – У тебя начинают по-особенному блестеть глаза. Как-то так… по-мудацки, в общем. Как будто ты задумала пакость. Не знаю, почему так, но даже если у тебя фаза «мы будем жить долго и счастливо, умрем в один день, и, если что не так, я ради него продам душу и почку», все равно ты выглядишь так, как будто задумала пакость. Во-вторых, ты перестаешь говорить о нем. Хотя у других чаще случается наоборот. Как будто бы говорят о сказочном семиголовом чудище. «Авотмойпавлик», «авотмойпетечка» и так далее, тьфу, блин. А ты – наоборот. Как будто мужик перестает существовать. Я даже раньше всегда думала, что ты просто не хочешь говорить о расставании – типа слишком болезненно. Но потом привыкла. Если Кашеварова говорила-говорила о каком-то мужике, а потом вдруг замолчала резко – все, коготок увяз, наша птичка пропала.

– Что, правда? Никогда не замечала.

– Trust me! Словно сглазить боишься. Или это такая… жадность монаха. Когда монаху неприятно, что туристы заходят на святую землю. Так, едем дальше. В-третьих, ты перестаешь носить джинсы. Вообще. Когда у тебя половое затишье, ты всегда в каких-то чуть ли не пижамных штанах и в кардигане.

– Тебя послушать, так я одна из тех дамочек, которые используют в качестве хлебного мякиша на рыболовном крючке глянцевый образ, а, заполучив годного мужика, расслабляются и ноги перестают брить? Я тебя разочарую.

– Уверена, что ты прекрасно поняла, что я имею в виду. Хотя дурочку ты умеешь включать профессионально. Чин-чин!

А вечером позвонил Олег, и я сказала: «У меня месячные, но ты все равно заезжай, кино какое-нибудь посмотрим, пиццу закажем!» Он согласился, и, только повесив трубку, я вдруг осознала, что только что перевела наши отношения в новый режим. Своими руками. Ну то есть поганым своим языком.

17 марта

На конце позвоночника копчик, а мог бы быть хвост —

Артемоновский хвост, аккуратно подстриженный шариком.

Вас увидев, взмахнула бы им, как китайским фонариком.

Был бы вечер так нежен, дурашлив, приветлив и прост.

Я сижу на ковре подле вас, но я вовсе не он.

Я смотрю снизу вверх, но не пудель я вовсе, Мальвина я.

И собачьи глаза-черносливины, пластика львиная,

И под кожей распустится сердце, как дачный пион.

Понимаю команду «нельзя» и команду «ко мне»,

Принимаю послушно любые хозяйские правила.

В Вашем левом кармашке себя ненароком оставила,

Растворила себя в вашем глупом предутреннем сне.

От «нельзя» до «ко мне» словно поле холодное, минное.

Синекудрая ваша слуга, несмешная Мальвина я.

А вчера была такая слякоть, и я возвращалась по бульвару домой, а навстречу шли люди, которые гуляли с собаками; и те собаки, которые побольше, были преимущественно в смешных комбинезонах, а тех, которые поменьше, хозяева несли под мышками, отпуская только иногда. Трогательно очень.

18 марта

У одной моей знакомой ее кавалер попросил на память трусы. Новый формат пряди волос в медальоне. Высочайшая степень интимного доверия.

Приятельница затосковала. У меня, говорит, попа толстая. В порыве страсти этого можно не заметить, но если он увидит трусы вне контекста задницы, то сразу поймет, что их слишком много для статуса принцессы.

В результате она специально купила трусы на три размера меньше и торжественно ему вручила. Со словами, что это самые любимые, от сердца оторванные. И он их хранил, верил. Потом между ними много еще чего было, включая общих детей. И я не знаю, открылся ли ему Великий Секрет.

Однажды я познакомилась с девушкой моего бывшего бойфренда. Мы обменялись координатами, в том числе ссылками на ЖЖ. В тот вечер я зашла почитать ее блог, там было, конечно, и о нем – и вот с нарастающим удивлением я обнаруживала неприятное. Выяснилось, что бывший называет девушку прозвищем, которое когда-то придумала я и которым он называл меня. Это были не

обезличенные анекдотические котик, зайка или пряничек. С бойфрендом тем я рассталась безболезненно, с момента расставания до знакомства с девушкой прошло уже года полтора. Но я вдруг почувствовала себя так, словно меня обокрали.

Одна знакомая не далее как недели три назад приезжала жаловаться на изменившего мужа. Я отпаивала ее имбирно-мятным варевом на основе кагора, и мы вслух читали сентенции Ошо о свободе личности. Удивительно, но ее ранил не сам факт, что муж поехал с кем-то там в Париж, а то, что парочка поселилась именно в том отеле, в котором когда-то моей приятельнице было сделано предложение.

«Это так цинично, – говорила она. – Нет, я его отчасти понимаю. Недорогая гостиничка и почти центр. И там такие булочки дают на завтрак… С маком, соленые. Звучит как «буэ», но на самом деле – что-то невероятное… Он меня этими булочками с руки кормил, мы их так часто вспоминали…»

То, что он делил с кем-то священные булочки с маком и солью, расстроило ее больше, чем то, что он делил с тем же человеком двуспальную гостиничную кровать и парижские рассветы.

Должно быть, это побочный эффект полигамии – общее информационное поле нежности. Человек предлагает себя новому партнеру уже вместе с этим полем. Со словечками, которые вырываются в минуты умиления, с каким-нибудь Винни-Пухом, с которым с самого детства ассоциируется все, что хочется прижать к груди и не отпускать, с прочими фрейдистскими заморочками. А потом не вовремя появившийся мишка пух вдруг заставляет почувствовать себя обдуваемой семью ветрами и понять, что на самом деле у тебя никогда и не было стен.

19 марта

Приходит рассылка с программами разных эзотерических семинаров. Открыла один, наугад.

18:00 – ужин

18:30 – экстатический танец с бубном итп…

иметь с собою: белая пища (лаваш, пельмени (сваренные), творог), походный непромокаемый коврик, бубен (если есть)…

По-моему, это замечательная отговорка. Нет-нет, я никак не смогу встретиться с вами в восемь вечера, на это время у меня запланирован экстатический танец с бубном.

21 марта

Наконец, кажется, началась весна.

Из подслушанного.

Сегодня, в Камергерском переулке.

Молодой человек обращается к небольшой разнополой компании: «А вы видели сиськи N.? Такой кошмар, они же треугольные висят, и соски такие странные…»

Кто-то с энтузиазмом кивает, кто-то говорит: «Фуууу-уу!» Оборачиваюсь – жутко интересно, кто эта N., почему все обсуждают ее странные соски, почему их вообще видела почти вся компания. Может быть, проститутка, которую вызвали на вечеринку? Может быть, они спортсмены или актеры какого-то шоу и раздевалка – общая?

Через какое-то время все прояснилось. Молодые люди достали бумагу с набросками, и я поняла, что N. – натурщица.

Молоденькая девушка в дорогих часах другой молоденькой девушке (судя по всему, фрейлине): «…пошла я попить на кухню. И вдруг появляется он. Такой испуганный, растрепанный… А время – пять утра. Говорит – как же хорошо, мол, что ты тут, а я так испугался, что ты ушла!… Меня чуть не стошнило».

Чуть позже, фрейлина: «… И он говорит мне: “А я думал, ты ботан. Ну посмотри на меня, какой же я ботан… Разве я – ботан, а?”»

К слову, она была типичным ботаном, но принцесса тактично промолчала, а потом и вовсе вернулась к монологу о том, как все ее любят, а ее от этого тошнит…

22 марта

Архитектурная группа Сити похожа на унылую стаю пингвинов. Как будто бы самки ушли проветриться, а самцы остались на яйцах, сутулые и печальные.

23 марта

Мне кажется, есть два типа бабников – вампиры и доноры.

Вампирам нужно все это – фаст-лав, ожерелье из засушенных женских сердец, «дорогая, я тебя люблю, но мужчины полигамны», «да, мне почти 50, но посмотрите, какую телку я подцепил вчера в баре» – для того, чтобы решить свои внутренние проблемы. Женщины для них – это наркотик, кратковременный антидепрессант. У кого-то кризис среднего возраста, надо доказать самому себе, что молодые девочки все еще могут быть для него бесплатными. Кто-то просто настолько не уверен в себе, что каждая женщина, согласившаяся пойти с ним в постель, ненадолго формирует в нем самцовое самоощущение. Просто он не знает способов почувствовать себя мужчиной, кроме одного – согласие симпатичной самки. Третьим в детстве не внушили осознания собственной уникальности, поэтому они выстраивают свою жизнь согласно популярным обывательским схемам. А в сознании обывателя «бабник» и «успешный привлекательный мужчина» – практически синонимы.

Вампиры возьмут вас, не спрашивая разрешения, и чем более пунктирен их внутренний стержень, тем более брутальным будет внешнее поведение. Он возьмет вас, и вы будете возбужденно пересказывать детали подругам: «Девааачки, он так похож на Джеймса Бондааа!».

Ну а потом он выпьет вас до дна – за одну ночь, неделю или даже пару лет. Да, вампиры иногда вступают в браки, их жен вы наверняка много раз видели в Сети – это они пишут на женских форумах что-то вроде: «Девочки, поймите, для мужчины одноразовый секс ничего не значит, ВСЕ они изменяют». Вампир выпьет вас до дна – залпом или медленно – и уйдет, а вы останетесь, пустая. Будете тихо его ненавидеть, или отсуживать детей, или цинично рассуждать о козлиной природе мужчин – и учитывая ваш опыт, с вами трудно будет не согласиться.

Донорам же нужно… Да ничего им не нужно, они просто гурманы. Они не решают внутренних проблем за счет своих женщин. Просто у них есть талант видеть в каждой женщине что-то особенное, ее сердцевинку, ее божественную природу. Наслаждаться этой божественной природой, получая в ответ благодарное чистое наслаждение. Ему нравятся не просто женщины в целом, но каждая из них в частности – ему интересно изучить и понять каждую, увидеть любовь-к-жизни в глазах каждой, – а чтобы такое увидеть, надо уметь отдавать.

Бабник-донор тоже, скорее всего, от вас уйдет. Оставив вас наполненной ощущением концентрированной женственности. Может быть, вы даже по нему всплакнете. Но это будет светлая грусть.

И за это ощущение вы простите ему обман (в сущности, предсказуемый, на который вы в самом начале закрыли глаза, не потому что глупы, а потому что так захотели). Простите – как простили вышеупомянутого Хэнка все его многочисленные женщины.

24 марта

Такие, как я, найдут уют в пустоте. Случаются и друзья, но и те – не те. Случаются и друзья, только за версту я чувствую их порыв перейти черту. Растущую слабость к бледной моей черте.

Такие, как я, не пустят в заплечный круг ни даже мужей, ни, собственно, тех подруг, с которыми за горчащим слегка матэ, случается, мнем словесные фуэте порочных кругов, смешных круговых порук.

Такие, как я, переходят легко на ты, но также легко сжигают к себе мосты. Танцуют жрецы мои, их печать проста, на углях метафорического моста. Их руки покрыты льдом, их глаза желты.

Таким, как я, начертана пустота. Торжественна и светла чернота холста в застегнутой на все молнии наготе… Кому-то – сироп на пальцах и дрожь в хребте. А мне – пустота дана. Да и та – не та.

25 марта

Один старый друг пожаловался на ту, которую он до прошлой пятницы считал любимой женщиной. Банальнейшая водевильная история: застал в постели с одним из своих приятелей. Уже было куплено кольцо, уже намечен сценарий (пафосный и тоже, честно говоря, водевильный) предложения руки и сердца. С брютом, снегом, цыганским хором и белыми конями. А тут такое.

Синдром Аспергера – психическое заболевание, при котором человек не может сопереживать, не может представить, что у других людей тоже есть чувства. Название болезнь получила по имени детского психиатра из Вены Ганса Аспергера, исследовавшего движение молодых нацистов. Данное заболевание иногда путают с алекситимитией, эмоциональным расстройством, при котором человек не в состоянии описать свои чувства.

Мужчины болеют им значительно чаще женщин. Считается, что на одну женщину с синдромом Аспергера приходится от четырех до девяти мужчин.

То есть на одну беспринципную сучку приходится почти десять бесчувственных негодяев.

Попробовала ему это объяснить коряво и многословно – с точки зрения психиатрической статистики в следующем открытом окне его ждет не пыльная декорация, а настоящий камин. Но он, медленно напиваясь, продолжает твердить, что все они(то есть мы, женщины) такие.

25 марта

А я только что видела демона в банальной кофейне.

Демон был похож на завуча советской школы – его желтоватые кудряшки были созданы, скорее, не для обслуживания красоты, а в качестве оправдания безысходности; демон был высок, тучен, в золотых перстнях, при внушительной груди и лакированной сумке.

Когда я вошла в кофейню, демон уже явно находился там как минимум четверть часа – на его ублажение (изгнание?) собрался весь персонал. Демон был в буридановых муках – не мог выбрать между эклером и маффином. Витиевато рассуждал вслух: да, маффин, кажется, менее калорийный, зато эклер вкуснее, зато маффин шоколадный, зато на эклере глазурь, зато она ела похожий маффин в Берлине, зато эклеры она любит с детства, зато маффин можно погреть в микроволновке, зато а вдруг в эклере испорченный крем. Наконец определившись, демон велел принести заказ «воооон за тот столик». А когда несчастное дитя за кассой возразило, что это кофейня самообслуживания, да и оплатить не помешало бы, на щеках демона проявились пятна в форме карты мира. Расплатившись, демон вдруг осознал, что попросил не тот кофе, который в действительности желал. Пятна на его щеках стали ярче. Желал-то он эспрессо, а какого-то хрена брякнул: «Мне латте!» Страшен был демон в скорби своей, и, пошушукавшись, официанты решили изгнать его жертвоприношением. То есть подарили ему эспрессо, которое тот сначала с достоинством принял, но потом все-таки оплатил.

Я уже начала озвучивать заказ, когда демон решил, что чистота вилки не достойна его внеземной природы. Вилка была тускла. Нужный прибор был найден путем кропотливого перебирания.

Наконец демон угомонился – однако спустя пару минут почему-то решил, что столик у окна лучше, чем занятый им первоначально. Демон подозвал официанта и велел протереть желанный столик, хотя он был чистым. Потом официантку угораздило разбить стакан. Демон громко возмутился, что посторонние звуки мешают ему вкушать маффин.

В конце концов, и мне посчастливилось попасть в орбиту демонического внимания – зачем-то ему понадобился дополнительный стул. Он подплыл к моему столику и ради формальности спросил: «Можно?» – уже, впрочем, начав утягивать стул в ад.

И тут во мне тоже проснулся демон. Я вцепилась в стул с решительным «нет!!», хотя мне вообще не нужен был третий стул. Пару секунд мы друг на друга таращились, держась за стул.

И демон сдался и с фырканьем удалился, маффин доедать.

26 марта

Иллюзии – волшебная таблетка, которая позволяет поставить хотя бы пунктирный знак равенства между амбициями и возможностями. Не чувствовать себя несчастными, подлыми, проигравшими или согласившимися на унизительный компромисс.

Чей-то муж запирается в ванной с мобильником, включает воду на полную катушку, а минут через сорок возвращается с виноватой улыбкой: «Дорогая, я сидел на унитазе и играл в angry birds!» А женщина какой-то частью сознания понимает, конечно, что на самом деле он звонил кому-то, кто моложе ее как минимум на десять лет, кому-то, у кого взгляд Бемби, нежные колени и торопливо написанное «удв» в зачетке в качестве единственной пока пощечины, полученной от Мироздания. Понимает. Но внутри у нее живет Сказочный Крысолов с волшебной дудочкой, он начинает наигрывать, и знакомая мелодия усыпляет внутренних крыс, которые, может быть, уже были готовы наброситься серой ордой и перегрызть горло вражине, а потом сожрать его плоть.

И когда ехидная подружка в очередной раз спросит: «Ну что, твой-то, говорят, студентку дрессированную завел, в консерваторию ее водит?», женщина ответит со смешком, и это даже не будет хорошая мина при плохой игре: «Да что за глупости! У моего на уме только работа, рыбалка да angry birds!»

Иллюзии лечат.

Один мой приятель пребывает в иллюзии, что пишет гениальный роман, за который когда-нибудь ему дадут Нобелевскую премию, хотя на самом деле он, жалуясь на отсутствие вдохновения (временное, кто бы сомневался!), целыми днями смотрит «Доктора Хауса», играет в дартс и поглощает пиццу, а его жена пашет и тянет семью. У нее, кстати, своя целительная иллюзия, которая помогает не ненавидеть мир, когда будильник звонит в половине седьмого. Она считает себя Музой Гения – верной Пенелопой, окормляющей гаванью, светом в его окне. На самом деле у этого недогения уже полтора года другая Муза – белокурая служительница прачечной, которая приходит окормлять его во всех смыслах, как только законная жена отчаливает в офис.

У другой моей знакомой – иллюзия вечной молодости. Это хотя бы безобидно в социальном смысле, хоть со стороны и смотрится забавной психической патологией. Она считает, что в свои тридцать два выглядит на восемнадцать, и это ее лозунг, навязчивая идея, ее боевой слон. Половина ее сообщений в фейсбуке выглядят примерно так: «Мне опять отказались продать сигареты в ларьке напротив, пришлось паспорт показывать» или «Водитель такси спросил, сколько мне лет, я ответила честно, а он долго удивлялся и наконец сказал, что я выгляжу младше его шестнадцатилетней внучки». При этом она выглядит, как и большинство тех, кому якобы отказались продать сигареты, – ровно на свои.

Иллюзии бывают и страшными – как будто детскими пастельными мелками замуровали картину Босха. Например, я знаю мужчину, которого угораздило влюбиться в смазливую коллегу, как только жена родила ему близнецов. И вместо того, чтобы хоть как-то все это разрулить – вонзить осиновый кол в сердце своего желания и отвечать за сделанный некогда выбор, ну или хотя бы честно уйти и впрячься в содержание двух семей, он предпочел создать иллюзию, в которой едва родившая женщина оказалась растолстевшей на пончиках ленивой сукой, отказывающей в сексе и только знающей, что деньги на дорогие продукты тянуть. Подтверждение своей правоты он нашел в голубых глазах смазливой коллеги, которая бедную жену вообще ни разу в жизни не видела, но концепция ленивой суки показалась ей соблазнительной – ведь герой этого романа был обычным менеджером среднего звена, а вовсе не царем Мидасом. Мужчина, торжественно продемонстрировав фигу, ушел из семьи с гордо поднятой головой и до сих пор пребывает в иллюзии, что он вовсе не подлец, а почти Робин Гуд. Святой каратель, забравший деньги у суки и принесший их Белоснежке.

Что касается меня самой… Я всю жизнь стараюсь быть с собою честной. Это то минимальное, что я могу сделать для собственной психики, мой тайный меч джедая. В сущности, жизнь моя – это наскоро прорубленная топориком дорога в густых джунглях. Настоящее похоже на приключенческий фильм, но плата за эту пиратскую, стрекозиную, свободную жизнь в стиле перекати-поле – неопределенность и беззащитность будущего. А возможно, и вовсе его отсутствие. Зато я всегда честна по отношению к себе, а это трудно, очень трудно. Сколько раз у меня была возможность впахаться в строительство карточного домика, обрести очаг с мужчинами, которые казались мне любимыми, но все равно выпорхнули бы из неумело сплетенного мною гнезда, потому что его несущими стенами были бы чужие представления о счастье. Потому что на самом-то деле я никогда и не хотела этого очага, этой определенности и устаканенности. Легко быть пиратом, когда тебе двадцать лет, но мало найдется сорокалетних женщин, достаточно храбрых и принципиальных, чтобы признаться самим себе – я одиночка. Жизнь без стен – это не суровая бабья доля, не лотерейный билетик-пустышка, а мой осознанный выбор. Не «так вышло», а «я так хочу». Это мой выбор, и точка.

Но иногда паутина иллюзий незаметно оплетает меня, как перуанский гамак.

Была ночь, и меня разбудил грохот грома. С трудом разлепив глаза, я нащупала внутреннего Воина, который отвел меня в ванную, умыл мое припухшее лицо ледяной водой и заварил для меня большую кружку пуэра. Я никогда не пропускаю грозу – грозы случаются слишком редко, чтобы пренебрегать ими пусть даже и ради сна. Я распахнула окна и уселась перед одним из них в жажде наполняющего созерцания. Это мое, моя стихия, мой кислород. Запах озона, березы как будто танцуют фламенко, вскидывая юбки к небу, рваные облака похожи на бороду Зевса-громовержца, развевающуюся на ветру.

И вдруг внутренний гром взорвался в моей черепной коробке, и спровоцировавшая его мысль была похожа на молнию.

Я живу в иллюзии уже несколько месяцев.

Никакой у нас с Олегом не «простосекс».

Не просто секс.

Что-то другое. Большее. Выходящее за рамки и растущее, как забытое на батарее тесто.

27 марта

В одном из офисов, где я когда-то работала, была курилка странной конфигурации – с коридором-загогулиной. Однажды я забилась уже не помню с какой целью в самый дальний ее угол. И услышала, как одна женщина из бухгалтерии (похожая на пятипалубный корабль, такая же пышная и торжественная – огромные бусы на огромной груди, кудри химического происхождения, уложенные кренделем, ядреные румяна) рассказывает другой женщине из бухгалтерии (похожей на богомола-мутанта – огромные глаза за огромными очками, длинные конечности) о том, как справиться с неразделенной любовью. В смысле – женщина-богомол любила и мучилась, а женщина-корабль сострадала и советовала.

– Представь его во всех подробностях, – монотонным голосом йогина, который объясняет, как правильно лежать в шавасане, говорила она. – Его лицо, его костюм, его запонки. Представила?

– Ну да, – неуверенно согласилась женщина-богомол.

– А теперь представь, что он сидит на унитазе и КАКАЕТ, – с интонацией мальчиша-плохиша сказала первая, и мне пришлось рот зажать ладонью, чтобы не выдать свое присутствие басовитым ржанием ахалтекинца. – Сидит и какает…

К чему я это вспомнила?

Да вот, попалось в Гюисмансе:

«Всю неделю Дюрталь в одиночестве грезил о ней. Он не мог работать, даже читать – все заслонил образ этой женщины.

Дюрталь пытался внушить себе низкие мысли, представить незнакомку в минуты слабости, предавался грязным видениям, но этот прием, прежде всегда безотказный, если он желал какую-нибудь недоступную ему женщину, на этот раз не срабатывал. Дюрталь не мог вообразить себе неведомую корреспондентку за каким-нибудь обыденным занятием, она появлялась перед ним всегда печальной, возбужденной, обезумевшей от страсти и впивалась в него глазами, волнуя движениями бледных рук».

То есть, возможно (и даже скорее всего), под МИНУТАМИ СЛАБОСТИ Гюисманс имел в виду вовсе не defecatio, но почему-то, наткнувшись на этот абзац, очень живо вспомнила женщину-корабль и женщину-богомола.

28 марта

Не впервые за неделю меня упрекнули в снобизме, основываясь на суждении, не имеющем лично ко мне никакого отношения. Я сделала вывод (и это уже снобизм, наверное), что определенный (большой) процент людей не умеет думать абстрактно, не принимая за точку отсчета собственное существо. С одной стороны, я даже немного завидую обладателям этого блуждающего идеала, который меняется, когда меняются их жизненные обстоятельства. Они никогда не подвергают себя сомнению, никогда не рефлексируют и не анализируют, принимают себя как безусловное и неоспоримое божество. С другой – считаю, что подобная зацикленность на себе здорово тормозит развитие.

А еще есть женщины, которые не способны воспринимать красоту вне рамок собственного типажа. Это из той же оперы. Я знаю худеньких девушек, которые не способны воспринимать полное тело в ином контексте, кроме как дать совет о диете. Или знаю писательниц, красавицы-героини которых всегда подозрительно похожи на портрет автора. Такое впечатление, что люди боятся жить в открытом со всех сторон пространстве и предпочитают занавешивать глаза шорами, оставляя для обозрения лишь кажущийся безопасным узкий коридор.

29 марта

Олег не звонил мне неделю. Думаю, он тоже что-то понимает. Уверена, что его и тянет ко мне, и тяготит мое общество. Лет десять назад я бы обиделась, сейчас – просто считаю, что он экспериментирует с социальными моделями. Пытается расширить сознание. А на подобное обижаться как-то глупо.

Да и вообще…

На самом деле ни обидчиков, ни раздражителей не существует.

Если вас что-то обижает или раздражает, дело только в вас самих. Вы как многоногое божество индуистского пантеона, и на каждой ноге – ахиллесова пята.

Стоит быть благодарным тому, кто помог обнаружить очередную подобную пятку, ведь это шанс нарастить на ней панцирь. Нет, я вовсе не думаю, что человек должен быть пуленепробиваемым. Я как раз против пропагандируемой на Западе концепции вечного позитива – когда горе не переживается, а замазывается «няшечками» во всех смыслах этого дурацкого, но забавного слова. Я, скорее, о том, что у большинства из нас есть сотни искусственных болевых точек, и каждый дисбаланс – это повод от них избавиться. Для того чтобы работать с этими точками продуктивно, нужно уметь:

а) быть честным с самим собой;

б) быть эмпатом, уметь встать на место другого человека и примерить на себя его мотивы, даже если человек кажется вам мелким, подлым, недостойным.

В большинстве же случаев мелкие обиды просто прокручиваются по привычной человеку схеме – сначала эмоциональный дисбаланс, потом какая-нибудь удобная поза (отказ, невидимый стикер «мудозвон» на лбу обидчика, самобичевание – вариантов много может быть).

С возрастом многие искусственные болевые точки зарастают сами собою. Простой и низменный пример: если подойти на улице к тринадцатилетней девочке и сказать ей – мол, ты урод, у тебя нос картошкой, маленькие глаза и ноги толстые, то она (скорее всего) расстроится, и это нормальная эмоциональная реакция. Если же в аналогичной ситуации расстроится тридцатилетняя женщина, то это признак и незрелости, и полного незнания собственных глубин, неумения с ними работать.

Чем старше становишься, тем больше ценишь все реже и реже встречающихся на пути обидчиков.

Они помогают обрести равновесие.

1 апреля

В День дурака я писала стихи:

В баре у моря осень. Темно и пусто,

Кто-то терзает пряную плоть лангуста,

Кто-то в углу от скуки читает Пруста…

Юные девы танцуют вальсы и твисты,

Трогательно скуласты. И так игристы

Как молодое вино. Берега скалисты,

Южные звезды – праздничные монисты.

Тысячу лет назад ты родилась щенком,

Милым, безродным, с взъерошенным хохолком,

Хвост пистолетом и уши всегда торчком.

Тапочки грызла, гонялась за мотыльком,

Выла на Млечный Путь – все так, ни о ком,

Ни о ком конкретном…

Юные девы, у моря, в дыму сигаретном

Пьют каберне и притоптывают каблуком.

В баре у моря осень. Луна двухвоста.

Смуглый старик – должно быть, под девяносто,

Пахнущий пылью, солодом и компостом,

Словно пришел привет передать с погоста.

К стойке подходит. Ром, говорит, и баста.

Венчики волн как будто из пенопласта.

Тысячу лет назад ты родилась котом,

Толстым, как водится, с меховым животом,

Терлась о ноги, закручиваясь жгутом,

В марте мечтала о страстном и холостом,

В августе – молча прогуливалась под зонтом,

По ночным бульварам —

Так вот сентябрь бредет по приморским барам

В платье немодном, бархатном и простом.

В баре у моря осень. Ты станешь волком,

Будешь курить, слоняться по барахолкам,

Предпочитать вуали простым футболкам.

В баре у моря осень. А ты – как волк.

Сотни днепров в заначке, десятки волг.

Темное небо как грубый китайский шелк.

Тусклая лампа мерцает под потолком,

Юные девы притоптывают каблуком,

Смуглый старик разбавляет коньяк матерком —

Он, окруженный сизым седым дымком,

Кажется богом – но не святым стариком,

а мрачным, древним, жестоким, ветхозаветным.

…Тихо уходишь на стылый пляж босиком,

Выть на луну, беспафосно, ни о ком.

Ни о ком конкретном.

3 апреля

С возрастом начала и сама находить особенный сорт прелести в физическом дискомфорте в его не относящихся к экстриму проявлениях. Мне иногда нравится быть голодной – прислушиваться к нарастающей слабости. Недавно перед публичным выступлением ощутила сильное волнение, а потом вдруг поняла, что это мне нравится, – потому что интересно разложить его по полочкам. Сделать его физиологическим уравнением. Рассмотреть со стороны. Очень нравится физическая усталость. Когда долгодолго идешь куда-то (а я прохожу по городу огромные расстояния) и потом в какой-то момент обнаруживаешь себя совершенно обессиленной – и если не искать лавочку или такси, а продолжить какое-то время идти, то появляется такое интересное ускользающее ощущение. Как будто чувствуешь себя немножко не собой. Умеренная монотонная боль, вроде эпиляции, из той же серии.

Это очень интересно.

4 апреля

Мне очень, очень, очень, в непередаваемой степени, стыдно. Но я это сделала.

Пошлейший шаг. Веками отработанная женская уловка.

Я поступила как завоеватель, не из благородных римлян, а из гуннов-кочевников, диких, сильных, жилистых, с жестокими и безразличными, как монотонный вой степного ветра, глазами. Помню, когда еще студенткой журфака читала о них у Аммиана Марцеллина, мне показалось романтичным, что они презирают стены. Дома казались им зловещими гробницами, и они опасались даже спать под кровлей. Как это похоже на меня саму – я тоже всегда задыхалась в четырех стенах, под крылом родителей, в семье, в офисе – и всегда стремилась к бездорожью и ветру, свистящему в ушах.

Да, я поступила как варвар, предпочитающий прямую атаку изысканному военному плану. Я начала нарушать его, Олега, территорию.

Я начала ему звонить. По вечерам. Сначала мне было интересно – возьмет ли он трубку. Потом я каждый раз будто бы вызывала на дуэль – только непонятно, кого именно – его, врунишку, или собственное эго.

Мне почти сорок. Я – взрослая девочка. И прекрасно знаю, что по негласному городскому этикету женатому любовнику можно позвонить только на мобильный и только в будний день, часов до шести вечера. А еще лучше – прислать эсэмэску. Если уж решилась на то, чтобы встречаться с женатым, будь деликатной. Будь easy. Глотком одуряющего кислорода, свежим мартовским сквозняком. А не газовой камерой. Только так.

В тот вечер ко мне заехала старая приятельница Лида, она привезла ром и воодушевленно объявила, что собирается делать мохито. Высыпала в бутылку чашку сахара, но потом выяснилось, что льда и мяты у нас все равно нет, так что мы по-свойски устроились на подоконнике, сделали бутерброды и отхлебывали странноватое переслащенное пойло прямо из горлышка, передавая бутылку друг другу.

В такие моменты вдруг понимаешь, насколько хрупкая это категория – время. Я так явственно помнила, как та же самая Лида заезжала ко мне в ту же самую квартиру, и мы точно так же сидели с бутербродами, только нам было по двадцать три года, и мы, считая моветоном тратиться на ром, пили кисловатое «Арбатское» вино.

Нам было двадцать три, и мы были самой весной и нежностью, разве что матерились как матросы, но то был не зов крови, не родовая память, заставляющая буднично изрыгать грубости, но почти трогательная попытка казаться циничными и беспринципными. Почему в самом нежном возрасте так хочется слыть циником, а когда взрослеешь и в один прекрасный момент обнаруживаешь, что какой-нибудь доктор Хаус – Ромео по сравнению с тобой, это почему-то не радует, а, наоборот, заставляет стремиться к новому сорту камуфляжа – казаться нежнее и светлее.

Нам было двадцать три, и Лида плакала, потому что была безответно влюблена в какого-то лысеющего профессора, лик которого прятала в бумажнике, как драгоценную святыню, но показать не желала («Все равно он тебе не понравится!»). Она сидела на подоконнике, поджав одну ногу, и на ней было красное платье и пластмассовые бусы, похожие на спелую смородину.

И вот спустя столько лет она снова сидела в такой же позе, с этой пиратской бутылкой, и на ней тоже было что-то красное, только вместо пластмассовой смородины – разноцветные сапфиры, которыми красиво играло заходящее солнце. Лида не плакала. Но дело было не в настроении, а в выдержке, многолетней самодрессировке – истерички слегка за двадцать легко открывают шлюзы и орошают слезами попавшийся на пути подходящий предмет от собственной подушки до дружеского плеча, истерички же под сорок овладевают даром держать себя в руках хотя бы в присутствии третьих лиц. В Лидиных глазах была космическая, предельная грусть, а это куда хуже, чем слезы.

Происходящее казалось мне водевилем. Худший сорт дежа вю и прямое доказательство того, что меняются только декорации, но не суть вещей.

Она уныло рассказывала о ком-то женатом, умеренно бородатом и имеющем докторскую степень по философии. О ком-то, кто несколько лет назад поймал ее в полупустом пабе на крючок Герарда

Реве – кому-то так страстно рассказывал, а Лида вмешалась, и женатый-бородатый сначала удивился, что существуют на свете живые бабы, знающие о Реве, а потом разглядел и тонкую талию, и высокую грудь, и модную красную помаду на губах. Так удивился, а потом так залюбовался, что отодрал Лиду в туалете того же паба, а та была и рада, потому что сочла это удачным, ни к чему не обязывающим приключением, которое поможет «раны зализать». Есть люди, которые вечно зализывают раны, такое впечатление, что они никогда не были цельными, у них все время кровоточащая дыра в груди, и Лида как раз из таких. Женатый-бородатый казался идеальным кандидатом на роль пластыря для раны – он был темпераментным, остроумным, но совсем не в ее вкусе.

Но все, конечно, в итоге обернулось так, что потенциальный пластырь стал самой болезненной из «дыр» в ее бедном латаном-перелетаном сердце. Сначала были прогулки по бульварному кольцу, сидр в темных пабах, многочасовые разговоры о внутренней алхимии, поцелуи в подворотнях и секс везде, где только находилось уединенное местечко. А потом Лида поймала себя на мысли, что женатый-бородатый прочно оккупировал ее сознание, снится, вызывает бешеную ревность – южную такую, кинематографическую, когда хочется, процедив: «Уууу, сссука!», запустить в стену стакан, чтобы он разлетелся вдребезги.

И вот она сидела у меня на подоконнике и казалась мне такой несчастной, постаревшей девочкой, что я решила ее отвлечь и рассказала про Олега. Конечно, немного сгустила краски. Страдательный падеж – в целом не мое амплуа, я всегда предпочитала творительный, но как хорошая подруга намеренно преувеличила: мол, мы с тобой одной крови, обе обездолены и ранены, и вынуждены проводить воскресенья в одиночестве (хотя положа руку на сердце, я бы убила каждого, кто посягнул бы на мое воскресенье). Лида слушала-слушала, а потом и говорит:

– Для тебя, конечно, не секрет, что все они врут, что в плохих отношениях с женой. А знаешь, как проверить, так это или нет?

– И как же?

– А ты позвони на его мобильник, когда будешь рядом, и посмотри, какое имя высветится. Знаешь, как мой меня записал?

– Иван Иваныч Иванов? – еле сдержалась я от оскорбительного для Лиды смешка.

– Хуже. «Гараж. Гарик».

– Ну и ну, – удивилась я. – «Алё, гараж» настоящий.

5 апреля

То, что сказала Лида, всю ночь не шло у меня из головы.

Сегодня я брала интервью у человека, который увлекается боди-модификацией. То есть вживляет себе под кожу стальные шарики, шипы, ядовитой кислотой вытравляет причудливые фигурные шрамы, а на логичный вопрос «зачем?» выдает улыбку Джоконды.

Его зовут Тимофей, ему уже за сорок, и у него рожки.

Рожки. Настоящие. Две выпуклости под кожей.

– Долго приживались, заразы, – сетует он, немного стесняясь диктофона. – В первый раз не получилось. Один шарик загноился, пришлось вынуть оба. Не буду же я с одним рогом, как дурак, ходить.

Я изобразила понимание, ободряюще улыбнулась и кивнула как можно более энергично: еще бы, зачем как дураку с одним «рогом» под кожей разгуливать, что люди-то подумают. Еще решат, что ты не крутой модификатор тел, а просто с лестницы упал и шишку набил.

Еще у Тимофея раздвоенный язык. Тоже сложная операция – раны на слизистой затягиваются долго, отек держался несколько недель – ни поесть нормально, ни поговорить. И потом еще шепелявил месяц, даже логопеда пришлось нанять, чтобы приспособиться.

– Увидел фотографию в британском журнале и не мог успокоиться, как хотелось себе такое же.

– А девушки как реагируют?

– Им нравится, конечно, – Тимофей будто бы даже удивился такому вопросу. – Говорят, что ощущение, как будто целуешься сразу с двумя. А еще я могу есть суши без палочек. Захватывать языком, как игуана муху.

– Эффектно. Но наверное, трудно найти «своего» человека, когда выглядишь так?

– Ну почему же. Я женат уже два года, – Тимофей продемонстрировал фото на коммуникаторе; блондинка, чем-то похожая на Клаудию Шиффер. – Но у нас договоренность, что, если у кого страсть, ни в чем себя не ограничиваем.

Домой я возвращалась озадаченная. Куда катится мир – мужчина с рогами и раздвоенным жалом спит с клоном супермодели, да еще и позволяет себе страсть на стороне. А мы, женщины приятной наружности, без хвоста, копыт и шрамов, по большей части неприкаянные. Может быть, в этом и дело – мы слишком обычные для Москвы нулевых? Может быть, если ты уже не так уж молод, не ослепительно красив, и язык у тебя подвешен куда хуже, чем у Дуни Смирновой, ты должен обзавестись искусственной «самостью»? Вытатуировать огромного тарантула на лбу – чем не поза? Или вставить в глаза линзы с эффектом кошачьего зрачка?

В ту ночь мне снились мужчины-гиганты, головы которых были размером с мой дом. Они нагибались к окну, за которым я, беззащитная и маленькая (помню, похожая сценка была в «Годзилле»), сначала смотрели с обезоруживающей суровостью, а потом просовывали в мою форточку проворный раздвоенный язык, хватали меня и утягивали в пасть. Как игуана муху.

А утром за мной заехал Олег, мы отправились завтракать в «Старбакс», и когда он пошел в туалет, забыв на столе мобильник, я, поколебавшись секунду, все же набрала его номер.

На дисплее высветилось: «Кашеваров Александр».

7 апреля

Я крута, крута, крута, круче, чем Лара Крофт, и Стив Тайлер, и даже тот чувак из книги Гиннесса, который вдыхал носом дождевых червей. Купила в Интернете билет и отправилась в Амстердам – одна, на два неполных дня.

Мне так нужна была пауза. Отдохнуть и от серости (ненавижу московскую слякотную весну, когда душа вроде бы поет, а под ногами – грязь да собачьи фекалии), и от этой вязкой, как болото, ситуации. Послоняться по улицам чистого города, покататься на арендованном велосипеде вдоль каналов, поесть свежей рыбы в порту, покурить травку в кофе-шопе. И ни разу, ни разу за уик-энд не созвониться ни с демоном-искусителем (Олегом), ни с ангелом-хранителем (Леркой).

В Амстердаме поймала странное ощущение. Как будто бы попала в чужое временное пространство, которое живет по своим законам. Медленно. Вот как получилось: несколько лет назад я тоже была в Амстердаме (самое смешное – примерно по такому же поводу, в поисках абстракции от бесперспективных отношений, затянувших трясиной), и вот в самолете, листая путеводитель «Афиша», обратила внимание на описание винтажного магазинчика Laura Dolls. Тогда я только начинала собирать коллекцию винтажных платьев, и естественно, туда отправилась. В путеводителе было написано, что в магазине пахнет разогретым утюгом и приветливая блондинистая хозяйка, склонившись над доской, тщательно гладит кружева. Когда я вошла в магазин, там действительно была блондинка, колоритная, бледная, в сером кардигане. И она действительно гладила кружева. Мы немного поговорили, и я купила платье и несколько юбок.

И вот прибыв в город, я снова отправилась в Laura Dolls, без особенной надежды, привыкшая, что московские симпатичные местечки существуют пару сезонов, а потом остаются только в виде воспоминаний. Но магазин был на месте.

И блондинка тоже. В сером кардигане. Она гладила кружева, склонившись над доской.

А мне стало не по себе.

Потому что за эти несколько лет я, словно персонаж компьютерной игрушки, десять жизней прожила. Вокруг менялись декорации, все поворачивалось на 180 градусов и обратно, периодически моя жизнь начинала восприниматься не моей, а потом моей снова.

А бледная блондинка каждый день гладила кружева в своем магазине.

Странно.

А вечером отправилась в какой-то бар близ квартала красных фонарей. План был таков: заказать глинтвейн, какой-нибудь торт с орехами и творогом, устроиться у окна с блокнотом и писать как минимум дурные стихи (а лучше – статью в жанре «поговорим о целительном одиночестве», которую потом можно будет продать московскому глянцу, окупив часть поездки).

Но получилось все не так.

Вот странная штука: почему-то всегда, когда я настраиваюсь на очищающее одиночество, в поле зрения оказывается компания или человек (да что уж там, симпатичный мужик, как правило), из-за которого все планы коту под хвост. Недавно в одной милой тесной компании обсуждали обеты. Одна моя приятельница, увлекшись крийя-йогой, задумала дать обет целибата на год-другой и посмотреть, какое влияние это окажет на ее сознание. Лично я бы рехнулась, честное слово, наверное, я недостаточно «просветлена» для таких трюков. Но в ее устах все это звучало почти логично – я слушала и верила, что это и в самом деле будет фантастический опыт.

– Это будет нетрудный обет, – говорила она. – Я сейчас настолько сосредоточена на себе, мой взгляд настолько направлен внутрь, что вокруг и мужиков нет. И секса мне не хочется. И все это так естественно, как сама жизнь.

И в этот момент один человек, мудрый, взрослый и опытный, сказал, и на лице его расцвела печальная улыбка «повидавшего»:

– Только ты учти: как только дашь обет, они все и появятся. И они будут прям как ты любишь. Как будто по заказу. И это будет трудно.

Не знаю точно, чем эта история в итоге закончилась, но до меня дошли слухи, что та приятельница вскоре после разговора вышла замуж за немецкого йогина, поселилась с ним в Баварии, и они там организовали чуть ли не тантрическую секту с собственной идеологией и вектором роста. Мы еще тогда с Лерой шутили – может, и нам дать целибат, может, тогда высшие силы и перед нашим носом помашут козырным тузом? Но потом пришли к выводу: нет, перед нашим – не помашут. Они же, силы эти пресловутые, прекрасно разбираются и в нас самих, и в наших мотивациях, так что рассчитывать на дешевый трюк и «везение дурака» – бесполезно.

И вот села я у окна с тетрадкой, написала: «Сто лет стояли на причале, /Многозначительно молчали, /И я души в тебе не чаяла, /А ты… а ты смотрел на чаек», а потом угораздило меня оглянуться вокруг, и у барной стойки я вдруг заметила… Олега.

Он был в любимом своем свитере из серого кашемира, волосы взлохмачены; перегнувшись через стойку, просил у бармена, кажется, пиво. Наверное, взгляд мой стал электрическим, потому что он обернулся, и – ну, разумеется, я увидела, что никакой это не Олег, а незнакомый мужик его типажа и комплекции, который принял мой остановившийся взгляд за приглашение и, получив свой бокал вишневого пива, пришел ко мне за столик. Выяснилось, что его зовут Бен, и он вообще из Сиэтла, но уже год мотается по миру – благо, есть что проматывать. Бросил хороший университет. Потому что жизнь – лучший учитель. Чувствует себя хиппи и абсолютно счастлив.

Эта речь плохо вязалась с дорогим его свитером и обильным буржуазным ужином, который он велел подать, когда к нам подошла улыбчивая веснушчатая официантка. Бен был моложе меня лет на пятнадцать, но то ли в полумраке бара ему это было незаметно, то ли он любил выдержанный коньяк, то ли я еще ого-го (последнее, учитывая мой образ жизни, маловероятно, да я никогда и не стремилась).

И я подумала – а, наверное, забавно будет отправиться сейчас в отель с клоном Олега, устроить себе акт мрачной сублимации, сравнить ощущения, получить прививку и вернуться в Москву с ощущением того, что страдать по людям не имеет смысла, все равно все они умрут. Да и Бен явно был не прочь такого сценария (уж не знаю, честный ли это был интерес или тоже жажда сублимации) – спустя четверть часа он пересел на деревянную лавку рядом со мной, приобнял меня за плечи, шептал в ухо анекдоты, в каждом из которых минимум четыре раза встречалось слово fuck.

В какой-то момент, воспользовавшись тем, что он отошел за очередным пивом, я быстро расплатилась и ушла. Возвращаться в гостиницу по ночным пустым улицам было приятно – я наконец ощутила в себе зарождение волшебной пустоты, которая мощной волной смывала все-все внутри меня, оставляя за собою лишь мокрый, в осколках ракушек, песок.

А вчера на фейсбуке мне написал товарищ, с которым я однажды, в годы студенческие, сидела в длинной очереди к стоматологу. В приемной не было журналов, и у нас сложился вынужденный разговор случайных попутчиков, easy talk. Моя память устроена по-дурацки – файлы в ней хранятся, как правило, вечно. Сама я (то есть та часть сознания, которую я привыкла называть «я») об этом не подозреваю, но потом, в качестве реакции на какое-нибудь фас-слово или действие, вспоминаю в мельчайших подробностях диалог или ситуацию, произошедшую много лет назад.

Например, про того, из приемной, вспомнила, что жена собиралась поехать во Францию, чтобы уши подшить (это он так выразился – «уши подшить»). У нее были уши оттопыренные, и она нашла хорошего хирурга.

Больше я его никогда не видела, никогда о нем не вспоминала, мы не обменивались телефонами; непонятно (да и неважно), какая кривая вывела его на мой аккаунт.

Но я подумала о том, что соцсети убрали из жизни современного человека пафос прощания. Слово «навсегда» теперь ассоциируется с потерей исключительно физической.

Хорошо это или плохо, я еще не решила.

8 апреля

Трижды мне приходилось бывать в Амстердаме, каждый раз я охотно и подолгу слонялась по кварталу красных фонарей, но позавчера впервые занесло меня в порнотеатр Casa Rossa. Билет стоит тридцать евро, за эти деньги можно пробыть там (насколько я поняла) неограниченное количество времени, но я выдержала только четыре «номера». Осталось легкое впечатление экскурсии в филиал ада, населенный одноклеточными демонами. Лысый мулат с рельефной мускулатурой и устойчивой эрекцией в процессе равнодушно пожевывал жвачку, его худенькая партнерша прятала пропитое лицо под нарощенными синтетическими волосами. Каждые две минуты он лениво хлопал ее по попе, что означало «меняем позицию, детка». Совокупление было настолько формальным, равнодушным и техничным, что я предположила наличие имплантанта в его половом органе. Еще видела откровенный стриптиз пожилой наркоманки с самыми жуткими силиконовыми сиськами, которые только можно вообразить. И сопровождавшийся тревожной музыкой вялый петтинг упитанной парочки.

А ведь это самый большой, дорогой, чистый и «авторитетный» порнотеатр квартала!

9 апреля

Тут так много неформалов. Даже у полицейских пирсинг в носу.

Помню, одна моя знакомая все время недоумевала: почему советские неформалы восьмидесятых кажутся такими романтичными, а современные – такими пустыми? Неужели очарование времени?

А на самом деле время тут ни при чем.

В восьмидесятых это была претензия на свободу в условиях полной несвободы.

А сейчас – претензия непонятно на что в условиях формальной полной свободы. То есть вот мне, например, непонятно, что такое эмо, чего они добиваются и какая философия за ними стоит. Ну чувствительность. Ну черное с розовым – хламурненько. Ну никакая музыка «Токио Хотел». Слабоватая платформа для движения.

И панки современные. Иногда вижу таких в клубах. От их ирокезов пахнет фруктовой пенкой, которая продается в салонах «Тони и Гай», у них джинсы не потертые, а с эффектом потертости – и пусть это все мишура, но ведь внутренняя линия такая же мишурная. Никакого нигилизма и пофигизма – они с удовлетворением ловят каждый направленный на них взгляд, да еще и переживают – оценили или нет?

Вот вчера по ссылке какой-то зашла в сообщество, посвященное модификациям тела. Там был пост про татуировку глазных яблок – чтобы глаза смотрелись налитыми кровью или синими, как у инопланетянина. Смотрела и недоумевала: инопланетянин, что ты хочешь сказать миру? Не дешевле ли и безопаснее приклеить на лоб стикер «ебанько»?

Не понимаю. Вообще.

10 апреля

Я не понимаю: группу Tokio Hotel; моду на резиновые сапоги; когда в мафию играют полузнакомые люди; вкус мяса; в чем крутизна хаммеров; почему европейцы считают тоновые языки квакающими – лично мне они кажутся «поющими» и очень красивыми; пиво; пирсинг языка; хеви-метал; женщин, которых возбуждает Никита Джигурда (в самом широком смысле слова); мужчин, которые ведут себя как хамы с коммунальной кухни, но при этом живут в строго патриархальной системе координат; айфоны; липосакцию; жанр фэнтези и затянувшихся романов с несвободными мужчинами.

Почему-то многие люди любят ориентироваться на информацию, которая выводит их за рамки чьего-то привычного образа, и принимать эту информацию за истину.

Например, вот есть какая-нибудь признанная красотка. И вдруг всплывает ее жуткая фотография, и все говорят: так вот, значит, как она выглядит НА САМОМ ДЕЛЕ. Хотя на самом деле она и есть красотка, а в тот день – похмелье и жопорукий фотограф. Или вот есть хороший человек, отзывчивый, добрый, готовый помочь. И однажды он совершает плохой поступок – ну мало ли, с кем не бывает. Отказывается помочь, денег одолжить, сплетню некрасивую запускает, скандал устраивает, whatever. И все говорят про него – так вот какой он, оказывается, НА САМОМ ДЕЛЕ. А он на самом деле хороший человек, просто один раз оступившийся. Такое бывает и с условно «плохими» людьми. Допустим, есть склочный сплетник, который идет по головам, не гнушается подлостью ради успеха, кусочничает, подставляет и вдруг однажды делает что-то хорошее. Бескорыстно. Помогает кому-то, выручает, спасает. И все удивляются – а человек-то НА САМОМ ДЕЛЕ хороший, в глубине души. А он как был идущим по головам подлецом, так и остался, просто один раз озарило его, может быть, и не повторится такое никогда.

Вот почему так, а?

11 апреля

Гарри Поттер. Грустная московская сказка.

Однажды некоей Семеновой, серьезному человеку сорока с лишним лет, бухгалтеру, разведенной матери капризного подростка по имени Аллочка, пришел странный спам. «Школа ясновидения “Восьмая чакра”» объявляет набор учеников.

В программе – обретение сверхвоможностей (левитация, телекинез, чтение мыслей), любовная магия (приворот 100 %-ная гарантия), гадание на кофейной гуще, общение с демонами ада. Ваши враги пожалеют о том, что сделали, ваши любимые никогда от вас не отвернутся!»

Заманчивое объявление сопровождала фотография – суровый брюнет с прихваченными в хвостик редеющими волосами, артистично набычившись, смотрел в объектив. Семеновой сразу стало ясно – парень этот серьезный, злопамятный и могущественный. Не то чтобы у нее были враги (не считать же за таковых противных девиц из отдела продаж, которые на новогоднем корпоративе, елейно улыбаясь ей в лицо, посмели посоветовать какую-то новомодную диету – «а то у вас живот при ходьбе колышется»). С другой стороны, ох как давно не трепетало сердце бухгалтера Семеновой. Кто бы знал, как давно. И не то чтобы рядом находился кто-то, при чьем приближении она будто бы становилась на двадцать лет моложе – краснеющей, извергающей дурацкие шутки и смеющейся, прикрыв ладошкой рот, потому что никотиновый налет на передних зубах так жестоко диссонирует с настроением момента.

В общем, Семенова подумала – а почему бы и нет, черт возьми. И что она, в конце концов, теряет, помимо десяти тысяч рублей, необходимых на обучение магии «самого черного образца».

На следующий же день она явилась по указанному в объявлении адресу – почему-то ей представлялось, что подобная школа должна занимать мрачноватый особняк с готическими башенками и зацелованными ветром барельефами темных ангелов, но нет – это был обычный полуподвал в Восточном Дегунине. Пыльное ковровое покрытие, решетки на окнах, жужжание допотопного принтера, вульгарная секретарша – в общем, декорации ничем не отличались от тех, которые она созерцала на работе. «Камуфляж, наверное, – догадалась Семенова. – Время такое. Узнают, что ты крутой маг, начнут со своими мелкими проблемками бегать. А откажешь – подкараулят момент и на вилы подымут!»

Секретарша, казалось, даже удивилась посетителю. Как будто бы никто, кроме бухгалтера Семеновой, на заманчивое объявление не откликнулся.

Перед ней поставили замызганную чашку с крепким чаем, коробочку с клюквенной пастилой и многостраничный контракт.

– Вы можете выбрать несколько курсов… Или взять все.

– А что вы предлагаете? – Семенова старалась держаться независимо, но ее дыхание будто лед сковал. Очень нервничала. А вдруг секретарша поймет, что она обычный человек, и выгонит ее взашей. А чудо только началось, она толком не успела распробовать его на вкус.

– Ну например, курс «Уничтожение врага, гарантия 100 %». Это самый дорогой. Или «Приворот на крови», тоже недешево, но поверьте, – секретарша интимно понизила голос и самодовольно улыбнулась, явив проблеснувший между ярко накрашенными губами металлический зуб. – Это того стоит. Учить вас будет черный маг. Уже после третьего занятия сможете работать.

– А еще какие курсы?

– «Шепотки на воду», «Наведение и снятие порчи», «Общение с мертвыми», – заученно перечислила секретарша, – или полный пакет. А там разберетесь.

– Пожалуй, я куплю все, – Семенова потянулась за кошельком.

– Двенадцать тысяч двести, – пощелкав кнопками настольного калькулятора, объявила секретарша. – Но, конечно, вам скидка. Я же вижу, что у вас дар. Так что просто двенадцать.

– Дар? – с недоверчивой надеждой вскинула взгляд бухгалтер Семенова.

– Ну да, – без тени сомнения подтвердила секретарша. – Вам же снятся яркие сны?

– Бывает…

– Иногда стоит подумать о человеке, и он вам звонит?

– Иногда…

– Ну вот видите! У меня глаз наметанный… Так, поставьте подпись здесь, здесь и на последней странице. В понедельник приходите к семи.

Домой Семенова словно на крыльях летела – нипочем ей были и сбитые неудобными туфлями ноги, и давка в метро.

В понедельник еле высидела рабочий день.

– Галочка, у тебя цистит, что ли? – спросила коллега.

– Это почему ты так решила? – удивилась Семенова.

– На стуле как-то странно ерзаешь.

И вот наконец час Икс наступил, и готовая к обретению запретных темных знаний Семенова стояла перед знакомой дверью. Только вот почему-то ей никто не спешил открывать. Она и звонила, и стучала, и кричала.

Наконец кто-то из соседей выглянул.

– Женщина, да что вы так долбитесь, съехали они. Вчера еще.

– Не может быть, – усмехнулась Семенова. – Мне назначено.

Она решила, что это какая-то игра, в ходе которой она должна проявить не то настойчивость, не то сообразительность. Говорят, что так поступают с учениками в боевых монастырях. Приглашают и не открывают ворота, и желающий изучать священное искусство боя может и три дня стоять под палящим солнцем без воды и пищи, тем самым демонстрируя силу и чистоту намерения.

– Женщина, думаете, вы одна тут такая? Вчера тоже две приходили, одна судом угрожала. Участкового вызвали. Контрактом каким-то трясла. Участковый как прочитал, как начал смеяться. Там было написано что-то вроде: «Деньги безвозмездно передаю в дар ООО такому-то, а обучение магии будет проводиться во сне»… Постойте, так вы тоже черной магии учиться пришли?

– Нет. – Она нашла в себе силы ответить сквозь зубы: – Я совсем по другому вопросу.

Дорога домой показалась ей вечной.

Самое смешное, что в ту ночь Семеновой действительно приснился мужик с той фотографии, волшебную школу рекламирующий. Правда, могущественной магии он почему-то не обучал – просто сидел напротив, ел клюквенную пастилу и смотрел на нее внимательно, серьезно и как будто бы немного укоризненно.

12 апреля

Лера уговорила меня сходить с ней на пробный урок капоэйры. Возле ее дома открылся новый клуб, она заглянула, скорее, из любопытства, нежели в жажде новой разновидности физической нагрузки.

– Ну и потому, что через окно мне улыбнулся администратор, и если бы ты, Кашеварова, увидела его глаза и бицепсы, то наверняка раскошелилась бы на годовой абонемент! Ему всего двадцать два года, и он такой анфан террибль.

– Наверное, за этим его туда и посадили – наивных теток через окно клеить, – хмыкнула я.

– Злая ты. Я бы на твоем месте сказала, что зря я волнуюсь, потому что еще вполне могу понравиться двадцатидвухлетнему. Двадцатилетнему – вряд ли, но в таком нежном возрасте два года играют фатальную роль.

– Ну да, ну да… Да ты бы на моем месте дала бы мне визитку юриста, чтобы заранее наладить с ним контакт на тот случай, если меня будут судить за развращение малолеток.

– Ничего ты не понимаешь, Кашеварова… У этого малолетки такой взгляд, что он сам тебя развратит и сожрет на обед. В общем, ты идешь со мной на занятие.

Красивое изобретение беглых бразильских рабов, пластика, которая была словно естественным дополнением к их гибким, лоснящимся от пота телам, шла моей Лере как корове седло. Желая повыпендриваться перед администратором (который, я заметила, улыбался каждой из девяти присутствовавших на занятии женщин), Лера старалась выложиться на все сто. Ее круглое лицо раскраснелось, на лбу выступили бисеринки пота, она пыхтела, как закипающий самовар. Другие смотрелись не лучше – в зале были и дамы, которые больше походили не на бразильских бойцов, а на японских сумоистов. И все в ярких костюмах, веселые, пляшут.

А я смотрела на них и вот о чем думала. У многих из них получается искренне и беззаветно любить себя, просто так. Интересно, врожденный ли это дар или воспитанный навык?

Я вот себя все время объективно оцениваю, будто бы со стороны, и отделаться от этого не могу.

А ведь это неправильно, нельзя же так с собою.

Нет, иногда я собою так горжусь, так, почти на грани влюбленности. Ай да Саня, думаю, настоящий пацан.

Но однажды один умный человек сказал, что у меня нет так называемой «внутренней мамы» – внутреннего голоса, который отвечает за нелогичную, беззаветную, необъективную любовь к себе. Постоянную, ровную. А у меня все время какая-то гонка за собственную любовь. Будешь, Сашенька, умницей, и Саша тебя полюбит, по голове погладит, почувствует тебя (то есть себя) охрененной. Облажаешься – получишь так, что мало не покажется, таким ничтожеством станешь, что не поможет и божоле нуво. И это не имеет ничего общего с неуверенностью в себе. В большинстве ситуаций я в себе очень даже уверена, но это не природное, просто уже по опыту знаю, что, как правило, мне удается сыграть достойно. Но если вдруг что-то идет не так, даже не зависящее от меня, если кто-то поступает со мною плохо, то тут и начинается самопостановка в угол на горох.

Такое впечатление, что у меня есть внутренние вериги и внутренний кокаин, и в зависимости от ситуации на передовую вырывается либо лукаво подмигивающий внутренний дилер, либо мрачный внутренний палач.

Впрочем, иногда я снисходительно в собственную сторону улыбаюсь, как безобидному ебанашке, и это самая теплая эмоция, которую я могу испытать к себе «просто так».

А потом мы с Лерой пили зеленый чай, и я неохотно, но все-таки призналась, что чувствую себя немного потерявшейся.

– Понимаешь, я всегда чувствовала себя деятелем, но в последнее время будто бы превратилась в наблюдателя. И мне не то чтобы даже плохо, но как-то странно это… Хожу, подсматриваю за людьми, записываю что-то.

– А с Олегом что?

– Да ничего… Все то же. Видимся редко, я воспринимаю его почти братом, но секс прекрасен. Границы наши жесткие, но и раздвигать их необходимости нет. Да и желания.

– Тебе нужен новый любовник, вот что я тебе скажу.

– Знаю… – вздохнула я. – Только вот на кого ни посмотрю… Все кажется каким-то бессмысленным. Как будто я уже сотню раз успела пройти каждый из возможных сценариев.

13 апреля

Я однажды сказала таксисту, что мне на самом деле за шестьдесят – просто на мне в секретной лаборатории проводят опыты по достижению жизни вечной. Я сразу видела, что он поведется – простой круглолицый мужик, на заднем сиденье валялось несколько номеров газеты «Жизнь», пока он ждал меня, пил какой-то бульон из банки – уж не знаю, где он его в такси разогрел. Из динамиков пел кто-то хриплый и явно демонизирующий какую-то Катю (вот пишу это, а припев в ушах звучит: «Кааааааааааааааааааааааааатя, Кааааааааааааааааааааааатя», а дальше не помню). Мы здорово убили час в пробках – он расспрашивал, я рассказывала. О том, что каждый день приходится делать восемь уколов, о том, как рассталась с мужем на почве ревности – он-то на моем фоне стал выглядеть дряхлым стариком, о том, как однажды они в лаборатории что-то напутали и у меня на спине выросла чешуя. На прощание он попытался сфотографировать меня мобильником, но я успела закрыть ладонями лицо. Потом сказала: мол, ну вы что, меня же убьют за такое. В общем, расстались мы довольными друг другом – я скоротала время в пробке, а он – уверовал в жизнь вечную.

Еще однажды в баре познакомилась с парнем и зачем-то сказала ему, что только что вернулась из Саудовской Аравии, где два года жила в гареме. Я не знаю, как на это можно было повестись. Может, выпил лишнего, не знаю. Но у него так смешно глаза округлились. Утащил меня на уличную веранду, накормил какими-то морскими гадами и выспрашивал подробности. Ну мне что, жалко, что ли, – я ему очень красиво все рассказала. Правда, потом еле отделалась.

А с одним мужчиной таким образом сорвался роман. Мы познакомились на одном фестивале, там было душно и скучно, и я зачем-то наплела, что дрессирую диких животных и у меня дома живут два волка. Мы потом еще несколько раз встречались, но разговор всегда плавно съезжал к хищникам, и я в итоге завершила это знакомство – не хотела его разочаровывать.

Сегодня в «Азбуке вкуса» два таджика-строителя покупали хлеб и кефир. В заляпанных краской футболках и пыльных штанах. Долго не решались войти в магазин. Подталкивали друг друга локтями. А потом я в очереди на кассу стояла за ними. Они были притихшие. С недоверчивым ужасом смотрели на улыбчивую женщину, которая красиво упаковала им покупки. Потом быстро-быстро ушли. Хохоча и подталкивая друг друга локтями, как будто бы не из магазина вышли, а сбежали с урока геометрии.

14 апреля

Рапунцель. Грустная московская сказка

Однажды некая Света сделала наращивание волос – вошла в салон с прической, похожей на апрельскую северную траву, чахлую, унылую, пусть ей и пытались придать форму газонокосилкой, а спустя несколько часов вышла с блондинистой гривой, как у певицы Шакиры. Она шла по городу и с некоторым даже удивлением ловила взглядом собственное отражение в красиво подсвеченных магазинных витринах.

Притворяющиеся мудрецами всю жизнь твердили ей, что тело – лишь сосуд, а главное – тот свет, который струится из глаз. Если свет теплый и его много – сосуд перестает что-то значить, люди (в том числе и мужики, но эта часть концепции всегда казалась ей сомнительной) летят на этот свет, как мотыльки к керосиновой лампе. Света всю жизнь, лет с двенадцати, когда вдруг на смену детской непосредственности пришло осознание, что она дурнушка, и это, скорее всего, навсегда, тренировалась излучать волшебное сияние. Мать ее, маленькую и несчастную в своей некрасивости, учила – представь, что в твоем лбу сияет горячая звезда, иди по городу и неси эту звезду осторожно и величаво. У Светы вроде бы и получалось, но как-то наигранно. Она вроде бы и чувствовала согревающее тепло между бровями, и почти видела расходящиеся от воображаемой звезды брильянтовые лучи, только вот где-то в глубине души ей все казалось, что она – воровка, и звезда – чужая. Одноклассники ее недолюбливали – Света казалась надменной, пафосной и не имеющей к этому оснований. Пять институтских лет она провела особнячком. Ей уже почти не было больно – во-первых, привыкла к неказистости собственного «сосуда», во-вторых – учеба отнимала слишком много времени, чтобы можно было позволить себе еще и депрессивную рефлексию, в-третьих – первая любовь вдруг оказалась не безответной, и у Светы случился пусть короткий, но настоящий роман. Сосуд того, кто привлек ее внимание, тоже был неказистым, зато непостижимый свет был густым и теплым.

А потом институт остался позади, Света вышла на работу, и первые свободные деньги стали поводом поиграть с собственным сосудом, украшая его, – благо, современные технологии что только ни придумали, чтобы получше обслужить не умеющих излучать Свет. Она пропадала у косметологов, записывалась к модным стилистам, покупала пудру по цене самолета, не пренебрегала еженедельным маникюром. В целом она стала выглядеть намного лучше, но не хватало некоего «пятого элемента», эффекта «ах!», чтобы однажды она вошла в офис и все упали. И тут вдруг рекламка, упавшая в ее почтовый ящик. Наращивание волос. И две фотографии одной и той же девицы. На первой она виновато улыбается, глядя прямо в объектив, и как же знакомо Свете это выражение лица – тоска, помноженная на беспомощность, легкое чувство вины – и за то, что ты, нелепая и жалкая, занимаешь пространство и о твои очертания спотыкаются взгляды других, и за то, что, будучи такой взрослой, ты все еще об этом думаешь. На второй – у девушки белые локоны до попы, и она смотрит уже так, словно все вокруг ей должны. Положа руку на сердце, Свету больше привлекли не сами волосы, а это выражение лица.

О, ей приходилось встречать таких женщин в реальной жизни. То ли это был врожденный дар, то ли последствия гениальной самодрессуры, но они держались так, словно были наследными принцессами, снизошедшими, пусть и нехотя, до смердов. Настоящим волшебством было то, что и окружающие почему-то включались в эту игру – начинали лебезить, заискивать и думать, чем бы еще принцессе услужить. И никогда не получали благодарности, в лучшем случае – снисходительный кивок. Например, однажды Света видела, как ее коллега, пробираясь с подносом между столиками офисной столовой, споткнулась и опрокинула тарелку супа на голову какому-то бедняге. Думаете, она извинилась или хотя бы смутилась? Предложила оплатить парикмахера и химчистку? Пригласила на вечернюю чашку кофе? Как бы не так. Девица посмотрела на жертву так, словно она ночью вышла в собственную кухню воды попить, а он оказался жирным тараканом, перебежавшим ей дорогу. И бедный мужчина, с волос которого свисала яичная лапша и нарезанная лоскутами капуста, встал и извинился. Извинился за то, что его стул и само его убогое существо оказались на траектории движения принцессы. Девушка приняла извинения нехотя и отошла, поджав губы и балансируя на неустойчивых каблуках, а потом еще и, прицокнув язычком, поделилась бедой с коллегами: «Ну видали козла? Еще и смотрел на меня так нагло. Ужас!»

Света никогда так не умела. Если бы с ней произошел подобный инцидент, она бы, краснея и путаясь в словах, начала мучительно подбирать фразы, чтобы он чувствовал себя не таким оскорбленным, чтобы его испорченный день имел шанс вырулить на новую взлетную полосу, она бы схватила со стола пачку салфеток и принялась бы размазывать жирную жижу по его пиджаку, что наверняка еще больше его бы разозлило. Она оплатила бы счет из дорогой химчистки, написала бы сто двадцать извинительных писем, сопроводила бы их неуместными демотиваторами с котятами, прислала бы ему бутылку хорошего вина. Но самым поразительным было то, что этот гипотетический мужчина был бы в сто раз более счастлив, если бы извинился перед принцессой, чем если бы принял благодать из рук убогой Светланы. И та это прекрасно понимала, но ничего поделать со священным знанием не могла, ибо была свято уверена, что в непрекращающейся ролевой игре ей уже было отведено пожизненное местечко.

И вот когда Света, потряхивая золотыми локонами, шла по городу, она вдруг заметила удивительное: окружающая реальность будто бы поменялась, город стал другим и люди – тоже другими. Во-первых, все ее рассматривали. Она-то привыкла, что люди фокусируют на ней взгляд, только если она сама к ним обратится (иногда просто обратиться было недостаточно, приходилось хлопнуть по плечу или дернуть за рукав). А тут – все встречные прохожие рассматривали ее, и это было упоительно. Непознанная радость эксгибиционизма – Света даже спину ровнее держать начала. Во-вторых, ей улыбались мужчины. Просто так. Не дружески, не вопросительно, не приглашающе – а просто улыбались, как люди улыбаются прорезавшему тучу солнечному лучу или радуге. В-третьих, на нее смотрели с явным интересом. Как будто примеряли ее в свою жизнь – как эта златовласая Рапунцель будет смотреться на моих простынях, в моем семейном фотоальбоме, в компании моих друзей. В общем, Света стала принцессой одномоментно.

Как чаще всего и случается, реальность подстроилась под самоощущение. Коллеги сначала, конечно, удивились, но довольно быстро привыкли. Хотя некоторым псевдоприятельницам, таким же урожденным серым мышам, какой была она сама, не очень-то понравилось волшебное преображение. Но Света давно знала этот странный закон: сохранность калашного ряда блюдут продавцы свиных рыл.

И вот она обжилась в новом сказочном мире, и у нее даже появился рыцарь, претендующий на башню Рапунцель, – и это был первый ее мужчина, который не просто умел излучать Свет, но еще и обладал великолепным сосудом. У него был литой торс греческого бога, ленивый взгляд разбивателя сердец, пушистые ресницы мультипликационного оленя, тонкие аристократичные пальцы и врожденный вкус, позволяющий обрамлять эти данности и выглядеть персонажем с обложки модного журнала. Что началась за жизнь! Первое свидание на концерте в Доме музыки, второе свидание в модном баре на крыше высотки. И вот наконец час Икс – в специально купленном кружевном белье персикового цвета она стоит перед ним, восхищенно рассматривающим ее тело. Света немного стеснялась – ей все еще казалось, что ее вырезали из привычной жизни и наклеили в чужую и в любой момент окружающие могут заподозрить в ней шулера. И вот поцелуй, и его руки на ее спине, и его пальцы запутались в ее волосах, и ее дыхание становится прерывистым и поверхностным, и вдруг…

– Что это? – мужчина испуганно отдернул руку.

– Ты о чем? – удивилась Света.

– У тебя в голове… Как будто… Тараканы, – он слегка отстранился.

– А, это. Не обращай внимания, это так…

– Заколки? Ну так сними их, неудобно же!

– Это мои волосы, – пришлось вполголоса признаться ей. – Клей.

И конечно, он не был склонен к истерическим проявлениям, и конечно, не выгнал ее вон, и сам не ушел, придумав торопливую ложь о завтрашнем раннем совещании или внезапно захворавшей двоюродной тетушке. Только вот волшебство испарилось, и они оба это почувствовали. И уже под утро, бессонно рассматривая в полумраке его профиль, Света точно знала, что больше никогда этого мужчину не увидит. Хотя несколькими часами позже они даже вместе позавтракали. А потом он ушел, на прощание чмокнув ее в нос, и Света точно знала, что слышит его голос в последний раз.

Обидно получилось. Ведь они так подходили друг другу. Обидно, но предсказуемо.

Потому что социальные сюжеты для хода сказки не имеют никакого значения. Для сказки важно лишь, чтобы было волшебство.

15 апреля

Сегодня в чужом подъезде услышала тоскливое мяуканье. Пошла на звук. Выяснилось, что какая-то тварь заперла в электрощитке котенка. Непонятно, как котик туда поместился – он не такой уж маленький был, подросший. Пролез хрен знает куда, в щель между щитком и стеной, и лежал там, распластанный. Еле вытащила. И он меня даже не оцарапал, а те, кто хоть раз пробовал снимать с дерева кота, знают, что руки потом выглядят как у индийской невесты. Котик потом шел за мной, звал. Наверное, начитался сентиментальных романов и решил, что теперь я должна на нем жениться. И как мне хотелось забрать его домой. Так хотелось. Но не могу – по разным причинам.

Позвонила Олегу.

– Я никогда не спрашивала тебя, а ведь это важно…

– Что случилось?

– У тебя есть собака или кот?

– Саш, ты больная. У меня совещание, – сдавленным голосом ответил он.

– Так ответь эсэмэской.

Мне кажется, это, правда, важно. Скажи мне, кому ты чешешь шерсть на загривке, и я скажу, кто ты. У меня был мужчина, державший дома двух голубоглазых хасок, и сам он чем-то напоминал одомашненного волка. А еще был один, удививший, – на его рабочем столе стояла клетка, в которой проживал веселый, упитанный хомяк. Хомяков обычно покупают детям, чтобы научить их ответственности за живое существо.

Через четверть часа я получила эсэмэску, содержавшую одно слово: «Кот».

Когда какой-нибудь мужчина в посткоитальной эйфории говорит мне: «Ты прекрасна», я на секунду задумываюсь, что он имеет в виду. То ли его взгляд прорвался сквозь наслоение масок и он увидел настоящую меня и понял, что мы одной крови. Если так, то это священный момент, кульминация близости. То ли это пустой реверанс моей оболочке – в двадцать это было так приятно, а в сорок совершенно, до удивительного, не трогает.

Считается, что русские помешаны на внешности. Женщины с кокетливой гордостью называют это перфекционизмом и покупают первую унцию ботокса в двадцать пять лет. Мужчины считают себя разборчивыми – любой потряхивающий борсеткой мудак претендует на модель. Плевать он хотел на «не по Сеньке шапка», он с детства убежден, что в стране перфекционизма моделей все равно больше, чем претендующих на них мудаков. Самое смешное, что он отчасти прав. Нам же с детства вдалбливают, что красота – самое первое и важнейшее из женских преимуществ. На детсадовском утреннике роль Снегурочки или Прекрасной Принцессы отдадут девочке с самыми золотыми волосами, даже если она не выговаривает буквы «р» и «л». В беззащитный детский мозг имплантируется культура приукрашивания, и уже в младшей школе девочки начинают делать первые шаги.

Иногда я хожу в маникюрный бар через дорогу от моего дома, самым молодым его клиенткам – восемь-десять лет. Эти девочки регулярно приходят на маникюр, им выдают на это карманные деньги. Честно говоря, я настолько к этому привыкла, что не задумывалась никогда, что где-то может быть все по-другому.

И вот однажды судьба забросила нас с Леркой в семейный отель на юге Италии.

Наша общая приятельница, владелица сети турагентств, позвонила со странным предложением:

– Девчонки, мне нужны толковые журналисты, чтобы написать подробный обзор об одном местечке. В стиле «Большого города» и путеводителей «Афиши». С претензией на интеллектуальность, ненавязчивым юморком, отсылками к модным фильмам. Вместо оплаты – неделя в этом самом местечке, а там – море и сосны. Согласны?

– Еще бы! – обрадовалась я. – И за Лерку могу ответить. Она считает, что если за год не было ни одного курортного романа, то это какой-то странный, мрачный год.

– Ну на роман я бы на ее месте рассчитывать не стала. Туда все приезжают парочками и с выводком детей. А вот загореть, наесться фруктов и покататься на катамаране – это запросто.

Приятельница оказалась права. На всей территории мы были единственными одинокими женщинами.

Отель оказался своеобразным – по сути, это был пионерский лагерь, где живут и родители. Я всегда путешествовала много, но впервые у меня была возможность длительного наблюдения за европейскими (французскими) семьями. И вот что меня поразило.

Несколько раз в неделю там ставили спектакли с участием детей. И каждый раз роль принцессы получала не самая красивая, а самая подвижная, веселая, пластичная или просто страстно желающая играть девочка. Однажды ставили Mamma Mia, и роль дочери-невесты получила девушка, которая выглядела как тетка. То есть в Москве у нее не было бы никаких шансов – держалась бы особнячком (или под боком такой же непривлекательной подружки) и круглосуточно обтекала бы. А тут – она светилась, кокетничала со смазливыми отроками, носила красивые платья, которые ей катастрофически не шли. Она была Принцессой, окружающие так к ней и относились. Или ставили восточный танец. Девочки вышли в топах и шароварах. Среди них была толстуха, да еще и выше всех на голову. Первые ряды занимали дети, подростки, и никто, ни один человек, не позволил себе ни косого взгляда, ни усмешки, когда толстуха начала танцевать вместе с другими. Причем это была не вежливость, а просто их реальность.

И я подумала о том, что вместо культуры приукрашивания гораздо благодарнее было бы внушить девочке безусловное право на роль принцессы. Вдолбить, что право это не зарабатывается липосакцией коленей, шелковистостью волос и трехсоткратным повторением упражнения Кегеля. А дается просто так, от природы, и оно неисчерпаемо и неотделимо.

18 апреля

Встретила на выставке в «Гараже» знакомого по имени Архип – когда-то он был в жизнерадостном салате богемной Москвы девяностых, называл себя не то художником-концептуалистом, не то промоутером, в реальности же просто тратил родительские деньги на живописную ерунду, из которой в те годы и состояла наша жизнь. Рейв-вечеринки, плов на крыше (в девяностых в Москве еще было сколько угодно незапертых крыш), спонтанные поездки в Ялту и Питер, много портвейна, много «травки», странные показы мод в подвалах и чужих гаражах. Помню, кто-то выставил на суд общественности свадебное платье, сшитое из использованной туалетной бумаги. Манекенщице, тринадцатилетней девчонке, похожей на испуганную стрекозу, пришлось набить карман долларами, чтобы она согласилась это надеть, а у нее все равно комок по горлу гулял, когда она шла по подиуму, и это было заметно. Архип, который и устраивал показ, подтолкнул меня локтем и прошептал:

– Если ее стошнит, это будет «бомба»!

Хорошее было время, хоть и странное.

Мы казались самим себе одуряюще свободными, у нас были рваные оранжевые джинсы и по семь сережек в каждом ухе. На самом же деле мы жили в плену – ни представлений о мире, ни желания прорваться сквозь собственный железобетонный максимализм, полное отрицание самой идеи ответственности.

Рай рассеивался постепенно, его крушили мы сами: кто-то шагнул в окно с четырнадцатого этажа, оставив предсмертную записку на енохианском языке, кто-то (вроде нас с Лерой) остепенился, заменив рваные хипповские джинсы на юбку-карандаш и пустив корни в одном из московских офисов.

Почему-то я была уверена, что Архипа нет в живых давно. Он всегда был из самых отчаянных. Подобные ему считают позорным проявлением мещанства цепляться за груду стареющего мяса, к которому не задумывающаяся о вечном толпа наивно применяет слово «я».

И вот я рассматривала его почти не изменившееся лицо и думала о том, что если и есть на свете человек, в компании которого можно осуществить «секс как отвлекающий маневр», то вот он, стоит передо мною. Мне вспомнился разговор с Лерой – как она сказала, что мне стоило бы найти другого любовника, и я вроде бы даже с нею согласилась.

Архип всегда отличался до того высокой степенью эмпатии, что со стороны это иногда воспринималось почти ясновидением.

– Саш, а поехали ко мне на Солянку? Я мастерскую снял новую, покажу.

Мы купили виски и пластмассовую на вкус, но живописную испанскую клубнику. В итоге ни то ни другое не понадобилось, потому что уже в подъезде мы начали целоваться, и я едва уговорила его все-таки достать ключи, потому что любовь на лестнице – это волнительно в восемнадцать, а в сорок это действо, скорее, напоминает клоунаду.

Мастерская оказалась крохотной комнатенкой, где даже при настежь распахнутом окне пахло красками и растворителями. Ни кровати, ни дивана в комнате не оказалось, в итоге Архип жестом голливудского мачо смахнул со стола груду того, что со стороны напоминало мусор, а на самом деле было кипой эскизов для его нового проекта. Мне почему-то было смешно – он расстегивал молнию на моих джинсах, щекотно дул мне в ухо, а я смеялась, глядя в потолок.

Потом, уже уходя, на минуту остановилась во дворе – люблю тесные уютные дворики старого московского центра – и позвонила Лере.

– Похоже, у меня все-таки он. Кризис среднего возраста. Только не истерический, а спокойный.

– В смысле?

– Помнишь, нам на журфаке нравился роман Орлова «Альтист Данилов»?.. И там был один герой, которому до того все надоело, что он в итоге превратился в огромного синего быка. Такая у него мечта была. Стать огромным синим быком и выспаться в таком виде, и чтобы тебя никто не трогал.

– Ну и?

– Это про меня, Лерка, – выдохнула я. – Я превратилась в дремлющего быка, и это мне нравится. Я – огромный синий бык с другой планеты. И мне не любовник новый нужен, а просто покой.

25 апреля

Я – старый солдат и не знаю слов любви. То есть знаю, конечно, я ведь не только старый солдат, но и филолог по совместительству. Но это просто слова, оболочки, в которых в лучшем случае – веселящий летучий газ, а в более будничном – и вовсе пустота. Надувные шарики, которые улетают в небо и где-то над облаками лопаются и разлетаются в клочки, но мы этого никогда не увидим, мы запомним их удаляющимися и превращающимися в разноцветные точки. Однажды я вдохнула гелий из шарика, и мой голос стал тоненьким, как у мультипликационного гнома. Дело было на вечеринке, посвященной запуску телевизионного проекта, для которого я писала сценарии. Мне предстояло сказать тост и хотелось как-то соригинальничать. А то все вокруг сидели с такими унылыми степенными физиономиями, в костюмах и рубашках с накрахмаленными воротничками. И тут на сцену поднимаюсь я, с шариком. Вдыхаю и говорю тоненьким-претоненьким голосом: «Уважаемые коллеги, позвольте я вас немного отвлеку!..» Все сначала смеялись, а потом генеральный продюсер кричал на меня в кабинете: «Кашеварова! Вы опозорили меня перед партнерами! Среди наших спонсоров – два серьезных банка, в зале были члены совета директоров! Что они о нашем коллективе подумают». Я с виноватой улыбкой созерцала ковровое покрытие под ногами. Мне было двадцать пять лет, вся жизнь впереди. Я еще не знала, что слова о любви похожи на тот самый шарик, из которого я вдохнула, чтобы повеселить коллег. Романтичная, воспитанная на Джейн Остен и Шарлотте Бронте, я была уверена, что слова любви – и есть ее прямое доказательство. Слова – почва, из которой произрастает сказочная роза с бархатными лепестками и брильянтовыми капельками росы на них.

Сейчас мне почти сорок, и я знаю, что любовь молчалива, а за словами обычно скрываются иллюзии, которые люди придумывают, когда им нравится заниматься друг с другом сексом.

Вот чем действительно страшен возраст. Нет, не дурацкими морщинками – в сорок уже умеешь отделять личность от оболочки, в которую она заточена. Не тем, что ожидающая тебя дорога больше не кажется бесконечной. Не жутковатыми словами «кризис середины жизни» (какой, к чертям собачьим, середины?! я ведь еще ничего не успела, ни дом-дерево-сына, ничего вообще, мне в душе тринадцать!). Не тем, что какая-нибудь младшая сестра подруги, которая родилась, когда ты уже вовсю умела курить, носит лифчик размера 3D и спит с твоим начальником. Не тем, что слова: «Женщина, передайте билет!» кажутся гробовыми гвоздями (почему «женщина», а не «девушка», какая я ей «женщина», «женщина» – это кто-то солидный, не я, не я).

В сорок лет ты больше не умеешь обманывать себя. Ты видишь все, как оно есть на самом деле.

Да нет, это не был Апокалипсис, и в глазах у меня не потемнело, и стрелка на моих наручных часах продолжала с легким шуршанием перемещаться по кругу, а не тревожно замерла. У меня не увлажнились глаза, дыхание осталось спокойным и ровным, я ничего не выронила из рук: ни намокший зонтик, ни папку с распечатанными сценариями, тоже намокшую, ни сумку. Хотя выронить сумку, и чтобы весь содержащийся в ней хлам, от старой шариковой ручки до разноцветных витаминок, покатился бы по мраморному полу, словно кучка насекомых, почувствовавших угрозу и разбегающихся кто куда. И чтобы духи разбились – это было бы особенно красиво, потому что в тот день в моей сумочке лежал флакон с живописнейшим ладаном Etro. Этот торжественный и грустный, похоронный, церковный запах заполнил бы собою все пространство и еще долго мерещился бы всем невольным свидетелям произошедшего.

А случилось вот что.

Утром я вдруг ни с того ни с сего осознала, что к своим почти сорока так и не научилась носить красную помаду. И уж не знаю, что это было – то ли гормональный кризис, то ли старый фильм с Ренатой Литвиновой, который как раз показывали по «Культуре», – но я решила немедленно поехать в магазин и купить самую вульгарную, яркую и фаммфатальную помаду, которая там найдется. За окном был ливень, в чашке остывал крепчайший кофе, у Литвиновой на телеэкране была такая фарфоровая кожа и такие грустные глаза. А мне все равно было необходимо вытащить себя из берлоги во внешний мир – обсудить сценарии с продюсерами одного зарождающегося проекта, в который я давно хотела продать себя диалогистом. Укутавшись в кардиган из тонкой шерсти, стянув волосы в тугой хвост и облившись ладанными духами, которые, по моему замыслу, должны были дистанцировать меня от толпы в метро, я отправилась в путь.

Консультант в магазине, улыбчивая мулатка с ямочками на щеках и колечком в носу, нанесла мне на нижнюю губу одну разновидность наивульгарнейшей помады, а на верхнюю – другую. Я рассматривала свое лицо в увеличивающем зеркале и чувствовала себя семиклассницей, укравшей мамину косметичку. Несмотря на морщинки на лбу и круги под глазами. Маска роковой женщины всегда была смутно желанной, но почему-то давалась мне с трудом.

И вот в какой-то момент я подняла глаза и увидела почти прямо перед собою, в нескольких десятках метров, их, Олега и его жену. То есть я раньше никогда жену его не видела и даже не пыталась представить, она была человеком со стертым лицом, но я сразу поняла, что это не коллега, не подруга, не такая же любовница, как и я сама, а именно она.

Они являли собою пластическую композицию «супруги» – он поддерживал ее локоть с привычной нежностью, но без дрожи узнавания, а она в какой-то момент поправила воротник его рубашки, и это был машинальный, отработанный и почти материнский жест. Они выбирали духи – оба держали в руках по вееру блоттеров – и при этом выглядели ни увлеченными, ни даже особо счастливыми. Обычный выходной день семьи, которая может позволить себе пробежаться по магазинам и накупить приятных пустяковин не из необходимости, а развлечения ради.

Но меня еще поразил вот какой момент.

Во-первых, жена Олега была лет так на десять моложе меня, во-вторых – намного красивее. Высокая худенькая блондинка с волосами до талии, правильными чертами чисто умытого лица и капризным изгибом пухлых губ. И сама она явно была осведомлена о собственной красоте и умела выгодно ее обрамить – дорогие шелковые брюки подчеркивали стройность ее бедер, футболка цвета слоновой кости оттеняла бледность лица – то была не бледность недосыпания и вечного стресса, но продуманная, припорошенная пудрой мельчайшего помола, эльфийская белизна кожи. Она была прекрасна. Знаю-знаю, во-первых, красота – в глазах смотрящего, во-вторых, она лишь изредка является поводом, но вообще никогда – причиной любви. Но, видимо, то, что я несколько десятков лет прожила в жерле этого внешне европейского, но внутри – полуазиатского города, сыграло свою мрачную роль – мне казалось, что раз Олег «погуливает на стороне» со мной, значит, по логике самца, на сердце которого наскальной живописью высечен весь том «Домостроя», я должна быть, по крайней мере, милее и симпатичнее той, чье общество показалось ему слишком душным для верности.

– Все в порядке? – спросила меня мулатка, помогавшая выбрать помаду.

– Да-да, извините, просто задумалась о своем, – пришлось беззаботно ответить мне.

– А может быть, принести коралловую?

– Не стоит… Вы извините за беспокойство, мне надо отойти, – я улыбнулась поникшей мулатке, с щек которой исчезли веселые ямочки, как только она поняла, что не получит процент на мою покупку.

Уходя, бросила последний взгляд в увеличивающее зеркало, и на этот раз мне показалось, что оттуда сморит не укравшая у мамы косметичку задорная пигалица, а печальный старый клоун с глазами больной собаки, которому больше всего на свете хочется запереться в гримерке с запотевшей бутылкой водки и любым случайным собутыльником и рассказать ему нескончаемую балладу на тему «А ведь бывали же дни…». Но его тормошат доставучие дети, и он фальшиво смеется, а потом извергает фонтан ненастоящих слез, нажав на специальную кнопку, спрятанную в рукаве.

У меня сложные отношения с детьми.

Не знаю точно, ни почему я стала чайлфри – по убеждениям или по обстоятельствам, ни почему я думала о детях, возвращаясь в тот день домой.

В последних классах школы я сидела за одной партой с некоей Лелей, уютной тихой блондинкой, по кроткому взгляду которой сразу становилось ясно: эта быстро выскочит замуж, нарожает одного за другим, всю жизнь проведет, окруженная простым бесхитростным счастьем. Она будет души не чаять в том, кто скажет ей «люблю», а тот в благодарность окружит ее крепостными стенами, недоступными для разрушительных ветров. Так жила ее бабка, так жила ее мать, об этом мечтала она сама – такой вот заранее написанный сценарий. Она и не скрывала, что даже не собирается получать высшее образование. А зачем тратить нервные клетки? Пока я металась между журфаком и литинститутом, мечтала о «взрослой» жизни и связанных с ней приключениях, Леля вязала скучные добротные джемперы и пекла пироги со сложносочиненной начинкой. Я ей немного завидовала. Но при этом ни за что не захотела бы поменяться с ней жизнью. У Лели было БУДУЩЕЕ, и в этом был покой.

И вдруг в одиннадцатом классе шок: наша Леля насмерть влюбляется в какого-то дворового хулигана (татуировки, гитара, мотоцикл, раздевающий взгляд). Начинает носить кожаную мини-юбку и бандану с черепами, у школы ее встречают какие-то мутные типы, она посылает родителей в жопу, переезжает в коммуналку к любимому, быстро осваивает грамматические основы трехэтажного мата, приносит в школу американские журналы «Мир татуировки» и советуется со мною – сделать ли ей тигра на лопатке или лучше огнедышащего дракона на щиколотке. И снова я ей немного завидовала, хотя если бы некто всемогущий и незримый предложил обмен судеб, я бы покачала головой. У новой Лели никакого БУДУЩЕГО не было – да, страшно, но зато какой же драйв!

А спустя несколько месяцев Леля пришла на уроки с округлившимся животом. Не заметила по неопытности – байкер был ее первым мужчиной. Они быстро расписались – никакого свадебного платья, белого лимузина и пошлых фотографий на Поклонной горе. Теперь ее реальность являла собою странноватый коктейль: она планировала БУДУЩЕЕ с самым неподходящим из всех на свете мужчин.

Вполне возможно, что если бы я впервые увидела несколько иное преобразование материнством, то и перспектива детей не казалась бы мне такой пугающей. Но все случилось как случилось, и я никогда не забуду, как мы, девчонки-одноклассницы, скинулись на детское байковое одеяльце, набор бутылочек и бессмысленного косорылого мишку и пришли в гости к Леле, только что родившей.

И как увидели ее, притихшую, медлительную, похожую на теплое тесто. В ее комнате пахло тальком и отрыжкой, младенец был криклив и лицом красен, молодой муж отсутствовал, а на логичный вопрос «где?» Леля лишь махнула полной рукой с обгрызенными ногтями: «Где-то там катается». Помню, мы возвращались домой, стайка шумных болтливых десятиклассниц, и загазованный московский воздух казался нам пенным вином.

– У меня никогда не будет детей, – сказала я тогда, пытаясь отогнать образ Лели, который еще долго всплывал в воображении.

Конечно, я была всего лишь глупой пигалицей, не понимающей сути вещей. И конечно, это не был тот сорт травмы, который меняет жизнь.

И конечно, лет до тридцати пяти я думала о детях: когда-нибудь.

Но я никогда не могла представить себе: а как же это будет на самом деле. Встречу «подходящего» мужчину и захочу, чтобы наша любовь цвела и плодоносила? Что изменится в мировоззрении? Я стану чуть менее эгоистичной? Перестану любить свободу?

Однажды сделала аборт. Мне было двадцать восемь. Казалось бы – ну что тянуть. Тем более это не был плод случайного секса. И я была даже немного влюблена.

Милый молодой человек, вместе работали. И я совру, если скажу, что ни разу меня не посетила мысль о метаморфозе – буду наблюдать, как пупок распускается на животе, а потом прижму к сердцу крошечного малыша, который будет воспринимать меня целым миром… Но потом однажды посмотрела на мужчину внимательно – как он говорит, как он ест, как загибает уголки книг при чтении – и поняла, что это все иллюзия. У меня никогда не получится полюбить ни этого человека, ни новую, прилагающуюся к нему, жизнь.

Он даже ни о чем не узнал в итоге. Срок был маленьким, я просто отпросилась пораньше с работы, а ему соврала, что иду с девчонками на распродажу. На следующее утро была уже на ногах, все как ни в чем не бывало.

Я хотела быть тонкой как ножка бокала из чешского хрусталя,

Искушающей и дразнящей дивой из книги Эмиля Золя,

быть у руля да кутаться в соболя

и женить на себе молодого заморского короля.

Я не хотела быть той, которая утром бредет к метро

в куртке за двадцать крон,

с макияжем заебанного пьеро,

в шляпе – воронье перо.

Утро серо —

падай ниц, выворачивай на московский алтарь нутро.

Я мечтала, чтоб был тот, первый, чтоб был тот, второй,

чтобы каждый апрель тротуары ласкал жарой.

Третий был деревом. Я обнимала его корой.

Я не хотела быть той, от которой бежит мужик,

ой, которая в кресле врача лежит.

Усатая медсестра невозмутима как вечный жид,

тычет пальцем в старенький монитор:

смотри, мол, уже получилось сердце,

и оно неумело в тебе дрожит.

А я без особенных сантиментов решаю:

не жить или хрен с ним, жить.

И допустим, мой выбор в пользу нежития.

Маршрутка уносит в дальние дали, неведомые края.

Мокрой дороги медленная змея, потной одежды измятая чешуя,

И всего-то хотелось – невыносимой легкости бытия,

Чтобы в моем рукаве была хоть одна крапленая карта и чтобы я

В самый последний момент положила ее на стол

С торжествующим тихим:

«Ничья».

27 апреля

В детстве я вот чего боялась. Появился этот страх, когда я училась в младшей школе, и сопутствовал довольно длительное время. Кажется, я уже носила лифчик (впрочем, еще без физиологических на то оснований), когда научилась справляться с ним настолько, чтобы почти считать его недействительным.

Я боялась человека-который-стоит-под-твоими-окнами-ночью.

Этот человек приходит каждую ночь и просто стоит, но он не может тебя найти, пока ты на него сам не посмотришь. Поэтому если хочется ночью выглянуть в окно, то надо смотреть только на небо или на противоположный дом, но ни в коем случае не опускать глаза и не проверять, ждет ли тебя кто-то под окном. Потому что как только ты увидишь человека-под-окнами, тебе захочется его рассмотреть. Разумеется, ты до конца не будешь уверен, что это именно ТОТ человек, а не просто прохожий курит под фонарем. И вообще – какая-то твоя часть даже не верит в существование этого человека. И рассматривая его, ты будешь как будто адвокатом этой циничной части. Будешь искать в нем будничные черты. Нет ли дурацкого мохерового шарфа. Или собачьего поводка в руках. Так я думала.

А как только ты начнешь рассматривать, он поймет, где ты. Медленно поднимет голову, и ты встретишь его взгляд, увидишь его лицо.

И тогда – все.

Страха такого у меня больше нет, как и многих других странных страхов, но это потому, что я стала любопытная и открытая, а не циничная и отвергающая. Но привычка осталась.

Я очень люблю смотреть по ночам в окно, особенно почему-то зимой.

Но я всегда смотрю на небо и почти никогда – вниз.

Ревность – это яд. Она не имеет смысла. И опускает человека, чье сознание почти эволюционировало до поисков Бога внутри себя, на уровень первобытного самца с дубинкой и тяжелым взглядом из-под разросшихся бровей. Ревность – это дракон, его необходимо найти и удушить, уклоняясь от извергаемого им всепожирающего пламени.

Об этом подумала я, а потом – хренак! – и разбила о стену чашку с рисованным Гомером Симпсоном. Стало легче, но лишь на секунду, так что пришлось разбить еще одну, а потом две тарелки и супницу. У меня слишком много посуды для одиночки-хроника.

Потом распахнула окно и трясущимися руками выудила из пачки сигаретину. Я всегда ненавидела истериков, мне рядом с ними душно и тошно. Всю жизнь предпочитала не выплескивать эмоции, а копить, на худой конец, тихо выплакивать в подушку или извергать на бумагу в виде дурных стихов, чья судьба – быть немедленно сожженными в пепельнице. Однажды, мне тогда было шестнадцать, я взяла перочинный ножик и провела недлинную линию на своей руке – помню, завороженно смотрела, как выступили первые капельки крови, а потом понеслась в ванную, промыла рану и заклеила ее пластырем, пока родители не заметили. Это было чудо самого темного и мрачного сорта – до того мне казалось, что подыхаю, и никакие унылые самоуговоры, что это обычная абитуриентская нервотрепка, не помогали. А тут – тонкая красная линия на моей руке – и стало так легко и почти даже беззаботно, иллюзия крыльев, такое бывает после хорошей бани. Я как будто открывала в своем теле форточку – по-настоящему, физически, – чтобы выпустить все дурное, распирающее изнутри, невыплаканное, невысказанное в лицо, задавленное, скомканное и умело упакованное в готовые взорваться вакуумные мешки. Так у меня появилась маленькая тайна. Невротик-интроверт, я копила черноту столь долго, сколько могла терпеть, а потом запиралась в ванной с ножом, и на моем теле появлялась очередная полоска. Я понимала, что злоупотреблять нельзя – родители заметят и сдадут в психушку, а я – в целом не псих, просто по-дурацки устроена.

В то время я подвизалась в редакции популярной ежедневной газеты – как абитуриенту журфака мне были необходимы публикации. Мне разрешали романтизировать еженедельные статистические обзоры – добавишь пару плосковатых шуток в заметку о том, сколько человек в минувшем мае купили железнодорожные билеты по южному направлению, – и унылые цифры обретают статус текста, который не стыдно показать приемной комиссии. Ну или стыдно, но иного выхода нет, потому что разве доверят написать «нормальную» статью малолетке, которая и связей не имеет, да и со словами обращается как жонглер-недоучка с выскальзывающими из пальцев апельсинами – вроде и кураж есть, но и смотреть на действо почему-то неловко.

И вот в газете работала редактор – цыганистая, полная, умело и со смаком играющая Бабу Ягу Жанна Николаевна. Ее латунные серьги угрожающе позвякивали, когда она плыла по тесным редакционным коридорам, не обращая внимания на расступающуюся толпу. А меня она по неясным причинам взялась опекать. Подсовывала мне все новые статистические выкладки, чтобы я превратила их в подобие авторского текста. И вот однажды она угостила меня чаем с домашней выпечкой, а когда я потянулась через стол за печенькой, вдруг ухватила меня за руку. Пальцы у нее были цепкие, а лак – черным, что в середине девяностых было в диковинку. Жанна Николаевна, нахмурившись, смотрела на почти зажившую царапину, тянувшуюся от запястья к локтю.

– А это у нас что? – сдвинув и без того сросшиеся брови, спросила она.

– Да это так… Кот, – я немного смутилась, конечно, но вообще, мне было не привыкать отделываться от формальных вопросов враньем.

В моем мире взрослые ели удобно скроенное вранье, не морщась и без закуски. Но Жанна Николаевна меня удивила:

– Сказки-то не рассказывай тут, Кашеварова! А то я не знаю, как выглядит царапина от кота. А то у меня самой восемь котов дома не живет… А это тут у нас что, – она бесцеремонно отодвинула мой рукав и увидела несколько заживших белых царапин, аккуратных, как линии в тетради, побелевших, почти не заметных. – Ты издеваешься? Да по тебе психушка плачет!

Не знаю, зачем я ей все рассказала. Наверное, в ней было что-то материнское – в языческом смысле, грозное, но окормляющее. На ее груди хотелось свернуться калачиком и уснуть, мурлыча. Как-то исторически сложилось, что обо всех самых сокровенных проблемах я если и рассказываю, то паясничая и с юморком. Но Жанна Николаевна даже не улыбнулась ни разу, хотя обычно отработанная клоунада такого рода имела успех у публики – я с детства знала, что людей обезоруживает, когда честно и даже несколько зло смеешься над самим собой.

Вот она-то впервые и сказала шестнадцатилетней мне, что терпеть ни в коем случае нельзя. Нельзя доводить себя до такого состояния, в котором боль выпускается наружу только с кровью. Нельзя заклеивать раны пластырем – потому что легче станет только в первый момент, а потом придется с мясом его отдирать. Нельзя заедать боль шоколадом и отвлекать от нее сознание книгой, вином или новым платьем. Боль затаится, как змея в гнезде, а потом отомстит жестоко, ударит по темечку в самый неподходящий момент – наступит тебе кто-то на ногу в трамвае, а ты закроешь лицо руками и будешь рыдать в три ручья в полном ощущении, что жизнь кончена. Надо сразу вызывать свою боль на дуэль – сначала выкричать ее – например, пропеть (я много раз вспоминала эти слова, когда видела в караоке-клубах размалеванных немолодых женщин с глазами больных собак, завывающих пугачевский «Айсберг»), надавать пощечин подушке, пробежать пять километров, наколоть дров. Что угодно, лишь бы почувствовать себя пустой и усталой. А потом уже спокойно выпить чаю и разложить все по полочкам – с психологом или своими силами.

Я вспомнила об этом в то утро, когда разбила о стену две чашки, тарелку и супницу, а потом схватила скакалку, выбежала с нею во двор и, не обращая внимания на подростков, которых созерцание подпрыгивающей меня даже заставило выпустить из рук зажженные уже сигареты, утомила себя до такого состояния, что едва нашла силы приползти обратно в квартиру.

29 апреля

В мой далекий ранний март хранить невинность было не модно. Модно было ее терять.

Мои подруги теряли – нервно, растерянно, пошло, продуманно, глупо. Кого-то бережно открывали, как драгоценную шкатулку, кого-то лихо откупоривали, как бутылку шампанского, кого-то воровато вспарывали, как сумочку в метро. Мне хотелось совместить особенность со спонтанностью, тянула я долго, да, не тот, не там, не то, не то, не то, пожалуйста, не туда. Разумеется, в итоге это было ужасно.

А я сегодня в лужу упала, навзничь, как кегля. Чулки треснули на коленках, сережка с золотой божьей коровкой утеряна, уделано пальто, надломлен каблук, но почему-то в целом это было так весело, что я даже испугалась, уж не флэш-бэк ли это, привет ветреной юности с вечно расширенным сознанием. Так лихо гоготнула, лежу и смеюсь, что мужчина, бросившийся меня поднимать, едва не отдернул руку брезгливо, правда, потом я еле от него отделалась. А сколько брызг от меня было, как от внедорожника на кэмэл трофи. И до сих пор весело. Вообще, сегодня день какой-то веселый, хороший день.

1 мая

Не то чтобы я против женщин-вамп, мачо-соблазнителей, фарфоровых пастушек с синими глазами и белыми-сапожками-в-слякоть, шутов гороховых, развеселых бабников, матерящихся циников, для которых цинизм – уже не точка зрения, а привычная маска, – нет, вся эта братия некоторое время искренне веселит, но потом почему-то начинает утомлять. Не люблю тех, для кого любой интерактив – это сцена для отработки амплуа. Меня тянет к спонтанным. К тем, в ком жив ребенок. А такие, как правило, умеют и фатально бровью повести при случае, и клоунничать, и грустить нараспев.

Такие себя не боятся. Со всей своей сложносочиненной начинкой.

Написала вот:

Мой внутренний пират, шальное альтер эго —

Загар и седина, табак, коньяк, смола —

Так долго жил в весне, что заскучал без снега,

И сонная зима, послушавшись, пришла.

И в этой мерзлоте есть шкура у камина,

На шее, холодна, агатовая нить,

А майский морок лет, где сочно и невинно,

Тревожно вспоминать и трудно объяснить.

И в этой мерзлоте есть дынное варенье,

Над крышами – туман, под окнами – ольха.

А то, что было до – так, недоразуменье,

Засушенных сердец пустая шелуха.

Мой внутренний пират закончит жизнь на рее.

Отправится к тебе по почте ерунда:

«Послушай тчк

А может, мы стареем?».

А ты ответишь вслух:

«Мне кажется, что да».

3 мая

Лера пригласила меня на открытие чайного клуба – одного из тысячи московских оазисов псевдоспокойствия, где играет лаунж, пахнет непальскими ароматическими палочками, а чайные мастера носят цветастые шаровары и улыбаются так, словно давным-давно впустили в сердце Джа.

Не исключено, что ничего не выражающей улыбке в сочетании со слегка расфокусированным взглядом их обучают в процессе трудоустройства. На самом же деле они не меньшие невротики, чем те, кто приходит в подобные места, чтобы, сидя по-турецки на куске ковролина, выпить из чашечек-наперстков какой-нибудь пуэр, который якобы двенадцать лет пролежал в сырой земле, а на самом деле был искусственно состарен методом ферментации.

Тем не менее Лера решила, что лучший рецепт от паники и тоски, которые она почуяла в моем голосе минувшим вечером, хотя мы созвонились всего лишь ради обсуждения последней серии «Анатомии Грей», – это прогнать через организм пару литров хорошего молодого улуна.

Мы забронировали отдельную кабинку, уселись на обшитые разноцветным плюшем подушки, заказали молочный улун с сушеными розовыми бутонами, и потом я все-таки не выдержала и рассказала ей о жене Олега. Хотя изначально планировала быть стойким оловянным солдатиком и держать язык за зубами. Чтобы не слышать обидное и предсказуемое: «Ну я же тебе говориииииила!»

– Ну я же тебе говорииииила, – насмешливо протянула Лера. – Говорила, что там не так все просто, с Олегом твоим. А ты – просто секс, просто секс.

– Я еще сама не разобралась, – честно призналась я, наливая чай в пиалу, больше напоминающую посуду из кукольного набора. – Слушай, неужели у тебя никогда не бывает иррациональной ревности? Подумай.

– Ну… С одной стороны, любая ревность иррациональна…

– Да знаю-знаю, я тоже – Будда, пока не наступает ПМС, – поморщилась я. – Ну вот, например, помнишь, как на пятом курсе я прогуляла зарубежку с Ликой, а ты потом три дня со мной не разговаривала, потому что считала, что наши прогулы могут быть только общими?

– Еще вспомни, как в детском саду приревновала кого-то к поросенку Пятачку, – фыркнула Лера.

– Ну я же серьезно… Я вчера не была способна думать вообще. А сегодня, за завтраком, вдруг меня озарило. Я поняла, почему мне все это время не было ни капельки обидно, и вдруг – бац! – и стало.

– И почему же?

– Да потому что меня против воли втянули в драму, вот почему. Одно дело, когда у тебя даже вроде как и не отношения, а намек на них. Пластмассовая модель союза мужчины и женщины. Ты получаешь то, ради чего все изначально и затевалось. Квинтэссенцию любви. Жадные объятия, слияние двух лун.

– Фу, как пошло это прозвучало…. Кашеварова, ты меня расстроила. Мне нужно выпить что-то покрепче, чем этот чертов чай.

Это была типичная ситуация – мы с юности сначала договариваемся о «вечере здорового питания» – мол, посидим и все обсудим за кефирным супом с укропным компотом, но потом выясняется, что проблема требует повышения градуса.

Не допив чай, мы нашли какой-то паб, заказали по кружке грушевого сидра и тарелку чесночных гренок. Стало намного веселее.

– Мне просто хотелось красивой истории с пунктирными персонажами, понимаешь? – вздохнула я. – Я знаю, как пахнут его волосы и какой диск закольцован в чейнджере его авто, и этого достаточно. Но потом всплывают детали – ну это вполне естественно. Время же идет, мы больше узнаем друг о друге. Стадия деталей – это еще романтика, это еще вписывается в мой идеальный сюжет.

– Вообще, это не его вина, что ты увидела их в магазине, – резонно заметила Лера. – Он не врал, ничего не скрывал с самого начала. Он дал тебе сделать выбор, и ты его сделала.

– Никто его и не обвиняет… Просто из стадии деталей мы перешли в стадию конфликтов. На сцене появились второстепенные персонажи. Мне это не нравится. Потому что за стадией конфликтов непременно последует стадия драм.

– Да уже, – фыркнула Лера. – Ты бы на свою печальную рожу посмотрела. Стадия драм как она есть.

– Я просто больше не буду брать трубку. Он позвонит один раз, другой… И все. Все закончится естественным путем. А в естественной смерти, тем более той, которую ожидаешь, никакой трагедии нет.

4 мая

Я гипнотизировала телефон, светящийся экран которого выдавал его имя, пока он не погас. Так и не ответила. И это оказалось неожиданно наполняюще. Как отпустить птицу с руки и потом снизу смотреть, как она удаляется и как ей все равно, наблюдаешь ли ты ее полет. И ты одновременно чувствуешь себя и обворованным, и немножечко богом. Я знаю, о чем говорю. Помню, как в детстве мы с мамой подобрали во дворе воробья с перебитым крылом, и он несколько недель жил в нашей квартире, пока не окреп и заново не научился летать. Мне было лет не то десять, не то двенадцать – трогательный возраст, когда быстро привязываешься ко всему, что отзывается теплом. А у воробья – я назвала его Петром Петровичем, потому что на его голове произрастал смешной взъерошенный хохолок, придававший ему серьезный и даже начальственный вид, – было теплое брюшко, и когда он сидел у меня на ладони, я чувствовала, как под мягкими перьями бьется нервное птичье сердце. Петр Петрович научился есть с руки и путешествовать по квартире, сидя на моей макушке, но вскоре он уже самостоятельно летал по комнате. Я с ним разговаривала. Он так смешно наклонял голову – потом я заметила, что все воробьи так делают, но тогда мне казалось, что Петр Петрович прислушивается. А однажды я увидела, как он бьется в оконное стекло. Я посадила его на ладонь и вышла во двор. Я знала, что так правильно, но в глубине души надеялась, что он потопчется по ладони смешными кожаными лапками и останется со мной. Но едва мы оказались на улице, как Петр Петрович выпорхнул из моей руки и сначала перелетел на куст сирени, потом – на детскую горку, потом – еще куда-то, и вот он уже смешался со стайкой других дворовых воробьев. И для десятилетней меня это был особенный момент, торжественный и страшный.

Второй раз Олег позвонил тем же вечером – я как раз размазывала по лицу косметическую глину. Бесполезная процедура, зато умиротворяющая. И я снова молча смотрела на экран, а когда он погас, смыла глину и налила себе бокал вина.

Потом было несколько эсэмэсок, на которые я не ответила.

А потом, уже ближе к ночи, позвонили в дверь. И странно, но я даже не подумала об Олеге – ко мне постоянно ведь приходят какие-то курьеры, потому что почти вся моя потребительская жизнь происходит онлайн.

Но это был он. Стоял на пороге с встревоженным лицом.

– Саша, ты совсем офигела, да?!

– Ты пришел сюда, чтобы кричать на меня? – я подвинулась, давая ему пройти в квартиру. Только скандалов на лестничной клетке мне и не хватало.

– Почему ты столько времени трубку не берешь и на эсэмэски не отвечаешь? Я думал, случилось что-то… Или случилось?

– Да проходи уже. Будешь виски?

– Иди ты, – он скинул ботинки, ввалился в комнату и рухнул на диван. – И на работе проблемы, и дома черт знает что, а теперь еще и ты пропала. Что я должен был думать?!

С возрастом приходит волшебный дар – смотреть на мир отстраненно. Не чувствовать себя с головою вовлеченным в процесс. Целительное раздвоение личности – когда ты и кукловод, и марионетка, и зритель в первом ряду, и великий актер, который пусть уже сотню раз произносит некий душераздирающий текст, но слезы в финале все равно настоящие.

Это так удобно – иметь такой внутренний переключатель режимов. Если тебе хорошо – взять и раствориться в моменте, как кусочек рафинада в теплом кофе. Если что-то не так – включить наблюдателя и смотреть на себя со стороны. Такая тактика уже много лет помогает мне казаться флегматиком.

«Я ничего ему не скажу, – решила я. – Это по-идиотски. Он не сделал ничего плохого. Он даже мне не соврал. Ни мои обиды, ни мои старые раны не имеют к нему отношения. Не скажу, что видела их, и точка».

– А я видела вас, – вырвалось у меня само, само, честное слово. – Вы духи покупали.

Он сначала непонимающе нахмурился, но потом глаза его удивленно округлились, и он выдал прекрасное:

– А что же не подошла?

– Наверное, потому, что я – ограниченная мещанка. А что, твоя жена обрадовалась бы, если бы я подошла и представилась по форме?

– Ой, Саш… Я сам уже ничего не понимаю… Все начиналось так просто… И мы с тобой так редко видимся, но это почему-то важно… Короче, я запутался. Наверное, мне нужен хороший мозгоправ.

Помолчали. Я смотрела на него, уронившего голову на руки, непричесанного, и с удивлением думала – ну как человек может казаться таким незнакомым и родным одновременно.

Не к месту вспомнилась наша с Леркой поездка в Перу несколько лет назад. Когда мы пошли с проводником на экскурсию в лес, я вдруг поймала точно такое же ощущение – все вокруг было непостижимым и словно с другой планеты, но я чувствовала себя точно подошедшим кусочком пазла, частью декорации. Тут и в теорию реинкарнации можно поверить – незнакомое место на другом конце света, которое вдруг кажется таким родным.

Мы заговорили одновременно:

Я: А давай сейчас разойдемся и больше не будем созваниваться, никогда? Мне кажется, это будет интересно.

Он: А давай сейчас махнем к моему знакомому туроператору и купим билеты до Бангкока? Мне кажется, это будет интересно.

6 мая

Наверное, самым правильным было бы сразу же послать его к черту. Тем же вечером. Прямым текстом или просто все решить для себя, в последний раз позволить себе воспользоваться им в качестве двери в открытый космос, как ни в чем не бывало попрощаться, а выйдя из отеля, выбросить в ближайшую мусорку сим-карточку. Все равно я примерно раз в пару лет обнуляю контакты. Привычка такая, довольно дурацкая, но за годы я с нею ужилась, как со сварливой тетушкой, в которой все окружающие видят только вредную ведьму, а ты понимаешь, что ее личность шире исторгаемого ею ворчания.

Следующим вечером, возвращаясь с какой-то презентации в такси, я об этом думала.

– Что, бурная ночь? – хохотнул не имеющий понятия о деликатности и частной территории водитель.

У него было простое круглое лицо любителя выпить без закуски, посидеть с мужиками под какого-нибудь Стаса Михайлова и поставить фингал жене, вовремя не подавшей тарелку наваристого борща. Его система координат была плоской, как масленичный блин. Свободных женщин для него не существовало – он их маркировал либо «не повезло с бабьим счастьем, в поисках, надо отечески похлопать по плечу и сказать, что жизнь наладится», либо «гулящая, без царя в голове, допустимо сально пошутить, а вдруг чего обломится». По понятным причинам я попала во вторую категорию, обижаться и отстаивать права было бессмысленно.

Дома я набрала ванну и вылила в нее половину бутылки лавандовой пены – это словно было репетицией обнуления. В жизни новорожденной Афродиты не будет места для странных унизительных связей. Нежась в хлорированной воде, я представляла себе новую жизнь – без Олега – опустеет ли она? Часто ли я буду о нем вспоминать? Захочу ли набрать его номер после третьего бокала? Буду ли думать о том, что вдруг мы однажды встретимся случайно? Как скоро у меня появится новый любовник, будет ли он столь же хорош?

И я воспользовалась «аргументом Скарлетт» – это так удобно, если не чувствуешь себя в силах принять решение. Подумаю об этом завтра. Тем более что после ванны чертовски хотелось спать – меня словно в невидимом гамаке покачивало.

А следующим утром все уже было по-другому.

7 мая

Любовница мужа моей приятельницы случайно столкнулась с ней на одной вечеринке. Обе дамы знали о наличии друг друга в жизни их общего мини-божка. Зачем-то поздоровались. Жена что-то там съязвила в сторону любовницы. Любовница в ответ сказала, что жена ей завидует, поскольку она старая и толстая. Любовнице двадцать один год, она в статусе фотомодели (хотя, насколько мне известно со слов жены, нигде не снималась). Жене – 36, она не в статусе фотомодели, но хороша собой. Об инциденте она мне рассказала с недоумением, но без обиды (если это, конечно, не поза).

Но опустим мелодраматические подтексты и не будем обсуждать, инфантильно ли это или продвинуто, когда жена и любовница настолько осведомлены и насколько мудак мужчина, которому они позволяют так с собою обращаться.

Мне вдруг подумалось вот что.

Каждый человек пытается уязвить другого тем, чего сам боится.

Любовница больше всего на свете боится, что она поправится до 46-го размера и что ей тоже будет 36. Наверное, она в глубине души подозревает, что эти тридцать шесть тоже могут с нею случиться, вероятность такая есть, но все же продолжает закрывать глаза ладошками: мол, у меня только вероятность на горизонте, а тебе уже, уже, уже.

Поэтому по хамскому выпаду можно, наверное, судить о фобиях хама.

8 мая

Люди, устроенные попроще, часто ассоциируют себя с вещами. От таких можно услышать презрительное: «Я не ношу дешевых сумок». Словно они боятся, что дешевая сумка утянет в сторону дешевизны их самих. И все подумают, что они – дешевки.

Люди, устроенные посложнее, часто ассоциируют себя с информацией. «Я такого не читаю», – говорят они тоном хозяек вышеназванных сумок. «Я не смотрю американские комедии». И сразу становится понятно, что они допускают возможность такой ситуации: кто-то видит их на премьере какого-нибудь «Американского пирога» и понимает, что они на самом деле тупы и примитивны. Эта же порода любит бравировать прочитанным (или, как правило, бегло просмотренным). Не обсуждать, а именно бравировать. Люди сложносочиненные не ассоциируют себя ни с чем и могут позволить себе открытость миру во всех его проявлениях. Потому что, во-первых, им все равно, что о них подумают. А во-вторых, посчитать их кем-то там на основе просмотра «Американского пирога» могут только условные хозяйки сумок.

9 мая

Электронная афиша, которую я скачала для телефона, сообщила, что в этом безумном городе открылась школа мужского стриптиза. Там есть три уровня – самый первый стоит щадяще (кажется, сто долларов), за продвинутый просят серьезное бабло, которого хватило бы минимум на семестр заштатного гуманитарного вуза. Но продвинутый – это для тех, кто собирается зарабатывать художественно приспущенными труселями. А первый – он for dummies, для бытового соблазнения. И вот в рекламе написано: мол, мы вас научим особенному гипнотическому взгляду, и пластике, и как красиво сесть на стул, снять футболку и особенно носки.

Представила себе ситуацию: на горизонте первая близость, и вот он садится на стул и начинает красиво снимать носки…

Помню, давным-давно одна моя подруга влюбилась в красивого мальчика. Было нам не то по тринадцать, не то по четырнадцать лет. И вот однажды мы узнали, что у объекта страсти нежной имеется в наличии пассия, и он приведет ее на деньрожденческую вечеринку нашего общего приятеля. Весь день подруга рыдала, писала предсмертные записки и дурацкие стихи, а к вечеру наелась гомеопатических шариков «Успокой» и все-таки явилась на вечеринку. Вместе со мной, разумеется. Цель у нас была одна. Убедиться в том, что подруга моя прекрасна, девушка ее возлюбленного – чудовище, а сам он, соответственно, лишенный вкуса мудак.

Мальчик опаздывал, а мы пили дешевое сладкое вино и накручивали себя. Наверное, она урод, и он вообще постеснялся привести ее в приличное общество. Наверное, она безмозглая и будет весь вечер молчать.

Но все вышло по-другому.

Девушка оказалась красоткой (была похожа на Иден из «Санта-Барбары»), кокетливой, смешливой; кроме того, на ней была восхитительная хипповская юбка, и она была старше нас на два года, и собиралась поступать, кажется, в Архитектурный.

Подруга посмотрела на меня с беспомощным ужасом. Мне было ее очень жаль, хотелось как-то поддержать человека, сказать что-нибудь ободряющее, и я выдавила: «Ха, ты только посмотри на ее… уши. Так и знала, что будет что-то в этом роде. Невозможные уши, странные». Я сказала это все, а потом мы пожали плечами и расхохотались.

10 мая

День рождения. Август. Двенадцать свершившихся лет.

Сарафан и веснушки. Семен из десятого класса

Горячо убеждал в преимуществах кроля над брассом —

И в груди моей сумрачным плясом взрывался балет,

Орлеанский оркестр искрил переливами джаза.

Лимонадом тархунно рыгая, обертки конфет

Скомкав в крошечный шарик, писала мизинцем «Привет!»

на стекле запотевшем. Тот август был серым, дождливым,

На столе были персики, груши, подгнившие сливы,

Под столом – папиросы «Пегас», молодое вино.

Я курила, пила. И казалась себе несчастливой.

Через каждые десять минут порыдать в туалет

Убегала. Под дверью толпились: «Ну Свет!

Выходи! Сделай вид, что тебе на него… все равно.

Выходи! Там все курят и пьют… И вот-вот будет драка».

Я не слушала. Все это было довольно давно.

А Семен в позапрошлом июне скончался от рака

поджелудочной. Вот. Я узнала об этом не сразу,

но всплакнула постфактум. О тени «Пегаса» и джаза

Вспоминая, весь вечер пила молодое вино.

Был здоровый мужик, не курил и работал в роно…

…Через восемь недель у меня начались менструации

В первый раз. На уроке труда. Кто бы предупредил.

«У тебя стул в крови!» – закричал мне какой-то дебил —

И почувствовав тяжесть и боль незнакомой вибрации,

Удалилась домой в некой нежной и душной прострации.

Сарафан и веснушки. И осень. Мне было двенадцать.

И меня почему-то никто не любил.

11 мая

Мы не могли не заговорить об этом.

Я от природы любопытна, как сорока, к тому же по образованию журналист.

– Хорошо, я расскажу тебе о ней. Раз уж ты просишь. Правда, я бы никогда не сказал, что ты мазохистка. Но готов удовлетворить твои фантазии.

– Не паясничай, – поморщилась я. – Просто спокойно расскажи. Что она за человек. Я не знаю, зачем мне это нужно знать, но мне… нужно.

– Ну ладно, – Олег закурил. – Мы познакомились шесть лет назад. Оля юрист. Я подбирал помещение для нового офиса, она оформляла нам сделку. Когда я ее впервые увидел, принял за секретаршу. Она была слишком красива для юриста. Я знаю, что это стереотип. И даже удивился, когда понял, что попался на этот крючок. Я ведь вовсе не воспринимал себя мужланом с «Домостроем» наперевес, который считает, что настолько красивая женщина может представлять собой исключительно объект эстетического наслаждения. На ней было черное платье и каблуки сантиметров двенадцать. Тонкая шпилька. И я попросил кофе принести, а она обиделась.

Я понимаю, что сравнивать себя с другими – порочная практика и первая ступенька в ад. Жить становится настолько проще, когда начинаешь воспринимать себя как отдельного человека, а не звено пищевой цепочки, выше которого те, кто ворочает капиталами и не забывает о химическом пилинге раз в год, а ниже – те, кто моет подъезды огрубевшими руками в заусеницах и ссадинах. Когда живешь в мегаполисе, трудно однажды не попасться на эту удочку – не начать сравнивать свою жизнь с чужой.

Но в тот момент я подумала: черт, а когда я сама в последний раз носила высокий каблук? У меня длинные ноги и вообще фигура модели (ну ладно, ладно, модели plus size). А я упаковываю себя в бесформенные свитера, странные платья от бельгийских дизайнеров, смешные пончо, а прочей обуви предпочитаю грубые ботинки dr Martens. И ни одна живая душа не решит, что я слишком хороша собой, чтобы оказаться крутым профессионалом. И не попросит подать кофе так, чтобы я сначала оскорбилась, а потом приняла приглашение на романтический ужин и прожила с обидчиком долгую и счастливую жизнь. («Ну да, до тех пор, пока он бы не начал изменять мне с кем-то в бесформенных свитерах и грубых ботах», – сказал самый язвительный из моих внутренних голосов.)

– У меня, конечно, была ее визитная карточка. С номером мобильного. И я сначала написал ей эсэмэску, чтобы извиниться за инцидент, а потом… Просто начал писать, время от времени. И Оля мне отвечала. Этот был SMS-роман – весело, вдохновляюще и ненапряжно. А однажды она позвонила и предложила поужинать. И так неожиданно получилось… Мы заказали улитки, и они оказались какими-то невкусными. Оля сказала, что лучшие улитки она пробовала на севере

Франции. И мы прямо из ресторана поехали в аэропорт. У обоих оказались с собой загранпаспорта, у обоих были шенгенские визы. Такое вот совпадение. Уже из самолета она позвонила в свой офис, я – в свой. У нас с собой не было вещей, даже зубных щеток. Все купили на месте… Знаешь, Саша, север Франции располагает к тому, чтобы влюбиться. В Москве влюбиться трудно – кажется, что все вокруг с подвохом. А там – запросто.

– Вы вернулись, и ты сделал ей предложение?

– Почти так. Только предложение сделала она. Оля всегда любила брать на себя инициативу. Мы к тому времени были вместе от силы пару месяцев. И вот однажды она протянула руку, показала новенькое кольцо и сказала, что купила его себе от моего имени, потому что не смогла удержаться.

– Но это же… наглость? Нет?

– Наверное. Но в тот момент мне показалось, что это очаровательно. Ну по крайней мере, небанально. Мы немедленно поехали в «Тиффани» и купили еще одно кольцо. И месяца не прошло, как мы расписались. Пышной свадьбы не было, мы просто сходили в Грибоедовский дворец, а потом улетели на острова. Потом я уже понял, что Оля… нет, не то чтобы холодная. Человек, который любит Леонарда Коэна, а она его любит и даже может всплакнуть под Dance me to the end of love, не холодный по определению. Просто ей нравится, чтобы все было «как надо». Понимаешь?

– Еще как понимаю, – вздохнула я. – И даже отчасти твоей Оле завидую. Потому что мне тоже нравится, чтобы все было «как надо», но только в теории, а на практике я сама разрушаю свои города, но чувствую себя при этом почему-то завоевателем, а не жертвой.

– Ей было тридцать два, когда мы познакомились. Она еще ни разу не была замужем. Ей хотелось родить. Чтобы был красивый дом, красивый муж и красивые дети. Я ей понравился как кандидат в красивые мужья, – Олег улыбнулся. – А вот детей у нас так и не получилось.

– Ну… Шесть лет – не такой уж срок, – неуверенно сказала я, потому что о детях я знаю только то, что, если не забывать вовремя принять гормональные пилюли, их никогда не будет.

– Мы пытались. Оля нервничала. Сначала бегала по лучшим врачам, и те говорили, что все в порядке. Потом по бабкам. Мы начали ссориться. Однажды я предложил усыновить ребенка. Раз не получается своего, пусть будет просто малыш. А она сказала, что я бесчувственный пень, и уехала одна в Италию.

Ревность, не имеющая адресата, – это почти безболезненно, тем более для стойких оловянных солдатиков. Хуже, когда смутное чувство переносится на объект, имеющий конкретные черты.

Незнакомая женщина, красивая, молодая и, должно быть, не глупая, раз осилила карьеру в юриспруденции. И раз некогда такой мужчина, как Олег, решил сделать ее константой своей жизни.

У меня не было ни одной причины ее недолюбливать.

Благороднее было бы любоваться издалека.

Мне кажется, что совет сесть на берегу и посмотреть, как они плывут мимо, – это призыв не к терпимости и даже не к терпению, а к отстраненному взгляду на мир, который позволяет видеть картину более целостной. Мне удивительно, что многие взрослые и вроде бы неглупые люди воспринимают мир примитивной системой, «чуваки с бумерангами» ждут все время, когда некто будет наказан за проступок, а самые ретивые мечтают о роли бумеранга. Я никогда не верила ни в систему «преступление и наказание», ни (тем более!) в некие высшие силы, которые сидят с зашитым в плюшевую голову категорическим императивом и кого-то щелкают по носу кнутом, а кому-то выдают свежие тульские пряники. Каждый поступок каждого конкретного человека мне кажется просто вписанным в некую траекторию, еще не прожитая линия которой становится отчетливо видна, если более пристально взглянуть на уже пройденную. Какой-то странный поступок – это не бумеранг, который просвистит в опасной близости над ухом или и вовсе снесет голову, если не поостеречься. Это просто очередной шаг по натоптанной дороге, и не надо быть ясновидящим, чтобы разглядеть ее очертания.

15 мая

Путешествие с мужчиной – тоже иллюзия. Иллюзия, что вы примеряете на себя совместную жизнь. Узнаете друг о друге какие-то сакральные подробности – в каком тембре она похрапывает под утро, не бывает ли у него приступов агрессии, когда будильник пиликает на два часа раньше, чем он ожидал, можете ли вы вообще провести рядом несколько часов подряд. Помню, секретарь нашей редакции, прехорошенькая Любочка, однажды на полном серьезе сказала о каком-то типе, который вывез ее на пару недель к морю-океану:

– Теперь я понимаю, что хочу от него детей. Мы уже вместе прошли через многое, я его видела в разных ситуациях и могу ему доверять.

У нее было такое выражение лица, когда она это говорила, словно они вместе прошли вторую чеченскую войну, а не две недели стодолларовых ужинов в пляжном лобстер-баре.

– Когда мы летели туда, наш самолет попал в грозу, и я видела, как ему страшно и как он сдерживается, чтобы мне это не показать.

– Да уж, кремень, – не выдержала я. – Если двадцатилетняя девчонка прочла страх на его лице, видимо, «сдерживался» означает, что он не стал орать: «Мы все погибнем!» и просить у стюардессы памперс и парашют.

– Ты просто циничная, и это отвратительно, – влюбленная Любочка не обиделась. – Мы ездили на экскурсию на коралловый риф, и закончилось топливо. Мы провели четыре часа, болтаясь в открытом море. Но это все фигня. Главное – постоянное присутствие. Двадцать четыре часа, не меньше. Мы живем в одном ритме, думаем в одном ритме.

– Надо модернизировать поговорку, – предложила я. – Мы прошли огонь, воду, медные трубы и пятизвездный отель на Мальдивах.

Любочка покрутила пальцем у виска, и через несколько недель нанятый риелтор нашел ей уютное гнездышко в Крылатском, куда она въехала вместе со своим идеальным мужчиной, который не закатывает истерику ни в грозу, ни в открытом море. Еще через несколько недель она заявилась в офис с безалкогольным французским шампанским: «Девочки, на моем тесте две полоски, я так счастлива!» Все лето Люба маскировала округлившийся живот шелками и все еще пела баллады о том, каким продуманным шагом было ее падение в пропасть под названием «залететь от мужика, которого знаешь без году неделя». Ну а потом родился сын, и конечно, началось. Жизнь с новорожденным – это вам не разовый стресс с романтическим душком – когда черное небо линуют золотые молнии, самолет болтает, ты думаешь, во-первых, о чем-то возвышенном и вечном, вроде цельная ли у человека душа и возможно ли пройти через несколько инкарнаций, сохранив непрерывность сознания, а во-вторых, о том, что надо держаться изо всех сил, чтобы не наблевать при любимой девушке в бумажный пакет. А то самолет болтает, и наполненный халявным игристым вином желудок возмущенно подступает к горлу. Или стресс, когда ты болтаешься в бескрайнем синем море, и капитан катера, готовый провалиться в Марианскую впадину из-за того, что забыл заправиться, предлагает тебе очередную бутылку охлажденной минералки, а ты отказываешься, потому что тебе нравится чувствовать соль на губах и представлять себя Мартином Иденом. Это другой стресс, его почти все умеют прожить красиво.

Маленький же сын плохо ел и плохо спал, у него были проблемы с кишечником, ему было все равно, что в нескольких метрах от него тщетно пытается выспаться самоназванный Мартин Иден. Мужчина стал бледным и раздражительным, все чаще грубил, а однажды сказал, чтобы Люба с сыном выметались спать в детскую, потому что так дальше жить невозможно. Любочка с удивлением поняла, что две недели, прожитые в хорошем отеле, где незаметный услужливый персонал ежедневно меняет белоснежные полотенца на еще более белоснежные, не значат ничего. Это просто пауза, рай, где четыре раза в день по расписанию в твой клюв приносят свежие креветки и нарезанные кубиками санитарно обработанные фрукты. Ничего не надо делать, ни о чем не надо думать, не существует конфликтов, кроме – смотрим ли на ночь новый фильм Вуди Аллена или очередную серию «Хауса». Не существует раздражителей, кроме саднящей кожи на плечах, на которую ты забыл нанести с утра защитный крем. Ничего не существует, только пахнущая пляжем и соленым бризом кожа человека, которого ты обнимаешь, и синее море, отражающееся в его глазах.

Сыну еще не исполнился год, когда Люба переехала обратно к родителям. Ее ожидал банальный московский квест – выживание матери-одиночки.

Поэтому когда Лера сказала: «Неделя – это, конечно, мало, но все же кое-что. Ты узнаешь его получше. И надеюсь, поймешь, что тебе делать с ним рядом нечего!», я только рассмеялась ей в лицо.

Нет, кое-что я о нем все-таки узнала.

Во-первых, он умеет говорить с персоналом в такой интонации, что перед нами словно по волшебству разворачиваются скатерти-самобранки. Он не хамит, не повышает голос – просто умеет выдать в эфир вкрадчивую нежность такого сорта, что все сразу понимают – чуть что не так, и в этом человеке проснется Зевс-громовержец.

Во-вторых, он не умеет просыпаться без музыки – его будильник запрограммирован то на garbage, то на u2. Услышав первые аккорды, он отбрасывает одеяло и плетется в душ, не открывая глаз, стараясь соблюдать траекторию, но все-таки периодически сшибая углы. А еще он пританцовывает, когда зубы чистит, и это забавно – взрослый же мужик.

В-третьих, он боится морских ежей. Рассказал, что однажды, на Мальте, кажется, наступил на ежа, ногу раздуло так, что она перестала помещаться даже в пляжные шлепанцы, отпуск был испорчен. Поэтому теперь, едва увидев сквозь маску для снорклинга что-то темное на дне, он начинает вести себя так, словно в радиусе пяти метров появился плавник акулы-людоеда.

В-четвертых, он (как, впрочем, и я сама) предпочитает ночной образ жизни. Ему жалко терять ночь, душную, ароматную, с мерцающими звездами и желтым глазом луны. И жалко упускать рассвет – проспать такое чудо. А вот к палящему солнцу мы оба особенных сантиментов не испытывали.

В-пятых, он тоже любит Питера Хега и Таму Яновиц.

В-шестых, если бы я отпустила на волю саму себя и не запрещала себе чувствовать, и если бы я была при этом лет как минимум на десять младше себя настоящей, с ампутированным опытом, воспринимающей компромисс как степень близости, это могла бы быть любовь.

Но поскольку я противник теории «если бы», то что об этом и думать.

Мы поселились в бунгало с псевдосоломенной крышей, у нас был свой садик с пальмами и тряпичными шезлонгами, кусочек своей ненастоящей жизни. Огромная кровать, на которой при желании поместились бы еще три парочки, песок под ногами похож на дорогую пудру мельчайшего помола, и вечерние звезды, которые кажутся такими обманчиво доступными.

18 мая

Рассматривала в огромном зеркале местного спа-салона свое лицо. Бывает так – не подозреваешь о наличии зеркала, случайно бросишь в него взгляд и отшатнешься. Неизведанный феномен – почему собственное отражение, неожиданно возникшее перед глазами, воспринимается столь пугающим.

Одна знакомая сказала, а мне почему-то запало в душу. Ей сорок два, и она позвонила мне, вернувшись с встречи выпускников.

Почти цитирую.

Раньше, говорит, для меня лучшим комплиментом было: «Как же ты изменилась!» Мне так хотелось быть взрослой, принадлежать другому миру, и чтобы все это замечали. Двадцать лет назад я перед такой встречей сделала стрижку и купила туфли на каблуках. А одна одноклассница посмотрела на меня хитренько и говорит: «А Панина наша совсем не изменилась!» И так обидно стало, хоть плачь.

А вот сегодня шла и мечтала, чтобы кто-нибудь так сказал. Что Панина не изменилась совсем.

Фигушки.

20 мая

Видела на пляже потрясающую пожилую женщину. Лет ей хорошо за шестьдесят. Она не из молодящихся – видно, что ей вообще не так уж важен внешний вид. Обильная седина, мальчишеская стрижка, побелевшие брови не пытаются подкрасить, с морщинками не воюют, от солнца не прячутся. Но тело… Подтянутое, гибкое, смуглое, изящно подкачанное – не как у Мадонны, просто легкий рельеф. Спина балетная, ноги гладкие, попа упругая, а небольшой жирок на животе только придает женственности, уравновешивает бесполую стрижку.

Я вот пишу сейчас это, и даже неловко, что я ею так искренне восхитилась в реальности, а сейчас разбираю ее по косточке, как ощипанную курочку перед отправкой в бульон. Но без препарации было бы не так понятно.

В общем, сразу видно, что физическая форма ее – не выхоленная-выстраданная. А просто человек любит спорт, нагружает себя каждый день, может быть, на велике катается или на серфе. Встречала я однажды в Италии такую серфовую мадам. И если бы при такой любви к движению, к чувственной радости от гибкости собственного тела, к ежедневной востребованности мышц добавить желание быть привлекательной в самом банальном смысле этого слова, то куда уж там было бы Шарон Стоун и Деми Мур…

Еще пляжное впечатление.

На соседних лежаках устроилась супружеская пара, русские, лет по сорок. А я ведь люблю чужие разговоры подслушивать, это расслабляет.

Говорила в основном женщина. Металлическим тоном экскурсовода, который давно выучил текст наизусть и декламирует его без страсти, даже, скорее, машинально, она призывала супруга «полюбоваться» окружающими женщинами: «Посмотри направо – какой у нее целлюлит… А ведь совсем молоденькая!»; «Посмотри налево, надо же, как задница низко висит!»

За четверть часа внимание бедного мужика (ну и мое заодно) было направлено на вульгарный купальник, волосатые бедра, сожженные волосы, рыхлые животы…

А потом строгая критикесса сама отправилась купаться и тут уж я не выдержала, приподнялась, чтобы посмотреть, какая из себя эта Анджелина Джоли. Все более чем предсказуемо: полный набор задекларированных ею же недостатков, включая даже – и это показалось мне особенно забавным – вульгарный купальник.

Вот мне интересно – что это?

Боязнь, что муж нечаянно кем-нибудь залюбуется? Кстати, мне отчего-то кажется, что, услышав фразу: «Посмотри на этот целлюлит», большинство мужчин концентрируется не на посыле «целлюлит», а как раз на «посмотри».

Подозрение, что некоторые женщины более воздушны, чем она сама, и желание «заземлить» их?

Не понимаю.

Я так люблю купаться голышом.

Я так люблю голой бывать на свежем воздухе.

Там, на острове, у нас была уличная терраса с маленьким бассейном и кусочком пляжа, со всех сторон закрытая деревьями и густыми кустами, – одеваться было не очень обязательно. И это было почти медитацией – почувствовать, как тебя обнимает теплый бриз, тебя всю. И в море – в этом была такая нега, такая истома. Нежно и невинно.

При случае я обязательно буду купаться голой.

Но я категорически не понимаю, почему все это должно считаться некоей социальной позицией или чуть ли не философским течением. И не понимаю, с какой стати я должна объединяться с какими-то извращенцами, чтобы присовокупить их к интимному акту моего воссоединения с природой. Более того, я на сто процентов уверена, что если бы вокруг меня в тот момент были так называемые «единомышленники», то этот акт, сокровенный, в пастельных тонах, превратился бы в позу, скрытую агрессию.

Вот это я нашла на сайте русских нудистов: «Натуризм – это образ жизни в гармонии с природой, внешним проявлением которого является обнаженность людей в обществе, с целью создания благоприятных условий для уважения человеком самого себя, других людей и окружающей среды».

Комментарий психиатра (цитата неточная, пишу по памяти): «Если они пропагандируют нудизм как свободу, то как же в эту концепцию вписываются дети, которым никакого выбора не предоставлено и для которых все это является сексуальной травмой?»

Это можно назвать здоровым?

22 мая

А я б уехал к морю, в Таганрог.

В июле слал бы персики оттуда

В Москву, где грязь, шахиды и простуда,

Где каждый третий к лету занемог,

А каждый первый мечется, паскуда,

В диапазоне от хандры до блуда.

…А я бы жил у моря, словно будда —

Медлительный и позитивный бог.

Я думаю, что когда люди en masse разглядывают целлюлит знаменитостей – в этом нет ни латентного злорадства, ни желания услышать доносящееся из калашных рядов приглушенное хрюканье. А наоборот – для обывателя это такой лотерейный билетик, шанс сорвать самообожение в качестве джекпота. Как будто бы Скарлетт Йоханссон еле заметно подмигивает какой-нибудь Татьяне Ивановне, домохозяйке из Верхних Петухов, – мол, relax, Таня, ты сделана по образу моему и подобию, ищи свою богиню в самоутверждении, а не самоотрицании. И Татьяна Ивановна, получив этот невидимый файл, покупает с зарплаты помаду цвета rouge fatale, населяет взгляд бесенятами и живет в этом пойманном самоощущении какое-то время (продолжительность которого зависит от многих факторов – внушаемость подопытной, отзывчивость биосферы Верхнего Петухова к сиянию ее глаз, ну и степень выраженности целлюлита условной Йоханссон).

22 мая

Ей сорок пять. По ночам она спит в бигуди,

В прошлом июне нашла уплотненье в груди,

Но обошлось. У нее Зурбаган позади —

Все эти «милыйпростиукрадиуходиуходи».

Время пришло. Время спрашивать странную мзду.

«Запах акации, липкие пальцы в меду —

Было? Теперь поиграй-ка со мной в чехарду,

Сбацай фокстрот на темнеющем мартовском льду».

Спит в бигуди. По вискам расползлась седина.

А над Москвою алеет заката десна,

Скоро весна. Только что до того, раз она

Стала скучна. Не кислотна, а так – щелочна.

Нет, иногда она пьет молодое вино,

Пудрит отважно простое лица полотно,

Входит в кабак – как ныряльщик на самое дно.

А послевкусие – тошно и душно. Смешно.

Лучше уж скука. Привычный, в полоску, диван,

И перед сном полистать Франсуазу Саган.

Чтоб на рассвете пригрезился, терпок и зван,

Пахнущий медом и солью ее Зурбаган.

Я вот не имею ничего против золотистого пушка на женской коже. Правда, однажды видела девушку, с которой невинный пушок сыграл злую шутку. Вернее, она с ним. У нее все руки, до локтей, были в темных татуировках – что-то сюжетное, сложное – и получилось, что белый пушок растет на темных картинках – странное зрелище. Но это так, лирическое отступление.

Вот говорят, в прошлом женщины были более естественны. Не брили себе ничего, не мучились на эпиляции. И мужчины это принимали как миленькие. Не задумывались о том, что волосы на ногах – некрасиво.

Мне кажется, это не совсем так. Те, у кого волосы были толстые и темные, как у мужчины, прятали их под брюками. Голыми ножками щеголяли как раз обладательницы золотого пушка и его разновидностей. Потому что на гормональном уровне волосатая женщина возбуждает мужчину примерно так же, как женоподобный юноша – женщину. То есть любители есть, но общее предпочтение отдается другому типажу. А потом технологии начали позволять всем стать одинаково гладкими. Первыми технологиями воспользовались те, кто прятал шерсть под брюками, потом подтянулись и обладательницы пушка. Потому что теперь уже они по сравнению с проэпилированными представительницами своего биологического вида считались неприлично волосатыми. Поэтому дело не в свободе мышления, а всего лишь в технологиях.

Но все же я считаю, что с золотым пушком по-прежнему все ок, несмотря на то что сейчас модно быть гладкой, как пластмассовый манекен.

24 мая (в самолете)

Когда летишь над облаками, а твой спутник – аэрофоб, самое время подумать о Боге.

Я давно не чувствую не то чтобы привкус пафоса, но даже и нарочитую полярность в понятиях «Бог» и «Дьявол».

Для меня «Бог» – это сознание, а «Дьявол» – соответственно, бессознательное. Бог – это свет, то есть очевидное. Дьявол – это тьма, но не в смысле «зло», как интерпретируют те, кто не в состоянии пережить атавистический первобытный страх перед ночью, а в смысле – пока еще непознанное.

Бог – это то, что я понимаю о себе, Дьявол – преподносит сюрпризы, ранит, искушает, моя теневая сторона.

Я против христианской концепции отделения «зла» от личности. Нет никакой рогатой буки, которая пахнет серой и является, чтобы совратить и довести в лучшем случае до альтернативного луна-парка с блэк-джеком и шлюхами. Я – за полную ответственность. «Бес попутал» означает всего лишь то, что произнесший это человек оказался слабее собственного бессознательного. Не посчитал нужным исследовать его, заглянуть в его темные глубины, пролить в них свет осмысленности – и значит, постепенно обращать их в Свет как он есть. Заменять дьявола богом.

Работа с эго (на любом уровне – ревности ли, ранимости ли, зависти ли, желания ли самоутверждаться) – это экзорцизм, по сути. То же относится к работе с болью и страхом, например. С раздражительностью, неконтролируемым желанием сладости во всех ее проявлениях (о сладости я напишу отдельный пост).

Сознание (бог) делает меня творцом – потому что с помощью сознания я намечаю путь, по которому хочу пройти. Бессознательное (дьявол) делает меня тварью, потому что всплывающие из его опасных глубин драконы всегда предлагают путь наименьшего сопротивления.

Простой и низменный пример. Человек сознательно решает каждое утро делать зарядку, но однажды ему неохота выползать из теплой кровати, в другой раз он чувствует себя несчастным и решает, что конфета и серия «Борджиа» – лучший антидепрессант, чем сурья намаскар или пятнадцать бесхитростных отжиманий. В итоге он вообще забивает на зарядку, при этом чувствует себя отчасти виноватым, но как-то сам с собою договаривается.

Вот что такое – «продать душу дьяволу», а вовсе не растиражированный романтиками ритуал, равно мрачный и безобидный, с чтением молитв наоборот и кровавой подписью на впоследствии сожженном листе.

Каждый человек может все то, на что он способен физически, – работать себе на радость и благо, есть только здоровую пищу, сохранять гибкость суставов, быть добрее, когда это возможно (а возможно, как говорил Далай-лама, всегда), не обижаться (потому что обида, на мой взгляд, всегда свидетельствует о некоторой раненности души, я об этом много раз тут уже писала, обидеть здоровую душу невозможно), быть счастливым. Но все время этому мешают, казалось бы, обстоятельства – то пмс, то сука-коллега опять гадости делает за спиной, то стресс и недосыпание. Все это заставляет, как говорится, «выйти из себя» – то есть делает человека ведомым.

Ведомым – значит, не способным сознательно управлять собою на выбранном векторе.

Не способным управлять сознательно – значит, позволяющим бессознательному управлять собою.

Вот вам и формула дьявола.

Первый и самый главный способ экзорцизма – так называемое состояние «полного присутствия», осознанность.

Чтобы избавиться от чудовища, иногда достаточно иметь смелость просто посмотреть ему в глаза.

25 мая

Иногда у нас с девочками заходит разговор о том, что же такое красота.

И вот что я думаю о красоте «в целом». Я всегда против классификации, но за торжество частных случаев. И в этом контексте меня выводит из себя слово «объективность» – если речь не идет о точных науках. Не существует никакой объективности, а то, что вы принимаете за критерии оной, – есть только окаменевшие фекалии в ваших мозгах, стереотипы, которые внушались на протяжении стольких лет, что уже перестали восприниматься имплантированными. Их принимают за часть личности, но это не так. Каждая эпоха рождает свой модный типаж человеческой наружности. Но неужели красота – это просто как можно более точное попадание в типаж? Это же так скучно и глупо. Получается, что «объективно» красива та женщина, которой вслед закричало «вах-вах» наибольше количество гопников? Ведь чем примитивнее устроен человек, тем «чище» и проще должен быть предложенный ему продукт потребления (в данном случае красота). А нечто, что выходит за рамки гопнического восприятия мира, уже «на любителя». Если пустить в бой это ваше «объективно».

И еще я считаю, что истинная красота неотделима от ее носителя. Ее не могут отнять ни грязные волосы, ни оказавшиеся вне канона эпохи килограммы, ни чужое скептическое «хм». Если чью-то красоту можно отнять с помощью лосьона для снятия макияжа или этого разрушающего миры «хм» – значит, она не настоящая. Красота безусловна. Если с утверждением «я красива» соседствуют «когда» или «если», то это уже не красота.

Про меня. Лично я не считаю себя ни красивой, ни некрасивой, ни симпатичной, ни «крутой, если волосы хорошо лежат», ни хорошенькой, ни страшненькой, ни «а вот были времена, и к моим ногам…». Я много лет воспитывала в себе самоощущение ребенка. Дети не думают, красивы они или нет. И никогда не сравнивают себя с другими. Маленькая девочка, которая перед зеркалом примеряет пластмассовую корону, даже не подумает, что на ее подруге, возможно, корона лучше сидит. И вообще, корона нужна ей для того, чтобы нести какой-то образ или произвести какой-то смысл, а не чтобы приукрасить себя. Это нечто символическое, а не улучшающее. Этот «круг внешности» многим мешает жить. Почему-то считается, что самопозиционирование уродца более губительно для личности, чем зацикленность на красоте. Уверена, что это не так. Мне неуютно в обществе «самопозиционирующих», равно тех, кто занимается самоуничижением, оправдывается за внешность, так и тех, кто на людях включает «монику белуччи». С такими людьми не получается энергообмена, они слишком сконцентрированы на том, чтобы подать себя через некий фильтр.

Иногда мне кажется, что отсутствие самовосприятия – это и есть красота. Но это предположение, я пока в этом не уверена.

27 мая

Вот что я заметила: большинство людей, если их пытаются обидеть намеренно, реагируют на слова, тогда как мудрее реагировать на мотив, из которого слова произрастают.

Реагировать на слова, которыми вас хотели задеть, обидой – это значит, во-первых, повести себя как марионетка на веревочках. Потому что, когда вам говорят: «Ты – дурак!», на самом-то деле подразумевают другое. А именно: «Ты достал меня своей безмятежностью (непробиваемостью, веселым нравом, итп), поэтому я приказываю – обижайся и грусти, трахтибидох, авада кедавра!»

Если вы обижаетесь, когда от вас этого и требуют, вам просто необходимо найти ниточки, перерезать их и скрыться за углом, показав язык всем карабасам, претендующим на ваш разум. Жить в свободном танце как минимум интереснее.

Во-вторых, это свидетельствует о вашей несбалансированности и хрупкости вашего стержня. Если вас можно задеть словами, значит, вы не вполне уверены в пути, по которому идете. Подумайте, почему так, в чем вы с собою не вполне честны.

Реагировать же на обидные слова агрессией или ответными обидными словами – это значит добровольно отнять у себя половину мира. Настоящего мира, каждая частичка которого не делится на белое и черное, но содержит в себе свою же собственную противоположность.

Единственной правильной реакцией мне кажется поиск мотива.

Почему у человека вообще возникло желание произнести такие слова в ваш адрес? Почему были найдены именно эти слова и аргументы?

Найти мотив – совсем не трудно.

Это вам не та трещинка в асфальте, из которой чудом пророс цветочек, – вот, например, однажды некто рассказал мне, как испытал почти любовь к человеку, глядя, как тот нахмурился и закусил нижнюю губу, читая что-то там из «Цветов зла».

Нет, желание ткнуть палкой ближнего, предварительно попытавшись найти местечко, в котором кожица наиболее тонка, всегда растет из навоза, густого и ароматного. Мотив всегда на поверхности, он пахнет, а вокруг роятся мухи с бензиново переливающимися круглыми глазами.

И когда вы увидите мотив, тогда и произойдет чудо.

Вы вообще забудете о словах, которые вам были сказаны, вы увидите, что человек ранен, что гной его пролился на вас по случайности, его рана болит, и его можно только пожалеть. В этом месте желательно снова ухватить за рукав собственное эго, которому захочется, чтобы жалость к обидчику была снисходительной. Породы – «зачем я буду обижаться на убогих».

Нет, жалость должна быть состраданием, только так.

Человек, который пытается намеренно обидеть другого, живет совсем не в том мире, в котором живет человек, способный пропустить мимо ушей слова и увидеть чужую рану. Формально он ходит по тем же улицам; возможно, он даже смотрит то же кино, но на самом деле он все видит по-другому, он воспринимает меньшее количество красок, он не слышит и не видит половины того, что предоставляет ему окружающая реальность.

Высший пилотаж – это, наверное, протянуть руку помощи. Желание сказать кому-то обидные слова – это всегда сигнал SOS, сложенные в молитвенном жесте руки и гарантированный симптом, что человеку плохо, он уже начал подгнивать и, если так пойдет дальше, может совсем пропасть.

Признаюсь честно – я пока на такое не способна.

Сочувствовать обидчику – да, протянуть ему руку – нет пока.

Но я очень хотела бы когда-нибудь в будущем перелезть на тот уровень квеста, когда такая реакция будет естественной.

28 мая

Как быстро можно понять, что некий человек – одной с тобой крови?

Иногда достаточно единственного беглого взгляда, чтобы «забраковать» кого-то, кто стремится в прицел твоего внимания. Например, однажды я стерла из памяти мобильного телефон мужчины, который был похож на Джереми Айронса. Такой же нервный профиль, такие же глаза, такие же губы – нас, девочек, распустившихся в девяностые, такой типаж сводил с ума. За несколько часов до того я показывала его фотографии Лере, и та, глазам не веря, не могла удержаться от полувосхищенного-полузавистливого: «Вот же ты дряяяянь!», хотя мы никогда не делили мужчин. «Джереми» (сейчас уже и не помню, как его звали) не хотел меня обидеть – он всего лишь сказал, что Коэн – это скучно и для пенсионеров. Мы ехали в такси, он услышал «Аллилуйю» по радио и решил поддержать разговор, не подозревая о возможных фатальных последствиях.

А вот с Олегом так странно получилось.

Иногда мне начинало казаться, что мы – разлученные в детстве близнецы. Нам нравилось одно и то же.

В детстве мы оба ненавидели тертые яблоки, боялись гусениц, были тайно влюблены в Миледи Винтер и считали это стыдным, хоронили найденных мертвых птиц – так казалось правильным. Оба плохо считали в уме, зато могли запомнить стихотворение с одного прослушивания – забавно, но мы знали наизусть одни и те же стихи. Оба считали, что любовная лирика Самойлова недооценена, что самые страшные фильмы ужасов – это те, где есть только намек на действие, а не те, где фонтаном хлещет кровь и бегают компьютерно обработанные зомби с выпученными глазами. Оба увлеклись йогой в юности, оба в пятнадцать прочли «Степного волка» и «Мост короля Людовика Святого» и записали об этом в тетрадь, которая в будущем стала дневником чтения. Никогда до того я не встречала другого взрослого человека, который вел бы дневник чтения. А у самой сохранилась детская привычка – у меня есть толстая тетрадь, в которую до сих пор хотя бы коротко записываю впечатления о каждой прочитанной книге. И у Олега такая была, и он немного этого стеснялся, опасаясь прослыть занудой. Мы ходили на одни и те же выставки и на одни и те же премьеры. У нас оказалось полно общих знакомых. Даже обнаружилось, что в начале девяностых мы находили уединение на одной и той же крыше на Чистопрудном бульваре. Помню, я любила прийти туда с картонкой и термосом, в котором в лучшем случае был подогретый кагор с мятой, а в худшем – какой-нибудь отвар шиповника. Мне нравилось сидеть там одной и смотреть на то, как медленно смеркается, как пустеют улицы. И Олег любил делать то же самое, и мы могли (должны были!) встретиться тысячу лет назад, и вот об этом я старалась не думать вообще, потому что боль упущенной возможности ранит сильнее, чем боль состоявшаяся, – и если бы это произошло, все сложилось бы иначе. Но все случилось как случилось – мы плавали в одном и том же аквариуме и ухитрились не пересечься столько лет.

И еще в нем был некий волшебный элемент, который я привыкла называть словом «лунность».

Мне вообще кажется, что человек нового Эона – в некотором смысле андрогин. Из формулы инь-ян уходят определения «мужское и женское». Иньское – темное, сырое, принимающее, и янское – светлое, твердое, пускающее стрелу. Я могу впитывать, как губка, но внутри меня живет и стрелок, он ясный и меткий. Этот стрелок вовсе не делает из меня «бабоконя» (пока писала это слово, подумалось, что «бабоконь» – это, по сути, кентавр с сиськами, что должно быть очень красиво). Быть объемным человеком, по-моему, интереснее, чем белой или черной шахматной фигуркой.

«Лунные» чувственные мужчины – прекрасны, но встречаются редко, особенно в городах. Иногда я вижу на дне чьего-то взгляда эту «лунность», которую из-за социального давления боятся проявить. Потому что полагают, что это сделает их «женственными», а значит, неполноценными (по крайней мере, с точки зрения гопника из Дегунина – точно), но на самом деле это же такая условность. Когда мужчина позволяет распуститься своему внутреннему ночному саду – мрачному, влажному, с капельками росы на черных лепестках розы, с венериными мухоловками, душными лилиями и серебряным туманом, – его твердо стоящий на ногах внутренний стрелок никуда не девается.

Большинство мужчин боятся себе подобного тела.

Девочкам в этом смысле проще. Почти у каждой из нас в детстве была та особенная, нежная, близкая дружба – когда остаешься ночевать у подружки, забираешься перед сном в ее постель и нашептываешь ей на ухо свои интимные секреты, а она тебе – свои, и от обеих пахнет маминой «Дольче витой». И это все невинно. Мальчишки часто выражали привязанность друг к другу телесным контактом иного рода – дракой, а потом, шмыгая разбитыми носами, сидели плечом к плечу в волшебном ощущении близости. Европейские мужчины не целуют друг друга при встрече, а объятия обычно сопровождают энергичным и грубоватым похлопыванием по спине – мол, люблю я тебя, но не забывай, что мы мужики.

Я знаю массу цельных женщин и всего нескольких мужчин с проявленной вышеупомянутой «лунностью». Кстати, у мужчин этих «лунность» была проявлена не через тело (это не «Горбатая гора»), а через интеллект и особенно ту его часть, которую принято называть душой. Перевожу для потенциальных гопников: то есть они были не геями, а просто цельными и свободными.

Один хороший друг рассказывал, как в самом начале нулевых он решил, что человек нового столетия должен быть андрогинным. Все смешалось в доме Облонских, и гендера больше не существует. Мальчики теперь плачут, женщины – делают карьеру в крупных корпорациях, анекдоты о блондинках за рулем потеряли актуальность и лишь изредка всплывают в качестве фольклорного юморка где-нибудь в деревне Верхние Петухи Нижегородской области. И вот в какой-то момент этот человек, звали его Александром, почувствовал себя выросшим из амплуа «настоящий мужик», как из старого пальто. И решил он нащупать в себе внутреннюю женщину. Разбудить ее от векового глубокого сна, приласкать, выпустить на волю, соединить с собою привычным, обрести гармонию инь-ян и зажить как новая, сильная и цельная личность. В теории все это звучало красиво, Александру очень нравилось. Он купил в ларьке несколько бархатистых алых роз, безжалостно оборвал им крылышки и приготовил себе ванну с лепестками. Целый час нежился в воде с огуречными дольками на глазах, а потом ублажил тело толстым слоем миндального крема, который когда-то забыла в его ванной давно исчезнувшая из жизни любовница, заварил кофе, съел несколько зефирин в шоколадной оболочке, стараясь насладиться новыми ощущениями телесной неги. Никогда раньше Александр себя не баловал – просто не видел смысла. Время от времени заходил к мануальному терапевту, но никогда ему и в голову не приходило, что на массаж можно записаться просто так – не чтобы принести жертву Грозному Божеству Ноющей Спины Офисного Работника, а без смысла, ради чистого удовольствия. В ту ночь Александр уснул, и сон его был безмятежным и крепким, как у младенца. И вот спустя несколько недель этого почти криминального гедонизма, за которые наш герой похорошел, обрел розовый румянец, научился отличать увлажняющую маску от очищающей – спустя эти тягучие и сладкие, как растопленный на солнце ирис, недели, Александр подумал: пора идти дальше. Раздвигать границы чувственности.

Никогда не склонный к эротическим фантазиям такого рода, он решил попробовать близость с подобным себе. Вкус мужского пота и прикосновение к мужскому телу.

И вот на каком-то сайте знакомств он нашел нежного мальчика с умными серыми глазами и кудряшками, назначил ему встречу. Мальчик – то ли архитектор, то ли дизайнер из модного бюро – запарковал свое авто в темном переулке напротив дома Александра, тот вышел, и в его внутреннем кармане пряталась фляжка с хорошим коньяком. Выпили, немного поговорили «за жизнь». Мальчику было двадцать два года, он мечтал выиграть грант Лондонской академии искусств, смешно морщил нос, был болтлив, но это почему-то не раздражало. Александр нервничал, но внешне держался спокойно и даже с холодноватой насмешкой: мол, я уже попробовал мрачный разврат во всех его разновидностях и теперь сижу тут такой весь из себя пресыщенный, только ладошки почему-то вспотели. Мальчик сам подался вперед, их губы соприкоснулись. Александр закрыл глаза и вдруг с удивлением понял, что губы мальчика ничем не отличаются от женских. И мягкая ладонь, опустившаяся на его бедро, была теплой и приятно тяжелой. Несколько минут, казалось, растворили в себе всю Вселенную, как кусочек рафинада в стакане теплого чая. Рука Александра взметнулась вверх – ему всегда нравилось гладить своих женщин по лицу, в этом было что-то дикое, архетипическое, этим жестом он как будто утверждал свою власть над той, которая спустя несколько минут будет мять его простыни. И вдруг – это было такое странное ощущение, как будто ты летишь в свободном падении и внезапно понимаешь, что забыл надеть парашют, или как если бы ты увидел анкету любимой женщины на сайте знакомств, и на всех фотографиях она – в кружевном белье, а в графе о себе написано – мол, познакомлюсь с кем-нибудь, у кого больше тринадцати сантиметров – вдруг он ощутил покалывание на ладони.

Щетина.

У мальчика была щетина.

Александр отдернул руку – инстинктивно, как будто от склизкой медузы – и почувствовал себя Адамом, изгнанным из рая. Проклята земля за тебя, со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни своей. И так далее.

Мальчик был отнюдь не дурачок – ему не требовались слова, чтобы понять все правильно. Теперь он смотрел на Александра со снисходительной жалостью, теперь он был на стороне всезнающего порока, которую охранял, как водится, Херувим с огненным мечом.

– Зачем идти против своей природы? – прищурившись, почти ласково спросил мальчик.

Александр пожал плечами и закурил.

Простились они скупо.

1 июня

Иллюзию – «у нас просто секс» сменила другая, которая большинству женщин показалась бы унизительной, – «у него со мной “простосекс”, я же буду молча любить его почти издалека». Воспитанные патриархальными мамушками-бабушками, большинство из нас считает недопустимым направлять любовь вхолостую, точно зная, что отдачи не воспоследует. Помню, несколько лет назад у меня состоялся показательный диалог с одной премилой барышней, талантливым начинающим модельером, у которой я брала интервью. Как это часто бывает – слово за слово, и вроде бы ни о чем особенном или даже личном не говоришь, но вдруг чувствуешь некое родство, на тонком уровне – и расходиться, чтобы потерять друг друга в толпе, уже не хочется. Так что из ее студии мы поехали в уютный грузинский ресторан, и там, над тарелкой пхали и бокалом сухого вина, Алиса вдруг призналась, что собирается замуж за нелюбимого. Она сказала это с беспечным хохотком, почти цинично, но во-первых, я отлично умею читать грусть в глазах, а во-вторых, сам факт, что она подняла этот вопрос, еще не допив даже первый бокал, свидетельствовал о том, что это непросто фраза, а бомба с часовым механизмом, которая вот-вот разорвет ее в клочья.

Я начала расспрашивать: как же так вышло, почему, зачем.

Алиса не была похожа на тех, кто ищет в отношениях расчет. Да ей этого и не требовалось – в ней была какая-то природная чистая сила, что редко встречается у горожанок. Сила, которая помогает завоевывать города и переворачивать мир.

Она заговорила, и выяснилось, что расчет был не денежным, а эмоциональным.

– Он прекрасный человек… Старше меня на двенадцать лет, для мужчины это совсем немного, но в нем есть какая-то… Взрослая надежность. Крепость как она есть, – Алиса отпила большой глоток. Она нервничала, и это было заметно. – Говорят, девочки из неполных семей ищут в мужчинах отца. Но это не про меня… Я ничего такого не искала, просто сама знаешь, как оно бывает – одна некрасивая история, другая… А потом вдруг попадаешь в гавань и понимаешь, что можно делить жизнь с мужчиной и совсем не плакать… У меня был парень, безумно его любила. А он изменил мне с нашей общей подружкой. И вроде там ничего особенного и не было, дурацкий пьяный секс, обоим стыдно. И не то чтобы это был прямо удар, когда земля уходит из-под ног и все такое. Но после этого я уже не могла смотреть на него прежними глазами. Потом был еще один, мы вместе выиграли грант на лондонский семинар. Такая эйфория, мы оба видели себя будущими Готье. Я – платья шью, он – шляпник. Какая-то аристократка местная купила цилиндр его авторства, семинарскую учебную работу, за две тысячи фунтов. Мы купили бутылку дорогущего розового брюта и распили ее в Гайд-парке. Представляешь, Саша, два студента в драных джинсах и кедах пьют трехсотдолларовое шампанское, как ни в чем не бывало. Сидя на травке, а мимо идут чопорные бритиши и косо посматривают – там не Россия, спиртное на улице никто не пьет! Конечно, все это ударило нам в голову, и начался сногсшибательный роман.

Алисины глаза как будто излучали солнечных зайчиков, я как наяву видела ее сидящую в парке с молодым красивым шляпником, склонившую голову к его плечу – вот-вот их губы впервые соприкоснутся, и оба так молоды и полны сока самой жизни, что этот момент сравним по значимости с вечностью.

– Потом мы вернулись в Москву, и начался дележ территории. Два амбициозных модельера под одной крышей – это туши свет. В какой-то момент я узнала, что он не рассказал мне о возможности одного гранта. Представляешь? Мы жили вместе, еще чуть-чуть – и начали бы планировать детей! А он зажал информацию. Видел во мне конкурента, собака. Побоялся.

– Ох, Алиска, это ужасно. Мужик, который чувствует себя ущербным, когда женщина обходит его на повороте, – это такой кладезь комплексов… Там не тараканы в голове, а тараканьи бега с тотализатором.

– Ага, а ты скажи это хору психологов имени известной свахи Розы Сябитовой, – рассмеялась Алиса. – Они считают, что если жена зарабатывает больше, муж автоматически превращается в половую тряпку. Двойные стандарты патриархата – с одной стороны, баба-шея, вроде как вертит мужиком-головой, но с другой – ни в коем случае нельзя это озвучивать. То есть мужчина – это такой божок, которого в глубине души считают управляемым подкаблучником, но вслух провозглашают царствование его вечное. Тьфу, тошнит!

– Потом было еще несколько бессмысленных романов, которые начинались так красиво… А потом я познакомилась с Русланом, который сначала показался мне занудой и совершенно не понравился. Но он начал так себя вести… даже не то чтобы ухаживать красиво. Я вообще побаиваюсь мужиков, которые делают широкие эффектные жесты.

– Я тоже, – усмехнулась я. – Потому что если он драматизирует и истерит в любви, то в горе будет вести себя еще более театрально. Одной моей подружке жених купил цветочный магазин. В смысле – не сам магазин, а все букеты, которые в нем находились. Пришлось три такси брать, чтобы все это богатство увезти. Она жила не в такой уж большой квартире, и ближайшую неделю ей оставалось разве что летать, чтобы не наступить на цветы… Но она была в восторге. Советский такой архетипический символ прекрасного принца – миллион алых роз. Ну а потом они поженились, и через два года во время какой-то ссоры он ее выставил ночью на лестницу. Как была, в ночной рубашке и босиком. Она потом рыдала у меня в кухне – мол, не понимаю, откуда в нем проснулся этот зверь. А я пыталась ей объяснить, что «устлать пол хрущевки розами» и «босиком на мороз» – это два полюса одного и того же характера.

– Вот в Руслане моем ничего такого не было… Он просто был надежным. Я смотрела на него и понимала – этот точно никуда не денется, он всегда будет рядом, будет моим плечом. И я могу сейчас уйти и потом всю жизнь искать ветра в поле, а могу – бросить якорь.

– И ты решилась на якорь, а теперь испугалась и жалеешь? – посочувствовала я, хотя нормальный человек в такой ситуации наверняка порадовался бы за «остепенившуюся».

– Да не совсем так… – грустно вздохнула Алиса. – Когда что-то случается и мне нужна опора, я становлюсь счастливой, потому что лучшего товарища, чем мой Руслан, трудно вообразить. Он готов делить все мои проблемы – от арендодателей-бандитов до плаксивого настроения в ПМС. И я плачу ему той же монетой. Но когда все гладко, начинается тоска. Особенно весной. Саша, ты не представляешь, какая это тоска. Я смотрю в окно на девушек в мини, подростков на скейтбордах, веселых собак – смотрю и думаю, неужели в моей жизни больше никогда-никогда не будет чуда непосредственной радости?

– Говорят, когда рожаешь, испытываешь как раз такие чувства…

– Это да, но… Ты же прекрасно понимаешь, о чем я… По глазам вижу, что понимаешь. Неужели я больше никогда не наброшусь на мужчину как варвар на кусок мяса? И у меня никогда не появится слабость в коленях от чьего-то прямого взгляда… Никогда не завизжу от радости, когда кто-то скажет, что он любит меня… И в такие моменты я думаю: не слишком ли большая плата за очаг – китайская стена из этих «никогда»?.. Может, еще вина закажем?

Этот разговор имел место быть несколько лет назад, но я часто его вспоминаю. Каждый раз, когда вижу женщин, которые боятся проявить чувства.

Безответную любовь они считают стыдной.

Любовь, которая ответ получает, но не в форме поклонения и обожания – тоже.

– Всегда кто-то любит сильнее, – однажды сказала мне мама. – И дай бог, чтобы это был мужчина, а не ты. Тот, кто любит сильнее, мучается, подозревает, боится потерять. А тот, кто позволяет себя любить, – просто счастлив.

Когда она это сказала, я была старшеклассницей и переживала очередную трагедию – кто-то, упорно снившийся на рассвете, на школьной дискотеке перетаптывался под медляк Aerosmith с девочкой из параллельного класса. Мое неискушенное сердце кровоточило. Вот мама, чтобы меня утешить, и сказала это.

И так тоскливо мне стало, и так я была возмущена – ну как же такое возможно, позволять себя любить, а самой излучать только довольство и тепло, но не Солнце, не Луну, не Небо. Разве можно быть счастливой по-настоящему, намеренно ограничивая себя, причем не ради какой-то высокой цели, а так, из чувства самосохранения, чтобы ненароком не сгореть дотла?

Мама тогда посмеялась – мол, вырастешь и сама все поймешь. Но я выросла, и ничего не изменилось – по-прежнему мои чувства не требуют платы в виде ответного поклонения. И да, это не очень удобно, но зато я не вру самой себе и не ищу поддельного счастья.

Хотя по большому-то счету правы как раз они, а я – моральный урод. Я никогда бы не предпочла крепость ветру. Жизнь слишком коротка. Конечно, отрадно верить в переселение душ. Мол, все это просто генеральная репетиция, и однажды с последним выдохом в направлении неба выпорхнет сердцевинка моей души, очищенная от опыта, знаний, реакций. А потом она утвердится в другой утробе, и за священные сорок недель обрастет белковыми клетками, и уже новая я, крошечная и сморщенная, похожая на мультипликационного гномика, расправлю легкие и открою сезон слез. И можно будет прокрутиться на карусели еще один полный круг, а потом еще, и еще – и так до тех пор, пока этот невидимый кусочек света перестанут устраивать декорации лунопарка, и клоуны покажутся страшными, а их фальшивые усы – глупыми, и сахарная вата, некогда воспринимавшаяся пищей богов, станет просто приторной массой. Может быть, все так и будет. Но не исключен и другой вариант – версия вечного ничего, о которой и думать странно, потому что сотням живописных вариантов загробного «да» нельзя противопоставить ни одного «нет». Ну не умеют люди мыслить категориями «никогда» и «ничего» – это, в конце концов, противоестественно. И что тогда? О чем я вспомню, когда пойму, что отпущенные мне выдохи исчисляются десятками, – о том, как послала к черту врожденное желание свободы, потому что побоялась остаться бездомной? О том, как боялась любить тех, кого хотела любить, потому что посчитала, что со стороны это смотрится унизительно?

Вот такой я странный человек.

Поэтому комфортнее всего мне было в тот момент, когда я придерживалась версии, что Олег мною просто «пользуется». Я для него – не альтернативная дверь, не тропа «налево пойдешь – сам умрешь», не мучительный выбор и возможное обещание вечности – нет, ничего такого. Просто был ранний март, и ему показалось, что уже достаточно тепло для открытой форточки. Он подошел к окну и не без труда отодвинул тугую щеколду, и вместе с запахом теплеющей земли, грязноватого снега и набухающих почек в комнату влетела я, сквозняк. Сначала запуталась в его волосах, потом стряхнула со стола кипу документов, закружила их по комнате, заставив вальсировать. И он, почувствовав меня рядом, улыбнулся и будто бы стал глубже дышать. Но потом, ближе к ночи, все-таки закрыл окно, и комната снова стала привычно пахнуть пыльным ковром и книгами. Примерно такой я видела свою роль в жизни мужчины, которому сказала «люблю».

Но прошло еще несколько недель, и я вдруг с ужасом поняла, что и это иллюзия.

Однажды поймала его взгляд – мы просто ехали в такси, оба уставшие немного, оба работали с раннего утра – у него череда переговоров, у меня – три материала с дедлайнами. Мы направлялись в одно из местечек, которые между собой называли «нашими», – тихий ресторан с отличной домашней пиццей и молодым вином, мы собирались предаться восторгу чревоугодия, а потом завалиться ко мне домой и испортить себе настроение «Меланхолией» фон Триера, которую оба умудрились в будничной круговерти не посмотреть. И вдруг я поймала его взгляд, который был больше похож на прикосновение, нежное и осторожное. Губы Олега кривила легкая улыбка, и он не просто сфокусировал взгляд на моем лице – он мною любовался. Мне стало трудно дышать, я поняла, что «как раньше» уже не будет, и он тоже понял, он придвинулся ближе, взял меня за руку, но я успела весело сказать: «А давай съедим еще и по тирамису!» до того, как он произнес: «Я люблю тебя».

В тот вечер мы почти не разговаривали. Молчать над пиццей – это дурацкий жанр. Молчать можно над еще живыми устрицами или кровоточащим стейком, над горьковатым травяным суфле или пирогом с начинкой из семи разновидностей ягод. Над чем-нибудь, что требует вдумчивого, почти медитативного поглощения. Является произведением искусства, к которому желательно отнестись с торжественным уважением. Над пиццей же следует легкомысленно болтать ни о чем; смеяться, подталкивая друг друга локтями, кормить сотрапезника с руки, рассказывать анекдоты и залпом пить молодое дешевое вино. Мы же с Олегом насупленно сидели над тарелками, и официант, который помнил нас веселыми, должно быть, решил, что в нашей жизни произошла трагедия. Пицца показалась мне картонной. А когда в какой-то момент Олег сказал, что ему завтра рано вставать – важное совещание, – я вздохнула с облегчением, хотя, конечно, видела, что он врет.

Лера – моя «скорая психиатрическая помощь» – прибыла ближе к ночи, с пирожными «картошка» и валериановыми каплями. Это наша традиция – когда кому-то из нас плохо, другая приезжает и кормит страдающую сладким. Во-первых, эндорфины, во-вторых, когда кто-нибудь приносит в твое гнездо пищу, ты чувствуешь себя имеющим право на временную слабость, приятно зависимым. Мы забрались под одеяло, молча съели все пирожные, потом посмотрели «Сияющую пустоту» Лапина – мы были как будто вождями племен, соблюдающими негласный, но веками утвержденный этикет. И только потом Лера, вздохнув, сказала:

– Ну что, доигралась, Кашеварова? Я так понимаю, от слов «ну я же предупреждала» лучше воздержаться?

– Ты ведь даже не знаешь, что произошло.

– А то по физиономии твоей несчастной не видно. Я весь последний месяц чувствовала, что не к добру это все. А ты бездарно имитировала легкомысленность, а сама все туже затягивала удавку на собственной же шее.

– Так, Лерка, – я толкнула ее в бок, так что она чуть с кровати не свалилась. – Я не понимаю, ты пришла, чтобы рассказать о том, как я сама устроила себе неприятности? Лучшего друга зовут не для этого. А чтобы он сказал, какая ты хорошая и какие все козлы. Это же закон жанра.

– Сорок лет, ума нет. Ладно, выкладывай.

Я начала рассказывать, и чем дальше продвигалась, тем круглее становились ее глаза. Как у совы из юмористических роликов на ютюбе. Любовь – это область, которую мы за годы дружбы так и не поделили. В том смысле, что Лера тоже любит дышать полной грудью, тоже находит радость в приключениях, но в целом вектор ее устремлений всегда лежал в сторону семьи. Причем не панковской семейки, которую иногда ухитрялся создать кто-нибудь, вроде нас самих. Семью, в которой пара ведет себя как оставшиеся без родительского присмотра подростки, – никаких компромиссов и обязанностей, каждый делает что хочет, к холодильнику магнитом пришпилен график мытья полов, который все равно никогда не соблюдается, каждый вечер перед телевизором поглощается килограмм попкорна, появление любовников-любовниц одобряется вслух, даже если в глубине души плакать хочется. Много секса, много гостей и театрально обставленное расставание после первого же кризиса. Нет, Лера мечтала о доме полной чаше, о мужчине, настолько идеальном, что по законам статистики вероятность его встретить стремилась к нулю. Поэтому и говорила она пред сказуемое. Но мне все равно становилось легче, хотя я предпочла бы, чтобы она проявила эмпатию и перешла на мой язык.

– Тогда я не понимаю, в чем проблема. Ты его любишь, он тебя. Ну да, женат, такое бывает. Я понимаю, если бы жена была беременная, тут впору пришлись бы муки совести.

– Да, ты и правда не понимаешь…

– Я была уверена, что ты начнешь жевать сопли по поводу того, что он тебя бросил.

– Знаю.

– Что же ты собираешься делать, Кашеварова?

– Как что? Наслаждаться предоапокалиптическим покоем.

3 июня

Недавно поучаствовала в обсуждении: правда ли, мол, что умные несчастливее глупых. Мне кажется, что все не так прямолинейно, потому что слово «умный» – все-таки неоднозначное. Миллионер, с нуля создавший империю, безусловно, человек умный. Но и распиздяй-бессребреник, который целыми днями сидит над Кантом, – умный тоже. Стоит ли ставить знак равенства между «умом» этих двоих?

Лично я делю людей на три условные категории.

Есть люди, которые просто потребляют – необязательно в низменном смысле слова. Они могут вообще ненавидеть шопинг, но потреблять искусство, впечатления, других людей. Они относятся к жизни в целом как потребители. Потребителей можно встретить хоть в двухчасовой очереди в Пушкинский музей, хоть в паломническом туре вокруг горы Кайлаш. Распознать потребителя элементарно: рассказывая о чем-то, он, как правило, просто сообщает сведения: «Прочитал нового Пелевина! Это потрясающе, сильно!»; «Был на Маврикии. Там красивые рассветы, а в ресторане нам подавали суп из плавника ската». Потребители скучны, глупы (хотя нередко оказываются способными получить хорошее образование и сделать карьеру) и счастливы. То есть счастливы, если их потребительские амбиции соответствуют потребительским возможностям.

Вторая группа – аналитики. Они анализируют и рефлексируют. У них внутри – целый склад с миллионом полочек, на которые они педантично раскладывают все впечатления. По моему опыту, именно об аналитиках говорят – «горе от ума». Аналитик нуждается в аргументах и платформах, поэтому, как правило, он образован и начитан. Привычка аналитиков разводить реальность по полюсам, сравнивать, обобщать мешает им быть счастливыми. Аналитикам, как правило, удобнее жить в некоей системе координат, а не в открытом мире. Эта система может быть более или менее строгой, но она всегда есть. И в этой системе есть полюса «добро» и «зло». В целом группа «аналитики» умнее, чем группа «потребители», однако и среди них есть деление на касты. Более умные аналитики ставят собственную личность в выбранную ими систему координат. Они рефлексируют, анализируют свои эмоции и отношения с другими людьми, не делают себе скидок, часто не вполне себя любят, охотно рефлексируют и депрессируют. Те аналитики, что поглупее, собственную личность ставят вне системы координат или в центр оной (тогда получается «все, что есть я» – это хорошо, «все, что не есть я» – это плохо). Аналитики не бывают счастливы почти никогда.

Третья, самая малочисленная, группа – «синтетики». Это люди, которые не нуждаются в системе координат, но причина тому не беспринципность, а умение видеть мир в целом. Им удалось выйти за рамки анализа и научиться синтезировать. В их картине мира не существует полюсов, потому что в каждой вещи они умеют видеть ее противоположность. Это восприятие действительности распространяется и на окружающий мир, и на собственную личность. Такие люди живут в согласии с собой, они никогда не сравнивают себя с другими, их чувство собственного достоинства существует само по себе, а не зависит от внешних обстоятельств. Эти люди умны и счастливы.

Моя реальная проблема – прострация, которая периодически (да что уж там, часто) случается. Я могу зависнуть в этом состоянии на дни. И тогда время идет быстро, а я успеваю в лучшем

случае что-нибудь почитать. В то время как в «активной» фазе горы могу свернуть – пру как танк, не вижу преград, быстро вхожу в состояние «все само плывет в руки». Как сделать так, чтобы активная фаза была ежедневным форматом, а прострация случалась лишь изредка и только когда я сама отпускаю ее на волю. В итоге мое бытие поделено на горение и пепел, второе уравновешивает первое, но мне бы так хотелось уметь быть огнем каждый день.

4 июня

Сегодня в кафе, за обедом, видела сценку, одновременно веселую и грустную. Веселой она была для зрителей, а грустной – по своей сути.

Веранда, что-то около трех дня, обычное сетевое кафе на Покровке. Малолюдно. Входит мужчина – хорошо сохранившиеся «под шестьдесят», несколько нелепый, растерянный, в какой-то дурацкой рубашке, с каким-то странным портфелем – едва ли он может считаться настоящим городским сумасшедшим, но путь по этому вектору уже начат, он говорит слишком громко и своим «Добрый день!» словно обращается ко всем посетителям, и он жестикулирует, и озирается, и спрашивает: «А куда мне лучше сесть?» – тоже как будто бы у всех, а не у официанта.

И вдруг из-за одного столика ему навстречу поднимается брюнетка. Хорошо сохранившиеся «за сорок», вполне милое лицо несколько портит выражение сильно подведенных глаз – нервный поиск. Нервный поиск хорошо идет к возрасту «март-апрель», к свежести, жадности, одурению от вкуса первой крови, жажде охоты. И дурно сочетается с «октябрем» – это выражение лица и красавицу способно сделать жалкой, а брюнетка-из-кафе красавицей не была. Тональный крем, румяна, джинсы, сумка с блестючками. И она поднимается и говорит: «А садитесь ко мне!»

Мужчина удивленно на нее таращится. «Как это? – и после небольшой паузы: – А кто же будет платить?» Настороженный такой вопрос, который тоже простителен «марту», но подобно волшебному заклинанию уничтожает «ноябрь».

Брюнетка не смутилась.

«Ну, могу я заплатить», – сказала она.

Мужчина оживился – толи его возбудила перспектива заполучить халявный обед, то ли обрадовала заинтересованность немеркантильной женщины. Он сел за ее столик. Они весело начали знакомиться, а когда я уходила, уже вовсю дружили.

Так и не поняла, что это было… мотив женщины. Голод? Отчаяние? Он ей кого-то напомнил? Просто такая нетерпимость к одиночеству, что для борьбы с ним сгодится любой производитель слов?

Ну а мне – сами знаете – только повод дай для экзистенциальной грусти.

5 июня

Ластилась, спрашивала – как здоровье, дела,

Почему не звонишь – из гербария, из-за стекла.

Знаешь, а я все та же… почти скала,

Поросшая мхом и обветренною травою…

Вчера под утро снилось, что я умерла,

А в полдень проснулась – нехотя, но живою.

(Правда, устала, словно и не спала.)

Жизнь чаще радует. Ветер в ушах, долги,

На языке – медовый аккорд нуги,

В подругах все реже золушки, чаще – яги,

Путь мой довольно скучен, хотя и долог.

Вторники бешеные, бешеные четверги,

В пятницу вечером – сорок минут психолог.

Я к нему иногда захожу промывать мозги.

Рио на пальцах, под кожей – вечная мерзлота,

Некогда томный изгиб усталого рта,

Пахнет и пеплом, и мускусом нагота.

Была у врача – недоброй красивой женщины,

Говорю ей: похоже, беременна. А она: ни черта.

Начинаю идти, наконец отдаюсь движению

И возвращаюсь домой, привычно пуста.

Слышала, у тебя собаки. А у меня – нет собак.

Зато я курю гашиш и курю табак,

Добавляю в некрепкий кофе дрянной коньяк,

И суббота летит в никуда, летит вверх тормашками.

На горизонте, как сахар, тает в пыли Судак.

Август дождливый бежит по спине мурашками,

А в остальном у меня все – опять никак.

Ты иногда звони, ты говори мне слова,

Я буду их слушать и чувствовать, что жива,

Буду смеяться в ладонь и всплакну в рукава.

Будем болтать с тобой вечнозелеными буддами —

В идиллии воображаемого родства.

А за окном – такси, каблуками, простудами,

С боку на бок переворачивается Москва.

К сожалению, я в этом городе на века,

Впереди нет дороги, а за спиной – рюкзака,

Люди вспархивают, засыпают, их жизнь коротка.

Я же стою и стою первозданным воином —

В центре недосягаемого ледника —

Вечным, непотопляемым и неуспокоенным.

…И за тобою подглядываю.

Исподтишка.

8 июня

Водевильная ситуация – она добыла мой номер по телефону и хладнокровно, в дружелюбной интонации, пригласила меня поужинать. Оля, жена Олега. Так бывает только в предсказуемом кино, ну и в моей, словно написанной по его дурацким канонам, жизни.

Были у меня подозрения, что она обо всем знает. Женщины делятся на тех, кто не прочь пошарить в мобильнике партнера на предмет поиска криминальных SMS, и на тех, кто будет чувствовать себя униженным, незаконно ступив на чужое игровое поле. Первых существенно больше.

Чувство чужой территории – это либо редкий дар, врожденное благородство, результат самовоспитания и годами укрощаемого эго. Странно прозвучит, но мало кто из нас умеет воспринимать родных отдельными людьми. Мы словно стремимся поглотить того, кого любим, сделать их своей частью, стать многоруким Шивой-разрушителем за счет их тел. Родители удивляются, когда обнаруживают, что у их ребенка есть мнение – не трогательная придурь, не подростковая прихоть, а именно мнение, обоснованное, приперченное аргументами. Помню, как однажды в пылу ссоры мама воскликнула: «Ну почему ты просто не можешь быть такой, как я!»

Мы обижаемся на любимых, если те признаются, что постоянная близость их душит, что свои, никем не завоеванные земли – это не признак отчужденности. Лет десять назад я еще верила, что могу ужиться с мужчиной и периодически с энтузиазмом начинала играть в репетицию семьи. С очередным любовником мы снимали общую квартиру, начинали вить гнездо, иногда даже представлялись женой и мужем. Что-то там планировали на тему «А вот когда ты будешь вредной артритной бабкой с седым ирокезом и парочкой черных котов, а я – дедком, единственным фаллическим элементом жизни которого станет клюка с суровым бронзовым набалдашником-черепушкой, вот тогда мы всем им покажем, вот тогда мы всем им зададим». Так дети планируют стать космонавтами и балеринами и сами верят, что так и случится, а взрослые смотрят на них не без грусти, потому что точно знают, что на самом деле те станут какими-нибудь бухгалтерами и клерками. Но мы пытались верить в хорошее – мы приезжали в ИКЕЮ и покупали вазочки, скатерти, тумбочки. Но почти всегда наши планы разбивались о мое чувство территории. Хотя по моим наблюдениям, обычно в парах случается наоборот. Мужчина охраняет таинственный лес (возможность бродить по городу в одиночку пятничными вечерами, отгородившись наушниками от московской какофонии; выходные на Ахтубе в мужской компании; подзамочные записи в блоге – да-да, звучит смешно, но одна моя приятельница и правда бросила бойфренда из-за того, что он не дал прочитать ей свой жж от корки до корки; спортбары, да все, что угодно), а женщина пытается то с одной, то с другой стороны ворваться в него с факелом и вилами.

Но вот лично мне необходимо пространство. Чтобы в квартире было помещение, пусть два на три метра, в котором я могу закрыться совсем одна, поджечь ароматическую палочку, покурить, выпить чаю, подумать о своем. Я люблю гулять по бульварам с блокнотом, иногда ненадолго останавливаться и записывать мысли. Половина моих лучших текстов родилась именно во время подобных прогулок. Если меня будет сопровождать мужчина, уйти в свое бессознательное, как рыба на илистое дно, уже не получится. Я ненавижу, когда в экран моего ноута пытаются заглянуть через плечо, – это неприятно почти на физическом уровне. И ванну я принимаю два с половиной часа. И хожу в медитационный клуб утром по воскресеньям. Все это такая малость, такой крошечный кусочек моего времени. Но большинству тех, с кем я пыталась делить жилье, это казалось недопустимой роскошью. Наглостью. Проявлением неуважения.

Был в моей жизни и товарищ, не брезгующий чтением чужих SMS. Звали его Петр, и он был художником – казалось бы, человек с профессионально тонкой душевной организацией. Впервые я застала его с моим мобильником в руках, когда мы только съехались, – он как-то выкрутился. Сочинил, что ему срочно понадобился компас, у него самого – простенькая нокиа, у меня же – смартфон с соответствующей программой. Я ему поверила. Потом была еще история – мне позвонила подруга и сказала, что мою страничку на фейсбуке, похоже, взломали, потому что от моего имени друзьям приходят странные комментарии. Взглянув на текст, я поняла, что авторство принадлежит Пете – каким-то образом он заполучил мой пароль, просмотрел мои контакты и переписку, а потом забыл просто перелогиниться. В тот раз ему тоже удалось отвертеться – тараща на меня огромные голубые глаза, он уверял, что в его коммуникаторе села батарейка и он решил просмотреть свою ленту через мой компьютер. И я тоже ему поверила.

Ну а потом случилось то, что обычно случается с убогими шпионами этого рода, – я застала его копошащимся в моей сумке. И это было уже слишком. Помню, меня передернуло от отвращения, а Петя еще и разозлился, и в пылу страсти выложил все: как, оказывается, «неправильно» и кокетливо я держусь с окружающими, и как он меня всю дорогу ревновал, и как подозревал, что у меня любовник, и как решил это проверить.

Потом, конечно, очнулся и прощения просил. Но дело было даже не в принципиальности… Я просто не могла смотреть на него прежними глазами. Мне казалось, что у него только тело человека, а душа – гусеницы какой-то. Мне было даже брезгливо к нему прикасаться, он много раз подходил к границе моего терпения, и вот, наконец, пересек точку невозврата.

Оля была из тех, кому незнакомо почтение к территории партнера. Она и скрывать этого не собиралась. Так и сказала мне по телефону: отпираться, мол, бесполезно, я все знаю, читала SMS, очень надо встретиться.

Разумеется, правильнее было бы вежливо попрощаться и положить трубку, а дальше либо проявить женскую солидарность и отмолчаться, либо честно рассказать об этой выходке Олегу и направить его естественную агрессию к нужному адресату. Большинство, думаю, выбрало бы второй путь, меньшинство – первый. Но у меня же все не как у людей.

Что меня всегда подводило и мешало жить – так это искреннее любопытство к тому, что происходит вокруг. Иногда мне даже кажется, что хитросплетение разворачивающихся на глазах интриг для меня куда более интересно, чем моя собственная жизнь. Я прекрасно понимала, что это «свидание» вредоносно для моего собственного сюжета, но и уклониться от него характер не позволял. Ну вот такая я – никогда не брезгую возможностью нового опыта.

Мы договорились встретиться на веранде модного кафе.

Я пришла немного заранее, но Оля уже ждала меня за одним из угловых столиков. Если честно, я даже не сразу узнала ее – перед глазами стояла бестелесная, скромно одетая красавица, какой я ее запомнила, за столом же ждала меня ярко накрашенная женщина в вечернем платье (хотя встречались мы в половину пятого) и с невыспавшимся усталым лицом.

Когда я только ее увидела, сразу поняла, что этой женщине плохо, гораздо хуже, чем бывает мне, когда я в порыве экзистенциальной скорби пью вино и пишу стихи, забравшись с ногами на подоконник.

Хотя даже в новом амплуа она все равно была красивая.

Намного красивее меня.

Редко, очень редко, но все-таки мне встречаются люди, которым к лицу вульгарность.

Обычно вульгарность (то есть не она сама, а то, что принято считать ее внешними атрибутами, – всякие там блестящие ботинки, длиннющие красные ногти, блестки на веках, которыми некто посыпает себя с утра, люрекс, золотые зубы, громкий смех, привычка использовать ненормативную лексику в качестве слов-связок, а не самостоятельных конструкций, итп) воспринимается либо как свидетельство неглубокой личности, прячущейся за всей этой мишурой, либо как отчаянная попытка замаскировать свой ужас. Перед старостью, смертью, мужчинами, давно облысевшими и обветшавшими одноклассниками, которые миллион лет назад дразнили ее, но до сих пор почему-то обидно.

Но иногда вульгарность – это атрибут Богини. Честно говоря, не могу нащупать и сформулировать мысль о пантеоне, к которому она принадлежит. Что-то такое кочевое, драконье, варварское.

Когда-то, в середине нулевых, делала рубрику для передачи одной, и там была ведущая по имени Алина – она была чудовищно вульгарна, но это тоже имело божественную природу. У нее были рыжие волосы до попы, все время какие-то кружева, меха и брульянты. И она была восхитительна, потому что в ней явно тоже была эта неопределяемая драконья кровь.

Вот и в тот вечер я рассматривала лицо жены Олега и ловила себя на мысли, что я не просто изучаю ее, я ею любуюсь. Эти плечи, этот золотой загар, эти серьги с висюльками.

А вот она смотрела на меня удивленно и недоверчиво. Не исключено, что в ее системе координат такие женщины, как я, – которые не ходят еженедельно к косметологу, не сидят на диете, позволяют себе высокоградусные напитки и бижутерию из пластика, – являются чем-то вроде насекомых. Пылью под ногами.

– Саша, вы совсем не такая, как я вас представляла…

Ну конечно, в эсэмэсках-то, ею прочитанных, было о том, как мой светлый образ стоит перед его глазами по ночам, когда он не может уснуть. И какая у меня грудь красивая. И про губы еще целое послание.

– Очень понимаю, – улыбнулась я. – Зато не понимаю, зачем вы меня пригласили. Мы закажем что-нибудь?

– У меня нет аппетита, – поджала пухлые губы Оля. – Пожалуй, я буду только сок.

Я всегда завидовала тем, у кого на нервной почве аппетит пропадает. Не знаю, что должно случиться для того, чтобы я сама прекратила ощущать сосущую пустоту в желудке. Конец света, наверное. Я заказала бульон с перепелиными яйцами, «Цезарь» и медовый торт. Оля смотрела на меня так, словно я собираюсь отравиться мышьяком у всех на глазах.

– Я так понимаю, просить вас, чтобы вы оставили Олега в покое, бессмысленно?

– Оль, да я его не очень-то и тревожу… Если честно, у нас довольно независимые отношения. Он не собирался вас бросать и все такое.

– Значит, вы можете пообещать, что сами бросите его? Раз отношения несерьезные? – Оля отпила маленький глоточек сока.

– Разве я сказала это? – усмехнулась я, – Знаете, такая сценка была в «Гордости и предубеждении». Я в роли Элизабет, а вы – стало быть, леди Кэтрин.

– Вы издеваетесь, да? Вам легко… Никакой опоры под ногами и нечего терять.

Возможно, она хотела меня обидеть, но на самом деле это прозвучало утешительно.

– Мы ребенка хотели…

– Да, Олег говорил, – вырвалось у меня, – ничего, все еще получится.

– Он и об этом говорил… Вы не представляете, как это унизительно – сидеть в этом ресторане, перед вами, которая все знает обо мне… И были бы вы еще моего круга… То есть, простите, я не то хотела сказать.

– Да расслабьтесь вы, – я отсалютовала ей стаканом с виски. – На самом деле, я почти ничего не знаю о вас. И зря вы вообще со мною связались. Это того не стоит. У вас там – семья, а у меня… Мне даже ничего подобного и не хотелось бы. Мы просто встречаемся в лучшем случае пару раз в неделю. Это восхитительно, это волшебно, ну и все. И еще скажу – это не тот сорт вина, который следует передерживать в бочке. Так что думайте лучше не о том, как бы половчее влезть в телефон мужа, а о себе и своей семье.

– Семья, – Оля скривила губы. – В последние полгода у нас та еще семья. Почти не разговариваем. Вы ведь познакомились зимой?

– Ну да… Первого января.

– Знайте, что не первая интрижка… Всегда было что-то такое. Такой уж человек Олег.

– Значит, вам вообще не о чем волноваться… Оля, а вам не кажется, что мы встретились зря?

– Нет. Мне нужно было посмотреть на вас. Убедиться, что я – лучше!

– А вы уверены, что к людям вообще применимы слова «лучше» и «хуже»? – удивилась я. Красивая взрослая женщина, сидевшая напротив, мыслила категориями неоперившегося подростка.

– Я уже ни в чем не уверена. Видите, какое на мне платье, – Оля слабо улыбнулась. – Разве уверенный человек будет так унижаться.

– Да бросьте. Красивое платье. Ну вычурное, да. Но Патрисия Филдс вас бы одобрила. А в Москве все слишком повернуты на общественном мнении.

– Пытаетесь быть милой?.. Саша, как вы думаете, что он в вас нашел?

Я посмотрела на свои ногти – черный лак кое-где облупился.

– Сама недавно об этом думала. Это сложно объяснить.

– А вы попробуйте.

– Я толком не знаю, чего хочу, понимаете? – нахмурилась я. – И в то же время во мне есть то, что принято называть стержнем. Непосредственное восприятие идиота плюс внутреннее спокойствие. Это, наверное, завораживает. Потому что рядом со мною возникает иллюзия, что будущее может быть каким угодно… Меня многие мужчины, с которыми не сложилось, после расставания за это и недолюбливают.

– За что именно?

– За то, что как фокусник, потрясла перед ними возможностью будущего, а оно оказалось миражом. Свойство всех иллюзий.

– Все равно я не совсем понимаю…

– Я же предупреждала, что это трудно, – улыбнулась я, допивая виски и доставая кошелек. – Оля, я пойду, ладно? Вы красивая и милая. О том, что вы хороши собой, я знала. Но почему-то представляла вас истеричкой.

– А я думала, что вы моложе меня и красивее, – она до последнего держалась вежливо, но когда я, отодвинув стул, встала, все же не удержалась от язвительного. – Зато, Саша, в одном вы меня удивили… Вы не такая идиотка… какой кажетесь по SMS.

12 июня

Держать в ближнем круге завистника – зло.

Завистника необходимо вычислить и немедленно исключить. Безжалостно и хладнокровно. Вряд ли это вылечит его или обогатит духовно. Но хотя бы вы сами не будете иметь отношения к этому темному процессу. Потому что, общаясь с завистником, вы работаете косвенным производителем зла. Самим своим существованием обеспечиваете пуповину, которая его питает. У завистника по кривому зеркалу в каждом глазу – они преломляют и дробят ваши будни, составляют из них свой шизофренический пазл. Завистник превращает ваше золото в серу и копит ее в сердце – пока оно не наполнится до краев. Иногда чужая зависть воспринимается форматом лести. Умоляю вас, не ведитесь, во-первых, это просто трюк, а во-вторых, лесть отвратительна под любым соусом. А еще иногда завистники маскируются.

13 июня

Сегодня случайно села на пульт и услышала анонс программы «Час суда» – иск подала проживающая в коммуналке молодая мамаша, желающая отсудить право хранения прогулочной коляски в общей кладовой, где в данный момент находится гроб-тандем, приобретенный ее соседями, романтичными пенсионерами, решившими умереть в один день.

Захотелось прострелить телевизор серебряной пулей и окурить квартиру чесноком и ладаном.

Между дел забежала на чашечку горячего шоколада.

За одним из соседних столов – колоритная парочка, принцесса и фрейлина.

Принцесса: холеные волосы, черный кашемировый свитер, взгляд с поволокой, массивные серьги, прямая спина.

Фрейлина: серые негустые волосы, прихваченный заношенной «бархоткой» хвостик, странные очки, странная кофточка, бежевый шарфик в катышках, застенчивая улыбка. Вполне мила, но «не обрамлена».

И вдруг фрейлина встает и, немного помедлив, подходит ко мне. Улыбается, в глазах паника.

– Здравствуйте, – говорит. – Я на тренинге, и у меня задание – поделиться с людьми радостью.

– Здравствуйте, – стараюсь быть милой-премилой, хотя это так трудно, когда мало спишь. – Ура, делитесь!

– У меня на прошлой неделе был день рождения, и мой парень подарил мне букет роз!

Разрумянившись, отходит. В кафе больше нет одиноких посетителей, кроме меня. Ее взгляд затравленно мечется по залу и наконец останавливается на супружеской паре с двумя детишками. Наблюдаю, как она смущенно к ним обращается, как они переглядываются и посмеиваются.

Принцесса рассеянно ждет фрейлину за столиком, пьет кофе со льдом.

Интересно, что это за тренинг, чему принцесса учит фрейлину, чему?

«Будь открытой миру, и мир откроет двери для тебя»?

«Неси людям радость, и они никогда не пошлют тебя нах»?

«Снимать мужиков в кафе воскресным утром – проще простого, но сначала потренируйся на телках»?

Иногда ностальгия подкарауливает там, где менее всего ожидаешь с нею встретиться.

Сегодняшним ранним утром я шла через какую-то стройку, и там стройматериалы были укутаны полиэтиленом, на котором остались следы ночного дождя.

И вдруг этот запах – капли, испаряющиеся с теплого полиэтилена, – перенес меня на хрен знает сколько лет назад, в мое тринадцатое лето. У нас с подружкой дачной было секретное место – парник в конце огорода моей бабушки. Мы пробирались туда, садились на корточки и шепотом доверяли друг другу сокровенное. Там же однажды попробовали курить. Там же закопали письмо, в котором пообещали друг другу всегда быть лучшими подругами.

В мое четырнадцатое лето я пробовала его откопать, да так и не нашла.

14 июня

Буратино. Грустная московская сказка.

Шевцову было под пятьдесят, но в душе он оставался ребенком, которому хотелось плюнуть на все, перестать ходить в душный офис, привязать к велосипеду вереницу консервных банок и с бряканьем и звоном торжествующе пронестись по окрестным дворам, чтобы все с завистью и удивлением оборачивались вслед. Шевцов был решительно не доволен тем, как сложилась его жизнь. Мечтал быть архитектором и возводить города, столько лет учился, но вершиной его творчества стал в итоге проект «Кижи из зубочисток», представленный на каком-то альтернативном фестивале в Праге. Шевцов не был ни бездарностью, ни лентяем, однако не хватало ему ни коммерческого чутья, ни способности к послушанию. Своего придумать не мог, работать «на дядю» – тоже. Помыкавшись несколько лет в бедности, все-таки нехотя устроился в какой-то офис, продавать какую-то ерунду. Женился на хорошей девушке. И жить бы ему поживать, да вот только тосковал Шевцов, тосковал по-волчьи – иногда уставится в окно, за которым вальсируют снежинки, и кажется ему, что маховик времени раскручивают злодеи-губители, дни несутся, а он стоит в растерянности и мрачно думает, что словом, которое напишут на его могильной плите, будет «ЗРЯ». Он – пустоцвет. Жалкий тип, который не смог поставить знак равенства между амбициями и возможностями.

Его жена Ирина тем временем пахала как папа Карло – в одиночку потянула ипотеку, крутилась как могла, к мужу своему относилась почти по-матерински, со снисходительной добротой. В этой непрекращающейся пахоте у нее оставалось не так уж много сил на сантименты, да и не в ее характере было ставить чьей-то экзистенциальной тоске алтарь – скорее, она была склонна поставить диагноз: мелкий жемчуг. Но даже и она со временем не могла не заметить: сохнет ее любимый супруг, чахнет и сохнет. Шевцов никогда не был весельчаком, но если в первые годы знакомства он носил маску Пьеро, то теперь излучаемая им тоска была не красивой и концептуальной, а страшной и глухой. Жена решила: надо что-то делать. Взяла в банке кредит, а деньги отдала мужу: открывай свое дизайнерское бюро. Ты ведь давно хотел.

Шевцов сначала не поверил даже, но когда понял, что это правда, подхватил жену на руки и закружил по комнате. Она была как Дед Мороз, принесший в заплечном мешке целый земной шар для него одного. Тот вечер был, наверное, самым счастливым в их совместной жизни – они пили брют, ели суши и говорили о том, что в ближайшем будущем Шевцов станет известнее, чем Карим Рашид. Надо зарегистрировать фирму, снять офис, собрать достойное портфолио, нанять сотрудников, запустить красивый сайт. И следующим же утром Шевцов взялся за дело. Проще всего было с документами – он нанял какую-то ушлую тетку, которая согласилась все оформить за скромный гонорар в триста долларов. С офисом сложнее – уже к вечеру первого дня, посмотрев десяток вариантов и сбив при этом непривычные к многочасовой ходьбе ноги в кровь, Шевцов затосковал. Он был не воином и градостроителем, а нежной оранжерейной розой, нуждающейся в заботе, свежей воде и своевременной подаче удобрений, – сначала его опекали родители, потом – жена. А тут – такая ответственность, такие деньги, такая нервотрепка.

Нужное помещение никак не плыло в руки. Один офис – слишком далеко от дома, другим владеет криминального вида дядька, сразу видно, что будет поднимать арендную плату десять раз в год, и ничего с ним не сделаешь. В одном потолки низковаты, другой – в доме под снос.

И вот однажды совершенно вымотанный Шевцов брел по залитому солнцем городу, чтобы посмотреть очередной сдающийся полуподвал, как вдруг внимание его привлекла витрина с неоновой вывеской – «Театр Карабаса-Барабаса». В витрине стояла девушка – живая, улыбающаяся, с длинными голубыми волосами. На ней были белые джинсы и рубашка, открывающая загорелый живот, а в пупке блестело колечко. Встретившись с Шевцовом взглядом, она приветливо помахала ему. Тот удивился, конечно, потом оглянулся по сторонам – а вдруг красавица, годящаяся ему в дочери, сигнализирует вовсе не ему, а какому-то своему знакомому, который стоит за спиной Шевцова?

Убедившись, что он находится перед витриной один, все-таки рискнул подойти. Красавица, заметив нерешительность, которая в коктейле с почтенным возрастом Шевцова казалась почти трогательной, вильнула крутым бедром и поманила его пальчиком.

«Театр Карабаса-Барабаса» оказался стрип-клубом. Конечно, Шевцов не первый день на свете жил, он слышал про заведения такого рода, но только издалека, – в его окружении считалось, что соблюдающий гигиенические нормы интеллигент вполне может себе позволить не платить даже за флирт – ибо ищущими ласк девушками Москва полнится. Отдавать деньги за то, что некто обнажит перед тобою грудь, могут только те, перед кем никто не готов раздеться бесплатно. Логика была такова.

Но, оказавшись в полутемном зале, осторожно втянув из трубочки слабоалкогольный имбирный коктейль, который тотчас же поставила перед ним расторопная задастенькая официантка, Шевцов вдруг понял, что был не совсем прав. Освобождение от одежд – это не просто переход на некоторую стадию близости, это само по себе искусство. У него в семье все происходило так: жена Наташа, чиркнув спичкой, зажигала свечу, потом смотрела на него с истомой, распахивала полы застиранного халата, Шевцов откладывал книгу, притягивал жену к себе и опрокидывал ее на диван, подминая под себя. Раздевание не воспринималось ни прелюдией, ни игрой.

Девушка, которая танцевала на небольшой круглой сцене – та самая «Мальвина» из витрины, – вела себя по-другому. Странное противоречие – в ней, полуголой, извивающейся, не было ни капли доступности того вульгарного сорта, который провоцирует мужчин на реплики вроде: «Неплохо было бы такую поиметь!» Она воспринималась самодостаточной – словно не стояла в лучах прожекторов, ублажая взгляды, а просто танцевала перед зеркалом в собственной ванной, получая наслаждение от собственной юности и гибкости и ничего не ожидая взамен. У нее была узкая спина и крепкие ноги танцовщицы, ее руки были похожи на змей, танцующих перед заклинателем, а когда она закинула их за спину и расстегнула крючок серебристого бюстгальтера, Шевцов поймал себя на том, что у него вспотел лоб и, кажется, поднялась температура. Хотя он был из тех, кто в подобных ситуациях склонен говорить: «Ну а что я там не видел».

Танец закончился, а он все еще сидел, погруженный в медовый морок, как вдруг кто-то тронул его за плечо.

– Вам понравилось? – перед ним стояла Мальвина, разгоряченная, с капельками пота на плечах.

Шевцов тупо кивнул.

С тех пор он приходил почти каждый день. «Ты куда – офисы смотреть?» – спрашивала жена, подавая ему утренний омлет, и Шевцов кивал, чувствуя себя при этом подлецом и негодяем. Жена сочувствовала. Она-то знала, насколько он нежен и непригоден к выживанию. И видела, как старается. Каждое утро надевает лучший костюм и уходит бороться за мечту. Она сама была расторопной и не без той особенной «коммерческой жилки», которая иногда помогает делать золото из воздуха – она могла бы принять у мужа руль и за неделю все организовать. И офис, и сайт, и толковых сотрудников. Но Наташа видела, что ему хочется самостоятельности. Чтобы это был его проект. Его личная победа. Поэтому она молчала, сочувствовала и старалась обеспечить ему калорийное питание.

А у Шевцова – любовь к юной девушке с синими волосами. В стрип-клубе не приветствовалось, чтобы танцовщицы делились личной информацией с посетителями. В этом был смысл – зачем допускать деромантизацию. Одно дело, когда перед тобой пляшет страстная Эсмеральда, и совсем другое – когда ты знаешь, что на самом деле ее зовут Ира, она приехала из Самары, у нее годовалая дочь, сварливая свекровь и нервный гастрит. Мальвина не спешила делиться частностями своей жизни, на робкие расспросы Шевцова отвечала загадочной улыбкой и грустным взглядом из-под пушистых ресниц. Впрочем, в клубе были и другие танцовщицы, более разговорчивые, у них-то (за небольшую мзду) он и выяснил, что зовут красавицу Машей, она учится на последнем курсе педагогического и копит деньги, чтобы поехать на стажировку в бельгийский институт.

Чувство, которое Шевцов испытывал к синеволосой Маше-Мальвине, было так похоже на любовь, мысли о ее гибкой спине, острых коленках, гладкой коже и мягких волосах заставляли его просыпаться с улыбкой. Как будто крылья бабочки щекотали его живот изнутри. Хотелось раскинуть руки и полететь над городскими крышами, в пленительное никуда.

Да, это было так похоже на любовь.

Но не она. Шевцов понял это, когда встретил в «Театре Карабаса-Барабаса» ее, Алису. Это был запрещенный прием, тяжелая артиллерия, искушающая Лилит. Торчащие во все стороны волосы цвета медной проволоки, горжетка с лисьей мордочкой, свисающая с загорелого плеча. Она и сама была похожа на лису – вздернутый острый нос придавал ее лицу хитрое и немного детское выражение, хотя сеточка морщинок под ее зелеными глазами намекала на то, что Алиса успела разменять четвертый десяток лет. Мальвина была какая-то внеземная, как будто тень из эльфийского леса, ее можно было любить издалека. Идеальный объект для безответного любования. Алиса же – сама наглость, сила и страсть. В ней было что-то животное. Ее улыбка была похожа на оскал перед атакой – она поднимала розовую верхнюю губу, обнажала мелкие белые зубки.

А однажды к Шевцову, как всегда прячущемуся в самой неприметной нише, подошел менеджер клуба, обаятельный Базиль, который давно приметил скромного мужика, готового несколько раз в неделю оставлять за резинками девичьих чулок круглую сумму. Базиль держался дружелюбно, но без ненавистного Шевцову панибратства. Угостил текилой. А потом рассказал: в клубе, мол, есть возможность уйти с любой из танцовщиц в дальние комнаты и провести некоторое время в полном уединении. Конечно, это стоит денег, но постоянным посетителям клуб идет навстречу и делает скидки.

– С любой, – повторил Базиль, глядя в глаза Шевцову, – Да вот хоть… Алиса, подойди-ка к нам!

Так радость любования уступила место радости прикосновения. Вся жизнь Шевцова умещалась в те несколько десятков минут, которые он проводил за пыльными бархатными портьерами вульгарного алого цвета.

Так продолжалось несколько месяцев.

А потом у Шевцова кончились деньги.

И Базиль перестал пускать его в «Театр Карабаса-Барабаса».

Жена Наташа, конечно, в один прекрасный день обо всем узнала, после чего собрала вещи и ушла, не попрощавшись.

20 июня

У меня завтрак с шампанским, а за соседним столиком две девицы громко обсуждают гимнастику для лица. Одна показывает, как правильно тянуть шею, вторая разминает рот, обе похожи на грустных клоунов, обе заказали «Птичье молоко».

Вчера я была в гостях у бывшего любовника. Сейчас он уже совсем старик. Впрочем, он был стариком и когда почти двадцать лет назад я бегала к нему на свидания. Это были красивые и нервные отношения. Я была как раз в том нежном возрасте, когда привлекает загадочность и недоступность. И как раз того интровертного типажа, когда кажется, что боль наполняет и обогащает. Я бродила по городу и искала того, кто сделает мне больно, – вот и нашла. Он был искусствоведом и арт-дилером, зарабатывал на современном искусстве, и ему невозможно было дать его почти семидесяти лет. У него была прямая спина, почти гладкое лицо с глубоко запавшими глазами, злыми и грустными, седина только на висках, длинные мягкие волосы он собирал в хвост. И пахло от него не как обычно пахнет от семидесятилетних мужчин – не пылью и осенью, а специями и ветром. О, как профессионально он играл на моих нервах – его приязнь была строго дозирована, после жгучей страсти всегда следовало арктическое молчание, иногда длившееся неделями, на протяжении которых я места себе не находила. У него часто менялось настроение – он мог привести меня в ресторан, чтобы отметить удачную сделку, пить вино и весело болтать, а потом впасть в меланхолию и отправить меня в такси, едва попрощавшись. Он был холост, и я мечтала, что однажды стану его женой. Меня вовсе не смущало, что он – старик, а я – студентка. Наверное, мне просто хотелось, чтобы время остановилось. Помню, еще все время обсуждала с Леркой: ну почему он никак не делает предложение, ну почему. Может быть, на День святого Валентина. Или в первый день весны. Может быть, в Париже. Или в мой день рождения. Мне наивно казалось, что раз я так молода и на все готова, то ему больше и мечтать не о чем. Потом я узнала, что вокруг него роилась целая толпа юных дурочек, для каждой из которых он был омм фаталь. Ему это нравилось – он питался нашей любовью как вампир, который уже триста лет встает из ветхого гроба, чтобы усладить жажду, и технологии его безупречно отработаны.

Даже странно, что мы умудрились остаться друзьями. Уж сколько было пролито по его вине глупых слез – впору записать их виновника в мудаки и стереть его имя из мобильника, а ведь поди же ты.

Сейчас он уже давно не тот – волосы его белы, взгляд тускл, спина сутула. И специями от него больше не пахнет. Только корвалолом – у него больное сердце.

Иногда я привожу ему продукты из «Ашана» – ему тяжело ходить, а рядом почти никого не осталось. Дивиденды мерзкого эгоистичного характера. Все мы там будем.

И вот он дал мне подержать книгу тысяча шестьсот какого-то года издания – у нее была оплетенная кожей деревянная обложка и толстые желтые страницы, и пахло от нее старыми сундуками, библиотекой, пылью и почему-то высохшими листьями. И давно нет на свете не только тех, кто ее создавал, но и тех, кто ее читал, – не в качестве заскочившей на стеллаж диковинной зверушки, а по-честному, буднично – читал, передавал детям, внукам, и те тоже читали.

И так грустно мне почему-то стало.

Да еще и утром я вдруг заметила, что сирень уже начала отцветать.

Подумалось, что беззащитность перед вечностью – это так волнительно и прекрасно. И вообще, нас с детства учат защищаться, но это же так просто, лучше бы учили искусству быть беззащитным. Все умеют, фыркнув, выставить иголки, это же инстинкт. В отличие от демонстрации мягкого животика.

21 июня

А еще сегодня я немного побезобразничала в кафе.

Вам, наверное, тоже встречались глухие, которые ходят с бумажками и преимущественно никчемными сувенирами. Они раскладывают сувениры и бумажки по столикам, а потом снова обходят столики, взглядом приглашая купить за 100 рублей безделушку. На бумажке нарисован грустный человечек и написано, что, мол, я не слышу птичьего пения и голосов любимых, поэтому хотя бы купите у меня пластмассовый фонарик. Кстати, я иногда покупаю. Не фонарики, конечно, – слоников. Почему-то они часто слоников продают, у меня есть уже четыре.

И вот сегодня в кафе, где я сидела, заглянул такой. И что-то в его облике показалось мне подозрительным. Сама не могу сформулировать, что именно. Что-то неуловимое. Я подождала, когда он заберет обратно свою бумажку и фонарик, повернется спиной и отойдет на несколько шагов. И сказала ему в спину: «Молодой человек, стойте-стойте, я купить хочу!»

И он ОБЕРНУЛСЯ. Он меня СЛЫШАЛ.

Конечно, сразу же понял, что сел в лужу, и быстро ушел со своими фонариками.

Не дожидаясь соответствующего вопроса, отвечу на него авансом: нет, я не собиралась дразнить настоящего глухого. Если бы он не обернулся, я бы хлопнула по плечу и купила этот фонарик. Подарила бы кому-нибудь, у кого есть веселый кот. Потому что коты любят гоняться за лазерным лучиком. Если с помощью луча хорошо разогнать котэ, задать правильную скорость и траекторию, то влекомый красной точкой, он взлетит по стене до потолка, как ниндзя. Но это так, лирическое отступление.

А еще сегодня наткнулась на фейсбуке на знакомого одного старого, вспомнила, как много лет назад он меня позвал автором в какой-то (так, по-моему, и не реализовавшийся) юмористический проект. Надо было писать шутки, и за каждую неплохо платили. Не смешные истории, не миниатюры, а именно короткие шутки, анекдоты.

Выяснилось, что это совсем не мой формат, совсем. Хотя писать смешно я могу (поэтому и позвали), но мне надо либо оттолкнуться от чего-то, либо самой создать «декорации». Три дня сидела над пустым листом бумаги.

Но я тогда все-таки придумала одну натянутую шутку. Рекламный слоган для процедуры «гименопластика»: «И последние станут первыми!»

Кажется, это вообще единственная шутка, которую я когда-либо придумала вне контекста.

22 июня

Это был странный вечер. Мы с Олегом договорились пойти в кино. Он только что вернулся из Цюриха – затянувшиеся почти на неделю переговоры, и я не знала, говорить ли ему об ужине с Олей. Лера считала, что, отмалчиваясь, я будто бы вступаю с ней в коалицию. А единственная коалиция возможна с ним. Я должна держаться как одно целое, если хочу, чтобы он так меня и воспринимал. У Леры в голове не укладывалось, что я, возможно, хочу вовсе не этого. Она почему-то считала, что все, кто не может определиться с желаниями, на самом деле хотят крепкую семью.

А я просто устала.

Как тот инопланетный синий бык из «Альтиста Данилова».

И вот вечером на моем пороге материализовался Олег, он был слегка навеселе, и в руках его была спортивная сумка.

– Ой, ты даже домой с самолета не заехал, что ли? – удивилась я. – Тебя покормить? У меня есть паста.

– Почему же, заехал как раз, – он качнулся навстречу. – Мне надо было поговорить с женой.

– Ты меня пугаешь.

– Я все решил, – покачиваясь и цепляясь за дверной косяк, изрек он. – Я ухожу.

Втиснулся в мою тесную прихожую, сбросил ботинки, доплыл до дивана и с облегченным вздохом рухнул на оный. Я же со священным ужасом смотрела на мужчину, который бывал в моей квартире достаточно часто для того, чтобы полуавтоматическим движением нащупать пульт от телевизора, не глядя, закинуть ноги на резной журнальный столик, который я некогда привезла из Китая.

Стало очевидно, что, во-первых, ни в какое кино мы не идем, а во-вторых, в моей жизни только что произошло нечто важное. Как всегда, в неподходящий будничный момент.

Я пошла на кухню и сварила для него густой травяной чай, отрезвляющий. Внутренности моих кухонных шкафчиков похожи на ведьмовской погребок – сотни банок с сушеными травами, какие-то ростки, лепестки, орешки. Я бросила в кастрюлю лимонник, чабрец, свежий вьетнамский улун, крымскую железницу и несколько ложек брусничного варенья, а когда вернулсь в комнату с огромной глиняной пиалой, из которой поднимался к потолку ароматный парок, Олег уже спал.

Поставив чашку, я с ногами взобралась на подоконник и закурила.

Это был не мой, совершенно не мой сценарий.

Наше волшебство было израсходовано, и началось строительство карточного домика.

Мы рассказываем друг другу сказки. Даже самые честные из нас. Так уж мы, люди, устроены.

Курочка Ряба. Грустная московская сказка

У некой Оленьки муж с завидной периодичностью нес золотые яички – то домик в Барвихе снесет, то виллу в Ницце, то новую коллекцию Прада, то блестящий красный автомобиль. Бизнес у него был процветающий. Оленькина жизнь была похожа на сказку. Дом полная чаша, идеальный быт обеспечивают экономка, похожая на Надежду Константиновну Крупскую, филиппинки-горничные и повар из итальянского города Верона. Того самого, где жили Ромео и Джульетта. Оленька на повара того иногда смотрела с нарастающей тоской – отмечала, до чего же смуглы и длинны его пальцы, до чего же зелены глаза, шелковисты буйные кудри. Иногда повар ей снился – сначала они целовались на увитом плющом стареньком балконе, а потом приходили злые Монтекки и Капулетти, и бедной Оле приходилось принимать ботокс внутривенно, потому что жизнь без солоноватого вкуса его жадных губ казалась лишенной блеска и смысла. Оленька считала себя несчастной и целыми днями занималась преимущественно тем, что убивала время, которое считала злейшим своим врагом. Она была отважным генералиссимусом, в

распоряжении которого числилась целая армия, помогавшая изрубить в куски ненавистные часы и минуты, – и салоны красоты, и массажные кабинеты, и рестораны диетического питания, и йога-клубы, и магазины с платьями. У нее была платиновая visa с неограниченным лимитом и грустные глаза инопланетянки, за которые когда-то и полюбил ее исправно несший золотые яички муж.

И вот однажды, под Рождество, муж снес специально для любимой своей Оленьки коллекционный фарфор, восемнадцатый век, четыре чашечки с блюдцами и молочник, с тонкой позолоченной каймой, в ирисах, пионах и чайных розах. А Оленька вдруг посмотрела сначала на толстобокий малиновый пион, потом на толстобокого румяного мужа, и так тошно ей стало, так невыносимо тошно, что она взяла молочник, прямо за носик тончайшей работы, и запустила его в стену. И тот, жалобно звякнув, распался в прах. Муж опешил, а Оленька уже не могла остановиться. Била-била, била-била, и вот, наконец, весь сервиз целиком и разбила.

«И вообще, у тебя любовница, – сказала Оленька. – И я о ней давно знаю. Она балерина, уродина и дура, так-то!»

Муж разозлился, собрал вещи и ушел. Но к вечеру передумал и вернулся, да не один, а с самым дорогим московским адвокатом. «Почему я должен убираться из собственной квартиры?! Нищей тебя взял, нищая и уйдешь отсюда!» И кредитку отобрал, и даже карточку в спортклуб взять с собой не разрешил. И с поваром из Вероны она попрощаться не успела, и только экономка, похожая на Надежду Константиновну Крупскую, насмешливо сказала ей вслед: «Роман Гаврилыч просил передать, чтобы вы больше ему не звонили, все бумаги пришлет на подпись его ассистент».

Грустная Оленька сняла однушку в Кузьминках и устроилась продавцом-консультантом в парфюмерный магазин – уж в чем, а в баночках-скляночках она разбиралась, как в таблице умножения. Сначала, конечно, было невыносимо – и экономить она не умела, и утреннее метро казалось ей филиалом преисподней, и на нервной почве она подсела на «крошку картошку» и набрала четыре килограмма. Но потом ничего – обжилась в новых обстоятельствах, завела кота и назвала его Капулетти, а потом и новый муж появился, хороший парень. И нес он для Оленьки яички, да не золотые, а простые – то билеты в Крым на неделю купит, то перстенек серебряный с мутным аметистом подарит, то пиццу деликатесную на дом закажет. И стали они жить-поживать, и секс, между прочим, был прекрасный, и Оленьке даже не снился больше увитый плющом старенький балкон и чужие смуглые нежные руки, и жили они долго и счастливо, и умерли в жерле какого-то очередного московского ЧП, в один день.

В мои восемнадцать самой заветной мечтой было поскорее съехать от родителей. Обзавестись территорией с моими правилами. Чтобы никто не

заглядывал в мой шкаф под благородным предлогом «хотела разложить по полкам чистое белье», чтобы мою еще не утвержденную красоту не отнимали непрошеным утренним комментарием: «А по-моему, эта юбка тебя полнит». Чтобы в холодильнике не было никаких пончиков, если я на диете, и чтобы никто и никогда в радиусе десятка метров от меня не пытался сварить мясной суп, потому что меня мутит от запаха вареной плоти. Чтобы можно было делать только то, что хочется мне, и ни перед кем за это не оправдываться.

Мне еще повезло. Мы с родителями жили в трехкомнатной квартире, у меня с детства был свой угол – может быть, поэтому я и выросла такой неженкой. Вот Лера и ее мать до пятнадцати обитали в коммуналке на Знаменке – это была прекрасная коммуналка как из старого советского кино. Старинный расшатанный паркет, высоченные потолки с лепниной, соседи – обаятельные чудики, которые воспринимались почти семьей. Настоящая школа жизни. Когда приходится вставать на час раньше, чтобы занять очередь в туалет. И даже яичницу ты себе жаришь не в любой момент, а по расписанию – чтобы не занять ненароком плиту, когда у тети Мани запланированы мясные кулебяки. Как большинство детей, Лера воспринимала реальность вокруг себя нормой, вела точку отсчета от собственной личности и окружающего ее пространства. Конечно, она бывала в гостях у одноклассниц и видела, что у некоторых имеется собственная комната с немецкой мебелью и сшитыми на заказ шторами, но ущемленной себя не чувствовала. Даже наоборот – когда им наконец дали квартиру в Чертанове, Лерка рыдала и отказывалась выглядывать в окно – ей все мерещилось, что из столицы они перебрались в какой-то сказочный Мордор. Она-то привыкла к чистому Арбату, к разношерстной толпе и богемным аборигенам, к приветливым интеллигентным старушкам, к тому, что за свежим хлебом можно пойти хоть в домашних тапочках – никто и слова тебе не скажет. Она привыкла гулять с подружками до полуночи, петь под гитару у стены Цоя, кокетничать с байкерами, уютно переругиваться с дворниками, болтать с уличными художниками и музыкантами. Привыкла к тому, что улица была продолжением дома, безопасным миром, в который она вросла всем существом. У московского центра свои законы. В Чертанове же все было серым и неуютным. Одинаковые безликие дома, люди с серыми лицами, соседи, которые и не думали улыбнуться друг другу при встрече. Мрачные молодые люди в синтетических спортивных костюмах пили пиво в детских песочницах, а когда в самый первый день новой жизни, проходя мимо такой компании ее ровесников, Лера машинально поздоровалась, кто-то зло бросил ей в лицо: «Отвали!», и потом все хохотали ей вслед. Ее совсем не радовало, что теперь есть и своя комната, и ванна, в которой можно сидеть с книгой хоть часами, и новенький белоснежный холодильник, из которого никто не умыкнет твой глазированный сырок. По ночам она плакала.

Уже взрослая Лера спокойно относилась к толпе. Я вот всю сознательную жизнь старалась избегать давки в любой ее разновидности – будь то рок-концерт или утренняя метрополитеновская давка. Толпа казалась мне агрессивной средой, в которой таким, как я, выжить трудно. Толпа как будто напирала со всех сторон – какофонией обрывков фраз, запахом чужих волос и тел. А Лера умела абстрагироваться.

Для меня же личная территория всегда имела целительный эффект.

Вот еще что странное я заметила. Пока ты просто встречаешься с мужчиной, он относится к тебе так, словно ты – идеал, о котором он и мечтать не смел. А все то, за что даже тебе самой иногда бывает немного стыдно (привычка не мыть чашки, пока все не израсходуешь, нежная любовь к винтажным платьям, дружба с богемными персонажами, большинство которых похожи на выпускников дурдома), воспринимается им как милые странности. Но стоит вам съехаться, как из непогрешимой богини ты превращаешься в потенциальную Галатею. Он кривит губы, когда ты собираешься на чай в мастерскую к знакомым художникам – еще несколько месяцев назад смеялся, когда ты рассказывала байки из их жизни, а сейчас: «Ну что у тебя может быть общего с этой кучкой маргиналов?!» Или вы собираетесь в какие-то гости, и вдруг он останавливает тебя на пороге: «А как человек одеться ты не могла?»

Самое обидное: ведь я никогда и ничего от моих мужчин не скрывала. Знаю, есть сорт женщин: в статусе невесты они ведут себя как чеховские душечки, а стоит заполучить штамп о регистрации брака, как выпускают на волю внутреннюю ведьму. Я же мало того что всегда остаюсь самой собою, так еще и задаю мужчине вопрос, перед тем как съехаться: «Уверен ли ты, что точно понимаешь, что я за человек? Что тебе будет комфортно именно с такой, как я? Я же немного чокнутая, даже по московским меркам!»

И они всегда с радостью принимали меня «как есть», а потом выяснялось, что их все же хоть несколько деталей да не устраивает.

Что это такое – моя жизнь, почему я так цепляюсь за декорации, которые многим показались бы не очень-то и привлекательными. Ну как же – одинокая взбалмошная баба, не прочь выпить крепкого, не умеет строить отношения, которые в глянце называют «конструктивными», общается преимущественно с такими же неудачниками, как она сама. В кошельке у нее то густо, то пусто, причем это всегда зависит не от нее. Просыпается в полдень, глушит кофе литрами, курит, хоть и знает, что от никотина морщинки и дурно пахнет изо рта. Пишет какие-то глупые статейки, может за одну ночь пропить солидный гонорар, живет по-стрекозиному, днем сегодняшним. Шляется по странным кабакам, водит дружбу с сомнительными маргиналами, носит армейские ботинки и старинные шляпки с вуалью, громко смеется в общественных местах, любит в одиночестве гулять по бульварному кольцу. И дома у нее бардак и хаос.

Мой дом. Черные шторы, тяжелая дубовая мебель, широченные подоконники, на которые мне нравится забраться с ногами и сидеть часами с тетрадкой или книгой. Здесь пахнет кальянным дымом и непальскими ароматическими палочками. И это пространство, никогда не знавшее компромиссов. Моя личная территория, на которой я могу делать что душе угодно – хоть играть в степфордскую жену и печь шоколадные кексы, хоть устраивать рейв-пати. Кусочек Москвы в пятьдесят с небольшим квадратных метров, который живет по моим диктаторским законам.

Мои тексты. Я всегда знала, что мне не хватает таланта для того, чтобы стать настоящим брахманом и транслировать космос, но в то же время надеялась, что однажды смогу войти в такое состояние – когда словно форточка в макушке распахнется, и слова станут другими, и хотя бы десять человек, прочитав их, почувствуют себя наполненными.

Мои приключения.

Мои девочки.

Вот они, мои девочки, нежные гуманитарные девочки, некогда мечтавшие о мужчинах с волчьим взглядом, аристократическими манерами, мягкими ладонями и словами, которые пробирали бы крепче, чем «Рождественский романс» Бродского. «Девушки на мосту», на пути которых не встретился печальный и сильный Даниэль Отой с новой жизнью за пазухой, и вот они раз за разом с разбегу бросались в мутные воды разрушительных отношений. Они сначала сочетались браком с ненормальными хиппи, потому что считали, что это единственно возможный вариант для них, инопланетянок. А потом понимали, что хиппи хороши лишь в гомеопатических дозах, и меняли их на бесцветных клерков, потому что путали скуку смертную с надежностью. Многих из них поглотил и растворил в себе быт, они обросли килограммами, предубеждениями, их библией стали красочные каталоги турфирм, а острова, песок которых они топтали пару раз в год, – обетованным раем и единственным смыслом, оправдывающим круговерть. Многие из них из милых девчонок со странностями выросли в истинных городских сумасшедших. Не так давно ко мне на улице обратилась женщина с растрепанными седыми волосами, на ней была мятая бархатная шляпа с шелковыми пионами на полях, ажурное пальто не первой свежести, солдатские сапоги, и пахло от нее духами «Пуазон» и кошачьей мочой. «Девушка, давайте погадаю», – хрипло предложила она, и я вдруг поняла, что где-то на периферии моей жизни уже мелькали и этот низкий голос, и этот изломанный силуэт. Несколько секунд замешательства, и я не без труда узнала в ней Аглаю, которая училась со мной в одной группе на журфаке. Тогда, двадцать лет назад, ей тоже нравилось эпатировать, но это воспринималось милой простительной шалостью, потому что при ней было бесспорное алиби – юные розовые щечки с ямочками и блеск в широко распахнутых глазах. Она была веселой и тратила себя направо и налево. Кто-то собирался прогулять зарубежку и отправиться в пивной бар – Аглая первая поддерживала прогульщиков. Кто-то решил выйти на Гоголевский бульвар, писать там стихи на салфетках и раздавать прохожим – Аглая уже там. Поход по горам Северного Кавказа, чтобы спать под открытым небом, есть что попало и ловить стареньким объективом лесных котов, заночевать на крыше высотки, поехать в Чертаново к какому-то бывшему заключенному, который делает красивые татуировки, – она охотно участвовала во всех сомнительных мероприятиях. Мы Аглаю любили, хотя и не верили, что у нее есть будущее. И оказались правы, к сожалению. Она-то мечтала о другом – мотаться по экспедициям, писать об этом спецрепы, быть аутсайдером-интеллектуалом. А получилось вот что. «Девушка, дайте я вам погадаю».

Мои любимые девочки. Кто-то и вовсе не дожил до сорока. Девы, склонные к рефлексии, часто обладают иммунитетом оранжерейных цветов. Они такие тонкие, такие всегда готовые страдать, что иногда кажется – сами наколдовывают себе смертоносные опухоли, которые быстро, как гигеровские серые чудища, пожирают их изнутри.

В прошлом году хоронили Таню. Поэтесса, колумнист известного сайта, бывшая красавица, чьи эльфийские черты с годами растворили коньяк и ром, которые она потребляла литрами. Таня умела так излить в вордовский файл свою экзистенциальную тоску, что многие плакали, когда читали ее тексты. Она как будто бы ядом каждую строчку напитывала, и все, кто имел смелость прочесть колонку, становились немножечко отравленными. За нее боролись редакторы, ей много платили. Таня была очаровательно несчастна – никакой стабильности, но много красивых странных историй с неподходящими мужчинами. Она была гением безответной любви и гуру расставаний. С Таней было хорошо пить ром в тесной кухоньке, слушать Леонарда Коэна и часами говорить о том, почему счастье – невозможно. Таня могла объяснить это сотнями способов, один красивее другого. И вот в начале прошлого сентября она позвонила из онкоцентра на Каширке, она говорила о предстоящей операции так буднично и почти с юмором, что мы не отнеслись к этому всерьез. Почему-то никто из нас не подумал, что Таня относится к такому типу людей, которые будут месяцами рыдать из-за того, что какой-нибудь хрен с ахматовским профилем покинул орбиту их жизни и переехал в другую реальность, где Таням с их кальянами, стихами и депрессивным надрывом места нет. Но хладнокровно отнесутся к объявленному факту, что их время истекает. Никто из нас даже с ней не попрощался. Все как-то быстро случилось. Глиобластома, пять процентов выживаемости, в которые она, конечно, не попала, потому что в картах ей везло даже меньше, чем в любви. Уже в октябре она перестала понимать речь, а под Новый год позвонила ее сестра и пригласила на похороны. А потом мы с компанией журфаковских девчонок пошли в ОГИ и почти всю ночь говорили на любимую Танину тему – о невозможности счастья. Тем более для таких, как мы. И кто-то вдруг стал вспоминать, кого мы потеряли, и за четверть часа мы набрали внушительный список покойниц. И это было так страшно, ведь всем нам еще не было даже сорока. Но нежные ранимые девушки перегорают быстро.

На поминках все возмущались, что Таню отпевали – а ведь она была страстной язычницей. Звучали страшные слова – «предательство», «неуважение к памяти мертвеца»…

Но лично я считаю, что похоронный ритуал – для оставшихся. Он в том числе помогает пережить потерю. Кто-то сможет поймать «возвышенное» состояние и почувствовать вечность, если развеет прах некогда близкого человека над его любимым садом или чем-то там еще. Кому-то будет легче, если бородатый человек в ритуальной мантии красивым басом споет о том, что жизнь души только начинается. Поэтому ориентироваться в этом случае следует не на характер (или даже – хотя многие со мной точно не согласятся – не на волю усопшего), а на внутренние ощущения оставшихся, тоскующих по нему.

По поводу воли умершего. Мне кажется, это очень похоже на то, как маленький мальчик, например, говорит маме – а ты, мол, выйдешь за меня замуж, когда я вырасту. И мама его гладит по голове и соглашается. И было бы странно, если бы он вырос, и мама сказала – ну что, все, как и договаривались, женимся? Умирая, человек становится не то чтобы даже чем-то большим, чем он был, но чем-то иным. Уверена, если бы это иное могло вербализовать свои новые устремления, оно бы посмеялось над своими отжившими пафосными желаниями по поводу кучи мяса, к которой оно когда-то применяло слово «я».

Если бы у меня самой было завещание, я бы в нем дала распоряжение по поводу тела – хоронить так, как покажется удобнее и проще, не заморачиваться. Чем бы это «удобнее» ни оказалось – хоть пусть отпевают, хоть займутся некрофилией, если так проще пережить мое отсутствие, хоть отдадут на съедение лисицам и мишкам.

Мои девочки, как их осталось немного. Настоящих, первозданных, не предавших себя во имя сомнительной стабильности.

Под сорок, помыкавшись в бесконечном колесе любовной сансары, многие из них почти удивленно обратили взгляд друг на друга. Всю жизнь их вроде бы волновала твердость чьих-то бицепсов, и вдруг они, как Колумб Америку, открыли любовь себе подобных. И поняли, что любовь мужчины похожа на реку – она может быть полноводной и широкой, может быть скудной и едва заметно шелестящей между камышами, может быть ледяной, горной, с белой пеной и острыми камнями – но это всегда река, всегда дорога в одном направлении, ограниченная берегами. Любовь женщины похожа на океан – он может штормить и слизывать корабли, в ней могут прятаться акулы-людоеды с двумя рядами острых зубов и пустыми, ничего не выражающими глазами, он может жалить медузами и атаковать неожиданными отмелями, но это океан, безбрежный, цельный.

Девочки сначала осторожничали – вечерние откровения в скайпе, ночные посиделки за бокалом вина, невинные поцелуи. Инфантильный обмен платьями. У подружек-студенток часто одежда общая, но кто же дает друг другу поносить шмотки в сорок лет? А вот мои девочки делали друг другу осторожные подношения, и предложенные шелка были как будто бы преддверием объятий.

Семьи…

Мне хочется верить, что существует мир, где все не так, но в моем окружении счастливых семей почти нет.

Вот вчера, например, позвонила старая приятельница по имени Лида, которую я всегда считала вполне счастливой и устроенной, и, едва поздоровавшись, выдала:

– Я больше так не могу. Он пукает. Я подала на развод.

– Что, прости? – опешила я.

– Ну извини… О таком не принято говорить, – немного смутилась она. – Но мне кажется, Сашка, ты меня поймешь. Я больше не могу жить с мужланом.

К слову, Лида замужем уже больше десяти лет, и ее жизнь всегда казалась нам словно в фотошопе отредактированной. Квартира на Плющихе, уютный загородный домик, дочка – чемпионка в своей секции фигурного катания, сын выиграл все районные олимпиады по всем школьным предметам, муж – преуспевающий бизнесмен, сама Лида – главный редактор глянцевого журнала о яхтах. На лето они снимали дачку на юге Франции, два раза в неделю посещали уроки танго, еще Лида занималась греческим с репетитором («Чтобы мозги не расслаблялись, язык с другой графической системой очень помогает не стареть!»). Идеальная семья.

И вдруг такое.

Пукает он, видите ли.

– Лида, может быть, поедем в Питер? – вдруг предложила я, – Ты, я, Лерка, гостиница «Астория». Можем попросить номер, в котором повесился Есенин.

– А что в Питере? – уныло спросила она.

– С одной стороны, та же ерунда, что и в Москве, – честно ответила я. – Но с другой – развеемся. Женская компания, вино, того-сего.

– Ты думаешь, наверное, что я спятила… Сашка, вот скажи, ты стала бы спать с мужиком, который прямо при тебе стрижет когти на ногах? Аккуратненько так. Стрижет и складывает в пепельницу.

– Ну… – замялась я.

– Вот видишь, – вздохнула Лида. – Ты явно не стала бы. А я почему должна? Мне всего сорок два. Может быть, это мои лучшие годы.

– Но вы столько лет вместе… Что, раньше по-другому было?

– Вот именно! – взревела Лида. – То ли он с возрастом потерял брезгливость к себе… То ли просто охамел… То ли у меня раньше глаза на жопе были.

– А почему нельзя просто поговорить с ним, Лид? Скажи, что у тебя тонкая душевная организация, что тебя травмирует близость такого рода и что пусть он пукает за закрытой дверью туалета.

И тут Лида удивила меня еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж:

– Он так и делает, – с вздохом призналась она.

Я вдруг почувствовала себя героиней пошлой

американской комедии – из тех, где какой-нибудь Джим Керри сначала самозабвенно корчит рожи, а потом торжественно поджигает собственный пук, и считается, что в этом месте надо как минимум прыснуть в кулачок.

– Постой, Лида. Я не верю, что мы и в самом деле это обсуждаем. Ты хочешь сказать, что собираешься уйти от человека, который пукает за закрытой дверью сортира? – осторожно уточнила я.

– Но я слышу, – с интонацией трагедийной актрисы сказала Лида. – Каждое утро он закрывается в туалете, и оттуда доносится…

– Хватит, умоляю! – поморщилась я. В мои планы вовсе не входило такое близкое знакомство с привычками Лидиного супруга, хоть он всегда и казался мне милым приятным человеком.

– Вот видишь. Тебе кажется, что я зажралась. И что это надуманная проблема.

– Ну… В общем, так и есть.

– Ага. Ага. А я вот не понимаю, почему нельзя ходить в туалет тихо. Как все нормальные люди. А еще знаешь, что он делает?

– Принимает ванну из грязи, как Шрек?

– Теребит волосы в паху, – понизила голос Лида.

– Блин, вот что я тебе скажу. Ты – отвратительный боевой товарищ, и в разведку я бы с тобой не пошла. Сдаешь своих с потрохами.

– Тебе смешно. А он садится перед телевизором, запускает руку в труселя и…

– Твою мать, да скажи ему, чтобы перестал. В чем проблема?

– Думаешь, я не говорила?! Я же не нянечка в детском саду, чтобы каждые пять минут его одергивать. А он еще и обижается. Говорит, что у него работа нервная, а дома я его совсем задергала и не даю расслабиться… А потом, когда он начинает ко мне приставать, я просто не могу. У меня даже уже не увлажняется ничего. Он меня обнимает и целует, а я как наяву вижу, как он задумчиво чешет яйца. И не могу.

– Может быть, просто кризис у вас?

– Это не кризис, это конец, – скорбно объявила Лида.

А я подумала о том, что отсутствие гигиенических секретов – это своего рода близость. Только вот почему-то мне кажется, что это ложная дорожка из серии «пойдешь налево – коня потеряешь».

Муж забегает после работы в аптеку, чтобы купить жене тампаксы, жена помогает ему подстричь ногти на ногах – в их отношениях появляется что-то материнско-сыновнее и дочерне-отцовское, что тоже, несомненно, является ярким воплощением близости. Только вот вместе с появлением этой, на мой взгляд, совершенно ненужной родственности уходит то, что в дамских романах традиционно называют «бабочками в животе». Острота влечения. Необузданная страсть. Принято считать, что родственная близость вместо отцветшей страсти – это нормально и даже здорово, это некое естественное изменение позитивного характера, углубление отношений. Но это уловка – я точно, точно знаю. Работать над отношениями, их углубляя, и в итоге прийти к старости неким андрогинным организмом, единым целым, маленькой вселенной – на это способны немногие, это требует вовлеченности, духовной работы и – в отрицающим инерцию современном мире – пожалуй, даже некого особенного мировосприятия. В большинстве же случаев мы имеем просто погасшую страсть, без копания вглубь, без, как писал Бродский, «двуспинного чудовища», дети которого являются лишь оправданием его наготы. Люди перестают желать друг друга и либо расстаются, либо создают пошлейшие в своей водевильности треугольники, четырехугольники и прочие геометрические формы.

И вот что я вам скажу в этом контексте – пожалуй, я за гигиеническую дистанцию.

Это когда каждый сам давит свои прыщики за запертой дверью ванной комнаты, там же выщипываются брови и подстригаются ногти. Когда тампаксы лежат в личном ящике тумбочки. А домашняя одежда не эволюционирует в растянутые треники.

И так все. Все вокруг.

Все вокруг расстаются по каким-то дурацким поводам.

Кто-то изменяет кому-то – по-дурацки, а не из-за того, что встретил любовь всей жизни. И тот другой обижается – и это тоже идет не от сердца, а от постулата, что «так принято».

Кто-то мечтает всю жизнь об одном, а в итоге соглашается на компромисс, чтобы общественное мнение маркировало его словом «счастливый».

А еще однажды начинаешь думать о смерти. Не целыми днями – если ты, конечно, не невротик-танатофоб. Но чаще и чаще, и мысли эти – все сложнее и печальнее.

То есть любой человек с какого-то момента начинает осознавать свою приговоренность, но в нежном возрасте смерть – это просто нечто, что иногда дает под дых, кого-то у тебя отнимая. Смерть хищной птицей падает с неба и кого-то уносит в когтях, а ты остаешься в растерянности, но тебе и в голову не приходит сложить ладони над головой спасительным «домиком». Просто в твоем сознании, как в фотоальбоме, копятся портреты умерших. Известная метаморфоза – смерть будто бы облагораживает ею унесенного. Лица на могильных памятниках такие торжественные, даже если они вырезаны с будничной фотографии. Но смотришь в эти глаза и понимаешь, что они принадлежат теперь чему-то большему, чем ты сам. Хорошо об этом написала Ахматова:

Когда человек умирает,

Изменяются его портреты.

По-другому глаза глядят, и губы

Улыбаются другой улыбкой.

Я заметила это, вернувшись

С похорон одного поэта.

И с тех пор проверяла часто,

И моя догадка подтвердилась.

Даже если послушать байки о спиритических сеансах – романтики вызывают души своих знакомых, чтобы узнать от них нечто запредельное. Казалось бы, вчера это был просто Вася, и вы вместе бухали, и, возможно, он двух слов не мог внятно связать, и никогда не читал Шопенгауэра, и положа руку на сердце, был последним, к кому ты обращался за советом. А сегодня – это уже носитель Вечности. Кто-то спокойный, мудрый, собравший воедино весь пазл и имеющий все основания для того, чтобы быть снисходительным к твоим жалким страстишкам.

Иногда еще забавной бывает грусть по мертвецам. Часто тебе снятся те, о ком ты редко вспоминал, когда они были живыми. Возможно, даже уклонялся от их телефонных звонков, говорил себе – «как-нибудь потом». Ох уж это московское «как-нибудь», синоним «никогда». Они существовали где-то на горизонте твоей жизни, не играя в ней самой значимой роли. Но когда ты узнал об их новом статусе – небытие, они вдруг стали достойными твоей грусти. Причем это настоящая, честная такая грусть – хотя иногда тебе бывает за нее стыдно перед самим собою, потому что, предаваясь ей, ты выглядишь несколько двуличным.

Однажды я видела страшное. Один знакомый лет пятидесяти вернулся с похорон одноклассника. Он был мрачен и печален и все время восклицал: «Ну как же так? Почему он, он же еще ничего не успел, почему так рано, так не вовремя?» И вдруг его восьмилетний племянник удивленно сказал: «Ну почему не вовремя? Он же был старый!» Для моего приятеля это был удар в солнечное сплетение – он вдруг понял, что в системе координат восьмилетнего ребенка его собственная смерть не воспринималась бы преждевременной. Поколение, считающее его смерть нормальной, уже подросло и научилось формулировать мысли.

И вот в один прекрасный день наступает момент, когда ты начинаешь ощущать смерть за своим плечом. Для тех, кто устроен попроще, она становится палачом, перед которым нужно заискивать, просить отсрочку, нелепо заигрывать. Для тех, кто посложнее, смерть воспринимается советчиком. К сорока годам они учатся сравнивать с предстоящим и неизбежным вакуумом все то, что выбивает из колеи. И конечно, неурядицы с разгромным счетом проигрывают, и начинаешь упиваться каждым глотком жизни, гурмански ценить каждый настоящий момент.

Многие на этом этапе бегут в церковь – ну а куда еще, спрашивается, бежать? Там тепло, пахнет воском и ладаном, и (если повезет) седобородый священник с космосом в умных глазах выпишет рецепт на вечность.

Мои знакомые чаще предпочитали «Тибетскую книгу мертвых», которая тоже предлагала умиротворяющую закольцованность бытия, только в ней не было безапелляционных клерикальных «потому что».

Впервые я осознала, что смерть существует, когда мне было шесть лет. Родители подарили мне смешного толстого хомяка с хитрыми глазами-бусинками, я назвала его Пахомом, кормила его морковкой и сырными кубиками. Характер у Пахома был стервозный – он мог пригреться в доверчивой ладони, а потом вдруг встрепенуться и впиться зубами в палец, как степлер. Было обидно и больно. В шесть лет еще не умеешь любить тех, кто неудобен. Пахом чаще вызывал мое раздражение, чем умиление. И все-таки, когда я однажды утром заглянула в клетку и нашла его обмякшим и обездвиженным, что-то перевернулось во мне. Это было открытие – я поняла, что постоянства в мире нет, хотя еще не была способна все это сформулировать.

Мне было за тридцать, когда я осознала, что смерть не просто существует – ею пропитано все вокруг. Ты ничем не можешь обладать по-настоящему, кроме той самой минуты, в которой живешь каждый конкретный момент. Ничего из того, что вроде бы кажется «своим», не принадлежит тебе на самом деле. Все тебе дали в долг – вещи, чувства, людей, и счет может быть выставлен в любой момент.

Наверное, с тех пор я и стала считать себя гением необладания.

Великим магистром красивых потерь.

А еще я считаю, что у меня идеальное, режиссерское чувство времени. Я всегда умела нащупать момент, когда необходимо уйти со сцены.

Обо всем этом я думала, глядя на мужчину, который безмятежно спал на моем диване. Его лицо казалось детским, и я боялась пошевелиться, потому что не хотела спугнуть этого внутреннего ребенка, доверчиво вынырнувшего на поверхность. Чувствовала ли я сожаление или счастье? Думала ли о будущем? Вряд ли.

Я почти ничего не знала об этом мужчине, кроме деталей, которые кажутся важными, когда в кого-то влюбляешься, но на самом деле не имеют к реальной жизни никакого отношения. Я даже не знала, каков он в усталости или гневе, как он представляет себе старость, мечтает ли о детях, видит ли роль женщины вспомогательной. Я отдавала себе отчет, что сделанное им – ошибка. С другой стороны, оставаться рядом с женщиной, которая использует вечернее платье в качестве способа унизить собеседника и проверяет его эсэмэски, потому что в ее контракте на любовь доверие не предусмотрено, – ошибка тоже. Почему-то, когда вырываешься из лап одной ошибки, начинает казаться, что вот сейчас ты наконец встал на «правильный» путь. А на самом деле перед тобою – миллион возможных выборов, миллион дорог, и попробуй тут не ошибись. Вероятность мала – даже если посмотреть с позиций голой статистики. Хотя когда речь идет о собственной жизни, о статистике всегда почему-то мгновенно забываешь, и весь расчет – на волшебство и счастливый случай. Хрестоматийный авось.

Мне вдруг вспомнился недавний разговор с Лерой о блаженной грусти ранней осени, о тех нескольких годах, когда, уже приметив первые морщинки, ты все же ощущаешь себя пока девчонкой, а не женщиной, и о некрофилии как любви к самому хрупкому из возможных человеческих состояний. Странно мы, люди, устроены – странно и смешно. Насколько желанно для нас конечное, то, что вот-вот упорхнет с ладони.

Я смотрела на спящего мужчину и думала, что этот уж точно упорхнет – нет-нет, не как возможная жертва, потенциальная «брошенка» думала, а как человек, и не думавший сложить ладони домиком в попытке защитить это счастье.

Мне предложили карточный домик – строить его интересно и весело, и даже не очень обидно, когда он в конце концов рассыпается – но только в том случае, если ты с самого начала понимаешь его суть.

Подумав, я прилегла рядом. Олег беспокойно зашевелился во сне и что-то пробормотал. От него пахло вином. Мой диван был слишком тесен для двоих.

Пришлось снова призвать на помощь «аргумент Скарлетт» – о целительной силе завтрашнего дня.

А сегодня я просто бессонно лежала рядом с ним и думала о любви.

И вот что надумала.

Настоящая любовь – это когда ты готов полюбить каждую черточку человека, включая его прошлые и будущие влюбленности, даже если тебе больше всего на свете хотелось бы, чтобы прошлые страдали, а будущих вообще не было, все равно, уметь любить и это тоже.

Я лежала рядом с ним, и все, что мне хотелось, – это поверить не просто в то, что счастье возможно в принципе (хотя и это сложно, если всю жизнь живешь по жестоким законам Москвы). А в то, что счастье возможно именно для таких, как я.

А под утро родилось стихотворение:

Юная Бовари ходит в баптистский храм,

Смешивает кофе и виски напополам —

В рамках приличий – не больше полсотни грамм.

Снятся ей и Содом, и полет по Эдемским садам.

Прячет фальшивый жемчуг в отцовский сейф,

Красит волосы в синий, убегает на рейв.

Юная Элоиз близорука, анорексично тонка.

Иногда по ночам ей страшно, что жизнь коротка,

Если в двадцать чувствуешь старость на кончике языка,

В какой же кромешный ад занесет к сорока?

Она убирает скрипку в старый футляр,

Протягивает двадцать баксов – мерси, Абеляр.

Юной Офелии в зеркале чудится бледная моль,

Она красит ресницы и налегает на алкоголь.

По субботам топит в ближайшем бассейне боль,

Ей хорошо даются и брасс, и кроль,

И баттерфляй, и особенно вольный стиль.

Проплывает не меньше пятнадцати полных миль.

Бовари говорит: выйду за Форбса, разорю его и сбегу

К Аполлону – он будет ждать на другом берегу.

Элоиз молчит, теребит серебряную серьгу.

Офелия говорит: брошу пить к тридцати годам,

Куплю себе дом у заросшего лилиями пруда.

Куантро пьется легко, как святая вода.

Пьют за светлое будущее, ночь до обидного коротка,

Бледнеет луна и созвездие Гончих Псов,

Они смеются, осушают рассвет в три неполных глотка,

А кто-то незримый равнодушно поглядывает с потолка

То на них, то на циферблат своих карманных часов.

Content

Марьяна Романова
Дневник Саши Кашеваровой

31 декабря

1 января

3 января

8 января

15 января

18 января

19 января

23 января

29 января

2 февраля

4 февраля

10 февраля

12 февраля

14 февраля

18 февраля

22 февраля

22 февраля

1 марта

4 марта

9 марта

10 марта

11 марта

12 марта

15 марта

16 марта

17 марта

18 марта

19 марта

21 марта

22 марта

23 марта

24 марта

25 марта

25 марта

26 марта

27 марта

28 марта

29 марта

1 апреля

3 апреля

4 апреля

5 апреля

7 апреля

8 апреля

9 апреля

10 апреля

11 апреля

12 апреля

13 апреля

14 апреля

15 апреля

18 апреля

25 апреля

27 апреля

29 апреля

1 мая

3 мая

4 мая

6 мая

7 мая

8 мая

9 мая

10 мая

11 мая

15 мая

18 мая

20 мая

22 мая

22 мая

24 мая (в самолете)

25 мая

27 мая

28 мая

1 июня

3 июня

4 июня

5 июня

8 июня

12 июня

13 июня

14 июня

20 июня

21 июня

22 июня