Прозоровский Лев Владимирович

Охотники за прошлым

Лев Прозоровский

Охотники за прошлым

Повесть

1

Утром Нину разбудил вой ветра. Она подбежала к окну. Балтика, все эти дни такая спокойная, стала вдруг темной и злой. Повсюду, куда хватало глаз, бушевали волны. Громоздясь одна на другую, сталкиваясь, роняя белые гребни пены, неслись они к берегу. Припай во многих местах был взломан, и песчаную полосу берега устилали большие и малые обломки льда. Море подступило к подножиям дюн, ползло по склонам и иззябшим стволам деревьев, лизало их черными языками, с размаху швырялось клочьями пены, развешивая белые хлопья по веткам и сучьям.

Это был шторм.

Он возвещал о том, что зима кончилась и пришла весна.

Офицерские квартиры занимали левое крыло второго этажа. Квартир было две. В одной жил начальник заставы майор Крастынь с женой, в другой – его заместитель по политической части лейтенант Палагутин с женой и сыном.

Постояв у окна с полминуты, Нина вышла в соседнюю комнату к сыну. Маленький Санька спал, развалясь на зеленом диване. Коляска, служившая долгое время кроваткой, стала тесна.

Мир пограничников был особым миром, который и привлекал Нину и пугал. Застава нравилась ей тем, что была похожа на островок, населенный молодыми Робинзонами, одетыми в красивую военную форму. Робинзоны отлично ладили друг с другом и все умели делать сами. Держали корову, трех свиней, в соседнем озере ловили рыбу. Среди них имелось несколько поваров, которые, выполнив свои кухонные обязанности, надевали, так же как их товарищи, маскировочные костюмы, брали оружие, собаку овчарку и исчезали в ночной мгле.

Но островок робинзонов был расположен у самого моря, в лесу, удален от залитых огнями, шумных больших городов. Именно эта оторванность и пугала Нину: смогу ли привыкнуть? Правда, у нее были Федор и Санька, а это очень много! Федора на два дня вызвало в Ригу начальство, и сразу напала тоска. А вчера, в первую же ночь без Федора, началась учебная тревога. Хоть и учебная, а все равно страшно.

В размышлениях и разных мелких делах незаметно летел день. К сумеркам море успокоилось: весенние штормы непродолжительны.

Пришла пора идти вниз за ужином. Нина подстраховала Саньку двумя подушками, чтобы во сне не свалился с дивана, приготовила посуду, направилась к двери.

И в эту самую минуту весь дом снизу доверху пронзил долгий прерывистый сигнал тревоги. Затопали солдатские сапоги, взволнованно подскуливая, залаяла молодая овчарка, под окном затрещал мотор «уазика».

«Опять учебная», – подумала Нина.

Но на этот раз тревога оказалась настоящей.

Самой настоящей. Боевой.

2

Аквалангист, казалось бы, предусмотрел все. И время суток – на стыке дня и ночи, и береговой рельеф, и штиль на море, и даже расположение стационарных осветительных устройств. Показав черную голову в маске возле неровной полосы припая, он затем высунул из воды плечи и понемногу начал вырисовываться весь. Море, еще серебристо-белесое у горизонта, возле берега было уже достаточно темным, чтобы размыть очертания человеческой фигуры, выходящей из воды.

И аквалангист пошел. Но внезапно в него ударил сноп света, ослепительно белый, ровный по всей площади. Это была прожекторная установка поста технического наблюдения, о котором нарушитель государственной границы не знал, да и не мог знать. Сначала была цель на экране, а когда включили прожектор, цель обрела реальные очертания. На заставу полетело сообщение о появившемся аквалангисте, о том, что он, сбросив в воде баллоны, ориентируется, выбирает направление.

Заставу подняли по тревоге. Нарушение границы произошло на стыке двух участков. Начальник заставы позвонил своему «соседу слева» майору Крастыню. И тогда была объявлена еще одна тревога. Та самая, которую Нина приняла было за учебную.

...А что же сделал нарушитель границы, попав в луч прожектора?

Он бросился вперед под защиту крутого откоса высокой дюны, в «мертвую зону» прожектора. Достигнув ее, побежал влево. Бежал, пока хватило сил. Остановился, почти автоматическими движениями сбросил гидрокостюм. Из большого внутреннего кармана гидрокостюма извлек пакет, вынул оттуда и надел на себя синие с белыми боковыми полосами лыжные штаны, куртку с олимпийскими кольцами, ботинки и вязаную шапочку с помпоном. Пощупал застегнутый на «молнию» один из нагрудных карманов. Все в порядке! Тут же припал к песчаному откосу, – луч прожектора проскользнул совсем рядом.

Все описанное длилось не больше минуты. Человек побежал дальше. Увидел свисающие с подмытого морем крутогора длинные сухие корни. Схватился за них, подтянулся на руках и буквально вполз в береговой сосняк.

Между лесным островком, в котором он лежал, и настоящим, большим и густым лесом белел покрытый наледью снег. Пригибаясь, нарушитель преодолел открытый участок.

Лес был старый, не тронутый топором. Он встал стеной перед чужаком. Стволы сосен были как колонны, опушенные у подножий частым кустарником. Нарушитель ворвался в кустарник, тут же начал приглядываться к деревьям. Среди сосен он увидел березу. Одну, вторую. Выбрал дерево, у которого развилка начиналась так, что до нее можно было дотянуться. На миг остановился, вытащил из заднего кармана предмет, похожий на туго набитый бумажник светлой кожи, ловко укрепил его в развилке и рванулся дальше.

Стало так темно, что чужой человек двигался уже почти вслепую, только белый снег под ногами еще помогал как-то ориентироваться. Когда впереди появился просвет, он направился туда и вышел на поляну.

– Стой! – послышалось справа. И тут же вспыхнул фонарь. Нарушитель послушно взметнул руки. Он сразу понял, что пограничник не один. Чуть в стороне от первого, державшего фонарь, показался второй – с автоматом в руках, в масккостюме.

– Я свой! – хрипло проговорил нарушитель. Оказалось, он знал язык местных жителей. – Не надо стрелять.

Подошли еще два пограничника. Задержанного обыскали. Ни документов, ни оружия – ничего. Только в кармане лыжной куртки плотно завернутые в целлофан – две цветные открытки с видами городов Вильнюса и Риги.

3

– Подробно расскажите о себе! Расскажите, почему и с какой целью вы нарушили государственную границу СССР?

– Я родился здесь, в здешних краях. Двухлетним мальчонкой был вывезен в Скандинавию. Это случилось незадолго до того, как Красная Армия выбила немцев из Риги.

Задержанный давал показания не торопясь и не особенно волнуясь. В своем синем олимпийском костюме он походил на заблудившегося лыжника, только лыжная шапочка лежала у него на коленях, а темные, видимо, укладываемые на косой пробор волосы торчали в разные стороны.

Допрашивал задержанного майор Александр Степанович Савин, человек средних лет, невысокого роста, неторопливый в речах и спокойный в движениях. Кроме него, в комнате были начальник погранотряда полковник Бондаренко и молодой офицер-переводчик. Майор Савин сидел за небольшим письменным столом, прямо против него на табурете – задержанный.

– Ваша фамилия? Имя?

– Бергманис. Зигурд Бергманис.

– К кому вы шли?

– К сестре.

– Непонятно. Объясните.

– К родной сестре.

– Странный способ ездить в гости к родственникам, – ни к кому не обращаясь, сухо сказал полковник Бондаренко. Он служил давно, начал с лейтенанта, повидал всякого, наслушался от задержанных разных речей, а такое слышал впервые. И не поверил ни одному слову.

– А сестра знала, что вы собираетесь ее навестить? – спросил майор Савин. Вопрос был второстепенный, но он странным образом убил в задержанном всю уверенность, все спокойствие. Ему почудилось, что сидящий за столом человек в коричневом штатском костюме знает о нем все.

Это не было такой уж большой неправдой. Майор знал то, что было в данный момент главным. А именно: все, что предстояло услышать от задержанного, уже несколько раз прослушано, откорректировано и в конце концов утверждено теми, кто готовил операцию.

Лучше всего было бы вести допрос, оставив только переводчика, но присутствие полковника Бондаренко означало постоянную, непрерывающуюся связь с заставой Крастыня, а это сейчас было очень важно. Именно сейчас, когда каждую минуту могла поступить информация о деталях случившегося.

Задержанный заерзал на табурете.

– Разрешите, все по порядку расскажу?

– Говорите.

– Я вырос в простой рабочей эмигрантской семье, которая жила на одном из больших островов. Выучился на судового слесаря, стал работать в судоремонтных мастерских. Хозяин у меня был хороший, зарабатывал я неплохо. О Советском Союзе слышал всякое, вы сами понимаете. Но с годами, когда уже семьей обзавелся, все чаще стал думать о земле отцов, захотелось побывать там, узнать, не осталось ли кого из родственников в живых.

Я обратился в советское посольство за помощью. Через месяц пришло письмо: жива сестра, и ее адрес приложен. Я, конечно, сразу написал. Она ответила. Началась между нами переписка. А в позапрошлом году ваше посольство разрешило мне съездить в СССР, навестить сестру. И я приехал.

– Так, так... – постучав по столу шариковой ручкой, сказал майор Савин. – И куда же вы приехали?

Задержанный назвал небольшой городок километрах в пятидесяти от населенного пункта, в котором они сейчас находились.

– Прожил я там целых два месяца. У сестры. Она в колхозе, живет хорошо. Вообще жизнь у вас мне понравилась, совсем не то, что рассказывают за границей. Я вернулся домой, с женой поговорил. Она тоже из эмигрантов. И мы с ней решили проситься на постоянное жительство.

– Так летел бы всей семьей на самолете, а не плыл один, под водой, – не удержался от иронического замечания полковник Бондаренко, который сидел в сторонке у тумбочки с телефоном.

Задержанный вопросительно поглядел на него, но полковник махнул переводчику: мол, не переводи...

Александр Степанович Савин использовал эту маленькую паузу, чтобы собраться с мыслями. Решил – пусть говорит.

– А надо вам сказать, – переводя взгляд на майора Савина, продолжал задержанный, – что среди эмигрантской молодежи довольно много фашиствующих типов. И в нашей мастерской они были. Начали ко мне придираться, пытались ночью подкараулить, избить. А потом хозяин меня уволил. Утешил тем, что, говорит, уволенный быстрее документы оформишь, скорее уедешь.

И тут один человек – он в мастерских бухгалтером был – познакомил меня с каким-то господином. Тот сразу выложил мне свои планы. Мы, говорит, тебя переправим тайно, денег на обзаведение дадим, только попросим выполнить одно небольшое поручение.

Я сразу ему резанул – тайно, говорю, не согласен. Меня поймают, посадят и потом...

А он отвечает: во-первых, пусть даже посадят, много не дадут. Отсидишь, выйдешь, а там ты вольный советский гражданин. Дадим мы тебе солидную сумму, можешь не волноваться! Что касается шпионства, то поручение наше простое. Мы помогаем некоторым людям в коммунистических странах. Придет к тебе человек, ты ему отдашь десять тысяч, всего с собой получишь двадцать. Согласен?

Я подумал и согласился.

– Хорошо, – сказал майор Савин, – к этому вопросу мы еще вернемся. А сейчас расскажите о том, как готовился и был выполнен вами переход границы... Постарайтесь не пропустить ни одной подробности. Именно эта часть рассказа может оказать большое влияние на вашу дальнейшую судьбу.

Помяв большой рукой лыжную шапку, задержанный ответил:

– Ну, словом, как только я согласился, они сразу начали учить меня плавать с аквалангом.

– Кто «они»?

– Этот самый религиозный деятель, кстати, я вспомнил, он один раз в разговоре назвал себя «мы, евангелисты седьмого дня»... А второй был инструктор по аквалангу, приезжий.

– Почему вы решили, что приезжий?

– Во-первых, говорил с акцентом, потом уж больно был нахальный, на острове таких не встретишь. И, кроме того, ему почти ничего не нравилось, я имею в виду связанное с тем, чем мы занимались. Занятия начали в августе прошлого года. Там же, на острове, но с другой стороны, в каком-то частном водном клубе. И он все время бурчал: «А вот у нас, на Мексиканском заливе...» И вода-де там прозрачнее и бон удобнее. Бон – это, значит, мостки, с которых под воду уходишь, – и то и сё, и пятое и десятое.

С дыхательной трубкой я учился плавать дня два, – эта наука была для меня как игрушка. Потом начали плавание с баллонами, сперва со страховочным тросом – он прицеплялся к моему поясу карабином, и я уходил под воду, разматывая трос на всю длину. Ну, а когда и это освоил, перешли на автономное плавание. Потом сделали перерыв месяца на полтора. Дождались, пока вода похолоднее стала, и начались самые тяжелые экзамены – на срок пребывания в холодной воде. Гидрокостюм сменили, дали другой, с подогревом. А для подогрева – аккумулятор, который крепился на груди. Я испугался: с таким довеском далеко не уплывешь, потопит он меня! Инструктор смеется. Это, говорит, временно. Поплывешь без него, питание будет давать машина. Начал я на пятиметровой глубине под водой сидеть. Двадцать минут, тридцать... До сорока пяти минут дошел, а дольше не выходит – дышать нечем. Тогда дали еще баллон, запасный, научили в воде производить замену. И вот пришел день, показали мне подводный аппарат, на котором предстояло плыть... Но о нем что рассказывать, ваши солдаты, наверно, его уже вытащили.

Не отвечая, майор медленно, с наслаждением потянулся. Глянул на часы, потом на полковника Бондаренко.

– Третий час. На сегодня хватит. Вы как на это смотрите, Сергей Александрович?

– Согласен целиком и полностью, – ответил Бондаренко.

Задержанного увели. Майор Савин отпустил переводчика, предупредив, однако, чтобы он никуда не отлучался. Когда они остались вдвоем, майор, задумчиво глядя в пространство перед собой, проговорил:

– Похоже, что рассказ невыдуманный.

– Что ж, это хорошо, – поддакнул полковник.

– Плохо, Сергей Александрович, очень плохо. Распорядитесь, чтобы немедленно начали поиски аппарата. С фонарями, с прожектором, как угодно, только немедленно!

– Понял, Александр Степанович, – ответил полковник. – Приступаю к исполнению.

4

Лейтенант Палагутин вернулся в свой город вечерним поездом. Последний автобус в сторону погранзаставы уходил с базарной площади через несколько минут. Федор успел как раз – вскочил на подножку, и автобус тронулся. Он был почти пуст. Два поздних пассажира сошли на окраине. Автобус въехал в лес. Федор прошел вперед и начал всматриваться туда же, куда смотрел водитель, – в белое движущееся пространство, вырываемое фарами из глухой сине-черной тьмы. Водитель, он же в ночные часы и кондуктор, был знакомым. У заледенелой скамьи, странно выглядевшей в этом ночном безлюдье, остановились. Пожелав шоферу спокойной ночи, офицер спрыгнул на твердый, промерзший снег.

Можно было идти по той же дороге. Она пролегала возле заставы и тянулась дальше. Но была еще и другая дорога, вернее, тропинка, которая сокращала путь к заставе примерно вдвое. Лейтенант пошел по ней.

Шагая по знакомым местам, он думал о том, что через пятнадцать-двадцать минут будет дома, разбудит поцелуем Нину, полюбуется спящим Санькой и, конечно же, узнает, что нового на заставе.

В лесу дышалось легко. Мороз щипал лицо, забирался за воротник, но это было не страшно. В детстве в Мордовии и не такие морозы случались. Лейтенант вспомнил родной город Мелекес, своих людей, которых он любил, малый свой народ, который уцелел в огне столетий, чтобы сегодня жить и трудиться свободно.

Народ был живучий – отец вернулся с фронта без четырех пальцев на правой руке, занялся колхозной пасекой, пчеловоды из больших республик приезжали перенимать опыт. Старший брат бросился на немецкий танк с гранатой и остался жить в родном краю в мордовских и русских песнях.

В школе Федор был начитаннее своих сверстников. Несколько лет работал пионервожатым. В выпускном классе стал членом школьного комитета комсомола. Природа одарила парня нечастым талантом – говорить убедительно, так, что товарищи слушали, не перебивая. Когда подошел срок идти в армию, военком предложил Федору подать заявление в военно-политическое училище имени К. Е. Ворошилова.

И вот уже вторая застава в его жизни. Сколько их будет еще впереди!

Ночь выдалась темная. Федор жалел, что нет у него фонарика. Чем ближе к морю, тем лес становился гуще, подлесок подступал вплотную к тропинке. Палагутин пошел медленнее. Вдруг ему показалось, что где-то совсем рядом скрипнул снег. Он остановился, прислушался, напрягая зрение, посмотрел вокруг.

И в эту минуту на лейтенанта обрушился удар страшной силы.

5

Пока начальник заставы отвозил нарушителя в штаб отряда, старшина, а с ним еще четверо пограничников обшарили и осмотрели весь береговой участок, где вышел из воды нарушитель. Повторили с овчаркой весь путь его по берегу, подобрали сброшенный гидрокостюм, вытащили из воды баллоны, поднялись на откос и дошли по лесу до места, где нарушитель был схвачен. Ничего подозрительного замечено не было, однако нужно учесть, что дело происходило уже глубокой ночью.

Возвращаясь, пограничники возле самой заставы нагнали своего замполита лейтенанта Палагутина. Он шел, шатаясь, обхватив голову руками. Услышав голоса, лейтенант обернулся и упал на руки подоспевших солдат.

Майор Крастынь был уже на заставе. Только что позвонили из штаба отряда, что к майору выехали аквалангисты из морской пограничной части искать подводный аппарат. Евгений Артурович вышел на крыльцо прикинуть, какие осветительные средства он сможет дать аквалангистам, и увидел вошедших во двор заставы пограничников, которые почти волоком тащили лейтенанта Палагутина.

– Что случилось? – сбежав с крыльца, спросил майор Крастынь.

– Не могу знать, товарищ майор, – ответил старшина. – Мы нагнали лейтенанта почти у ворот.

Майор нагнулся над Палагутиным.

– Что с тобой, Федор?

Но лейтенант был без сознания.

В эту минуту к заставе подъехала машина моряков-пограничников. Часовой открыл ворота. К майору Крастыню подбежал молодой мичман.

– Прибыли в ваше распоряжение, товарищ майор.

– Да, да, – машинально ответил майор Крастынь. – Сейчас поедем... Старшина, – обернулся он к двери, – окажите лейтенанту помощь, вызовите врача, докладывайте мне... Крови нет?

– Нет, товарищ майор.

Майор заглянул в маленький «пикап» морских пограничников. Два аквалангиста сидели уже в гидрокостюмах, накрыв плечи короткими черными шинелями. Середину машины занимал жесткий надувной плот.

– Ледяной воды не боитесь?

– Нет, товарищ майор, – бойко отозвались оба.

– Мичман, отправляйтесь за мной.

Вскоре обе машины были на месте. Майор приказал подогнать грузовик с прожектором. Мичман, быстро разобравшись в обстановке, скомандовал:

– Приготовить плот!

Оба аквалангиста, действуя молча, но расторопно, вытащили полунадутый, иначе он не поместился бы в машине, плот. Положив, подкачали воздуха, взялись с двух сторон за «брагу» – так называется тонкая крепкая веревка, идущая вокруг спасательного плота или шлюпки, – поднесли плот к тому месту, где нарушитель границы вышел на берег. Мичман зажег фонарь, попросил выключить уже ненужный теперь слепящий прожектор. Один аквалангист вошел в воду, таща плот на буксире.

Море было тихим. И мгла над ним не была такой плотной, как в лесу. Розоватый отблеск далеких миров ложился на водную гладь, серебрились гребешки слабого прибоя, белели глыбы ледяной каймы. Евгений Артурович Крастынь, сын латышского стрелка, воевавшего за освобождение Якутии от белых, родился в таежной глуши. Но с малых лет он носил в своем сердце Янтарное милое море, как латыши называют Балтику. Ему пришлось служить на берегах двух океанов – Ледовитого и Тихого, – но там было совсем другое. Он понял это лишь под конец своей пограничной службы, попав в родные места отцов и дедов. Он не хотел, да и не смог бы объяснить, чем отличается Балтика от остальных морей и океанов. Сейчас, повернувшись лицом к морю, он просто пил малыми глотками тихий холодный воздух, в котором уже чувствовался апрель.

Майор был уверен, что аппарат моряки найдут, а что будет дальше, это уже дело других: у каждого своя служба. Волновало только неожиданное несчастье с замполитом. Что с ним? Упал, отравился в городе чем-нибудь или на него напали? Если напали, была бы кровь...

Неподвижно стоящего в темноте начальника заставы заметил мичман. Подошел к нему.

– Товарищ майор, вы бы пока погрелись в машине. Работа у нас затянется часа на полтора...

Поглядев на мичмана, чье круглое мальчишеское лицо сияло, несмотря на старание быть серьезным, майор скорее машинально, нежели любопытствуя, спросил:

– Думаете, мичман, это будет сложно?

– Так точно! – отчеканил мичман. Вопрос, заданный майором в такой, прямо скажем, уважительной форме, давал дорогу пространному объяснению, а именно этого и хотелось молодому моряку: ему впервые поручили руководство серьезной операцией.

– Если предположить, что нарушитель рассчитывал вновь воспользоваться подводным аппаратом для возвращения, тогда он не просто затопил свою «машинку», бросив где придется. Он постарался спрятать ее понадежней. «А как же гидрокостюм?» – хотел было спросить Евгений Артурович, но передумал: уж больно увлеченно рассказывал мичман. А тот продолжал:

– Поэтому думаю, что найти аппарат будет непросто. К тому же вода холодная, придется делать перерывы.

В этот момент с дюны скатился пограничник-связист.

– Товарищ майор, вас вызывает «Нева»! – Слово «Нева» на шифрованном языке службы означало «начальник отряда».

Евгений Артурович взял наушник, сдвинув шапку, приложил к уху.

– Слушает майор Крастынь.

– Евгений Артурович, слушай меня внимательно. Срочно организуй поиски по маршруту нарушителя. Ищите во втором лесу березу с развилкой в двух метрах от земли. В развилку вложен нейлоновый пакет. В нем должно быть двадцать тысяч рублей. Пакет – в оболочке, замаскированной под бересту. Найдешь, доложи немедленно!

– Есть, товарищ полковник!

6

Отдохнув с полчаса, майор Савин вызвал переводчика, приказал привести задержанного. Тот, видимо, провел время в размышлениях. Принял строгий вид, который мог означать решение больше ничего не говорить или, наоборот, сообщить что-то важное. Майор через переводчика спросил, не хочет ли задержанный закурить. Бергманис отказался – некурящий и несмело попросил чашку крепкого кофе.

Отпивая его маленькими глотками, о чем-то думал. Майор не торопил. Бергманис начал сам.

– По-моему, вы мне не верите. Ну, что ж... Помните, я говорил о деньгах, которые обещал тот религиозный деятель? Я привез эти деньги! Я спрятал их в лесу, пока бежал. Они в нейлоновом пакете, окрашенном под цвет березовой коры. Я сделал все точно, как мне приказали там. Сразу вы не найдете, – я путал следы. Теперь можете поверить в мою полную правдивость.

– Сейчас проверим, – спокойно сказал майор Савин. Тут же по телефону передал это сообщение начальнику погранотряда. И вот тогда-то полковник Бондаренко и вызвал на связь начальника заставы.

– Сколько же времени вы плыли? – И опять, как недавно о сестре, этот второстепенный вопрос вызвал волнение.

– Часов у меня не было. У меня вообще ничего не было, кроме денег.

– А... цветные открытки, две штуки?

– Какие открытки?.. Ах, те... Тоже они дали. Сказали, вроде бы на счастье. Все равно, дурак, попался.

– Ну, допустим, Рига на счастье... А Вильнюс зачем?

Бергманис молча пожал широкими плечами.

– Ну, хорошо, – терпеливо продолжал майор Савин. – Допустим, я вам поверил. Расскажите теперь, как вы ориентировались под водой? Судя по открыткам, вы предполагали возможность очень большой ошибки в курсе.

– Нет. Там так устроено, что в курсе ошибиться нельзя. У меня перед глазами все время был прибор, укрепленный на раме аппарата. На круглом темном поле – неподвижная светящаяся точка и качающаяся светящаяся стрелка. Надо было держать их все время на одной линии, и все!

– А руль глубины тоже был?

– Кто его знает, может, и был. То есть, конечно, был.

Допрос шел вяло. Оба – и следователь и допрашиваемый – думали о другом. Они ждали телефонного звонка.

И вот он раздался.

Майор Савин слушал спокойно, никак не выражая своего отношения к тому, о чем ему говорил полковник Бондаренко. В конце сообщения поблагодарил и положил трубку.

– Ну, что ж, Бергманис, – сказал майор Савин, поднимаясь из-за столика. – Ваши показания подтвердились. Деньги найдены. – И после маленькой паузы закончил: – Осталось найти аппарат.

– А вдруг вы его не найдете?

7

За окнами штаба погранотряда уже занялось робкое апрельское утро. После звонка о найденных деньгах прошло часа три. Полковник Бондаренко прилег у себя в кабинете на диван, накрывшись шинелью.

Его поднял телефонный звонок, зазвучавший особенно резко после долгой тишины. Полковник быстро вскочил. Докладывал майор Крастынь. Начальник отряда слушал, не перебивая, лишь иногда произносил: «Так... так...». Закончив разговор, попросил телефониста соединить с дежурным.

– Всех офицеров – ко мне! Позвоните майору Савину, пусть приезжает немедленно.

Через несколько минут в кабинете начальника отряда собрались офицеры. Среди них – начальник физподготовки отряда капитан Гусаров.

Стоя за столом, начальник отряда объявил:

– Товарищи офицеры! Подводный аппарат найден. Это тандем. Границу перешли два человека. – Подождав, пока смысл сказанного дойдет до каждого, он продолжал: – О втором нарушителе никаких данных нет.

Отдав необходимые распоряжения по организации и проведению поиска, полковник отпустил офицеров, попросив задержаться начальника штаба и капитана Гусарова.

– Взять собаку, обыскать место, где случилось происшествие с лейтенантом Палагутиным, это организуете вы, – сказал он начальнику штаба. – А вы, капитан Гусаров, берите машину и быстро доставьте сюда подводный аппарат.

К начальнику штаба подошел майор Савин.

– Мне думается, следует обратить особое внимание на верхнюю одежду подозрительных лиц... Вряд ли на втором нарушителе может быть тяжелая верхняя одежда.

– Учту, товарищ майор, – ответил начальник штаба. У самой двери майор Савин остановил капитана Гусарова.

– У меня к вам большая просьба. Прямо сразу, по телефону опишите мне устройство аппарата, отметьте, что вам, лучше нас знающему подводный спорт, особенно бросилось в глаза.

– Есть позвонить по телефону. Вы будете здесь, у полковника?

– Пока буду здесь.

Капитану Гусарову ехать на заставу не пришлось. Майор Крастынь сам доставил аппарат в штаб отряда.

Два пограничника внесли его в кабинет полковника Бондаренко.

Крастынь выглядел плохо. Под глазами черные круги, лицо осунувшееся.

– Зачем приехал, майор? – Начальник отряда, тоже порядком утомленный после бессонной ночи, посмотрел на майора с участием. – Прислал бы эту штуку с прапорщиком, а сам отдохнул бы. Столько часов на ногах...

– Спасибо, Сергей Александрович... Но мне пришел в голову похожий случай. Это было на Дальнем Востоке. Нарушитель границы прикинулся крестьянином-бедняком, ищущим защиты от притеснения своих властей. Вышел на наши посты и сразу стал спрашивать «насяльника». А второй шел за первым буквально след в след, чтобы в темноте пристроиться к нам и, прячась за нашими спинами, выйти из опасной для него зоны. Расчет оказался точным – собаки отвлечены, мы тоже заняты первым нарушителем. Тогда, правда, у них из этого ничего не вышло, а вот сейчас, боюсь, повернулось иначе.

Полковник не согласился с этим.

– Говорить о чем-то определенном рано. Пока поездов не было. Всех, кто будет садиться на поезд «Калининград – Рига», тщательно проверим. Городские машины чужого человека с собой не возьмут, да и много ли их выехало ночью? Две-три... Проверим. Явки в пограничном населенном пункте тоже не должно быть: слишком уж рискованно, да и людей здешних мы всех знаем. А если спрятался где, – полковник уже не называл того, кто мог спрятаться, имея в виду, что все поняли и так, – если спрятался – долго не просидит, выйдет.

Но майор Савин опять подошел к Крастыню:

– А это интересно. Случай на Дальнем Востоке. Вы считаете, что и вчерашний нарушитель шел след в след за первым?

– Видите ли, мы нашли аппарат метров на сто левее того места, где он предположительно должен был находиться. Я попробовал представить в уме то, что было. Вот первый аквалангист вышел на берег, вот он попал в луч прожектора. Этот луч сквозь слой воды мог увидеть и второй нарушитель. Выждав, пока прожектор передвинется, второй осторожно выставил из воды голову. И увидел, что луч идет в одну сторону, в правую, а первый нарушитель в тени высоких дюн, бежит в другую, влево. Тогда второй опустился на дно и направил аппарат тоже влево. Здесь он мог совершенно случайно увидеть – или даже наткнуться на них – сваи старого причала. Использовав неожиданно счастливый момент, чтобы отделаться от аппарата, ткнув его между сваями, второй взобрался на гребень дюны по тому же бурелому, по тем же сухим корням, что и первый, только начал двигаться, скажем, пятью минутами позже. Я думаю, что первый нарушитель неспроста так долго метался по лесу. Он делал проход для второго в предполагаемой сигнальной системе.

Видя, что его слушают с интересом, майор Крастынь продолжал:

– Поведение второго нарушителя можно считать большой дерзостью. Риск был очень велик, так как минут через пятнадцать граница была снова закрыта. Я даже уверен, что ему не удалось бы проскользнуть, если бы...

– Если бы... – повторил майор Савин, вслушиваясь самым внимательным образом в каждое слово.

– Если бы он шел в штатском... Но будь на нем маскировочный белый костюм с капюшоном, а на ногах хоть что-то напоминающее валенки...

– ...тогда в темноте, держась от всех на некотором расстоянии, он мог бы сойти за пограничника, – закончил за начальника заставы майор Савин.

– Вот этого я и боюсь.

– Задача второго нарушителя, – с досадой сказал полковник Бондаренко, – облегчилась тем, что в операции участвовали пограничники двух застав. Не все они знали друг друга в лицо... Да, – продолжал он, размышляя, – это вполне могло быть белым балахоном. Тем более, что под ним легко скрыть шкуру аквалангиста. До удобного момента... Кстати, второй гидрокостюм так пока и не найден?

Никто не ответил. Лишь майор Савин продолжал шагать по кабинету, оценивая услышанное вслух.

– Валенки, пусть даже бутафорские, балахон, шапка – ведь это надо где-то разместить, а нарушители не на моторке приехали.

– И даже не на резиновой лодке, – попытался пошутить полковник Бондаренко.

Капитан Гусаров, осматривавший аппарат, повернулся и посмотрел на полковника.

– Разрешите доложить результаты осмотра?

– Докладывайте.

– У французского исследователя подводных глубин Кусто уже имеются сконструированные им акватандемы. Но там аквалангисты плывут рядом, держась за одну, общую дугу. Этот же тандем – специальной конструкции, места аквалангистов расположены одно за другим. В таком варианте второй аквалангист ничего не видит, кроме находящегося перед ним партнера. Но, с другой стороны, эта конструкция более обтекаема, имеет меньшее лобовое сопротивление. При таком размещении пловцов эффективность двигателя увеличивается. На аппарате – два двигателя, их можно включать синхронно – для скоростного рывка и порознь – для обычного движения. Оба двигателя снабжены отличными глушителями остроумной конструкции... Это уж явно защита от эхолота... На заднем участке рамы, примерно под животом у второго пловца, имеется багажник, вернее, место с пружинными захватами, сам багажник отсутствует. Думаю, что при соответствующей подготовке пловцов на таком тандеме можно преодолеть под водой двадцать – двадцать пять километров, конечно, если хватит воздуха в баллонах. Вместо воздуха может быть кислородно-гелиевая смесь...

Опять зазвонил телефон. Докладывал дежурный. Понимая интерес присутствующих, полковник Бондаренко повторял слова дежурного вслух:

– Положение с поисками нарушителя... На поезд «Калининград – Рига» сели пять человек, документы у всех в порядке, внешность не вызывает сомнений... При посадке в автобус «Бергю» задержан гражданин без документов. Следовавшая с ним гражданка, имеющая документы, заявляет, что это ее муж... Идет выяснение...

– Я хочу провести следственный эксперимент, – сказал майор Савин полковнику Бондаренко. – Вы должны мне помочь.

– Все, что нужно, будет сделано, – ответил полковник.

– Аппарат пусть остается там, где стоит. Но его надо бы замаскировать чем-нибудь. Закрыть газетами, а лучше тканью...

– Можно взять со склада зеленую столовую клеенку, – предложил полковник.

– Отлично. Закутайте получше, но так, однако, чтобы маскировку можно было убрать одним рывком. Это сделает солдат по моему знаку. Поставьте солдата вот здесь. Порепетируйте с ним, чтобы не начал возиться в нужный момент. А второго, – майор Савин обвел глазами кабинет, – второго, самбиста, причем опытного, поставьте к окну. Пока вы это делаете, я съезжу, доложу начальству, попрошу разрешения на эксперимент. Думаю, что разрешение будет. Да, кстати, из офицеров оставьте капитана Гусарова.

Майор вернулся через час. С переводчиком и задержанным, которого сопровождали два сотрудника.

Задержанного посадили на заранее приготовленный стул, прямо против стола, хозяйское место за которым занял на сей раз майор Савин. Полковник Бондаренко стоял рядом. Офицер-переводчик подошел к Бергманису, капитан Гусаров опустился на стул возле книжного шкафа. Кроме них, в кабинете было два сержанта-пограничника – у замаскированного аппарата и у окна. Майор Савин отпустил своих сотрудников. Бергманис с любопытством и некоторой настороженностью осматривался вокруг. В основном он чувствовал себя неплохо, – перед тем как ехать сюда, ему вернули все личные вещи, отобранные вчера – шерстяное трико, нижнее белье, – и дали побриться электрической бритвой.

– Итак, – обращаясь к задержанному, начал майор Савин, – вы продолжаете утверждать, что являетесь Зигурдом Яновичем Бергманисом, братом Гунты Яновны Бергмане, по мужу Силмане, что это имя не присвоено вами и не дано теми, кто посылал вас?

По мере того, как майор говорил, особенно после того, как он назвал имя сестры и ее фамилию по мужу, лицо допрашиваемого все шире расплывалось в радостной улыбке.

– Ну, а как же!.. Конечно же... А вы, значит, уже успели проверить?

– Как видите... А теперь прошу ответить еще на один вопрос. Прежде, чем отвечать, подумайте: от этого во многом будет зависеть ваша дальнейшая судьба... Сколько человек было на подводном аппарате?

– Я... один... – с некоторой растерянностью ответил допрашиваемый, почуяв неладное. Майор постучал шариковым карандашом по столу – знак для сержанта, и клеенка, укрывавшая аппарат, была немедленно сдернута.

– Посмотрите туда, – сказал майор, указывая карандашом.

Допрашиваемый резко повернулся на стуле и замер, ошеломленный. Рот его приоткрылся, как у боксера, которому нанесли боковой удар в челюсть. Подводный аппарат, очищенный от песка, тщательно вытертый, блестел черным лаком приборной панели, анодированными крышками герметических устройств, никелем трубок и латунью, как новенький. Словно никто к нему не прикасался и злым миражем было плавание в ледяной глубине, совершенное на нем. Майор, продолжая держать в руке шариковый карандаш, подошел к аппарату. Ткнув в места для пловцов, спросил жестко:

– Здесь были вы! А тут кто?

Удар, к которому не готов, всегда очень болезнен. Допрашиваемый уперся взглядом в пол. Майор кивнул сержанту. Тот перешел к окну, загородив его. Наступил момент, вероятность которого была предусмотрена, – задержанный мог рвануться к окну.

Но ничего такого не произошло. Человек, опустив голову, посидел, подумал, потом хлопнул ладонями по коленям и решительно выдохнул:

– Да... Я обманул. Нас было двое... Те, кто организовал нашу переброску, предупредили меня: если будешь от всего отказываться, получишь срок только за себя, а проболтаешься, что вас было двое, – получишь и за себя и за второго, даже если он убежит. И точно, на что я могу рассчитывать сейчас?

– Мы можем гарантировать вам все права, всю защиту, предусмотренные Уголовно-процессуальным кодексом Латвийской ССР, – сухо сказал майор.

– А это не так мало, – добавил полковник Бондаренко. – Надо только выкладывать правду.

– Хорошо. Деваться мне некуда. Буду говорить правду. Хотя половину я уже сказал прошлой ночью... Сначала все было так, как вы знаете: и увольнение с работы, и знакомство с евангелистом, и подводные тренировки... Но в самом конце тренировок в клуб на «пикапе» привезли вот этот аппарат, двухместный. Инструктор сказал, что второе место – тренерское, то есть его: он сам пойдет со мной под воду, проверить, как я управляюсь в разные трудные моменты.

Все так и было, как он сказал. Нас на баркасе вывезли в море, так, миль на пять от острова, команда на судовой лебедке спустила аппарат к воде, мы с инструктором заняли места, я – головное, он – у меня в ногах, пошли на среднюю глубину. Сигналы были такие: два толчка в мою ногу – «заглох передний мотор», три толчка – «впереди, на поперечном курсе – неизвестный предмет», один толчок – «внимание, подходим к месту высадки». Я все выполнил правильно: когда заглох мотор, включил дублирующее зажигание, перед поперечным предметом ушел в глубину, а на подходе к месту выключил двигатели.

Думал я, что с аппаратом, на котором сдавал экзамен, больше не встречусь. И, прямо скажу, очень удивился, когда недели через две увидел его на палубе рыбачьей шхуны, которая, как я знал, везла меня в море уже для броска. Помнится, вышел я на палубу в гидрокостюме, но еще без маски и, конечно, без ласт. Вижу, команда спускает вот этот самый аппарат в воду. Тут же был и евангелист. Я к нему: что эта картина означает? Он спокойно объяснил: ничего страшного, вы пойдете не один. Я глаза вытаращил – неужели с инструктором, пропади он пропадом?

«Нет, – говорит, – с вами пойдет наш человек. У вас свое задание, у него свое». Протестую, говорю, не выйдет, так мы не уговаривались. Неизвестно, что за человек, может, настоящий шпион? Попадется, еще стрелять начнет, и я через него погибну.

Евангелист успокаивает: не волнуйтесь, он даже не видел вас в лицо. Он ничего о вас не знает, так же, как и вы о нем. Просто вы – два пассажира одного поезда, и ничего больше.

И тут как раз на палубу выходит второй аквалангист. Я сразу натянул свою вязаную шапочку на самый нос; не знает, и не надо ему знать. Но он и сам поспешил отвернуться от меня и тут же шмыгнул в каюту... Вот так мы и поехали.

– Значит, вся остальная часть ваших первых показаний остается без изменений? – спросил майор Савин.

– А чего в ней менять, там все правда.

– И насчет открыток тоже?

Допрашиваемый явно растерялся.

– Я уточняю вопрос. Имеют ли найденные при вас открытки с видами городов Риги и Вильнюса какое-нибудь отношение к заданию, полученному от так называемого «евангелиста»?

– Это опознавательный знак, – пробормотал Бергманис, опустив голову.

8

На Бергманиса было возбуждено уголовное дело.

Оперативной группе, которую возглавил майор Савин, была дана задача установить личность второго нарушителя границы. Сроки для выполнения задачи давались минимальные.

Единственным источником сведений по-прежнему оставался Бергманис.

Находясь под стражей, он начал волноваться: почему, после того, как сделано такое важное признание, раскрыто значение цветных открыток, им вдруг перестали интересоваться, забыли на целых два дня?

Но эта «внезапная утеря интереса» была умным психологическим ходом следователя. Опыт подсказал майору Савину, что нарушитель границы Бергманис не относится к той категории отлично управляющих своими эмоциями, прошедших всестороннюю подготовку диверсантов, на обучение которых западные разведки тратят немалые средства. Сырьем для тех «кадров» являлись либо молодые люди с авантюристическими наклонностями, к которым разведка присматривалась еще в колледже, либо отпетые уголовники, ради денег готовые на все.

В последнее время, правда, сюда прибавились и отщепенцы, люто ненавидящие свою недавнюю родину и готовые напакостить ей всеми средствами. Формально к этим последним можно было отнести и Бергманиса, если бы не один момент, не укладывающийся в рамки сложившихся представлений.

Бергманис, как уже было известно майору, действительно в позапрошлом году приезжал к своей сестре. Она уважаемый человек в колхозе. Долгие годы заведовала молочной фермой. Награждена орденом. Сейчас на пенсии. О брате отзывается исключительно тепло. Сказала, что в колхозе брату очень понравилось и что он всерьез делился с ней планами о возвращении на родину отцов.

О том, что Бергманис вернулся и каким образом, сестра, естественно, не знала.

Вторым сомнением в пользу Бергманиса была та его поистине шоковая реакция на внезапное появление акватандема, которую наблюдали все присутствующие в кабинете начальника погранотряда полковника Бондаренко.

Скептик возразил бы, что опытный, выдрессированный диверсант может разыграть еще и не такую реакцию.

Для возражения скептику в запасе оставался аргумент, связанный с пачкой денег, которая была спрятана в лесу.

К встрече с Бергманисом, от которой зависело очень многое, майор Савин готовился очень обстоятельно и даже не спеша. Это могло показаться удивительным в условиях, когда дорога каждая минута.

Майор пошел обедать домой. До дома было недалеко, пятнадцать минут ходьбы. Оказалось, что эти пятнадцать минут могут стать очень приятными, если ты всем существом своим, всей кожей чувствуешь: идет весна!

Пообедали вдвоем с сыном-десятиклассником. Мать заведовала заводским парткабинетом в соседнем большом портовом городе, с работы возвращалась под вечер. После обеда майор прилег на диван с газетой в руках. Старался не думать о предстоящем допросе. Это было необходимо – думать о чем угодно, только не о главном. Нужно было снять напряжение.

Так расслабляется бегун перед стартом, солдат перед атакой, хирург перед тем, как лицо его закроют стерильной повязкой и натянут на руки тонкие резиновые перчатки...

Когда арестованного ввели в комнату для допросов, он увидел, что человек, в чьи руки, как можно было догадаться, передана его, Зигурда Бергманиса, судьба, сидел за столиком и улыбался.

Кивком головы отпустив конвоира, майор обратился к Бергманису.

– Садитесь... Вы удивлены, что я улыбаюсь?

– Да, – промямлил Бергманис, с опаской усаживаясь на приготовленный стул.

– Я думаю о странностях человеческой судьбы. Конкретно о вас... Ведь вы, если вы верующий, должны благодарить бога за то, что попали в руки пограничников, теперь вашей жизни ничто не угрожает... А если бы не пограничники, если бы все прошло гладко, как было задумано, без отклонений от плана, разработанного там, за советской границей, вы не остались бы в живых.

– Почему? – с недоумением протянул Бергманис.

– А потому, что вы – пешка в большой игре. И по правилам этой жестокой игры вас после отведенной роли надлежало уничтожить... Сколько денег было в пачке? – вдруг изменив тон, быстро спросил майор.

– Два... Двадцать тысяч рублей, – по-прежнему растерянно ответил Бергманис.

– Вы их видели? Считали?

– Нет. Эту пачку мне дали уже в чехле, расписанном под бересту... Правда, было сказано, если я попаду не в березовый, а в сосновый лес, нужно, вытащив на время деньги из чехла, вывернуть его наизнанку: обратная сторона разделана под сосновую кору.

– Та-ак, – пропустив мимо ушей пояснение насчет сосновой коры, сказал майор. – Значит, вы денег и не видели и не считали.

– Не видел и не считал.

– Сколько там было ваших?

– Десять тысяч.

– А вторая половина?

– Ее надо было отдать тому, кто объявится... Это связано с открытками, – вдруг заторопился Бергманис, обрадовавшись, что у него наконец-то появилась возможность сказать что-то от себя. – Я про открытки изложу все подробно-подробно.

– Пока не нужно, – остановил майор. – Пока продолжим с деньгами... Интересно, каким образом вы смогли бы истратить эти деньги? – Майор выдвинул ящик письменного стола, вынул знакомый Бергманису туго наполненный чехол, приоткрытый с одной стороны, бросил его на стол.

– Вот, берите свою половину.

Бергманис машинально протянул руку к чехлу, с трудом извлек оттуда толстую пачку денег, упакованную по банковским правилам шнурком с печатью. Осмотрел. Сверху и снизу были знаки по сто рублей.

– Попробуйте вытянуть сотню, – сказал майор. – Нет, дайте я сначала разрежу шнурок.

Маленькими ножницами майор разрезал шнурок, опять бросил пачку на стол. Она слегка подпрыгнула, оставаясь по-прежнему единым целым.

– Вы еще не догадываетесь?

– Н-нет.

– Это самая обычная вульгарная «кукла».

Все еще не веря, Бергманис попытался было отнять от пачки хотя бы одну из верхних сотенных. Ничего не получилось. Купюра была приклеена. Он попробовал ногтями разделить пачку на части. И это сделать не удалось.

– Ничего не выйдет. Я уже пробовал. Эта «кукла» с удивительной правдоподобностью отлита из пластмассы. Что же касается верхнего и нижнего денежных знаков, это тоже «липа». Понимаете, что вы заранее, еще там, на острове, были обречены. Потому что фактически вам не дали ни копейки, и «представитель угнетенной религиозной общины», который должен был прийти за деньгами, тоже «липа»! Но для чего же все это затевалось? А для того, чтобы прикрыть Бергманисом другое действующее лицо. Прошу точно и тщательно описать внешность вашего спутника, второго аквалангиста.

– Ах, господи, да я бы с радостью, – встрепенулся Бергманис, – с большой бы радостью, но ведь это подлинная правда – я его почти не видел, что же теперь делать-то? Я бы с радостью!

– Почти не видел, – повторил майор. – Значит, что-то все же видел. Говорите.

– Сейчас, сейчас, – опять заволновался Бергманис. – Это значит, когда он, второй то есть, вышел на палубу без маски и, увидев меня, сразу шмыгнул обратно в каюту, вот тут только я его и разглядел... Меньше полминуты.

– Его возраст?

– Да нестарый еще человек, моложе меня... Мордастый. Смуглый, вернее, загорелый. Небритый. Рост повыше среднего. Крепкий. Юркий: увидел меня, повернулся – и нет. А вход в каюту низкий.

– Это все, что вы знаете о нем?

– Нет, не все, – расхрабрился Бергманис. – Уже в самую последнюю минуту, когда я подошел к трапу, – мы на аппарат с трапа садились, – евангелист вдруг занервничал да как рявкнет: «А где же Арвид? В чем дело?» Вот тут я узнал, как зовут второго. В ответ на нервные крики он вышел из каюты не спеша, важный, полностью одетый. Разлапистый, круглоглазый, как здоровенная черная лягушка.

Майор записывал. Вскинув голову, спросил:

– Ну, а как вы действовали у места высадки? У советского берега?

Бергманис медленно вспоминал.

– По сигналу Арвида я заглушил мотор... Это было уже недалеко от берега... Аппарат лег на грунт. Арвид подтянулся ко мне, заменил меня на моем месте, даже, помню, локтем толкнул, я раза два гребнул ластами, пошел вверх и, когда надо мной засветлело, медленно высунул голову. Огляделся, вижу – вот он, берег... И вдруг ударил прожектор...

– Дальше мне все известно, – остановил майор. – А теперь насчет метеообстановки. Может быть, что-нибудь знаете? Только не выдумывайте – нет так нет.

– Кое-что могу сообщить, – упрямо мотнул головой Бергманис. – Из гавани мы вышли вслед за штормом, сразу... Это я точно знаю, что вслед, – мы ведь до этого часа три у пирса отстаивались.

– Значит, был шторм?

– Еще какой! Все свистело, ревело, снег, дождь, гавань, как рыжим одеялом накрыта. Помню, у меня живот схватило, я выполз на палубу, направился в гальюн. Тут навстречу мне двое из команды, не разговаривают, а кричат. Один другому показывает на небо. «Началось, – кричит, – по графику, а вот когда кончится?» Второй тоже на крике отвечает: «Как кончится, сразу выйдем. Пойдем вприжимку к шторму, в тихой полосе у него за спиной!» И оба заржали.

Майор помолчал. Встал с места, сделал несколько шагов взад и вперед со своей стороны стола. Взгляд все время держал на Бергманисе, но думал о чем-то другом.

Если верить Бергманису, операция была продумана очень тщательно: на воде – судно с аквалангистами идет сразу вслед за штормом; на берегу – второй аквалангист выходит сразу вслед за первым, все рассчитано до мелочей. И то, что советский сторожевой корабль, занятый борьбой со штормом, на какое-то время отвлекается от нормального несения службы; и то, что пограничники, заметив первого аквалангиста, на какое-то время все внимание обращают на него. Время это – считанные минуты, однако второй нарушитель границы сумел ими воспользоваться.

Второй нарушитель...

– А ну-ка вспомните, Бергманис, что вы можете еще сообщить мне об этом вашем Арвиде? Может, тренер что-нибудь говорил, а может, вы его и на берегу встречали среди тех, кто вас окружал?

Бергманис долго силился вспомнить.

– Нет. Больше ничего не знаю. А вот о куртке с шапкой могу рассказать. Вдруг пригодится.

– Говорите, говорите.

– Все те разы, когда мы уходили в море на тренировку, я переодевался в маленькой каюте на баке. Ну, и в последний раз я тоже, как поднялся на борт, пошел, конечно, в свою каюту. А там так: иллюминатор, под ним маленький столик, принайтовленный к полу, впритык к нему стул. А за стулом по той же стороне койка. Проход узкий. Я вошел, вижу на койке чей-то портфель темно-красный. Мы уже шли в море. Я переоделся, сел на койку, делать было нечего, решил посмотреть, что там, в портфеле. Может, он для меня предназначается. Раскрыл. Сверху – целлофановый пакетик. Маленький, в ладонь. В нем что-то лежит. Я потянул, а оно выпрыгнуло и превратилось в большую пушистую меховую шапку. Я ее сжал, и она вся в ладони уместилась. Сунул я шапку назад в пакетик, вижу: в портфеле черная нейлоновая куртка. Вытащил, развернул. Тоже какая-то непонятная. На подкладке – соска, как у спасательного жилета. Только было я решил ее надуть от нечего делать, как в каюту ворвался тренер. Выхватил у меня куртку, бросил ее в портфель, сунул его под мышку и убежал.

– М-да, – буркнул майор Савин. – Ну, что ж. Перейдем тогда к открыткам.

«Открыточная история», рассказанная Бергманисом, хотя и оказалась любопытной, но только усложнила положение дел. Если до этого майор Савин информировал своего начальника в общих чертах, то теперь наступила пора доложить обстоятельно. Нарушение границы было квалифицированным, дерзким, и майор по своему опыту знал, что работа предстоит сложная.

9

Виталий Иннокентьевич Сторожев принадлежал к молодому послевоенному поколению чекистов. Высокообразованные – полковник был кандидатом юридических наук, – воспитанные в традициях кристально честных соратников Дзержинского, наследовавшие опыт Великой Отечественной войны, эти чекисты успешно несли сложную службу по охране государственной безопасности.

Виталию Иннокентьевичу было едва за сорок. Характер он имел спокойный, в обращении с окружающими всегда был ровен, выдержан. Кабинет его был обставлен с той лаконичностью и простотой, которые всегда свидетельствуют о хорошем вкусе.

Майора Савина полковник встретил приветливо.

– Усаживайтесь, Александр Степанович. Вижу, вы прибыли с многообещающей папкой.

– Увы, папка пока только обещающая, – в тон начальнику ответил майор Савин. – Протокол допроса нарушителя границы Бергманиса и вот эти открытки, о которых вы уже знаете.

Полковник взял обе открытки. Сначала, держа их в пальцах, поднес к свету настольной лампы, затем положил на стол перед собой.

– Совершенно безобидные. На одной – новый микрорайон в Вильнюсе, на другой – хорошо знакомый рижанам уголок парка возле памятника Райнису. Вверху – по одному проколу, из чего можно сделать вывод, что открытки уже висели на стене.

– Очень похоже, но это не так. Проколы – элемент конспирации. Докладывайте.

– Как, показал Бергманис, – начал майор Савин, – он в случае удачного перехода границы должен был сразу направиться к сестре и признаться ей во всем. Вернее, не во всем, а только в том, что перешел границу нелегально. Сестра, которая до сих пор пользуется большим авторитетом и в колхозе и в районе, конечно бы, огорчилась и тут же приняла все меры к облегчению участи брата. Предполагалось, на ее хлопоты уйдет два-три дня. За это время Бергманис должен был успеть связаться еще с одним человеком.

– Ишь, как все гладко, – вставил полковник. Он снова взял открытки. – Ну, а что бы стало с этими штуками в случае провала?

– Ничего. Задержанный говорит, что в случае провала вопрос с открытками отпадает сам собой.

– Что-то уж больно просто... Однако, простите, Александр Степанович, что перебил. Продолжайте.

– Человек, с которым должен был связаться Бергманис, – некий Вадим Руйкович, культработник одной из городских здравниц Янтарного, что в тридцати километрах от нас. В показаниях Руйкович характеризуется как пустой, легкомысленный обыватель, падкий на заграничные тряпки. Познакомились они еще в ту пору, когда Бергманис гостил у сестры. Руйкович, прослышав об «иностранце», сам поспешил завести с ним знакомство, – колхоз, как вы знаете, примыкает к городку. Лебезил, допытывался, нет ли продажного магнитофона или приемника. И был страшно обрадован, когда Бергманис продал ему пару заграничного нижнего белья, модного, с кальсонами до колен.

– Забавно, – опять вставил полковник. – Весьма красочная характеристика личности. Каким же образом возник на горизонте этот любитель коротких кальсон?

– Когда Бергманиса готовили к переходу советской границы, его долго и дотошно расспрашивали, нет ли в Янтарном какого-нибудь человека, хорошо знающего жителей городка, кто бы согласился за наличные деньги оказать пустячную услугу. Бергманис назвал Руйковича. Вот тогда-то они и дали открытки.

– Любопытно, – в раздумье произнес полковник. – Они же знали, что денег у Бергманиса не будет, и тем не менее обещали хорошо заплатить за услугу. Значит, платить должен был кто-то еще... Но, с другой стороны, если Бергманиса запланировали «отдать на съедение» пограничникам, тогда открытки с их таинственными проколами и вправду только выдумка для отвода глаз жертвы. Однако вернемся к культработнику. Если такой человек существует в действительности, надо узнать о нем побольше.

– Вот что говорит о нем сам Бергманис. Разрешите, я прочту показания? – Папка перед майором лежала раскрытой. Он взял один из листов протокола допроса, нашел нужное место. – «Руйкович иногда зарабатывал на пляже как фотограф», – читал майор Савин. – «Снимал своих отдыхающих и чужих. Готовые снимки приносил прямо пачкой – люди подходили и выбирали. Я должен был попросить Руйковича, чтобы он сунул мои две открытки в пачку своих фотоснимков и так выходил на пляж. Выходил изо дня в день, давая разглядывать снимки всем желающим. Это следовало делать до тех пор, пока не подойдет человек, который узнает Руйковича по проколотым открыткам. Человек обратится с просьбой. Попросит о пустяке, а заплатит хорошо».

– Сразу заплатит? – спросил полковник.

– Этого Бергманис не знает.

– А не крутит ли сам Бергманис? Вспомните, как он открывался вам. Понемножку, шаг за шагом. Спрятанные деньги – шаг, второй аквалангист – еще один шаг, открытки – третий... Что, если все его признания – только оттяжка времени для того, чтобы дать понадежнее скрыться второму нарушителю границы?

– Я тоже об этом думал, Виталий Иннокентьевич. До того момента, как Бергманис увидел «липу» вместо денег. Это открытие его потрясло! На месте Бергманиса было бы резонно предположить: а не подменены ли деньги уже здесь? У него же не возникло и намека на подозрение. Из чего я сделал вывод, что пачечка-то в принципе, видно, уже знакомая. Наверное, до того, как запаковать, ему эту пачку показали, даже дали потрогать.

– Отлично, тогда займемся изучением гражданина Руйковича, – сказал полковник. – К этому нужно приступить завтра же. И лучше будет, если в Янтарное поедете вы. На месте многое становится виднее. Кто знает, может быть, маленький курортный городок, а не Вильнюс и не Рига станет ареной главных действий. В маленьком круге, как и в большом, тоже триста шестьдесят градусов, именно так следует нам подойти к делу... Плохо, что у нас почти нет сведений о втором агенте, которого с полным основанием можно считать главным участником операции.

Но кое-что известно. Давайте попробуем на основании того, что мы уже знаем, вывести этого члена преступной группы. Только не будем усердствовать, чтобы не уподобиться одному из героев Достоевского, который в запале поклялся достопочтенному Порфирию Петровичу вывести, что у Порфирия белые ресницы оттого лишь, что в Иване Великом тридцать пять сажен высоты, – с улыбкой закончил Виталий Иннокентьевич.

Майор Савин вежливо улыбнулся. «Преступление и наказание» он, конечно, читал, но эпизода подобного не помнил.

Виталий Иннокентьевич понял.

– Это Разумихин говорит... Итак, приступаем. Вопрос первый, может ли главный, кто нас интересует, быть тем, кто подойдет к Руйковичу?

– В принципе мог бы, – подумав, сказал майор Савин. – Конечно, при условии, если Руйкович включен в «игру».

– Этот вариант пока открыт. Может быть, включим его – не пропадать же открыткам! Вопрос второй: имеет ли какое-либо отношение тот, кого мы ищем, к городам Вильнюсу и Риге?

– Имеет в том случае, если один из этих равноудаленных от Янтарного крупных городов служит базой, штаб-квартирой, а городок – лишь ареной действия.

– Читаете мои мысли, Александр Степанович... Ставим вопрос третий и самый главный: зачем, с каким заданием перешли границу оба нарушителя?

– Предположительно – со специальным, приуроченным к началу скопления людей в Янтарном и в то же время срочным, потому что летом скопление больше, но лета дожидаться они не стали.

– Приятно работать с вами, не сочтите это за комплимент, Александр Степанович, – удовлетворенно сказал полковник. – Итак, на самом трудном этапе мы уже можем сделать очень важный для нас вывод. Перед нами агент дерзкий, склонный к риску, достаточно хорошо владеющий латышским и литовским языками и наверняка русским. Вот такого мы и будем искать, конечно, с помощью наших товарищей в Риге и Вильнюсе. А теперь отдыхайте. Завтра же с утра в Янтарное. – И полковник встал, показывая этим, что доклад окончен. Майор Савин тоже поднялся с места, бросил открытки в папку, медленно закрыл ее.

– Виталий Иннокентьевич, разрешите задержаться на сутки. Завтра я хотел съездить на заставу майора Крастыня, побеседовать с его замполитом, с которым в ночь нарушения границы произошел несчастный случай, вы об этом знаете. Есть основания утверждать, что это было столкновение со вторым агентом. Думаю, что лейтенант Палагутин вспомнит подробности, на которые в ту ночь не обратил внимания. О моем приезде лейтенант уже предупрежден.

Немного подумав, полковник Сторожев сказал:

– Что ж. Довод резонный. Действуйте.

10

Майор Савин приехал с утра. Дежурный по заставе провел его на второй этаж в квартиру Палагутина. Больной лежал в первой комнате на диване, застеленном белоснежным бельем. Узнав майора Савина, Федор приподнялся, но Александр Степанович сделал знак рукой: лежите, лежите. Из соседней комнаты вышла Нина с Санькой на руках. Александр Степанович представился ей. Только успел он это сделать, вошла Софья Алексеевна, жена начальника заставы. Она помогала Нине ухаживать за больным. Софья Алексеевна была раза в два старше Нины и относилась к ней, как к дочери. После того, как ее познакомили с майором Савиным, Софья Алексеевна сразу увела Нину к себе: идем, идем, у них тут мужской разговор.

Подвинув к дивану стул, майор Савин попросил Федора рассказать о той злополучной ночи.

– Теперь, когда кое-что стало известно, – ответил Федор, – можно предположить, что я столкнулся со вторым нарушителем, который шел по той же тропинке мне навстречу. На нем наверняка был белый маскировочный костюм, иначе бы я его непременно увидел. А я не увидел. Только услышал скрип снега. Остановился оглядеться, а он и ударил. Видно, стоял рядом.

– Чем он ударил?

– Неизвестно. Если крови не было, может, даже рукой. Верней, руками. Я немного разбираюсь в этом.

– Да, слышал, что вы самбист.

– Возможно, отработанная быстрота реакции и спасла мне жизнь. В американской морской пехоте есть прием «хаммер-блоу» – удар молота. Пальцы обеих рук сплетены, удар наносится сзади наотмашь, по шейному позвонку. Результат – перелом или сотрясение мозга.

– А вы уверены, что это был человек? Это могла быть ночная птица или упавший сосновый сук – там их много валяется. Не смотрите на меня так удивленно, я говорю это потому, что собака не взяла след.

Их разговор прервали Софья Алексеевна с Ниной. Они принесли разогретый мясной пирог. Сварить кофе было делом нескольких минут. После завтрака Софья Алексеевна потащила гостя к себе. Майор Савин, которого обе женщины сразу же стали называть по имени-отчеству, с интересом всматривался в жизнь, которую он привык видеть и хорошо изучил с другой – суровой служебной стороны. У Софьи Алексеевны глазам его представилась удивительно домашняя, наполненная теплом и сердечностью обстановка. Она, казалось, была перенесена сюда, в этот дом среди сосен, из старой московской семьи. Он увидел пианино и спросил: кто у вас занимается этим? И услышал в ответ, что раньше занималась дочь, а теперь иногда играет Нина, она, оказывается, окончила Московский институт Гнесиных. Не заставив себя долго упрашивать, Нина села к инструменту и сыграла одну из веселых, брызжущих жизнью фортепианных сонат Моцарта, которые приводили в изумление современников композитора и продолжают изумлять нас.

Тишина, последовавшая за последним аккордом, вернула гостя к действительности.

– Что-то хозяина не видно, – сказал он, обращаясь к Софье Алексеевне.

– Хозяин почти не спал. Ночью проверял наряды, а теперь вот пошел на левый фланг. Мы ведь все еще живем «по обстановке», усиленный режим охраны границы пока не снят.

11

Начальнику заставы майору Крастыню предстояло ответить на очень важный вопрос: случайно вышли нарушители в стык двух застав или именно сюда метили? Взяв из сейфа крупномасштабную карту своего участка, майор направился по переднему рубежу охраны границы на левый фланг, в пути останавливаясь и отмечая особенности местности, годные для использования нарушителями в качестве броских береговых ориентиров. Ничего нового он не обнаружил, все такие знакомые распадки, холмики, отдельные островки леса уже были отмечены на карте, а сама карта мало чем отличалась от карт соседних застав: ведь в здешних местах на десятки километров вправо и влево тянулась одинаковая гряда высоких и крутых дюн, у подножия которых одинаково плескалось Балтийское море.

И тем не менее на месте, еще раз оглядевшись вокруг, соединив воедино данные, полученные к этому времени от специалистов различных служб, а именно: координаты подозрительной шхуны, которую засек сторожевик сразу после шторма; скорость движения тандема; время, проведенное аквалангистами под водой; поправку на снос аппарата прибрежным течением, – майор Крастынь, опытный практик пограничной службы, пришел к выводу, что попадание аквалангистов в стык двух застав было, несомненно, случайностью, но сориентированы нарушители были именно на этот район.

Вывод, который сделал майор Крастынь, дошел до полковника Сторожева и еще больше утвердил того в мысли, что нарушителей интересовал маленький курортный городок Янтарное. И полковник Сторожев поручил майору Савину, кроме Руйковича, заняться историей Янтарного. Пусть этот городок сегодня ничем не выделяется, он может быть интересен своим прошлым. А если так, то второй агент может приехать туда еще до начала курортного сезона, не для того, чтобы пробыть долго, а просто для рекогносцировки.

Городок, куда приехал майор Савин, был ему знаком как растущий и расцветающий год от года морской курорт. В памяти майора сохранилось газетное сообщение об открытии в Янтарном первого дома отдыха. Его построил для своих рабочих Шауляйский обувной комбинат. А теперь в окрестностях городка, прячась в густом смешанном лесу, стояли уже пять многоэтажных комфортабельных корпусов, и уже существовал курортный совет «Янтарное».

Поездка оказалась неудачной. Прошлой осенью Руйкович проворовался да еще притом смошенничал. Получил три года, теперь сидит. Правда, где-то не так далеко. Председатель курортного совета, лысоватый молодой человек с брюшком, даже не спросив у посетителя, кто он такой, начал жаловаться, что культработников не хватает, что он сам в недавнем прошлом культработник, что Руйкович, хоть он расхититель и мошенник, хорошо играл на аккордеоне и умел фотографировать.

– А где он работал?

– В бальнеологическом санатории «Дайна».

Преступное отношение гражданина Руйковича к казенному имуществу доставило немало новых хлопот майору Савину. Пусть из цепочки «Заграница – Бергманис – Руйкович – Неизвестный» выпало одно звено – Бергманис. Где доказательство, что цепочка не была продублирована вариантом «Заграница – Руйкович – Неизвестный»? Дублирование хода – не новость в практике западных разведок, в горькой практике провалов. Необходимо выяснить, что за тип этот Руйкович. Если агент, попавший по уголовному делу, то как он себя чувствует в столь пикантной ситуации? Нужно, нужно поговорить с ним!

По телефону майор доложил полковнику Сторожеву обстановку. Попросил узнать, в какой колонии содержится Руйкович.

– Позвоните к концу дня, – сказал полковник. Сообщение на счет Руйковича его, конечно, не обрадовало. – Я постараюсь побыстрее выяснить. А пока займитесь историей городка.

Оставив машину на базарной площади, которая в эту глухую пору курортного межсезонья была, пожалуй, самым оживленным местом, майор отправился бродить по улицам. Среди редких прохожих встретился прапорщик-пограничник. Майор вспомнил, а ведь в нескольких километрах отсюда – подразделение, куда в случае чего можно обратиться. Да, но с чем? Узнавать историю городка? Вряд ли там знают в таком объеме, какой ему нужен.

Улица за улицей, домик за домиком, майор приблизился к морю. Недалеко от береговой полосы, венчая небольшой холм, стоял среди вековых дубов малиново-красный костел, сложенный из старинного полуторного кирпича. Майор поднялся к нему по мокрому асфальту, перешагивая через весенние лужицы. Прочитал табличку у массивного портала: «Филиал исторического музея». Пожалуй, это было то, что нужно. Через несколько минут уже в сопровождении заведующего музеем майор Савин медленно шел по гулкому полутемному залу с высокими сводами и стрельчатыми витражными окнами, вглядывался в фотографии на стендах, освещенные электрическими лампочками.

Оказалось, городок, носивший до войны другое название, имел славную боевую историю. В годы гитлеровской оккупации, особенно к ее концу, здесь храбро и дерзко действовали партизаны. Среди них был даже Герой Советского Союза, на фотоснимке – светловолосый парень с улыбающимся лицом и строгими глазами.

– Удостоен посмертно, – скорбно сказал тощенький пожилой заведующий, заметив, что гость собирается что-то спросить.

– А живые участники остались?

– Из партизанских командиров только Антанас Марцинкявичус.

– Где он? Как с ним встретиться? – Майор вынул блокнот, приготовился записывать.

– Он все время жил в Янтарном. В прошлом году переехал в Тюмень. У него там сын – знатный буровой мастер.

Майор, не скрывая разочарования, записал все это. Сдержанно поблагодарил заведующего, повернулся было к выходу, но остановился.

– А другие жители? Может быть, из тех, которые тогда были детьми.

– Не знаю. Известно только, что на детей была устроена «акция». Немцы всех куда-то увезли.

– Но ведь война шла к концу! Везти детей было уже некуда!

– По некоторым данным, оккупанты очищали поселок.

– Зачем?

– Об этом у нас пока нет никаких сведений, – огорченно ответил заведующий музеем.

Узнав о зигзаге судьбы Руйковича, полковник Сторожев сказал так:

– Прошло уже двенадцать дней, а в нашем регионе второй нарушитель пока не замечен. Но он обязательно должен проявить активность. Если Бергманисом планировалось пожертвовать, значит, фамилия Руйковича наверняка была сообщена второму. Возможно, второй уже побывал в городке. И узнал, что Руйкович сидит. Что остается делать агенту? Как поступить? Первый вариант – выведать, где находится колония, в день передач постараться побывать там и поговорить с Руйковичем. Но что это даст? Неизвестно.

Второй вариант – дождаться тепла, а это будет примерно через месяц, затесаться в толпу отдыхающих и на пляже постараться познакомиться с преемником Руйковича, с тем культработником, который займет его место. Назваться старым знакомым Руйковича и попытаться сообщить свою просьбу новому культработнику. Ведь просьба-то пустяковая.

Что делать нам? Колонию не трогать. А вот когда агент появится на пляже, предложить ему такого культработника, которому он не побоялся бы доверить свою просьбу.

Увы, найти на эту роль подходящего человека не так просто. Конечно, проще всего послать своего. Например, лейтенанта Лактионова. Симпатичный, веселый парень. Но культурник из него, прямо скажем, как из меня солист Большого театра. К тому же надо помнить, что агент встревожен. Он может вообще не подойти.

– А если на пляже будет молодая семья, он подойдет, – улыбнувшись с хитринкой, заметил майор Савин. – Молодой папа фотографирует отдыхающих на фоне белоснежной яхты под названием «Надежда», которую возит за собой по пляжу на колесиках. Молодая мама трудится с аккордеоном утром на физзарядке, вечером на танцплощадке, а днем сидит рядом с папой на пляже и загорает.

– А знаете, Александр Степанович, – оживился полковник, – в этом что-то есть. Картинка идиллическая. Неужели вы ее прямо сейчас придумали?

– Придумал сейчас, а подсказала жизнь. Я вспомнил свою поездку к больному лейтенанту Палагутину. Приятный, спокойный, хороший мужик. И жена совершенно очаровательная. А как она играет Моцарта! И малыш у них тоже замечательный. Санька. Мой тезка.

Полковник слегка нахмурил брови.

– Это не подойдет. Пограничников трогать не будем. У них своя работа, пусть границу охраняют. И ребенок тоже не годится. Вы сами понимаете, насколько это все опасно.

– Конечно, понимаю, Виталий Иннокентьевич. Я лишь предложил идею.

– А вообще в этой идее что-то есть, – подумав, согласился полковник.

12

Как ни дружна была весна, но на Балтике она не та, что на Черном море. Неторопливая, шагает с оглядкой, любит кутаться в облака. Промелькнули всегда остро памятные для маленьких городков кумачовые огни Первомая, к изумрудной сочности сосен прибавилась молочная зелень молодого кустарника. Над первыми цветами загудели шмели и пчелы.

Загудел и человеческий улей на пляже. Солнце уже припекало, но вода еще не согрелась, и пока только отдельные смельчаки отваживались купаться. Женщины, зайдя в море по щиколотку, набирали в пригоршни воду и обдав ею плечи, руки, грудь, тут же с визгом выскакивали на теплый песок. Мужчины бросались в воду с разбега, падали плашмя, на секунду исчезали в радужных брызгах и выбегали, шумно отфыркиваясь.

Возле красивого зеленого киоска, где торговали минеральной водой и мороженым и где в прошлом сезоне в хорошие дни обычно располагался Руйкович, теперь его место занял другой. Это был довольно длинный сухопарый молодой блондин в солнечных очках, черных шерстяных трусах и белой мятой неказистой каскетке. Звали фотографа Павлом Ивановичем. Главного врача санатория «Дайна» добродушную Анну Васильевну Павел Иванович вполне устраивал. Во-первых, он владел искусством цветной фотографии, во-вторых, окончил техникум физической культуры и имел разряд по баскетболу. К тому же, как про себя отметила Анна Васильевна, он «имел непьющий вид». Плохо только, что Павел Иванович был начисто лишен музыкальных дарований, как он сам о том сообщил с некоторым огорчением. Но он приехал с женой, а жена у него – аккордеонистка, работала в коллективах художественной самодеятельности. При условии, если питанием в санатории они будут обеспечены оба, Павел Иванович соглашался работать вдвоем за одну зарплату. Единственное, чего он твердо требовал, это чтобы жилое помещение, которое им даст санаторий, было из двух комнат. Маруся недавно перенесла операцию, еще не окрепла, ей нужна отдельная комната. Собственно, слабое здоровье Маруси – главная причина, почему они приехали на все лето сюда.

Утром Маруся и ее муж выводили отдыхающих к морю на физзарядку. Затем, после завтрака, Павел Иванович появлялся на пляже уже один. Он, как было сказано, располагался у киоска, метрах в ста от моря. Ставил в изголовье большой парусиновый пляжный зонт, стелил подстилку. В ожидании клиентов читал книгу. Справа от себя он ставил витрину с образцами фотографий, и рядом с ней – аппарат на штативе, прикрытый от солнца тряпкой.

Понемногу пляж оживал, и тогда среди отдыхающих появлялся Алеша, лейтенант Лактионов. Он «диким способом» снял койку у какой-то хозяйки и проводил все дни у моря, красуясь в широкополой «сочинской» шляпе из тонкого белого войлока, в светло-коричневых очках. На зависть многим отдыхающим, Алеша удивительно быстро загорел. С собой он всегда носил подстилку, английский детектив с бандитом на цветной обложке и термос. Сразу видно, опытный «дикарь». Если его приглашали, Алеша ловил тарелочки, подключался к играющим в волейбол. А так как «зона активного отдыха», отмеченная щитом с изображением длиннорукого детины, бросающего мяч, начиналась почти от киоска, Алеша порой по часу, а то и больше находился рядом. Но в разговор с фотографом не вступал, хотя иногда не без любопытства наблюдал за его работой.

Павел Иванович, хотя и характеризовался главврачом Анной Васильевной как непьющий, все же раза два в неделю перед обедом любил побаловаться коньячком. Он выбрал для этой цели кафе «Лето», подальше от санатория. Там каждый раз среди толпящихся у стойки людей он встречал Алешу Лактионова. Подходил к нему вплотную и, если Алеша делал вид, что не заметил его, Павел Иванович выпивал свои пятьдесят граммов и уходил.

Но однажды Павел Иванович увидел Алешу сидящим с рюмкой за столиком. Тогда, получив свой коньяк, он подошел к столику, попросил разрешения и сел. Выбрав минуту, когда на них никто не смотрел, Алеша сказал:

– Решили открыток тебе все же не давать.

А случилось вот что. Незадолго до этой встречи к Павлу Ивановичу на пляже подошел какой-то старичок в соломенной шляпе и спросил, нет ли у товарища фотографа цветных почтовых открыток с видами разных городов. Павел Иванович отослал старичка в киоск «Союзпечати»...

13

Операция «Культработник» не давала никаких результатов уже сорок дней. Майор Савин, возглавлявший группу, стал перебирать в памяти все по камушку – искал, где была допущена ошибка. И, как ему показалось, нашел. Ошибка была в главном.

Операция была рассчитана на то, что второй агент подойдет к Руйковичу.

А он не подойдет никогда!

Потому что Руйкович – такая же пешка для отвода глаз, что и Бергманис. Больше того, и Руйкович, и нелепые цветные открытки, и какая-то пустячная просьба, за которую будут заплачены хорошие деньги, – все это придумано специально, чтобы чекистов после допроса Бергманиса направить по ложному пути.

Этими мыслями майор поделился с Виталием Иннокентьевичем.

Полковник слушал своего помощника с вниманием и, как показалось Александру Степановичу, даже с удовлетворением, словно майор говорил именно то, чего ждал от него начальник. У руководителей такого уровня, как полковник Сторожев, степень осведомленности о практике западных спецслужб была иной, большей, чем, скажем, у майора Савина, и категории, которыми мыслили эти начальники, были иными. Если Виталий Иннокентьевич слушает так спокойно, значит, он что-то знает. И объяснит.

Но полковник Сторожев начал с вопроса:

– Александр Степанович, если Руйковичем не собирались воспользоваться, тогда зачем же, спрашивается, было проявлять заинтересованность, так подробно расспрашивать о нем Бергманиса?

– Вот этого я и не могу понять, – ответил майор Савин.

– Прежде всего напомню вам, Александр Степанович, что поиски агента номер два ведутся не по одному нашему направлению. Но нашу операцию я считаю самой перспективной. Агент должен прийти. То, что Руйковича уже нет, для нас и хуже и лучше. Хуже потому, что новый человек – новое недоверие. Но оно должно рассеяться. А лучше потому, что мы не знаем, как еще повел бы себя Руйкович в предложенной ситуации. Хватило ли бы у него порядочности, чувства гражданского долга да и просто мужества.

Хитрость тех, кто готовил переброску агента, не в том, о чем вы говорите, а как раз в обратном. Руйковича они умышленно «засветили» настолько густо, что он как бы автоматически должен перестать нас интересовать. В крайнем случае он подозрителен на «разовую проверку».

А когда все успокоится, вот тогда-то агент на Руйковича и выйдет.

Так что давайте ждать. Это должно случиться вот-вот. А открытки нужно исключить совсем.

14

Кроме открыток, Алеша сообщил Павлу Ивановичу и о другом.

Собственно, ничего особенного не случилось. В управление заповедника «Межаварты» приехал «жигуленок» с молодежью. Три парня и две девушки ввалились в кабинет директора заповедника.

– Нам нужен лесник Розенберг. Как его найти?

Директор, у которого было одиннадцать лесников, ответил, что такого в заповеднике нет и что он вообще не слыхал о леснике с такой фамилией.

– Подумайте, может, он уехал или умер? – настаивал, играя ключами от автомашины, один из молодых людей.

– Не знаю, – сказал директор, – я здесь с момента создания заповедника и ни разу не слышал такой фамилии.

– Жаль, – огорченно протянула одна из девиц, – а нам сказали, что он старый бобыль и что у него можно хорошо отдохнуть.

Майору Савину об этом эпизоде сообщили в связи с тем, что заповедник «Межаварты» сливался с лесами пограничной зоны. А Павел Иванович был поставлен в известность потому, что от управления заповедником до Янтарного – двадцать километров. Вдруг услышит эту фамилию?

– Розенберг. Запомни на всякий случай.

– Хорошо, запомню.

15

Погода продолжала радовать всех, кто в эти недели отдыхал и лечился в Янтарном. На участке «активного отдыха» стало еще теснее. Тарелочники и волейболисты швыряли теперь свои мячи и тарелки в опасной близости от фотовитрины. Местечко за киоском, почти рядом с парусиновым зонтом Павла Ивановича, облюбовала какая-то молодая компания, две пары. Один из парней, невысокий бородач, оказался заядлым любителем активного отдыха. На нем была голубая каскетка с рекламными буквами по всему околышу, желтая рубашка с напечатанной на груди женской головкой, и – мечта всех модников! – белые кроссовки фирмы «Адидас».

Он не обращал никакого внимания на фотографа, но, когда однажды перед обедом на пляж заглянула жена Павла Ивановича Маруся, бородач сразу ее «засек». Почти не загоревшая молодая блондинка – это не только пикантно, это просто трогательно. Выбрав время, когда Павел Иванович полез с очередным клиентом в море, молодой модник присоседился очень быстро.

– Ваш знакомый? – кивнул он в сторону моря.

– Муж, – ответила Маруся.

– Счастливец, – вздохнул бородач. – Он вас недостоин.

– Откуда вам знать? – улыбнулась Маруся развязности парня.

– А я к нему уже несколько дней приглядываюсь. Скучная личность. Вот до него тут был. Талантливый человек!

– Напрасно вы так! Мой Павлик очень хороший. Умный, добрый. Сынишку любит.

– У вас есть сын? – удивился бородач. – Где же он?

– Остался в Перми.

– Ах, вы из Перми? Значит, у вас тут нет никаких знакомых?

– У меня почти никаких. А у мужа много. И приезжих и местных... Но для чего это я вам рассказываю, незнакомому человеку?

– Незнакомому? Это можно исправить. – Он вскочил на ноги, сдернул каскетку и поклонился, кривляясь: – Виктор.

– Виктор! – вдруг окликнула его девица из их компании. – Куда ты пропал? Мне скучно.

– Бегу! – громко ответил парень. Бросив на прощанье Марусе: – Мы еще встретимся, – побежал к своим.

На всякий случай Виктора проверили. Рижанин. Живет здесь в кемпинге, вместе с другом, у которого своя машина.

Погода в Прибалтике часто меняется. Через несколько дней, когда вдруг утром с моря ударил холодный ветер и на пляже было почти пусто, бородач, гуляя, подошел к Павлу Ивановичу, который читал книгу, прикрывшись от ветра зонтом. Бородач сел рядом.

– Что, похоже, сегодня работёшки не предвидится?

Павел Иванович, оторвавшись от книги, бросил на спрашивающего равнодушный взгляд и снова уткнулся в книжку.

Парень вытащил жесткую пачку «Лорда», красно-белую, с золотой короной.

– Закурим?

– Спасибо, не курю, – отказался Павел Иванович, явно не желая вступать в разговор. Но парень не смутился.

– Долго жить будешь. – Молодой бородач был назойливым. Он придвинулся еще на полметра. – Я на днях с твоей женой познакомился. Она кое-что рассказала. И вот гляжу теперь на тебя и удивляюсь: такая хлебная должность, а ты не пользуешься.

– Это мое дело, – сухо ответил Павел Иванович. – Пользуюсь, сколько надо.

– Рацион нужен корове, а человеку нужен весь мир, – глубокомысленно произнес молодой бородач, не отрывая взгляда от Павла Ивановича. – Я в Янтарном не первый год отдыхаю и видел, как тут рвал куски Вадик. Не слыхал про такого?

– Нет, – равнодушно бросил Павел Иванович.

– Руйкович его фамилия.

– О Руйковиче слыхал. – Павел Иванович впервые за все время оживился. Чтобы характер внезапно вспыхнувшего интереса не вызвал подозрений, он закончил ядовитым тоном человека, живущего по строгим правилам: – Это тот, который сидит?

– Дурак, потому и сидит, – не смутившись, продолжал напирать бородач. – Что-то там украл в санатории... Зачем? Он же имел большие башли со знакомств.

– Каких знакомств?

– Одиноких мужиков знакомил с одинокими дамочками... Конечно, не со всеми подряд, сам понимаешь. – И бородач подмигнул.

– Сводничал, значит?

– Думай как хочешь. Но дело не в этом. Дело в том, что я у него тоже пасся. А теперь все отрезано. Жена говорила, что у тебя много местных знакомых. Помоги, хорошо заплачу!

– А как же я могу помочь? – спросил Павел Иванович. Бородач понял, что фотограф сдается, и продолжал, перейдя на полушепот: – Я точно знаю, что три птички и сейчас живут в Янтарном. Фамилий и адресов у меня нет. Самому не найти, это дело тонкое, как ты понимаешь. Словом, одна из них продавщица, не то Валя, не то Лида, приехала сюда прошлым летом. Вторая – скульпторша, лет двадцати пяти. Ее нетрудно будет отыскать. А третья – бобылка, живет где-то на отшибе. Отличительная примета – в прошлом году к ней залезли воры, хотели обчистить, но она вовремя хай подняла. Интересна тем, что у нее можно погудеть целой компашкой.

– Постой, постой, а к чему ты мне все это?

– К тому, чтобы ты через знакомых поискал. За каждый адрес получаешь четвертную комиссионных. Усек?

Видя, что фотограф колеблется, бородач ловко сунул ему в книгу три десятирублевки.

– Это аванс. Остальные сразу, как получу адреса и имена.

Вдруг он вытянул шею, вскочил. Это бородач увидел девицу из своей компании. Девица враскачку шагала по мокрой полоске песка у самой воды, держа в руках босоножки.

– До завтра! – крикнул бородач, исчезая.

В тот же день в кафе «Лето» Павел Иванович незаметно передал Алеше Лактионову заклеенный почтовый конверт, в котором лежало подробное описание контакта с бородачом. Так было условлено – краткие сообщения передаются устно, длинные – письменно, в обычном почтовом конверте.

16

– Ну, вот, Александр Степанович, думается, что в руках у нас теперь есть нить. Но главное сейчас не в том, куда она ведет, главное, чтобы она не оборвалась. Что вы успели сделать за эти сутки?

Разговор этот происходил в кабинете полковника Сторожева. Несмотря на два раскрытых окна, верещание птиц в густой листве клена, который рос рядом с домом, несмотря на легкую, несколько даже небрежную одежду полковника – без пиджака, галстук ослаблен, – несмотря на все это, в комнате чувствовалась обстановка штаба. Той точки, куда ручейками стекаются оперативные донесения, откуда идет управление боем. Полированный стол, черно-никелевый блок связи, опечатанный сейф, календарь, книжный шкаф.

И – медленные шаги по кабинету.

Материалы, с которыми пришел к полковнику Сторожеву майор Александр Степанович Савин, были не просто результатами наблюдения за группой пляжных бездельников, а еле заметными и поэтому имеющими большое значение вехами на подступах к притаившемуся противнику. В терминах «бой», «противник», «штаб» нет никаких преувеличений. Действительно, шел бой. От обычного он отличался двумя особенностями. Этот бой проходил в тишине и не имел передышек.

– За сутки удалось установить личность «бородача» и одного парня из его компании. – Майор Савин заглянул в блокнот, куда заносил все, еще не ставшее официальным материалом следственного дела. – Серфик Виктор Леонидович, двадцать восемь лет, живет в Риге. Приехал в кемпинг неделю назад на машине «Жигули» вишневого цвета. Машина с вильнюсским номером. Ее владелец Константин Жбанов работает на заводе цветных телевизоров. Кем, пока не выяснено. Не установлена личность третьего из друзей – он на весь вечер куда-то ушел с девушкой.

– А как с адресами, которыми интересуется бородач? – И майор и полковник, не сговариваясь, с первой минуты, так же как до них и Павел Иванович с Лактионовым, стали именовать Виктора Серфика бородачом. Пока он был единственным лицом, проявившим себя в действии.

– С адресами дело обстоит так. Лейтенант Лактионов быстро узнал все три. Продавщица Валия Вилцане, девятнадцати лет. Приехала в Янтарное по направлению, после окончания техникума торговли. Снимает комнату на частной квартире. Затем скульптор Ольга Микульска, двадцати восьми лет, живет здесь четвертый сезон, все эти годы снимает одно и то же помещение частным порядком. Много работает. Готовится к республиканской выставке. И третья – Бирута Маркевиц, шестидесяти лет. Живет одна, получает пенсию за мужа, погибшего на войне. Приторговывает ранними овощами со своего огорода. Есть женатый сын, живет отдельно, где-то в другом городе.

– Любопытно!

– Виталий Иннокентьевич, я думаю, что все это просто-напросто проверка фотографа. Бородач знает все адреса и через два-три дня, услышав их снова от Павла, даст ему уже другое, настоящее задание.

– Все возможно, Александр Степанович, все возможно. – Полковник еще больше ослабил галстук, как будто ему было душно, и продолжал, размышляя, шагать по кабинету. – Но эта версия – первая, которая приходит в голову. Она, так сказать, лежит на поверхности. Она банальна, и уже по одному этому, в сложившейся ситуации весьма сомнительна. А что если бородач знает два адреса, но не знает третьего? Чтобы подойти к ответу поближе, мы должны срочно узнать следующее: почему продавщица Вилцане приехала именно в Янтарное – только ли подчинившись распределению или еще и по личным мотивам? Почему Микульска четвертый сезон живет в Янтарном, когда в Паланге есть отличный Дом художника, где ей как участнику республиканской выставки всегда предоставят место? И, наконец, почему в компанию молодых затесалась старуха Маркевиц?

Пусть Павел протянет с ответами хотя бы три дня – это не должно вызвать подозрений: человек приезжий, сам еще толком ничего не знает, а старается лишь в надежде на хороший гонорар. Кстати, как он держится?

– Очень спокойно.

– Вернемся к делу. Что вы думаете о совпадении: вишневые «Жигули» в заповеднике и вишневые «Жигули» в кемпинге Янтарного?

– Я уже сделал в блокноте пометку, Виталий Иннокентьевич. Проверить не составит большого труда. Мы, не беспокоя молодых людей, запасемся их фотографиями и, покажем директору заповедника. Перемешаем карточки с другими лицами, пусть выбирает.

– Если автомобилисты будут опознаны, в деле появится еще один участник – лесник Розенберг. Кое о чем я уже договорился. В Латвии и Литве проверят архивы соответствующих министерств. Если даже он умер, какие-то документы остались. Но есть и другое – по нашей просьбе товарищи в Тюмени нашли бывшего литовского партизана Антанаса Марцинкявичуса и допросили его.

– Я, Марцинкявичус Амтанас Игно (Игнатович), 1914 года рождения, член КПСС с 1945 года, вдовец, постоянно проживаю в гор. Тюмени. Родился и до 1978 года жил в гор. Янтарном. По существу заданного мне вопроса могу сказать следующее.

Наш партизанский отряд был создан вскоре после разгрома гитлеровцев под Сталинградом. Я был назначен начальником штаба отряда. Ввиду слабой вооруженности и отсутствия связи с паневежскими партизанами мы ограничивались отдельными актами диверсий против оккупантов: нападения на мотоциклистов, минирование шоссе, поджоги складов и т. д. Так продолжалось до лета 1944 года. К этому времени на территории Литвы уже действовало объединенное партизанское соединение, связанное с народными мстителями Белоруссии и штабом партизанского движения в Москве.

К осени на запад потянулись первые части, которые Гитлер отзывал для обороны рейха. По главным автомобильным магистралям двигались стрелковые, артиллерийские и танковые полки. По боковым дорогам, в частности, приморским, шли вспомогательные службы, госпитали, тыловые штабы и т. д. До того, как такой части вступить в какой-либо приморский городок, его тщательно готовили, – прочесывали соседние леса, угоняли население, сжигали отдельные хутора, в которых могли бы найти защиту партизаны.

Перед самым освобождением Риги – это было 10 или 11 октября 1944 года – в Янтарное вошла какая-то небольшая, но очень строго охраняемая часть. Пленный, которого мы захватили ночью, рассказал, что она находится в непосредственном подчинении штаба всей группы армий, действующих в Прибалтике. За день до прибытия части в городок приехали эсэсовцы на мотоциклах, стали охотиться за людьми. Но люди уже ушли к нам, в лес. На весь городок, кроме старосты, осталось четыре старика, десятка два мальчишек-подростков да лесник Розенберг. Охраняемая Розенбергом лесная территория кончалась у городской черты, поэтому он жил в Янтарном, правда, на отшибе, на самой окраине. Мы Розенбергу не доверяли. Мать у него была немка, и, когда в начале войны в Прибалтику пришли гитлеровцы, он стал носить фамилию матери, хотя до этого у него была другая фамилия. Какая – мне неизвестно. Как показали дальнейшие события, опасения насчет Розенберга не подтвердились: он знал местонахождение нескольких наших баз – одна даже была расположена на его участке, – но гитлеровцам эти места не назвал, иначе бы они пришли к нам.

Эсэсовцы-автоматчики обыскали весь городок, застрелили стариков, которых нашли, а затем устроили облаву на детей. Удалось поймать 14 мальчишек. Их посадили в крытый грузовик. Староста стал спрашивать: – а что сказать родителям, когда они вернутся из леса? Офицер, руководивший этой акцией, смеясь, ответил: Скажи, что мы их эвакуировали в безопасное место. Эти слова слышал Ионас Гедравичус, мальчишка, который прятался на чердаке, в двух шагах от фашистов. Он же слышал, как офицер приказал по-немецки Розенбергу, – садись, показывай дорогу, где нет партизан. Это было днем. Розенберг побледнел, испугался, но сел третьим к шоферу, и они уехали. Больше мы наших мальчишек не видели. Розенберг вернулся в городок к вечеру. Партизанам уже сообщили обо всем случившемся. Мы, когда стемнело, пришли к Розенбергу, благо дом его стоял на отшибе. Увидя нас, он замахал руками: Уходите скорей! Сейчас ко мне должны приехать фашисты, будут здесь жить. Когда мы спросили его насчет ребят, он заплакал и сказал: Я ничего не знаю, немцы высадили меня на дороге.

Мы отошли от дома, спрятались в лесу, стали наблюдать. И действительно, вскоре на шоссе показались желтые фары – к дому Розенберга двигались три машины: головная и замыкающая «оппель-капитан», а средняя – небольшой автобус, глухой, без окон. Двор у Розенберга был просторный. Все три машины свободно разместились в нем. Немцы, поставив у машин часового, вошли в дом. Всего вместе с часовым их было шесть человек.

Нас было пятеро. Командовал группой я. Создавалась обстановка исключительно удобная для внезапного нападения. Я принял решение: всем скрытно подойти к забору, снять часового автоматной очередью, а когда встревоженные гитлеровцы выбегут из дома, уничтожить их гранатами, поджечь машины и быстро уходить.

Но мы не успели ничего сделать, потому что в это время нас нашел связной из штаба отряда. Он передал мне приказ командира: всем уходить в лес, в укрытие – в 22 часа на городок Янтарное будет совершен налет советских штурмовиков. Это сработало наше донесение, посланное накануне, о прибытии в городок специальной части, усиленно охраняемой эсэсовцами.

На моих часах было 21.30. Мы ушли в лес и вернулись, когда взрывы бомб прекратились. Дом лесника Розенберга горел. Немцы суетились, бегали по двору. Начали что-то выгружать из автобуса, один даже стал копать лопатой землю, потом они вручную откатили «оппель», который загораживал выезд, погрузили в него два каких-то ящика. Тут мы дали несколько очередей, и они успокоились.

Я долгое время думал, что Розенберг погиб во время бомбежки или при пожаре. Но летом 1978 года случайно встретил его в Янтарном, на базарной площади. Хотя Розенберг сильно постарел, изменился, но я узнал его сразу. Я хотел подойти к Розенбергу и расспросить, каким чудом он остался жив.

Но он, узнав меня, нырнул в толпу и скрылся.

Вот все, что я могу сообщить.

К сему

Антанас Марцинкявичус.

17

– Привет, старик! Ну, как наши дела?

Оторвавшись от молодой веселой компании, которая, распевая песню, двигалась развернутым фронтом по пляжу, бородач подошел к Павлу Ивановичу. Тот, сидя на корточках, рассовывал готовые фотоснимки по конвертам. Куда три, куда пять, а групповых – и по десятку. Вложив, надписывал на каждом конверте фамилию получателя.

– Ты, друг, больно быстрый, – обернулся Павел Иванович. – Ведь я целый день на работе и, кроме того, сам приезжий. Среди старых горожан знакомых имею мало. Раздобыл пока два адреса – продавщицы и вдовы. Скульпторшу принесу завтра.

– Ну давай хотя бы эти. – Бородач схватил бумажку с адресами, не глядя сунул в джинсы и помчался догонять свою компанию. Не такой реакции ожидал Павел Иванович.

Дело в том, что скульпторша действительно оказалась несколько странной. Как удалось узнать, к ней приезжал член правления Союза художников, ей предлагали комнату в Доме творчества в Паланге, но она решительно отказалась. Заявила, что хочет работать только в Янтарном! Поэтому адрес ее решили попридержать, проверить, как будет на эту задержку реагировать бородач. А он никак не реагировал. Схватил то, что дали, и помчался.

На следующее утро Павел Иванович вручил бородачу последний, третий адрес. Бородач немедля отсчитал из своего плотного бумажника сорок пять рублей.

– За честный труд – честный расчет, – сказал он и, помолчав, добавил: – Может случиться, что я к тебе еще разок обращусь.

Как только бородач получил последний адрес, за всеми тремя домами было установлено наблюдение. Но в первый день и во второй ни бородач, ни кто-либо другой по этим адресам не наведывался. А на третий, уже поздним вечером, те, кто следил за передвижением бородача и остальных автомобилистов, доложили майору Савину, что вся компания покинула кемпинг, чтобы больше не возвращаться. Взяли с собой все вещи. У девушек – сумки, у владельца «Жигулей» – «дипломат», у бородача – какие-то объемистые покупки. Компания довезла бородача до железнодорожной станции, посадила в поезд «Калининград – Рига», и вишневая машина умчалась по вильнюсскому шоссе.

В Риге, на перроне бородача «встретили». Это было ранним утром. Бородач взял такси, поехал домой. Уже было известно, что он живет вдвоем с матерью. До обеда бородач не выходил, наверное, отсыпался. В обед выполз на полчаса в кафе. Причем выбрал самое ближнее. И опять залез в свой дом, как сурок в нору.

А на следующее утро майору Савину доложили, что вдова Бирута Маркевиц найдена мертвой. Тело обнаружила соседка, которая иногда навещала Бируту Маркевиц по утрам.

Майор Савин выехал на место тотчас же.

18

Одинокая вдова Маркевиц жила неплохо. Еще подъезжая к дому, майор Савин отметил про себя, что земельный участок у вдовы очень большой. Он был обнесен высокой металлической сеткой, натянутой между бетонными столбиками. «Прямо как на заставе, – подумал майор. – Небось, достала через потребкооперацию, за натуральные поставки, – в хозмагазине такую сетку не купишь». От ограды почти до самого дома тянулись грядки. Большая часть была занята клубникой местного высокоурожайного сорта «альтшуль». Вовсю зеленел лук, темнели густозеленые листья редиса, мелко цвел укроп, над которым кружились бабочки и жуки. С правой стороны дома был фруктовый участок; кусты смородины, две яблони и еще с пяток каких-то деревьев с побеленными стволами – майор плохо разбирался в садоводстве. Слева к дому примыкала теплица. Дом был деревянный на кирпичном фундаменте, покрашенный молочно-зеленой краской. Одноэтажный, но с «хитростью»: высокая острая крыша давала возможность оборудовать под жилье помещение, которое официально считалось чердачным, что вдовой и было сделано. «Надо еще узнать, сдавала ли она комнаты на лето», – почему-то подумал майор. Смерть, да еще женщины, – это никак не вязалось ни с чем! Оставив машину снаружи, он вошел во двор через красивую калитку с похожим на тонкую черную книгу щелкающим замком.

Возле дома майора встретил начальник РОВД, подполковник милиции. С ним рядом стоял строгий мужчина, следователь из прокуратуры. Третьим был врач, удостоверивший смерть.

Почти не останавливаясь, майор Савин поднялся на крыльцо. Начальник милиции открыл дверь и вошел первым. Майор Савин двинулся сразу за ним.

В светлой передней было четыре двери. Правая вела в кухню, следующая за ней – в туалет, дверь прямо вела наверх, левая – в комнаты. Их было две. Первая – проходная. Эта дверь была раскрыта.

Старая женщина лежала на пороге комнаты лицом вниз, наполовину ввалившись в переднюю. Полуодетая, в розовой ситцевой длинной ночной рубашке. Седые волосы полукружьем рассыпались по спине и плечам. Возле лица по полу растеклась кровь. Ее было немного.

– Причину смерти вы можете сказать? – спросил майор Савин врача, стоявшего за ним.

– Пожалуй, не смогу. Я приподнимал женщину. Признаков насильственной смерти нет. На лице и на голове я не заметил никаких следов удара тупым орудием. Ножевых ранений тоже нет – была бы кровь.

– А на полу? Около лица.

– Она разбила нос при падении.

– Значит, она упала неожиданно?

– Скорей всего.

– И лицом вперед?

– Ну, естественно, раз у нее разбит нос.

Врач, видимо, относился к числу людей, которые больше любят сами задавать вопросы, чем отвечать на них. С незнакомым человеком, одетым, как сотни курортников, врач был разговорчив и вежлив больше всего потому, что с этим человеком был вежлив и даже почтителен подполковник милиции.

– Что вы намерены делать, подполковник? – Майор Савин решил врача оставить на время в покое. Сведения, сообщенные им, не дали ровным счетом ничего. Делать скороспелые выводы Александр Степанович не любил. Его профессия, больше чем какая-либо другая, не терпела этого.

– Обычно в таких случаях, – ответил подполковник милиции, – если состава преступления нет, мы труп отправляем в морг, помещение опечатываем и ищем родственников.

– Ну, а в данном случае?

– А в данном случае я вызвал криминалистическую бригаду. В квартире этой гражданки кто-то похозяйничал. Я, правда, заглянул только с порога, не хотел входить в комнату до прибытия бригады... Можете аккуратненько заглянуть.

– Нет, нет, я подожду бригаду, – отказался майор Савин. Он опять решил обратиться к врачу.

– А вы не могли бы сказать, доктор, когда, по-вашему, наступила смерть?

Вопрос был задан уважительным тоном, и доктор отозвался соответственно:

– Такое заключение может дать лишь судебно-медицинская экспертиза. А я хирург из курортной поликлиники. Просто живу недалеко отсюда, меня позвали, как только обнаружили тело. Думаю, однако, что с момента смерти прошло не менее десяти – двенадцати часов. Видите, кровь на полу совершенно высохла

– Вы говорите: как только обнаружили тело. А кто его обнаружил?

– Соседка, – ответил за врача подполковник милиции.

– Где она?

– Там, с той стороны дома, сидит на скамейке с милиционером. Желаете поговорить с ней?

– Да. Проводите меня, пожалуйста.

Соседка оказалась словоохотливой сухонькой старушкой.

– Бируточка, покойница, царство ей небесное, была колючая женщина, как ежик, – обрадовавшись, что ее спрашивают, затараторила старушка. – Людей она сторонилась, дружбу ни с кем не водила... Да и будешь колючей от такой жизни – мужа нет, сын пьяница, жену бьет, вещи из дому тащит, исполком каждую весну грозится техника прислать, участок заново мерить – у нее, голубушки, участок-то по старому плану был... Дом новый, а участок – по старому.

– Расскажите, как вы ее обнаружили? – постарался направить словесный поток в нужное русло майор Савин.

– Да мы недавно только построились, наши участки рядышком, утром я в огород выхожу, и Бируточка-голубушка тоже. Я ей говорю «лаба диена», и она мне. А тут смотрю, день, второй – нет Бируточки, не выходит чтой-то в огород. Торкнулась к ней, дверь свободно отворилась, вхожу, а она-то, птичечка, бездыханной лежит! – Соседка начала всхлипывать.

– Два дня? А вы не ошибаетесь?

– Какое там! «Ошибаетесь» – да по ней часы можно заводить! Каждое утро, ровно в восемь, она уже собирает свой урожайчик: лучку нащиплет, редисочки надергает, укропчика настрижет, в корзиночку аккуратно уложит и засеменит к своим постоянным покупателям – у нее походочка была такая мелкая-мелкая. И быстренькая. Сама-то она ровненькой была, полненькой, моя красавица.

Майор Савин пытался по рассказу соседки представить себе – маленькая, полненькая, но пронырливая. Ему был знаком такой тип людей.

– Некоторые ее спекулянткой считали, – продолжала соседка, – но никакая она не спекулянтка! Хотя, правду сказать, денежку любила. Прежде чем потратит, – покряхтит да подумает раз десять. Кто-то ее за богачку посчитал, в квартиру к ней залез прошлым летом, да не нашел ничего, только все перерыл понапрасну.

– Это она вам сама рассказывала?

– Сама, матушка, сама. Мы прошлый год тут не жили. Только еще строились. Но уже знакомы стали. Помню, как она мне про эту кражу рассказывает, а сама, поджав губки, улыбается. Дурак, говорит, думал меня перехитрить! Меня не перехитришь.

– Скажите, а комнаты она не сдавала? На сезон, на месяц или каким-нибудь парочкам на один день, а?

Соседка энергично отмахнулась.

– Что вы, гражданин, не знаю, как вас величать! Я же говорю, она людей не любила, сторонилась их... А деньги у нее и без того были. Пенсию за погибшего мужа получала, и опять же огород... «Парочку на день» – скажет тоже!

Приехала бригада отдела уголовного розыска – криминалист НТО, фотограф и судебно-медицинский эксперт. Труп сфотографировали и убрали, чтобы отправить в морг. Вместе с членами бригады майор осмотрел обе комнаты. Всюду был беспорядок. Вещи из шкафа и антресолей вытащены, разбросаны по полу. Одеяло и простыня с постели сдернуты, матрац в двух местах располосован кухонным ножом. Нож валялся на полу среди вещей. Эксперт-криминалист опылил его тонким металлическим порошком, но следов не было. Нигде не удалось найти ни одного отпечатка пальцев.

Перед тем как покинуть этот дом, майор Савин попросил судебно-медицинского эксперта, сколько можно точнее установить время смерти Бируты Маркевиц. Вернувшись к себе, сразу позвонил полковнику Сторожеву. Известие о смерти одной из трех женщин, чьи фамилии знал бородач, было для Виталия Иннокентьевича таким же неожиданным, как и для майора Савина.

– Какие неясности остались у вас после осмотра? – спросил полковник.

– Неясностей много. Главных две: причина смерти и время смерти. К концу дня обещали сообщить.

– Как только узнаете, сразу ко мне, – сказал полковник. – Я буду весь вечер.

Но Виталию Иннокентьевичу не пришлось ждать вечера. Майор Савин в течение дня периодически звонил в патологоанатомическое отделение городской больницы, узнавал: как там вскрытие, скоро ли будет заключение судмедэксперта?

А когда получил да прочитал его, помчался к полковнику почти бегом, хотя по характеру своему терпеть не мог спешки. Доложил как мог спокойнее:

– Виталий Иннокентьевич, заключение врачей готово. Вот оно.

– Ну, и что они пишут? – Полковник Сторожев не торопился взять протянутый майором документ, он с любопытством приглядывался к самому майору. Вид у Александра Степановича был, откровенно говоря, озадаченный.

– Вдова Маркевиц умерла ночью, примерно через двенадцать-пятнадцать часов после того, как бородач получил ее адрес...

Полковник заметил, что фраза не закончена, и проговорил с легким нетерпением:

– Ну, продолжайте же, продолжайте.

– ...Причина смерти – сердечный приступ. – Словно бы предугадывая вопрос, который мог быть задан полковником, Александр Степанович сказал: – Она была сердечница и уже два раза лежала в больнице со стенокардией. Справка приколота к протоколу вскрытия.

Теперь и полковник был озадачен.

– Любопытно, любопытно, очень любопытно, – машинально проговорил полковник. – Ну, а как же тогда вещи? Кто их вытащил, разбросал? Не сама же вдова? Впрочем, давайте на время оставим Бируту Маркевиц в покое. Вернемся к бородачу. Он назвал Павлу три адреса. Придумать адреса двух женщин для отвода глаз нетрудно. В каждом городе полно молодых продавщиц, а скульпторша – о ней он, возможно, на пляже слышал, она наверняка многим тут знакома... А нужен ему третий адрес. Его бородач не знал, наводить справки лично не решался. Женщину, которая жила по этому адресу, можно было навестить только один раз. Но зачем он туда пришел? Или за чем?

– Значит, вы все же исходите из предположения, что бородач у вдовы Маркевиц был?

– Уж очень удивительное совпадение! Вероятнее всего так: бородач пришел к Маркевиц, она открыла ему дверь сама, в силу каких-то причин наступает сердечный приступ, и она умирает прямо при бородаче. И тут он начинает что-то искать, естественно, переворачивая весь дом... Но что он искал? И нашел ли? Ответить на эти вопросы нам должны связи покойной. Срочно проверьте: кому она носила овощи? Что за люди? С кем она вела переписку? С каких пор стала нелюдимой и скрытной? У нее есть сын, он наверняка приедет на похороны матери. Поговорите с сыном. И не спускать глаз с бородача! Он должен себя проявить. Вы предъявили директору заповедника фотографии автомобилистов?

– Это намечено на завтра.

– Сделайте. Владельца вишневых «Жигулей» нашли?

– Мы узнали, где он в Вильнюсе работает.

– Оставьте мне данные. Я попрошу вильнюсских товарищей помочь нам с этим.

– Виталий Иннокентьевич, а как с операцией « Культработник»?

– Вы имеете в виду Павла? – Полковник на минуту задумался. – Пусть все остается как было. Вдруг бородач вздумает вернуться? Мы же о нем пока знаем очень мало.

19

Директор заповедника «Межаварты» в пачке предъявленных ему Савиным фотографий сразу узнал бородача. Хотя спрашивал о Розенберге парень с автомобильными ключами, по фотографии Константин Жбанов.

В этом ничего удивительного не было: бородач, не желая обращать на себя внимания, раздразнил дружка наскоро придуманной байкой о том, что у лесника можно хорошо порезвиться, и тот спросил о Розенберге. Но все же почему бородач не назвал эту фамилию сам? Скорее всего Розенберг был «законсервированным» агентом, к которому разрешалось обратиться лишь в крайнем случае и то со всяческими предосторожностями.

А разве тогда был крайний случай?

Да, если учесть, что Руйковича на месте не оказалось, а новых завязок бородач боялся и, может, обратился к Павлу Ивановичу только потому, что не мог «выйти» на лесника.

Зачем же все-таки бородачу Розенберг? Ему необходим адрес вдовы.

И, видимо, Розенберг знал этот адрес.

Если так, нужно быстрее найти лесника. Значит, все, что касалось Бируты Маркевиц, становилось очень важным.

Бывший партизан упомянул в своих показаниях Ионаса Гедравичуса, мальчика, который слышал, как гитлеровский офицер разговаривал с Розенбергом.

Ионас наверняка сможет что-то рассказать о Розенберге. Тогда мальчик остался жив. Сейчас ему должно быть где-то за сорок... Люди в Прибалтике очень привязаны к родным местам и покидают их только по крайней необходимости. И Алеша Лактионов начал поиски прямо с Янтарного. Перерыл весь городок, разыскивал «друга Ионаса, с которым не виделся много лет».

И нашел-таки!

Ионас Гедравичус заведовал в Янтарном Домом быта. Это был полный седоватый человек с неожиданно тонким голосом.

Он не удивился, когда в кабинете тот, кто только что представился секретарше «другом детства Ионаса», предъявил свое служебное удостоверение.

– Вы помните, Ионас Валентинович, что сказал немецкий офицер Розенбергу, когда мальчиков погрузили в машину, чтобы везти в лес на расстрел?

Лейтенант Лактионов нарочно составил фразу подлиннее. Пусть Гедравичус за это время соберется с мыслями и вспомнит. Так и вышло.

– Офицер сказал, – чуть помедлив, ответил Гедравичус, – «садись, Юрген, и показывай дорогу, где нет партизан».

– Он назвал Розенберга Юргеном?

– Да. По-немецки. А по-латышски это будет Юрис.

– Позвольте, почему именно по-латышски?

– А у Розенберга отец-то был ведь латыш! Мать немка, а отец латыш.

– Фамилию его отца вы не можете вспомнить?

– Я просто ее никогда не знал. Знал только, что отец тоже был лесник. А так – Розенберг и Розенберг... Мне тогда было всего девять лет.

Итак, Розенберг, которого звали Юрисом и настоящая фамилия которого латышская. Это уже кое-что!

Новые данные через майора Савина сообщили полковнику Сторожеву, и среди окрестных лесников начали искать Юрисов с латышской фамилией. Таких оказалось четверо. У одного из них – латышская фамилия Рожкалнс.

А Рожкалнс по-немецки и есть Розенберг.

Участок у этого лесника удаленный, лес частый, глухой. Даже удивительно, как в наше время, когда в прибалтийских лесах везде прорублены просеки, мог сохраниться такой медвежий угол.

Дом лесника оказался старым, замшелым, с подслеповатыми окнами

Дверь была забита снаружи двумя досками крест-накрест.

Розенберг-Рожкалнс исчез.

В Вильнюсе по просьбе полковника Сторожева был допрошен Константин Иванович Жбанов, тридцати пяти лет, кандидат в члены КПСС, холост, токарь-лекальщик, заработок до четырехсот рублей в месяц. «Жигули» приобрел законным путем, на личные сбережения, до этого имел машину «Запорожец», которую продал через комиссионный магазин.

Секретарем парткома завода К. И. Жбанов характеризуется положительно. Хороший товарищ, активный общественник, токарное дело знает отлично. Допрошенный в качестве свидетеля, Жбанов показал:

– В Янтарном я провел конец отпуска, а точнее, последние десять дней. Из Вильнюса в Янтарное мы поехали вдвоем с другом. Тоже наш парень, в одном цехе работаем. Остановились мы в кемпинге, поскольку у нас машина. Первые дни погода была так себе, мы не купались, ходили по городу. Потеплело, мы стали ходить на пляж. Там познакомились с девчатами. Оказались наши, вильнюсские. Там же, на пляже, прибился к нашей компании Виктор. Вместе купались, вместе в столовую ходили. У Виктора этого были деньги, он геолог, приехал с Тянь-Шаня в отпуск. Как-то разговорились о машине, ценах на бензин, и он предложил мне полсотни, мол, и он ездит и на него я бензин трачу. Я, конечно, отказался, зачем мне это. Виктор два раза попросил меня с ним съездить к какому-то леснику, у которого можно хорошо провести время, в лесу, в тишине и полной свободе... Но лесника мы не нашли. Еще как-то Виктор захотел покататься по Янтарному. А городок-то! На все улицы двадцать минут хватило. Даже с остановкой – возле какого-то дома на окраине, Виктор попросил. Из машины не выходили, а он домик расхваливал: какая чистота, какой розарий, какие грядки ухоженные. И потом мы уехали. Девчата, которые дружили с нами, были очень порядочные, серьезные. Получилось так, что Виктор уезжал из Янтарного в тот же день, что и мы. Попросил подбросить его до станции, на поезд «Калининград – Рига». Я подбросил. Больше ничего показать не могу.

20

– Вы обратили внимание, Виталий Иннокентьевич, что бородач остановил машину у дома вдовы? – сказал майор Савин.

– Ну и что это означает, по-вашему, Александр Степанович?

– Это означает, что он собирался побывать в доме вдовы. Что он там был!

– Остановил машину, полюбовался домиком – это еще не значит, что он собирался туда забираться ночью. Ну, а если даже забрался, допустим, не ночью, а в вечерний час, что из того? Замок он не ломал, дверь ему открыла хозяйка. Она испустила дух в его присутствии? Очень печально, но врачи утверждают, что Бирута Маркевиц давно страдала болезнью сердца... Он рылся в ее вещах? Рылся? В вещах? Позвольте! Как только он увидел, что она упала без чувств, то тут же убежал в страхе... А зачем он к ней приходил? За клубникой. Он очень любит клубнику с грядки. И специально покупает вечером, чтобы к завтраку ягоды были свеженькими.

Вы чувствуете. Александр Степанович, бородач шутя расправится с вопросами. Поэтому пока трогать его не будем. Нужно продолжать и продолжать разработку. Бородач сказал, что он геолог с Тянь-Шаня, приехал на Балтику в отпуск? Пошлем в Киргизию нашим товарищам телеграмму, попросим проверить.

И во Фрунзе полетела телеграмма: «Срочно сообщите, работает ли в какой-либо из геологических партий на Тянь-Шане Виктор Леонидович Серфик, 28 лет. Если работает, то где он сейчас?»

Через сутки пришел телеграфный ответ: «Серфик Виктор Леонидович работает в 12-й геологоразведочной экспедиции. В настоящее время находится в отпуске».

21

Гроб с телом вдовы Маркевиц установили в каплице – небольшой полутемной часовенке на кладбище. В каплицу входили люди, их было немного, клали на гроб цветы, о чем-то перешептывались, стояли, поглядывая в открытую дверь каплицы, где ярко светило солнце и зеленели деревья.

Был поздний утренний час. Несколько отдыхающих из местного дома отдыха, возглавляемые энергичным молодым человеком спортивного склада, решили осмотреть это довольно старое кладбище. Энергичный молодой человек – это был лейтенант Лактионов – еще вчера во время вечерней прогулки предложил совершить сию экскурсию, которая и в самом деле оказалась интересной.

Кладбищенские надгробия представляют собой своеобразную летопись, рассказывают об ушедших людях. На этом кладбище перед экскурсантами, переходившими от могилы к могиле, воскресали эпохи, судьбы. Надпись на одной изъеденной временем серой гранитной плите сообщала, что под ней покоится прах генерал-аншефа «из свиты его величества императора Александра I». Не думал генерал-аншеф, что рядом с ним через полвека займет место купец первой гильдии «русский человек Иван Пузырев». Прошли католическую часть кладбища и вышли к особняком находящемуся участку скромных небольших белых надгробий. Это были могилы советских воинов, освобождавших Прибалтику.

Шаг за шагом экскурсанты подошли к каплице. Вышедший навстречу немолодой мужчина довольно неопрятного вида, хотя на нем и был черный костюм с белой рубашкой и галстуком, попросил оказать содействие сраженному горем сыну: помочь донести гроб до могилы: «А то нас тут только два мужика, остальные все бабы». Мужчины-отдыхающие вошли в положение, согласились. Скоро над останками вдовы Маркевиц вырос земляной холмик. Сын покойной стал настоятельно приглашать на поминки.

Тот, кто привел экскурсантов (то есть лейтенант Лактионов), сказал: «А почему бы и нет?» – чем сразу необычайно расположил к себе сына, который уже был слегка навеселе.

За столом собралось человек десять. Хозяин махнул рукой приглянувшемуся гостю.

– Садись рядом! Меня зовут Витаутас. А тебя как?

– Алексеем.

Печали за столом хватило ненадолго. Раза два гости выпили по рюмке, удерживая на лицах подобающее моменту выражение, но, захмелев, оживились, заговорили громко, перебивая друг друга. Какая-то смешливая тетя взвизгнула, кто-то опрокинул рюмку, кто-то попытался рассказать анекдот. Начался обычный застольный шум.

Витаутас на правах сраженного горем сына поначалу пытался было управлять поведением гостей, но, увидев, что это – безнадежное дело, махнул рукой и принялся потчевать своего нового приятеля. Витаутас захмелел, и Алексей попросил его рассказать, что все-таки случилось с его мамашей.

– А то неудобно – сижу на поминках и ничего не знаю, – сказал Алексей.

– Да что рассказывать, – горько и пьяно усмехнулся Витаутас. – Убили старушку, убили маму. И я даже знаю кто.

– Как убили? – удивился Алексей. – Я на кладбище слышал, что мама твоя умерла.

– Ну, не убили, так доконали, – продолжал настаивать Витаутас. – Сердце слабое, прикрикни на нее погромче, она и готова! Я знаю, кто это сделал. Ее бывший дружок. Старый гад, которого она в руках держала... Лесник Розенберг! При немцах на этом месте его дом стоял. Но сгорел. И, когда мы с матерью вернулись из эвакуации, из этого самого, из Урен... Из Уренбурга, вот откуда!

– Оренбурга, – поправил Алексей.

– Не перебивай! – вдруг закричал Витаутас. – Я сам перебью... Слушай! Когда мы сюда приехали, на родину отца... Отца я не знал, ни разу не видел... Командир орудия... Гвардейская дивизия. Убили под Кенигсбергом, теперь это... теперь это Калининград. Ну... о чем я говорил?

– О том, как вы приехали.

– Приехали, нам дали этот участок, одни развалины, как вдове строиться? А мне было пять лет тогда... Ну, он и помог.

– Кто?

– Да он же, Розенберг. Тебе говорят, что он тут жил, потом в лес на свой новый участок переехал... Помог построиться, машину достал, рабочих привез. Часть казна заплатила, пособие нам дали, а часть – мать за свои кровные, за пенсию... А кушать что? Картошку посадила, козу купила. Начали жить, сперва плохо, потом, когда курортники появились, хорошо стали жить. Розенберг с матерью одних лет был, он к ней подъезжал, а она ему от ворот поворот...

– Знаешь что, – предложил Алексей, – давай возьмем бутылку да выйдем на свежий воздух.

– В теплицу пойдем, – обрадованно заорал Витаутас, – под свежий огурчик выпьем. – Он схватил со стола начатую бутылку водки и, круто повернувшись, так, что едва не упал, пошел к двери.

В теплице Витаутаса окончательно развезло. Из его сбивчивой, пьяной речи Алексей понял, что, когда сыну было уже тринадцать лет, мать надумала расширить свой земельный участок. Она опять обратилась к Розенбергу. Тот приехал, помог. Даже сетку для ограды привез.

– А п-потом я начал копать землю и нашел ж-железный ящик... нет, не ящик, а коробку нет, не кор-робку, а... ну, в общем, вот такой длины и такой толщины. – Он показал ширину сантиметров в семьдесят и высоту сантиметров тридцать.

– Такой плоский! – удивился Алексей. – Разве такие бывают?

– Быв-вают, не перебивай!

Выяснилось, что ящик по всей длине был запаян металлической лентой. Мать, увидев, испугалась, крикнула: «Брось, может, это мина!» Но мальчишка плоскогубцами отодрал ленту, – ящик, похожий на патронный, раскрыли. В нем оказались бумаги. Пролежав в земле несколько лет, они не только не отсырели, но даже чернила не выцвели.

– Чернила? – снова как бы удивился Алексей.

– Ну да. Пот-тому, что п-подпись была там. Через день мамаша показала один лист Розенбергу. Он понимал по-немецки и сказал, что бумаги секретные. Поинтересовался, н-нет ли еще каких бумаг, но мать сказала: «Нет!» Она у меня была хитрющая!

– Ну, а потом?

– Потом суп с котом. – Пьяно усмехнувшись, Витаутас опустил голову на грудь.

Он спал.

22

Майор Савин, задумавшись, сидел в кабинете за столом. Происходящие события не поддавались логическому анализу. Если у бородача есть хозяин и этот хозяин – второй аквалангист, то на кой леший аквалангист нужен вообще? Чтобы принять от бородача какие-то документы? Но, судя по докладу лейтенанта Лактионова, полученному после разговора с Витаутасом, сыном вдовы, эти документы скорей всего взял Розенберг, который давно знал об их существовании и давно ими интересовался. Если же Розенберг должен передать документы бородачу, а уже тот – хозяину, то почему Розенберг и бородач до сих пор не встретились? А это было известно точно. И еще. Сам бородач живет у мамы, причем не у липовой, а у самой настоящей, у себя дома. Это тоже было проверено. Да, сложность следствия достигла того уровня, когда собственного чутья и собственного опыта Савину оказалось недостаточно, теперь необходимы были не только эрудиция и отличное знание своей специальности, но и другая масштабность мышления. Умение в горе фактов пробить тоннель именно в том месте, которое выведет точно на цель. И этим умением, масштабностью мышления обладал всегда спокойный, чуточку ироничный полковник Сторожев.

К чести майора Савина, он точно оценивал собственные возможности и знал, что свою часть работы он делает основательно. Все передвижения бородача взяты под контроль. Розыск Розенберга продолжается. Но розыск усложнен тем, что лесник все послевоенные годы жил на своем участке как бирюк. Его мало кто видел, словесный портрет оказался расплывчатым и противоречивым. Фотографии, даже в молодом возрасте, не удалось найти ни одной. Что ж, в практике майора Савина бывали случаи и потруднее: бывшие каратели из «зондеркоманд», проходившие по делам, которые он вел, применяли сложнейшие уловки, чтобы бесследно раствориться среди многомиллионного населения страны. Но, несмотря ни на что, ему каждый раз удавалось доказать, что возмездие неизбежно.

Савина смущало другое: налет какого-то авантюризма на всем этом деле. Начиная с Бергманиса, запрограммированного на провал, и кончая бородачом, который после активных действий в Янтарном вдруг поселился у мамы.

Именно с рассказа о своих ощущениях Александр Степанович и начал очередной доклад полковнику Сторожеву, когда в назначенный час появился у него в кабинете.

К необычному началу доклада полковник отнесся с большой серьезностью.

– Согласен с вами. Александр Степанович, полностью согласен. Я бы сказал, что здесь не только авантюризм, но и какая-то наглая самоуверенность.

– В таких случаях Козьма Прутков советовал: зри в корень! – Майор хотел сказать это весело, но весело не получилось.

– Франсуа Рабле сказал еще лучше: «Чтобы добраться до мозга, нужно сначала разгрызть кость», – поддержал его полковник. – Так воспользуемся же обоими советами: заглянем в корень и оценим, насколько крепка кость, которую предстоит разгрызть.

Но сделаем это не здесь, в душном кабинете, а где-нибудь за городом, в лесу, у реки.

Через двадцать минут они вышли из машины у небольшой речушки, каких немало в Прибалтике. В прозрачной воде окунь гонял малька. Под ударами прибрежных струй вздрагивали и кланялись камыши. Солнце припекало по-южному. Сторожев и Савин неторопливо пошли по зеленому бережку.

– Сначала отметим. Александр Степанович, какие существенные моменты дела нам стали известны. Самое главное – мы знаем, зачем была задумана вся операция. Добыть документы времен гитлеровской оккупации – вот задача второго аквалангиста! Это совершенно очевидно, хотя, что за документы и у кого они, мы пока не знаем. Радует, что мы с вами не ошиблись вначале, когда решили, что операция планировалась как кратковременная. Второй существенный момент – обозначился круг лиц, хотя вполне может появиться и новое...

– А если так, – размышляя, вставил майор, – надо продолжать работать в двух направлениях. Во-первых, искать новые связи вдовы.

– Да, – подтвердил полковник. – Тут я помогу вам людьми.

– А во-вторых, отделить тех, кто не повезет документы, – закончил майор свою мысль.

– Согласен. Именно отделить. Изолировать исполнителя последнего этапа. Чтобы лучше высветить его.

– Для начала сразу исключим Розенберга.

– Согласен. Не в его годы и не с его подготовкой пробовать перейти границу нелегально.

– Вторым, наверное, придется исключить бородача, хотя это очень подозрительный тип.

– А я бы, Александр Степанович, бородача все же оставил. Он и в геологи записался не ради романтики, а, возможно, чтобы прощупать вероятность нелегального перехода границы на Тянь-Шане.

– И я бы тоже оставил его. Виталий Иннокентьевич, но дело в том, что новое лицо появилось, и оно вызывает очень серьезные подозрения.

– Что за новое лицо?

– Медсестра из санатория Академии наук. Надежда Ивановна Бронникова. Причем Бронникову связывала непонятная – особенно из-за разницы в возрасте – дружба с Бирутой Маркевиц. И самое главное: через десять дней Бронникова на теплоходе «Мария Ульянова» отправляется из Риги в круизное плавание по странам Балтийского и Северного морей.

– И вы так спокойно говорите об этом! – Полковник даже остановился. – Маркевиц, владеющая документами, умерла, документы, возможно, похищены, а ее близкая подруга вдруг едет за границу!

– Виталий Иннокентьевич, имеется одно обстоятельство... Дело в том, что Бронникова едет не вдруг. Заявление на круиз она подала еще в конце прошлого года, то есть задолго до того, как произошло нарушение границы, которым мы занимаемся.

Полковник Сторожев задумался. Сорвал травинку, пожевал ее. Травинка оказалась горькой. Полковник сердито сплюнул и сказал:

– И все же это не отменяет нашего интереса к Бронниковой как к ближайшей подруге Маркевиц. Пусть отправляется в круиз... Надеюсь, вы понимаете, что требуется от вас?

23

Поезда отправляются в путь деловито, самолеты – гордо, пароходы – торжественно. Именно такое ощущение – торжественности момента – возникало у каждого, кто в этот послеполуденный июльский ясный час находился на Рижском морском вокзале, провожая кого-либо или просто любопытствуя.

Построенное почти у самой воды, вытянутое в длину, глядящее огромными квадратами стекол в тонких металлических переплетах, здание вокзала закрывало часть судна, стоявшего у причальной стенки. А если отойти по берегу левее, где сооружено нечто вроде крытого перрона, можно увидеть в перспективе весь – от носа до кормы – белоснежный теплоход с алой широкой полосой на дымовой трубе и такой же алой надписью на борту: «Мария Ульянова».

Майор Савин приехал на Морской вокзал вместе с пограничниками. Отведенную ему комнату знал каждый из сотрудников, приданных Александру Степановичу в помощь.

С Бронниковой пока все обстояло благополучно. Приехав одним из автобусов Интуриста, она ненадолго вошла в зал ожидания – выпила газированной воды из автомата, купила в киоске журнал и села на скамейку крытого перрона. Поставив к ногам чемодан, примостила на него большую синюю сумку с плетеным ремнем.

Обо всем этом было доложено майору Савину.

У него мелькнула мысль: а не выйти ли взглянуть на ту, которая вот-вот может стать важным звеном в деле? Майор был в штатском, вид его не должен вызвать никаких подозрений. А кроме того, Бронникова не только не знала майора в лицо, но даже не подозревала о его существовании. Но тут раздался телефонный звонок. Майор снял трубку, и почти сразу на его до этого спокойном лице появилось выражение, сходное с тем, какое бывает у рыболова в момент, когда окунь, схватив червяка, делает уверенную длинную потяжку.

– Виктор Серфик вызвал такси на дом, доехал до Комсомольской набережной, там отпустил машину и теперь направляется к Морскому вокзалу. В руках у Серфика – плоский чемоданчик «атташе».

Александр Степанович вышел наружу и встал шагах в пяти от входной стеклянной двери, где собралось несколько туристов покурить.

«...Вот ты какой!» – подумал про себя майор, увидев приближавшегося к вокзалу не особенно рослого, но довольно крепкого загорелого парня. Серфик был в той же одежде, что и на пляже, когда знакомился с Павлом Ивановичем. Голубая легкая каскетка с рекламными буквами по всему околышу, желтая рубашка с напечатанной на груди женской головкой, сильно потертые джинсы.

Заметно было, что борода Виктора Серфика совсем недавно приведена в порядок – укорочена и подбрита. Серфик скрылся в зале ожидания. Майор не пошел туда – там есть свои люди. А если бородач ищет Бронникову, то выскочит сразу же, как только убедится, что ее там нет.

И действительно, Серфик с тем же скучающе-высокомерным видом довольно скоро вышел. Лениво огляделся, прикинул, где людей погуще, и направился туда.

Вскоре майору Савину доложили:

– Серфик потолкался среди людей, пошел к скамейкам. Там увидел Бронникову и еле заметно среагировал на это. Попросил какого-то гражданина подвинуться, но сесть удалось не рядом с Бронниковой, а через одного человека. Серфик поставил себе на колени чемоданчик и начал постукивать по нему пальцами, мурлыча какой-то мотив. Бронникова, явно интересуясь бородачом, повернулась в его сторону. Тот либо не заметил ее движения, либо не захотел заметить. Возможно, он ждал более подходящего момента. Но тут к Серфику подошел какой-то парень примерно одного с ним возраста и что-то коротко сказал. В ответ Серфик сделал непонимающее лицо и пожал плечами. Парень отошел. А через несколько минут и сам бородач, так и не вступив в контакт с Бронниковой, покинул скамейку. Пошел в кафе – оно на втором этаже, – взял кофе и коньяк. Сейчас сидит за столиком и вовсю треплется с двумя миловидными случайными соседками.

– А Бронникова, – быстро спросил майор. – Пошла за ним?

– Нет, продолжает сидеть на скамейке.

– И он ничего не передал ей?

– Ничего.

Началась посадка на теплоход. До того, как подняться на борт, пассажиры должны были пройти таможенный досмотр. В большом зале на определенном расстоянии одна от другой стояли кабины таможенников. Работник таможни ставил на стойку чемодан, раскрывал его и проверял содержимое. После проверки чемодан ставился на тележку. По мере наполнения тележки грузчики отвозили вещи на теплоход.

А сам турист выходил на причал, поднимался по трапу и наверху, при входе на судно, предъявлял пограничнику паспорт. Взглянув на фотографию в паспорте и на владельца, пограничник отдавал честь и возвращал документ. Это означало, что данному гражданину Советского Союза граница открыта.

Чтобы не было ненужной толкотни, туристов разбили на группы. Руководитель каждой группы объявил, что женщинам предоставляется первоочередное право на таможенный досмотр. Надежда Ивановна Бронникова этим правом не воспользовалась, а предпочла ждать, пока подойдет ее очередь.

По залу между кабинами ходили пограничники-контролеры. Когда подошла очередь Бронниковой, стоявший неподалеку от нее пограничник, желая помочь красивой молодой женщине, легко поднял ее чемодан и поставил на борт кабины. Таможенник переставил чемодан к себе на смотровую стойку, раскрыл и просмотрел все вещи по одной, скользнул подушечками пальцев по днищу изнутри, проверил, крепко ли приклеена подкладка. Закрыл чемодан, внимательно осмотрел линию наружных швов.

– Совсем новый, – наконец сказал таможенник. – Недавно покупали?

– Неделю назад, в Каунасе, – встревоженно ответила Бронникова. – Специально для поездки. А что?

– Ничего, все в порядке, – ответил таможенник. Прежде чем отойти от таможенника, Бронникова достала из сумки носовой платочек, промокнула лоб и, указав на сумку, спросила:

– А это тоже нужно?

– Нет, это не нужно, – ответил таможенник.

День уже перевалил на вторую половину. Солнце опускалось за теплоход. Бронникова не спеша поднялась по рифленым металлическим ступеням трапа. У входа в загадочную глубь судовых помещений стояли два пограничника – солдат и сержант. Надежда Ивановна протянула сержанту свой заграничный паспорт, туристскую путевку и международное свидетельство о прививках. Сержант взял только паспорт. Долго листал его, присматривался к фотоснимку, прочитал серию и номер, вновь полистал и сказал:

– Пройдите, пожалуйста, вот с ним, – сержант указал на солдата.

Пожав плечами, Бронникова подчинилась. Пройдя вперед несколько шагов, они свернули вправо и двинулись по широкому, ярко освещенному коридору. У второй двери солдат остановился.

– Прошу сюда, – сказал он.

В каюте, куда вошла Бронникова, находилось три человека: два молодых моряка, один – невысокий крепыш в вязаной шапочке и рабочей куртке с треугольником тельняшки на груди, другой – повыше ростом и в кителе. Третий, постарше, в светлом спортивном костюме, сидел за столиком около иллюминатора. Это был майор Савин.

24

Когда майору доложили о «встрече» Бронниковой и Серфика, Александр Степанович понял, что узелок завязался.

Почему Серфик «не узнал» Бронникову? Ведь он наверняка пришел на Морской вокзал, чтоб увидеться с ней. Более того, он сел к ней на скамейку. Собирался передать документы, которые лежали в чемоданчике «атташе»? Но почему он этого не сделал?

Одно из объяснений: Серфика кто-то спугнул.

Это мог быть парень, обратившийся с вопросом. Случайный парень или сообщник, разнюхавший что-либо? Неизвестно.

Но если бородача спугнули, почему он не поспешил убраться прочь, а преспокойно отправился пить коньяк? Неизвестно.

Второе объяснение: документы уже у Бронниковой. Ей их могли передать раньше.

Это объяснение более правдоподобно. В него вписывается поведение Серфика. Бородача прислали проверить, на месте ли Бронникова. И для полного спокойствия побыть на берегу до отхода судна.

И, наконец, самое непонятное, где и когда Бронникова познакомилась с бородачом.

Майору Савину ясно было одно: действовать следует очень осмотрительно. За Бронниковой наблюдают. Вместе с другими туристами она должна спокойно подняться на теплоход, на виду у всех многочисленных провожающих. А затем... Это главное, для чего он здесь находится.

В каюту, о временном использовании которой в служебных целях майор Савин договорился с капитаном судна, были приглашены два понятых: боцман, член народной дружины, и моторист, председатель судкома.

Войдя, Бронникова обвела глазами присутствующих. К кому следует обратиться?

Она посмотрела на моряка в форменном кителе.

– У меня что-то с паспортом. Это к вам?

– Нет, это ко мне, – сказал майор Савин. – Присаживайтесь.

Надежда Ивановна осторожно присела в кожаное кресло.

– Ваш паспорт в порядке. Дело в другом, – суховато, но достаточно любезно сказал майор Савин. – Я из Комитета государственной безопасности, вот мое удостоверение. – Он достал из кармана служебный документ, но Бронникова не шевельнулась. Как только услышала это, окаменела.

– По нашим данным, – уже тверже продолжал майор, – вы собираетесь нелегально, контрабандным путем вывезти за границу документы, имеющие государственное значение. Если это так, прошу выдать их добровольно. В противном случае я в присутствии двух приглашенных понятых буду вынужден обыскать вашу сумку. Хочу предупредить: если выдадите документы до обыска, это будет соответственным образом учтено.

Тут Бронникова наконец-то разжала побелевшие губы.

– Да, да... я сейчас... – Торопясь, мелкими рывками она сняла с плеча сумку. Дернула «молнию», порылась, вынула зеленый маникюрный несессер, из него маленькие ножницы. Полностью раскрыв сумку, такими же мелкими рывками вспорола подкладку. И, торопясь, сунула руку в дыру. С усилием выволокла из-под разрезанной подкладки толстую пачку бумаг. Там, в сумке, листы были расстелены по стенкам, и теперь пачка, вытащенная в спешке, лохматилась отдельными страницами, на которых было что-то напечатано и что-то написано от руки.

Оба моряка с интересом наблюдали за всем этим.

Майор Савин молча ждал.

Бронникова положила разлохмаченную стопу бумаг на стол перед майором.

Страницы были пронумерованы. Их оказалось двести тридцать шесть. Первое, что бросалось в глаза, – черный орел со свастикой слева и штемпель «СЕКРЕТНО» в правом верхнем углу страницы.

– Это все? – спросил майор.

– Все! – с каким-то облегчением выдохнула Бронникова и протянула сумку. – Можете проверить.

Майор обратился к понятым.

– Сейчас я составлю протокол, и вы его подпишете, товарищи.

Майор перевел взгляд на Бронникову.

– Вам известно, что это за документы?

– Да.

– Как они к вам попали?

Как они к ней попали? Все началось со знакомства с Бирутой Маркевиц. Это было лет семь назад. Как раз в то время у Нади случилось большое тайное горе, которым она не решалась поделиться даже с матерью. Врач из санатория «Дайна», Август Иванович, после трехлетней связи однажды буднично и уныло объявил, что больше не может обманывать жену. Романы у Нади бывали и раньше, но из всех встреч, мимолетных и немимолетных, только встреча с Августом была настоящей и, пожалуй, единственной любовью.

У Нади разрывалось сердце. Она не знала, что делать. Хитрая и пронырливая Бирута, которая как раз тогда начала носить к ним овощи и зелень, в момент смекнула, в чем дело. Она не стала ни успокаивать, ни приставать с расспросами, а ласково сказала: «Заходите ко мне, Надечка, поговорим о жизни. Она ведь непроста, жизнь-то! Ей надо глядеть глаза в глаза – не кланяться, но и не задирать перед нею нос!»

И молодая современная Надя Бронникова начала наведываться к малограмотной, нелюдимой бобылке.

Сын Бируты, Витаутас, к тому времени уже совсем отдалился от матери. Работал шофером. Жил в разных городах, подолгу не задерживался нигде. Он был неудачник. Слабак. Пьяница. Так характеризовала сына собственная мать. И любовь, которая природой предназначалась сыну, Бирута обратила на молодую женщину. Она рассказывала Наде о своей молодости, о муже, убитом на войне, о том, как строилась после войны, как жила... Однажды Бирута похвасталась, что к ней давно уже подбивается некий местный лесник. Да только она не дура: одной жить спокойнее!

А чтобы лесник не пропадал надолго, у нее есть средство держать его на коротком поводке. Именно в тот раз Бирута и поведала историю, как ее Витаутас нашел в огороде железный ящичек и что в этом ящичке оказалось. Она показала бумаги Надежде. Надя, учившая в школе немецкий, поняла, что это секретные списки нужных фашистам людей. Они были с адресами, а некоторые даже с фотографиями. Фамилии в списках стояли не только литовские, но и латышские, эстонские. Были и русские. Бирута призналась, что ухажер-лесник знает про эти бумаги и боится их. Видно, думает, что и его фамилия тут есть, – он ведь на немцев работал. Просил, дай перелистать, но она не позволила. А в прошлом году летом, когда она ушла с овощами на рынок, кто-то залез в дом. Ничего не взято, а все перерыто было – наверное, искали списки. А кто залез – Бирута знает: впопыхах свою фуражку-шестиклинку лесник оставил. Но в милицию она заявила, что забрался к ней человек неизвестный. После этого случая лесник совсем куда-то сгинул.

Как-то Наде на глаза попалась в газете заметка. В ней говорилось о землячествах, созданных на Западе беглецами из Прибалтики. Тем, кто состарился, землячество платило пенсию. Но не всем подряд, а у кого есть нужные документы о прошлом, о верной службе Гитлеру. Пенсия назначалась с разбором: служил рядовым карателем – сумма поменьше: был в «зондеркоманде» унтер-офицером или охранником в концлагере – такому побольше. Надя пересказала содержание заметки Бируте, не думая ни о чем. Но смекалистая вдова, выслушав, вдруг протянула мечтательно: «Вот бы этим проходимцам мои списки продать! Сколько персональщиков у них сразу прибавилось бы!»

А со временем от шуток перешла Бирута к делу. Местком вывесил объявление: для служащих санатория имеются путевки в туристическую поездку морем, по странам Балтики. Стокгольм – два дня, Осло – один, Лондон – целых три, Роттердам и Антверпен – по два и так далее. Вдова, узнав об этом, решительно приказала Бронниковой: записывайся! Работник ты честный, тебе путевку непременно выделят. Если денег не хватит, я ссужу, сколько надо будет. Зашьем мы наши списки с такой хитростью, что ни один таможенник не найдет! А там, за границей, не растеряйся – спросишь, благо, в переводчике не нуждаешься, где наши бумаги можно запродать. Те, кому нужно, хар-рошие денежки дадут!

Бронникова сначала посмеялась, потом подумала день-два и дала согласие. Подала заявление и через несколько месяцев получила путевку.

Вечером незадолго до отъезда Бирута аккуратненько рассовала бумаги по всей сумке – между подкладкой и стенками. Ловко прострочила на машинке.

И все было бы хорошо, если бы не этот ранний звонок. Дверь открыла мать.

Незнакомый бородатый молодой человек спросил Надежду Ивановну. Старуха спросонья показала на дверь Надиной комнаты. Он постучал. Надежда Ивановна едва успела накинуть халатик, – вошел.

И с порога, прикрыв за собой дверь, отчетливо сказал Бронниковой, которая смотрела на него испуганно:

– Мне все известно. Вы едете за границу. Я покупаю ваши списки за пять тысяч рублей. Вот деньги! – Вынул из синего твидового пиджака банковскую пачку. Надорвав оберточную ленту, открыл деньги наполовину, эффектно бросил на круглый туалетный столик. Пачку зелененьких пятидесятирублевок.

– Все точно, можете убедиться. – Он придвинул деньги поближе к Надежде.

Та растерялась. Но испуга уже не было. Было пять тысяч и серьезное, даже строгое лицо того, кто предлагал их ей.

– Но... но я не могу... как-то так, сразу, – замямлила Бронникова. И ловко, по ее мнению, вывернулась: – К тому же все равно у меня этих бумаг здесь нет.

– А я их брать у вас не собираюсь. – Эти слова почему-то сразу ее успокоили. – Только скажите, что вы согласны, и я все объясню. – Он улыбнулся привычно уверенно, как улыбался всем женщинам.

– Н-не знаю... допустим, согласна... хотя еще ничего не понимаю.

– Согласны? Вот и отлично... Сейчас все поймете. Знаете, где находится Роттердам?

– В Голландии.

– Замечательно. В Роттердаме, прямо в порту, к вам подойдет человек и скажет: «Привет от Макса!» – в Голландии есть такая фирма. Как он только это скажет, вы быстро обмениваетесь с ним сумками, – у него будет такая же. И все! Делов-то.

– Я согласна.

Молодой человек снова победно усмехнулся.

– Когда вернетесь, я уплачу еще столько же... Но не вздумайте меня обмануть. Списки, которые вы собираетесь везти, в глазах чекистов – материалы, связанные с безопасностью государства. Если обманете, я потеряю пять тысяч, но испорчу вам всю биографию.

– Я не обману, – прошептала Бронникова.

– Отлично. Теперь последнее. В день отплытия я буду на берегу в толпе провожающих. Если у вас будет все о'кей, вы помашете мне с корабля белым платочком. Договорились?

– Да, – ответила Надежда Ивановна, не зная, радоваться ей или звать на помощь.

Майор Савин слушал.

– А через три дня я узнала, что Бирута Маркевиц умерла. – Губы у Бронниковой дрожали.

Наступила долгая пауза. Не выдержав ее, Бронникова сказала:

– На похоронах Бируты я услышала, что в этой смерти виноват лесник Розенберг.

– Вы верите, что это был Розенберг?

Новая долгая пауза. И Бронникова не выдержала.

– Нет.

В каюту постучали. Вошел офицер-пограничник.

– Товарищ майор, у нас все готово. Теплоход отдает швартовы через тридцать минут.

– Вот и хорошо, – сказал майор Савин. – А теперь мы выйдем на палубу, и Надежда Ивановна помашет платочком тому, кто ее провожает. Прошу вас, приведите себя в порядок и будьте повеселее, – обратился он к Бронниковой.

На верхней открытой палубе, где столпилось множество пассажиров, Бронникова, протиснувшись, подошла к борту уже с платочком, который ей в конце концов удалось разыскать в сумке. Майор отошел от нее, тоже с трудом пробился вперед и в толпе провожающих без труда отыскал глазами Серфика. Как раз, когда тот заметил Бронникову. Она же махала платочком и улыбалась.

– Мы ненадолго вернемся в каюту, – сказал Савин, когда Бронникова простилась с бородачом.

Бронникова, обессиленная, но не потерявшая надежду, что все еще как-то образуется, шла рядом с майором по розовому ковровому полу судовых коридоров. Ее толкали встречные пассажиры, обгоняли, возбужденные, радостные. Легко извинялись, даже не глянув на нее.

Они вернулись в ту же каюту. Бронникова решила – значит, будет продолжение разговора. Опустилась в кресло, стараясь собраться с мыслями.

Майор Савин молча глядел на молодую женщину, хотя, если говорить серьезно, не такая уж она молодая, – повезло ей с внешностью. Перебирая в уме все, что он знал из обстоятельств дела, и то, что услышал от Бронниковой, Александр Степанович пытался разобраться, что же собой представляет этот человеческий экземпляр.

Несомненно, Бронникова – авантюристка. То, что она затеяла еще до визита бородача, представляло собой именно классическую авантюру – сомнительное в смысле честности предприятие, рассчитанное на случайный успех. Понимала ли она, что, приняв предложение Серфика, стала вольно или невольно соучастницей преступной группы, причем участницей активной?

Как могло случиться, что дитя войны, сирота, выросшая и воспитанная в той же большой семье, что и тысячи других обездоленных войной детей, как она могла выпасть из этой общей жизни?

Конечно, тут сказалось влияние приемной матери, которая и языкам иностранным учила Надю в расчете, что та когда-нибудь устроится лучше, чем это удалось самой старухе. Главное в жизни – хорошо и тепло устроиться, твердила она всегда Наде. И бобылка Маркевиц с ее железной формулой – плюй на всех, береги свое здоровье – тоже постаралась немало, чтобы сделать Бронникову такой, какой она стала теперь.

Украдкой наблюдая за майором и понимая, что для него будет важным все, что она сообщит, Бронникова неуверенно произнесла:

– Не знаю, интересно это или нет, но меня поразило одно совпадение.

Майор Савин оторвался от размышлений.

– Говорите.

– Когда я сидела на скамейке у морвокзала, ко мне подошел уже известный вам бородатый молодой человек. Он сделал вид, что не узнал меня, но сел почти рядом. Я растерялась. Если он пришел провожать, то почему бы нам не перекинуться парой слов? Ведь никто ничего не знает! И я уже собралась было с ним заговорить. Но тут же спохватилась: а как? Я не знаю его имени.

И в ту же самую минуту какой-то парень подошел к бородатому и поздоровался: чао, Макс! А тот пожал плечами и ответил: ошибся, парень! Парень извинился и ушел.

– В чем же заключается совпадение?

– А ведь тогда, утром, он сказал: «В Роттердаме к вам подойдет представитель фирмы «Макс». Вот я и я подумала – там Макс и тут Макс. – может, родственник, но не хочет признаться?

– Хорошо, я это учту.

Слегка ободрившись, Бронникова после некоторого колебания спросила:

– А как же теперь с моим путешествием? Все эти проклятые бумаги я вам отдала. А насчет денег могу написать записку маме. Деньги у нее. Четыре девятьсот. Я взяла оттуда только сотню... Как же, а? Ведь я еще не была в своей каюте и даже не знаю, где мой чемодан.

Майор посмотрел на Бронникову. Нет, она явно ничего не поняла.

– Ваше путешествие отменяется. Хорошо еще, если дело ограничится только этим. А чемодан уже на берегу. Мы тоже спустимся туда...

В каюту опять постучали. Это был недавний молодой человек.

– Серфик вышел на Комсомольскую набережную. Голосует, ловит такси.

– Ну вот и отлично, – поднимаясь, сказал майор. – Значит, можем отправиться и мы.

Насчет наблюдения за бородачом он не добавил ничего, все было известно.

Бронникову пришлось задержать в интересах следствия. Она отнеслась к этому сравнительно спокойно, только попросила пока ничего не говорить маме: пусть думает, что я путешествую.

25

В город, где жил майор Савин, рижский поезд приходил ранним утром. И майор с вокзала не спеша направился домой, наслаждаясь прозрачной утренней прохладой, свежестью ветерка.

Александр Степанович привык к этому городу, бывшему рыбачьему поселку, где люди берегли свое прошлое, как в добрых семьях берегут даже бабушкины очки, перевязанные суровой ниткой. В этом городе сохранились названия улиц, говорящие о далеком прошлом: Лодочная, Якорная, Весельная... Осталась даже совсем маленькая Соляная улочка. Она выходила на площадь Космонавтов.

Ближе к окраинам в теплые предвечерние часы можно было на скамейках у домов увидеть старых рыбацких жен, вдов, по-деревенски повязанных платками. Широкие в кости, строгие, молчаливые, они сидели рядом по две-три, положив на колени узловатые, натруженные руки. Жаль, не было времени остановиться, поговорить, как не было времени пойти посидеть у моря на огромном розово-сером валуне, наполовину вросшем в песок. По бытовавшей давней легенде, валун этот когда-то с грохотом обрушил на голову жадного и злого скупщика рыбы сам латышский бог Перконис. Много лет утекло, от скупщика рыбы следов на земле не осталось, а разгневанный Перконис все гремит над побережьем.

В голове майора еще не улеглись впечатления вчерашнего дня. Документы, о характере и значении которых специалисты должны были срочно сообщить полковнику Сторожеву. Странная Бронникова, которая определенно не поняла, в какое дело ввязалась; циничный молодой пройдоха Серфик, которого, по убеждению майора, можно было арестовать, но полковник не соглашался...

По пути домой, хотя это было совсем не по пути, Александр Степанович заглянул к себе на службу. Дежурный сказал:

– Только что звонил полковник Сторожев, он ждет вас.

– На этот раз мы поменяемся местами, – пошутил полковник, когда Савин, войдя в кабинет, доложил о своем прибытии. – Не вы, а я буду информировать о новостях.

Личность Виталия Иннокентьевича не укладывалась в стандартные представления о начальстве, и поэтому майор не удивился.

– Хотите кофе? – предложил полковник.

– Не откажусь.

– Тогда помогайте мне. Все необходимое в шкафу, нижний правый ящик. Действуйте, а я пока открою окна. За ночь стало душно, как в финской бане. – Полковник терпеть не мог финских бань в том виде, в каком они нынче распространились.

Небольшой электрический чайник забурлил через считанные минуты. В каждый стакан полковник положил по две чайные ложки растворимого кофе.

– Сахар – по вкусу, – сказал он.

Обжигаясь, оба с острым ощущением удовольствия сделали несколько глотков.

– Ну, так вот, Александр Степанович, – сказал полковник, отодвигая пустой стакан. – Из леса выполз...

– Кто??

– Розенберг, или, как он пишется в послевоенных документах, Рожкалнс. Он сам, подчеркиваю, сам, добровольно покинул сторожку своего приятеля, лесника из Калининградской области, у которого отсиживался, приехал в Янтарное и явился в милицию: арестуйте меня, я бывший агент гестапо. Только, говорит, перед тем, как арестовать, выслушайте! Милиция связалась с лейтенантом Лактионовым, который, собственно, из-за Розенберга продолжал оставаться в Янтарном. Лактионов с Розенбергом внизу, у дежурного.

Дело ведете вы, Александр Степанович, поэтому я не трогал Розенберга до вашего приезда. Чтобы сохранилась, как говорится, острота первой встречи.

Савин чувствовал, что это не все и что Виталий Иннокентьевич удивит его еще. А тот после паузы продолжил:

– Нам с вами именно сейчас предстоит решить, будет ли Розенберг арестован вообще. У меня на сей счет имеются сомнения.

– Вот как! – совсем не по-служебному воскликнул майор.

Полковник нажал одну из кнопок блока связи.

– Дежурный? Скажите лейтенанту Лактионову, пусть поднимется ко мне вместе с задержанным.

Замечательно, что лесники, старясь, почти никогда не сутулятся, не горбятся, до конца дней они глядят прямо перед собой, и спины их прямы, как стволы величавых сосен. Розенберг же стоял согнувшись, как подбитое болезнью старое дерево, в котором еле пульсировала жизнь, и руки его были похожи на сучья, покрытые темной корой.

Странное впечатление производили его глаза. В них была пустота. И двигался Розенберг странно, как бы и четко, и вместе с тем это была привычная четкость механизма – души не было.

Виталий Иннокентьевич Сторожев внимательно наблюдал за лесником с первого момента, как тот вошел. Фуражку лесник снял у двери. Усаживался на стул не сразу, а сперва потрогал: крепок ли? Обвел кабинет долгим взглядом, внимательно посмотрел на полковника.

По правилам полагалось спросить фамилию, имя, отчество и так далее, но полковник неожиданно сказал:

– Покажите-ка вашу фуражку.

Лесник, не удивляясь, снял фуражку с колена, привстав, протянул полковнику. Это была когда-то модная в поселках Прибалтики «шестиклинка», нечто промежуточное между картузом и шахтерской фуражкой, сшитая из темно-синего сукна.

– Вы эту фуражку забыли у Бируты Маркевиц? Помните? В тот раз, когда хозяйки не было дома?

– Помню, – с легким вздохом ответил Розенберг. – Нет, это другая, та была старая. Так и пропала.

– А почему вы не женились? – снова задал неожиданный вопрос полковник.

Лесник усмехнулся, но не удивился. Видно, вопросы полковника при их необычности были точны. Попадали по главному, о чем думалось в одиночестве.

– До войны не собрался. А после войны – где там! – Он опять усмехнулся, но уже по-другому.

Неожиданно для лесного отшельника Розенберг вполне сносно говорил по-русски.

– А теперь главный вопрос. Вы пришли в милицию и сказали: «Я бывший агент гестапо. Арестуйте меня, но сперва выслушайте...» Что вы хотите сказать? Говорите, мы вас слушаем. Только давайте честно.

– Честно, – повторил Розенберг. – Когда я при немцах был лесник, тогда боялся партизан, но вред им не делал.

Полковник, услышав такое начало, кивнул, как бы поощряя говорившего. Лейтенант Лактионов, не отрываясь, глядел на Виталия Иннокентьевича, как студент в аудитории глядит на любимого профессора, – и внешность, и манера держаться, и форма обращения, и неожиданные вопросы – все было образцом, эталоном, откровением.

– Немцев я боялся тоже, – продолжал Розенберг. – Поэтому делал все, что они требовали: Zeige Weg – покажи дорогу – показывал. Возил на охоту. Вы знаете, они пробыли у нас не один месяц, а три с лишним года. Моя мать немка, они хотели записать меня в «фольксдойч». Но я сам себе сказал: не соглашусь, а то партизаны убьют. Схитрил, стал носить фамилию матери, немцы на том успокоились.

Я из войны чистым бы вышел, но эсэсовцы собрали в нашем городке мальчишек, повезли в лес расстреливать. Взяли меня – показывать дорогу, где нет партизан. Я не поверил, что расстреливать будут по-настоящему, думал, попугают лишь, чтоб боялись, разбегутся мальчишки – и все.

А они расстреляли.

При мне. Я все видел.

У меня ноги подгибались от страха, язык совсем отнимался. Вот-вот повернут автомат и в меня – тр-р-рах! – убрать свидетеля.

А они сделали еще хуже. Старший подошел ко мне и сказал: «Ну вот, теперь ты наш! Теперь мы тебе доверяем совсем. За службу фюреру будешь получать «железный крест».

И в тот самый вечер прислали в мой дом на жительство шесть эсэсовцев. Тут как раз была бомбежка и партизанский налет. Один эсэсман говорит мне: «Помоги закопать в землю ящик, там ценные бумаги и твое счастье тоже!» Дом загорелся, сгорел совсем. Я ушел жить в лес.

А когда после войны на месте пожара начала строиться одна женщина, одинокая, с сыном, я пришел. Познакомился. Это была Бирута. Я с ней любовь крутил. Через год хотел уходить. Она сказала: «Если будешь уходить, заявлю, что ты агент гестапо. Вот в огороде выкопала». И показала пачку бумаг с черным орлом. На меня опять страх напал. Спрашиваю: «Там и про меня написано?» Она говорит: «Написано!»

Я хотел бумаги взять без нее. Не нашел. Тогда стал прятаться. Официально перевел свою фамилию на латышский. Это было легко, документы дали сразу. Я сказал, что немцы меня называли Розенбергом насильно. И стал Рожкалнс. Лесник Рожкалнс. Работал на участке, где подальше. А когда услышал, что вдова умерла, сам пошел в милицию, потому что бумаги найдут – мне будет сто раз хуже. Вот и все! Немцам я служил, но людей не убивал. Что мне положено, готов получить.

Высказавшись, лесник опустил голову, уткнулся взглядом в пол.

– Что ж, – сказал полковник Сторожев, – показания ваши правдивы. Они подтверждаются материалами и документами, которые имеются в нашем распоряжении. Но нам известно, что недавно группа молодых людей искала лесника Розенберга, а не Рожкалнса. Что вы можете сказать на это?

– Я там, в лесу, когда прятался, долго думал, – начал лесник, как бы размышляя сам с собой. – Про то, что я Розенберг, знал только один немец, и он меня заставил закапывать ящик. Он расстрелом командовал, и он приехал ко мне на жительство вместе с другими, когда был партизанский налет. Партизаны перестреляли всех. Ушли в лес. Стало тихо. Только дом трещал, горел. Все они лежали во дворе, шесть. Приехали немцы с мотоциклами. Я прятался. Немцы постреляли немного в лес. Далеко не пошли. Потом взяли свои покойники и уехали. А который меня знал, может, был не покойник, а только раненый. Тяжело. Если легко, он бы пришел за ящиком. Немцы в городке стояли еще дней пять. Потом ушли. Совсем.

– И вы предполагаете, что уцелевший гитлеровец сейчас живет где-то за границей? – Полковник внимательно посмотрел на лесника: предполагает или знает? – И через своего агента ищет встречи с Розенбергом, чтобы... – Полковник похлопал себя по карманам, поискал глазами на столе... Лейтенант Лактионов мгновенно догадался – вытащил из кармана пачку «Риги», выщелкнул сигарету и протянул пачку Виталию Иннокентьевичу. Тот с удовольствием закурил.

– ...чтобы я показывал место, где был мой дом, мой двор, – закончил Розенберг. – И помогал выкопать ящик. Но я уехал подальше. Они меня не нашли.

– Какая связь между этим и вашей явкой в милицию?

– Очень просто. Я подумал: раз ящик с бумагами начали искать, значит, найдут. Подумал, раньше вы найдете. А в бумагах про меня – неправда.

– Все гладко, все совпадает с тем, что нам известно... Но ведь желание пойти в милицию у вас появилось раньше, а? Не прячьте глаза, отвечайте, Розенберг!

Лесник опять тупо уставился в пол и молчал.

Наконец он поднял глаза. Обветренное морщинистое лицо с клочьями седой щетины исказилось. Полковник спросил:

– Почему вы повезли гитлеровцев по безопасной дороге? Почему не направили машину в руки партизан? Боялись, начнется стрельба и вас могут убить? Вы трус, Розенберг! Матери застреленных мальчиков должны были ненавидеть вас за это! Если бы вы погибли, осталась бы добрая память, а так... Вы были потрясены тем, что произошло в лесу на ваших глазах, Розенберг! И вас начала мучить совесть...

Длинный, требовательный звонок междугородной станции прервал полковника. Он резко рванулся к трубке...

Да, именно этого звонка ждал Виталий Иннокентьевич! Рига отвечала на его вопросы. Сначала полковник напряженно слушал, потом улыбнулся, раза два кивнул, соглашаясь. Наконец поблагодарил и теперь уже не спеша положил трубку.

Когда он вновь обратился в сторону Розенберга, его крупное, слегка загорелое лицо было спокойно, а лесник, тот сидел как на иголках.

– Вы сказали про меня верно, – прервал лесник свое молчание. – Но, – он хлопнул себя по левой стороне груди, – что у меня здесь, это мое дело. А ваше дело наказывать за службу у немцев.

– Все – наше дело! – отрезал полковник. – Ишь, хитрец! Раньше люди грехи молитвами замаливали, а он решил себя тюрьмой успокоить!.. Отсижу, мол, сколько дадут, и совесть чиста! И вроде бы уже ни в чем не виноват перед ней... Только из этого ничего не выйдет! В тюрьму мы вас сажать не будем.

– Почему? – вырвалось у лесника. То ли обрадовался он, то ли огорчился...

– А потому, что не за что. Мне только что сообщили, что вашей фамилии в списках нет. Вас когда-то жестоко обманули, чтобы всю жизнь держать на поводке.

– Как нет? – спросил лесник с недоумением.

– А вот так! Мелковат для такой компании. В тех списках люди солидные, даже семейные, не вам чета! Так что оставайтесь наедине со своей совестью, пусть до конца жизни она будет вашим судьей... Вы свободны, Розенберг! Майор Савин вызовет вас для дачи свидетельских показаний, а теперь идите. Лейтенант, проводите его.

26

Солнце уже вовсю хозяйничало в кабинете. Полковник снял пиджак, остался в клетчатой рубашке. Если в пиджаке он походил на дипломата, какими их изображают в кино – респектабельный, непроницаемо-вежливый, – то теперь это был просто добродушный хозяин. Он, довольно потирая большие аккуратные руки, остановился, снова прошелся по кабинету.

Савин не задавал вопросов, ждал, когда Сторожев заговорит сам.

– Как мне в вашем присутствии, Александр Степанович, сообщили из Риги, это списки шпионской сети, оставленной гитлеровцами по Прибалтике. Передаю вам буквально, как мне было сказано по телефону: документ большого оперативного значения. Списки напечатаны в двух экземплярах. Об этом указано в них же. У нас – экземпляр номер два. Первый, видимо, утерян или уничтожен при бомбежке, иначе за этим так не охотились бы. Для западных спецслужб документ представляет большой интерес, потому что большая часть указанных в нем лиц жива. На них можно было воздействовать путем шантажа, дойди этот список до запланированного адресата. И, кроме того, гитлеровские вербовщики, стараясь связать изменников Родины по рукам и ногам, вносили в список и членов семьи. Включая детей, которые, как вы понимаете, сегодня уже взрослые люди и также могли бы стать объектом шантажа. Отсюда и наш интерес к спискам, вам это излишне говорить, вы вели не одно и не два дела на притаившихся гитлеровских прислужников.

В общем, Рига поздравляет с успешным завершением важного этапа дела, которое вы ведете, Александр Степанович, и я от души поздравляю вас. А теперь поговорим о Серфике.

– По-моему, его надо брать, – отозвался майор. Он проинформировал полковника о деталях, которые были тому неизвестны, а именно: описал сцену с Бронниковой в каюте, сигнал платочком Серфику с теплохода; рассказал и о том, как обознался подошедший к Серфику парень, когда бородач и Бронникова сидели на скамейке.

Полковник внимательно слушал Савина.

– А этот обознавшийся парень вас не насторожил? – спросил полковник. – Что, если он не обознался?

– Вы хотите сказать, он узнал кого-то в бородаче? – Майор удивился, как эта мысль не пришла ему в голову.

– Да, – подтвердил Сторожев.

– Тогда бы он не ушел так легко... – неуверенно проговорил майор.

– Тоже верно, – суховато сказал полковник. Ему, видно, не хотелось расставаться с внезапно возникшим предположением.

– Бородача надо арестовать, – повторил майор уже настойчивее. – Раньше не было списков. Теперь они у нас. Значит, пора.

– Ну, допустим, мы его возьмем, – размышляя, проговорил полковник. – А что же тогда будет со вторым нарушителем границы? Ведь Серфик – единственная ниточка к нему. Должны же они увидеться хоть раз!.. Сделаем так, Александр Степанович, понаблюдаем за бородачом еще несколько дней. Если за это время ничего не изменится, возьмем. Предъявим ему кое-что из вещественных доказательств, проведем очную ставку с Бронниковой, он поймет, что выхода нет, и заговорит.

На второй день поздно вечером майору позвонили на квартиру из Риги и доложили, что Серфик, выйдя из дома со своим чемоданчиком «атташе», направился на железнодорожный вокзал, купил билет в дежурной кассе и через двадцать минут отбыл в Таллин. Одному сотруднику удалось сесть в тот же вагон. Какие будут распоряжения?

– Пока никаких, – ответил Савин и взглянул на ручные часы. До поезда времени оставалось достаточно, чтобы собраться и позвонить Сторожеву.

– Бородач, видимо, отправился по главному адресу, – сказал Савин, имея в виду второго аквалангиста, до сих пор не обнаруженного. – Я еду следом.

– На месте действуйте по собственному усмотрению. Войдите в контакт с эстонскими товарищами и принимайте решение в зависимости от обстоятельств! – сказал на прощание полковник. – Доброй дороги, Александр Степанович.

Встретивший майора на вокзале в Таллине сотрудник Юхан Тоом доложил, что лучше всего поселиться в гостинице на Черной Горке.

– Черная Горка так Черная Горка, – решил майор. – Поехали. А буфет там есть? – пошутил еще Савин.

– Отличный! – весело отозвался Юхан.

В гостинице, в номере, Тоом доложил о наблюдении за бородачом:

– Нашел невесту. Собирается жениться.

– Вы что, серьезно? – не поверил Александр Степанович.

– Совершенно серьезно, товарищ майор. Серфик тоже остановился в гостинице, но в другом конце Таллина. Вчера в одиннадцать тридцать вышел на улицу. Через несколько минут подъехала машина, такси с пассажиркой, забрали Серфика и покатили прямо в загс.

– Что все это означает?.. – подумал вслух Савин.

– Влюбился?.. – предположил Юхан. – А девчонка попалась неподатливая. Только через загс.

– Серфик здесь всего третий день, – продолжал размышлять майор, не возражая лейтенанту, но и не поддерживая его.

– А долго ли собираться, если был уговор? – шутливо гнул свое Юхан. – В первый день огляделся, договорился с невестой по телефону, и отправились.

– Не тот случай, лейтенант... Не тот случай! Не так все просто. Расскажите-ка подробнее. В загсе были?

– Конечно. В приемной очередь. Четыре влюбленные пары. Еще какие-то посетители, ну, я и присмотрелся к невесте незаметно.

– Какое впечатление?

– Какое впечатление? – повторил Юхан. – Прямо скажу, невеста не по мне. Крупна. Тяжеловата. И, знаете, по-моему, она старше его.

– Вот что, лейтенант, – распорядился майор Савин. – Нужно очень аккуратно, не вызывая ничьих подозрений, взять в загсе их заявление и принести мне.

– Сделаю, товарищ майор! – Юхан взглянул на свои часы. – Минут через сорок заявление будет у вас.

– Только, повторяю, лейтенант, никто из работников загса, кроме заведующего, ничего не должен знать. Не исключено, что невеста – прикрытие и у Серфика в загсе был контакт с агентом, которого мы ищем.

Проводив лейтенанта, Александр Степанович тоже ушел из гостиницы. Рядом разрастался молодой парк. И Савин направился туда. Сел на ближнюю скамейку, чтобы не пропустить Юхана, и задумался.

Поразительна была та легкость, с которой Серфик ориентировался в Таллине. Действует как дома. Без затруднений достал номер в гостинице. Девицу свою отыскал сразу. Звонил на память, за телефонной книжкой к администратору не обращался. С девицей явно была предварительная договоренность. Но когда он успел это сделать? Может быть, звонил еще из Янтарного? Кое-какой свет на все это может пролить личность самой невесты. Что же, будем ждать лейтенанта Тоома.

Тот вместо обещанных сорока минут приехал через час с лишним. Они опять поднялись в номер. Там Юхан Тоом подал майору папку. Майор вытащил вложенный в нее заполненный бланк. Быстро пробежал глазами, затем медленно повторил написанное:

– «О себе сообщаем следующие сведения... Серфик Виктор Леонидович», так, так... «Двадцать восемь лет», «в брак вступает впервые, геолог, адрес, паспорт, серия...» Стоп! Паспорт выдан Таллинским РОВД ровно два года назад. Любопытно. Выходит, что рижанином наш бородач стал совсем недавно? Но к этому мы еще вернемся. А пока познакомимся с невестой: «Мююр Лили Фридриховна, тридцать лет...» вы были правы, лейтенант, она старше. «В брак вступает вторично, экспедитор, место работы – транспортное предприятие...» Но почему она не указала название и адрес? Лейтенант, сколько в Таллине транспортных предприятий?

Юхан наморщил лоб, стараясь вспомнить побыстрее.

– Смотря каких, – начал нерешительно. – Крупных с десяток наберется... А мелких, затрудняюсь ответить, товарищ майор.

– Срочно установите, где работает Лили Мююр!

«Транспортное предприятие» – эти слова обеспокоили Савина. «Транспортное? Уж не собирается ли бородач исчезнуть из города на грузовике или автобусе?» – думал Савин, моделируя и разрушая разные версии.

Назавтра Юхан Тоом разбудил Александра Степановича не телефонным звонком, как они условились, а примчался сам. Он был настолько обрадован новостью, которую предстояло сообщить майору, что начал не так, как следовало бы:

– А я напрасно над невестой подсмеивался – девица-то наверняка с «жирком» в виде одной, а то и двух сберкнижек. Она работает не где-нибудь, а возит продукты на советские суда, уходящие в загранку.

«Жирок» и «загранку» Савин отметил, но в конце концов дело в сути. Невеста Серфика имеет доступ на суда, уходящие в загранплавание. Это была важная новость. С помощью своей Лили Серфик, возможно, попытается отправить Арвида?

– Рассказывайте, лейтенант. – Александр Степанович включил бритву. Юхан стоял рядом и рассказывал.

...Серфик заночевал у невесты, около восьми утра к дому подошло такси. Бородач и Лили, весело переговариваясь, сели и укатили. Бородач был со своим «дипломатом».

Таксист доставил пассажиров в близкий порту район Таллина. Это был странный уголок в современном, давно уже отстроенном после войны городе. Что-то среднее между автомастерской и «обезьянником», куда автоинспекция свозит разбитые машины. Мощенная брусчаткой небольшая площадь была обнесена двухметровой оградой из металлической сетки. На площади стояли десять или двенадцать грузовиков. У одних не хватало колес, у других отсутствовали кузова. Под старой трехтонкой, расстелив брезент, возился слесарь. Асфальтовая полоса шла вокруг ограды. Там, зажатые новыми соседями, стояли два приземистых серых дома, много лет назад пострадавшие не то от бомбежки, не то от пожара, да так по-настоящему до сих пор и не восстановленные. В этих двух домах были общие ворота, куда и нырнул таксист.

Лейтенант Тоом обошел вокруг ограды. Прочитал табличку на стене, узнал, что за контора здесь находится. Видно, оба дома были приспособлены под складские помещения. Юхан хотел повнимательнее разглядеть двор, но из ворот выехал таксист. Машина была пуста.

Какие-то два парня, судя по одежде, рабочие, вошли в ворота. Юхан пристроился за ними. Задержавшись, оглядел двор. Там было еще два склада с длинной рампой для грузовых машин. Крытый фургон-полуторка пятился к рампе, треща мотором и отравляя выхлопными газами воздух. В освещенной электричеством глубине распахнутых складов двигались люди. Дальше идти было рискованно.

– Значит, в данный момент оба они находятся на складе, – полувопросительно сказал майор. – Надо срочно сделать вот что. Справиться, какие суда уходят сегодня. Таких наверняка несколько, но и экспедиторов тоже не один. Надо узнать, на какое судно повезет продукты Лили Мююр.

– Первый вопрос я выясню сейчас, – быстро поднялся Юхан. – Позвоню пограничникам.

Переговорив по телефону, он доложил:

– Сегодня до нуля уходят семь судов. Из них советских – два: рейсовый пассажирский теплоход Таллин – Хельсинки, тот, что пришел вчера, и архангельский лесовоз «Илья Мечников», который идет в Гамбург.

– Что ж, отлично. Постарайтесь в течение часа выяснить остальное.

Ровно через час Юхан, явно в хорошем от точно выполненного задания настроении, рапортовал:

– Наша Лили сегодня свободна. А завтра она везет продукты на банановоз «Лариса Рейснер».

– Долго ждали, еще день подождем, – неторопливо ответил майор. – А куда направляется банановоз?

– На Канарские острова. Только вот...

– Что? – насторожился майор.

– Он отсюда идет на Ленинград. Там догрузится, а потом уж рванет на Канары за бананами.

Так. Лили Мююр – невеста бородача – связана с судном, которое идет на Ленинград, а потом за границу...

Что это?

Случай?

Ход?

Майор сел к Юхану в знакомый серенький «Москвич».

– Давайте к складу, – сказал Савин.

Они довольно долго колесили по городу. Проезжая по новому микрорайону, где все дома были похожи один на другой, как близнецы, Юхан указал на один из них.

– Вон на третьем этаже, три правых окна, двухкомнатная квартира Лили Мююр. В одной комнате она, в другой сестра с мужем.

– А что за люди сестра с мужем?

– Он буфетчик в вагоне-ресторане «Таллин – Москва», она продавщица, сейчас поправляется после операции – вырезали часть легкого.

– «Торговая семейка», – усмехнулся Савин.

Они опять колесили по Таллину, постояли под красными светофорами на перекрестках, попали в лабиринт каких-то узких улочек, вырвались из них. Александр Степанович издалека увидел сетчатую ограду автомастерской, которую так точно описал Юхан Тоом.

Кроме полуразобранных машин и двух рабочих, во дворе не было больше никого.

– А где же ваши люди?

Юхан выключил мотор, пожал плечами.

– Сам не пойму. Нашей машины нет. Значит...

– ...значит, – подхватил майор, – Мююр покинула склад, и они поехали следом за ней. Немедленно ступайте к заведующему базой, узнайте под благовидным предлогом, где Мююр.

Тоом не возвращался довольно долго. А ведь расторопный, толковый парень. Значит, есть какая-то причина, которая задержала.

Юхан показался из ворот.

– Все изменилось, – были первые его слова. – Заведующий сказал, что сегодняшний экспедитор заболел, и Мююр повезла продукты на пассажирский теплоход Таллин – Хельсинки вместо него.

Юхан хотел что-то добавить, но майор перебил его:

– Немедленно к теплоходу!

27

Сержант погранвойск Сергей Вихров дослуживал последние месяцы. Сегодня Вихров нес контролерскую службу у пассажирского теплохода, который два раза в неделю приходил из Хельсинки в Таллин и на другой день уходил из Таллина в Хельсинки. Теплоход был советский, а пассажиры – иностранцы, в основном граждане скандинавских государств.

На советских торговых судах контролер у трапа не ставится. После того, как члены государственной комиссии – пограничники, таможенники, работники карантинной службы – покинут судно, на нем полновластным хозяином остается капитан. Увольнением на берег, приемом гостей и другими элементами распорядка занимаются вахтенные помощники капитана.

Но на пассажирском судне порядок другой. К тому же на многих лайнерах современной постройки, кроме трапа, есть еще один выход на берег, через аппарель – большой своеобразный стальной мост, опускающийся у кормовой части и открывающий доступ внутрь судна не только людям, но и автомашинам. Продукты, которых, несмотря на короткий переход, требовалось немало, завозились на теплоход автомашиной через аппарель.

Всякий раз, отправляя на судно наряд из двух контролеров, офицер, руководивший сменой, ставил перед каждым свою отдельную задачу. Это и понятно: участки причала разные, да и суда тоже. Одно нависает над головой пограничника многоэтажным домом, а у другого палуба возвышается над причалом метра на два – тому, кто задумал, спрыгнуть с борта ничего не стоит.

Сержант Вихров знал, что на теплоход Таллин – Хельсинки должны привезти продукты, знал в лицо экспедиторов и шоферов, которые этим занимались. Никаких особых предупреждений насчет теплохода сегодня не было. И он спокойно ждал. Хотя спокойно ждал, это только если глядеть со стороны. В такую жару, какая выдалась в этом году в июле, выстоять у судна шесть часов было нелегко. Место было открытым, солнце тут пекло особенно нещадно. Уйти в прохладный глубокий полумрак аппарели нельзя, да и делать там, собственно, нечего. Почти вся команда, работники Интуриста уже на борту. Часа через два, незадолго до того, как начнется посадка пассажиров, вспыхнет свет, аппарель закроется, и все внимание будет переключено на трап. Участок причала, прилегающий к пассажирскому теплоходу, был хорош тем, что здесь в отличие от грузового района порта не стояло ни одного портального крана, не мельтешили перед глазами автопогрузчики и электрокары, а железнодорожная ветка и вовсе отсутствовала. Было тихо и спокойно. Оставалось ждать машину с продуктами. А вот и она, неспешно катящая со стороны проходной по совсем новой площадке, заасфальтированной к Олимпиаде-80.

Приблизившись к теплоходу, шофер остановил продуктовый фургон. Вышел из кабины вслед за экспедиторшей Лили Мююр и, так же как и она, протянул пограничнику постоянный служебный пропуск, дающий право въезда на судно.

Несмотря на то, что сержант Вихров знал Лили в лицо и даже считал ее красивой, только малость длинноватой, он внимательно изучил и ее фотографию и круглую печать управления порта. То же самое проделал пограничник и с пропуском шофера. Оба пропуска на время оставил у себя.

Шофер, зная, что так и надо, спокойно сел за руль, и скоро фургон стоял точно против входа, или, вернее, въезда, на судно. Собственно, французское слово «аппарель» и означает въезд.

Опустили задний борт. Вихров легко запрыгнул в кузов. Окинул взглядом все, что в нем находилось, а потом начал тщательно осматривать предмет за предметом, продвигаясь между мешками и ящиками, в которых поблескивали жестяные банки. Заглянул под бычью тушу. Вернее, это была четверть туши. Внушительных размеров, с довеском, уложенная на белую простыню. Он приподнял и простыню. Покачнул туго набитый целлофановый мешок. Тот был необычно длинен, а все необычное нуждалось в особой проверке. Но сквозь прозрачные стенки было видно, что в мешке лежит всякая всячина: кофе, расфасованный в пакетики на одну чашку, пачки перца, лаврового листа, соли и даже мелкая алюминиевая посуда.

Снабженцы не блистали богатой фантазией – ассортимент пищепродуктов был сержанту знакомым, виденным не раз. И вообще все было привычным. Но для пограничника-контролера в часы службы нет ничего опаснее, чем ощущение привычного. И, подавляя в себе это ощущение, Сергей Вихров опять и опять ощупывал придирчивым взглядом все, что видел перед собой. Вот вдоль правого борта лежат четыре ящика с консервами. Ящики длинные, в их общей длине вполне мог уместиться человек. Но на самом дальнем ящике стоял еще один, пятый, с тяжеленными банками березового сока – по три литра каждая, – и, кроме того, ближний ящик был приткнут не прямо, а на четверть сдвинут в сторону. Для того, чтобы спрятаться, нужно быть ужом.

Сержант выпрыгнул из машины, отошел, давая дорогу. Водитель медленно загнал фургон в темноватую глубину судна, впрочем, недалеко, перед дверью грузового лифта. Лили побежала по ближайшему внутреннему трапу наверх, к пассажирскому помощнику капитана, оформлять накладные.

А сержанта Вихрова, который вернулся на свой пост у судна, продолжала точить мысль о консервных ящиках. В его молодой памяти, как в хорошей ЭВМ, было заложено немало полезных сведений. В том числе данные о габаритах стандартных ящиков для хранения и перевозки консервов. Длина – шестьдесят пять сантиметров, высота – от двадцати до сорока, ширина – сорок пять. В такую ширину может втиснуться лишь человек с плечами подростка. Но, странно, Сергей отчетливо помнил, что ящики, которые он только что видел, по ширине вполне годились для взрослого!

И он решил опять взглянуть на них, чтобы покончить с сомнениями. Приготовил ручной фонарь «фас», надежный источник освещения, и пошел.

Шофер дремал в кабине. Лили Мююр еще не вернулась.

Фонарь ощупал внутренность кузова. Все стояло и лежало в прежнем порядке.

Нет, не все!

Ящик с трехлитровыми банками березового сока, стоявший на другом таком же ящике, был снят и отставлен в сторону. Оставшиеся, вытянутые в прямую линию, теперь представляли собой идеальный тайник. Сержант поднялся в кузов. Подошел к дальнему ящику.

Тот был без дощечек, обычно прибиваемых сверху. Наполнен банками со сгущенным молоком.

Сержант вытащил одну банку. Вторую, третью... пятую... Под банками обнажилась гофрированная картонная прокладка.

Сергей повыбрасывал все банки верхнего ряда и вынул гофрированный картон. В последний момент перед этим он поднял фонарь, и, как только прокладка была удалена, в ящик ударил слепящий луч «фаса».

Сержант увидел мужское бритое лицо с зажмуренными от яркого света глазами.

– Встать! – скомандовал пограничник.

В ту же секунду началось что-то невообразимое. Полетели в воздух банки со сгущенкой, под ноги Сергею повалился тяжелый целлофановый мешок. Чья-то тень перемахнула через борт машины и метнулась в темноту длинного судового коридора. Вихров подбежал к выключателю. Вспыхнул свет.

При свете сержант успел разглядеть беглеца – в желтой трикотажной рубашке, потертых джинсах. Они пробегали помещение за помещением, неслись мимо стеклянных запертых дверей баров и кафе, над которыми мелькали названия «Мистер Икс», «Корчма», «Отдых», оставили позади зал электронных игральных автоматов, промчались мимо бюро справок Интуриста – освещенной ниши в стене, где мелькнуло испуганное женское лицо.

Человек в желтой рубашке вдруг резко свернул вправо и выбежал на прогулочную палубу. Появившись там чуть позже, Сергей потерял беглеца, но сразу же услышал голоса с причала:

– Наверху, наверху! Он над тобой!

Это спешили на помощь пограничники.

Не зная устройства судна, на нем легко заблудиться. Почти добежав до начала кормы, человек снова скрылся из виду. На больших морских судах, кроме многочисленных внутренних и наружных переходов, имеются два служебных трапа – кратчайший путь на все палубы. Беглец, видимо, воспользовался одним из них. Вскоре он показался внизу, на баке. Известно, что эта судовая площадка освобождена от всего, что не связано с работой брашпиля. Чувствуя себя на открытом месте, беглец оглянулся по сторонам. Назад бежать нельзя: преследующий его сержант вот-вот будет здесь. И человек двинулся было к другому, береговому борту. Он успел сделать несколько шагов – из-за надстройки вышли два пограничника.

Тогда он метнулся назад и прыгнул в воду.

28

Свиданию майора Савина с «утопленником» предшествовала примерно трехчасовая подготовка. Сначала Серфика привели в чувство. Заставили переодеться в сухое. И тут обнаружилось, что к телу у него, слева под мышкой, широкой липкой лентой приклеен конверт, а в конверте тысяча долларов сотенными купюрами.

На складе, в секторе экспедитора Лили Мююр, был сделан обыск. Он тоже дал некоторые «штрихи к портрету».

В комнату, где находился майор Савин, Серфик вошел нагло-равнодушно, опустился на стул, удобно уселся.

– Ну, рассказывайте, как вы попали на теплоход. Только не врать! – спокойно-внушительно сказал Савин.

Выражение лица Серфика как по волшебству стало покаянно-смиренным.

– Это все из-за проклятой тысячи долларов, которую вчера позабыл на столике в ресторане какой-то иностранец. Мы сидели с ним рядом – я и Лили. Тайком от нее я взял красивый конверт. Пошел в уборную проверить, а в конверте доллары. И я решил прокатиться в Хельсинки, истратить эти деньги, потом пойти в советское посольство и покаяться. Лильку я обманул. Поехал с ней на склад, посидел немного, сказал, что ухожу, а сам спрятался в ящики...

– Я же просил вас говорить правду, – изображая легкую досаду, упрекнул майор Савин. Он именно изобразил досаду, потому что, в сущности, был совершенно спокоен и вовсе не ожидал, что Серфик сразу начнет говорить правду. Серфик, со своей стороны, тоже не ждал, что ему поверят с первого слова. Поэтому обиду он тоже изобразил: опустил глаза и выпятил нижнюю губу.

– У вас... простите, я не знаю, как к вам обращаться?

– Меня зовут Александр Степанович.

– ...у вас, Александр Степанович, есть хороший способ проверить мои слова. Ресторан «Сыпрус», большой зал, третий, нет, четвертый столик слева. Иностранец наверняка уже прибегал туда. Если только не уехал.

Но Александр Степанович «не внял совету».

– Слушайте, Серфик, а зачем вы сбрили бороду, она вам так шла. Помните, как славно пролетело время на пляже в Янтарном? А вишневые «Жигули»? Кстати, вы нашли тогда Розенберга?

Надо было видеть, как при каждом новом вопросе менялось лицо «бородача»! От растерянности – откуда этот человек знает о моей бороде? – к прямой тревоге при упоминании Янтарного.

Однако Серфик небрежно заложил ногу за ногу.

– Я вижу, старина, что с вами нужно играть в открытую...

– Только прошу обращаться, как положено, – строго перебил майор Савин.

Но «бородач» нисколько не обиделся на замечание, согласно-льстиво закивал.

– Вы назвали поселок Янтарное? Да, я там был, загорал. Ну и что? Разве это запрещено? Среди пляжных знакомых появился владелец «Жигулей». Хороший парень. Вася. Или Коля? У меня где-то записано. Этот Вася, а возможно, его друзья, точно не помню, все искали какого-то лесника, на машине ездили... Кажется, Розенберга. Учтите, они искали, а не я... Ну, а что касается бороды, это – личное дело каждого, и на такой вопрос отвечать не намерен.

После этой тирады Серфик вдруг продолжил почти жалобно:

– Поэтому прошу допрашивать меня в пределах того, что я натворил по легкомыслию. Все преступление состоит в том, что, случайно найдя тысячу долларов, решил по-мальчишески удрать на пароходе в соседнюю страну, правда, капиталистическую, но дружественную... Попытка бежать за границу кончилась конфузом именно потому, что все было задумано глупо. Ребячество! Если за такое можно судить – судите! Мой паспорт, как я догадываюсь, уже находится в ваших руках. Он лежал вот здесь. – «Бородач» двумя пальцами оттянул левый карман курточки, которая была на нем (куртка и вельветовые брюки были найдены в номере гостиницы).

– Прекратите, Серфик, – отмахнулся Савин. Его мучило сомнение – хороших следователей часто мучают сомнения, – задать ли сейчас вопрос, который, будучи очень важным, оставался невыясненным. Бородач, несмотря на показную бойкость, был удивлен и испуган. Удивлен тем, что о нем, оказывается, столько знают; испуган ожиданием неизвестного нового. Пожалуй, момент подходящий.

– И постарайтесь быть серьезным. – Майор Савин, произнося эти слова, сам был предельно серьезен. – Без кривляния ответьте на один вопрос. Это поможет вам... Кто такой Арвид?

– Как вы сказали? – Реакция была вовсе не той, на которую рассчитывал майор. Полное недоумение, и все.

– Я спросил: кто такой Арвид?

– Понятия не имею. – Серфик пожал плечами и сделал гримасу: своих забот хватает, а тут еще какой-то Арвид...

– И вы никогда не слышали это имя?

Впервые за все время бородач стал самим собой: возмутился без наигрыша. Даже как-то простодушно. Что не ускользнуло от майора.

– Это просто нечестно! Придумывать какие-то ловушки и ни слова не ответить на мои объяснения.

– Какие объяснения? – Александр Степанович старался говорить спокойно, хотя ему, как всегда, было физически противно пускаться в разговоры с такими подонками, как тот, что сидел перед ним, – по уши в грязи, а то и в крови, – и еще хорохорился. – Уж не про иностранца ли, который забыл конверт?

Серфик снова стал наглым.

– А хотя бы!

– Что ж... Правда, вопросы здесь задаю только я, но на ваши объяснения отвечу. И скажу откровенно, что этот иностранец – идиот! Да, да, не спорьте, – с нажимом продолжал майор, заметив протестующий жест Серфика. – Он идиот потому, что одну тысячу долларов забыл на столе в ресторане, а вторую тысячу – с купюрами той же серии и продолжением порядковых номеров – положил в ваш чемоданчик «атташе» и сунул этот чемоданчик под служебный стол экспедитора Лили Мююр!

Этого удара Серфик не вынес. Обмяк, затих, тихо сказал:

– Паспорт – у вас, адрес рижский – у вас. Все равно вы все узнаете. Признание, которое я хочу сделать, вынужденное, а не добровольное. Потому на снисхождение рассчитывать не приходится. Вы меня загнали в угол. Я не Серфик.

Ожидаемого эффекта сообщение не произвело. Человек в мягкой белой рубашке, сидящий за столом, смотрел, как и до этого, спокойно, без удивления.

– Виктор Леонидович Серфик – мой сводный брат. Моложе меня на два года. На фотографии нас отличить трудно, мы оба очень похожи на мать. Но если вы покажете мой снимок на Инзенском часовом заводе имени Первого мая, там меня сразу узнают. Скажут: это Макс Дерякин. Максим Петрович, если полностью. Сборщик часов. В позапрошлом году я ездил с нашими молодыми производственниками в Швейцарию, на специализированную экскурсию, знакомиться с родственными предприятиями. В Берне я отстал от группы.

– Случайно или умышленно? – спросил майор Савин.

– Умышленно... Мне с детства хотелось поездить по белу свету, повидать разные страны. И когда появилась возможность не возвращаться в Советский Союз, колебания были недолгими. В ту минуту подумалось: ну, кто такой я?.. Какую ценность представляю для своей страны? Никакой. Не комсомолец, не женатый, в армии не служил...

– Почему? – прервал майор.

– Врожденная перемежающаяся сердечная недостаточность, – заученно ответил Серфик. – Я могу продолжать?

– Да.

– А, собственно, продолжать-то и нечего... Языка не знаю, работы нет, скитался. Тоска! Особенно тосковал по дому, по матери. Поверите: одно время мама снилась мне каждую ночь. Она появлялась всегда одинаково. В белом длинном одеянии на голубом фоне. Улыбалась и манила к себе.

– Прошу не отвлекаться, а говорить по существу.

– Я уже почти закончил... Наконец мне повезло. Устроился сборщиком часов на крупную фабрику. Свое дело я знал. Стал хорошо зарабатывать. За год сумел отложить довольно крупную сумму. Франки перевел в доллары, прилетел в Финляндию. Там познакомился с одним владельцем яхты. Он выходил со мной в Финский залив, в район, где промышляют эстонские рыбаки. Однажды увидел знакомого: я ведь родился в Таллине. Обратился по-эстонски: хочу домой! – они меня взяли, закопали в салаку, привезли в колхоз. Ночью я вылез. Вот и все.

– Допустим, это так, – сказал майор, подумав про себя: «Вот негодяй, клевещет и на рыбаков и на пограничников», – но объясните, зачем же тогда вы хотели бежать обратно?

– Это долго рассказывать. Коротко скажу: мать! Она всю жизнь любила Витьку и не любила меня. Мать не только не обрадовалась моему возвращению, но буквально выгнала из дому. Я стащил Витькин паспорт – сам Витька был где-то на Памире, он геолог, – и уехал. Шатался по курортным местам. Вот тогда-то как раз и попал в Янтарное.

Я веселился с парнями, обнимал девушек и в самые неподходящие минуты думал: «Ну, кончится курортный сезон, кончатся мои деньги, а дальше что?» Отрезанный ломоть обратно к караваю не приставишь. Мне здесь, на родине, уже было скучно. После того, как отвернулась мать, у меня остался единственный близкий человек. Лилька Мююр, школьная подруга, – она тоже училась в русской школе. Я нашел ее в Таллине. И узнал, что Лили имеет дело с пароходами, уходящими за границу. «Это перст судьбы! – сказал себе я. – Как бы в подтверждение дальше совершеннейшая фантастика: конверт, оставленный иностранцем!.. Я вам сказал неправду, в конверте была не одна, а две тысячи долларов. И записка по-эстонски: «Дорогой друг! Оставляю условленную сумму». Я представил себе, какую мину сделает «дорогой друг», когда ничего не найдет под столом, – конверт был не забыт, а приклеен снизу к доске стола. Лилька случайно увидела, как иностранец приклеивал конверт. Деньги мы поделили поровну, вот почему Лилькины доллары в «атташе» имеют одинаковую серию с моими. За день до этого мы сходили в загс, сделали заявку о свадьбе. Поначалу я действовал совершенно искренне. Думал, когда узнают всё, меня посадят, Лилька будет ждать, носить передачи. Дождется, и мы заживем. Но потом, после, когда я ей сообщил, что хочу бежать за границу, Лилька решила: наша заявка будет палочкой-выручалочкой. Что, мол, в бегстве моем она не участвовала, что сама пострадала, что я негодяй: обманул невесту и бросил. Но с ней-то мы договорились: я из-за границы буду требовать невесту к себе, подниму шум в печати, и Лильку выпустят из СССР. Чем все это кончилось, вам известно.

Серфик-Дерякин уныло замолчал.

Молчал и майор, изучая человека, сидевшего перед ним. Признавшегося. Признавшегося?

О Бронниковой в признании ни слова. Так же, как о ночном визите к вдове Маркевиц. И о том, что за деньги покупал адреса, тоже не упоминалось. А ведь как сладко пел, поганец! Особенно про маму, которая прилетала на облаке.

Правдой, пожалуй, было только одно. Он не Виктор Серфик. Проверить это легко, но требуется время. Требуется время и на Лили Мююр. Она обязательно должна прочитать признание своего возлюбленного, написанное его собственной рукой! Любопытно, какова будет реакция?

– Итак, вы не Виктор Серфик, – сказал майор после долгого молчания, которое начало действовать на задержанного – тот заерзал на стуле.

– Я сводный брат Виктора Серфика, Максим Петрович Дерякин. Сын от первого мужа.

– Макс! – громче, чем нужно, произнес майор, вспомнив сцену с парнем, рассказанную Бронниковой.

– Да-а, – удивился «бородач». Почему такая странная интонация, он не понимал.

– Вот что, Макс! Вы сделали признание, которое во многом меняет дело. Прошу вас все сказанное изложить на бумаге собственноручно и подписаться. Надеюсь, фамилия уже больше не изменится?

– Ни в коем случае, – заверил оживившийся бывший бородач.

29

– Татьяна Леонардовна, сколько у вас сыновей?

– Если вы меня так спрашиваете, значит, уже знаете. Два – Макс и Виктор.

– Где они находятся в данное время?

– Виктор дней пять назад прислал письмо из Сухуми. Отдыхает со своей девушкой. У них, у геологов, которые работают высоко в горах, отпуск двухмесячный... А где Макс – не знаю.

– Вынужден вас огорчить: он арестован.

Женщина помолчала, рукой вытерла сухой рот.

– Я этого ждала.

В двухкомнатной рижской квартире их собралось пятеро. За Татьяной Леонардовной Серфик, бухгалтером-экономистом управления сберкасс, пришлось заехать на службу: день был рабочий. Двое понятых – жильцы из соседней квартиры. Затем майор Савин и лейтенант Лактионов, которого неожиданно прислал полковник Сторожев. Это было очень кстати. Алеша хорошо знал начало дела.

Квартира была стандартная, в микрорайоне Пурвциемс. Чистенькая. Мебель куплена, видимо, недавно. Из крупных вещей – сборная стенка и круглый стол с четырьмя стульями к нему. Телевизор, кресло-кровать. На широком подлокотнике лежит раскрытая книга.

В спальне – полуторный литовский диван. И старое, толстого стекла зеркало с тумбочками. «Единственный предмет, перевезенный с прежней квартиры», – подумалось майору. Над диваном он заметил фотографию, размером с открытку. Широколицый кудрявый улыбающийся юноша. Майору показалось, что он узнал, кто это.

– Пока Максим находился у вас, он жил в этой комнате?

– Нет.

– А фотография, которая там висит?

– Это Виктор.

«Ошибся, – подумал майор. – Однако они действительно очень похожи».

– Татьяна Леонардовна, – продолжал майор, – предлагаю предъявить мне все, что имеет какое-либо отношение к вашему сыну, Максиму Петровичу Дерякину. Вещи, документы, письма...

– Письмо было всего одно. Макс прислал его в начале этого года, после двухлетнего молчания. – Голос Татьяны Леонардовны чуть дрожал. – Направил на таллинский адрес, а уже оттуда переслали в Ригу: мы поменяли квартиру год назад. Макс писал, что был в советском посольстве в... – Она назвала столицу государства, о котором бородач в своем признании даже не заикнулся. – Просил у меня прощения, говорил, что раскаивается, что готов принять любое наказание, лишь бы разрешили вернуться на Родину. Умолял написать ему в отель, где он временно проживает.

– Письмо сохранилось? – спросил майор.

– Нет. Я ответила Максу: «Приезжай, если пустят!» А письмо порвала и выбросила.

– Название отеля не помните?

– Помню очень хорошо. Отель «Скандия». От слова «скандировать», вот как я запомнила. И номер комнаты помню: три четверки... Четыреста сорок четыре, господину Шервуду Джерри. Адвокату, который хлопочет о возвращении Максима.

– Интересно, как вам удалось запомнить фамилию адвоката? – Это уже спросил Алеша Лактионов. В голосе его звучало недоверие. Но Татьяна Леонардовна не обиделась.

– Опять оказалось очень легко. У нас, бухгалтеров, должна быть хорошая память. Я развиваю ее путем параллельного запоминания, по способу доктора Леви. Вы, наверное, знаете его книги «Искусство быть собой» и «Искусство быть другим». Я запомнила потому, что «Шервуд» – это Шервудский лес из «Баллады о Робине Гуде», а «Джерри» – у меня был терьер Джерри. – Она чуть смущенно улыбнулась.

Эта немолодая, уже расплывшаяся женщина, одетая далеко не по моде, держалась с достоинством, внушавшим уважение.

– А что вы еще можете рассказать о Максе? – спросил Савин.

– Очень мало. Он давно ушел от нас. Жил самостоятельно. А потом вообще переехал в другой город. Меня огорчало, что он бросил университет и пошел на часовой завод. Думаю, решение было принято не без влияния отца. Тот любил говорить, что дипломы нужны только дуракам, а умным нужны деньги.

– А где его отец?

– Я двенадцать лет не имею о нем известий.

– А отец Виктора?

– Умер. Четыре года назад. Инфаркт.

– Татьяна Леонардовна, как же в руки Макса попал паспорт брата? Ведь фактически Виктор Серфик дал Максу «вид на жительство», позволил ездить не таясь, заниматься преступной деятельностью почти в открытую.

– Я расскажу, как это получилось. – Голос ее опять чуть дрогнул. – Когда Макс явился сюда, на рижскую квартиру – это было в апреле, утром, – узнав, что Виктора нет, попросил меня послать брату телеграмму. Текст телеграммы будто вызубрил заранее: «Витя, вышли мне твой паспорт для получения денежного перевода на твое имя. Мама». Таков был текст, без всяких обычных для телеграфа сокращений. Я не хотела посылать телеграмму, но он меня просил – умолил. Сын он мне...

– Но как мог знать Макс, что Виктора долго не будет в Риге?

– Витя же в экспедиции десять месяцев в году! Так было всегда. И при Максе. Макс это знал. Да и я сказала...

– И он это использовал, – ввернул Алеша Лактионов.

– Использовал, – подтвердила, вздохнув, Татьяна Леонардовна. – Но с паспортом еще не все... Когда Виктор – он и не подозревал, что Макс вернулся, – прислал мне свой паспорт ценным письмом, Макс взял паспорт и тут же начал ныть, а это он умеет: «Мама, напиши, что перевод задерживается и что ты вернешь документ Витьке попозже». Тут я его прямо спросила: «Ты приехал официально?» И он ответил: «Я приехал полуофициально, но не волнуйся, все в порядке, вопрос о возвращении в подданство в основном уже решен, а пока пусть Витькин паспорт будет у меня: мы же так похожи».

– А деньги у Макса были? – опять вмешался Алеша.

– Не знаю. Во всяком случае, у меня денег он не просил. Но мне ничего не давал. Те десять дней, когда он не высовывал носа из дому, ожидал паспорта, я все покупала сама, на свои деньги...

Алеша хотел еще что-то спросить, но Савин вернул разговор в главное русло:

– Татьяна Леонардовна, вы говорили, что Макс приехал в апреле?

– Да, помнится, в Межапарке еще был снег. По-моему, начало апреля.

– Как он был одет?

– Можно сказать, по-зимнему. Большая мохнатая шапка. Куртка из нынешних модных. Ну, а потом он все это бросил, стал носить Витины вещи. Его рубашки, джинсы, обувь.

– А куда же делись те, зимние вещи?

– С ними было так. Макс сам завернул их в старые газеты и запихнул на антресоль в передней, сказал, чтобы я не трогала, он их продаст. А потом уехал срочно, сказал – хлопотать.

– Ну, и где они сейчас? – опять спросил молодой помощник Александра Степановича: лейтенант Лактионов заочно оканчивал юридический, готовился стать следователем. «Пусть подключается к работе, – думал Савин, – пусть практикуется, когда есть возможность».

– Они там же, в передней, на антресоли. Вам они нужны? В ванной стоит лесенка, можно ее взять.

К дверцам антресоли была подставлена комнатная стремянка. Алеша, раскрыв дверцы, подтянулся на руках и до половины втиснулся в темную глубину. Черный нейлоновый квадрат вызвал удивление обоих понятых.

– Но это же не куртка! – воскликнул один из них – старичок, вдруг осознавший значительность своей роли. – Это даже не похоже на куртку!

– А вот мы сейчас проверим. – Майор встряхнул кусок нейлона. Из него вытряхнулись рукава, обозначился воротник, от которого вниз шла темная застежка-«молния». Под левым рукавом майор нашел резиновый клапан, такой же, как на спасательных жилетах. Начал в него дуть, нейлон стал раздуваться, постепенно приобретая форму куртки пятьдесят второго или пятьдесят четвертого размера.

– Все равно это не зимняя куртка, – не сдавался старичок. – Надувай не надувай, в ней же холодно!

– Это вам будет холодно, если вы наденете ее на себя, – с усмешкой, адресованной кому-то третьему, сказал майор. – А мне, если я увижу вас со стороны, будет казаться, что вам тепло... Ишь, изобретатели!

Старичок ничего не понял, смутился и замолчал. В темном прямоугольнике антресоли показалось круглое лицо Алеши Лактионова:

– Александр Степанович, ловите шапку!

Майор Савин предъявил шапку понятым. Попросил осмотреть внимательнее. Опять старичок понятой удивился:

– Поди ж ты... Такой пушистый малахай, а сожмешь – в карман засунуть можно... Вот что значит заграница!

Майор неожиданно улыбнулся.

– В самую точку попали! Заграница хитра. Но и мы, как видите, не лыком шиты.

Когда они прощались с понятыми на лестничной площадке, бойкий старичок заговорщически подмигнул майору, придвинулся к нему вплотную и сказал, кивнув на дверь:

– Сынок-то... на маму так орал. Я сам слышал, как она плакала.

«Мама снилась мне в длинном белом одеянии...» – вспомнил Александр Степанович.

30

Прежде чем вместе с лейтенантом Лактионовым покинуть Ригу, Савин позвонил по междугородному. Служебные часы уже кончились, но полковник Сторожев был у себя.

– Только что вернулся с бюро горкома, – сказал он после обмена приветствиями. – Решил забежать сюда, узнать, какие новости. Начинайте с самых важных.

– Важная новость одна. Нашлись вещи Арвида. Шапка и куртка.

– Где?!

– У Серфика на квартире. Он в таком виде приехал в Ригу к матери. Тогда, в апреле.

– Видимо, «Арвид» было кодовым именем агента для экипажа шхуны. Сам Серфик мог этого имени и не знать. «Евангелист», не желая раскрывать «бородача», назвал Бергманису это имя...

– Виталий Иннокентьевич, как он, дурак, не уничтожил улики-вещи?

– Ну что ж. Ответ тут может быть только один: стопроцентная уверенность в том, что он, ловкач и хитрец, сделает свое дело прежде, чем мы нападем на его след. Вы едете поездом?

– Да.

– Жду с докладом утром.

Утром майор Савин, захватив с собой лейтенанта Лактионова, явился на доклад. Виталий Иннокентьевич расхаживал по кабинету, довольно потирая руки. Он был в хорошем настроении.

– Ну, что у вас еще?

– Вот что интересно, товарищ полковник, мать Серфика упомянула имя адвоката Шервуда Джерри...

Полковник усмехнулся.

– Любопытная личность. Человек ЦРУ, и не скрывает этого. Официально Шервуд Джерри – адвокат одного бостонского благотворительного общества. Основное же поле деятельности – скандинавские страны, где, по его утверждениям, адвокат следит за правильным использованием пособий, полученных нуждающимися студентами. Живет он в Бостоне. В Европе постоянного адреса не имеет.

– Если вспомнить, что тренер Бергманиса тоже был американец, тогда... – начал по своей привычке размышлять вслух майор Савин.

– ...тогда, – подхватил полковник, – есть основания думать, что операцию готовила главная империалистическая разведка, то есть ЦРУ. Кое-что по этому поводу может сообщить агент Дерякин. Но он знает немногим больше, чем Бергманис. Попробуем утвердиться в нашем предположении, исходя из собственных данных. Будем опровергать! Как говорил Оскар Уайльд: «Чтобы утвердиться в истине – опровергайте ее!»

– Что-то уж очень мудрено, товарищ полковник.

– Ничего мудреного! Вы предполагаете, что переброску агентов через границу организовало ЦРУ? Докажите, что это не так!

– Мое первое возражение – очень далеко от США, – сказал майор Савин.

– Отклоняется. Известно, что ЦРУ стремится проникнуть во все уголки планеты.

– Операция для ЦРУ слишком малозначительная, – заметил Алеша Лактионов, вспомнив «бородача» в компании на пляже.

– Отклоняется. Заполучить в свои руки списки чужих агентов – заветная мечта всех капиталистических разведок и, конечно же, ЦРУ.

– Далеко не все страны разрешают американцам хозяйничать на их территории, – нашел еще одно возражение майор.

– Отклоняется, – отрезал полковник. – Такие эмиссары, как Шервуд Джерри, разрешения не спрашивают.

Вся картина представляется мне следующим образом, – продолжал полковник. – О гитлеровских списках в Янтарном спецслужбы скорее всего знают давно. Знают истинную цену спрятанных там документов – не в долларах, а в душах. Но по каким-то причинам планы изъятия документов остаются в замороженном состоянии. Люди «адвоката Шервуда Джерри» узнают, что живущий на одном из скандинавских островов эмигрант побывал в гостях у сестры в том самом районе СССР, который их интересует. Эмигрант Бергманис подвергается соответствующей обработке. Его сравнительно легко удается опутать. Однако при этом выясняется, что доверить операцию Бергманису нельзя: начисто отсутствует необходимая лютость, и вообще он серый человек. На время Бергманиса оставляют в покое.

Вскоре в поле зрения попадает невозвращенец – а разведки интересуются каждым таким субъектом, – который охотно становится агентом. Новый агент молод, изворотлив, нагл, корыстолюбив. Сбежал только в прошлом году, и в его памяти свежи названия улиц, учреждений, фамилии людей, он еще не потерял ощущения контакта с тем миром, который бросил. Это чрезвычайно ценно. Но вот беда: его тоже еще не успели забыть! У людей еще свежи в памяти обстоятельства, при которых он остался за границей. Несмотря на это, агента номер два не бросают. С ним возятся, его здесь же, в Европе, в «частной спортивной школе» обучают нескольким зверским приемам из арсенала «кожаных воротников», или, иначе, «дубовых загривков», – так на жаргоне ЦРУ зовется морская пехота.

Оружия агенту не дают. На случай провала сочиняют душещипательную легенду: сын, совершивший ошибку, не вынес разлуки с горячо любимой матерью и тайком вернулся, чтобы повидаться с нею. Мы с вами наверняка еще услышим о слезных статьях, которые появятся в западной печати, когда спецслужбы узнают, что их ловкач арестован. Эти статьи, обвиняющие большевиков в «душевной черствости», я уверен, уже написаны и только ждут своего часа.

Словом, все было продумано, подготовлено. Осталось нерешенным одно: с какими документами появиться агенту в СССР?

И тогда авантюрист Макс Дерякин пришел на помощь своим хозяевам, сказав, что месяц-два может жить по паспорту своего сводного брата, имеющего с ним большое внешнее сходство. Он же предложил, видимо, и свой вариант «ухода» из СССР после осуществления «блицоперации» – на паромном теплоходе, с помощью школьной подруги-экспедитора.

Таким образом и была создана группа «Бергманис – Серфик». Группа, в которой один агент был строго законспирирован, а другой «обрекался на заклание». Данный способ переброски агентов через советскую границу не нов: к нему в свое время несколько раз прибегал небезызвестный Борис Савинков. Границу переходит вооруженный отряд. Завязывается бой, во время которого агент уходит вперед, а остальные откатываются назад или гибнут.

В Янтарном у агента номер два неожиданно возникает осложнение. Проворовался и сидит тот, кто должен был обеспечить адрес. Но осложнение благополучно – с точки зрения агента! – ликвидировано. Адрес женщины, у которой находится ящик с документами, – в руках. В ту же ночь агент навещает вдову. Предлагает ей большие деньги. Неудача: списки переданы Бронниковой. Агент, конечно, здесь применяет кое-какие приемы: вдова Маркевиц не хочет раскрывать Бронникову, но ей приходится это сделать. Больное сердце Маркевиц не выдерживает.

Агент спешит к Бронниковой. И у Бронниковой неожиданная удача! Ну, а дальше закономерные провалы. Уж больно спокоен и нагл «бородач» – прямо-таки непрофессионально.

Вообще на всем этом деле лежит печать этакого «арапства». Операция, сразу видно, была построена в расчете на быстроту и нахальство. Она была авантюрной в самом неприглядном значении этого слова.

«...Подонок, именно подонок, корыстолюбивый, наглый и жалкий человечишка», – вдруг отчетливо подумал майор Савин.

Content

Прозоровский Лев Владимирович Охотники за прошлым

Лев Прозоровский Охотники за прошлым Повесть