Людмила Мартьянова

Сонет Серебряного века: Сборник стихов: Т. I

Ренессанс русской поэзии

«Ренессанс русской поэзии» – так принято называть тот глубокий эстетический и духовный переворот, который произошел на рубеже XIX—XX столетий в русской словесности. Всплеск идей и художественных форм, характерный для последних десятилетий XIX в. и первых лет века XX, знаменовал собой наступление новой литературной эпохи, получившей в истории литературы уже столь привычное нам имя – Серебряный век русской поэзии.

Новая литературная эпоха удивительно многолика. Влияние самых разных религиозно-философских систем и литературно-эстетических концепций сказалось на величайшем многообразии поэзии рубежа веков. «Скорбные» интонации бесчисленных подражателей С. Надсона, религиозно-философский символизм Д. Мережковского и 3. Гиппиус, декадентство с его нравственным релятивизмом, проповедь «новой поэзии» В. Я. Брюсова, теургия и культ мистической любви к «Вечной Женственности» так называемых «младосимволистов» (А. Белый, Вяч. Иванов, А. Блок), позднее «Цех поэтов» и акмеизм и т. д. – все это грани одного времени. Каждый из поэтов Серебряного века явил свой собственный неповторимый поэтический дар.

Но есть черты, в той или иной степени присущие творчеству всех поэтов рубежа столетий, в частности острое ощущение «художественного вещества поэзии» (В. Брюсов), необычайный интерес к поэтической форме и желание ее постоянного обновления. Опыты в области стихораздела, ритмики, метрики, строфики подчас превращались в эксперимент, иногда – в литературные упражнения или литературную игру: В кругу Вяч. Иванова была в ходу ... изысканная игра: поэт, написав сонет, посылал его другому с недописанными строчками, а другой, угадав по ним рифмующиеся слова, отвечал ему «ответным сонетом» на угаданные рифмы[1].

Сонет принадлежит к так называемым «твердым формам» – поэтическим произведениям, построение которых связано с определенными исторически сложившимися правилами строфики и рифмовки. Большинство «твердых форм» (рондо, рондель, триолет, канцона, вилланель, ритурнель, газелла, рубаи, секстина, сонеты разных типов) родом из средневековой западноевропейской или арабо-персидской поэзии, в том числе и «венок сонетов» – форма, которая благодаря своей трудности была особенно популярна. Традиционный сонет состоит из 14 строк – двух четверостиший и двух трехстиший (во французских сонетах) или из трех четверостиший и одного двустишия (в так называемом «шекспировском сонете») с четкой схемой рифмовки строк. В «венке сонетов» 14 стихотворений (по числу строк в сонете) и один «магистрал». Однако многие авторы в своих произведениях пытались избегнуть однообразия традиционной формы и шли на самые разные изменения обычной схемы. В подобных изменениях, безусловно, сказывается индивидуальность поэта.

Собрание в одной книге поэтических опытов разных авторов в области одной «твердой формы» дает нам своеобразный портрет литературной эпохи – вместе с именами «мэтров» Серебряного века соседствуют имена сравнительно мало известные и совсем неизвестные широкой публике. Некоторые из авторов, чьи произведения представлены в книге, успели выпустить всего 1—2 поэтических сборника малыми тиражами и навсегда исчезли с поэтической сцены...

Каждое из литературных направлений в поэзии Серебряного века сопровождалось длинным шлейфом эпигонов и графоманов, «пытавшихся спустить на рынке драгоценную утварь и разменять ее на мелкую монету»[2]. Однако даже и их, казалось бы, незначимое по сравнению с поэзией «корифеев» творчество составляет неотъемлемую часть мира русского поэтического Серебряного века. И пусть современникам иногда приходилось говорить о какофонии в поэзии того времени, тем не менее, эти несколько десятилетий на рубеже веков воспринимаются ныне как единые «буря и натиск», как время, когда поэзия оказалась неразрывно связана с глубоким духовным переворотом, не только с новой эстетикой, но и с «божественным идеализмом» – «вопросами о бесконечном, смерти, о Боге»[3].

М. С. Федотова (Егорова)

кандидат филологических наук

Леонид Трефолев

Кри-кри

(Всеволоду Леонидовичу Т<рефол>еву)

1

«Дети! возьмите игрушку:

Я подарю вам ее, —

Я подарю вам не пушку

И не стальное ружье...»

– «Пушки и ружья, мы знаем,

Нынче гремят за Дунаем, —

Бой от зари до зари...»

– «Вы же от утра до ночи

Щелкайте, сколько есть мочи,

Щелкайте, дети, кри-кри!»

2

Милое юное племя!

Ты уж заранее знай:

И для тебя будет время —

Видеть широкий Дунай!

Но, голубой, многоводный,

Будет рекой он свободной, —

Светлой дождется зари...

Вам уж не нужны игрушки —

Ружья, солдатики, пушки, —

Щелкайте, дети, кри-кри!

1877

Пушкин и ...Манухин

Сонет

«Суровый Дант не презирал сонета!»

(Так Пушкин наш великий возгласил).

«Издания народного поэта

Страх дороги: купить не хватит сил.

Чей это грех? Дождусь ли я ответа?» —

Так юноша издателя спросил.

Издатель же, холодный, словно Лета,

Урядника на помощь пригласил.

«Лови его! Сей юноша зловредный:

Желает он, чтобы народ наш бедный

Над Пушкиным очнулся». Алгвазил

К народу был исполнен состраданья:

На Пушкина перстом он погрозил,

Велев читать... Манухина изданья.

1884

Кровавый поток

Сонет

Утихнул ветерок. Молчит глухая ночь.

Спит утомленная дневным трудом природа,

И крепко спят в гробах борцы – вожди народа,

Которые ему не могут уж помочь.

И только от меня сон убегает прочь;

Лишь только я один под кровом небосвода

Бестрепетно молюсь: «Да здравствует свобода —

Недремлющих небес божественная дочь!»

Но всюду тишина. Нет на мольбу ответа.

Уснул под гнетом мир – и спит он... до рассвета,

И кровь струится в нем по капле, как ручей...

О кровь народная! В волнении жестоком

Когда ты закипишь свободно – и потоком

Нахлынешь на своих тиранов-палачей?..

1889

Океан жизни

Сонет

Пред нами жизнь – широкий океан

Нежданных бед, тревоги и напастей, —

И, покорясь нам неизвестной власти,

Мы вдаль плывем, окутавшись в туман.

Давно погиб бы в нем я от напасти,

Давно меня умчал бы ураган...

Но мне судьбой хранитель верный дан,

Смиряющий порывы бурной страсти.

С ним не боюсь житейских грозных бурь,

Не утону с ним в безднах океана:

Родной народ мне виден из тумана.

Увижу с ним небесную лазурь...

И, музыкой народных песен полны,

Свободные вокруг меня заплещут волны.

Виктор Буренин

Глубина и благородство воззрений Михневича

Писатель некий, в «Новостях»

Строчивший всякий вздор невинный,

Был у приятеля в гостях

И на столе узрел пятиалтынный,

Который взять он скрытно мог,

Но от греха себя, однако, остерег.

Узнав о факте сем, известный

Фельетонист Михневич молвил так:

«Вы скажете, писатель сей – простак;

А я скажу, что он высоко-честный

И гражданин, и либерал.

Гордиться им должна эпоха:

Пред ним лежал пятиалтынный плохо

И – дивная черта – его он не украл!»

Современные сонеты

Суровый Дант не презирал сонета;

В нем жар любви Петрарка изливал;

Его игру любил творец Макбета;

Им скорбну мысль Камоэнс облекал.

И в наши дни пленяет он поэта...

I

Е. Утин Гамбетте

Мы сходны по судьбе, Гамбетта, друг:

Надев перчатки из парижской лайки.

Гремим словами праздными вокруг,

Уподобляясь звонкой балалайке.

Порой кряхтишь ты громко от натуг,

Республики завинчивая гайки,

И я кряхчу, рискуя лопнуть вдруг,

Когда изобличаю вред нагайки[4].

Ты был когда-то славный адвокат

И пред толпою глупой зауряд

Любил в те дни порисоваться позой.

Я адвокат и ныне и порой,

В моих речах за ложь стою горой,

Но в миг тот мню себя маркизом Позой.

II

Причины грусти В. А. Полетики

О чем грустишь, что мрачен, Полетика?..

Утих азарт за страждущих славян,

Вновь в обществе господствует «клубника»,

Веселый снова властвует канкан.

Теперь орлом в газете полети-ка

И, предка своего приявши сан,

Как архиятер, исцеляй от тика

Морального беспечных россиян...

Но ты молчишь на сей призыв гражданский?..

Иль ты смущен чумою астраханской

И от нее боишься умереть?

Иль недоволен податью акцизной?

– «Ах, нет, не то, – ты молвишь с укоризной:

Три у меня подписчика на треть».

III

А. А. Краевскому

По случаю пятнадцатилетия «Голоса»

Пятнадцать лет, маститый журналист,

Ты издавал умеренный свой «Голос»;

Внимая за него зоилов свист,

Ты постарел, твой убелился волос.

Но все ж душою, как младенец, чист,

Ты пожинал подписки спелый колос

И выпускал свой ежедневный лист —

И обо всем на том листе мололось!

А лист печатный все переносил:

Болтали в нем, трудясь по мере сил,

Писцов, курьеров министерских стая,

Болтал Бильбасов, Безобразов сам;

И мед статей их лился по усам

У публики, ей в рот не попадая...

IV

Ессе Номо

Брось честный труд, науку, позабудь

Идей свободы пылкие приманки:

Иной есть путь, прекрасный, вольный путь:

Скорей займи кассира место в банке —

И постарайся миллион стянуть...

Тогда пойдут пиры и содержанки,

К тебе начнут аристократы льнуть,

Чтоб им на векселя ты ставил бланки;

И будешь ты и славен, и велик,

И счастье жизни будет не из книг

Твоей душе ликующей знакомо;

И адвокат, судья и прокурор

К тебе преклонят с завистию взор

И прорекут с восторгом: «ecce homo!»

Кандидат

Лихая тройка в ресторан Дорота

Примчала их. Пробравшись в зимний сад,

В уединенье полутемном грота

Они вдвоем, счастливые, сидят.

На столике бутылок строй без счета,

Стаканы влагой золотой блестят.

Она прекрасна, как мечта Эрота,

Он тоже мил: он юный кандидат...

Не на судебное, однако ж, место,

Как думает она, его невеста —

Он кандидат на славную скамью,

Что мы зовем скамьею подсудимых:

Он куш украл, и вот из уст любимых

Внимает он: «За наше счастье пью!»...

Из цикла Военно-политические отголоски

Сонет

Мне снился сон: от края и до края

Европой всей владеют пруссаки

И формируют из людей полки,

Везде порядок мудрый водворяя.

* * *

Вокруг полков свиней толпится стая,

Баранов жирных блещут курдюки;

Профессора пасут их, сквозь очки

По-гречески Гомера разбирая.

* * *

Весь мир цветет: всем смертным почтальоны

Приносят письма в срок, везде вагоны

В назначенные движутся часы,

Ретур-билеты введены повсюду,

И над землей развеян запах чудный

Гороховой берлинской колбасы!

Николай Минский

* * *

Напрасно над собой я делаю усилья,

Чтобы с души стряхнуть печали тяжкий гнет.

Нет, не проходят дни унынья и бессилья,

Прилив отчаянья растет.

Без образов, как дым, плывут мои страданья,

Беззвучно, как туман, гнетет меня тоска.

Не стало слез в глазах, в груди – негодованья.

Как смерть печаль моя тяжка.

И сам я не пойму, зачем, для чьей забавы

Ряжу ее теперь в цветной убор стихов.

Ужель страданьями гордиться я готов?

Ужель взамен я жажду славы?

Как радости людей и скорби их смешны.

Забвенья! Сумрака! Безлюдья! Тишины!..

1885

* * *

Заветное сбылось. Я одинок,

Переболел и дружбой и любовью.

Забыл – и рад забвенью, как здоровью,

И новым днем окрашен мой восток.

Заря! Заря! Проснувшийся поток

Мне голос шлет, подобный славословью.

Лазурь блестит нетронутою новью,

И солнце в ней – единственный цветок.

Сегодня праздник. Примиренный дух

Прощается с пережитой невзгодой.

Сегодня праздник. Просветленный дух

Встречается с постигнутой природой.

Сегодня праздник. Возрожденный дух

Венчается с небесною свободой.

Тишина

Над морем тишина. Вблизи и в отдаленьи,

Перед угрозой тьмы забыв раздор дневной,

Слились пустыня вод с воздушною волной

В объятьи голубом, в безбрежном сновиденьи.

И столько кротости в их позднем примиреньи,

Что берег побежден небесной тишиной

И скалы замерли над синей глубиной,

Как эхо грустных слов, поющих о забвеньи.

И вот зажглась звезда. Быть может, там вдали

Она окружена немолчным ураганом,

Но, разделенная воздушным океаном,

Она – лишь робкий луч для дремлющей земли,

Лишь предвечерний знак, лишь кроткое мерцанье,

Над темной тишиной лучистое молчанье.

Ложь и правда

Давно я перестал словам и мыслям верить.

На всем, что двойственным сознаньем рождено,

Сомнение горит, как чумное пятно.

Не может мысль не лгать, язык – не лицемерить.

Но как словам лжеца, прошептанным во сне,

Я верю лепету объятой сном природы,

И речи мудрецов того не скажут мне,

Что говорят без слов деревья, камни, воды.

И ты, мой друг, и ты, кто для меня была

Последней правдою живой, и ты лгала,

И я оплакивал последнюю потерю.

Теперь твои слова равны словам другим.

И все ж глаза горят лучом, земле чужим,

Тебе и мне чужим, горят – и я им верю.

* * *

Он твердою рукой повел смычок послушный,

И струны дрогнули, и замер людный зал.

Разряженной толпе, чужой и равнодушной,

Он в звуках пламенных и чистых рассказал

Души доверчивой все тайны, все печали:

Как страстно он любил, как сильно он страдал,

О чем он на груди возлюбленной мечтал,

О чем в молитвы час уста его шептали.

Он кончил – и похвал раздался плеск и гул.

Художник! Тот же Бог, что в грудь твою

вдохнул

Мелодий сладостных священную тревогу,

Теперь толпе велит беситься и кричать.

Иди: она зовет!—Толпа, и внемля Богу,

Лишь воплями, как зверь, умеет отвечать.

* * *

Я слишком мал, чтобы бояться смерти.

Мой щит не Бог, а собственная малость.

Пытался я бессмертие измерить,

Но сонной мыслью овладела вялость.

Я слишком мал, чтобы любить и верить.

Душе по силам только страсть иль жалость.

Под сводом неба, кажется, безмерным

Я вижу лишь свой труд, свою усталость.

Лежал я где-то на одре недуга.

Мутился ум. И вдруг Она предстала,

Твердя: молись! Я – вечности начало,

Я – ключ всех тайн, порог священный круга.

И я ответил с дрожию испуга:

– Мне холодно. Поправь мне одеяло.

Портрет

Под низким дерзким лбом двойным каскадом

Взметнулся пепел вьющихся кудрей.

Глаза без век, в щелях – глаза зверей —

То жгут холодным непрозрачным взглядом,

То резвым смехом леденят. А рядом

Округлость щек и девственность грудей

Твердят о сне желаний и страстей.

И детский рот не тронут знойным ядом.

Но вот, бледнея, села за рояль.

Преображенье дивно и мгновенно.

Весь мир любви, дотоле сокровенный,

Ей клавиши открыли и педаль.

Душа грозой проснулась в пальцах рук,

Горячей кровью бьет за звуком звук.

* * *

На разных языках, все знаками другими,

Начертана в душе загадка красоты:

Цветами, звуками, отливами мечты.

Но есть один язык, родной между чужими.

То – прелесть женская, то – чарами ночными

Обвеянный чертог любимой наготы.

И на язык родной, на милые черты

Перевожу весь мир и сравниваю с ними.

Весна ль идет в цветах, – ты, женщина-дитя,

Проснулась на заре, смеясь виденьем ночи.

Идет ли осень к нам, – твои я вижу очи,

Под золотом волос поникла ты, грустя.

Доносится ли песнь или звезда мерцает, —

Тебя, одну тебя, душа в них созерцает.

Всем

С улыбкой робости и нежности безмерной,

О, сестры милые, всю жизнь я отдал вам.

Одну из вас любил, кого? – не знаю сам,

Одна из вас, но кто? – душой владела верной.

Не ты ль, бесстрастная, с усмешкой лицемерной,

Не ты ль, невинная, чьи мысли – белый храм,

Не ты ль, беспечная, чей смех – сердец бальзам,

Не ты ль, порочная, с душою суеверной?

Одну из вас любил, но чтоб слова любви

Достигли до нее, я всем твердил признанья.

Но вот приходят дни и близок час молчанья.

Звучи, о песня, ты мой вздох переживи,

Всех воспевай сестер и каждую зови

Любимой, избранной, царицей мирозданья.

Мадригал

Зачем, в своей красе увериться желая,

Глядишь, красавица, в стекло немых зеркал?

Твой образ, чуть уйдешь, бесследно в них пропал,

Твоя соперница тебя сменит, блистая.

В глаза мои взгляни. Восторг их созерцая,

Слезою страстною увлажив их кристалл,

Поймешь, как жгуч твой взор, как ярок уст коралл,

Как царственно сильна твоя краса живая.

Когда же ты уйдешь к поклонникам другим,

Твой образ не умрет в моих глазах влюбленных,

Но в одиночестве, в тиши ночей бессонных

Возникнет в мыслях вновь он, памятью храним.

И все соперницы, в их зависти змеиной,

Не смогут в нем затмить ни черточки единой.

Поцелуй

Когда в карету сев и очутясь вдвоем,

В объятье мы слились ожиданно-нежданном,

Кругом стояла ночь и в небе бестуманном

Чуть дрогнул мрак пред недалеким днем.

Нас мягко вдаль несло невидимым путем,

И поцелуй наш рос в движеньи неустанном.

Закрыв глаза, сплетясь в блаженстве несказанном,

Мы льнули, таяли, жгли жалом, как огнем.

И время замерло, и не было сознанья...

Когда ж вернулась мысль и ожил взор очей,

Дневной струился свет на улицы и зданья.

И верил я, дивясь внезапности лучей,

Что этот свет возник от нашего лобзанья,

Что этот день зажжен улыбкою твоей.

Треугольник

На пламень уст твоих, лобзаньем воспаленных,

Я отвечал иным – и не твоим – устам,

И мой огонь, как день к подводным льнет цветам,

Сжигал меня лучом, уж раньше преломленным.

Сменив восторг стыда восторгом исступленным,

Мы вкруг любви слились, подобны трем звездам.

И тот, кто жег других, сгорал меж ними сам,

И тот, кто разлучал, был сам звеном влюбленным.

Потом настал отлив. Наедине, в тиши,

Познал я ужас, скорбь, но лишь не повседневность.

Пусть Тайну я убил, но рядом с нею Ревность

Лежала мертвою на отмели души.

И, глядя на сестер, – когда-то их невольник, —

В раздумье на песке чертил я треугольник.

Парижанка

Из башмачка с прилипшим мотыльком

В сквозном чулке, прозрачней паутины,

Нога обнажена до половины,

Зовет, манит. Обтянут стан мешком

Без складок. Только над сухим соском

Растреснут шелк в лучистые морщины —

Соском, что, яд вливая в кровь мужчины,

Не вспухнет для ребенка молоком.

Чрез острый вырез слиты грудь и шея.

Лицо – ничье. Под краской рот, алея,

Раскрыт, как стыд. Устремлены в упор

Улыбка белая и черный взор.

Бесплодна. Чужеядна. Орхидея.

Уродство? Красота? Восторг? Позор?

Секрет и тайна

О, сестры! Два плода цветут в запрете:

Секрет и тайна. Разные они.

Секрет от рук людских. В тиши, в тени

Творится то, что жить должно в секрете.

Но луч проник – секрета нет на свете.

Иное – тайна. Богом искони

Раскрытых бездн не осветят огни.

Все тайное таинственней на свете.

О, сестры! Вы любили до сих пор

В секрете, в страхе, прячась в угол дальний,

И ложь оберегала ваш позор.

Раскрыта дверь моей опочивальни.

Люблю в непостижимости лучей

Для чувства тайно, явно для очей.

* * *

Не все ль равно, правдива ты иль нет,

Порочна иль чиста. Какое дело,

Пред кем, когда ты обнажала тело,

Чьих грубых ласк на нем остался след.

Не истину – ее искать напрасно —

Лишь красоту в тебе я полюбил.

Так любим тучи, камни, блеск светил;

Так море, изменяя, все ж прекрасно.

И как порой, при виде мертвых скал,

Наш дух, почуяв жизнь, замрет в тревоге, —

Так лживый взор твой говорит о боге,

О всем, что в мире тщетно я искал.

И не сотрет ничье прикосновенье

Небесный знак, небес благоволенье.

Иннокентий Анненский

1

ИЗ сборника «Тихие песни»

Июль

Сонет

Когда весь день свои костры

Июль палит над рожью спелой,

Не свежий лес с своей капеллой,

Нас тешат демонской игры

За тучей разом потемнелой

Раскатно-гулкие шары,

И то оранжевый, то белый

Лишь миг живущие миры;

И цвета старого червонца

Пары сгоняющее солнце

С небес омыто-голубых.

И для ожившего дыханья

Возможность пить благоуханья

Из чаши ливней золотых.

Ноябрь

Сонет

Как тускло пурпурное пламя,

Как мертвы желтые утра!

Как сеть ветвей в оконной раме

Все та ж сегодня, что вчера...

Одна утеха, что местами

Налет белил и серебра

Мягчит пушистыми чертами

Работу тонкую пера...

В тумане солнце, как в неволе...

Скорей бы сани, сумрак, поле,

Следить круженье облаков

Да, упиваясь медным свистом,

В безбрежной зыбкости снегов

Скользить по линиям волнистым...

Ненужные строфы

Сонет

Нет, не жемчужины, рожденные страданьем,

Из жерла черного металла глубина:

Тем до рожденья их отверженным созданьям

Мне одному, увы! известна лишь цена...

Как чахлая листва, пестрима увяданьем

И безнадежностью небес позлащена,

Они полны еще неясным ожиданьем,

Но погребальная свеча уж зажжена.

Без лиц и без речей разыгранная драма:

Огонь под розами мучительно храним,

И светозарный бог из черной ниши храма...

Он улыбается, он руки тянет к ним.

И дети бледные Сомненья и Тревоги

Идут к нему приять пурпуровые тоги.

Первый фортепьянный сонет

Есть книга чудная, где с каждою страницей

Галлюцинации таинственно свиты:

Там полон старый сад луной и небылицей,

Там клен бумажные заворожил листы,

Там в очертаниях тревожной пустоты,

Упившись чарами луны зеленолицей,

Менады белою мятутся вереницей,

И десять реет их по клавишам мечты.

Но, изумрудами запястий залитая,

Меня волнует дев мучительная стая:

Кристально чистые так бешено горды.

И я порвать хочу серебряные звенья...

Но нет разлуки нам, ни мира, ни забвенья,

И режут сердце мне их узкие следы...

Конец осенней сказки

Сонет

Неустанно ночи длинной

Сказка черная лилась,

И багровый над долиной

Загорелся поздно глаз;

Видит: радуг паутина

Почернела, порвалась,

В малахиты только тина

Пышно так разубралась.

Видит: пар белесоватый

И ползет, и вьется ватой,

Да из черного куста

Там и сям сочатся грозди

И краснеют... точно гвозди

После снятия Христа.

2

Из цикла «Бессонницы»

«Парки – бабье лепетанье»

Сонет

Я ночи знал. Мечта и труд

Их наполняли трепетаньем —

Туда, к надлунным очертаньям,

Бывало, мысль они зовут.

Томя и нежа ожиданьем,

Они, бывало, промелькнут,

Как цепи розовых минут

Между запиской и свиданьем.

Но мая белого ночей

Давно страницы пожелтели...

Теперь я слышу у постели

Веретено – и, как ручей,

Задавлен камнями обвала,

Оно уж лепет обрывало...

Из цикла «Лилии»

Второй мучительный сонет

Не мастер Тира иль Багдата,

Лишь девы нежные персты

Сумели вырезать когда-то

Лилеи нежные листы.

С тех пор в отраве аромата

Живут, таинственно слиты,

Обетованье и утрата

Неразделенной красоты,

Живут любовью без забвенья

Незаполнимые мгновенья...

И если чуткий сон аллей

Встревожит месяц сребролукий,

Всю ночь потом уста лилей

Там дышат ладаном разлуки.

3 февраля 1901

Тоска возврата

Уже лазурь златить устала

Цветные вырезки стекла,

Уж буря светлая хорала

Под темным сводом замерла;

Немые тени вереницей

Идут чрез северный портал,

Но ангел Ночи бледнолицый

Еще кафизмы не читал...

В луче прощальном, запыленном

Своим грехом неотмоленным

Томится День пережитой,

Как серафим у Боттичелли,

Рассыпав локон золотой...

На гриф умолкшей виолончели.

Третий мучительный сонет

Строфы

Нет, им не суждены краса и просветленье;

Я повторяю их на память в полусне,

Они – минуты праздного томленья,

Перегоревшие на медленном огне.

Но все мне дорого – туман их появленья,

Их нарастание в тревожной тишине,

Без плана, вспышками идущее сцепленье:

Мое мучение и мой восторг оне.

Кто знает, сколько раз без этого запоя,

Труда кошмарного над грудою листов,

Я духом пасть, увы! я плакать был готов,

Среди неравного изнемогая боя;

Но я люблю стихи – и чувства нет святей:

Так любит только мать, и лишь больных детей.

Второй фортепьянный сонет

Над ризой белою, как уголь волоса,

Рядами стройными невольницы плясали,

Без слов кристальные сливались голоса,

И кастаньетами их пальцы потрясали...

Горели синие над ними небеса,

И осы жадные плясуний донимали,

Но слез не выжали им муки из эмали,

Неопалимою сияла их краса.

На страсти, на призыв, на трепет вдохновенья

Браслетов золотых звучали мерно звенья,

Но, непонятною не трогаясь мольбой,

Своим властителям лишь улыбались девы,

И с пляской чуткою, под чашей голубой,

Их равнодушные сливалися напевы.

Из сборника «Кипарисовый ларец»

Черный силуэт

Сонет

Пока в тоске растущего испуга

Томиться нам, живя, еще дано,

Но уж сердцам обманывать друг друга

И лгать себе, хладея, суждено;

Пока, прильнув сквозь мерзлое окно,

Нас сторожит ночами тень недуга,

И лишь концы мучительного круга

Не сведены в последнее звено, —

Хочу ль понять, тоскою пожираем,

Тот мир, тот миг с его миражным раем...

Уж мига нет—лишь мертвый брезжит свет...

А сад заглох... и дверь туда забита...

И снег идет... и черный силуэт

Захолодел на зеркале гранита.

Перед панихидой

Сонет

Два дня здесь шепчут: прям и нем

Все тот же гость в дому,

И вянут космы хризантем

В удушливом дыму.

Гляжу и мыслю: мир ему,

Но нам-то, нам-то всем,

Иль люк в ту смрадную тюрьму

Захлопнулся совсем?

«Ах! Что мертвец! Но дочь, вдова...»

Слова, слова, слова.

Лишь Ужас в белых зеркалах

Здесь молит и поет

И с поясным поклоном Страх

Нам свечи раздает.

Светлый нимб

Сонет

Зыбким прахом закатных полос

Были свечи давно облиты,

А куренье, виясь, все лилось,

Все, бледнея, сжимались цветы.

И так были безумны мечты

В чадном море молений и слез,

На развившемся нимбе волос

И в дыму ее черной фаты,

Что в ответ замерцал огонек

В аметистах тяжелых серег.

Синий сон благовонных кадил

Разошелся тогда без следа...

Отчего ж я фату навсегда,

Светлый нимб навсегда полюбил?

Мучительный сонет

Едва пчелиное гуденье замолчало,

Уж ноющий комар приблизился, звеня...

Каких обманов ты, о сердце, не прощало

Тревожной пустоте оконченного дня?

Мне нужен талый снег под желтизной огня,

Сквозь потное стекло светящего устало,

И чтобы прядь волос так близко от меня,

Так близко от меня, развившись, трепетала.

Мне надо дымных туч с померкшей высоты,

Круженья дымных туч, в которых нет былого,

Полузакрытых глаз и музыки мечты,

И музыки мечты, еще не знавшей слова...

О, дай мне только миг, но в жизни, не во сне,

Чтоб мог я стать огнем или сгореть в огне!

Бронзовый поэт

На синем куполе белеют облака,

И четко ввысь ушли кудрявые вершины,

Но пыль уж светится, а тени стали длинны,

И к сердцу призраки плывут издалека.

Не знаю, повесть ли была так коротка,

Иль я не дочитал последней половины?..

На бледном куполе погасли облака,

И ночь уже идет сквозь черные вершины...

И стали – и скамья и человек на ней

В недвижном сумраке тяжеле и страшней.

Не шевелись – сейчас гвоздики засверкают,

Воздушные кусты сольются и растают,

И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет,

С подставки на траву росистую спрыгнет.

Из цикла Трилистник шуточный»

Перебой ритма

Сонет

Как ни гулок, ни живуч – Ям —

– б, утомлен и он, затих

Средь мерцаний золотых,

Уступив иным созвучьям.

То-то вдруг по голым сучьям

Прозы утра, град шутих,

На листы веленьем щучьим

За стихом поскачет стих.

Узнаю вас, близкий рампе,

Друг крылатых эпиграмм, Пэ —

– она третьего размер.

Вы играли уж при мер —

– цаньи утра бледной лампе

Танцы нежные Химер.

Пэон второй – пэон четвертый

Сонет

На службу Лести иль Мечты

Равно готовые консорты,

Назвать вас вы, назвать вас ты,

Пэон второй – пэон четвертый?

Как на монетах, ваши стерты

Когда-то светлые черты,

И строки мшистые плиты

Глазурью льете вы на торты.

Вы – сине-призрачных высот

В колодце снимок помертвелый,

Вы – блок пивной осатанелый,

Вы – тот посыльный в Новый год,

Что орхидеи нам несет,

Дыша в башлык, обледенелый.

Человек

Сонет

Я завожусь на тридцать лет,

Чтоб жить, мучительно дробя

Лучи от призрачных планет

На «да» и «нет», на «ах!» и «бя»,

Чтоб жить, волнуясь и скорбя

Над тем, чего, гляди, и нет...

И был бы, верно, я поэт,

Когда бы выдумал себя.

В работе ль там не без прорух,

Иль в механизмах есть подвох,

Но был бы мой свободный дух —

Теперь не дух, я был бы бог...

Когда б не пиль да не тубо,

Да не тю-тю после бо-бо!..

Из цикла «Разметанные листы»

Месяц

Sunt mihi bis septem[5]

Кто сильнее меня – их и сватай...

Истомились—и все не слились:

Этот сумрак голубоватый

И белесая высь...

Этот мартовский колющий воздух

С зябкой ночью на талом снегу

В еле тронутых зеленью звездах

Я сливаю и слить не могу...

Уж не ты ль и колдуешь, жемчужный,

Ты, кому остальные ненужны,

Их не твой ли развел и ущерб,

На горелом пятне желтосерп,

Ты, скиталец небес праздносумый,

С иронической думой?..

Дремотность

Сонет

В гроздьях розово-лиловых

Безуханная сирень

В этот душно-мягкий день

Неподвижна, как в оковах.

Солнца нет, но с тенью тень

В сочетаньях вечно новых,

Нет дождя, а слез готовых

Реки – только литься лень.

Полусон, полусознанье,

Грусть, но без воспоминанья,

И всему простит душа...

А, доняв ли, холод ранит,

Мягкий дождик не спеша

Так бесшумно барабанит.

Второй мучительный сонет

Вихри мутного ненастья

Тайну белую хранят...

Колокольчики запястья

То умолкнут, то звенят.

Ужас краденого счастья —

Губ холодных мед и яд

Жадно пью я, весь объят

Лихорадкой сладострастья.

Этот сон, седая мгла,

Ты одна создать могла,

Снега скрип, мельканье тени,

На стекле узор курений

И созвучье из тепла

Губ, и меха, и сиреней.

ИЗ «Посмертных стихов Иннокентия Анненского»

Солнечный сонет

Под стоны тяжкие метели

Я думал—ночи нет конца:

Таких порывов не терпели

Наш дуб и тополь месяца.

Но солнце брызнуло с постели

Снопом огня и багреца,

И вмиг у моря просветлели

Морщины древнего лица...

И пусть, как ночью, ветер рыщет,

И так же рвет, и так же свищет,—

Уж он не в гневе божество.

Кошмары ночи так далеки,

Что пыльный хищник на припеке —

Шалун – и больше ничего.

Желанье жить

Сонет

Колокольчика ль гулкие пени,

Дымной тучи ль далекие сны...

Снова снегом заносит ступени,

На стене полоса от луны.

Кто сенинкой играет в тристене,

Кто седою макушкой копны.

Что ни есть беспокойные тени,

Все кладбищем луне отданы.

Свисту меди послушен дрожащей,

Вижу – куст отделился от чащи

На дорогу меня сторожить...

Следом чаща послала стенанье,

И во всем безнадежность желанья:

«Только б жить, дольше жить, вечно жить...»

Поэзия

Сонет

Творящий дух и жизни случай

В тебе мучительно слиты,

И меж намеков красоты

Нет утонченней и летучей...

В пустыне мира зыбко-жгучей,

Где мир – мираж, влюбилась ты

В неразрешенность разнозвучий

И в беспокойные цветы.

Неощутима и незрима,

Ты нас томишь, боготворима,

В просветы бледные сквозя,

Так неотвязно, неотдумно,

Что, полюбив тебя, нельзя

Не полюбить тебя безумно.

* * *

Нет, мне не жаль цветка, когда его сорвали,

Чтоб он завял в моем сверкающем бокале.

Сыпучей черноты меж розовых червей,

Откуда вырван он... что может быть мертвей?

И нежных глаз моих миражною мечтою

Неужто я пятна багрового не стою,

Пятна, горящего в пустыне голубой,

Чтоб каждый чувствовал себя одним собой?

Увы, и та мечта, которая соткала

Томление цветка с сверканием бокала,

Погибнет вместе с ним, припав к его стеблю,

Уж я забыл ее – другую я люблю...

Кому-то новое готовлю я страданье,

Когда не все мечты лишь скука выжиданья.

Из участковых монологов

Сонет

ПЕро нашло мозоль... К покою нет возврата:

ТРУдись, как А-малю, ломая А-кростих,

ПО ТЕМным вышкам... Вон! По темпу пиччикато...

КИдаю мутный взор, как припертый жених...

НУ что же, что в окно? Свобода краше злата.

НАчало есть... Ура!.. Курнуть бы... Чирк – и пых!

«ПАрнас. Шато»? Зайдем! Пст... кельнер! Отбивных

МЯсистей, и флакон! ...Вальдшлесхен? В честь соб-брат

ТЬфу... Вот не ожидал, как я... чертовски – ввысь

К НИзинам невзначай отсюда разлетись

ГАзелью легкою... И где ты, прах поэта!!.

Эге... Уж в ялике... Крестовский? О це бис...

ТАбань, табань, не спи!

О «Поплавке» сонета

..............................................

(Петру Потемкину на память книга эта.)

1909

В море любви

Сонет

Душа моя оазис голубой.

Бальмонт

Моя душа – эбеновый гобой,

И пусть я ниц упал перед кумиром,

С тобой, дитя, как с медною трубой,

Мы все ж, пойми, разъяты с целым миром.

О, будем же скорей одним вампиром,

Ты мною будь, я сделаюсь тобой,

Чтоб демонов у Яра тешить пиром,

Будь ложкой мне, а я тебе губой...

Пусть демоны измаялись в холере,

Твоя коза с тобою, мой Валерий,

А Пантеон раскрыл над нами зонт,

Душистый зонт из шапок волькамерий.

Постой... Но ложь – гобой, и призрак —

горизонт.

Нет ничего нигде – один Бальмонт.

Константин Романов

* * *

За день труда, о, ночь, ты мне награда

Мой тонет взор в безбрежной вышине,

Откуда ты глядишься в душу мне

Всей красотой нетленного наряда.

В сиянии твоем – что за услада,

И что за мир в отрадной тишине!

Я признаю в сердечной глубине

Власть твоего чарующего взгляда.

Цари, о ночь, и властвуй надо мной,

Чтоб мне забыть о суете земной,

Пред тайною твоей изнемогая,

И немощным восхитив к небесам,

Окрепнувшим верни, о неземная,

Меня к земле, заботам и трудам!

Петр Бутурлин

Могила Шевченко

Над степью высится гора-могила.

С землею в ней опять слилось земное,

И лишь в ее незыблемом покое

Покой нашла измученная сила.

Но песнь законы смерти победила

И страстная, как ветер в южном зное,

Векам несет то слово дорогое,

Которым прошлое она бодрила.

Склони чело, молись, пришлец случайный!

Душе легко от радости свободной,

Хотя от слез здесь тяжелеют вежды.

Кругом – синеющий раздол Украйны,

Внизу – спокойный Днепр широководный,

Здесь – крест, здесь – знак страданья

и надежды.

5 сентября 1885. Канев

Тайна

Есть в жизни каждой тайная страница,

И в каждом сердце скрыто привиденье,

И даже праведник, как бы во тьме гробницы,

Хранит в душе былое угрызенье.

Хоть быстрых лет исчезла вереница,

Хоть победило наконец забвенье

И чувства давние, дела и лица

Поблекли в вихре новых впечатлений —

Но все же иногда тот призрак дальний,

Неведомым послушный заклинаньям,

На миг живой из сердца воскресает;

Не грозный, не укорный, лишь печальный,

Уже не в силах он карать страданьем,

Но как он мстит! Как совесть он пугает!

1887

Пляска смерти

Я видел грозный сон. Не знаю, где я был,

Но в бледной темноте тонул я, словно в море;

И вот, как ветра вой, как шум от тысяч крыл,

Зачался странный гул и рос в немом просторе,—

И вмиг вокруг меня какой-то вихорь плыл,

Кружился в бешеном чудовищном задоре...

То были остовы. Казалось, всех могил

Все кости тут сошлись в одном ужасном сборе!

О, этот прах!.. Он жил!..

Все ближе и быстрей Меня он обвивал, и дикий, страшный хохот

Порывами звенел над звяканьем костей.

Вдруг голос прозвучал, как грома резкий грохот:

«Пляши, о смерть! Ликуй! Бессмертна только ты!..»

И я тонул один в разливе темноты.

1890

Уныние

Бывают дни, когда в душе усталой

Все вымерло, – как в час очарованья,

Меж черной ночью и зарею алой,

Стихает мир без тьмы и без сиянья.

В те дни нет хмеля радости удалой,

Печали нет во мне, как нет желанья,

И сказкою докучливой и вялой

Звучат уму припевы упованья.

О, если б смерть холодными устами

Моих горячих уст тогда коснулась,

Отдал бы равнодушно я лобзанье!

И даже не жалел бы в миг прощанья

О том, что жизнь моя тянулась,

Для всех ненужной, долгими годами.

1890

Отзвуки

Я чувствую, во мне какой-то отзвук спит;

Он разуму смешон, как детское мечтанье,

Как сказочных времен неясное преданье...

А, разуму назло, порою он звучит!

Так в раковине звон далеких волн сокрыт:

Прилива вечный гул и бури рокотанье

Меж стенок розовых слились в одно шептанье,

Но вся стихия там воскресшая шумит.

Мы слышим этот шум – нет! этот призрак

шума! —

И в душных комнатах, средь дымных городов,

К безбрежью синевы мгновенно мчится дума.

Надежды мертвые счастливейших годов,

Ваш отзвук никогда средь темных треволнений

Не призовет опять лазоревых видений!

1891

Царевич Алексей Петрович в Неаполе

Графу П. И. Капнисту

1

К окну он подошел в мучительном сомненье;

В руке – письмо от батюшки-царя;

Но взор рассеянный стремился в отдаленье,

Где тихо теплилась вечерняя заря.

Без волн и парусов залив забыл движенье,

Серебряным щитом меж синих скал горя,

И над Везувием в лиловом отраженье,

Как тучка, дым играл отливом янтаря.

И Алексей смотрел на мягкий блеск природы,

На этот край чудес, где он узнал впервой,

Что в мире есть краса, что в жизни есть покой,

Спасенье от невзгод и счастие свободы...

Взбешен молчанием, Толстой за ним стоял

И губы до крови, томясь, себе кусал.

2

В невольном, сладком сне забылся Алексей...

И вот его опять терзает речь Толстого:

«Вернись, вернись со мной! Среди чужих людей

Позоришь ты царя, отца тебе родного:

Но кара, верь, тебя с наложницей твоей

Найдет и здесь. Вернись – и с лаской встретит снова

Он сына блудного. Простит тебе... и ей!

В письме державное на то имеешь слово».

И пред царевичем знакомый призрак встал

Как воплощенный гнев, как мщение живое...

Угрозой тайною пророчило былое:

«Не может он простить! Не для того он звал!

Нещадный, точно смерть, и грозный, как стихия,

Он не отец! Он – царь! Он – новая Россия!»

3

Но сердце жгли глаза великого виденья;

Из гордых уст не скорбь родительской мольбы,

Казалося, лилась, – гремели в них веленья,

Как роковой призыв архангельской трубы.

А он, беспомощный, привычный раб судьбы,

В те быстрые, последние мгновенья

Он не сумел хотеть – и до конца борьбы

Бессильно пал, ища минутного забвенья.

«Спаси, о господи! помилуй мя, творец!» —

Взмолился Алексей, страдальчески вздыхая,

Потом проговорил: «Я покорюсь, отец!»

И на письмо царя скатилася, сверкая,

Горючая слеза... Какой улыбкой злой,

Улыбкой палача, торжествовал Толстой!

1891

Венере Милосской

От этих людных зал к старинной мастерской

Назад, во тьму времен, летит воображенье...

Художник там стоит в надменном упоенье,

Резец свой уронив, богиня, пред тобой.

Не нужен боле он: заключено рукой

В оковы стройных форм бесплотное виденье,

И в сердце, – где, как вихрь, носилось

вдохновенье, —

Привольно ширится восторженный покой.

Но, глядя на тебя, тот гений величавый,

Чье имя злобное рок жестоко скрыл от славы,

О, все ли счастие свое он сознавал?

Шептало ли ему пророческое чувство,

Что навсегда тобой он победил искусство,

Тобой, о красоты безгрешный идеал?

1891

Серый сонет

Вчера с вечернею зарей,

С последней, красной вспышкой света,

В зловещих тучах над землей

Печально умирало лето,

И осень с бледною луной

Взошла – и пел ей до рассвета,

Всю ночь в листве еще густой

Изменник-ветер песнь привета.

Сегодня в небе нет лучей,

И дождь, дождь льется безнадежно,

Как слезы скорбных матерей!

И в этой тихой мгле безбрежной,

Смотри, к краям весны мятежной

Летит станица журавлей!

1893

Сатана

Однажды пролетел по аду вихорь света, —

И ожил вечный мрак, ликуя, как слепец,

Прозревший чудом вдруг нежданный блеск

рассвета,

И стону вечному мгновенный был конец.

С улыбкой кроткою небесного привета

Пред Сатаной стоял божественный гонец

И рек: «Несчастный брат, тяжелого запрета

Снимает иго днесь вселюбящий отец.

Смирись! К ногам его, к престолу всепрощенья,

С раскаяньем твоим, как с даром, полечу,

И ад не будет ввек, не будет ввек мученья!»

Ответил Сатана со смехом: «Не хочу!»

И весь погибший люд, все жертвы искушенья

Владыке вторили со смехом: «Не хочу!»

1893

Мать Сыра Земля

Я – Мать Сыра Земля! Я – гроб и колыбель!

Поют мне песнь любви все голоса творенья —

Гроза, и соловей, и море, и метель,

Сливаясь в вечный хор, во славу возрожденья, —

Живит меня Перун, меня ласкает Лель;

Из недр моих к лучам и радости цветенья

Стремится тонкий злак и царственная ель,

И мне, о человек, неведомы мученья.

Неутомимая, всех любящая мать,

Могла б я всем равно в довольстве счастье дать...

И зло не я, не я, благая, породила!

Незыблемый покой усталому суля,

Для бодрого всегда надежда я и сила!

Я – гроб и колыбель! Я – Мать Сыра Земля!

1894

Мерцана

Когда по вечерам меж летом и весной

Ты видишь, как в глуби лилового тумана

Зарницы ранние играют над землей,

Не верь, что это тень Перуна-великана!

Не верь! С небес тогда, в начальный час ночной,

Нисходит кроткая богиня нив, Мерцана,

К полям, где ширятся надеждой дорогой

Хлеба зеленые, как волны океана.

Она летит, летит – и край воздушных риз,

Скользя чуть-чуть по ним, легонько клонит вниз,

Как будто с ласкою, колосья молодые;

И с той поры гроза те нивы обойдет,

И град их пощадит, не тронут черви злые,

И солнце яркое до жатвы не сожжет.

1895

Велес

Я – Велес, мирный бог. Меж спящих стад дозором

Незримый я хожу, чтоб отвращать недуг

И чары хитрых ведьм, пока дымится луг

И звезды ночь пестрят серебряным узором.

Когда исчезла мгла перед Даждьбожьим взором,

Там рею ветерком, где, человека друг,

Спокойный, добрый вол влачит тяжелый плуг —

И доблестным его любуюсь я позором.

Иль от коров порой я пастуха маню

Под зыбкий свод ветвей—и тихо запою...

Он думает: над ним листва шуршит лесная;

Но песенки мои таинственной мечтой

В душе его звенят, и он поет, не зная...

И вещия слова хранит народ родной.

1895

Лад

Нет! Лад не ведает осмеянных страданий,

И клятв непризнанных и невозможных снов, —

И чужд ему позор преступных упований,

И счастья тайного, как умысел воров.

Он бог иной любви, он бог иных лобзаний,

Веселый, добрый Лад,– бог свадебных пиров,

И песен радостных, и честных обещаний,

Краснеющих невест и пылких женихов!

Подслушал Лад весной, что у плетня шепталось

По сизым вечерам,– и надоумил свах,

Чтоб не напрасно цвел цветок любви в сердцах,

Чтоб племя сильное спокойно умножалось

От синих южных волн до белой цепи льда

На лоне русских нив для славы и труда.

1895

Перун

Чего-то ждет земля... Нет вечного шуршанья

Меж золотых хлебов; утих шумливый лес,

И в душном воздухе нет песен, нет сиянья...

Вдруг вихорь налетел... и вдруг исчез,

И стала тяжелей истома ожиданья...

Но где-то на краю чернеющих небес

Сверкнула молния, – порывом ликованья

Веселый грянул гром, и ветер вновь воскрес...

И туча двинулась... несется ниже, ниже,

Как будто льнет к земле... Все чаще и все ближе

Блистает молния, грохочет громче гром...

Царь – богатырь Перун, монарх лазурной степи,

К любовнице спешит во всем великолепье —

И к ней на грудь упал с нахлынувшим дождем.

Даждь-бог

Средь бледной зелени приречных камышей

Белела дочь Днепра, как чистая лилея,

И Даждь-бог молодой, любовью пламенея,

С своих пустых небес безумно рвался к ней.

Горячей ласкою скользил поток лучей

По телу дивному,– и, сладостно слабея,

Она, предчувствуя объятья чародея,

Еще боясь любви, уж радовалась ей!..

Но стала вдруг кругом прекраснее природа;

Свет ярче искрился и зной страстней дышал...

Русоволосый бог с безоблачного свода

На деву тихих вод, ликуя, налетал, —

И мать своих детей, мать русского народа,

Он, наконец обвив, впервой поцеловал!

Стрибог

Есть черная скала средь моря-океана:

Там Стрибог властвует, и внуков-бегунов

Он шлет оттуда к нам с дождями для лугов,

С грозою, с вьюгами, с покровами тумана...

Тот вторит хохоту Перуна-великана,

А этот голосит тоскливей бедных вдов;

От рева старшего гудит вся глушь лесов,

А песни младшего нежней, чем песнь Баяна...

Но на своей скале в равнине голубой

Горюет старый дед, взирая вдаль сурово:

Могучие уста закованы судьбой...

А лишь дохнул бы он!—летели бы дубровы,

Как в летний день в степи летит сухой ковыль,

И от высоких гор стояла б только пыль!

Ярило

Идет удалый бог, Ярило-молодец,

И снежный саван рвет по всей Руси широкой!

Идет могучий бог, враг смерти тусклоокой,

Ярило, жизни царь и властелин сердец!

Из мака алого сплетен его венец,

В руках зеленой ржи трепещет сноп высокий;

Глаза, как жар, горят, румянцем пышут щеки...

Идет веселый бог, цветов и жатв отец!

Везде вокруг него деревья зеленеют,

Пред ним бегут, шумят и пенятся ручьи,

И хором вслед за ним рокочут соловьи.

Идет он, светлый бог! – И села хорошеют!

И весь лазурный день – лишь смех да песни там,

А темной ноченькой уста все льнут к устам!

Навий день

Радуница

Ярило кликнул клич,– и зерна под землей

Проснулись, и поля ковром зазеленели.

К касаткам в дивный край, где зреет рожь зимой,

Донесся вешний зов,– касатки прилетели!

Промчался дальше он! И в этой мгле седой,

Где в вечном холоде чудовищной метели

Тоскует мертвый люд по горести земной,

Он резко прозвенел, как ночью звук свирели!..

И стала от него Морена вдруг без сил,

И вихорь душ к земле и к жизни улетает,

Назад к земле, где смерть Ярило победил,

К земле, где в Навий день народ среди могил

С радушной песнею покойников встречает

От золотой зари до золотых светил.

Солнце и месяц

«Скажи-ка, Солнышко, сестрица дорогая,

Скажи-ка, отчего вечернею порой

И ранним утром вновь, под яркою фатой

Краснеешь ты всегда, как девушка земная?»

Ой, как же не краснеть, как девушка земная,

Мой белый богатырь, мой братец дорогой?

Ведь полюбил меня красавец царь морской

И вечно с шутками преследует играя!

Пред ночью, перед днем я проходить должна

Вдоль синих волн его... дорога мне одна!..

То встретит он меня, ласкаясь с песней нежной,

И хочет целовать, – то, спрятанный на дне,

Вдруг пеною в меня он плещет белоснежной...

И дерзкого, увы, так стыдно, стыдно мне!

Прометей

Уж ночь близка. – И, хоть Казбек сияет ясный,

Белея девственной вершиною своей,

В долинах гуще тень, и коршун средь лучей

Над ними высоко кружится странно-красный...

От солнца ли?.. Увы, судьбе, как ты, подвластный,

Он кровью, может быть, весь обагрен твоей,

О, дивный мученик, великий Прометей!

И, сытый, до зари покинул пир ужасный!

Откуда путь его? к какой скале седой,

Титан, прикован ты?.. Нет! тайны роковой

Не выдаст никогда тюремщица-природа!

И нам не знать, с каким терпеньем вещий взор

Веками долгими глядит от этих гор

Туда, где, знаешь ты, забрезжила свобода!

Японская фантазия

Апрельская лазурь, как озеро без дна,

Сквозь ветви белые цветущих слив ясна,

И треугольником последняя станица

Усталых журавлей в лучах чуть-чуть видна.

К Зеленой Пагоде вся ринулась столица;

Но тут, под тенью слив, Нипонская княжна,

Забыв, что бонзы ждут, что ждет императрица,

Глядит, как в синеве плывет за птицей птица.

Откуда их полет? – не из страны ль духов,

Из этих яшмовых, волшебных островов,

Которых царь придет, любви живая сила,

И унесет ее средь молний и громов?..

Зачем же медлит он? – Душа по нем изныла!

Гадальщица давно, давно его сулила!

1895

Декабрь

Снег, только снег кругом, – на сотни верст кругом!

И небо серое над белою землею!

Чудовищная тишь. Не борется с зимою

Природа севера в потопе снеговом, —

Без грез о будущем, без грусти о былом

Стремясь беспомощно к мертвящему покою.

Но маленькой чернеющей змеею

Там поезд вдалеке скользит в дыму седом,

Скользит, свистит, исчез!.. и нет нигде движенья,

И шума нет нигде... и, жаждя лишь забвенья,

Равнины сонные готовы вновь заснуть, —

Быть может, радуясь, что богатырка-вьюга

Еще надолго к ним с восторженного юга

Волшебнице-весне закроет синий путь.

1895

Наливка

За хатою вишняк едва зазеленеть

Успел, как весь покрылся он цветами.

Казалося, цветы воздушными рядами,

Как бабочки, в лучи стремились улететь.

Но наступал Июнь, и гуще стала сеть

Трепещущих теней меж гладкими стволами,

И свежий, сочный плод под легкими листами

Чудесным пурпуром стал дерзостно алеть.

Затем... Затем годов промчались вереницы,

И вишен сок бродил в тиши своей темницы,

Как в сердце молодом кипит и бьется кровь.

Теперь свободен он – и лучше, крепче, краше,

Пьяней и веселей, он солнце видит вновь —

И вот его, мой друг, я пью за здравье ваше!

1895

К...

Не верь, не верь толпе! Не умер Аполлон.

Да! Старый мир погиб, и затопляет Лета

Руины славные, где зову нет ответа;

Пустынною скалой чернеет Геликон...

Но в их святой пыли наш новый мир рожден!

Ужели божеством спасительного света

В чудесном зареве грядущего рассвета

На радость новых лет не пробудится он?

Жизнь бьет ключом теперь, но, робкие невежды,

Не видим мы еще поэзии надежды

В эпической борьбе природы и труда.

Явись, о вещий бог! Не зная сожалений,

Не веря смутным снам и грезам без стыда,

Ты новый гимн найдешь для новых упоений!

1895

Андрей Шенье

О, если бы во дни, когда был молод мир,

Родился ты, Шенье, в стране богов рассвета,

От Пинда синего до синего Тайгета

Была бы жизнь твоя – прелестный долгий пир!

При рокоте кифар и семиструнных лир

Венчали б юноши великого поэта,

И граждане тебе, любимцу Музагета,

В родимом городе воздвигли бы кумир.

Но парки для тебя судьбу иную пряли!

И ты пронесся в ночь кровавых вакханалий

По небу севера падучею звездой!..

Как греческий рапсод, ты страстно пел свободу,

Любовь и красоту бездушному народу

И умер перед ним, как греческий герой.

1895

Чехарда

Царю тринадцать лет. Он бледен, худ и слаб.

Боится пушек, гроз, коней и домового,

Но блещет взор, когда у сокола ручного

Забьется горлица в когтях зардевших лап.

Он любит, чтоб молил правитель-князь, как раб,

Когда для подписи уж грамота готова;

И часто смотрит он, не пророняя слова,

Как конюхи секут сенных девиц и баб.

Однажды ехал он, весной, на богомолье

В рыдване золотом – и по пути, на всполье,

Заметил мальчиков, игравших в чехарду...

И, видя в первый раз, как смерды забавлялись,

Дивился мальчик-царь: и он играл в саду

С детьми боярскими, но те не так смеялись.

1895

* * *

Родился я, мой друг, на родине сонета,

А не в отечестве таинственных былин, —

И серебристый звон веселых мандолин

Мне пел про радости, не про печали света.

На первый зов мечты я томно ждал ответа

Не в серой тишине задумчивых равнин, —

Средь зимних роз, у ног классических руин,

Мне светлоокий бог открыл восторг поэта!

Потом... не знаю сам, как стало уж своим

Все то, что с детских лет я почитал чужим...

Не спрашивай, мой друг! Кто сердце разгадает?

В моей душе крепка давнишняя любовь,

Как лавры той страны, она не увядает,

Но... прадедов во мне заговорила кровь.

1895

Петр Якубович

Из Сюлли-Прюдома

Затерявшийся крик

Игрой мечты ушел я в глубь веков

И вижу юношу: болезненный, печальный,

Возводит он с толпой других рабов

Хеопсу мавзолей пирамидальный.

Вот он несет на согнутой спине

Чудовищный гранит.

Дрожащая походка...

Глаза глядят страдальчески и кротко...

И страшный крик раздался в тишине!

Тот крик потряс весь воздух, строй эфира,

Дошел до звезд – и там, за гранью мира,

Все вверх идет в пространстве вековом.

Он ищет божества и правды бесконечной...

Прошли века. Гигант остроконечный

Над деспотом стоит в величии немом!

1880

Раны

Со стоном падает в сражении солдат.

Его возьмут, забрызганного кровью,

В больницу отвезут и рану заживят.

И в ясный день поддельному здоровью

Он верит, как дитя... Но с запада сырой

Подует ветер вдруг, и в облаках тумана

Потонет солнца блеск, – и вновь заныла рана!

И веры нет в душе его больной!

Так прихоть времени всесильна; так, порою,

На месте, где душа поражена судьбою,

Я плачу, воскресив забытую печаль.

Слеза, печальный звук, одно пустое слово,

Иль тучка в небесах, – как луч, осветят снова

Погибших лет затерянную даль!

1880

Крылья

Ребенком, крыльев я у бога все молил

И рвался к небесам неопытной душою.

Там все торжественной дышало тишиною —

Мой детский вопль туда не доходил.

Желанием борьбы, желанием простора,

Широкого, как мир, душа была полна...

Прошли года – и что ж? По-прежнему ясна,

Заманчива лазурь для любящего взора.

Но нет в душе моей старинного огня!

О, кто ж ты, демон зла, карающий меня,

Сильней дающий мне познать ярмо бессилья?

Жестокий! Для чего ты дал спине моей

Гнетущие к земле громадностью своей

И все трепещущие крылья?..

1880

Могила

Его сочли бездушным мертвецом.

Но он проснулся. Рот окостенелый

Хотел кричать, но крик его несмелый

Был заглушен каким-то потолком.

И в странной пустоте, холодной и бездонной,

Без звуков, без лучей, лежит он одинок,

Тревожно слушая... Испуганный зрачок

Пронизывает мрак безжизненный и сонный.

Кругом царит загадочный покой...

Вот хочет он привстать... и – ужас! – головой

Ударился о доски гробовые!

Усни и ты, душа моя,

Не плачь, не рвись в небесные края,

Чтоб цепи не почувствовать земные!

1880

На башне

На башне, в поздний час, ученый наблюдал,

Как звездный хор торжественно и смело

Свой вечный путь в пространство направлял;

А утро в бесконечности белело.

Он вычислял... Средь золотых миров

Комета встретилась внимательному взору,

И грозному он молвил метеору:

«Ты вновь придешь чрез столько-то веков!»

Звезда придет, веленье исполняя,

И обмануть не сможет никогда

Науки вечной, в вечности блуждая!

Пусть человечество исчезнет без следа:

На башне бодрствовать упорно и тогда

Ты будешь, Истина святая!

1882

Данаиды

Не ведая покоя, ежечасно

Они бегут с кувшинами толпой

То к бочке, то к колодцу, но – напрасно!

Им не наполнить бочки роковой.

Увы! Дрожат слабеющие руки,

И, онемев, не движется плечо...

Пучина страшная! Конец ли нашей муке?

Неумолимая, чего тебе еще?

И падают они, идти уже не в силах...

Но младшая из всех в сестер своих унылых

Умеет прежнюю уверенность вдохнуть.

Так грезы и мечты бледнеют, разлетаясь,

А юная Надежда, улыбаясь,

– О сестры, говорит, пойдемте снова в путь!

1899

Из Шарля Бодлера

Цыгане в пути

Провидящий народ с огнем во взорах смелых

В путь тронулся вчера в немую глубь степей,

Закинув за спины малюток загорелых,

Прижавши их к сосцам цветущих матерей.

Мужья идут пешком вблизи телег скрипучих,

Где семьи скучены, с кинжалом при бедре,

Задумчиво следя цепь облаков летучих,

Умея тайный смысл постигнуть в их игре.

Сверчок, завидев их из глубины зеленой,

Одетых пылью трав, заводит гимн влюбленный.

К бездомным странникам Природа-мать нежней:

Струится светлый ключ из почвы каменистой,

В пустыне стелется ковер цветов душистый —

Для них, читающих во мгле грядущих дней!

Между 1885 и 1893

Мятежник

Разгневанный Ангел, орлом с высоты

Низринувшись, мощной рукою хватает

За чуб нечестивца и грозно вещает:

«Я – ангел-хранитель! Раскаешься ль ты?

Знай: должно любить без гримасы печальной

Убогого, злого, хромого, слепца,

Чтоб вышить из этой любви без конца

Для ног Иисуса ковер триумфальный.

Любовь такова... Полюби же теплей —

И будет блаженство наградой твоей,

Блаженство, которое ввек не наскучит!»

И Ангел добра, прибегая к бичу,

Рукой исполина отступника мучит.

А тот отвечает одно: «Не хочу!»

1898

Великанша

В те дни, когда цвела Природа красотой,

Чудовищных детей в восторгах зачиная, —

Я б жить хотел у ног гигантши молодой,

Как кот изнеженный, ярма забот не зная;

Следить, как, ужасы в забаву превратив,

Растет она душой и зреет мощным станом,

Угадывать страстей бунтующих порыв

В глазах, увлажненных всплывающим туманом.

Величьем форм ее я услаждал бы взор,

По склонам ползал бы ее колен огромных

И в час, когда бы зной, пора желаний томных,

Ее, усталую, по полю распростер,

В тени ее грудей дремал бы я небрежно,

Как у подошвы гор поселок безмятежный.

1901

* * *

Часто с любовью горячей, со страстью мятежной

Рвусь я к тебе, моя милая... Строго,

Властно царит надо мною твой образ... Так нежно

Так беззаветно люблю я, так много!

Столько сказать я тебе, как сестре и как другу,

В эти минуты хочу... Все сердечные раны

Рад обнажить, чтоб развеять туманы,

В сердце смирить беспокойную вьюгу!

Что за дитя – человек!.. Повстречавшись, сурово,

Кратко и холодно мы говорим и порою,

Сами не зная зачем, ядовитое слово

В сердце друг другу вонзаем с тоскою...

Слезы глотая, ломаю я руки...

Муки любви, вы, безумные муки!

1883

* * *

Поэтов нет... Не стало светлых песен,

Будивших мир, как предрассветный звон!

Так горизонт невыносимо тесен,

И так уныл тягучей жизни сон!

И граждан нет... Потоки благородных,

Красивых слов, но... лишь бесплодных слов!

В ненастный день не больше волн холодных

Рокочет у скалистых берегов!

А между тем – все так же небо сине,

Душисты рощи, радужны цветы;

В пучине звезд, в толпе людской, в пустыне

Все столько же бессмертной красоты.

И так же скорбь безмерна, скорбь людская...

.....................................................

30 августа 1896

Семен Надсон

Сонет

В альбом А. К. Ф.

Не мне писать в альбом созвучьями сонета —

Отвык лелеять слух мой огрубелый стих.

Для гимна стройного, для светлого привета

Ни звуков нет в груди, ни образов живых;

Но вам я буду петь... С всеведеньем пророка

Я угадал звезду всходящей красоты

И, ясный свет ее завидя издалека,

На жертвенник ее несу мои цветы.

Примите ж скромный дар безвестного поэта

И обещайте мне не позабыть о том,

Кто первый вам пропел в честь вашего рассвета

И, как покорный жрец, на славные ступени

В священном трепете склонив свои колени,

Богиню увенчал торжественным венком...

1881

* * *

Я не зову тебя, сестра моей души,

Источник светлых чувств и чистых наслаждений,

Подруга верная в мучительной тиши

Ночной бессонницы и тягостных сомнений...

Я не зову тебя, поэзия... Не мне

Твой светлый жертвенник порочными руками

Венчать, как в старину, душистыми цветами

И светлый гимн слагать в душевной глубине.

Пал жрец твой... Стал рабом когда-то гордый

царь...

Цветы увянули... осиротел алтарь...

1881

* * *

Ах, довольно и лжи и мечтаний!

Ты ответь мне, презренье ко мне не тая:

Для кого эти стоны страданий,

Эта скорбная песня моя?

Да, я пальцем не двинул – я лишь говорил.

Пусть то истины были слова,

Пусть я в них, как сумел, перелил,

Как я свято любил,

Как горела в работе за мир голова,

Но что пользы от них? Кто слыхал их – забыл...

1882

Константин Фофанов

Сонет

Горят над землею, плывущие стройно,

Алмазные зерна миров бесконечных.

Мне грустно, хотел бы забыться спокойно

В мечтаниях тихих, в мечтаньях беспечных.

Молиться теперь бы—молиться нет силы;

Заплакать бы надо – заплакать нет мочи —

И веет в душе моей холод могилы,

Уста запеклися и высохли очи.

Уныла заря моей жизни печальной

И отблеск роняет она погребальный

На путь мой, без радости пройденный путь.

И сетует совесть больная невольно...

О, сердце, разбейся! Довольно, довольно!..

Пора бы забыться, пора бы заснуть!

Сонет

Вторую ночь я провожу без сна,

Вторая ночь ползет тяжелым годом.

Сквозь занавесь прозрачную окна

Глядит весна безлунным небосводом.

Плывут мечты рассеянной толпой;

Не вижу я за далью прожитого

Ни светлых дней, взлелеянных мечтой,

Ни шумных бурь, ни мрака голубого.

Там тишина; там мрака даже нет,

Там полусвет, как этот полусвет

Весенней ночи бледной и прекрасной.

И грустно мне, как в первый день любви,

И смутное желание в крови

Тревожит сон души моей бесстрастной.

1880-1887

Сонет

Лучезарные грезы кружат и плывут надо мной;

Сон бежит от очей; жжет холодное ложе меня.

Я окно распахнул: душный воздух тяжел пред грозой,

В белой ночи чуть блещет мерцанье почившего дня.

Дальний лес на лазури темнеет зубчатой стеной,

Пыль дымится вдали, слышен топот тяжелый коня.

Лучезарные грезы плывут и плывут, как волна

за волной...

Опалили огнем, подхватили, как крылья, меня,—

И несут, и несут! Как пловец, утомленный борьбой

С непокорной стихией, весло упускает, стеня,—

В бездне бездн опустил я оковы заботы земной,

Чад раздумья, тревоги и бред отлетевшего дня.

И не знаю – то жизнь ли, смеяся, играет со мной,

Или смерть, улыбаясь, над бездной качает меня?..

1889

Сонет

Когда задумчиво вечерний мрак ложится,

И засыпает мир, дыханье притая,

И слышно, как в кустах росистых копошится

Проворных ящериц пугливая семья;

Когда трещат в лесу костров сухие сучья,

Дрожащим заревом пугая мрачных сов,

И носятся вокруг неясные созвучья,

Как бы слетевшие из сказочных миров;

Когда, надев венки из лилий и фиалок,

Туманный хоровод серебряных русалок

Хохочет над рекой, забрызгав свой убор;

Когда от гордых звезд до скромных незабудок

Все сердце трогает и все пугает взор,—

Смеется грустно мой рассудок.

1891

Сонет

Есть добрые сердца, есть светлые умы,

Они сияют нам, как утра блеск багряный;

В хаосе шумных дел, среди житейской тьмы

Их голоса звучат торжественной осанной.

Уносит вечность всех под мрачный свод гробов,

Но непорочных душ и мысли, и стремленья

Выбрасывает вал сурового забвенья

На берег бытия, как зерна жемчугов.

И вечно между нас их тени дорогие

Блестят, освещены дыханием времен,

И мы, певцы мечты, мы – странники земные,

Мы любим их завет, их вдохновенный сон...

И сладким ужасом их сени гробовые

Тревожит наших струн дрожащий перезвон.

Сонет

Таинственная жрица суеты —

Природа облеклась в блистающие ризы,

Обманчива, как женские капризы,

И ветрена, как первые мечты.

Ей все равно: веселье иль печали;

Борьба иль мир; вражда или любовь

И, вызвав нас из непонятной дали,

В загадочную бездну бросит вновь.

Рожденная из сонного эфира,

Бессмертная в бессмертии Творца —

Она творит и мыслит без конца.

И, странствуя от мира и до мира,

Не требует мгновенного венца

И не творит минутного кумира.

1892

Сонет

Как в глубину души, невинной и прекрасной,

Смотрю я в глубь небесной вышины.

По ней плывут миры толпой согласной,

Как божества рассеянные сны.

И много их, и взором ненасытным

Нельзя мне счесть их светлую толпу,

И полную эфиром первобытным

Не уследить их вечную тропу.

Они взошли случайной чередою,

И смертные глядят на них давно,

Волнуемы загадкой роковою.

И в грустный час, когда в душе темно,

К ним возносясь пытливою мечтою,

Мы просим дать, чего не суждено.

1896

Сонет

Красавицы с безоблачным челом,

Вы снились мне весенними ночами;

Когда душа, объятая мечтами,

Еще спала в неведенье святом.

Мне снились вы веселою толпой

В долине роз, в долине наслажденья,

Когда любовь хранила сновиденья

И стерегла мечтательный покой.

Солгали сны... спустился мрак кругом,

Сомнения мне разум истерзали,—

И меркнет жизнь в тумане роковом.

Но все еще, как отблеск дивной дали,

Красавицы с безоблачным челом,—

Вы снитесь мне, как снилися вначале.

1896

На молитве

Необычайные мечты,—

Невыразимое волненье!

Но кто их знает? Я да ты,

Да разве с нами... Провиденье!

Мгновенье – сон и вечность – сон.

А Человек стоит пред нами...

Но Он – Христос и вечность – Он,

И... с распростертыми руками

На крест Голгофы пригвожден

Мгновеньем, созданным веками!..

1899

Из книги премудрости Иисуса сына Сирахова

* * *

Когда смыкает смертный вежды,

К нему стремятся рои снов;

Их тайны—ложные надежды

И обольщения глупцов.

Смешон, кто бегает за тенью,—

Смешней, кто верит сновиденью;

Оно как лик в кристалле вод:

В нем то же зло и недостатки,

В нем те же муки и загадки,—

Чем сердце наяву живет...

* * *

Бежит волны кипучий гребень,

Поет стремлению хвалу—

И, разбиваясь о скалу,

Приносит ил, песок и щебень.

Не так ли юности порыв

Шумит, бежит, нетерпелив,

Поет хвалу земной отваге...

Но властный опыт разобьет

Его вольнолюбивый ход,

Как жесткий берег – пену влаги.

Сонет

Ничтожный человек любуется природой,

А вкруг него цветет родимая земля

И веют ласково заманчивой свободой

Шумящие леса и мирные поля.

Куда ни кинет взор – все красками полно,

Во всем кипит одно могучее броженье.

Там перлы чудные таит морское дно,

Тут горы ценные стоят в оцепененьи,

Лучами день горит, в ночах покой и нега.

Но, бедный человек, не жди себе ночлега:

Под небом ласковым ночь блещущая зла.

В природе видишь ты богатство, блеск и волю,

Но мало в ней, скупой, найдешь себе на долю:

Лишь крохи скудные с богатого стола.

1887

Федор Сологуб

* * *

Из чаш блистающих мечтания лия,

Качели томные подруги закачали,

От озарений в тень, из тени в свет снуя,

Колыша синевой и белым блеском стали.

По кручам выше туч проходит колея,

Высокий путь скользит над темнотой печали,

И удивляемся, – зачем же мы дрожали?

И знаю, – в полпути угасну ярко я.

По колее крутой, но верной и безгрешной,

Ушел навеки я от суетности внешней.

Спросить я не хочу: – А эта чаша – чья? —

Я горький аромат медлительно впиваю,

Гирлянды тубероз вкруг чаши обвиваю,

Лиловые черты по яспису вия.

21 июня 1919

Из Поля Верлена

Пьеро

Уж не такой, как встарь, мечтавший под луной,

Смешивший прадедов с высокого балкона,

К нам с мертвою свечой, со смехом горше стона

Приходит призраком он, бледный и худой,

И ветром взвеянный среди грозы ночной

В протяжном ужасе цвет блеклый балахона

Подобен савану; уста, как рот дракона,

Который корчится от муки гробовой.

Он белым рукавом, шумящим мягко в мраке,

Как крылья птиц ночных, дает такие знаки,

Что кто б ответить мог мельканьям странным рук?

В пещерах глаз больших таится фосфор, тлея.

Лицо и острый нос для нас еще страшнее,

Мукой осыпаны, как пылью смертных мук.

5 марта 1922

Из Пауля Цеха

Дома глаза раскрыли

Под вечер всяк предмет уже не слеп,

Не стенно-тверд в гонимом полосканье

Часов; приносит ветер с мельниц в зданья

И влагу рос, и призрачность небес.

Дома глаза раскрыли в тишине,

Мосты ныряют вниз в речное ложе,

И на звезду земля опять похожа,

Плывут ладья с ладьею в глубине.

Кусты растут страшилищем большим,

Дрожат вершины, как ленивый дым,

И давний горный груз хотят долины сдвинуть.

А людям надо лица запрокинуть,

Смотреть на серебристый звездный свод,

И каждый пасть готов, как зрелый, сладкий плод.

19—20 декабря 1923

Майская ночь

Не смолкли водоливы. Окна, светло-алы,

Вступают, как фламинго, в лампный океан.

На берегах песчаных к крану жмется кран,

И стены прорастают с трех сторон в каналы.

Убогость шлаков перед трубным лесом прямо

Забыла здесь свирепствовавший взрыв...

Из комнат зазвучал призыв,

В кабак луна глядится, краска срама.

И вдруг однообразно-плоских улиц лик

Громадной надписью горит,

Что апокалиптически гласит:

«Простор на скатах, верфях и валах,

Простор на травах, грядках и кремнях

Для Мая, чей из наших глоток рвется крик!»

21 декабря 1923

* * *

Холодный ветерок осеннего рассвета

Повеял на меня щемящею тоской.

Я в ранний час один на улице пустой.

В уме смятение, вопросы без ответа.

О, если бы душа была во мне согрета

Надеждой на ответ, могучей жаждой света!

Нет и желанья знать загадки роковой

Угрюмый смысл, почти разгаданный судьбой.

Текут события без цели и без смысла,—

Давно я так решил в озлобленном уме,—

Разъединенья ночь над весями повисла,

Бредем невесть куда, в немой и злобной тьме,

И тьмы не озарят науки строгой числа

Ни звучные хвалы в торжественном псалме.

21 февраля 1893

* * *

Влачится жизнь моя в кругу

Ничтожных дел и впечатлений,

И в море вольных вдохновений

Не смею плыть – и не могу.

Стою на звучном берегу,

Где ропщут волны песнопений,

Где веют ветры всех стремлений,

И все чего-то стерегу.

Быть может, станет предо мною,

Одетый пеною морскою,

Прекрасный гость из чудных стран,

И я услышу речь живую

Про все, о чем я здесь тоскую,

Про все, чем дивен океан.

10—12 июля 1896

* * *

Ты незаметно проходила,

Ты не сияла и не жгла.

Как незажженное кадило,

Благоухать ты не могла.

Твои глаза не выражали

Ни вдохновенья, ни печали,

Молчали бледные уста,

И от людей ты хоронилась,

И от речей людских таилась

Твоя безгрешная мечта.

Конец пришел земным скитаньям,

На смертный путь вступила ты

И засияла предвещаньем

Иной, нездешней красоты.

Глаза восторгом загорелись,

Уста безмолвные зарделись,

Как ясный светоч, ты зажглась,

И, как восходит ладан синий,

Твоя молитва над пустыней,

Благоухая, вознеслась.

1 октября 1898

* * *

Воля к жизни, воля к счастью, где же ты?

Иль навеки претворилась ты в мечты?

И в мечтах неясных, в тихом полусне,

Лишь о невозможном возвещаешь мне?

Путь один лишь знаю, – долог он и крут,

Здесь цветы печали бледные цветут,

Умирает без ответа чей-то крик,

За туманом солнце скрыто, – тусклый лик.

Утомленьем и могилой дышит путь,—

Воля к смерти убеждает отдохнуть

И от жизни обещает уберечь.

Холодна и однозвучна злая речь,

Но с отрадой и надеждой внемлю ей

В тишине, в томленьи неподвижных дней.

4 августа 1901

* * *

Безумием окована земля,

Тиранством золотого Змея.

Простерлися пустынные поля,

В тоске безвыходной немея,

Подъемлются бессильно к облакам

Безрадостно-нахмуренные горы,

Подъемлются к далеким небесам

Людей тоскующие взоры.

Влачится жизнь по скучным колеям,

И на листах незыблемы узоры.

Безумная и страшная земля,

Неистощим твой дикий холод,—

И кто безумствует, спасения моля,

Мечтой отчаянья проколот.

19 июня 1902

Словами горькими надменных отрицаний

Я вызвал сатану. Он стал передо мной

Не в мрачном торжестве проклятых обаяний,—

Явился он, как дым, клубящийся, густой.

Я продолжал слова бесстрашных заклинаний,—

И в дыме отрок стал, прекрасный и нагой,

С губами яркими и полными лобзаний,

С глазами, темными призывною тоской.

Но красота его внушала отвращенье,

Как гроб раскрашенный, союзник злого тленья,

И нагота его сверкала, как позор.

Глаза полночные мне вызов злой метали,

И принял вызов я,– и вот, борюсь с тех пор

С царем сомнения и пламенной печали.

* * *

Мудрец мучительный Шакеспеар,

Ни одному не верил ты обману —

Макбету, Гамлету и Калибану.

Во мне зажег ты яростный пожар,

И я живу, как встарь король Леар.

Лукавых дочерей моих, Регану

И Гонерилью, наделять я стану,

Корделии отвергнув верный дар.

В мое труду послушливое тело

Толпу твоих героев я вовлек,

И обманусь, доверчивый Отелло,

И побледнею, мстительный Шейлок,

И буду ждать последнего удара,

Склонясь над вымыслом Шакеспеара.

24 июля 1913

Тойла

* * *

Люблю тебя, твой милый смех люблю,

Люблю твой плач и быстрых слез потоки,

И нежные, краснеющие щеки,—

Но у тебя любви я не молю,

И, может быть, я даже удивлю

Тебя, когда прочтешь ты эти строки.

Мои мечты безумны и жестоки,

И каждый раз, как взор я устремлю

В твои глаза, отравленное жало

Моей тоски в тебя вливает яд.

Не знаешь ты, к чему зовет мой взгляд.

И он страшит, как острие кинжала.

Мою любовь ты злобой назовешь,

И, может быть, безгрешно ты солжешь.

Россия

Еще играешь ты, еще невеста ты.

Ты, вся в предчувствии высокого удела,

Идешь стремительно от роковой черты,

И жажда подвига в душе твоей зардела.

Когда поля твои весна травой одела,

Ты в даль туманную стремишь свои мечты,

Спешишь, волнуешься, и мнешь, и мнешь

цветы,

Таинственной рукой из горнего предела

Рассыпанные здесь, как дар благой тебе.

Вчера покорная медлительной судьбе,

Возмущена ты вдруг, как мощная стихия,

И чувствуешь, что вот пришла твоя пора,

И ты уже не та, какой была вчера,

Моя внезапная, нежданная Россия.

12 марта 1915

Вражий страж

Он стережет враждебный стан.

Бесстрашный воин он и верный.

В полях колышется туман.

Часы скользят чредою мерной.

Разведать путь приказ мне дан.

Крадусь во мгле болотной и пещерной,

Где запах злой, тяжелый, серный.

Ползу, как змей угарных стран.

Вот близок он. Стоит. Заслышал шорох.

Я весь прилег к земле, в траву я вник.

Я вижу блеск луны на вражьих взорах,

Усы колючие и серый воротник.

Вот успокоился. Идет. Сейчас он ляжет.

Но что пред смертью он мне скажет?

* * *

Из чаш блистающих мечтания лия,

Качели томные подруги закачали,

От озарений в тень, из тени в свет снуя,

Колыша синевой и белым блеском стали.

По кручам выше туч проходит колея.

Высокий путь скользит над темнотой печали,

И удивляемся,– зачем же мы дрожали?

И знаю, – в полпути угасну ярко я.

По колее крутой, но верной и безгрешной,

Ушел навеки я от суетности внешней.

Спросить я не хочу: – А эта чаша – чья? —

Я горький аромат медлительно впиваю,

Гирлянды тубероз вкруг чаши обвиваю,

Лиловые черты по яспису вия.

Сонет триолетно-актавный

Нисходит милая прохлада,

В саду не шелохнется лист,

Простор за Волгой нежно-мглист

Нисходит милая прохлада

На задремавший сумрак сада,

Где воздух сладостно-душист.

Нисходит милая прохлада,

В саду не шелохнется лист.

В душе смиряется досада,

И снова облик жизни чист,

И вновь душа беспечно рада,

Как будто соловьиный свист

Звучит в нерукотворном храме,

Победное колебля знамя.

19 июля 1920

* * *

Обнаженный царь страны блаженной,

Кроткий отрок, грозный властелин,

Красотой сияя нерастленной,

Над дремотной скукою равнин,

Над податливостью влажных глин,

Над томленьем тусклой жизни пленной

Он вознесся в славе неизменной,

Несравненный, дивный, он один.

Блещут яхонты, рубины, лалы

В диадеме на его кудрях,

Два огня горят в его очах,

И уста его, как вишни, алы.

У него в руках тяжелый меч

И в устах пленительная речь.

24 июля 1920

Ольга Чюмина

Умирающая художница

Памяти М. Башкирцевой

1

Охвачена минутным забытьем,

Покоилась она – белее лилий

И ландышей, что в комнате кругом

Свой аромат чарующий струили...

С ее лица та скорбная черта,

Что говорит о муках затаенных,

Сомнениях и о ночах бессонных,—

Изгладилась, и бледные уста

Раскрылися улыбкою счастливой,

Как будто ей счастливый снился сон,

И светлый ум, тревожный и пытливый,

Сомненьями так часто удручен,—

На все нашел ответ и разрешенье,

И за борьбой пришло успокоенье...

2

Вокруг нее – ее созданий ряд:

Ряды картин, начатые творенья,

Где с полотна на зрителя глядят

Ее идей живые воплощенья.

От мелких драм из жизни бедняков,

Записанных и схваченных с натуры,

Где все живет: и лица и фигуры

И говорит красноречивей слов,

До чудных сцен евангельских преданий

Иль эпопеи Рима роковой

И Греции: весь цикл ее созданий —

Все истиной проникнуто одной.

«Святые жены», «Цезарь», «Навзикая»...

Повсюду – мысль, везде – душа живая.

3

И снится ей: опасность далека

И снова грудь больная дышит смело.

Работать! Жить! Ведь жизнь так коротка,

Так коротка, а в ней так много дела!

Ужели же не суждено облечь

Ей в образы задуманное ею?

Ужель оно погибнет вместе с нею?

И ей восторг не суждено зажечь

В сердцах людей, чтоб, глядя на творенья

Художницы, мог каждый оценить,

Постигнуть мог душою их значенье

И вместе с ней и мыслить, и любить?..

Как? Умереть? Когда желаешь страстно

Творить и жить, и жизнь сама прекрасна!

4

Со стоном вдруг очнулася она!

Как тяжело! Как ноет грудь больная!

Сомненья нет: она осуждена

И близится минута роковая...

Так все любить: природу и людей,

Искусство, жизнь, и тишину, и грозы,

И смех, и грусть, и радости, и слезы,

Сиянье дня, безмолвие ночей —

И – умереть!.. Кто плачет? Кто, рыдая,

Склонился к ней? Не надо! До конца

Она, ни в чем себе не изменяя,

Увидит смерть с решимостью борца,

И не «рабом лукавым и ленивым»

Перед судом предстанет справедливым...

1889

Сонет

Певцы прекрасного, туман сомнений мрачных

Для вас не затемнил кастальских вод хрусталь.

В струях поэзии холодных и прозрачных

Не скрыли вы заветную печаль.

Для вас крушений нет и нет огней маячных,

Утесы грозные пугают вас едва ль,

И вы с доверчивой улыбкой новобрачных

Глядите пред собой в заманчивую даль.

Картину знаю я: тюремный двор сырой...

Он кажется еще мрачней и неприютней

В холодном сумраке; вечернею порой

Присел в углу его певец беспечный с лютней,

И там, где мрак и смерть и камень, и чугун,

Он сыплет золото своих певучих струн.

Из крымских набросков

2.Notturno

Ночною тьмой оделись дали,

И капли редкие дождя,

Сухую почву бороздя,

Почти бесшумно упадали,

И Одалар с Медведь-горой

Как бы закутались чадрой.

Царила тишь волшебной сказки;

Лишь теплый ветер, полный ласки,

Разгоряченного лица

Касался нежно и несмело,

А море, море без конца

Во тьме незримое шумело,—

И плеск дождя, и шум валов —

Звучали песнею без слов.

Вячеслав Иванов

Золотые завесы

Di pensier in pensier,

di monte in monte

Mi guida Amor...

Petrarca[6]

I

Лучами стрел Эрот меня пронзил,

Влача на казнь, как связня Севастьяна;

И расточа горючий сноп колчана,

С другим снопом примчаться угрозил.

Так вечный сон мой жребий отразил

В зеркальности нелживого обмана...

И стал я весь одна живая рана;

И каждый луч мне в сердце водрузил

Росток огня, и корнем врос тягучим,

И я расцвел – золотоцвет мечей —

Одним из солнц; и багрецом текучим

К ногам стекла волна моих ключей...

Ты погребла в пурпурном море тело,

И роза дня в струистой урне тлела.

II

Сон развернул огнеязычный свиток:

Сплетясь, кружим – из ярых солнц одно —

Я сам и та, чью жизнь с моей давно

Плавильщик душ в единый сплавил слиток.

И мчась, лучим палящих сил избыток;

И дальнее расторг Эрот звено,—

И притяженной было суждено

Звезде лететь в горнило страстных пыток.

Но вихрь огня тончайших струн венцом

Она, в эфире тая, облачала,

Венчала нас Сатурновым кольцом.

И страсть трех душ томилась и кричала, —

И сопряженных так, лицо с лицом,

Метель миров, свивая, разлучала.

III

Во сне предстал мне наг и смугл Эрот,

Как знойного пловец Архипелага.

С ночных кудрей текла на плечи влага;

Вздымались перси; в пене бледный рот...

«Тебе слугой была моя отвага,

Тебе, – шепнул он, – дар моих щедрот:

В индийский я нырнул водоворот,

Утешного тебе искатель блага».

И, сеткой препоясан, вынул он

Жемчужину таинственного блеска.

И в руку мне она скатилась веско...

И схвачен в вир, и бурей унесен,

Как Паоло, с тобой, моя Франческа,

Я свил свой вихрь. Кто свеял с вежд

мой сон?

IV

Таинственная светится рука

В девических твоих и вещих грезах,

Где птицы солнца на янтарных лозах

Поют гроздий сок, примчась издалека,—

И тени белых конниц – облака —

Томят лазурь в неразрешенных грозах,

И пчелы полдня зыблются на розах

Тобой недоплетенного венка...

И в сонной мгле, что шепчет безглагольно,

Единственная светится рука

И держит сердце радостно и больно.

И ждет, и верит светлая тоска,

И бьется сердце сладко-подневольно,

Как сжатая теснинами река.

V

Ты в грезе сонной изъясняла мне

Речь мудрых птиц, что с пеньем отлетели

За гроздьем – в пищу нам, мы ж на постели

Торжественной их ждали в вещем сне.

Эфирных тел в божественной метели

Так мы скитались, вверя дух волне

Бесплотных встреч, – и в легкой их стране

Нас сочетал Эрот, как мы хотели.

Зане единый предизбрали мы

Для светлого свиданья миг разлуки:

И в час урочный из священной тьмы

Соединились видящие руки

И надо мной таинственно возник

Твой тихий лик, твой осветленный лик.

VI

Та, в чьей руке златых запруд ключи,

Чтоб размыкать волшебные Пактолы;

Чей видел взор весны недольней долы

И древних солнц далекие лучи;

Чью розу гнут всех горних бурь Эолы,

Чью лилию пронзают все мечи,—

В мерцании Сивиллиной свечи

Душ лицезрит сплетенья и расколы.

И мне вещала: «Сердце! рдяный сад,

Где Тайная над белым покрывалом

Живых цветов вздыхает теплый яд!..

Ты с даром к ней подходишь огнеалым

И шепчешь заговор: кто им заклят,

Ужален тот любви цветущим жалом».

VII

Венчанная крестом лучистым лань,—

Подобие тех солнечных оленей,

Что в дебрях воззывал восторг молений,—

Глядится так сквозь утреннюю ткань

В озерный сон, где заревая рань

Купает жемчуг первых осветлений,—

Как ты, глядясь в глаза моих томлений,

Сбираешь умилений светлых дань,

Росу любви в кристаллы горних лилий

И сердцу шепчешь: «Угаси пожар!

Довольно полдни жадный дол палили... »

И силой девственных и тихих чар

Мне весть поет твой взор золотокарий

О тронах ангельских и новой твари.

VIII

Держа в руке свой пламенник опасный,

Зачем, дрожа, ты крадешься. Психея, —

Мой лик узнать? Запрет нарушить смея,

Несешь в опочивальню свет напрасный?

Желаньем и сомнением болея,

Почто не веришь сердца вести ясной,—

Лампаде тусклой веришь? Бог прекрасный —

Я пред тобой, и не похож на змея.

Но светлого единый миг супруга Ты видела...

Отныне страстью жадной

Пронзенная с неведомою силой,

Скитаться будешь по земле немилой,

Перстами заградив елей лампадный,

И близкого в разлуке клича друга.

IX

Есть мощный звук: немолчною волной

В нем море Воли мается, вздымая

Из мертвой мглы все, что Мара и Майя

И в маревах мерцает нам – Женой.

Уст матерних в нем музыка немая,

Обманный мир, мечтаний мир ночной...

Есть звук иной: в нем вир над глубиной

Клокочет, волн гортани разжимая.

Два звука в Имя сочетать умей;

Нырни в пурпурный вир пучины южной,

Где в раковине дремлет день жемчужный;

Жемчужину схватить рукою смей,—

И пред тобой, светясь, как Афродита,

В морях горит – Сирена Маргарита.

X

Ad Lydiam[7]

Змеи ли шелест, шепот ли Сивиллы,

Иль шорох осени в сухих шипах,—

Твой ворожащий стих наводит страх

Присутствия незримой вещей силы...

По лунным льнам как тени быстрокрылы!

Как степь звенит при алчущих звездах!

Взрывает вал зыбучей соли прах,—

И золот-ключ – на дне живой могилы!..

Так ты скользишь, чужда веселью дев,

Замкнувшей на устах любовь и гнев,

Глухонемой и потаенной тенью,—

Глубинных и бессонных родников

Внимая сердцем рокоту и пенью,—

Чтоб вдруг взрыдать про плен земных оков!

XI

Ad Lydiam

Что в имени твоем пленит?

Игра ль Лидийских флейт разымчивых, и лики

Плясуний-дев? Веселий жадных клики —

Иль в неге возрыдавшая печаль?

Не солнц ли, солнц недвижных сердцу жаль?

И не затем ли так узывно-дики

Тимпан и систр, чтоб заглушить улики

Колеблемой любви в ночную даль?..

И светочи полночные колышут

Багряным полохом родные сны,

И волны тканей теплой миррой дышат...

А из окрестной горной тишины

Глядят созвездий беспристрастных очи,

Свидетели и судьи страстной ночи.

XII

Как в буре мусикийский гул Гандарв,

Как звон струны в безмолвьи полнолуний,

Как в вешнем плеске клик лесных вещуний,

Иль Гарпий свист в летейской зыби лавр,—

Мне Память вдруг, одной из стрел-летуний

Дух пронизав уклончивей, чем Парф,

Разящий в бегстве,– крутолуких арф

Домчит бряцанье и, под систр плясуний,

Псалмодий стон,– когда твой юный лик,

Двоясь волшебным отсветом эонов,

Мерцает так священственно-велик,

Как будто златокрылый Ра пилонов

Был твой пестун, и пред царевной ник

Челом народ бессмертных фараонов.

XIII

Клан пращуров твоих взрастил Тибет,

Твердыня тайн и пустынь чар индийских,

И на челе покорном – солнц буддийских

Напечатлел смиренномудрый свет.

Но ты древней, чем ветхий их завет.

Я зрел тебя, средь оргий мусикийских,

Подъемлющей, в толпе рабынь нубийских,

Навстречу Ра лилеи нильский цвет.

Пяти веков не отлетели сны,

Как деву-отрока тебя на пире

Лобзал я в танце легкой той Весны,

Что пел Лоренцо на тосканской лире:

Был на тебе сапфиром осиян,

В кольчуге золотых волос, тюрбан.

XIV

В слиянных снах, смыкая тело с телом,

Нам сладко реять в смутных глубинах

Эфирных бездн, иль на речных волнах,

Как пена, плыть под небом потемнелым.

То жаворонком в горних быстринах,

То ласточкой по мглам отяжелелым —

Двоих Эрот к неведомым пределам

На окрыленных носит раменах...

Однажды въяве Музой ясноликой

Ты тела вес воздушный оперла

Мне на ладонь: с кичливостью великой

Эрот мне клекчет клекотом орла:

«Я в руку дал тебе державной Никой —

Ее, чьи в небе – легких два крыла!»

XV

Разлукой рок дохнул. Мой алоцвет

В твоих перстах осыпал, умирая,

Свой рдяный венчик. Но иного рая

В горящем сердце солнечный обет

Цвел на стебле. Так золотой рассвет

Выводит день, багрянец поборая,

Мы розе причащались, подбирая

Мед лепестков, и горестных примет

Предотвращали темнею угрозу,—

Паломники, любовь, путей твоих,—

И ели набожно живую розу...

Так ты ушла. И в сумерках моих,—

Прощальный дар,– томительно белея,

Благоухает бледная лилея.

XVI

Когда уста твои меня призвали

Вожатым быть чрез дебрь, где нет дорог,

И поцелуй мне стигмы в руку вжёг,—

Ты помнишь лик страстной моей печали...

Я больше мочь посмел, чем сметь я мог...

Вдруг ожили свирельной песней дали;

О гроздиях нам птицы щебетали;

Нам спутником предстал крылатый бог.

И след его по сумрачному лесу

Тропою был, куда на тайный свет

Меня стремил священный мой обет.

Так он, подобный душ вождю, Гермесу, —

Где нет путей и где распутий нет,—

Нам за завесой раздвигал завесу.

XVII

Единую из золотых завес

Ты подняла пред восхищенным взглядом,

О Ночь-садовница! и щедрым садом

Раздвинула блужданий зыбкий лес.

Так, странствуя из рая в рай чудес,

Дивится дух нечаянным отрядом,

Как я хмелен янтарным виноградом

И гласом птиц, поющих: «Ты воскрес».

Эрот с небес, как огнеокий кречет,

Упал в их сонм, что сладко так певуч;

Жар-Птицы перья треплет он и мечет.

Одно перо я поднял; в золот-ключ

Оно в руке волшебно обернулось...

И чья-то дверь послушно отомкнулась.

Жертва агнчая

Есть агница в базальтовой темнице

Твоей божницы, жрец! Настанет срок:

В секире вспыхнет отблеском восток,

И белая поникнет в багрянице.

Крылатый конь и лань тебя, пророк,

В зарницах снов влекут на колеснице:

Поникнет лань, когда «Лети!» вознице

Бичами вихря взвизгнет в уши Рок.

Млеко любви и желчь свершений черных

Смесив в сосудах избранных сердец,

Бог две души вдохнул противоборных

В тебя, пророк,– в тебя, покорный жрец!

Одна влечет,– другая не дерзает:

Цветы лугов, приникнув, лобызает.

Appolini[8]

Когда вспоит ваш корень гробовой

Ключами слез Любовь, и мрак – суровый,

Как Смерти сень,– волшебною дубровой,

Где Дант блуждал, обстанет ствол живой.

Возноситесь вы гордой головой,

О Гимны, в свет, сквозя над мглой багровой

Синеющих долин, как лес лавровый,

Изваянный на тверди огневой.

Под хмелем волн, в пурпуровой темнице,

В жемчужнице-слезнице горьких лон,

Как перлы бездн, родитесь вы – в гробнице.

Кто вещих Дафн в эфирный взял полон,

И в лавр одел, и отразил в кринице

Прозрачности бессмертной?.. Аполлон!

Материнство

I

Благословенная в женах,

Доколе Мать не воспоила

Лежащего Эммануила

В благоприимных пеленах, —

Едва знаменовался в снах,

Сходивших на долину ила,

Где семена богов струила

Река на медленных волнах,

С Младенцем лик Богини темный.

О Многогрудой, Неистомной

Эфесский возвещал кумир:

«Всем чадам жизни млеком хлыну!» —

И света тайн не видел мир

В жене, сосцы простершей сыну.

II

Земля мужей звала, нага,

И семенем Семелы тлела.

Вся в неге млечной нива млела:

Небесный бык склонял рога.

Где топчет ярых дев нога,

Струя обилия белела;

Грудь Афоманта тяжелела:

Богатство смыло берега.

О, преизбыток – и томленье

Зачатий тщетных!..

Но моленье Услышано: ты понесла

Дар вожделенный, плод нетленный —

И над Младенцем замерла

Улыбкою богоявленной.

III

Всем посвящения венцы

Нам были розданы; и свиток

Прочитан всем,– и всем напиток

Летейский поднесли жрецы.

В дверь Лабиринта все пловцы

Вошли с клубком заветных ниток.

Всем упоительный избыток

Струили нежные сосцы!

Еще в отчизне темнолонной

Душой блуждает полусонной,

С улыбкой материнских губ,

Ладьи владелец колыбельной...

Но млеко—хмель; и гостю люб

Земли Забвенья зов свирельный,

IV

Глухой певцом владеет хмель;

Неволит душу вдохновенье.

Тиран, отъемлющий забвенье,

Сошел мутить ее купель.

И с неприступного досель

Покров срывает дерзновенье;

И потрясает откровенье

Его вместившую скудель...

Внемли живого сердца ропот:

Как повторю я страшный шепот,

Что Тайна вечная – нежна?

Скажу ль геенне душ мятежной,

Как розой боль цветет одна?..

Но голос: «Пой о Тайне нежной!»

V

Строй лиры пленной приневоль,

О Матерь, к песне неизбежной!

Не ты ль учила Тайне нежной

Того, кто «Господи, доколь?» —

Стенал, взирая на юдоль

Земной судьбины безнадежной,—

Чтоб он познал, по тайне смежной,

Что значит в Боге Смерть и Боль?..

Как двойственна душа магнита,

Так Плоти Страсть с Могилой слита,

С Рожденьем – Скорбь. Ее святя,

Постигнешь, чем страданье будет.

Иль муки всей, родив дитя,

От счастья мать не позабудет?

VI

Ты, Мать, забыла ль острия

Семи мечей, когда загробный

Родился Свет из тьмы утробной

Тридневного небытия?..

Не Тайна ль нежная твоя,

Земля взрастила воле злобной

Распятья крест? Горою Лобной

Свернулась не твоя ль змея?..

Так и Голгофа, братья, – роды

Многострадальные Природы,

Дабы созрел на Древе Плод!

И Плоть на Древе – роженица.

И млеко – крови смесь и вод.

И повивальник – плащаница.

VII

Добро пред Богом – свет и тень,

И ночь и день. Но зло в стихиях

И в огненных иерархиях —

Себе довлеющая лень.

Отвергший Голубя ступень

В ползучих наречется Змиях.

Душа, сиявшая в Мариях,

Ты внидешь Марфой в Божью сень!

Что медлит бытия совлечься,

Чтоб новой плотию облечься,

Тем овладеет Сатана.

Но нет в мирах души недужной,

Чем в коей Вечная Жена

Мнит жизнь родить собой, безмужней.

Истолкование сна, представившего спящему змею с женскою головой в соборе Парижской богоматери

Георгию Чулкову

Ущербный серп, что слева роковою

Угрозою над путником висит,

Схвати, как жнец, десницей – сон гласит —

И цвет змеи скоси косой кривою.

И яд кровей из выи оросит,

Разбрызнутый замершей головою,

Недужного тебя росой живою

И древних глыб глаголы воскресит.

Над сонмом душ содвинул взор Медузы

Немых громад – осанн застывших – узы;

Химерами окаменели львы.

Всклубился мрак над кольцами безглавой;

Но хлынет блеск недольней синевы:

Жена грядет, одета светлой славой.

Из цикла «Деревенские гостиные»

II. Лога и жнивья

М. А. Бородаевской

I

Я полюбил оазис ваш дубовый,

В кольце лугов, средь пашни черноземной,

С усадьбою в тиши его укромной,

Где ввечеру пустынно кличут совы.

И мнилось мне: когда, как щит багровый,

Над пожнивом рудым луны огромной

Повиснет медь,– богов дубровой темной

Он кругозор переграждал лиловый.

Я полюбил скирды, овин и гумна,

Когда зари в мерцаньи усыпленном

Дубы черней и розовей солома;

И семьи жниц скользят в тени бесшумно,

Мелькнул табун, а за двором зеленым

Белеются во мгле колонки дома.

III. Дружественные тени

Валериану Бородаевскому

I

Последние села мелькнули домы;

Меж тростников прозолотился плес;

И глуше гул катящихся колес

И дробь копыт в лугах волшебной дремы.

Той тишине казались незнакомы

Истомы дня. Легко, как облак рос,

Беспамятство... Бурьяном двор зарос.

И темные раскрылись нам хоромы.

Сон сторожкий спугнуть боялись мы.

Цветок манил, как склеп тепла и тьмы,

Где темных душ кружился ладан сладкий.

Ель каждая дрожала там струной.

Пруд теплился. И тонкий хлад, украдкой,

Нас догонял, как проводник ночной.

Другу поэту

Юрию Верховскому

Молчал я, брат мой, долго; и теперь,

Струнами овладев, бряцаю мало.

Как было петь? Единому внимало

Все существо веленью: «виждь и верь!»

Завеса тронулась; разверзлась Дверь —

И Таинство вселенское предстало.

Я созерцал иных времен начало

И слышал голос: «храм и двор измерь...»

Века прошли с предлетней нашей встречи

И в миг один, как хартия, свились.

От звезд недавних – о, как мир далече!

В эфир иной мы вдруг перенеслись,

Себя самих вчерашние предтечи...

Хочу пророчить; Муза мне: «молись!»

Таежник

Стих связанный, порывистый и трудный,

Как первый взлет дерзающих орлят,

Как сердца стук под тяжестию лат,

Как пленный ключ, как пламенник подспудный,

Мятежный пыл, рассудок безрассудный,

Усталый лик; тревожно-дикий взгляд,

Надменье дум, что жадный мозг палят,

И голод тайн и вольности безлюдной...

Беглец в тайге, безнорный зверь пустынь.

Безумный жрец, приникший бранным слухом

К земле живой и к немоте святынь,

К полуночи зажженных страшным духом.

Таким в тебе, поэт, я полюбил

Огонь глухой и буйство скрытых сил.

1905

* * *

Весь исходив свой лабиринт душевный,

Увидел я по-прежнему светло

Плывущий в небе Солнца челн полдневный

И звездное Урании чело.

И возжелал я вспомнить лад напевный

И славить мир. Но сердце берегло

Свой талисман, мне вверенный царевной, —

Дар Ариаднин: Имя и Число.

И как таят невесту под фатою,

Загадочной одел я красотою,

Как ризой ночи, светоносный стих, —

Пока детей играющих не встретил,

Поющих звонко славу тайн моих:

С тех пор пою, как дети, прост и светел.

1917

Зимние сонеты

1

Скрипят полозья. Светел мертвый снег.

Волшебно лес торжественный заснежен

Лебяжьим пухом свод небес омрежен

Быстрей оленя туч подлунных бег.

Чу, колокол поет про дальний брег...

А сон полей безвестен и безбрежен...

Неслежен путь, и жребий неизбежен,

Святая ночь, где мне сулишь ночлег?

И вижу я, как в зеркале гадальном,

Мою семью в убежище недальном,

В медвяном свете праздничных огней.

И сердце, тайной близостью томимо,

Ждет искорки средь бора. Но саней

Прямой полет стремится мимо, мимо.

2

Незримый вождь глухих моих дорог,

Я подолгу тобою испытуем

В чистилищах глубоких, чей порог

Мы жребием распутья именуем.

И в гордости гасимой вот итог:

В узилищах с немилым я связуем,

Пока к тому, кого любить не мог,

Не подойду с прощеным поцелуем.

Так я бежал суровыя зимы:

Полуденных лобзаний сладострастник,

Я праздновал с Природой вечный праздник.

Но кладбище сугробов, облак тьмы

И реквием метели ледовитой

Со мной сроднил наставник мой сердитый.

3

Зима души. Косым издалека

Ее лучом живое солнце греет,

Она ж в немых сугробах цепенеет,

И ей поет метелицей тоска.

Охапку дров свалив у камелька,

Вари пшено, и час тебе довлеет;

Потом усни, как все дремой коснеет...

Ах, вечности могила глубока!

Оледенел ключ влаги животворной,

Застыл родник текучего огня.

О, не ищи под саваном меня!

Свой гроб влачит двойник мой, раб покорный,

Я ж истинный, плотскому изменя,

Творю вдали свой храм нерукотворный.

4

Преполовилась темная зима.

Солнцеворот, что женщины раденьем

На высотах встречали, долгим бденьем

Я праздную. Бежит очей дрема.

В лес лавровый холодная тюрьма

Преобразилась Музы нисхожденьем;

Он зыблется меж явью и виденьем,

И в нем стоит Небесная сама.

«Неверный! – слышу амброзийный шепот. —

Слагался ль в песнь твой малодушный ропот?

Ты остовом ветвистым шелестел

С останками листвы сухой и бурой,

Как дуб под снегом; ветр в кустах свистел;

А я в звездах звала твой взгляд понурый».

5

Рыскучий волхв, вор лютый, серый волк,

Тебе во славу стих слагаю зимний!

Голодный слышу вой. Гостеприимней

Ко мне земля, людской добрее толк.

Ты ж ненавидим. Знает рабий долг

Хозяйский пес. Волшебней и взаимней,

Дельфийский зверь, пророкам Полигимний

Ты свой, доколь их голос не умолк.

Близ мест, где челн души с безвестных взморий

Причалил и судьбам я вверен был,

Стоит на страже волчий вождь, Егорий.

Протяжно там твой полк, шаманя, выл;

И с детства мне понятен зов унылый

Бездомного огня в степи застылой.

6

Ночь новолунья. А мороз, лютей

Медведицы, певцу надежд ответил,

Что стуж ущерб он с Музой рано встретил,

Беспечных легковернее детей.

Не сиротеет вера без вестей;

Немолчным дух обетованьем светел,

И в час ночной, чу, возглашает петел

Весну, всех весен краше и святей.

Звук оный трубный, тот, что отворяет

Последние затворы зимних врат,

Твой хриплый гимн, вождь утра, предваряет.

И, полночь пережившее утрат,

Биеньем тайным сердце ускоряет

Любимых на лицо земли возврат.

7

Как месячно и бело на дорогах,

Что смертной тенью мерит мой двойник.

Меж тем как сам я, тайный ученик,

Дивясь, брожу в Изидиных чертогах.

И мнится, здешний, я лежу на дрогах,

Уставя к небу мертвый, острый лик:

И черных коней водит проводник

Пустынных гор в оснеженных отрогах.

И, движась рядом, поезд теневой

По белизне проходит снеговой;

Не вычерчен из мрака лишь вожатый,

Как будто, сквозь него струясь, луна

Лучи слила с зарею розоватой,

И правит путь Пресветлая Жена.

8

Худую кровлю треплет ветр, и гулок

Железа лязг и стон из полутьмы.

Пустырь окрест под пеленой зимы,

И кладбище сугробов – переулок.

Час неурочный полночь для прогулок

По городу, где, мнится, дух чумы

Прошел, и жизнь пустой своей тюрьмы

В потайный схоронилась закоулок.

До хижины я ноги доволок,

Сквозь утлые чьи стены дует вьюга,

Но где укрыт от стужи уголок.

Тепло в черте магического круга;

На очаге клокочет котелок,

И светит Агни, как улыбка друга.

9

Твое именованье – Сиротство,

Зима, Зима! Твой скорбный строй – унылость.

Удел – богов глухонемых немилость.

Твой лик – с устами сжатыми вдовство.

Там, в вышних ночи, славы торжество,

Превыспренних бесплотных легкокрылость.

Безвестье тут, беспамятство, застылость,

А в недрах – Солнца, Солнца рождество!

Меж пальцев алавастровых лампада

Психеи зябкой теплится едва.

Алмазами играет синева.

Грозя, висит хрустальная громада.

Под кров спасайся, где трещат дрова,

Жизнь темная, от звездных копий хлада!

10

Бездомных, боже, приюти! Нора

Потребна земнородным и берлога

Глубокая. В тепло глухого лога

И зверя гонит зимняя пора.

Не гордых сил привольная игра —

За огонек востепленный тревога

В себе и в милом ближнем – столь убога

Жизнь и любовь. Но все душа бодра.

Согрето тело пламенем крылатым,

Руном одето мягким и косматым,

В зверином лике весел человек, —

Скользит на лыжах, правит бег олений.

Кто искру высек, – сам себя рассек

На плоть и дух – два мира вожделений.

11

Далече ухнет в поле ветр ночной

И теплым вихрем, буйный, налетает:

Не с островов ли гость, где обитает

На запад солнца взятых сонм родной?

Довременной бушует он весной,

Острог зимы в его дыханье тает.

И сторожким копытом конь пытает

На тонкой переправе лед речной.

Февральские плывут в созвездьях

Рыбы, Могильные лучом пронзают глыбы,

Волнуют притяженьем область душ.

Закон их своенравен, свычай шалый:

Вчера все стыло в злобе лютых стуж, —

Синеет в пятнах дол наутро талый.

12

То жизнь – иль сон предутренний, когда

Свежеет воздух, остужая ложе,

Озноб крылатый крадется по коже

И строит сновиденье царство льда?

Обманчива явлений череда:

Где морок, где существенность, о боже?

И явь и греза – не одно ль и то же?

Ты – бытие; но нет к тебе следа.

Любовь – не призрак лживый: верю, чаю!..

Но и в мечтанье сонном я люблю,

Дрожу за милых, стражду, жду, встречаю...

В ночь зимнюю пасхальный звон ловлю,

Стучусь в гроба и мертвых тороплю,

Пока себя в гробу не примечаю.

Декабрь 1919 – февраль 1920

Римские сонеты

1

Вновь, арок древних верный пилигрим,

В мой поздний час вечерним «Аvе, Rоmа»[9]

Приветствую, как свод родного дома,

Тебя, скитаний пристань, вечный Рим.

Мы Трою предков пламени дарим;

Дробятся оси колесниц меж грома

И фурий мирового ипподрома:

Ты, царь путей, глядишь, как мы горим.

И ты пылал и восставал из пепла,

И памятливая голубизна

Твоих небес глубоких не ослепла.

И помнит в ласке золотого сна,

Твой вратарь кипарис, как Троя крепла,

Когда лежала Троя сожжена.

2

Держа коней строптивых под уздцы,

Могучи пылом солнечной отваги

И наготою олимпийской наги,

Вперед ступили братья-близнецы.

Соратники квиритов и гонцы

С полей победы, у Ютурнской влаги,

Неузнаны, явились (помнят саги)

На стогнах Рима боги-пришлецы.

И в нем остались до скончины мира.

И юношей огромных два кумира

Не сдвинулись тысячелетья с мест.

И там стоят, где стали изначала, —

Шести холмам, синеющим окрест,

Светить звездой с вершины Квиринала.

3

Пел Пиндар, лебедь: «Нет под солнцем блага

Воды милей». Бежит по жилам Рима,

Склоненьем акведуков с гор гонима,

Издревле родников счастливых влага.

То плещет звонко в кладезь саркофага;

То бьет в лазурь столбом и вдаль, дробима,

Прохладу зыблет; то, неукротима,

Потоки рушит с мраморного прага.

Ее журчаньем узкий переулок

Волшебно оживлен, и хороводы

Окрест ее ведут морские боги:

Резец собрал их. Сонные чертоги

Пустынно внемлют, как играют воды

И сладостно во мгле их голос гулок.

4

Окаменев под чарами журчанья

Бегущих струй за полные края,

Лежит полузатоплена ладья;

К ней девушек с цветами шлет Кампанья.

И лестница, переступая зданья,

Широкий путь узорами двоя,

Несет в лазурь двух башен острия

И обелиск над площадью ди Спанья.

Люблю домов оранжевый загар

И людные меж старых стен теснины,

И шорох пальм на ней в полдневный жар;

А ночью темной вздохи каватины

И под аккорды бархатных гитар

Бродячей стрекотанье мандолины.

5

Двустворку на хвостах клубок дельфиний

Разверстой вынес; в ней растет Тритон,

Трубит в улиту; но не зычный тон —

Струя лучом пронзает воздух синий.

Средь зноя плит, зовущих облак пиний,

Как зелен мха на демоне хитон!

С природой схож резца старинный сон

Стихийною причудливостью линий.

Бернини, – снова наш, твоей игрой

Я веселюсь, от Четырех фонтанов

Бредя на Пинчьо памятной горой,

Где в келью Гоголя входил Иванов,

Где Пиранези огненной иглой

Пел Рима грусть и зодчество Титанов.

6

Через плечо слагая черепах,

Горбатых пленниц, на мель плоской вазы,

Где брызжутся на воле водолазы,

Забыв, неповоротливые, страх,

Танцуют отроки на головах

Курносых чудищ. Дивны их проказы:

Под их пятой уроды пучеглазы

Из круглой пасти прыщут водный прах.

Их четверо резвятся на дельфинах.

На бронзовых то голенях, то спинах

Лоснится дня зелено-зыбкий смех.

И в этой неге лени и приволий

Твоих ловлю я праздничных утех,

Твоих, Лоренцо, эхо меланхолий.

7

Спит водоем осенний, окроплен

Багрянцем нищим царственных отрепий.

Средь мхов и скал муж со змеей, Асклепий,

Под аркою глядит на красный клен.

И синий свод, как бронзой, окаймлен

Убранством сумрачных великолепий

Листвы, на коей не коснели цепи

Мертвящих стуж, ни снежных блеск пелен.

Взирают так с улыбкою печальной

Блаженные на нас, как на платан

Увядший солнце. Плещет звон хрустальный:

Струя к лучу стремит зыбучий стан.

И в глади опрокинуты зеркальной

Асклепий, клен, и небо, и фонтан.

8

Весть мощных вод и в веянье прохлады

Послышится, и в их растущем реве.

Иди на гул: раздвинутся громады,

Сверкнет царица водометов, Треви.

Сребром с палат посыплются каскады;

Морские кони прянут в светлом гневе;

Из скал богини выйдут, гостье рады,

И сам Нептун навтречу Влаге-Деве.

О, сколько раз, беглец невольный Рима,

С молитвой о возврате в час потребный

Я за плечо бросал в тебя монеты!

Свершались договорные обеты:

Счастливого, как днесь, фонтан волшебный,

Ты возвращал святыням пилигрима.

9

Пью медленно медвяный солнца свет,

Густеющий, как долу звон прощальный;

И светел дух печалью беспечальной,

Весь полнота, какой названья нет.

Не медом ли воскресших полных лет

Он напоен, сей кубок дня венчальный?

Не Вечность ли свой перстень обручальный

Простерла Дню за гранью зримых мет?

Зеркальному подобна морю слава

Огнистого небесного расплава,

Где тает диск и тонет исполин.

Ослепшими перстами луч ощупал

Верх пинии, и глаз потух. Один,

На золоте круглится синий Купол.

Сентябрь 1924 – январь 1925

На миг

День пурпур царственный дает вершине снежной

На миг: да возвестит божественный восход!

На миг сзывает он из синевы безбрежной

Златистых облаков вечерний хоровод.

На миг растит зима цветок снежинки нежной.

И зиждет радуга кристально-яркий свод,

И метеор браздит полнощный небосвод,

И молний пламенник взгорается мятежный...

И ты, поэт, на миг земле печальной дан!

Но миру дольнему тобою мир явленный

Мы зрели, вечностью мгновенной осиян, —

О Пушкин! Чистый ключ, огнем запечатленный

Мечей, ревнующих к сынам юдольных стран! —

И плачем вечно мы в тоске неутоленной...

1899

Полет

Из чуткой тьмы пещер, расторгнув медь оков,

Стремится Музыка, обвита бурной тучей...

Ей вслед – погони вихрь, гул бездн, и звон подков,

И светоч пламенный, как метеор летучий...

Ты, Муза вещая! Мчит по громам созвучий

Крылатый конь тебя! По грядам облаков,

Чрез ночь немых судеб и звездный сон веков

Твой факел кажет путь и сеет след горючий!

Простри же руку мне! Дай мне покинуть брег

Ничтожества, сует, страстей, самообманов!

Дай разделить певцу твой быстротечный бег!..

То – Прометеев вопль иль брань воздушных станов? Где я?..

Вкруг туч пожар – мрак бездн – и крыльев снег

И мышцы гордые напрягших мощь Титанов...

1899

La Superba[10]

Тень реет. В глубине, за рощей горных пиний,

Залива гневный блеск под грозовым крылом,

И зыбкой чешуи изменчивым стеклом

Туч отраженный мрак, и волн отлив павлиний...

А на краю земли, в красе надменных линий,

Восточный стражник – мыс подъемлет свой шелом,

И синие хребты властительным челом

Из влажной бирюзы встают до тучи синей.

Лазурный дух морей, безвестных гость дорог —

Вдали корабль; пред ним – серп лунный, вождь

эфирный...

Уж день переступил предельных скал порог.

Но горном тлеющим, в излучине сапфирной,

В уступах, на чертог нагромоздив чертог,

Все рдеет Генуи амфитеатр порфирный.

1899 (?)

IL Gigante[11]

Средь стогн прославленных, где Беатриче Дант,

Увидев: «Incipit , – воскликнул , – vita nova»[12] , —

Наг, юноша-пастух, готов на жребий зова,

Стоит с пращой, себя почуявший Гигант.

Лев молодой пустынь, где держит твердь Атлант,

Он мерит оком степь и мерит жертву лова...

Таким его извел – из идола чужого —

Сверхчеловечества немой иерофант!

Мышц мужеских узлы, рук тяжесть необорных,

И выя по главе, и крепость ног упорных,

Весь скимна-отрока еще нестройный вид, —

Всё в нем залог: и глаз мечи, что медля, метят,

И мудрость ждущих уст – они судьбам ответят! —

Бог-дух на льва челе... О, верь праще, Давид!

Между 1892 и 1902

«Magnificat»[13], Боттичелли

Как бледная рука, приемля рок мечей,

И жребий жертвенный, и вышней воли цепи,

Чертит: «Се аз раба», – и горних велелепий

Не зрит Венчанная, склонив печаль очей, —

Так ты живописал бессмертных боль лучей,

И долу взор стремил, и средь безводной степи

Пленяли сени чар и призрачный ручей

Твой дух мятущийся, о Сандро Филипепи!

И Смерть ты лобызал, и рвал цветущий Тлен!

С улыбкой страстною Весна сходила в долы:

Желаний вечность – взор, уста – истомный плен...

Но снились явственней забвенные глаголы,

Оливы горние, и Свет, в ночи явлен,

И поцелуй небес, и тень Савонаролы...

Между 1892 и 1902

Монастырь в Субиако

За мной – вершин лиловый океан;

И крест, и дверь – в конце тропы нагорной,

Где каменных дубов сомкнутый стан

Над кручей скал листвой поникнул черной.

Как стая змей, корней извив упорный,

Проник утес в отверстья старых ран:

Их сеть тверда, как их оплот опорный;

Их сеть вотще колеблет ураган.

Вхожу. Со стен святые смотрят тени;

Ведут во мглу подземную ступени;

Вот жертвенник: над ним – пещерный свод.

Вот вертоград: нависли скал угрозы;

Их будит гром незримых дольних вод;

А вкруг горят мистические розы.

Между 1892 и 1902

Ностальгия

Подруга, тонут дни! Где ожерелье

Сафирных тех, тех аметистных гор?

Прекрасное немило новоселье.

Гимн отзвучал: зачем увенчан хор?..

О, розы пены в пляске нежных ор!

За пиром муз в пустынной нашей келье —

Близ волн морских вечернее похмелье!

Далеких волн опаловый простор!..

И горних роз воскресшая победа!

И ты, звезда зари! ты, рдяный град —

Парений даль, маяк златого бреда!

О, свет любви, ему же нет преград,

И в лоно жизни зрящая беседа,

Как лунный луч в подводный бледный, сад!

Между 1892 и 1902

Из цикла «Товарищам»

1. Латинский квартал

Е. С. Кругликовой

Кто знает край, где свой – всех стран школяр?

Где молодость стопой стремится спешной,

С огнем в очах, чела мечтой безгрешной

И криком уст, – а уличный фигляр

Толпу зевак собрал игрой потешной?

Где вам венки, поэт, трибун, маляр,

В дыму и визгах дев? Где мрак кромешный

Дант юный числил, мыслил Абеляр?

Где речь вольна и гении косматы?

Где чаще всё, родных степей сарматы,

Проходит сонм ваш, распрей обуян?

Где ткет любовь меж мраморных Диан

На солнце ткань, и Рима казематы

Черны в луне?.. – То – град твой, Юлиан!

1903 или 1904

2. Переводчику

Будь жаворонок нив и пажитей – Вергилий,

Иль альбатрос Бодлер, иль соловей Верлен

Твоей ловитвою, – всё в чужеземный плен

Не заманить тебе птиц вольных без усилий.

Мой милый птицелов, – и, верно, без насилий

Не обойдешься ты, поэт, и без измен,

Хотя б ты другом был всех девяти камен,

И зла ботаником, и пастырем идиллий.

Затем что стих чужой – что скользкий бог Протей:

Не улучить его охватом, ни отвагой.

Ты держишь рыбий хвост, а он текучей влагой

Струится и бежит из немощных сетей.

С Протеем будь Протей, вторь каждой маске – маской!

Милей досужий люд своей забавить сказкой.

1903 или 1904

Gli Spiriti del Viso[14]

Есть духи глаз. С куста не каждый цвет

Они вплетут в венки своих избраний;

И сорванный с их памятию ранней Сплетаются.

И суд их «Да» иль «Нет».

Хоть преломлен в их зрящих чашах свет,

Но чист кристалл эфироносных граней.

Они – глядят: молчанье – их завет.

Но в глубях дали грезят даль пространней.

Они – как горный вкруг души туман.

В их снах правдив явления обман.

И мне вестят их арфы у порога,

Что радостен в росах и солнце луг;

Что звездный свод – созвучье всех разлук;

Что мир – обличье страждущего бога.

1904

Populus-rex[15]

Тот раб, кто говорит: «Я ныне стал свободным».

Вольноотпущенник, владык благодари!..

Нет! в узах были мы заложники-цари;

Но узы скинули усильем всенародным.

Кто не забыл себя в тюрьме багрянородным,

Наследие державств властительно бери, —

И Память Вечную борцам своим твори,

Насильникам отмстив забвеньем благородным.

О Солнце Вольности, о близкое, гори!

И пусть твой белый лик, в годину распри бурной

Взнесясь из орифламм алеющей зари

В глубины тихие соборности лазурной,

Восставит в торжестве родных знамен цвета,

Что скоп убийц украл и топчет слепота.

18 октября 1905

В алый час

И между сосен тонкоствольных,

На фоне тайны голубой, —

Как зов от всех стремлений дольных,

Залог признаний безглагольных, —

Возник твой облик надо мной.

Валерий Брюсов

В алый час, как в бору тонкоствольном

Лалы рдеют и плавится медь,

Отзовись восклоненьем невольным

Робким чарам – и серп мой приметь!

Так позволь мне стоять безглагольным,

Затаенно в лазури неметь,

Чаровать притяженьем безвольным

И, в безбольном томленьи, – не сметь...

Сладко месяцу темные реки

Длинной лаской лучей осязать;

Сладко милые, гордые веки

Богомольным устам лобызать!

Сладко былью умильной навеки

Своевольное сердце связать.

«Венок»

Валерию Брюсову

Волшебник бледный Urbi пел et Orbi:[16]

То – лев крылатый, ангел венетийский,

Пел медный гимн. А ныне флорентийской

Прозрачнозвонной внемлю я теорбе.

Певец победный Urbi пел et Orbi:

То – пела медь трубы капитолийской...

Чу, барбитон ответно эолийский

Мне о Патрокле плачет, об Эвфорбе.

Из златодонных чаш заложник скорби

Аил черный яд. А ныне черплет чары

Медвяных солнц кристаллом ясногранным.

Садился гордый на треножник скорби

В литом венце... Но царственней тиары

Венок заветный на челе избранном!

Январь 1906

Сфинксы над Невой

Волшба ли ночи белой приманила

Вас маревом в полон полярных див,

Два зверя-дива из стовратных Фив?

Вас бледная ль Изида полонила?

Какая тайна вам окаменила

Жестоких уст смеющийся извив?

Полночных волн немеркнущий разлив

Вам радостней ли звезд святого Нила?

Так в час, когда томят нас две зари

И шепчутся лучами, дея чары,

И в небесах меняют янтари, —

Как два серпа, подъемля две тиары,

Друг другу в очи – девы иль цари —

Глядите вы, улыбчивы и яры.

18 мая 1907

Венок сонетов

Кольца – в дар Зажегшему...

Океану Любви – наши кольца любви!

Л. Зиновьева-Аннибал («Кольца»)

На подвиг вам божественного дара

Вся мощь дана:

Обретшие, вселенского пожара

Вы – семена!..

Дар золотой в Его бросайте море —

Своих колец!

Он сохранит в пурпуровом просторе

Залог сердец.

«Кормчие звезды» («Жертва»)

Мы – два грозой зажженные ствола,

Два пламени полуночного бора;

Мы – два в ночи летящих метеора,

Одной судьбы двужалая стрела.

Мы – два коня, чьи держит удила

Одна рука, – одна язвит их шпора;

Два ока мы единственного взора,

Мечты одной два трепетных крыла.

Мы – двух теней скорбящая чета

Над мрамором божественного гроба,

Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,

Себе самим мы Сфинкс единый оба.

Мы – две руки единого креста.

«Кормчие звезды» («Любовь»)

1

Мы – два грозой зажженные ствола,

Два светоча занявшейся дубравы:

Отмечены избраньем страшной славы,

Горим... Кровь жил, – кипя, бежит смола.

Из влажных недр Земля нас родила.

Зеленые подъемля к Солнцу главы,

Шумели мы, приветно-величавы:

Текла с ветвей смарагдовая мгла.

Тоску Земли вещали мы лазури,

Дреме корней – бессонных высей бури;

Из орлих туч ужалил нас перун.

И, Матери предав лобзанье Тора,

Стоим, сплетясь с вещуньею вещун, —

Два пламени полуночного бора.

2

Два пламени полуночного бора,

Горим одни, – но весь займется лес,

Застонет весь: «В огне, в огне воскрес!» —

Заголосит... Мы запевалы хора.

Мы, рдяных врат двустолпная опора,

Клубим багрец разодранных завес:

Чей циркуль нас поставил, чей отвес

Колоннами пурпурного собора?

Который гром о нас проговорил?

И свет какой в нас хлынул из затвора?

И наш пожар чье солнце предварил?

Каких побед мы гимн поем, Девора?

Мы – в буре вопль двух вспыхнувших ветрил;

Мы – два в ночи летящих метеора.

3

Мы – два в ночи летящих метеора,

Сев дальних солнц в глухую новь племен;

Мы – клич с горы двух веющих знамен,

Два трубача воинственного сбора.

И вам, волхвы всезвездного дозора, —

Два толмача неведомых имен

Того, чей путь, вняв медный гул времен,

Усладой роз устлать горит Аврора.

Нам Колокол Великий прозвучал

В отгулах сфер; и вихрь один помчал

Два знаменья свершительного чуда.

Так мы летим (из наших нимбов мгла

Пьет лала кровь и сладость изумруда) —

Одной судьбы двужалая стрела.

4

Одной судьбы двужалая стрела

Над бездной бег расколотый стремила,

Пока двух дуг любовь не преломила

В скрещении лучистого угла.

И молнии доколь не родила

Тоска двух сил, – одну земля кормила,

Другую туч глухая мгла томила —

До ярых нег змеиного узла.

Чья власть, одна, слиянных нас надмила —

Двусветлый дар струить, чтоб темь пила, —

Двух сплавленных чтоб света не затмила?

И чья рука волшебный луч жезла

Четой эхидн сплетенных окаймила?

И двух коней одержит удила?

5

Одна рука одержит удила

Двух скакунов. Одним браздам покорны,

Мы разожгли горящих грудей горны

И напрягли крылатые тела.

Два молнию похитивших орла,

Два ворона единой вещей Норны,

Чрез горный лед и пламенные терны

Мы рок несем единый, два посла.

Один взнуздал наездник-демон коней

И, веселясь неистовой погоней,

То на двоих стопами, прям, стоит,—

То, разъяря в нас пыл и ревность спора,

На одного насядет – и язвит

Единая двоих и бесит шпора.

6

Единая двух коней колет шпора;

В нас волит, нас единый гонит дух.

Как свист бича, безумит жадный слух

Немая весть двойного приговора...

Земную грань порыва и простора

Так рок один обрек измерить двух.

Когда ж овцу на плечи взял пастух, —

Другой ли быть далече без призора?

Нет, в овчий двор приидет и она —

И, сирая, благого Криофора

На кроткие возляжет рамена.

Уж даль видна святого кругозора

За облаком разлук двоим одна:

Два ока мы единственного взора.

7

Два ока мы единственного взора;

И если свет, нам брезживший, был тьма,

И – слепоты единой два бельма,

И – нищеты единой два позора,

Бредя в лучах, не зрели мы убора

Нетленных слав окрест, – одна тюрьма

Была двоим усталых вежд дрема

Под кущами единого Фавора.

Но ты во храм сияющий вошла,

А я один остался у притвора,

В кромешной тьме... И нет в устах укора,—

Но всё тобой светла моя хвала!

Одних осанн мы два согласных хора,

Мечты одной два трепетных крыла.

8

Мечты одной два трепетных крыла

И два плеча одной склоненной выи,

Мы понесли восторги огневые,

Всю боль земли и всю пронзенность зла.

В одном ярме, упорных два вола,

Мы плуг влекли чрез целины живые,

Доколь в страду и полдни полевые

Единого, щадя, не отпрягла

Хозяина прилежная забота.

Так двум была работой Красота

Единая, как мед двойного сота.

И тению единого креста

Одних молитв слияли два полета

Мы, двух теней скорбящая чета.

9

Мы – двух теней скорбящая чета

Над сном теней Сновидца грезы сонной...

И снится нам: меж спящих благовонный

Мы алавастр несем к ногам Христа.

И спит народ и стража у креста,

И пьян дремой предсмертной пригвожденный.

Но, преклонив к нам облик изможденный:

«В иные взят, – так молвит он, – места,

По Ком тоской болеете вы оба,

И не найдет для новых, горших мук

Умершего земли мятежной злоба.

Воскресшего не сдержит темный круг... »

И вот стоим, не разнимая рук,

Над мрамором божественного гроба.

10

Над мрамором божественного гроба

Стоим склонясь: отверст святой ковчег,

Белеющий, как непорочный снег

Крылами вьюг разрытого сугроба

На высотах, где светов мать – Ниоба

Одела в лед свой каменный ночлег...

Отверст – и пуст. Лишь алых роз побег

Цветет в гробу. Глядим, дивяся, оба:

Ваяньями гробница увита, —

Всю Вакх заткал снаружи гроздьев силой

И стае птиц их отдал светлокрылой.

И знаем: плоть земли – гробница та...

Невеста, нам предстала ты могилой,

Где древняя почиет Красота!

11

Где древняя почиет Красота,

Ты, Дионис, гостей родной чужбины

Скрестил пути и праздновал гостины!

Из трех судеб разлукой отнята

Одна была. Два сорванных листа

Ты, сочетав, умчал в свои быстрины.

Трех прях прельстил и выпрял три судьбины.

Тобой благих явилась правота!

И, как пяте ответствует пята,

Когда один в священном пляшет круге

Иль звезд-сестер вращается чета, —

Исполнилась нецельных полнота!

И стали два святынь единых слуги,

Единых тайн двугласные уста.

12

Единых тайн двугласные уста,

Мы бросили довременное семя

В твои бразды, беременное Время, —

Иакха сев для вечери Христа;

И рдяных роз к подножию

Креста Рассыпали пылающее бремя.

Так в пляске мы на лобной выси темя,

На страшные в венках взошли места.

Безвестная сердца слияла Кана,

Но крестная зияла в розах рана,

И страстный путь нам подвиг был страстной, —

И духом плоть, и плотью дух – до гроба,

Где, сросшись вновь, как с корнем цвет родной,

Себе самим мы Сфинкс единый оба.

13

Себе самим мы Сфинкс единый оба,

Свой делим лик, закон свершая свой,

Как жизнь и смерть. Мой свет и пламень твой

Кромешная не погребла чащоба.

Я был твой свет, ты – пламень мой.

Утроба Сырой земли дохнула: огневой

Росток угас... Я жадною листвой,

Змеясь, горю; ты светишь мной из гроба.

Ты ныне – свет; я твой пожар простер.

Пусть пали в прах зеленые первины

И в пепл истлел страстных дерев костер —

Впервые мы крылаты и едины,

Как огнь-глагол синайского куста;

Мы – две руки единого креста.

14

Мы – две руки единого креста;

На древо мук воздвигнутого Змия

Два древние крыла, два огневые.

Как чешуя текучих риз чиста!..

Как темная скрижаль была проста!

Дар тесных двух колец – ах, не в морские

Пурпурные струи! – огня стихия,

Бог -дух, в твои мы бросили уста!

Да золото заветное расплавит

И сплавит вновь – Любовь, чье царство славит

Дубравы стон и пылкая смола!..

Бог-дух, тебе, земли Креститель рдяный,

Излили сок медвяный, полднем пьяный,

Мы, два грозой зажженные ствола.

Весна 1909

Париж

Е. С. Кругликовой

Fluktuat nec mergitur[17]

Надпись на гербе Париж

1

Обуреваемый Париж! Сколь ты священ,

Тот видит в облаке, чей дух благоговеет

Пред жертвенниками, на коих пламенеет

И плавится Адам в горниле перемен.

То, как иворий, бел, то черен, как эбен, —

Над купиной твоей гигантский призрак реет.

Он числит, борется, святыни, чары деет...

Людовик, Юлиан, Картезий, Сен-Жермен —

О, сколько вечных лиц в одном лице блистает

Мгновенной молнией! – Моле, Паскаль, Бальзак...

И вдруг Химерою всклубится смольный мрак,

И демон мыслящий звездой затменной тает:

Крутится буйственней, чем вавилонский столп,

Безумный легион, как дым, безликих толп.

2

Кто б ни был ты в миру, – пугливый ли отшельник,

Ревнивец тайных дум, спесивый ли чудак,

Алхимик, некромант или иной маньяк;

Пророк осмеянный, непризнанный свирельник, —

Перед прыжком с моста в толпе ль снуешь, бездельник,

Бежишь ли, нелюдим, на царственный чердак, —

Мелькнет невдалеке и даст собрату знак

Такой же, как и ты, Лютеции насельник.

Всечеловеческий Париж! В тебе я сам

Таил свою любовь, таил свои созданья,

Но знал консьерж мой час стыдливого свиданья;

В мансарде взор стремил сосед мой к небесам;

Двойник мой в сумерках капеллы, мне заветной,

Молился пред моей Мадонной неприметной.

2—3 ноября 1915

Памяти Скрябина

1

Осиротела Музыка. И с ней

Поэзия, сестра, осиротела,

Потух цветок волшебный у предела

Их смежных царств, и пала ночь темней

На взморие, где новозданных дней

Всплывал ковчег таинственный. Истлела

От тонких молний духа риза тела,

Отдав огонь источнику огней.

Исторг ли Рок, орлицей зоркой рея,

У дерзкого святыню Прометея?

Иль персть опламенил язык небес?

Кто скажет: побежден иль победитель,

По ком, – немея кладбищем чудес, —

Шептаньем лавров плачет муз обитель?

2

Он был из тех певцов (таков же был Новалис),

Что видят в снах себя наследниками лир,

Которым на заре веков повиновались

Дух, камень, древо, зверь, вода, огонь, эфир.

Но между тем как все потомки признавались,

Что поздними гостьми вошли на брачный пир, —

Заклятья древние, казалось, узнавались

Им, им одним опять – и колебали мир.

Так! Все мы помнили – но волил он и деял.

Как зодчий тайн, Хирам, он таинство посеял,

И Море Медное отлил среди двора.

«Не медли!» – звал он Рок, и зову Рок ответил.

«Явись!» – молил Сестру – и вот пришла Сестра.

Таким свидетельством пророка Дух отметил.

1915

Дмитрий Мережковский

* * *

Дома и призраки людей —

Все в дымку ровную сливалось,

И даже пламя фонарей В тумане мертвом задыхалось.

И мимо каменных громад Куда-то люди торопливо,

Как тени бледные, скользят,

И сам иду я молчаливо,

Куда – не знаю, как во сне,

Иду, иду, и мнится мне,

Что вот сейчас я, утомленный,

Умру, как пламя фонарей,

Как бледный призрак, порожденный

Туманом северных ночей.

1889

Константин Бальмонт

Памяти А. Н. Плещеева

Сонет

Он был из тех, кого судьба вела

Кремнистыми путями испытанья,

Кого везде опасность стерегла,

Насмешливо грозя тоской изгнанья.

Но вьюга жизни, бедность, холод, мгла

В нем не убили жгучего желанья —

Быть гордым, смелым, биться против зла,

Будить в других святые упованья.

Держал он светоч мысли в черный день,

В его душе рыдания звучали,

В его строфах был звук родной печали,

Унылый стон далеких деревень,

Призыв к свободе, нежный вздох привета

И первый луч грядущего рассвета.

1893

Колокольный звон

Сонет

Как нежный звук любовных слов

На языке полупонятном,

Твердит о счастьи необъятном

Далекий звон колоколов.

В прозрачный час вечерних снов

В саду густом и ароматном

Я полон дум о невозвратном,

О светлых днях иных годов.

Но меркнет вечер, догорая,

Теснится тьма со всех сторон;

И я напрасно возмущен

Мечтой утраченного рая;

И в отдаленьи замирая,

Смолкает колокола звон.

1894

Из книги «Под северным небом»

Лунный свет

Сонет

Когда луна сверкнет во мгле ночной

Своим серпом, блистательным и нежным,

Моя душа стремится в мир иной,

Пленяясь всем далеким, всем безбрежным.

К лесам, к горам, к вершинам белоснежным

Я мчусь в мечтах, как будто дух больной,

Я бодрствую над миром безмятежным,

И сладко плачу, и дышу – луной.

Впиваю это бледное сиянье,

Как эльф, качаюсь в сетке из лучей,

Я слушаю, как говорит молчанье.

Людей родных мне далеко страданье,

Чужда мне вся Земля с борьбой своей,

Я – облачко, я – ветерка дыханье.

Зарождающаяся жизнь

Сонет

Еще последний снег в долине мглистой

На светлый лик весны бросает тень,

Но уж цветет душистая сирень,

И барвинок, и ландыш серебристый.

Как кроток и отраден день лучистый,

И как приветна ив прибрежных сень.

Как будто ожил даже мшистый пень,

Склонясь к воде, бестрепетной и чистой.

Кукушки нежный плач в глуши лесной

Звучит мольбой тоскующей и странной.

Как весело, как горестно весной,

Как мир хорош в своей красе нежданной —

Контрастов мир, с улыбкой неземной,

Загадочный под дымкою туманной.

Август

Сонет

Как ясен август, нежный и спокойный,

Сознавший мимолетность красоты.

Позолотив древесные листы,

Он чувства заключил в порядок стройный.

нем кажется ошибкой полдень знойный,—

С ним больше сродны грустные мечты,

Прохлада, прелесть тихой простоты

И отдыха от жизни беспокойной.

В последний раз пред острием серпа

Красуются колосья наливные,

Взамен цветов везде плоды земные.

Отраден вид тяжелого снопа,

А в небе – журавлей летит толпа

И криком шлет «прости» в места родные.

Сентябрь

За утром преждевременно студеным

Июльский полдень в полдень сентября.

В лесах цветет древесная заря

Рубиново-топазным перезвоном.

Чу! Гончие бегут лесистым склоном,

Разливным лаем зайцу говоря,

Что косвенным прыжком метаться зря,

Что смерть прошла над тайником зеленым.

Обрызган охрой редкий изумруд.

Шафранные ковры затрепетали,

И лисьим мехом выкрасились дали.

Излом всех линий в сети веток крут.

«Туда! Туда! Ото всего, что тут!» —

Отчаливая, птицы прокричали.

1923

Смерть

Сонет

Суровый призрак, демон, дух всесильный,

Владыка всех пространств и всех времен,

Нет дня, чтоб жатвы ты не снял обильной,

Нет битвы, где бы ты не брал знамен.

Ты шлешь очам бессонным сон могильный;

Несчастному, кто к пыткам присужден;

Как вольный ветер, шепчешь в келье пыльной,

И свет даришь тому, кто тьмой стеснен.

Ты всем несешь свой дар успокоенья,

И даже тем, кто суетной душой

Исполнен дерзновенного сомненья.

К тебе, о царь, владыка, дух забвенья,

Из бездны зол несется возглас мой:

Приди. Я жду. Я жажду примиренья!

Из книги «В безбрежности»

Подводные растенья

Сонет

На дне морском подводные растенья

Распространяют бледные листы

И тянутся, растут, как привиденья,

В безмолвии угрюмой темноты.

Их тяготит покой уединенья,

Их манит мир безвестной высоты,

Им хочется любви, лучей, волненья,

Им снятся ароматные цветы.

Но нет пути в страну борьбы и света,

Молчит кругом холодная вода.

Акулы проплывают иногда.

Ни проблеска, ни звука, ни привета,

И сверху посылает зыбь морей

Лишь трупы и обломки кораблей.

26 ноября 1894

Океан

Сонет

Валерию Брюсову

Вдали от берегов Страны Обетованной,

Храня на дне души надежды бледный свет,

Я волны вопрошал, и океан туманный

Угрюмо рокотал и говорил в ответ:

«Забудь о светлых снах. Забудь. Надежды нет.

Ты вверился мечте обманчивой и странной.

Скитайся дни, года, десятки, сотни лет —

Ты не найдешь нигде Страны Обетованной».

И вдруг поняв душой всех дерзких снов обман,

Охвачен пламенной, но безутешной думой,

Я горько вопросил безбрежный океан,

Зачем он страстных бурь питает ураган,

Зачем волнуется,– но океан угрюмый,

Свой ропот заглушив, окутался в туман.

Бесприютность

Сонет

Меня не манит тихая отрада,

Покой, тепло родного очага,

Не снятся мне цветы родного сада,

Родимые безмолвные луга.

Краса иная сердцу дорога:

Я слышу рев и рокот водопада,

Мне грезятся морские берега

И гор неумолимая громада.

Среди других обманчивых утех

Есть у меня заветная утеха:

Забыть, что значит плач, что значит смех,—

Будить в горах грохочущее эхо

И в бурю созерцать, под гром и вой,

Величие пустыни мировой.

Сентябрь 1894

Дон Жуан

Отрывки из ненаписанной поэмы

But now I am an emperor of a world, this little world of man. My passions are my subjects.

Turner

Но теперь я властитель над целым миром, над этим малым миром человека. Мои страсти – мои подданные.

Тернер

1

Lа luna llena...[18] Полная луна...

Иньес, бледна, целует, как гитана.

Те аmо... аmо...[19] Снова тишина...

Но мрачен взор упорный Дон Жуана.

Слова солгут – для мысли нет обмана,—

Любовь людей – она ему смешна.

Он видел все, он понял слишком рано

Значение мечтательного сна.

Переходя от женщины продажной

К монахине, безгрешной, как мечта,

Стремясь к тому, в чем дышит красота,

Ища улыбки глаз бездонно-влажной,

Он видел сон земли – не сон небес,

И жар души испытанной исчез.

2

Он будет мстить. С бесстрашием пирата

Он будет плыть среди бесплодных вод.

Ни родины, ни матери, ни брата.

Над ним навис враждебный небосвод.

Земная жизнь – постылый ряд забот,

Любовь – цветок, лишенный аромата.

О, лишь бы плыть – куда-нибудь – вперед,—

К развенчанным святыням нет возврата.

Он будет мстить. И тысячи сердец

Поработит дыханием отравы.

Взамен мечты он хочет мрачной славы.

И женщины сплетут ему венец,

Теряя все за сладкий миг обмана,

В проклятьях восхваляя Дон Жуана.

3

Что ж. Дон Люис? Вопрос – совсем нетрудный.

Один удар его навек решит.

Мы связаны враждою обоюдной.

Ты честный муж, – не так ли? Я бандит?

Где блещет шпага – там язык молчит.

Вперед! Вот так! Прекрасно! Выпад чудный!

А, Дон Люис! Ты падаешь? Убит.

In расе requiescat[20]. Безрассудный!

Забыл, что Дон Жуан неуязвим!

Быть может, самым адом я храним,

Чтоб стать для всех примером лютой казни?

Готов служить. Не этим, так другим.

И мне ли быть доступным для боязни,

Когда я жаждой мести одержим!

4

Сгущался вечер. Запад угасал.

Взошла луна за темным океаном.

Опять кругом гремел стозвучный вал,

Как шум грозы, летящий по курганам.

Я вспомнил степь. Я вижу за туманом

Усадьбу, сад, нарядный бальный зал,

Где так же сладко-чувственным обманом

Я взоры русских женщин зажигал.

На зов любви к красавице-княгине

Вошел я тихо-тихо, точно вор.

Она ждала. И ждет меня доныне.

Но ночь еще хранила свой убор,

А я летел, как мчится смерч в пустыне,

Сквозь степь я гнал коня во весь опор.

Из книги «Горящие здания»

Крик часового

Сонет

Mis arreos son las armas,

mi descando, el pelear,

mi cama, las duras penasc

mi dormir, simpre velar.

Romance de Moriana

Мой наряд – бранные доспехи.

Мое отдохновенье – где битва и беда.

Мне постель – суровые утесы.

Мне дремать – не спать никогда.

Старинная испанская песня

Пройдя луга, лема, болота, горы,

Завоевав чужие города,

Солдаты спят. Потухнувшие взоры —

В пределах дум. Снует их череда.

Сады, пещеры, замки изо льда,

Забытых слов созвучные узоры,

Невинность чувств, погибших навсегда,—

Солдаты спят, как нищие, как воры.

Назавтра бой. Поспешен бег минут.

Все спят. Всё спит. И пусть. Я – верный – тут.

До завтра сном беспечно усладитесь.

Но чу! Во тьме – чуть слышные шаги.

Их тысячи. Все ближе. А! Враги!

Товарищи! Товарищи! Проснитесь!

Скорпион

Сонет

Я окружен огнем кольцеобразным,

Он близится, я к смерти присужден,—

За то, что я родился безобразным,

За то, что я зловещий скорпион.

Мои враги глядят со всех сторон

Кошмаром роковым и неотвязным,—

Нет выхода, я смертью окружен,

Я пламенем стеснен многообразным.

Но вот,– хоть все ужасней для меня

Дыханья неотступного огня,—

Одним порывом полон я, безбольным.

Я гибну. Пусть. Я вызов шлю судьбе.

Я смерть свою нашел в самом себе.

Я гибну скорпионом – гордым, вольным.

1899

Проклятие глупости

Сонет

Увечье, помешательство, чахотка,

Падучая и бездна всяких зол,

Как части мира, я терплю вас кротко,

И даже в вас я таинство нашел.

Для тех, кто любит чудищ, все находка,—

Иной среди зверей всю жизнь провел,

И как для закоснелых пьяниц – водка,

В гармонии мне дорог произвол.

Люблю я в мире скрип всемирных осей,

Крик коршуна на сумрачном откосе,

Дорог житейских рытвины и гать.

На всем своя – для взора – позолота.

Но мерзок сердцу облик идиота,

И глупости я не могу понять!

1899

Уроды

Сонет

Я горько вас люблю, о бедные уроды,

Слепорожденные, хромые, горбуны,

Убогие рабы, не знавшие свободы,

Ладьи, разбитые веселостью волны.

И вы мне дороги, мучительные сны

Жестокой матери, безжалостной Природы,—

Кривые кактусы, побеги белены

И змей и ящериц отверженные роды.

Чума, проказа, тьма, убийство и беда,

Гоморра и Содом, слепые города,

Надежды хищные с раскрытыми губами,—

О, есть же и для вас в молитве череда!

Во имя господа, блаженного всегда,

Благословляю вас, да будет счастье с вами!

Бретань

Сонет

Затянут мглой свинцовый небосвод,

Угрюмы волны призрачной Бретани.

Семь островов Ар-Гентилес-Руссот,

Как звери, притаилися в тумане.

Они как бы подвижны в океане

По прихоти всегда неверных вод.

И, полный изумленья, в виде дани

На них свой свет неясный месяц льет.

Как сонмы лиц, глядят толпы утесов,

Седых, застывших в горе и тоски.

Бесплодны бесконечные пески.

Их было много, сумрачных матросов.

Они идут. Гляди! В тиши ночной

Идут туманы бледной пеленой.

1899

Утопленники

Сонет

Лишь только там, на западе, в тумане,

Утонет свет поблекнувшего дня,

Мои мечты, как мертвые в Бретани,

Неумолимо бродят вкруг меня.

Надежды, осужденные заране,

Признания, умершие стеня,—

Утопленники в темном океане,

Погибшие навек из-за меня.

Они хотят, в забвение обиды,

Молитв заупокойной панихиды.

Моих молитв, о боже, не отринь!

Ушли. Любовь! Лишь ты уйти не хочешь!

Ты медлишь? Угрожаешь мне? Пророчишь?

Будь проклята! Будь проклята! Аминь!

1899

Проповедникам

Есть много струй в подлунном этом мире,

Ключи поют в пещерах, где темно,

Звеня, как дух, на семиструнной лире

О том, что духам пенье суждено.

Нам в звонах – наслаждение одно,

Мы духи струн мирских на шумном пире,

Но вам, врагам, понять нас не дано,

Для рек в разливе надо русла шире.

Жрецы элементарных теорем,

Проповедей вы ждете от поэта?

Я проповедь скажу на благо света —

Не скукой слов давно известных всем,

А звучной полногласностью сонета,

Не найденной пока еще никем!

Хвала сонету

Сонет

Люблю тебя, законченность сонета,

С надменною твоею красотой,

Как правильную четкость силуэта

Красавицы изысканно-простой,

Чей стан воздушный с грудью молодой

Хранит сиянье матового света

В волне волос недвижно-золотой,

Чьей пышностью она полуодета.

Да, истинный сонет таков, как ты,

Пластическая радость красоты,—

Но иногда он мстит своим напевом.

И не однажды в сердце поражал

Сонет, несущий смерть, горящий гневом,

Холодный, острый, меткий, как кинжал.

Разлука

Сонет

Разлука ты, разлука,

Чужая сторона,

Никто меня не любит,

Как мать-сыра-земля.

Песня бродяги

Есть люди, присужденные к скитаньям.

Где б ни был я,– я всем чужой, всегда.

Я предан переменчивым мечтаньям,

Подвижным, как текучая вода.

Передо мной мелькают города,

Деревни, села с их глухим страданьем.

Но никогда, о сердце, никогда

С своим я не встречался ожиданьем.

Разлука! След чужого корабля!

Порыв волны – к другой волне, несхожей.

Да, я бродяга, топчущий поля.

Уставши повторять одно и то же,

Я падаю на землю. Плачу. Боже!

Никто меня не любит, как земля!

1899

Из цикла «Восхваление луны»

4

Луна велит слагать ей восхваленья,

Быть нежными, когда мы влюблены,

Любить, желать, ласкать до исступленья,—

Итак, восхвалим царствие Луны.

Она глядит из светлой глубины,

Из ласковой прохлады отдаленья,

Она велит любить нам зыбь волны,

И даже смерть, и даже преступленье.

Ее лучи, как змеи, к нам скользят,

Объятием своим завладевают,

В них вкрадчивый, неуловимый яд,

От них безумным делается взгляд,

Они, блестя, все мысли убивают

И нам о бесконечном говорят.

1902

Из книги «Ясень:

Вопль к ветру

Суровый ветр страны моей родной,

Гудящий ветр средь сосен многозвонных,

Поющий ветр меж пропастей бездонных,

Летящий ветр безбрежности степной.

Хранитель верб свирельною весной,

Внушитель снов в тоске ночей бессонных,

Сказитель дум и песен похоронных,

Шуршащий ветр, услышь меня, я твой.

Возьми меня, развей, как снег метельный,

Мой дух, считая зимы, поседел,

Мой дух пропел весь полдень свой свирельный.

Мой дух устал от слов, и снов, и дел.

Всевластный ветр пустыни беспредельной,

Возьми меня в последний свой предел.

Скажите вы

Скажите вы, которые горели,

Сгорали и сгорели, полюбив,—

Вы, видевшие солнце с колыбели,

Вы, в чьих сердцах горячий пламень жив,—

Вы, чей язык и странен и красив,

Вы, знающие строки Руставели,—

Скажите, как мне быть? Я весь—порыв,

Я весь – обрыв, и я – нежней свирели.

Мне тоже в сердце вдруг вошло копье,

И знаю я: любовь постигнуть трудно.

Вот, вдруг пришла. Пусть все возьмет мое.

Пусть сделаю, что будет безрассудно.

Но пусть безумье будет обоюдно.

Хочу. Горю. Молюсь. Люблю ее.

12 апреля 1914 Тифлис

Тамар

Я встретился с тобой на радостной дороге,

Ведущей к счастию. Но был уж поздний час.

И были пламенны и богомольно-строги

Изгибы губ твоих и зовы черных глаз.

Я полюбил тебя. Чуть встретя. В первый час.

О, первый миг. Ты встала на пороге.

Мне бросила цветы. И в этом был рассказ,

Что ты ждала того, чего желают боги.

Ты показала мне скрывавшийся пожар.

Ты приоткрыла мне таинственную дверцу.

Ты искру бросила от сердца прямо к сердцу.

И я несу тебе горение – как дар.

Ты, солнцем вспыхнувши, зажглась единоверцу.

Я полюбил тебя, красивая Тамар.

Апрель 1914

Саморазвенчанный

Он был один, когда читал страницы

Плутарха о героях и богах.

В Египте, на отлогих берегах,

Он вольным был, как вольны в лете птицы.

Многоязычны были вереницы

Его врагов. Он дал им ведать страх.

И, дрогнув, страны видели размах

Того, кто к солнцу устремил зеницы.

Ни женщина, ни друг, ни мысль, ни страсть

Не отвлекли к своим, к иным уклонам

Ту волю, что себе была законом,—

Осуществляя солнечную власть.

Но, пав, он пал – как только можно пасть,

Тот человек, что был Наполеоном.

Пантера

Она пестра, стройна и горяча.

Насытится – и на три дня дремота.

Проснется – и предчувствует.

Охота Ее зовет. Она встает, рыча.

Идет, лениво длинный хвост влача.

А мех ее – пятнистый. Позолота

Мерцает в нем. И говорил мне кто-то,

Что взор ее – волшебная свеча.

Дух от нее идет весьма приятный.

Ее воспел средь острых гор грузин,

Всех любящих призывный муэдзин,—

Чей стих – алоэ густо-ароматный.

Как барс, ее он понял лишь один,

Горя зарей кроваво-беззакатной.

Октябрь 1915 (?)

Блеск боли

«Дай сердце мне твое неразделенным», —

Сказала Тариэлю Нэстан-Джар.

И столько было в ней глубоких чар,

Что только ею он пребыл зажженным.

Лишь ей он был растерзанным, взметенным,

Лишь к Нэстан-Дарэджан был весь пожар.

Лишь молния стремит такой удар,

Что ей нельзя не быть испепеленным.

О Нэстан-Джар! О Нэстан-Дарэджан!

Любовь твоя была – как вихрь безумий.

Твой милый был в огне, в жерле, в самуме.

Но высшей боли – блеск сильнейший дан.

Ее пропел, как никогда не пели,

Пронзенный сердцем Шота Руставели.

27 июня 1916

Из книги «Сонеты солнца, меда и луны»

Звездные знаки

Творить из мглы, расцветов и лучей,

Включить в оправу стройную сонета

Две капельки росы, три брызга света

И помысел, что вот еще ничей.

Узнать в цветах огонь родных очей,

В журчаньи птиц расслышать звук привета,

И так прожить весну и грезить лето,

А в стужу целоваться горячей.

Не это ли Веселая наука,

Которой полный круг, в расцвете лет,

Пройти повинен мыслящий поэт?

И вновь следить в духовных безднах звука,

Не вспыхнул ли еще не бывший след

От лета сказок, духов и комет.

1916

Что со мной?

Что сделалось со мной? Я весь пою.

Свиваю мысли в тонкий строй сонета.

Ласкаю зорким взором то и это.

Всю вечность принимаю, как мою.

Из черных глыб я белое кую.

И повесть чувства в сталь и свет одета.

Во всем я ощущаю только лето,

Ветров пьянящих теплую струю.

О, что со мной? Я счастлив непонятно.

Ведь боль я знаю так же, как и все.

Хожу босой по стеклам. И в росе

Ищу душой того, что невозвратно.

Я знаю. Это – солнце ароматно

Во мне поет. Я весь в его красе.

Умей творить

Умей творить из самых малых крох.

Иначе для чего же ты кудесник?

Среди людей ты божества наместник,

Так помни, чтоб в словах твоих был бог.

В лугах расцвел кустом чертополох,

Он жесток, но в лиловом он – прелестник.

Один толкачик – знойных суток вестник.

Судьба в один вместиться может вздох.

Маэстро итальянских колдований

Приказывал своим ученикам

Провидеть полный пышной славы храм

В обломках ка́мней и в обрывках тканей.

Умей хотеть – и силою желаний

Господень дух промчится по струна́м.

На огненном пиру

Когда я думаю, что предки у коня

В бесчисленных веках, чьи густы вереницы,

Являли странный лик с размерами лисицы,

Во мне дрожит восторг, пронзающий меня.

На огненном пиру творящего Огня

Я червь, я хитрый змей, я быстрокрылость птицы

Ум человека я, чья мысль быстрей зарницы,

Сознание миров живет во мне, звеня.

Природа отошла от своего апреля,

Но наслоеньями записаны слова.

Меняется размер, но песня в нем жива.

И божья новая еще нас ждет неделя.

Не так уж далеки пред ликом божества

Акульи плавники и пальцы Рафаэля.

Снопы

Снопы стоят в полях, как алтари.

В них красота высокого значенья.

Был древле час, в умах зажглось реченье:

«Не только кровь, но и зерно сбери».

В колосьях отливают янтари.

Богаты их зернистые скопленья.

В них теплым духом дышит умиленье.

В них золото разлившейся зари.

Как долог путь от быстрых зерен сева

До мига золотого торжества.

Вся выгорела до косы трава.

Гроза не раз грозилась жаром гнева.

О, пахари! Подвижники посева,

В вас божья воля колосом жива.

1916

Сибирь

Страна, где мчит теченье Енисей,

Где на горах червонного Алтая

Белеют орхидеи расцветая,

И вольный дух вбираешь грудью всей.

Там есть кабан. Медведь. Стада лосей.

За кабаргой струится мускус, тая.

И льется к солнцу песня молодая.

И есть поля. Чем хочешь, тем засей.

Там на утес, где чары все не наши,

Где из низин взошел я в мир такой,

Что не был смят ничьей еще ногой,

Во влагу, что в природной древней чаше

Мерцала, не смотрел никто другой.

Я заглянул. Тот миг – всех мигов краше.

1916

Рождение музыки

Звучало море в грани берегов.

Когда все вещи мира были юны,

Слагались многопевные буруны,—

В них был и гуд струны, и рев рогов.

Был музыкою лес и каждый ров.

Цвели цветы – огромные, как луны,

Когда в сознаньи прозвучали струны.

Но зной иной был первым в ладе снов.

Повеял ветер в тростники напевно,

Чрез их отверстья ожили луга.

Так первая свирель была царевна

Ветров и воли, смывшей берега.

Еще – чтоб месть и меч запели гневно —

Я сделал флейты из костей врага.

19 августа 1916

На отмели времени

Заклятый дух на отмели времен,

Средь маленьких, среди непрозорливых,

На уводящих удержался срывах,

От страшных ведьм приявши гордый сон.

Гламисский тан, могучий вождь племен.

Кавдорский тан – в змеиных переливах

Своей мечты – лишился снов счастливых

И дьявольским был сглазом ослеплен.

Но потому, что мир тебе был тесен,

Ты сгромоздил такую груду тел,

Что о тебе Эвонский лебедь спел

Звучнейшую из лебединых песен.

Он, кто сердец изведал глубь и цвет,

Тебя в веках нам передал, Макбет.

Последняя

Так видел я последнюю, ее.

Предельный круг. Подножье серых склонов.

Обрывки свитков. Рухлядь. Щепки тронов.

Календари. Румяна. И тряпье.

И сердце освинцовилось мое.

Я – нищий. Ибо – много миллионов

Змеиных кож и шкур хамелеонов.

Тут не приманишь даже воронье.

Так вот оно, исконное мечтанье,

Сводящее весь разнобег дорог.

Седой разлив додневного рыданья.

Глухой, как бы лавинный, топот ног.

И два лишь слова в звуковом разгуле:

Стон – Ultima, и голос трубный – Thule[21].

Служитель

В селе заброшенном во глубине России

Люблю я увидать поблекшего дьячка.

Завялый стебель он. На пламени цветка

Навеялась зола. Но есть лучи живые.

Когда дрожащий звон напевы вестовые

Шлет всем желающим прийти издалека,

В золе седеющей – мельканье огонька,

И в духе будничном – воскресность литургии.

Чтец неразборчивый, вникая в письмена,

Нетвердым голосом блуждает он по чащам.

Как трогателен он в борении спешащем.

Бог слышит. Бог поймет. Здесь пышность не нужна.

И голос старческий исполнен юной силой,

Упорный свет лия в зов: «Господи, помилуй!»

Колокол

Люблю безмерно колокол церковный.

И вновь, как тень, войду в холодный храм,

Чтоб вновь живой воды не встретить там,

И вновь домой пойду походкой ровной.

Но правды есть намек первоосновной

В дерзаньи – с высоты пророчить нам,

Что есть другая жизнь,– и я отдам

Все голоса за этот звук верховный.

Гуди своим могучим языком.

Зови дрожаньем грозного металла

Разноязычных – эллина и галла.

Буди простор и говори, как гром.

Стократно-миллионным червяком

Изваян мир из белого коралла.

Неразделенность

Приходит миг раздумья. Истомленный,

Вникаешь в полнозвучные слова

Канцон медвяных, где едва-едва

Вздыхает голос плоти уязвленной.

Виттория Колонна и влюбленный

В нее Буонаротти. Эти два

Сияния, чья огненность жива

Через столетья, в дали отдаленной.

Любить неразделенно, лишь мечтой.

Любить без поцелуя и объятья.

В благословеньи чувствовать заклятье.

Творец сибилл, конечно, был святой.

И как бы мог сполна его понять я?

Звезда в мирах постигнута – звездой.

Микель Анджело

Всклик «Кто как бог!» есть имя Михаила.

И ангелом здесь звался. Меж людей

Он был запечатленностью страстей.

В попраньи их его острилась сила.

В деснице божьей тяжкое кадило,

Гнетущий воздух ладанных огней

Излил душой он сжатою своей.

Она, светясь, себя не осветила.

Стремясь с Земли и от земного прочь,

В суровости он изменил предметы,

И женщины его – с другой планеты.

Он возлюбил Молчание и Ночь.

И лунно погасив дневные шумы,

Сибилл и вещих бросил он в самумы.

Леонардо да Винчи

Художник с гибким телом леопарда,

А в мудрости—лукавая змея.

Во всех его созданьях есть струя —

Дух белладонны, ладана и нарда.

В нем зодчий снов любил певучесть барда

И маг – о каждой тайне бытия

Шептал, ее качая: «Ты моя».

Но тщетно он зовется Леонардо.

Крылатый был он человеколев.

Еще немного – и глазами рыси

Полеты птиц небесных подсмотрев,

Он должен был парить и ведать выси

Среди людских, текущих к Бездне рек

Им предугадан был Сверхчеловек.

2 июля 1916

Марло

С блестящей мыслью вышел в путь он рано,

Учуял сочетание примет.

Преобразил в зарю седой рассвет

Повторной чарой зоркого шамана.

Величием в нем сердце было пьяно.

Он прочитал влияние планет

В судьбе людей. И пламенный поэт

Безбрежный путь увидел Тамерлана.

В нем бывший Фауст более велик,

Чем позднее его изображенье.

Борец, что в самом миге низверженья

Хранит в ночи огнем зажженный лик.

И смерть его – пустынно-страстный крик

В безумный век безмерного хотенья.

Шекспир

Средь инструментов всех волшебней лира:

В пьянящий звон схватив текучий дым,

В столетьях мы мгновенье закрепим

И зеркало даем в стихе для мира.

И лучший час в живом весельи пира —

Когда поет певец, мечтой гоним,—

И есть такой, что вот мы вечно – с ним,

Пленяясь звучным именем Шекспира.

Нагромоздив создания свои,

Как глыбы построений исполина,

Он взнес гнездо, которое орлино,

И показал все тайники змеи.

Гигант, чей дух – плавучая картина,

Ты – наш, чрез то, что здесь мы все – твои.

Кальдерон

Lа Vida еs Suеnо. Жизнь есть сон.

Нет истины иной такой объемной.

От грезы к грезе в сказке полутемной.

Он понял мир, глубокий Кальдерон.

Когда любил, он жарко был влюблен.

В стране, где пламень жизни не заемный,

Он весь был жгучий, солнечный и громный.

Но полюбил пред смертью долгий звон.

Царевич Сэхисмундо. Рассужденье

Земли и Неба, Сына и Отца.

И свет и тень господнего лица.

Да, жизнь есть сон. И сон – все сновиденья.

Но тот достоин высшего венца,

Кто и во сне не хочет заблужденья.

Эдгар По

В его глазах фиалкового цвета

Дремал в земном небесно-зоркий дух.

И так его был чуток острый слух,

Что слышал он передвиженья света.

Чу. Ночь идет. Мы только видим это.

Он – слышал. И шуршанье норн-старух.

И вздох цветка, что на луне потух.

Он ведал все, он меж людей комета.

И друг безвестный полюбил того,

В ком знанье лада было в хаос влито,

Кто возводил земное в божество.

На смертный холм того, чья боль забыта,

Он положил, любя и чтя его,

Как верный знак, кусок метеорита.

Шелли

Из облачка, из воздуха, из грезы,

Из лепестков, лучей и волн морских

Он мог соткать такой дремотный стих,

Что до сих пор там дышит дух мимозы.

И в жизненные был он вброшен грозы,

Но этот вихрь промчался и затих.

А крылья духов – да, он свеял их

В стихи с огнем столепестковой розы.

Но чаще он не алый – голубой,

Опаловый, зеленый, густо-синий,—

Пастух цветов, с изогнутой трубой.

Красивый дух, он шел – земной пустыней,

Но – к морю, зная сон, который дан

Вступившим в безграничный Океан.

Эльф

Сперва играли лунным светом феи.

Мужской диэз и женское – бемоль —

Изображали поцелуй и боль.

Журчали справа малые затеи.

Прорвались слева звуки-чародеи.

Запела Воля вскликом слитных воль.

И светлый Эльф, созвучностей король,

Ваял из звуков тонкие камеи.

Завихрил лики в токе звуковом.

Они светились золотом и сталью,

Сменяли радость крайнею печалью.

И шли толпы. И был певучим гром.

И человеку бог был двойником.

Так Скрябина я видел за роялью.

1916

Лермонтов

1

Опальный ангел, с небом разлученный,

Узывный демон, разлюбивший ад,

Ветров и бурь бездомных странный брат

Душой внимавший песне звезд всезвонной,

На празднике – как призрак похоронный,

В затишьи дней – тревожащий набат,

Нет, не случайно он среди громад

Кавказских – миг узнал смертельно-сонный.

Где мог он так красиво умереть,

Как не в горах, где небо в час заката —

Расплавленное золото и медь,

Где ключ, пробившись, должен звонко петь,

Но также должен в плаче пасть со ската,

Чтоб гневно в узкой пропасти греметь.

2

Внимательны ли мы к великим славам,

В которых—из миров нездешних свет?

Кольцов, Некрасов, Тютчев, звонкий Фет

За Пушкиным явились величавым.

Но раньше их, в сиянии кровавом,

В гореньи зорь, в сверканьи лучших лет,

Людьми был загнан пламенный поэт,

Не захотевший медлить в мире ржавом.

Внимательны ли мы хотя теперь,

Когда с тех пор прошло почти столетье,

И радость или горе должен петь я?

А если мы открыли к свету дверь,

Да будет дух наш солнечен и целен,

Чтоб не был мертвый вновь и вновь застрелен.

3

Он был один, когда душой алкал,

Как пенный конь в разбеге диких гонок.

Он был один, когда – полуребенок —

Он в Байроне своей тоски искал.

В разливе нив и в царстве серых скал,

В игре ручья, чей плеск блестящ и звонок.

В мечте цветочных ласковых коронок

Он видел мед, который отвергал.

Он был один, как смутная комета,

Что головней с пожарища летит

Вне правила расчисленных орбит.

Нездешнего звала к себе примета

Нездешняя. И сжег свое он лето.

Однажды ли он в смерти был убит?

4

Мы убиваем гения стократно,

Когда, рукой его убивши раз,

Вновь затеваем скучный наш рассказ,

Что нам мечта чужда и непонятна.

Есть в мире розы. Дышат ароматно.

Цветут везде. Желают светлых глаз.

Но заняты собой мы каждый час,—

Миг встречи душ уходит безвозвратно.

За то, что он, кто был и горд и смел,

Блуждая сам над сумрачною бездной,

Нам в детстве в душу ангела напел,—

Свершим сейчас же сто прекрасных дел:

Он нам блеснет улыбкой многозвездной,

Не покидая вышний свой предел.

1916

Огненный мир

Там факелы, огневзнесенья, пятна,

Там жерла пламеносных котловин.

Сто дней пути – расплавленный рубин.

И жизнь там только жарким благодатна.

Они горят и дышат непонятно.

Взрастает лес. По пламени вершин

Несется ток пылающих лавин.

Вся жизнь Огня сгущенно-ароматна.

Как должен быть там силен аромат,

Когда, чрез миллионы лет оттуда,

Огонь весны душистое здесь чудо.

Как там горит у Огнеликих взгляд,

Коль даже мы полны лучей и гуда,

И даже люди, полюбив, горят.

Котловина

Пожар – мгновенье первое Земли,

Пожар – ее последнее мгновенье.

Два кратера, в безумстве столкновенья,

Несясь в пустотах, новый мир зажгли.

В туманной и пылающей пыли

Размерных вихрей началось вращенье.

И волей притяженья – отторженья

Поплыли огненные корабли.

В безмерной яме жгучих средоточий

Главенствующих сил ядро легло

И алым цветом Солнце расцвело.

Планета – дальше, с сменой дня и ночи,

Но будет час. Насмотрятся все очи.

И все планеты рушатся в жерло.

Жажда

Из жажды музыки пишу стихи мои,

Из страсти к музыке напевы их слагаю

Так звучно, что мечте нет ни конца, ни краю,

И девушка мой стих читает в забытьи.

Я в сердце к ней войду верней, чем яд змеи.

Хотела б убежать. Но вот я нагоняю.

Моя? Скажи мне. Да? Моя? Я это знаю.

Тебе огонь души. Тебе стихов ручьи.

Из жажды музыки рождается любленье.

Влюбленная любовь, томление и боль.

Звучи, созвучие! Еще! Не обездоль!

Я к Вечности приник. В созвучьи исцеленье.

В непрерываемом душе побыть дозволь.

Дай бесконечности! Дай краткому продленья!

Путь

Посеребрить как белую Луну

Свою мечту, отбросив теневое.

Любя, ронять мгновенья в звездном рое.

Сгустить свой дух как Солнце. Впить весну.

Вобрать в себя морскую глубину.

Избрать разбегом небо голубое.

Жить в скрипке, в барабане и в гобое,

Быть в сотне скрипок, слившихся в волну.

Пройти огнем по всем вершинам горным.

Собрать цветы столетий тут и там.

Идя, прильнуть душой ко всем цветам.

Хранить себя всегда напевно зорным.

Путь сопричастья круглым тем шарам,

Что ночью строят храм в провале черном.

Шалая

О шалая! Ты белыми клубами

Несешь и мечешь вздутые снега.

Льешь океан, где скрыты берега,

И вьешься, пляшешь, помыкаешь нами.

Смеешься диким свистом над конями,

Велишь им всюду чувствовать врага.

И страшны им оглобли и дуга,—

Они храпят дрожащими ноздрями.

Ты сеешь снег воронкою, как пыль.

Мороз крепчает. Сжался лед упруго.

Как будто холод расцветил ковыль.

И цвет его взлюбил верченье круга.

Дорожный посох – сломанный костыль,

Коль забавляться пожелает – вьюга!

Кольца

Ты спишь в земле, любимый мой отец,

Ты спишь, моя родная, непробудно.

И как без вас мне часто в жизни трудно,

Хоть много знаю близких мне сердец.

Я в мире вами. Через вас певец.

Мне ваша правда светит изумрудно.

Однажды духом слившись обоюдно,

Вы уронили звонкий дождь колец.

Они горят. В них золото – оправа.

Они поют. И из страны в страну

Иду, вещая солнце и весну.

Но для чего без вас мне эта слава?

Я у реки. Когда же переправа?

И я с любовью кольца вам верну.

1917

Двое

Уста к устам, безгласное лобзанье,

Закрытье глаз, мгновенье без конца,

С немой смертельной бледностью лица.

Безвестно – счастье или истязанье.

Два лика, перешедшие в сказанье,

Узор для сказки, песня без певца,

Две розы, воскуренные сердца,

Два мира, в жутком таинстве касанья.

Души к душе мгновенный пересказ,

Их саван, и наряд их подвенечный,

Алмаз минуты, но в оправе вечной.

Узнать друг друга сразу, в первый раз.

Ромео, ты сейчас в Дороге Млечной

С Джульеттой ткешь из искр свой звездный час.

Только

Ни радости цветистого Каира,

Где по ночам напевен муэдзин,

Ни Ява, где живет среди руин,

В Боро-Будур, Светильник Белый мира,

Ни Бенарес, где грозового пира

Желает Индра, мча огнистый клин

Средь тучевых лазоревых долин,

Ни все места, где пела счастью лира.

Ни Рим, где слава дней еще жива,

Ни имена, чей самый звук – услада,

Тень Мекки, и Дамаска, и Багдада,—

Мне не поют заветные слова,

И мне в Париже ничего не надо.

Одно лишь слово нужно мне: Москва.

15 октября 1920 Париж

Под северным небом

До самого конца вы будете мне милы,

Родного Севера непышные цветы

Подснежник стынущий. Дыханье чистоты.

Печальный юноша. Дрожанье скрытой силы.

Ни косы быстрые, ни воющие пилы

Еще не тронули растущей красоты.

Но затуманены росой ее черты

И тот, пред кем вся жизнь, расслышал зов могилы.

Судьба счастливая дала мне первый день.

Судьба жестокая второй мой день послала.

И в юности моей не мед я знал, а жало.

Под громкий лай собак бежал в лесах олень.

И пена падала. А следом расцветала

Грустинка синяя, роняя в воду тень.

7 сентября 1916 Над Окой

Ребенку богов, Прокофьеву

Ты солнечный богач. Ты пьешь, как мед, закат.

Твое вино – рассвет. Твои созвучья, в хоре,

Торопятся принять, в спешащем разговоре,

Цветов загрезивших невнятный аромат.

Вдруг в золотой поток ты ночь обрушить рад,

Там где-то далеко – рассыпчатые зори,

Как нитка жемчугов, и в световом их споре

Темнеющий растет с угрозным гулом сад.

И ты, забыв себя, но сохранивши светы

Степного ковыля, вспоенного весной,

В мерцаниях мечты, все новой, все иной,

С травинкой поиграл в вопросы и ответы

И, в звук свой заронив поющие приметы,

В ночи играешь в мяч с серебряной луной

9 августа 1917

Жемчужная раковина

Мне памятен любимый небом край.

Жемчужною он раковиной в море

Возник давно, и волны в долгом хоре

Ему поют «Живи. Не умирай».

Живи. Светись. Цвети. Люби. Играй.

Ты верным сердцем с солнцем в договоре.

Тебя хранит, весь в боевом уборе,

Влюбленный в Корень Солнца самурай.

Весь остров – как узор живого храма.

Взнесенный ирис, как светильник, кем.

Как слово песни – чаша хризантем

Окно в простор. В нем золотая рама.

Поля. Сады. Холмы. И надо всем —

Напев тончайших линий. Фуджи-Яма

1923

Погаснет солнце

Погаснет солнце в зримой вышине,

И звезд не будет в воздухе незримом,

Весь мир густым затянут будет дымом,

Все громы смолкнут в вечной тишине, —

На черной и невидимой луне

Внутри возникнет зной костром палимым,

И по тропам, вовек неисследимым,

Вся жизнь уйдет к безвестной стороне, —

Внезапно в пыль все обратятся травы,

И соловьи разучатся любить,

Как звук, растают войны и забавы, —

Вздохнув, исчезнет в мире дух лукавый,

И будет равным быть или не быть —

Скорей, чем я смогу тебя забыть.

1919

Олень

Полнеба взято северным сияньем,

Горящей ризой неба над землей.

Даль Севера полна молочной мглой,

Застыло море круглым очертаньем.

Нет счета снежно-льдяным созиданьям.

Скала звенит. И ветер над скалой

Из снега строит небу аналой,

Поет псалмы и тешится рыданьем.

От облака бежит проворно тень.

Мечтая о приснившемся обеде,

Лежат как груды белые медведи.

Не мрак. Не свет. Не час. Не ночь. Не день.

На вышнем небе ковш из желтой меди.

И смотрит ввысь, подняв рога, олень.

1919

Катерина

За то, что ты всегда меня любила,

За то, что я тебя всегда любил,

Твой лик мечте невыразимо мил,

Ты власть души и огненная сила.

Над жизнью реешь ты ширококрыло,

Тебе напев и ладан всех кадил,

И тем твой дух меня освобил,

Что ты, любовь ревнуя, ревность скрыла.

Пронзенный, пред тобой склоняюсь в прах.

Лобзаю долго милые колени.

На образе единственном ни тени.

Расцветы дышат в розовых кустах,

Движенью чувства нет ограничений.

Я храм тебе построю на холмах.

1919

В синем храме

И снова осень с чарой листьев ржавых,

Румяных, алых, желтых, золотых,

Немая синь озер, их вод густых,

Проворный свист и взлет синиц в дубравах.

Верблюжьи груды облак величавых,

Уведшая лазурь небес литых,

Весь кругоем, размерность черт крутых,

Взнесенный свод, ночами в звездных славах.

Кто грезой изумрудно-голубой

Упился в летний час, тоскует ночью.

Все прошлое встает пред ним воочью.

В потоке Млечном тихий бьет прибой.

И стыну я, припавши к средоточью,

Чрез мглу разлук, любимая, с тобой.

1 октября 1920 Париж

Набат

Лишенный родины, меж призраков бездушных,

Не понимающих, что мерный мудрый стих

Всемирный благовест средь сумраков густых,

Один любуюсь я на звенья строк послушных.

Они журчащий ключ во днях пустынно-душных.

В них говор солнц и лун для праздников святых,

Веселый хоровод из всплесков золотых,

В них грозный колокол для духов двоедушных.

От звуковой волны порвется злая сеть.

Качнувшись, побегут в пространство привиденья.

Все дальше, дальше, прочь от грозового рденья.

А бронза гулкая и стонущая медь,

Возникши в воздухе глаголом осужденья,

Продлят свои долгий гуд, веля судьбе – греметь.

12 августа 1920

Мое – ей

Приветствую тебя, старинный крепкий стих,

Не мною созданный, но мною расцвеченный,

Весь переплавленный огнем души влюбленной,

Обрызганный росой и пеной волн морских.

Ты в россыпи цветов горишь, внезапно тих,

Мгновенно мчишься вдаль метелью разъяренной,

И снова всходишь ввысь размерною колонной,

Полдневный обелиск, псалом сердец людских.

Ты полон прихотей лесного аромата,

Весенних щебетов и сговора зарниц.

Мной пересозданный, ты весь из крыльев птиц.

И рифма, завязь грез, в тебе рукой не смята.

От Фета к Пушкину сверкни путем возврата

И брызни в даль времен дорогой огневиц.

1923

Я слышу

Я слышу гуд тяжелого шмеля,

Медлительный полет пчелы, несущей

Добычу, приготовленную пущей,

И веет ветер, травы шевеля.

Я вижу урожайные поля,

Чем дальше глянь, тем всходы видишь гуще.

Идет прохожий, взор его нелгущий,

Благой, как плодородная земля.

Я чую, надо мною реют крылья.

Как хорошо в родимой стороне!

Но вдруг душа срывается в бессилье.

Я слышу, вижу, чувствую – во сне.

И только брызг соленых изобилье

Чужое море мчит и плещет мне.

1923

Золотой обруч

1

Красивы блески царственного злата,

Добытого в горах и руслах рек.

В нем силу солнца понял человек,

В нем страсть, любовь, и бой, и гуд набата.

Чтоб клад достать, утроба тьмы разъята,

Оплот гранита жаждущий рассек.

Подземный Вий, из-под тяжелых век,

Признал и в краткодневном смелом – брата.

Не говори о золоте слегка.

Колдуют долго солнечные чары

По руслам рек и там, где срывны яры.

Власть перстня обручального крепка.

Всесильны желто-алчные пожары.

Изыскан огнь осеннего листка.

2

Изыскан огнь осеннего листка,

Когда, лиясь, внедряются рубины

В белесоватый страх в листве осины

И кровь сквозит в листве березняка.

В персидских шалях липы. Нет цветка

Краснее ягод вызревшей калины.

В них бусы вспева пламенной былины.

По ржавым листьям пляска уголька.

Лесная глушь – расплесканное море.

От искры искра, зыбь и цепь огней,

Многорасцветный праздник головней.

Душа ликует в красочном просторе.

Что в дали той, что вовсе далека?

До моря путь – чрез три страны река.

3

До моря путь – чрез три страны река.

Поток весны – через пороги лета,

И осень, пред зимой, в огонь одета.

В тройном запястье тайна глубока.

Бездонный ров. Над ним лежит доска.

Пройди туда, где явь иного света,

Не торопи оправданность обета,

И, выпив радость, знай: нужна тоска.

К нам, в наших днях, должна прийти утрата.

У сердца с правдой мира договор.

Нам осенью поет о нем узор —

Кровавого разорванного плата.

И, эхом, к нам идя сквозь гулкий бор,

Волнует зов минувшего «Когда-то».

4

Волнует зов минувшего «Когда-то»,

Кричит «Ау!» пустынею лесной,

И помним мы, как хорошо весной,

Как вся она открыта и богата.

Мы ценим утро только в час заката.

Мы красочною тешимся волной,

Настурций увидав цветочный зной,

Когда осенней грустью сердце сжато.

И благо. Радость в боль обрамлена.

Какие бы мы были, не тоскуя?

Мы недостойны были б поцелуя.

Привет тебе – в час осени – весна.

Как камень, в воду брошенный со ската,

Люблю в весне разливы аромата.

5

Люблю в весне разливы аромата,

Веселая, она не хочет тьмы,

Секирой льдяной сшибла рог с зимы,

Поет, хоть от сугробов даль горбата.

И рухнула – из льда и снега хата,

Просыпан снег последний из сумы,

Ручьи бегут на праздник кутерьмы,

И рой сорок стрекочет воровато.

От всей земли, из каждого куска,

Дыханье разогретой жадной хоти.

Путь к радости – на каждом повороте.

С Егорья доходи до семика.

В русальных торжествах святыня плоти.

Весна, как степь, светла и широка.

6

Весна, как степь, светла и широка.

Всегда, веснуя, дух наш весь веселье.

Весна – от солнца данное нам зелье.

Весна равняет с богом червяка.

Ко взору взор, к руке идет рука.

В веснянке – хмель, в весеннике – похмелье.

Кто полюбил, тот принял ожерелье,

Где жемчуг – солнцелунные века.

О, стебель мая с завязью июня,

С июльской чашей мака! Жаркий сказ.

Весна и лето, как люблю я вас.

Но мил мне также лёт бесшумный луня.

Весна, как вспышка вещих снов, ярка.

Прекрасней осень. Смерть душе близка.

7

Прекрасней осень. Смерть душе близка.

Хотя б царем, безоблачно, беспечно,

Жить на земле я не хотел бы вечно.

На всем, что здесь, я вижу знак: «Пока».

Всегда ли мне смотреть из уголка?

Когда вверху, мостообразно, млечно

Звездится Путь, он манит бесконечно

Туда, откуда наша глубь мелка.

Есть бег, есть взлет к иной лучистой цели,

Светлей того, что здесь светлей всего.

И тщетно ль наши свечи здесь горели?

Есть лучшее, и я найду его.

В часах, чья власть когтиста и рогата,

Что лиц милей, ушедших без возврата?

8

Что лиц милей, ушедших без возврата?

Мы были вместе. Память их жива.

Я помню каждый взгляд и все слова.

Они слышней громового раската.

Как запахом – раздавленная мята

Сильней, чем вся окрестная трава,

Так слышен некий голос божества

В том, что любил, в твоем, что смертью смято.

Насмешкой был бы мир, все было б зря,

Когда бы жизнь сменялась пустотою.

Не на песке мою часовню строю, —

О правде воскресенья говоря.

И год, скруглившись, слушает со мною,

Как звонок светлый воздух сентября.

9

Как звонок светлый воздух сентября.

Благословеньем синего амвона

Какая тишь нисходит с небосклона,

В сознанье светят свечи алтаря.

Творец любил, творение творя.

Земля – неисчерпаемое лоно.

В селе, вдали, поплыли волны звона,

В душе поют бездонные моря.

Шуршанье листьев – музыка живая.

Спадает лист зажженный за листом,

Вещанье тихим шелестом свевая:

Разрушен дом, – в три дня восстанет дом.

И тонкий, как укол тончайшей спицы,

Хрустален свист мелькающей синицы.

10

Хрустален свист мелькающей синицы.

Он говорит, что если мир лучист,

Он скоро будет хрупок, бел и льдист.

Ловите миг цветущей огневицы.

По зову этой милой птицы,

На ветке каждый яхонтовый лист,

Впивая луч, трепещет, пламенист.

И падают цветные вереницы.

Отдохновенье – мудрость бытия.

Но жизнь жива под метрвыми листами,

И пахнет крепким запахом, груздями.

Растет их головастая семья.

Богатство до весенней нам денницы.

В амбарах рожь. Душистый клад пшеницы.

11

В амбарах рожь. Душистый клад пшеницы.

В сарае столько сена, посмотри,

Что до весенней хватит нам зари,

Когда у ней раскроются ресницы.

Не покладали рук жнецы и жницы,

Точили косу звонко косари.

Земля богата. Хочешь, так бери.

И мед есть в ней, и воск есть для божницы.

И оттого, что там трудились мы,

Что сосчитали труд наш закромами,

Приятно нам пришествие зимы.

Нас тешит журавлиный крик над нами.

Желанен, как земная нам заря,

Весь лес, – в рубинах, в меде янтаря.

12

Весь лес, – в рубинах, в меде янтаря,

В расцветностях, которых не измерим, —

Нам выстроил, пред смертью года, терем,

Всю пышность в час прощания даря.

Не льстись своей клюкой поводыря.

Живи лишь вровень с древом, с птицей, с зверем.

В людское наше мы чрезмерно верим,

Напрасно мир и смысл его коря.

Тяжелый жернов знает путь вращенья,

Он должен свой умол перемолоть.

И в куколке, до мига воплощенья,

Всю зиму мотылек лелеет плоть.

Не сетуй же, что белою зарницей

Уж скоро глянет иней бледнолицый.

13

Уж скоро глянет иней бледнолицый.

Из мглы болот вползет седой туман,

Стремясь от нас к теплу далеких стран.

Чу, журавли подвижною станицей.

Взревет метель забытой львами львицей.

Застынет облак белых караван.

Весь мир, как Ледовитый океан,

Раскинется безмерною гробницей.

Но в час, как с вихрем бьется снег в окно,

Как хорошо в тиши нагретой, дома,

Припоминать все бывшее давно.

Крутить мечту дорогой кругоема.

И ярки звезды в ночи декабря.

Тот любит смерть, кто прожил жизнь, горя.

14

Тот любит смерть, кто прожил жизнь, горя.

Не утаил себя, как раб лукавый,—

Лелея луч внутри светящей славы,

Постиг, что спор с творцом пустая пря.

Какое счастье – расточать, беря

Из житницы, где звери, птицы, травы,

И в миг свой – боль, и в час свой – все забавы.

В деснице быть Верховного Царя.

Лишь сам себе ты облик супостата,

Когда своею краткой волей в бой

Вступить ты хочешь с Волей мировой.

Твоя хоругвь до солнца ввысь подъята,

Когда ты явишь цвет цветка собой,

В красивых блесках царственного злата.

15

Красивы блестки царственного злата,

Изыскан огнь осеннего листка.

До моря путь – чрез три страны река.

Волнует зов минувшего «Когда-то».

Люблю в весне разливы аромата,

Весна, как степь, светла и широка.

Прекрасней осень. Смерть душе близка.

Что лиц милей, ушедших без возврата?

Как звонок светлый воздух сентября.

Хрустален свист мелькающей синицы.

В амбарах рожь. Душистый клад пшеницы.

Весь лес – в рубинах, в меде янтаря.

Уж скоро глянет иней бледнолицый.

Тот любит смерть, кто прожил жизнь, горя.

Зинаида Гиппиус

Нить

Л. С. Баксту

Через тропинку в лес, в уютности приветной,

Весельем солнечным и тенью облита,

Нить паутинная, упруга и чиста,

Повисла в небесах; и дрожью незаметной

Колеблет ветер нить, порвать пытаясь тщетно;

Она крепка, тонка, прозрачна и проста.

Разрезана небес живая пустота

Сверкающей чертой – струною многоцветной.

Одно неясное привыкли мы ценить.

В запутанных узлах, с какой-то страстью ложной

Мы ищем тонкости, не веря, что возможно

Величье с простотой в душе соединить.

Но жалко, мертвенно и грубо все, что сложно;

А тонкая душа – проста, как эта нить.

Три формы сонета

I

Веленьем не моим, но мне понятным,

Ты, непонятная, лишь мне ясна.

Одной моей душой отражена,—

Лишь в ней сияешь светом незакатным.

Мечтаньям ли, молитвам ли невнятным

Ты отдаешься средь тоски и сна,—

От сна последнего ты спасена

Копьем будящим, ядом благодатным.

Я холод мертвый ядом растоплю,

Я острого копья не притуплю,

Пока живая сила в нем таится.

Но бойся за себя... Порою мнится,

Что ложью острое копье двоится —

И что тебя я больше не люблю.

II

Я все твои уклоны отмечаю.

Когда ты зла,– я тихо утомлен,

Когда ты падаешь в забвенный сон,—

С тобою равнодушно я скучаю.

Тебя, унылую, брезгливо презираю,

Тобой, несчастной,– гордо очерчен,

Зато в глубокую всегда влюблен,

А с девочкою ясною – играю.

И каждую изменчивость я длю.

Мне равносвяты все твои мгновенья,

Они во мне – единой цепи звенья.

Терзаю ли тебя, иль веселю,

Влюбленности ли час, иль час презренья,—

Я через все, сквозь все – тебя люблю.

III

Б. Б-у.

«...И не мог совершить там никакого чуда...»

Не знаю я, где святость, где порок,

И никого я не сужу, не меряю.

Я лишь дрожу пред вечною потерею:

Кем не владеет Бог – владеет Рок.

Ты был на перекрестке трех дорог,—

И ты не стал лицом к Его преддверию...

Он удивился твоему неверию

И чуда над тобой свершить не мог.

Он отошел в соседние селения

Не поздно, близок Он, бежим, бежим!

И, если хочешь,– первый перед Ним

С безумной верою склоню колени я...

Не Он Один – все вместе совершим,

По вере,– чудо нашего спасения...

07 Париж

Мирра Лохвицкая

Из цикла «Под небом Эллады»

Эллада

I

Туда, туда, в страну цветущих роз,

Где Зевсу гимн возносит филомела,

Стремится рой моих крылатых грез,

Там жить бы я и умереть хотела!

Мне кажется, как будто, прежде там

Любила я, томилась и желала...

И волю дав причудливым мечтам,

Лечу туда, где я жила сначала,

К невозвратимо-канувшим годам,

К иным минутам счастья и печали,

Когда меня Тимандрой называли...

Свои мечты я в строфах передам,

Затем, что ближе к музыке созвучий

И лепет волн, и кедра шум могучий.

II

Как в смутном сне, я помню знойный день;

Держа в руках цветочные корзины,

Усталая, я села на ступень

У пьедестала мраморной Афины.

Был полон рынок, солнцем залитой,

Кипела жизнь роскошная Эллады,

Пленяли взор изящной простотой

Красавиц стройных легкие наряды.

Как много лиц мелькало предо мной:

Философы, носильщики, рабыни..

Звучал язык, забытый мною ныне,

Но некогда и близкий и родной,

И падала, журча, струя фонтана

Из губ открытых каменного Пана..

III

Но вот, нежданно я окружена

Ораторов толпой красноречивой;

Кому гвоздика пышная нужна,

Кому корзинка с жгучею крапивой

(Невзрачное растенье, но оно

Одобрено бессмертной Афродитой

И почему-то ей посвящено),

Кому венок из роз, плющом увитый,

Иль алый мак, простой цветок полей,

Желанный тем, что нам дает забвенье,—

Через него в блаженном сновиденье

Покинутым отраду шлет Морфей;

Его потом я оценила тоже,

Тогда ж – фиалки были мне дороже.

IV

И на груди лиловенький букет

Я спрятала рукою торопливой,

Сказав: «В лесу фиалок больше нет!»

Ораторов толпе красноречивой.

Ах, есть меж ними юноша один,

Зеленый лавр чело его венчает,

Он говорит – и молкнет шум Афин,

И с трепетом народ ему внимает!

Никто, как он, на левое плечо

Так царственно не может плащ закинуть

Иль взглядом гордым вкруг себя окинуть,

Когда, с врагами споря горячо,

Он вступится за честь родного края,

И речь его гремит, не умолкая.

V

Но не со мной он грозен и суров,

Мне ласк его знакома страсть живая...

Я встретилась с соперником богов,

Душистые фиалки продавая.

И предложила я ему цветы,

Пролепетав приветствие простое,

Он принял их. – Сбылись мои мечты

В тот светлый миг, в то утро золотое!..

С тех пор всегда лиловенький букет

Скрываю я на дне своей корзины

И жду его у мраморной Афины,

Твердя другим: «фиалок больше нет!»,

Сама фиалкой сделаться желая,

Чтобы ему отдать себя могла я!..

VI

Куда спешишь, волнуяся, народ?

Что там за гул, за крики исступленья?

Кто там с челом увенчанным идет,

Как славный вождь, окончивший сраженье?..

То он, то он, его я узнаю!

Но кто она, красавица чужая?

Зачем ей руку подал он свою,

Ее с восторгом счастия встречая?

Красив ее обдуманный наряд,

Как бабочка весной – она одета...

Но кто ж она? – «Гетера из Милета»,

Мне из толпы с насмешкой говорят.

Гетера? – да! Но как бледны и жалки

Пред этой розой скромные фиалки!

VII

Перикл, Перикл! меня не видишь ты?

Не подаришь улыбкою привета?

О, пусть дождем летят к тебе цветы,

К твоим ногам не брошу я букета!

Нет, я горда, я не желаю быть

Соперницей с продажною гетерой,

Забытая – сумею позабыть

Свою любовь с поруганною верой.

Косматый фавн давно в меня влюблен,

И от меня он жаждет поцелуя;

К нему на луг сегодня убегу я,

Хоть, правда, он неловок и смешон,

Как будто – хром, как будто – кос немного,

Зато женой я буду полубога.

VIII

И вот из мести милому врагу,

Цветами фавну рожки обвила я,

Застав его уснувшим на лугу,

И разбудила... Очи протирая,

Проснулся фавн; – к смеющимся устам,

Как флейту, он прижал тростник прибрежный,

И зазвучал по рощам и лугам

Певучий звук, ласкающий и нежный.

На этот зов откликнулся народ

Кудрявых фавнов, хитрый и задорный,

Пришел сатир, покрытый шерстью черной,

Сбежалися нагие нимфы вод,

И закружился в пляске хороводной

Весь этот мир беспечный и свободный...

IX

И я... я тоже счастлива была!

Забыв измены легкую невзгоду,

Я виноградом кудри убрала

И к резвому примкнула хороводу.

Забыто все: Перикл....любовь... тоска...

И торжество Аспазии презренной...

Казалось, жизнь светла и широка

Под эти звуки песни вдохновенной!..

Любовь, как солнце, тем так хороша,

Что красит все для любящего взора,

Веселье грусть в душе сменяет скоро,

Затем, что к свету просится душа,

Что ею лишь мы счастливы и рады...

Для жизни жить – таков закон Эллады.

1892

Александр Лукьянов

* * *

Бледного месяца матовый свет...

В тихом раздумьи иду я по саду.

О, как отраден весенний привет

Скорбному сердцу и грустному взгляду!

Много принес испытаний и бед

День схороненный... И вот мне в награду —

Месяц... затишье... сирени расцвет...

Влажная ночь разливает прохладу.

Царство природы... Как старец седой,

Тополь серебряный веткою гибкой

Путь заграждает, склонясь над тропой.

Прошлое было печальной ошибкой...

Хочется верить, что с этой весной

Жизнь озарится весенней улыбкой!

Ласточка

Ласточка бьется над кровлей моей,

Звонко щебечет и манит меня

В даль голубую – к простору полей,

К яркому солнцу горячего дня,

К роще зеленой, где в блеске лучей,

Точно струя золотого огня,

Льется в кругу незабудок ручей,

Нежно, как струны гитары, звеня.

Как я любил эту чудную даль!

Но мне покоя и там не найти...

Вот когда детства беспечного жаль!

Все, что я видел на грустном пути,

Мне не забыть, не рассеять печаль...

Ласточка, ласточка, дальше лети!

* * *

Забыв тревоги дня, как счастлив я порою

От города вдали! Безмолвны небеса,

Заря вечерняя бледнеет за горою,

И падает с ветвей жемчужная роса.

Подходит тихо ночь, все ярче надо мною

Далекая звезда, ночных небес краса,

И, в грезы погружен, объятый тишиною,

Я чутко слушаю природы голоса...

Иду. Вокруг цветы. В тени густого сада

Летают весело ночные мотыльки...

Но вот в мое лицо повеяла прохлада,

Раскинулись поля, донесся плеск реки...

О ночь прекрасная! О чудная награда

За долгий день труда, волненья и тоски!

* * *

Я далеко от шума городского,

Вокруг меня лежит глубокий снег;

Но кони быстро мчатся на ночлег,

И я боюсь: тоска вернется снова!

Какая ночь... Нет сумрака ночного...

Ямщик, сдержи коней летучий бег,—

Хотел бы я не видеть целый век

Угрюмых стен покинутого крова!

Прочь от него, от шума и людей!

Люблю простор и тишину полей,

Мерцанье звезд на дальнем небосклоне...

Простив судьбе, не помню грустных дней,

Мечты летят за счастием в погоне,

Я вижу сон... О, тише, тише, кони!

Памяти сестры

(Ек. Лукьяновой)

Ты все надеялась... С болезнью роковой

Была бессильная, тяжелая борьба.

Так осенью цветок глядит в туман с мольбой,

Но светлых нет лучей – напрасная мольба!

Недуг тебя душил безжалостной рукой,

Хваталась ты за грудь и, как дитя, слаба,

Смотрела на меня с мучительной тоской,

Твой взгляд мне говорил: «Что делать...

знать, судьба!»

Я утешал тебя, заплакать сам готов:

«Родная, не грусти... Недалеко весна,

Окрепнет грудь твоя от воздуха лесов,

С весенним ясным днем и будешь ты ясна».

Бодрее ты была от этих жалких слов,

А я со страхом ждал, когда придет весна...

На финском берегу

I

Серое небо и серое море...

Волны угрюмо шумят,

Чайки, белея на сером просторе,

С криком печальным летят.

Старые сосны в тяжелом уборе

В мутные волны глядят,

Точно какое-то скрытое горе

Высказать морю хотят.

Грозно промчалась здесь буря седая,

След ее берег хранит:

Мертвые сосны, в песке утопая,

Мрачно гниют, и стоит

Камнем могильным гранит—

Символ печального, серого края!

Две эпохи

II

Когда погаснет блеск рассвета золотого,

Живительная мысль в бессилии замрет,

Дух человеческий тогда мельчает снова

И гибнет в суете томительных забот.

Тогда животный страх толпу ведет сурово,

Отчаянье, порок в ее сердцах растет,

И с ужасом глухим, полна бессилья злого,

Без цели и пути она во тьме бредет.

Тогда стареет мир, печально измененный,

И горечь он несет толпе порабощенной;

Нет света на земле, нет силы и чудес...

Жизнь веет холодом застывшего движенья,

И смерть стоит в толпе, как страшный призрак тленья,

Как неизбежное возмездие небес!

Валерий Брюсов

На полустанке

Гремя, прошел экспресс. У светлых окон

Мелькнули шарфы, пледы, пижама;

Там – резкий блеск пенсне, там – черный локон,

Там – нежный женский лик, мечта сама!

Лишь дым – за поездом; в снега увлек он

Огни и образы; вкруг – снова тьма...

Блестя в морозной мгле, уже далек он,

А здесь – безлюдье, холод, ночь – нема.

Лишь тень одна стоит на полустанке

Под фонарем; вперен, должно быть, взгляд

Во тьму, но грусть – в безжизненной осанке!

Жить? Для чего? – Встречать товарных ряд,

Читать роман, где действует Агнесса,

Да снова ждать живых огней экспресса!

16 ноября 1917

Наряд весны

За годом год, ряды тысячелетий, —

Нет! неисчетных миллионов лет,

Май, воскрешая луговины эти,

Их убирает в травянистый цвет.

Пытливцы видят на иной планете,

Что шар земной в зеленый блеск одет;

Быть может, в гимне там поет поэт:

«Как жизнь чудесна в изумрудном свете!»

Лишь наш привычный взор, угрюм и туп,

Обходит равнодушно зелень куп

И свежесть нив под возрожденной новью;

Наряд весны, мы свыклись в мире с ним;

И изумруд весенних трав багрим,

Во имя призрака, горячей кровью!

1918

Memento mori[22]

Импровизация в кафе «Десятая муза»

14 мая 1918 г.

Ища забав, быть может, сатана

Является порой у нас в столице:

Одет изысканно, цветок в петлице,

Рубин в булавке, грудь надушена.

И улица шумит пред ним, пьяна;

Трамваи мчатся длинной вереницей...

По ней читает он, как по странице

Открытой книги, что вся жизнь – гнусна.

Но встретится, в толпе шумливо-тесной,

Он с девушкой, наивной и прелестной,

В чьих взорах ярко светится любовь...

И вспыхнет гнев у дьявола во взоре,

И, исчезая из столицы вновь,

Прошепчет он одно: memento mori!

14 мая 1918

Миги

Бывают миги тягостных раздумий,

Когда душа скорбит, утомлена;

И в книжных тайнах, и в житейском шуме

Уже не слышит нового она.

И кажется, что выпит мной до дна

Весь кубок счастья, горя и безумий.

Но, как Эгерия являлась Нуме,—

Мне нимфа предстает светла, ясна.

Моей мечты созданье, в эти миги

Она – живей, чем люди и чем книги,

Ее слова доносятся извне.

И шепчет мне она: «Роптать позорно.

Пусть эта жизнь подобна бездне черной;

Есть жизнь иная в вечной вышине!»

1918

* * *

Ночное небо даль ревниво сжало,

Но разубрался в звездах небосклон.

Что днем влекло, томило, угрожало,

Слилось меж теней в монотонный сон.

Иные ночи помню. Страсти жало

Вздох исторгало трепетный, как стон;

Восторг любви язвил, как сталь кинжала,

И был, как ночь, глубок и светел он!

О почему бесцветно-тусклы ночи?

Мир постарел, мои ль устали очи?

Я онемел, иль мир, все спевший, нем?

Для каждого свои есть в жизни луны,

Мы, в свой черед, все обрываем струны

На наших лирах и молчим затем.

1918

* * *

Скала к скале; безмолвие пустыни;

Тоска ветров, и раскаленный сплин.

Меж надписей и праздничных картин

Хранит утес два образа святыни.

То – демоны в объятиях. Один

Глядит на мир с надменностью гордыни;

Другой склонен, как падший властелин.

Внизу стихи, не стертые доныне:

«Добро и зло – два брата и друзья.

Им общий путь, их жребий одинаков».

Неясен смысл клинообразных знаков.

Звенят порой признанья соловья;

Приходит тигр к подножию утеса.

Скала молчит. Ответам нет вопроса.

7 января 1895

В вертепе

В сияющем изысканном вертепе,

Под музыку, сулившую канкан,

Я задремал, поникнув на диван,

И вдруг себя увидел в черном склепе.

Вокруг стоял мучительный туман, —

В окно неслось благоуханье степи.

Я встать хотел, – мешала боль от ран,

И на ногах задребезжали цепи.

И что-то вдруг так ясно стало мне,

Что горько я заплакал в полусне,

Что плакал я, смущенно просыпаясь.

Опять звенит приманчиво рояль,

Мой странный сон бледнеет, расплываясь,

Но мне еще – кого-то – смутно – жаль...

1 февраля 1895

Тени прошлого

Осенний скучный день. От долгого дождя

И камни мостовой, и стены зданий серы;

В туман окутаны безжизненные скверы,

Сливаются в одно и небо и земля.

Близка в такие дни волна небытия,

И нет в моей душе ни дерзости, ни веры.

Мечте не унестись в живительные сферы,

Несмело, как сквозь сон, стихи слагаю я.

Мне снится прошлое. В виденьях полусонных

Встает забытый мир и дней, и слов, и лиц.

Есть много светлых дум, погибших, погребенных,—

Как странно вновь стоять у темных их гробниц

И мертвых заклинать безумными словами!

О тени прошлого, как властны вы над нами!

Апрель 1898

Ликорн

Сонет

Столетний бор. Вечерний сумрак зелен.

Мне щеки нежит мох и мягкий дерн.

Мелькают эльфы. Гномы из расщелин

Гранита смотрят. Крадется ликорн.

Зачем мой дух не волен и не целен!

Зачем в груди пылает ярый горн!

Кто страсть мне присудил? и кем он велен,

Суровый приговор бесстрастных норн?

Свободы! Тишины! Путем знакомым

Сойти в пещеру к празднующим гномам,

Иль с дочерьми Царя Лесного петь,

Иль мирно спать со мхом, с землей, с гранитом...

Нет! голосом жестоким и несытым

Звучит во мне, считая миги, медь.

11 июля 1908

В альбом Н.

Она мила, как маленькая змейка,

И, может быть, опасна, как и та;

Во влаге жизни манит, как мечта,

Но поверху мелькает, как уклейка.

В ней нет весны, когда лазурь чиста,

И дышат листья так свежо, так клейко...

Скорей в ней лета блеск и пестрота:

Она – в саду манящая аллейка.

Как хорошо! ни мыслить, ни мечтать

Не надо; меж листвы не видно дали;

На время спит реки заглохшей гладь...

В порывах гнева, мести и печали,

Как день грозы, была бы хороша

Ее душа... Но есть ли в ней душа?

1911

Осеннее чувство

Гаснут розовые краски

В бледном отблеске луны;

Замерзают в льдинах сказки

О страданиях весны.

Светлых вымыслов развязки

В черный креп облечены,

И на празднествах все пляски

Ликом смерти смущены.

Под лучами юной грезы

Не цветут созвучий розы

На куртинах Красоты,

И сквозь окна снов бессвязных

Не встречают звезд алмазных

Утомленные мечты.

19 февраля 1893

Предчувствие

Моя любовь – палящий полдень Явы,

Как сон разлит смертельный аромат,

Там ящеры, зрачки прикрыв, лежат,

Здесь по стволам свиваются удавы.

И ты вошла в неумолимый сад

Для отдыха, для сладостной забавы?

Цветы дрожат, сильнее дышат травы,

Чарует все, все выдыхает яд.

Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться,—

Играть, блуждать, в венках из орхидей,

Тела сплетать, как пара жадных змей!

День проскользнет. Глаза твои смежатся.

То будет смерть.– И саваном лиан

Я обовью твой неподвижный стан.

1894

Сонет к форме

Есть тонкие властительные связи

Меж контуром и запахом цветка.

Так бриллиант невидим нам, пока

Под гранями не оживет в алмазе.

Так образы изменчивых фантазий,

Бегущие, как в небе облака,

Окаменев, живут потом века

В отточенной и завершенной фразе.

И я хочу, чтоб все мои мечты,

Дошедшие до слова и до света,

Нашли себе желанные черты.

Пускай мой друг, разрезав том поэта,

Упьется в нем и стройностью сонета

И буквами спокойной красоты!

6 июня 1895

Сонет к мечте

Ни умолять, ни плакать неспособный,

Я запер дверь и проклял наши дни.

И вот тогда, в таинственной тени,

Явился мне фантом женоподобный.

Он мне сказал: «Ты слышишь ропот злобный?

Для книг твоих разложены огни.

Смирись, поэт! мечтанья прокляни

И напиши над ними стих надгробный!»

Властительно слова звучали, но

Томился взор тревогой сладострастной,

Дрожала грудь под черным домино,

И вновь у ног божественно-прекрасной,

Отвергнутой, осмеянной, родной,

Я отвечал: «Зачем же ты со мной!»

4—6 сентября 1895

Львица среди развалин

Гравюра

Холодная луна стоит над Пасаргадой.

Прозрачным сумраком подернуты пески.

Выходит дочь царя в мечтах ночной тоски

На каменный помост – дышать ночной прохладой.

Пред ней знакомый мир: аркада за аркадой;

И башни и столпы, прозрачны и легки;

Мосты, повисшие над серебром реки;

Дома, и Бэла храм торжественной громадой...

Царевна вся дрожит... блестят ее глаза...

Рука сжимается мучительно и гневно...

О будущих веках задумалась царевна!

И вот ей видится: ночные небеса,

Разрушенных колонн немая вереница

И посреди руин – как тень пустыни – львица.

24 июня 1895

Ассаргадон

Ассирийская надпись

Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон,

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Едва я принял власть, на вас восстал Сидон.

Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.

Египту речь моя звучала, как закон,

Элам читал судьбу в моем едином взоре,

Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Кто превзойдет меня? кто будет равен мне?

Деянья всех людей – как тень в безумном сне,

Мечта о подвигах – как детская забава.

Я исчерпал до дна тебя, земная слава!

И вот стою один, величьем упоен,

Я, вождь земных царей и царь – Ассаргадон.

17 декабря 1897

К портрету Лейбница

Когда вникаю я, как робкий ученик,

В твои спокойные, обдуманные строки,

Я знаю – ты со мной! Я вижу строгий лик,

Я чутко слушаю великие уроки.

О Лейбниц, о мудрец, создатель вещих книг!

Ты – выше мира был, как древние пророки.

Твой век, дивясь тебе, пророчеств не постиг

И с лестью смешивал безумные упреки.

Но ты не проклинал и, тайны от людей

Скрывая в символах, учил их, как детей.

Ты был их детских снов заботливый хранитель.

А после – буйный век глумился над тобой,

И долго ждал ты час, назначенный судьбой...

И вот теперь встаешь, как Властный, как Учитель!

25 ноября 1897

Моисей

Я к людям шел назад с таинственных высот,

Великие слова в мечтах моих звучали.

Я верил, что толпа надеется и ждет...

Они, забыв меня, вокруг тельца плясали.

Смотря на этот пир, я понял их – и вот

О камни я разбил ненужные скрижали

И проклял навсегда твой избранный народ.

Но не было в душе ни гнева, ни печали.

А ты, о господи, ты повелел мне вновь

Скрижали истесать. Ты для толпы преступной

Оставил свой закон. Да будет так. Любовь

Не смею осуждать. Но мне, – мне недоступна Она.

Как ты сказал, так я исполню все,

Но вечно, как любовь,– презрение мое.

25 апреля 1898

Сонет, посвященный поэту П. Д. Бутурлину

Придет к моим стихам неведомый поэт

И жадно перечтет забытые страницы,

Ему в лицо блеснет души угасшей свет,

Пред ним мечты мои составят вереницы.

Но смерти для души за гранью гроба – нет!

Я буду снова жив, я снова гость темницы,—

И смутно долетит ко мне чужой привет,

И жадно вздрогну я – откроются зеницы!

И вспомню я сквозь сон, что был поэтом я,

И помутится вся, до дна, душа моя,

Как море зыблется, когда проходят тучи.

Былое бытие переживу я в миг,

Всю жизнь былых страстей и жизнь стихов моих.

И стану им в лицо – воскресший и могучий.

4 декабря 1898

Женщине

Ты – женщина, ты – книга между книг,

Ты – свернутый, запечатленный свиток;

В его строках и дум и слов избыток,

В его листах безумен каждый миг.

Ты – женщина, ты – ведьмовский напиток!

Он жжет огнем, едва в уста проник;

Но пьющий пламя подавляет крик

И славословит бешено средь пыток.

Ты – женщина, и этим ты права.

От века убрана короной звездной,

Ты – в наших безднах образ божества!

Мы для тебя влечем ярем железный,

Тебе мы служим, тверди гор дробя,

И молимся – от века – на тебя!

11 августа 1899

Клеопатра

Я – Клеопатра, я была царица,

В Египте правила восьмнадцать лет.

Погиб и вечный Рим, Лагидов нет,

Мой прах несчастный не хранит гробница.

В деяньях мира мой ничтожен след,

Все дни мои – то празднеств вереница,

Я смерть нашла, как буйная блудница...

Но над тобой я властвую, поэт!

Вновь, как царей, я предаю томленью

Тебя, прельщенного неверной тенью,

Я снова женщина – в мечтах твоих.

Бессмертен ты искусства дивной властью,

А я бессмертна прелестью и страстью:

Вся жизнь моя – в веках звенящий стих.

Ноябрь 1899

К портрету К. Д. Бальмонта

Угрюмый облик, каторжника взор!

С тобой роднится веток строй бессвязный,

Ты в нашей жизни призрак безобразный,

Но дерзко на нее глядишь в упор.

Ты полюбил души своей соблазны,

Ты выбрал путь, ведущий на позор;

И длится годы этот с миром спор,

И ты в борьбе – как змей многообразный.

Бродя по мыслям и влачась по дням,

С тобой сходились мы к одним огням,

Как братья на пути к запретным странам,

Но я в тебе люблю,– что весь ты ложь,

Что сам не знаешь ты, куда пойдешь,

Что высоту считаешь сам обманом.

1899

Сонет о поэте

Как силы светлого и грозного огня,

Как пламя, бьющее в холодный небосвод,

И жизнь, и гибель я; мой дух всегда живет,

Зачатие и смерть в себе самом храня.

Хотя б никто не знал, не слышал про меня,

Я знаю, я поэт! Но что во мне поет,

Что голосом мечты меня зовет вперед,

То властно над душой, весь мир мне заслоня.

О бездна! я тобой отторжен ото всех!

Живу среди людей, но непонятно им,

Как мало я делю их горести и смех,

Как горько чувствую себя средь них чужим

И как могу, за мглой моих безмолвных дней,

Видений целый мир таить в душе своей.

1899

К портрету М. Ю. Лермонтова

Казался ты и сумрачным и властным,

Безумной вспышкой непреклонных сил;

Но ты мечтал об ангельски-прекрасном,

Ты демонски-мятежное любил!

Ты никогда не мог быть безучастным,

От гимнов ты к проклятиям спешил,

И в жизни верил всем мечтам напрасным:

Ответа ждал от женщин и могил!

Но не было ответа. И угрюмо

Ты затаил, о чем томилась дума,

И вышел к нам с усмешкой на устах.

И мы тебя, поэт, не разгадали,

Не поняли младенческой печали

В твоих как будто кованых стихах!

6—7 мая 1900

Дон Жуан

Да, я – моряк! искатель островов,

Скиталец дерзкий в неоглядном море.

Я жаждал новых стран, иных цветов,

Наречий странных, чуждых плоскогорий.

И женщины идут на страстный зов,

Покорные, с одной мольбой во взоре!

Спадает с душ мучительный покров,

Все отдают они – восторг и горе.

В любви душа вскрывается до дна,

Яснеет в ней святая глубина,

Где все единственно и не случайно.

Да! я гублю! пью жизни, как вампир!

Но каждая душа – то новый мир,

И манит вновь своей безвестной тайной.

12 мая 1900

Юргису Балтрушайтису

Ты был когда-то каменным утесом

И знал лишь небо, даль да глубину.

Цветы в долинах отдавались росам,

Дрожала тьма, приветствуя луну.

Но ты был чужд ответам и вопросам,

Равно встречая зиму и весну,

И только коршун над твоим откосом

Порой кричал, роняя тень в волну.

И силой нам неведомых заклятий

Отъятый от своих стихийных братий,

Вот с нами ты, былое позабыв.

Но взор твой видит всюду – только вечность,

В твоих словах – прибоя быстротечность,

А голос твой – как коршуна призыв.

Декабрь 1900

М. А. Кузмину

Акростих

Мгновенья льются, как поток бессменный,

Искусство – радугой висит над ним.

Храни, храни, под ветром мировым,

Алтарь своей мечты, огонь священный!

И пусть твой стих, и пламенный и пленный,

Любовь и негу славит. Мы спешим

Улыбчивым созданиям твоим,

Как божествам, сплести венок смиренный,

Умолкли шумы дня. Еще размерней

Звучит напевный гимн в тиши вечерней,

Мелькают лики, вызваны тобой.

И мы, о мусагет, как пред святыней,

Невольно клонимся, – и к тверди синей,

Увенчан, ты выносишь факел свой.

24 декабря 1908

К. Д. Бальмонту

Как прежде, мы вдвоем в ночном кафе.

За входом Кружит огни Париж, своим весельем пьян.

Смотрю на облик твой; стараюсь год за годом

Все разгадать, найти рубцы от свежих ран.

И ты мне кажешься суровым мореходом,

Тех лучших дней, когда звал к далям Магеллан,

Предавший гордый дух безвестностям и водам,

Узнавшим, что таит для верных океан.

Я разгадать хочу, в лучах какой лазури,

Вдали от наших стран, искал ты берегов

Погибших Атлантид и призрачных Лемурий,

Какие тайны спят во тьме твоих зрачков...

Но чтобы выразить, что в этом лике ново,

Ни ты, ни я, никто еще не знает слова!

1909 Париж

Игорю Северянину

Сонет-акростих с кодою

И ты стремишься ввысь, где солнце – вечно,

Где неизменен гордый сон снегов,

Откуда в дол спадают бесконечно

Ручьи алмазов, струи жемчугов.

Юдоль земная пройдена. Беспечно

Свершай свой путь меж молний и громов!

Ездок отважный! слушай вихрей рев,

Внимай с улыбкой гневам бури встречной!

Еще грозят зазубрины высот,

Расщелины, где тучи спят, но вот

Яснеет глубь в уступах синих бора.

Назад не обращай тревожно взора

И с жадной жаждой новой высоты

Неутомимо правь конем,– и скоро

У ног своих весь мир увидишь ты!

Максиму Горькому в июле 1917 года

В *** громили памятник Пушкина;

В *** артисты отказались играть «На дне».

Газетное соединение 1917 г.

Не в первый раз мы наблюдаем это:

В толпе опять безумный шум возник,

И вот она, подъемля буйный крик,

Заносит руку на кумир поэта.

Но неизменен, в новых бурях света,

Его спокойный и прекрасный лик;

На вопль детей он не дает ответа,

Задумчив и божественно велик.

И тот же шум вокруг твоих созданий,

В толпе, забывшей гром рукоплесканий

С каким она лелеяла «На дне».

И так же образы любимой драмы,

Бессмертные, величественно-прямы,

Стоят над нами в ясной вышине.

17 июля 1917

На смерть А. Н. Скрябина

Он не искал – минутно позабавить,

Напевами утешить и пленить;

Мечтал о высшем: Божество прославить

И бездны духа в звуках озарить.

Металл мелодий он посмел раплавить

И в формы новые хотел излить;

Он неустанно жаждал жить и жить,

Чтоб завершенным памятник поставить,

Но судит Рок. Не будет кончен труд!

Расплавленный металл бесцельно стынет;

Никто его, никто в русло не двинет...

И в дни, когда Война вершит свой суд

И мысль успела с жатвой трупов сжиться,—

Вот с этой смертью сердце не мирится!

17 апреля 1915 Варшава

Сонет к смерти

Смерть! обморок невыразимо-сладкий!

Во тьму твою мой дух передаю,

Так! вскоре я, всем существом, вопью,—

Что ныне мучит роковой загадкой.

Но знаю: убаюкан негой краткой,

Не в адской бездне, не в своем раю

Очнусь, но вновь – в родном, земном краю,

С томленьем прежним, с прежней верой шаткой.

Там будут свет и звук изменены,

Туманно – зримое, мечты – ясны,

Но встретят те ж сомнения, как прежде;

И пусть, не изменив живой надежде,

Я волю пронесу сквозь темноту:

Желать, искать, стремиться в высоту!

22 марта 1917

Отверженные

Мой рок, благодарю, о верный, мудрый змий!

Яд отвержения – напиток венценосный!

Ты запретил мне мир, изведанный и косный,

Слова и числа дав – просторы двух стихий!

Мне чужды с ранних дней – блистающие весны

И речи о «любви», заветный хлам витий;

Люблю я кактусы, пасть орхидей да сосны,

А из людей лишь тех, кто презрел «не убий».

Вот почему мне так мучительно знакома

С мишурной кисеей продажная кровать.

Я в зале меж блудниц, с ватагой пьяниц дома.

Одни пришли сюда грешить и убивать,

Другие, перейдя за глубину паденья,

Вне человечества, как странные растенья.

18 июня 1901

Сонет («О ловкий драматург, судьба, кричу я «браво»...»)

О ловкий драматург, судьба, кричу я «браво»

Той сцене выигрышной, где насмерть сам сражен.

Как все подстроено правдиво и лукаво.

Конец негаданный, а неизбежен он.

Сознайтесь, роль свою и я провел со славой,

Не закричат ли «бис» и мне со всех сторон,

Но я, закрыв глаза, лежу во мгле кровавой,

Я не отвечу им, я насмерть поражен.

Люблю я красоту нежданных поражений,

Свое падение я славлю и пою,

Не все ли нам равно, ты или я на сцене.

«Вся жизнь игра». Я мудр и это признаю,

Одно желание во мне, в пыли простертом,

Узнать, как пятый акт развяжется с четвертым.

4 июля 1901

Втируша

Ты вновь пришла, вновь посмотрела в душу,

Смеешься над бессильным крикнуть: «Прочь!»

Тот вечно раб, кто принял раз втирушу...

Покорствуй дух, когда нельзя помочь.

Я – труп пловца, заброшенный на сушу,

Ты – зыбких волн неистовая дочь.

Бери меня. Я клятвы не нарушу.

В твоих руках я буду мертв всю ночь.

До утра буду я твоей добычей,

Орудием твоих ночных утех.

И будет вкруг меня звенеть твой смех.

Исчезнешь ты под первый щебет птичий,

Но я останусь нем и недвижим

И страшно чуждый женщинам земным.

1903

К Пасифае

Сонет

Нет, не тебя так рабски я ласкаю!

В тебе я женщину покорно чту,

Земной души заветную мечту,

За ней влекусь к предсказанному раю!

Я чту в тебе твою святыню, – ту,

Чей ясный луч сквозь дым я прозреваю.

Я, упоив тебя, как Пасифаю,

Подъемлю взор к тебе, как в высоту!

Люби иль смейся, – счетов нет меж нами, —

Я все равно приду ласкать тебя!

Меня спасая и меня губя,

На всех путях, под всеми именами,

Ты – воплощенье тайны мировой,

Ты – мой Грааль, я – верный рыцарь твой!

Май 1904

Египетский раб

Я жалкий раб царя. С восхода до заката,

Среди других рабов, свершаю тяжкий труд,

И хлеба кус гнилой – единственная плата

За слезы и за пот, за тысячи минут.

Когда порой душа отчаяньем объята,

Над сгорбленной спиной свистит жестокий кнут,

И каждый новый день товарища иль брата

В могилу общую крюками волокут.

Я жалкий раб царя, и жребий мой безвестен;

Как утренняя тень, исчезну без следа,

Меня с лица земли века сотрут, как плесень;

Но не исчезнет след упорного труда,

И вечность простоит, близ озера Мерида,

Гробница царская, святая пирамида.

7—20 октября 1911

Сонеты в духе Петрарки

* * *

Вчера лесной я проезжал дорогой,

И было грустно мне в молчаньи бора,

Но вдруг, в одежде скромной и убогой,

Как странника, увидел я Амора.

Мне показалось, что прошел он много

И много видел скорби и позора;

Задумчивый, смотрел он без укора,

Но в то же время сумрачно и строго.

Меня узнав, по имени окликнул

И мне сказал: «Пришел я издалека, —

Где сердца твоего уединенье.

Его несу на новое служенье!»

Я задрожал, а он, в мгновенье ока,

Исчез – так непонятно, как возникнул.

* * *

Как всякий, кто Любви застенок ведал,

Где Страсть пытает, ласковый палач,—

Освобожден, я дух бесстрастью предал,

И смех стал чуждым мне, безвестным плач.

Но в лабиринте тусклых снов, как Дедал,

Предстала ты, тоски волшебный врач,

Взманила к крыльям... Я ответа не дал,

Отвыкший верить Гению удач.

И вновь влача по миру цепь бессилья,

Вновь одинок, как скорбный Филоктет,

Я грустно помню радужные крылья

И страсти новой за тобой просвет.

Мне горько жаль, что с юношеским жаром

Я не взлетел, чтоб в море пасть Икаром.

10 марта 1912

Беглецы

Стон роковой прошел по Риму: «Канны!»

Там консул пал и войска лучший цвет

Полег; в руках врагов – весь юг пространный;

Идти на Город им – преграды нет!

У кораблей, под гнетом горьких бед,

В отчаяньи, в успех не веря бранный,

Народ шумит: искать обетованный

Край за морем – готов, судьбе в ответ.

Но Публий Сципион и Аппий Клавдий

Вдруг предстают, гласят о высшей правде,

О славе тех, кто за отчизну пал.

Смутясь, внимают беглецы укорам,

И с палуб сходят... Это час, которым

Был побежден надменный Ганнибал!

24 сентября 1917

Светоч мысли

Венок сонетов

I. Атлантида

Над буйным хаосом стихийных сил

Зажглось издревле Слово в человеке:

Твердь оживила имена светил,

Злак разошелся с тварью, с сушей – реки.

Врубаясь в мир, ведя везде просеки,

Под свист пращи, под визги первых пил,

Охотник, пастырь, плужник, кто чем был, —

Вскрывали части тайны в каждом веке.

Впервые светоч из священных слов Зажгли

Лемуры, хмурые гиганты;

Его до неба вознесли Атланты.

Он заблистал для будущих веков,

И с той поры все пламенней, все шире

Сияла людям Мысль, как свет в эфире.

II. Халдея

Сияла людям Мысль, как свет в эфире;

Ее лучи лились чрез океан —

Из Атлантиды в души разных стран;

Так луч зенита отражен в надире!

Свет приняли Китай и Индостан,

Края эгейцев и страна Наири,

Он просверкал у Аймара и в Тире,

Где чтим был Ягве, Зевс и Кукулкан.

И ярко факел вспыхнул в Вавилоне;

Вещанья звезд прочтя на небосклоне,

Их в символы Семит пытливый влил.

Седмица дней и Зодиак, – идеи,

Пребудут знаком, что уже в Халдее

Исканьем тайн дух человека жил.

III. Египет

Исканьем тайн дух человека жил,

И он сберег Атлантов древних тайны,

В стране, где, просверлив песок бескрайний,

Поит пустыню многоводный Нил.

Терпенье, труд, упорный, чрезвычайный.

Воздвигли там ряд каменных могил,

Чтоб в них навек зов истины застыл:

Их формы, грани, связи – не случайны!

Египет цели благостной достиг,

Хранят поныне плиты пирамиды

Живой завет погибшей Атлантиды.

Бог Тот чертил слова гигантских книг,

Чтоб в числах три, двенадцать и четыре

Мощь разума распространялась в мире.

IV. Эллада

Мощь разума распространялась в мире —

Египет креп, как строгое звено,

Но было людям жизнь понять дано

И в радости: в резце, в палитре, в лире.

Влилась в века Эллада, как вино, —

В дворцовой фреске, в мраморном кумире,

В живом стихе, в обточенном сапфире,

Явя, что было, есть и суждено.

Но, строя храмы, вознося колонны,

Могла ль она забыть зов потаенный,

Что край Осириса ей повторил?

Шел Эллин к знанью по пути мистерий, —

Но дух народа блеск давал и вере,

Прекрасен, светел, венчан, златокрыл.

V. Эллинизм и Рим

Прекрасен, светел, венчан, златокрыл,

Цвел гений Греции. Но предстояло

Спаять в одно – халдейские начала

И мысли эллинской священный пыл.

Встал Александр! Все ж Року было мало

Фалангой всюду созданных горнил;

И вот, чтоб Рим весь мир объединил,

Медь грозных легионов застонала.

В те дни, как Азия спешила взять

Дар Запада, и каждый край, как призма,

Лил, преломляя, краски эллинизма,

К завоеванью всей вселенной – рать

Вел Римлянин; при первом триумвире

Он встал, как царь, в торжественной порфире.

VI. Римская империя

Он встал, как царь, в торжественной порфире,

Укрыв под ней весь мировой простор,

От скал Сахары до Шотландских гор,

От врат Мелькарта до снегов Сибири.

Столетий и племен смиряя спор,

Сливая голоса в безмерном клире,

Всем дав участье на вселенском пире,

Рим над землей свое крыло простер.

Все истины, что выступали к свету, —

Под гул побед, под сенью римских прав,

Переплавлялись властно в новый сплав.

Вела Империя работу эту,

Хоть вихрь порой величья не щадил,

Хоть иногда лампады Рок гасил.

VII. Переселение народов

Хоть иногда лампады Рок гасил,

Рим до конца исполнил труд владыки,

Он был свершен, когда, под вопль и крики,

Сонм варваров Империю свалил.

Народы хлынули, свирепы, дики;

Мрак разостлался, тягостен, уныл;

Казалось: луч наук навек почил;

И тщетно трон свой высил Карл Великий.

Но в мгле крушений отблеск золотой

Искал путей, везде сверкал мечтой,

Под стук мечей, под грозный скок валькирий.

Меж камней, бывших кесарских палат,

Под робкий свет монашеских лампад

Дух знанья жил, скрыт в тайном эликсире.

VIII. Средние века

Дух знанья жил, скрыт в тайном эликсире,

Поя целебно мутный мрак веков.

Пусть жизнь была сплошной борьбой врагов,

Пусть меч звенел в бою и на турнире, —

Искал алхимик камень мудрецов,

Ум утончался в преньях о вампире,

Познать творца пытался богослов, —

И мысль качала мировые гири.

Монах, судейский, рыцарь, менестрель, —

Все смутно видели святую цель,

Хоть к ней и шли не по одной дороге.

В дни ужасов, огня, убийств, тревоги

Та цель сняла, как звезда: она

Во все века жила, затаена.

IX. Возрождение

Во все века жила, затаена,

И жажда светлых, благостных веселий.

Настали сроки: струны вновь запели,

И краски вновь зардели с полотна.

Из дряхлой Византии в жизнь – весна

Вошла, напомнив о любви, о теле;

В своих созданьях Винчи, Рафаэли

Блеск бытия исчерпали до дна.

Те плыли за Колумбом в даль Америк,

Те с Кортецом несли на чуждый берег

Крест, чтоб с ним меч победно пронести.

Стремились все – открыть, изобрести,

Найти, создать... Царила в эти годы

Надежда – вскрыть все таинства природы.

X. Реформация

Надежда – вскрыть все таинства природы —

Мир к высшей тайне привела, – и бог

Восстал над бурей будничных тревог,

Над сном народов, над игрушкой моды.

За громом Лютера прошли походы Густава,

Тилли; снова сумрак, строг,

Окутал землю, и военный рог

К войне за веру звал из рода в роды.

Промчался Кромвель; прогремела Ночь

Варфоломея; люди в пытках гибли;

Стал дыбой – крест, костром – страницы Библий.

Но Истина, исканий смелых дочь,

Жива осталась в вихрях непогоды;

К великой цели двигались народы.

XI. Революция

К великой цели двигались народы.

Век философии расцвел, отцвел;

Он разум обострил, вскрыл глуби зол

И людям вспыхнул маяком свободы.

Упали с гулом вековые своды,

Был свергнут в бездну старый произвол,

Поток идей разлился, словно воды,

Что в марте затопляют луг и дол.

Гудели волны буйного потока,

Ученье братства разнеся широко,

Под знамя воли клича племена.

Бороться с правдой силился напрасно

Державный Север: под зарницей красной,

Шумя, Европу обняла война.

XII. Наполеон

Шумя, Европу обняла война,

Глася: «Мир хижинам и гибель тронам!»

Пусть эта брань потом Наполеоном,

В дыму побед, была усмирена.

Навек осталась вскрытой глубина;

Над ней теперь гудело вещим звоном —

Все то, об чем шептали лишь ученым

Намеки книг в былые времена.

Ваграм и Дрезден, Аустерлиц и Иена,

Вы – двух начал таинственная смена;

Толпе открыли вы свободный путь.

Народ рванулся ветром тайн дохнуть...

Но не давал дышать им в полной мере

Все ж топот армий, гулы артиллерий.

XIII. Девятнадцатый век

Все ж топот армий, гулы артиллерий

Затихли; смолк войны зловещий звон;

И к знанью сразу распахнулись двери,

Природу человек вдруг взял в полон.

Упали в прах обломки суеверий,

Наука в правду превратила сон:

В пар, в телеграф, в фонограф, в телефон,

Познав составы звезд и жизнь бактерий.

Античный мир вел к вечным тайнам нить;

Мир новый дал ему власть над природой,

Века борьбы венчали всех свободой.

Осталось: знанье с тайной съединить.

Мы близимся к концу, и новой эре

Не заглушить стремленье к высшей сфере.

XIV. Мировая война XX века

Не заглушить стремленья к высшей сфере

И буре той, что днесь шумит кругом!

Пусть вновь все люди – злобный враг с врагом,

Пусть в новых душах вновь воскресли звери.

На суше, в море, в вольной атмосфере,

Везде – война, кровь, выстрелы и гром...

Рок ныне судит неземным судом

Позор республик лживых и империй!

Сквозь эту бурю истина пройдет,

Народ свободу полно обретет

И сам найдет пути к мечте столетий!

Пройдут бессильны ужасы и эти,

И Мысль взлетит размахом мощных крыл

Над буйным хаосом стихийных сил!

XV. Заключение

Над буйным хаосом стихийных сил

Сияла людям Мысль, как свет в эфире.

Исканьем тайн дух человека жил,

Мощь разума распространялась в мире.

Прекрасен, светел, венчан, златокрыл,

Он встал, как царь в торжественной порфире.

Хоть иногда лампады Рок гасил,

Дух знанья жил, скрыт в дивном эликсире.

Во все века жила, затаена,

Надежда – вскрыть все таинства природы,

К великой цели двигались народы.

Шумя, Европу обняла война...

Все ж топот армий, громы артиллерий

Не заглушат стремленья к высшей сфере.

1918

* * *

Мелькают дни, и с каждым новым годом

Мне все ясней, как эта жизнь кратка;

Столетия проходят над народом,

А восемьдесят лет – срок старика!

Чтоб все постичь, нам надобны века.

Мы рвемся к счастью, к тайнам и свободам,

И все еще стоим пред первым входом,

Когда слабеет смертная рука.

Нам призрак смерти предстает, ужасный,

Твердя, что все стремления напрасны, —

Отнять намерен горе и печаль.

Но нет! Он властен заградить дыханье,

Но мысль мою, мои мечты, сознанье

Я унесу с собой – в иную даль!

1919

* * *

Не лги, мечта! былого жгуче жаль,

Тех светлых ласк, тех нежных откровений,

Когда, дрожа в рассветной мгле мгновений,

Была любовь прекрасна, как печаль.

Но нас влечет дыханьем дымным даль,

Пьяня огнем неверных дерзновений.

В наш бред воспоминаний и забвений

Вонзает время режущую сталь.

В какой стране очнемся мы, кто скажет?

Гудящий ток разлившейся реки

Меж прошлым сном и настоящим ляжет.

И эти дни томленья и тоски

Растают тенью заревых обманов,

Как там, за лесом, завеса туманов.

4 декабря 1920

Бунт

В огне ночном мне некий дух предрек:

«Что значит бунт? – Начало жизни новой.

Объято небо полосой багровой,

Кровь метит волны возмущенных рек.

Великим днем в века пройдет наш век,

Крушит он яро скрепы и основы,

Разверзта даль; принять венец готовый,

В сиянье братства входит человек.

Дни просияют маем небывалым,

Жизнь будет песней; севом злато-алым

На всех могилах прорастут цветы.

Пусть пашни черны; веет ветер горний;

Поют, поют в земле святые корни, —

Но первой жатвы не увидишь ты!»

1920

Юргис Балтрушайтис

Из цикла «Утренние песни»

VI

Я весь поник пред Господом моим, —

Пред таинством полуночи бездонной

И чудом дня Его с рассветом золотым,

Поющего в долине пробужденной.

Заря ль сверкнет сквозь воздух благовонный

Иль на поля вечерний ляжет дым,

Я возношусь душой освобожденной

В пространства вечные – за Ним.

Светает даль земных моих путей

И дольний сумрак призрачных страстей,

Безмолвнее душевная тревога.

Восстаньте, спящие у Божьего порога,

И воздевая руки к звездным небесам,

Войдите, поздние, во храм!

* * *

Уже в долинах дрогнул трепет томный...

Как изумруд, сияет мурава...

И дольше день зиждительно-истомный,

И светлым зноем пышет синева...

И снова жизнь могуча и нова!

И человек, забыв о грани темной,

Слагает в песню светлые слова,

Чтоб славить жизнь и труд ее поземный...

О, нежный ландыш! Божий василек!

Кто вас таким сиянием облек,

Чтоб усыпить людской души сомненье!..

О, вешний луг! Пошли и мне забвенье

И, дрогнув тайной радостью в груди,

Ко мне дыханьем силы снизойди!

Ок. 1903

* * *

Весна не помнит осени дождливой...

Опять шумит веселая волна,

С холма на холм взбегая торопливо,

В стоцветной пене вся озарена...

Здесь лист плетет, там гонит из зерна

Веселый стебель... Звонка, говорлива,

В полях, лесах раскинулась она...

Весна не знает осени дождливой...

Что ей до бурь, до серого томленья,

До серых дум осенней влажной тьмы,

До белых вихрей пляшущей зимы?!

Среди цветов, средь радостного пенья

Проворен шаг, щедра ее рука...

О, яркий миг, поверивший в века!

Около 1903

* * *

Как снег, повторен цвет полей —

Отсохшей ветки не жалей,

Ни зыбких снов, ни трудных слез —

Всего, что в жертву ты принес...

В метели бытия познай:—

В день воздаянья, в должный срок —

Взойдя, вернет далекий май

Всей щедрой мерой полноты

Все, что у жизни отнял рок,

Все, от чего отрекся ты...

1931

Людмила Вилькина

Мой сад

Не выйдет тот, кто раз попал в мой сад.

Меж гротов, спящих вод, аллей, беседок —

Везде цветы, но аромат их едок,

И неспокоен сон цветущих гряд.

Подобный страстной мысли – сад глубок.

Среди прогалин блещут клумбы лилий.

А там, где ветви солнце заслонили,

Болотных роз сплетается венок.

Из города ведет в мой темный сад

Воздушный мост, над пропастью висящий,

На дне ее бежит поток шумящий.

Чернеют камни, как чудовищ ряд.

Неверен путь ко мне в мой сад манящий,

Но от меня дороги нет назад.

Страдания

Как в знойный день студеная вода,

Как медленные острые лобзанья,

Отрадны в жизни мне мои страданья.

О, если б я могла страдать всегда!

Пускай весь мир падучая звезда,

Пускай на миг и горе и желанья —

Одна из всех вновь перешла за грань я —

Мне жизнь милей на миг, чем навсегда.

Я знаю, радость тяжелей печали.

Она веселья мне не принесла.

Страдания для душ колокола:

О вечности твердят, влекут нас в дали..

Страданья бесконечны. Оттого

В них отраженным видом божество.

Одно и то же

Я сплю иль умерла – одно и то же.

Кровать иль гроб, – но тесны мне они.

Прервутся ли мелькающие дни,

Иль вечность будет длить одно и то же.

В домах у всех людей одно и то же.

В домах мы узники – всегда одни.

Дома людей – большие западни.

В них жизнь и смерть почти одно и то же.

Я в дом вошла в рассветный час, весной,

Но мрак стоял за мертвыми стенами.

Я в дом вошла с небесными мечтами,

Но погрузилась в бледный сон земной.

Я в дом вошла с весельем и цветами,

Но, плача, дверь захлопнулась за мной.

Противоречие

Я небом рождена на свет вакханкой,

Здесь стала бледной, верною рабой.

Была б я людям счастьем и судьбой —

И тесной дорожить должна землянкой.

Вослед за мной – победной куртизанкой —

Народ бы шел, прикован красотой,

Гордился б храм моею наготой,—

И вот средь вас блуждаю чужестранкой.

К необычайному привыкли все,

Я ж и обычное считаю чудом,

Я – цвет, заглохший в житной полосе,

Я – свет в плену, томящийся под спудом,

Я – мир, в котором солнце не зажглось.

Я – то, что быть должно и не сбылось.

Я

Мне с малых лет прозванье дали «Бэла»,

Хоть в память я Людмилы крещена.

Мысль Бэлы сладострастьем пленена

И чувства все послушны власти тела.

Душа Людмилы с жизнью все светлела,

В толпе людей она всегда одна.

На Бэлу смотрит с горестью она,

От счастия бежит, страшась предела.

Когда с Людмилой встретилась любовь,

Она склонилась с нежностью покорной.

Но в Бэле дерзко взбунтовалась кровь

И страсть зажглась – пожар над бездной черной.

Кто ближе мне и кто сильней из двух?

Дух святости иль страсти бурный дух?

Цифра 2

Средь чисел всех милей мне цифра – два.

То – лебедь белая средь темных знаков,

Цветок душистый средь поникших злаков,

На длинном теле сфинкса голова.

Земля и небо – оба естества —

В ней слиты тайной всех лучей и мраков.

Она – обетованье вечных браков,

И там, где дышит жизнь, она жива.

В ней таинство зачатья и порока,

В ней отдых от единого добра.

В ней веры и сомнения игра,

В ней пестрый шум и разноцветность рока.

Она – достойный образ божества,

Языческая лебедь – цифра два.

В музее

Пустынный зал. Витрины. Свет и мгла

Здесь борются как боги Зороастра.

Стремится к своду легкая пилястра,

Брожу одна и к вазе подошла.

Две длинные волюты, два крыла,

Как руки из сквозного алебастра,

Средина округленная, как астра,

Два нежных разветвленья у ствола.

С волнением нежданным пред тобою,

О бледная подруга, я стою.

Как ты чиста! Влюбленною мечтою

Ловлю мечту прозрачную твою.

Ты чутко спишь. Ты ждешь неутомимо...

Всегда одна. Часы проходят мимо...

Мещанский сонет

Большая комната. Я в ней одна.

В ушах звучат недавние укоры,

Упреков гул – весь ужас мелкой ссоры.

Не плачу я. К себе я холодна.

Но, кажется, задвигалась стена.

Как грозно разошлись по ней узоры.

Хочу я встать, спустить на окнах шторы

И снова падаю. Как жизнь страшна!

Мне вспомнилась из детских лет минута.

Все я одна, все так же, как теперь.

Лишь меньше комната; ко мне чрез дверь

Доходит гул упреков. Ссора. Смута.

Но в будущем мне брезжит нежный свет...

Оно пришло. Теперь надежды нет.

Влюбленность

Люблю я не любовь – люблю влюбленность,

Таинственность определенных слов,

Нарочный смех, особый звук шагов,

Стыдливых взоров страсть и умиленность.

Люблю преодоленную смущенность

В беспечной трате прожитых часов,—

Блужданье вдоль опасных берегов,—

И страх почуять сердцем углубленность.

Люблю мгновенно созданный кумир:

Его мгновенье новое разрушит.

Любовь – печаль. Влюбленность – яркий пир.

Огней беспечных разум не потушит.

Любовь как смерть. Влюбленность же как сон.

Тот видит сновиденья, кто влюблен.

Не любовь

Быть может, не любовь – одно стремленье

Моя любовь к тебе, далекий друг.

Боюсь скреплять желаний тайный круг,

Страшнее смерти мне успокоенье.

Душа – алтарь. Свершается горенье.

Любовь? – Иль не любовь? – Не злой недуг,

А сладостный предчувствия испуг,

Простых вещей мое обожествленье.

Иду к тебе. И в этот вечный миг

Никто иной желанья не достоин,

Иду к тебе! Как светел нежный лик,

А взор горит, взывает, беспокоен...

Быть может, не любовь моя любовь.

Священна страсть. Молись. И славословь.

Обладанье

Страшит меня довольство обладанья

И достиженья мертвенный покой.

Ужасней, чем забвенья мрак пустой,

Час дерзко утоленного желанья.

Обманный час! О если б на свиданья

Молитвы приносили мы с собой,—

Молитвы ласк! Стремясь к любви душой,

Мы для любви любили бы страданья.

От смертных жал бегу к своим мечтам

И легкие ищу прикосновенья:

Взгляд нежности – нетленный цвет мгновенья,—

Безмолвный поцелуй – венок в мой храм.

О, приходи для неземных сближений,

Для тщетных ласк, для чистых обнажений.

Слова

Безмолвное отрадно мне признанье.

Храню его. Я говорю без слов:

Люблю любовь, как робкий вздох цветов,

Как звезд вечерних бледное мерцанье.

О, полюби и ты мое молчанье!

Слова мертвы и тяжелей оков.

Слова – души обманчивый покров,

В словах – любви с угрозой сочетанье.

Покуда ты любовь свою таил,

Я верила – ей нет предела в мире.

Она была светилом меж светил,

Далеким сном, пылающим в эфире.

Но ты нашел пределы и слова.

Зажегся день. Звезда любви – мертва.

Прекрасному

Мой поцелуй молитвой прозвучал.

Я не тебя, твой образ целовала.

Не ты, но очерк тонкого овала

Мечту мою в надземный мир умчал.

Тебя родив прекрасным, пьедестал

Природа для себя же создавала.

Твои уста гордыня начертала,

Твои глаза – как волны между скал.

Мы все живем уродливы и слепы,

Мы – дети, позабывшие Отца.

Ты к нам сошел и осветил сердца,

Как луч лампады дремлющие склепы.

Ты – свет, не угасающий во мгле.

Ты – оправданье Бога на земле.

Освобождение

(Из женских сонетов)

Я не любви ищу, но легкой тайны.

Неправды мил мне вкрадчивый привет.

Моей любви приюта в жизни нет,

Обман во мне – и жажда легкой тайны.

Обман – знак божества необычайный,

Надежда на несбыточный ответ.

Тот победит, кто в панцирь лжи одет,

А правда – щит раба, покров случайный.

Болезнью правды я как все страдала.

Как мерзкий червь я ползала в толпе.

Среди людей, на жизненной тропе

Она меня, свободную, сковала!

Теперь передо мной широкий путь

Прославить ложь! от правды отдохнуть!

Женский сонет

Люблю я правду, как полдневный свет.

Тот всех смелей, кто духом всех правдивей.

Кто смел, мне дорог. На вопрос стыдливый

Он страстное услышит «да» в ответ.

Но правда страсти в тайне. Страсти нет,

Где взор чужой, печальный и пытливый,

Змеей прокрался в мой приют счастливый,

Нарушив наготы святой запрет.

И я люблю обман, как свет луны,

Сплетенный только под уснувшей чащей.

В глаза мои взгляни: моей вины

Ты не прочтешь в пучине их молчащей.

Я лгу затем, что правду я люблю,

Но правду тайной страсти, – не твою.

Разлука

В чертах земных сокрыт небесный лик.

Лицо Христа все лица освятило.

Как в складках туч далекое светило,

Ищу его. И подвиг мой велик.

Ты в жизнь мою нечаянно проник.

Тебя мое доверье осветило.

Но слабого величие смутило,

И ты бежишь, как от горы родник.

Не возвращайся. Больше не узнаю

Твои черты – они подобны всем.

Лишь только раз доступен нам Эдем,

И нет путей к утраченному раю.

Твои слова – для сердца тишина.

Ты здесь, иль ты далеко – я одна.

Товарищу

Я верила, что в мертвенной долине

У нас с тобой мечты всегда одне,

Что близких целей, отдыха на дне

Равно страшимся, верные святые.

Товарищ мой... Врагом ты стал отныне.

Жила слепой в бездонной глубине.

Ты – сновиденьем был в солгавшем сне,

Я – призрак создала в свой гордыне.

Но ты расторг сплоченный мною круг.

Отдай слова, которым не внимал ты.

Отдай мечты. Как мне, им чуждый стал ты,—

Мой враг – моя любовь – источник мук...

Иль может быть, все это сон и ныне —

И ты не враг! И ты, как я, в пустыне?

Ожиданье

Не в самое окно – открыто, смело —

Через портьеру, издали, глазком

Гляжу на путь, который мне знаком.

Придет? Иль не придет? Вот затемнело...

Но нет. То тень от фонаря. Стемнело.

Спокойна сердцем я. Пришла не днем —

Не с солнцем встречу я тебя – с огнем —

Светла душа, пускай страдает тело...

Вот целый день прошел, как долгий сон.

Мелькали чувства, люди и приметы.

Смешалися вопросы и ответы...

И к вечному мой взор был устремлен.

Обманешь ты – не жаль мне ожиданья.

Моей мечты мне дороги – скитанья.

Ей

Тяжелый запах роз в моей темнице.

Темница – комната. Придешь ли? Жду.

Все ало здесь, как в пламенном аду.

Один лежу в прозрачной власянице.

Как подобает скованной Царице

(А грех – предатель в жизненном саду) —

Я телом лишь к ногам твоим паду,

Моя душа в божественной деснице.

Вот ты вошла, и шеи и груди

Коснулась молча тонкими руками.

Сестра моя, возлюбленная, жди...

Мы падаем под жгучими волнами.

Друг друга любим или славим страсть,

Отрадно нам под знойным вихрем – пасть.

Михаил Кузмин

XIII сонетов

1

(Вступительный)

Меня влекут чудесные сказанья,

Народный шум на старых площадях,

Ряд кораблей на дремлющих морях

И блеск парчи в изгибах одеянья.

Неясные и странные желанья...

Учитель сгорбленный, весь в сединах,

И рядом – отрок с тайною в глазах...

В тени соборов дремлют изваянья...

В каналах узких отблески огней,

Звук лютни, пенье, смех под черной маской,

Стук шпаг, повсюду кровь... свет фонарей...

Ряд дам, мечтающих над старой сказкой...

Глаза глядят внимательно и нежно,

И сердце бьется смутно и мятежно.

2

Открыто царское письмо нельзя прочесть,

Но лишь поднес его к свече горящей —

Увидишь ясно из бумаги спящей

Ряд слов, несущих царственную весть.

Бывает, нужно правду с ложью сплесть,

Пустые речи с истиной гласящей,

Чтобы не мог слуга неподходящий

Те думы царские врагу донесть.

Моя душа есть царское письмо,

Закрыто всем, незначаще иль лживо,

Лишь тот прочтет, кому прочесть дано,

Кому гонец приносит бережливо.

От пламени любви печати тают,

И знаки роковые выступают.

3

В густом лесу мы дождь пережидали,

По колеям бежали ручейки,

Был слышен шум вздымавшейся реки,

Но солнце виделось уж в ясной дали.

Под толстым дубом мы вдвоем стояли,

Широким рукавом твоей руки

Я чуть касался – большей нет тоски

Для сердца чуткого к такой печали.

К одной коре щекой мы прижимались,

Но ствол меж нами был (ревнивый страж).

Минуты те недолго продолжались,

Но сердце потерял я вмиг тогда ж

И понял, что с тобой я неразделен,

А солнце так блестит, а лес так зелен!

4

Запел петух, таинственный предвестник,

Сторожкий пес залаял на луну —

Я все читал, не отходя ко сну,

Но все не приходил желанный вестник...

Лишь ты, печаль, испытанный наперсник,

Тихонько подошла к тому окну,

Где я сидел. Тебя ль я жду одну,

Пустынной ночи сумрачный наместник?

Но ты, печаль, мне радость принесла,

Знакомый образ вдруг очам явила

И бледным светом сердце мне зажгла,

И одиночество мне стало мило.

Зеленоватые глаза с открытым взглядом

Мозжечек каждый мне налили ядом...

5

В романе старом мы с тобой читали

(Зовется он «Озерный Ланселот»),

Что есть страна под ровной гладью вод,

Которой люди даже не видали.

Лишь старики от прадедов слыхали,

Что там живет особый, свой народ,

Что там есть стены, башни, ряд ворот,

Крутые горы, гаснущие дали...

Печали сердца, тающая сладость

Так крепко скрыты от людских очей.

Что им не видны ни печаль, ни радость,

Ни пламень трепетной души моей —

И кажется спокойной моря гладь

Там, где пучин должно бы избегать.

6

Есть зверь норок, живет он в глуби моря,

Он мал, невидим, но когда плывет

Корабль по морю – зверь ко дну прильнет

И не пускает дальше, с ветром споря.

Для мореходцев большего нет горя,

Как потерять богатство и почет,

А сердце мне любовь теперь гнетет

И крепко держит, старой басне вторя.

Свободный дух полет свой задержал,

Упали смирно сложенные крылья,

Лишь только взор твой на меня упал

Без всякого страданья и усилья.

Твой светлый взор, волнующий и ясный,

Есть тот норок незримый, но всевластный.

7

В Кремоне скрипку некогда разбили

И склеили; бездушный, тусклый звук

Преобразился в нежный, полный вдруг,

И струны, как уста, заговорили.

Любовь и скорбь в тех звуках слышны были,

Рожденных опытностью властных рук,

Мечты, и страсть, и трепетный испуг

В сердцах завороженных пробудили.

Моя душа была тиха, спокойна,

Счастлива счастьем, мертвым и глухим,

Теперь она мятется, беспокойна,

И стонет ум, огнем любви палим.

Воскресшая, она звенит, трепещет,

И скорбь безумная в ней дико блещет.

8

С прогулки поздней вместе возвращаясь,

Мы на гору взошли; пред нами был

Тот городок, что стал мне нежно мил,

Где счастлив я так был, с тобой встречаясь.

И, неохотно с лесом расставаясь,

Когда уж вечер тихо подступил

(Тот теплый вечер дорог и уныл),

Мы стали оба, медленно прощаясь.

И ноги как в колодках тяжелели,

Идя различною с тобой тропой,

И все в уме слова твои звенели,

Я как скупец их уносил с собой,

Чтоб каждый слог незначащей той речи

Меня питал до новой дальней встречи.

9

Пусть месяц молодой мне слева светит,

Пускай цветок последним лепестком

Мне «нет» твердит на языке немом —

Я знаю, что твой взор меня приметит.

Колдунья мне так ясно не ответит

Своими чарами и волшебством,

Когда спрошу о счастье я своем,

И звуков счастья слепо не заметит.

Пусть «чет иль нечет» мне сулит несчастье,

Пусть смутный сон грозит бедою злой,

Пусть, загадавши вёдро иль ненастье,

Обманут, встану хитрою судьбой.

Пусть все про нелюбовь твердит всегда —

Твоя улыбка говорит мне «да».

10

Из глубины земли источник бьет.

Его художник опытной рукою,

Украсив хитро чашей золотою,

Преобразил в шумящий водомет.

Из тьмы струя, свершая свой полет,

Спадает в чашу звучных капль толпою

И золотится радужной игрою,

И чаша та таинственно поет.

В глубь сердца скорбь ударила меня,

И громкий крик мой к небу простирался,

Коснулся неба, радужно распался

И в чашу чудную упал, звеня.

Мне петь велит любви лишь сладкий яд —

Но в счастии уста мои молчат.

11

От горести не видел я галеры,

Когда она, качаясь, отплыла;

Вся та толпа незрима мне была,

И скорбь была сверх силы и сверх меры.

Страдали так лишь мученики веры:

Неугасимо в них любовь жила,

Когда терзала их железная пила,

Жрал рыжий лев иль пестрые пантеры.

Всегда с тобой душою, сердцем, думой,

Я, рассеченный, за тобой плыву,

А телом – здесь, печальный и угрюмый,

И это все не сон, а наяву.

Из всей толпы улыбка лишь твоя

С галеры той светилась для меня.

12

Все так же солнце всходит и заходит,

На площадях все тот же шум и гам,

Легка все так же поступь стройных дам —

И день сегодня на вчера походит.

Раздумье часто на меня находит:

Как может жизнь идти по колеям,

Когда моя любовь, когда я сам

В разлуке тяжкой, смерть же не приходит?

Вы, дамы милые, без сердца, что ли?

Как вы гуляете, спокойны и ясны,

Когда я плачу без ума, без воли,

Сквозь плач гляжу на нежный блеск весны?

Ты, солнце красное, зачем всходило,

Когда далеко все, что было мило?

13

Моя печаль сверх меры и границ,

Я так подавлен мыслью об утрате,

Как каторжник в холодном каземате,

Наполненном двухвосток и мокриц.

Как труп бездушный, падаю я ниц,

И грезятся мечтанья о возврате,

Как будто в тусклом розовом закате

Иль в отблеске стухающих зарниц.

Увижу ль я тебя, мой друг желанный,

Ряд долгих зимних дней мечтой прожив?

Придет ли ясный день, так долго жданный,

Когда весна несет любви прилив?

Когда с цветов струятся ароматы,

Увидишь ли, увидишь ли меня ты?

* * *

Снега покрыли гладкие равнины,

Едва заметен санок первый след,

Румянец нежный-нежный льет закатный свет,

Окрася розою холмов вершины.

Ездок плетется в дальние путины,

И песня льется, песня прошлых бед, —

Простой и древней скуки амулет, —

Она развеет ждущие кручины!

Зимы студеной сладко мне начало,

Нас сочетала строгая пора.

Яснеет небо, блекнет покрывало.

Каким весельем рог трубит: «Пора!»

О, друг мой милый, как спокойны мысли!

В окне узоры райские повисли.

Из цикла «Осенний май»

III

Коснели мысли медленные в лени,

Распластанные кости спали в теле,

Взрезать лазурь голубки не хотели,

И струй живых не жаждали олени.

Во сне ли я, в полуденном ли плене

Лежал недвижно у недвижной ели?

Из купола небес, как из купели,

Янтарь стекал мне сонно на колени.

Вдруг облак золотой средь неба стал,

А горлицы взметнулись тучкой снежной

С веселым шумом крыл навстречу стрел.

Сквозь звон, и плеск, и трепет, как металл,

Пропел «живи!» мне чей-то голос нежный,

И лик знакомый в блеске я узрел.

Посвящение

В. Я. Брюсову

(Акростих)

Валы стремят свой яростный прибой,

А скалы все стоят неколебимо.

Летит орел, прицелов жалких мимо, —

Едва ли кто ему прикажет: «Стой!»

Разящий меч готов на грозный бой,

И зов трубы звучит неутомимо.

Ютясь в тени, шипит непримиримо

Бесплотный хор врагов, презрен тобой.

Ретивый конь взрывает прах копытом.

Юродствуй, раб, позоря Букефала!

Следи, казнясь, за подвигом открытым!

О лёт царя, как ярко прозвучала

В годах, веках труба немолчной славы!

У ног враги, безгласны и безглавы.

Ответный сонет

Ю. Н. Верховскому

Ау, мой друг, припомни вместе с «башней»

Еще меня, кому не чужды «Оры».

Бывало, гость, я пел здесь до авроры,

Теперь же стал певуньею всегдашней,

Наверно, стал наглей я и бесстрашней,

Что смел вступить в содружеские хоры, —

Так пес дворной, забравшись в гончих своры,

Летит стрелой, чтоб не узнали шашней.

А впрочем, нет: в теперешних напевах

Я – чист и строг, хоть и чужда мне мрачность

И сам в себе не вижу иноверца, —

Но присмирел проказник в правых гневах,

И флёр покрыл опасную прозрачность,

Чтоб не смущать доверчивого сердца.

1909, август

* * *

Всегда стремясь к любви неуловимой,

Скитался я, как странник меж людей,

Еще тебя не зная, чародей,

Воинственною облеченный схимой.

Очаровательною пантомимой

Любуясь, думал я: «Помолодей,

О сердце, язвы от страстных гвоздей

Другим, а не тебе, да идут мимо!»

Кощунственно я мыслил о любви,

Не зная близости чудесной встречи,

И вдруг увидел сердце все в крови.

Зовешь меня мечом небесной сечи?

Еще зовешь? На радость иль на бой

Веди меня! Я – твой, я – твой, я – твой!

1912

* * *

Такие дни – счастливейшие даты.

Последний холод, первое тепло.

Смотрю не через пыльное стекло:

Собаки лают, учатся солдаты.

Как хлопья закоптелой, бурой ваты,

Буграми снег, а с крыш давно стекло.

Но почему так празднично светло?

Или весны не видел никогда ты?

Весну я знаю и любил немало,

Немало прошумело вешних вод,

Но сердце сонное не понимало.

Теперь во мне проснулось все, – и вот

Впервые кровь бежит по сети вен,

Впервые день весны благословен!

1916

Валериан  Бородаевский

Пир

Зеленые, хитрые волны, со мной не лукавьте,

Честных объятий хочу я, старый пловец.

Мчите от берега прочь, песней забавьте.

Вокруг головы оплетите зеленый венец.

Вспененные гряды и зыби – морское похмелье!

Тело, что бури ковали, не нужно земле.

Акулы, акулы, любил я ваш плеск и веселье

В холодной, глубинной, зеленой, колдующей мгле.

Вы, белые чайки, отраден ваш лет замедленный,

Склонитесь, приникните ближе к холодным губам!

Акулы и чайки, на пир! Кудрявой короной

Увенчанный друг потрясает свой кубок червонный,

Где горькая кровь, что кипела по дальним морям.

Цикл сонетов «Медальоны»

I

Святой Франциск

Когда я пал так безнадежно низко,

Что взор Христа страшуся повстречать,—

Хочу рукой слабеющей достать

До ризы бедной нежного Франциска.

Как тленный глаз от солнечного диска

К его лучам спешит перебежать;

Когда – в разлуке – милой не обнять,

Так сладостна – любовная записка.

Друг робких душ, о младший брат Христов,

Ты не забыл ни пташек, ни волков,

Скитаясь меж бездонных лаззарони;

И даже злую плоть, что распинал,

В предсмертный час улыбкой ты ласкал,

Соединив пронзенные ладони.

II

Мильтон

Как сладко грезить мне, что, вспенив море,

Я посещу туманный Альбион,

Где состязались мудро виг и тори,

И даже бури ведали закон!

Мечтать в ночи о важном разговоре

Вестминстерских часов,– услыша звон,

И о гробнице в лавровом уборе,

Где имя гордое прочту: Мильтон.

А ниже – Бард, или еще: Свобода.

И ясен мир заморского народа,

И как приближен дальний этот край!

Бестрепетный, железный пуританин,

Я верую в твой возвращенный рай,

Где даже дух твой – вечный Англичанин.

III

Паскаль

На лоб твой геометра полагая

Венок из терний, – вещую печаль,

Смиряясь, усмирил ты, Блэз Паскаль!

Пусть бездны зев грозит тебе, зияя.

Пронзенная Десница всеблагая

Коснулась глаз твоих, и дальний Граль

Провидел ты и лобызал скрижаль,

Еще горячую огнем Синая.

А в час отдохновений и побед

Вручал тебе свой циркуль Архимед,

И дух живил предвечный Архитектор;

Склонясь к листу, ты числил и чертил,

Но под твоим пером малейший сектор

О таинстве распятий говорил.

IV

Сведенборг

Едва теснины дольние расторг

Твой жгучий глаз и в далях безымянных

Витал,– скажи, избранный от избранных,

Кто о тебе подъял последний торг?

Кто, охмелевший бездной Сведенборг,

Встречал тебя на скалах первозданных,—

Денница ли с изгибом уст желанных,

Сулящий в дар свой ледяной восторг?

Как отвечал ты Князю искушений,

Воздвигнутый горе, к иным кругам

В обители лазоревых видений?

Но голос твой, завещанный векам,

Звучит темно и глухо о святыне,

Как колокол затопленный в пучине.

V

Калиостро

Спеша из края в край в раскрашенной карете,

Как кожу гибкий змей, меняя имена

И жесты важные, – Маэстро и жена,

Лоренца лживая, несутся к дальней мете.

Великий Кофта ли в пурпуровом берете,

Граф Феникс в бархате – быть может, Сатана?

Он сыплет золотом и зельями, – она

Глазами жгучими влечет в иные сети.

И золото всех стран за райский Пентагон

Рекой стекается, и, нимбом окружен,

Ты – чудо сам себе, волшебник Калиостро!

Но чу! Рожок звенит... Толпа ливрейных слуг

Снует бездельная... И мчит тебя, сам-друг,

Карета шестерней, малеванная пестро.

VI

Бальзак

Огромный Оноре, плечом циклопа

Покорно принял ты, как дар от муз,

Седых камней неизреченный груз,

Отторгнутых могуществом потопа.

Ты храм воздвиг, – но дряхлая Европа

Змеей бежит пророчественных уз.

Богам из глины молится француз

С покорным сладострастием холопа.

До наших дней непонятый чудак,

Как хороша твоих созданий свита:

Ведун Ламберт и томный Растиньяк,

И лик свирепый красного бандита!

Но слаще всех, возвышенный Бальзак,

Твой Андрогин крылатый – Серафита.

Последний ландыш

I

О, светлый день, едва на вешней прялке,

Дробясь, мелькнет лазоревая нить,

И пальцами холодными весталки

Подснежники ты в цепи станешь вить!

О, первый день, едва дохнут фиалки,

А над рекой слетятся, чтоб кружить

В священном танце, белые рыбалки,

И сердце вновь запросится любить!..

Но высока стена меж нами, дева,—

На камень налегла, хладея, грудь.

В глазах огни то нежности, то гнева,

А губы шепчут: «Уходи! Забудь!»

И на руках – лазурны и лиловы —

Цветы весны, как сладкие оковы.

II

Уж по кустам малиновок и славок

Весенний хор щебечет без конца,—

Плетут круги из прошлогодних травок,

И сладко бьются нежные сердца.

Взгляни: клювы острей твоих булавок,

В их горле медь и сила бубенца...

Приобрети нехитрый сельский навык

Узнать по песне каждого певца.

Ах, приготовь душе своей тропинки,

Где можно сбросить иго тайных мук

И позабыть о скорбном поединке

Безжалостно сплетенных страстью рук,

Когда сердца покорны и усталы,

Как две ладьи, гонимые на скалы.

III

Ты бархат глаз! Истомная кручина

Смешливой речи: «Брат, твоя сестра,

В саду тобой забытая вчера,

Заснула на скамейке у жасмина»...

Сменяет грусть насмешливая мина.

А я в ответ: «Душисты вечера,

Приветен сад и алых туч игра,

Но я хочу, чтоб ты была – едина.

Чтобы душе взволнованной моей

Твоя душа бездонное открыла,

Пока ты спишь в жемчужной мгле ночей.

Так я склоню далекие светила,

Едва, как маг молитвенно-немой,

Приближу твердь взыскующей трубой».

IV

Как ягода кровавой белладонны,

Упало солнце. И вечерний гром

Прогромыхал над меловым бугром,

И зазмеился бледный лик Горгоны.

Перед крыльцом белели вдруг колонны,

И снова меркнул старый, тихий дом.

И лишь в окне над гофренным чепцом

Качала тень докучные поклоны.

Уснешь ли ты? Скажи – твоя мечта

По-прежнему крылата и чиста?

Иль грозный лик дохнул своей отравой

И сон бежит отяжелевших век,

И грезишь ты, как в оный день Лукавый,

Нас проклянув, соединил навек?

V

Весна спешит, и быстрокрылых лет

Никто – увы! – остановить не может.

Я весело колол последний лед, —

Последний ландыш сердце мне тревожит!

И каждый цвет склоняет в свой черед

Усталый взор – да солнце приумножит

И расцветит и возлелеет плод.

Благословен, кем круг Господень прожит!

Но никогда с беспечностью жены

Ты не сомкнешь кольца своих объятий,

И двое мы – предатели весны.

О, шепоты безрадостных заклятий!

Вы, губы нег, язвите горячей

Полудня обеспложенных степей!

Иван Бунин

* * *

На высоте, на снеговой вершине,

Я вырезал стальным клинком сонет.

Проходят дни. Быть может, и доныне

Снега хранят мой одинокий след.

На высоте, где небеса так сини,

Где радостно сияет зимний свет,

Глядело только солнце, как стилет

Чертил мой стих на изумрудной льдине.

И весело мне думать, что поэт

Меня поймет. Пусть никогда в долине

Его толпы не радует привет!

На высоте, где небеса так сини,

Я вырезал в полдневный час сонет

Лишь для того, кто на вершине.

1901

* * *

Багряная печальная луна

Висит вдали, но степь еще темна.

Луна во тьму свой теплый отблеск сеет,

И над болотом красный сумрак реет.

Уж поздно – и какая тишина!

Мне кажется, луна оцепенеет:

Она как будто выросла со дна

И допотопной розою краснеет.

Но меркнут звезды. Даль озарена.

Равнина вод на горизонте млеет,

И в ней луна столбом отражена.

Склонив лицо прозрачное, светлеет

И грустно в воду смотрится она.

Поет комар. Теплом и гнилью веет.

1902

Забытый фонтан

Рассыпался чертог из янтаря,—

Из края в край сквозит аллея к дому.

Холодное дыханье сентября

Разносит ветер по саду пустому.

Он заметает листьями фонтан,

Взвевает их, внезапно налетая,

И, точно птиц испуганная стая,

Кружат они среди сухих полян.

Порой к фонтану девушка приходит,

Влача по листьям спущенную шаль,

И подолгу очей с него не сводит.

В ее лице – застывшая печаль,

По целым дням она, как призрак, бродит

А дни бегут... Им никого не жаль.

1902

Эпитафия

Я девушкой, невестой умерла.

Он говорил, что я была прекрасна,

Но о любви я лишь мечтала страстно,—

Я краткими надеждами жила.

В апрельский день я от людей ушла,

Ушла навек покорно и безгласно —

И все ж была я в жизни не напрасно:

Я для его любви не умерла.

Здесь, в тишине кладбищенской аллеи,

Где только ветер веет в полусне,

Все говорит о счастье и весне.

Сонет любви на старом мавзолее

Звучит бессмертной грустью обо мне,

А небеса синеют вдоль аллеи.

1902

Кондор

Громады гор, зазубренные скалы

Из океана высятся грядой.

Под ними берег, дикий и пустой,

Над ними кондор, тяжкий и усталый.

Померк закат. В ущелья и провалы

Нисходит ночь. Гонимый темнотой,

Уродливо плечистый и худой,

Он медленно спускается на скалы.

И долгий кряк, звенящий крик тоски,

Вдруг раздается жалобно и властно

И замирает в небе. Но бесстрастно

Синеет море. Скалы и пески

Скрывают ночь – и веет на вершине

Дыханьем смерти, холодом пустыни.

1902

Мира

Тебя зовут божественною, Мира,

Царицею в созвездии Кита.

Таинственная, как талисманы Пирра,

Твоей недолгой жизни красота.

Ты, как слеза, прозрачна и чиста,

Ты, как рубин, блестишь среди эфира,

Но не за блеск и дивные цвета

Тебя зовут божественною, Мира.

Ты в сонме звезд, среди ночных огней,

Нежнее всех. Не ты одна играешь,

Как самоцвет: есть ярче и пышней.

Но ты живешь. Ты меркнешь, умираешь —

И вновь горишь. Как феникс древних дней,

Чтоб возродиться к жизни – ты сгораешь.

(1903)

* * *

В гостиную, сквозь сад и пыльные гардины,

Струится из окна веселый летний свет,

Хрустальным золотом ложась на клавесины,

На ветхие ковры и выцветший паркет.

Вкруг дома глушь и дичь. Там клены и осины,

Приюты горлинок, шиповник, бересклет...

А в доме – рухлядь, тлен: повсюду паутины,

Все двери заперты... И так уж много лет.

В глубокой тишине таинственно сверкая,

Как мелкий перламутр, беззвучно моль плывет.

По стеклам радужным, как бархотка сухая,

Тревожно бабочка лиловая снует.

Но фортки нет в окне, и рама в нем – глухая...

Тут даже моль недолго наживет!

29. VII. 1903

Примечания

1

Гаспаров М. Л. Русские стихи 1890-х – 1925-го годов в комментариях. М., 1993. С.210.

2

Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. С. 178.

3

Мережковский Д. С . О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы. СПб., 1893. С. 42.

4

В сочинении о Болгарии. (Прим. автора.)

5

Мои дважды семь (лат.).

6

От мысли к мысли, от вершины к вершине Ведет меня Любовь... (ит.). Петрарка.

7

К Лидии (лат.).

8

Апполон (лат.).

9

Приветствую тебя, о Рим (лат.).

10

Прекрасная (ит.).

11

Гигант (ит.)

12

Начинается... новая жизнь (ит.) «Величит» (лат.)

13

Величит (лат.).

14

Духи глаз (ит.).

15

Народ-царь (лат.).

16

Граду и миру (лат.).

17

Качается, но не тонет (лат.).

18

Полная луна, полнолуние (исп.).

19

Люблю тебя... люблю... (исп.).

20

Покойся в мире (лат.).

21

Ultima Thule – Весьма далекая Фула (лат.).

22

Помни о смерти (лат.).

Content

Людмила Мартьянова
Сонет Серебряного века: Сборник стихов: Т. I

Ренессанс русской поэзии

Леонид Трефолев

Кри-кри (Всеволоду Леонидовичу Т<рефол>еву)

Пушкин и ...Манухин Сонет

Кровавый поток Сонет

Океан жизни Сонет

Виктор Буренин

Глубина и благородство воззрений Михневича

Современные сонеты

I Е. Утин Гамбетте

II Причины грусти В. А. Полетики

III А. А. Краевскому

IV Ессе Номо

Кандидат

Из цикла Военно-политические отголоски

Николай Минский

Тишина

Ложь и правда

Портрет

Всем

Мадригал

Поцелуй

Треугольник

Парижанка

Секрет и тайна

Иннокентий Анненский

1 ИЗ сборника «Тихие песни»

Июль Сонет

Ноябрь Сонет

Ненужные строфы Сонет

Первый фортепьянный сонет

Конец осенней сказки Сонет

2 Из цикла «Бессонницы»

«Парки – бабье лепетанье» Сонет

Из цикла «Лилии»

Второй мучительный сонет

Тоска возврата

Третий мучительный сонет Строфы

Второй фортепьянный сонет

Из сборника «Кипарисовый ларец»

Черный силуэт Сонет

Перед панихидой Сонет

Светлый нимб Сонет

Мучительный сонет

Бронзовый поэт

Из цикла Трилистник шуточный»

Перебой ритма Сонет

Пэон второй – пэон четвертый Сонет

Человек Сонет

Из цикла «Разметанные листы»

Месяц

Дремотность Сонет

Второй мучительный сонет

ИЗ «Посмертных стихов Иннокентия Анненского»

Солнечный сонет

Желанье жить Сонет

Поэзия Сонет

Из участковых монологов Сонет

В море любви Сонет

Константин Романов

Петр Бутурлин

Могила Шевченко

Тайна

Пляска смерти

Уныние

Отзвуки

Царевич Алексей Петрович в Неаполе

Венере Милосской

Серый сонет

Сатана

Мать Сыра Земля

Мерцана

Велес

Лад

Перун

Даждь-бог

Стрибог

Ярило

Навий день Радуница

Солнце и месяц

Прометей

Японская фантазия

Декабрь

Наливка

К...

Андрей Шенье

Чехарда

Петр Якубович

Из Сюлли-Прюдома

Затерявшийся крик

Раны

Крылья

Могила

На башне

Данаиды

Из Шарля Бодлера

Цыгане в пути

Мятежник

Великанша

Семен Надсон

Сонет В альбом А. К. Ф.

Константин Фофанов

Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

На молитве

Из книги премудрости Иисуса сына Сирахова

Сонет

Федор Сологуб

Из Поля Верлена

Пьеро

Из Пауля Цеха

Дома глаза раскрыли

Майская ночь

Россия

Вражий страж

Сонет триолетно-актавный

Ольга Чюмина

Умирающая художница Памяти М. Башкирцевой

Сонет

Из крымских набросков

2.Notturno

Вячеслав Иванов

Золотые завесы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Жертва агнчая

Appolini

Материнство

I

II

III

IV

V

VI

VII

Истолкование сна, представившего спящему змею с женскою головой в соборе Парижской богоматери

Из цикла «Деревенские гостиные»

II. Лога и жнивья

III. Дружественные тени

Другу поэту

Таежник

Зимние сонеты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Римские сонеты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

На миг

Полет

La Superba

IL Gigante

«Magnificat», Боттичелли

Монастырь в Субиако

Ностальгия

Из цикла «Товарищам»

1. Латинский квартал

2. Переводчику

Gli Spiriti del Viso

Populus-rex

В алый час

«Венок»

Сфинксы над Невой

Венок сонетов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Париж

1

2

Памяти Скрябина

1

2

Дмитрий Мережковский

Константин Бальмонт

Памяти А. Н. Плещеева Сонет

Колокольный звон Сонет

Из книги «Под северным небом»

Лунный свет Сонет

Зарождающаяся жизнь Сонет

Август Сонет

Сентябрь

Смерть Сонет

Из книги «В безбрежности»

Подводные растенья Сонет

Океан Сонет

Бесприютность Сонет

Дон Жуан Отрывки из ненаписанной поэмы

1

2

3

4

Из книги «Горящие здания»

Крик часового Сонет

Скорпион Сонет

Проклятие глупости Сонет

Уроды Сонет

Бретань Сонет

Утопленники Сонет

Проповедникам

Хвала сонету Сонет

Разлука Сонет

Из цикла «Восхваление луны»

Из книги «Ясень:

Вопль к ветру

Скажите вы

Тамар

Саморазвенчанный

Пантера

Блеск боли

Из книги «Сонеты солнца, меда и луны»

Звездные знаки

Что со мной?

Умей творить

На огненном пиру

Снопы

Сибирь

Рождение музыки

На отмели времени

Последняя

Служитель

Колокол

Неразделенность

Микель Анджело

Леонардо да Винчи

Марло

Шекспир

Кальдерон

Эдгар По

Шелли

Эльф

Лермонтов

1

2

3

4

Огненный мир

Котловина

Жажда

Путь

Шалая

Кольца

Двое

Только

Под северным небом

Ребенку богов, Прокофьеву

Жемчужная раковина

Погаснет солнце

Олень

Катерина

В синем храме

Набат

Мое – ей

Я слышу

Золотой обруч

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Зинаида Гиппиус

Нить

Три формы сонета

I

II

III

Мирра Лохвицкая

Из цикла «Под небом Эллады»

Эллада

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Александр Лукьянов

Ласточка

Памяти сестры

На финском берегу

I

Две эпохи

II

Валерий Брюсов

На полустанке

Наряд весны

Memento mori

Миги

В вертепе

Тени прошлого

Ликорн Сонет

В альбом Н.

Осеннее чувство

Предчувствие

Сонет к форме

Сонет к мечте

Львица среди развалин Гравюра

Ассаргадон Ассирийская надпись

К портрету Лейбница

Моисей

Сонет, посвященный поэту П. Д. Бутурлину

Женщине

Клеопатра

К портрету К. Д. Бальмонта

Сонет о поэте

К портрету М. Ю. Лермонтова

Дон Жуан

Юргису Балтрушайтису

М. А. Кузмину Акростих

К. Д. Бальмонту

Игорю Северянину Сонет-акростих с кодою

Максиму Горькому в июле 1917 года

На смерть А. Н. Скрябина

Сонет к смерти

Отверженные

Сонет («О ловкий драматург, судьба, кричу я «браво»...»)

Втируша

К Пасифае Сонет

Египетский раб

Сонеты в духе Петрарки

Беглецы

Светоч мысли Венок сонетов

I. Атлантида

II. Халдея

III. Египет

IV. Эллада

V. Эллинизм и Рим

VI. Римская империя

VII. Переселение народов

VIII. Средние века

IX. Возрождение

X. Реформация

XI. Революция

XII. Наполеон

XIII. Девятнадцатый век

XIV. Мировая война XX века

XV. Заключение

Бунт

Юргис Балтрушайтис

Из цикла «Утренние песни»

VI

Людмила Вилькина

Мой сад

Страдания

Одно и то же

Противоречие

Я

Цифра 2

В музее

Мещанский сонет

Влюбленность

Не любовь

Обладанье

Слова

Прекрасному

Освобождение (Из женских сонетов)

Женский сонет

Разлука

Товарищу

Ожиданье

Ей

Михаил Кузмин

XIII сонетов

1 (Вступительный)

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Из цикла «Осенний май»

III

Посвящение В. Я. Брюсову (Акростих)

Ответный сонет Ю. Н. Верховскому

Валериан  Бородаевский

Пир

Цикл сонетов «Медальоны»

I Святой Франциск

II Мильтон

III Паскаль

IV Сведенборг

V Калиостро

VI Бальзак

Последний ландыш

I

II

III

IV

V

Иван Бунин

Забытый фонтан

Эпитафия

Кондор

Мира

Примечания